Данил Корецкий

Спасти шпиона

Глава 1

Знакомство в «Козероге»

20 октября 2002 года, Москва

Темнело рано и быстро. И так же быстро холодало. Брр. Пряничная, сдобная Москва, какой она казалась при солнечном свете, когда сидишь в пельменной с пацанами: по бутылке белой на рыло, горы пельменей, да каждый что-то умное базарит, задушевное, — в этот сумеречный час она наливалась камнем и свинцом, отодвигалась как бы… Чужела.

«„Чужела“ или „чуждела“? Как правильно? — подумал Попугай. — Или „чужала“?..»

В голове у него, как всегда, был бардак. И ему было холодно.

— Так чего? Может, печку? Холодно, а? — отрывисто каркнул он.

— Нельзя. Сядь, не горлань, — сказали ему.

Это Клин, он из-под Саратова. В бригаде с позапрошлого года, неоднократно ходил на «стрелки» и потому сейчас за старшего. А Барбос — из Гродно. Он тоже с позапрошлого, но в «стрелках» не участвовал, он такая же сявка, как и Попугай. Они втроем сидят в «жигуленке», припаркованном в узком, как пенал, темном дворе. Ждут. Салон давно остыл. Попугай смотрит, как опускаются на город сумерки, и слушает гиен, которые скулят и тявкают в зоопарке. Зоопарк здесь совсем неподалеку. А гиенам, видно, тоже холодно, они ведь в Африке должны жить. В Африке жара. А в Москве гиенам холодно. Клин с Барбосом играют в «очко» на заднем сиденье, а Попугай сидит и нервно зевает, и ему постоянно хочется ссать.

Ему холодно, потому что Попугай, как и эти гиены, родился далеко отсюда. В жарком и пыльном городе на берегу Каспийского моря.

— Я бы глынул чего-нибудь, — сказал Попугай просто так.

— Никаких «глынул», — проворчал Клин, открывая свои карты. Барбос опять проиграл. — Если каждый начнет бухать на рабочем месте… Тут такая хуеплеть заварится…

Он еще два или три раза повторил «такая хуеплеть», потому что у них начался новый кон и Клин воткнулся в карты, постепенно забывая, о чем шел разговор.

— Пойду пройдусь. А? — сказал Попугай. — Ноги затекли.

— Сиди, дурак, — сказал Барбос.

— А чего? Отлить надо.

Клин глянул на Барбоса, потом на Попугая. Клин не любил, когда младшие по званию командовали в его присутствии.

— Далеко не ходи, — сказал Клин.

— Ладно, — сказал Попугай.

Он вышел из машины и пошел по подъездной дороге вдоль дома. Он почему-то вспомнил Суржика: тот тоже любил навести шороху, строил из себя крутого, хотя сам был сявкой и навсегда сявкой останется. Но Суржик делал это не со зла, просто прикалывался. После той заварухи с кассетой он умудрился целый месяц продержаться в Москве, пока не попался во время облавы в Лужниках. Ему отбили почку и отправили на родину, куда-то в Херсон, кажись. Босый с Пивняком сейчас в Николаеве, там у Пивняка родня. А Демид повесился. Это Демид привел его, Попугая, в эту бригаду. Помог с поезда бежать, они вместе бежали. А потом повесился после «стрелки» в Тушино. Про тушинскую «стрелку» в газетах даже писали, два трупа было. А потом еще Демид повесился. Или его повесили. Неясно. Теперь Попугаю даже поговорить не с кем.

Если вот так идти и идти, дальше по этой дорожке, пересечь двор и повернуть направо — там будет кафе. Кафе называется «Козерог». Там тепло, накурено и громко играет музыка. Попугай никогда не был в «Козероге», но во всех заведениях, которые он успел посетить в Москве, было накурено, и громко, кайфово, играла музыка.

Он хотел в этот «Козерог».

Но туда нельзя. И далеко уходить нельзя. Они ждут звонка, Клину должны позвонить на мобильный. Если все в порядке, ему позвонят, и тогда надо будет встретить одного человека, который выйдет из «Козерога». Этот человек будет сыт и пьян, а в карманах деньги и, главное, золотой песок. Старатель откуда-то с Севера. Приехал сбыть золотишко, а кто-то дал на него наводку. Жалко мужика.

Темнота сгущается, на серых глыбах многоэтажек проступают веселые желтые квадраты. В квадратах мелькают лица, сдвигаются-задвигаются шторы, открываются-закрываются двери холодильников, идет чья-то жизнь. Попугай оглянулся по сторонам, зашел за дерево и помочился. Он часто мочится — это от холода и нервов. А Клину с Барбосом хоть бы хны — сидят, режутся себе в удовольствие. Но они в бригаде с позапрошлого года, а Попугай тут без году неделя. Он вообще в другой бригаде работал, в строительной бригаде, и кличка у него была — Говорящий Попугай. Говорящий!.. Да уж. Это здесь он стал просто Попугаем. Потому что говорить и в самом деле стало не с кем.

Попугай вспомнил: жаркий июльский полдень, гостиница «Интурист», туман из цементной пыли на коридорах, где ведутся работы по демонтажу. Пыль в волосах, на зубах, пыль оседает на потном теле и стекает грязными ручейками в трусы. Хочется встать под холодный душ и не выходить до позднего вечера, пока солнце не утихомирится. Красота! Да, сейчас Попугай дорого бы дал, чтобы еще раз прожить тот горячий июльский денек. Во-первых, согрелся бы. Во-вторых, отобрал бы у Толика-бригадира ту поганую кассету и разломал бы на мелкие кусочки. Об его голову и разломал бы…

Тогда ничего не было бы — ни разборок в ФСБ: что за кассета, откуда, а может, это вы сами, ребята, ее подкинули? Разговор он вроде шутейный, только потом каждого не шутейно проверять начали: кто, откуда, где миграционная карта…

Не было бы последовавших за этим дурацких объяснений в службе миграции и трех суток в камере с туркменами и молдаванами, не было бы переполненного вагона «Москва — Душанбе», где по два мента на каждый вход-выход, и один дежурит у уборной…

Может, не надо было бежать оттуда?

В его родном городе сейчас еще тепло, почти как летом, рыбный сезон, мужики ночей не спят, «крючьями» устье перегораживают, добывают осетра… Кто его знает, может, и не надо было. Это его Демид подбил. Подбил, а потом повесился. Или повесили свои же. Вот Клин — этот мог повесить, он способный. А Попугай — нет. Не смог бы. В нем метр девяносто росту, у него длинные сильные руки и длинный нос, смятый в давней-предавней драке на пристани, из-за которого он и в самом деле похож на какую-то экзотическую птицу. Но вот только мозгов у него совсем немного. Может, и в самом деле, не надо было сбегать? Каждый зверь живет там, где родился. И живет, и умирает. А здесь, в Москве, Попугаю холодно и неуютно.

Послышался тихий свист.

Попугай обернулся: в «жигуленке» затлел голубой огонек мобильника. Он затрусил к машине.

— Чего?

— Я ж сказал тебе: далеко не ходи.

Клин говорил через открытое окно автомобиля. Он жевал зубочистку, а это значило, что Клин нервничает. Попугай внимательно следил за острым кончиком зубочистки, прыгающей из одного угла рта в другой.

— Ну.

— Ну, ну. Сядь вон там, на скамейке. Сиди и жди… Что делать — знаешь?

— Да, — сказал Попугай.

Он знал, он выучил все наизусть. А толку-то… Добывать клиента — это тебе не осетра с крючьев снимать… и не паркетный пол вскрывать, или там демонтировать санузел. Это куда сложнее. Хотя для пацанов все наоборот.

* * *

Шеф-повар Матвей Хабибулович считал, что сварить сосиску — вот так просто взять и сварить в обычной воде, — это кощунство, акт вандализма, это как пьяным залезть на красивую девушку, тупо использовать ее и, отвернувшись, заснуть. Поэтому вареных сосисок в «Козероге» никогда не подавали. И не подадут, если даже вы очень попросите. Варите сосиски дома, пожалуйста, идите и варите на здоровье. И вообще — в «Козероге» вы не найдете никакой здоровой пищи.

Сосиски жарятся в кипящем сале, так что они, бедные, трескаются по всем швам и покрываются коричневым загаром; шашлык готовится не в белоснежной электрошашлычнице от «Miele», а в закопченном мангале на заднем дворике, и холестерин просто капает с каждого кусочка; обычный чахохбили из цыпленка содержит в себе такое количество жгучего перца, что глаза лезут из орбит, а рука лихорадочно ищет бокал пива… Кстати, кроме пива, сосисок, шашлыка и чахохбили, здесь ничего не подают. Ну, разумеется — лук, петрушка, помидорчик, хлебушек… Это законно, это как и везде. А больше ничего.

Но постоянным посетителям «Козерога», как правило, ничего больше и не нужно: люди молодые, здоровые, они диет не придерживаются. Да и приходят сюда, как правило, не поесть, а потусоваться среди своих или приобщиться к тем, кого хотел бы считать «своими». Как к себе в кухню, где все запросто, без говенных гламурностей. Общение. Ритуал принадлежности к клану диггеров. Или прикосновение к экзотике. Отметился — и рассказывай друзьям: «Завалил вчера в „Козерог“, там рядом Леший сидел, пиво пил…»

Леший действительно сидел, пил пиво и чувствовал себя на седьмом небе. Как блудный сын, вернувшийся из дальней опасной поездки под домашний кров, в родную кухню, где полный холодильник жратвы, пива и где тебе рады. Он просто отдыхал. Вбирал родные запахи. Узнавал родные лица. Отвечал на приветствия.

— Где пропадал? Чего такой худой?

— Ну, дела… Так надо было.

Что-то ему надо было там, за пределами вот этого привычного круга, освещенного такими родными тускло-оранжевыми плафонами. Что-то он там искал. Вот только ничего покамест не нашел.

— …Хоть бы адрес оставила новый, дура, телефон какой-нибудь, — взволнованно бубнил над ухом Хорь. — Вообще ничего. Дура последняя, идиотка, говорю. А Светка мне: сам дурак. И пошло-поехало…

— Подожди, — очнулся Леший. — Светка… Какая еще Светка? Ты же про Ритку рассказывал.

— Светка — ее сестра двоюродная. В Днепропетровске. — Хорь с подозрением посмотрел на него. — Я со стеной разговариваю, что ли? Битый час уже толкую: Ритка полетела к Светке. В Днепропетровск. Доходит? Неделю жила у нее, вообще из дома не выходила. Подруги там, дискотеки — все по барабану. И со Светкой почти не разговаривала, а они ведь не разлей вода, две оторвы… по телефону как зарядят на полтора часа… А потом Светка раз возвращается с работы — а вещей Риткиных нет, записка на столе: «Не ищи, не беспокойся, спасибо за все…» ощутил наконец?

Леший успел не спеша допить свой бокал — первый за этот вечер, на девственно-тощий желудок, — проткнул вилкой сосиску, услышав знакомый упругий хруст, который мерещился ему во время скитаний по подземельям. Затем хорошенько повозил сосиску в лужице томатного соуса, откусил, еще повозил, еще откусил, отправил в рот кусочек хлеба, смоченный в уксусе, затем лист салата, кружок маринованного огурчика… И придвинул поближе второй бокал.

— Ну и что? — сказал он. — Ну, дура, согласен. Значит, кирдык твоей холостой жизни. Может, она уже в Москве, дома котлеты жарит. Сходил бы, проверил.

— Хрен-с-два котлеты, — мрачно парировал Хорь. — Она там, в Днепропетровке своей драной…

— Откуда ты знаешь?

— Светка видела ее. С профессоршей одной, из иняза. Курвища такая, ее весь город знает… Главная лесба в городе, у нее там целый клуб по интересам…

Леший поморщился: ну что за херню ты несешь, товарищ? Это даже как-то несерьезно… Он смотрел на Хоря, а Хорь с упрямо-отсутствующим видом наблюдал, как за соседним столиком какой-то провинциальный хмырь, покрытый южным загаром, мрачно пил пиво в окружении хохочущих и перекрикивающих друг друга неофитов и неофиток.

— Какая еще лесба, Хорь? Очнись! — сказал Леший. — Ты слышал, что очередного бомжа нашли в тепляке возле Казанского вокзала? Опять с пулей в животе. Среди них паника, даже в обычный люк боятся спуститься…

Хорь посмотрел на него, громко цыкнул зубом, сложил пальцы обеих рук в щепоти и энергично постучал себе по голове.

— Лесба! — тщательно артикулируя каждую согласную, прошипел он. — Ритка! Лесба! Трахается! С жирной! Профессоршей!

Леший принялся за второй бокал, отпил половину. Второй бокал был ненамного хуже первого. Какие там еще лесбы… Нашел Хорь себе проблему. Еще неделю назад они считали за счастье просто ходить под этим рыжим осенним солнцем. Просто идти, куда хочешь. Солнце, дождик, опавшие листья под ногами… При чем тут какие-то лесбы? Жива-здорова Ритка — ну и ладно! Мы тоже живы-здоровы — прекрасно! А вот кто и зачем бомжей мочит — непонятно. Кому они мешают? В смысле, настолько — чтобы убивать, расстреливать в живот?

Хотя, с другой стороны, бомжи далеко, а Ритка… Такая привычная Ритка, нормальная девчонка, всегда по уши влюбленная в своего ненаглядного Хоря, даже когда он, свинья, приползает после недельного загула и устраивает дома военный переворот… И вот раз — она с какой-то теткой. Блин! Вроде как пол поменяла. Была Ритка, стала… хрен знает кто.

— Слушай, — сказал Леший. — Я вот что думаю: пока не поговоришь с ней самой, пока точно все не узнаешь — не паникуй. Не зацикливайся. Я бы даже…

— Ты что, дурной? — перебил его Хорь. — Я не собираюсь с ней говорить. О чем нам говорить? О радостях этой, как ее… гетеросексуальной жизни?

— А-а, — сказал Леший.

Третий бокал. Родниковая водичка, солод, хмель. Божественный напиток. Он отодвинул кетчуп и выдавил на загорелую сосиску зеленую дорожку из горчицы.

— Это что значит — я ее неправильно трахал? — все не успокаивался Хорь. — Значит, это я ее до такой жизни довел?

— До какой жизни? — сказал Леший.

— Ну. До такой!.. Ты что, опять не слушаешь? А-а…

Хорь махнул рукой, резко встал и направился к выходу.

Из-за дальнего столика ему навстречу выдвинулась чья-то приветствующая ладонь, Хорь небрежно хлопнул по ней и вышел из кафе. До свиданья. Пошел искать утешения у студенток юридического факультета.

Вот она, регенерация, подумал Леший. Всепобеждающая регенерация жизни. Скоро сорок дней будет по Томилину. Всего сорок дней прошло. Как они переполошились тогда с Хорем… Взрывы, стрельба, засады. Прятались, дрожали, жалели Тома, которого они и вовлекли в это говно… Но для Тома все позади, и смерть он принял мужественно, как подобает офицеру… А что будет с ними, какой смертью они умрут — это было тогда неизвестно. Впрочем, жить в постоянном напряжении невозможно, и прятаться всю жизнь невозможно, и вот прошло время, и кровоточащая прореха стала затягиваться, и они снова стали выходить на люди… Радоваться простым вещам, а теперь еще и расстраиваться из-за всякой ерунды. Регенерация, одним словом.

— У вас свободно? А то этот молодняк меня достал!

Леший поднял голову. Перед ним стоял загорелый хмырь из-за соседнего столика. В руках бокалы с пивом — штук десять, наверное. «Ну и лапы», — подумал Леший.

— Свободно, — сказал он. — Я тоже скоро ухожу.

Хмырь кивнул и уселся, отгородившись бокалами. Леший глянул на соседний столик — никто там почему-то больше не смеялся, молодые парни и девчонки, корчащие из себя крутых диггеров, явно погрустнели.

— Чего ты им сказал, что они скисли? — от нечего делать спросил Леший.

— Так… Рассказал одну историю, — нехотя процедил хмырь и залпом выпил свое пиво.

Леший пожал плечами и отвернулся. Рассказал, и рассказал, дело хозяйское. Он с сомнением глянул на свой четвертый бокал. Что-то уже и не так хотелось, настроение пропало. Пойти домой, что ли? Последние два дня он усиленно наводил порядок после визита неверовских: мыл и драил, пылесосил и проветривал, изгоняя их жестокий дух и злобные флюиды. Но что-то, по-видимому, все-таки осталось… Короче, идти домой не хотелось еще больше, чем не хотелось пива.

— Они в «Камеру пыток» собирались, — неожиданно подал голос сосед. — Пятнадцать пива, три водки на семерых и по бутылке джин-тоника с собой…

В руках у него оказалось яйцо, он легонько пристукнул по острому концу, словно уронил чугунный указательный палец, и скорлупа тут же раскололась.

— И по бутылке джин-тоника, — повторил он. — Это у них вместо фонарей и тросов…

«Камера пыток» находилась в известковых каменоломнях на Берсеневской набережной. По легенде, там допрашивал заговорщиков сам Малюта Скуратов. Один из самых посещаемых объектов подземной Москвы, — хотя новичкам, особенно подвыпившим, соваться туда, конечно, нечего.

Леший глубокомысленно промычал под нос: «Бывает…»

— Я отговаривал было, а они только пуще заводятся. — Хмырь деловито очищал яйцо, бросая скорлупу в пустой бокал. Когда он успел опустошить этот бокал, Леший не заметил. — Тогда я им байку про Белого Спелеолога рассказал. Подействовало… Остыли мгновенно. И даже расстроились. Особенно девчата. Уж очень им Спелеолога этого жалко…

Леший знал много баек, но там в основном фигурировал черный цвет — Черный Альпинист, Черный Человек, Черный Диггер. Про Белого Спелеолога он не знал, да и знать не хотел.

— Это у нас в Керчи такой случай был, — пояснил хмырь. — Секретарь райкома, короче… его дочка и хлопец Паша. И горшок серебра сарматского. Ну? Не слыхали?

Леший вздохнул. Пора идти, наверное.

— Слыхал, — соврал он.

Хмырь неожиданно протянул через столик загорелую, похожую на черное узловатое бревно руку:

— Миша.

Ладонь и в самом деле была размером с лопату. Лешему вдруг вспомнились неверовские хлопцы-удальцы. А что, если?.. Но руку пожал.

— Алексей.

— Очень приятно. Давайте за знакомство, что ли…

Хмырь по имени Миша обернулся, что-то ища, но, видимо, не нашел. «А-а, вспомнил. Один момент…» Поднялся, прошел к соседнему столику и снял со спинки стула видавший виды рюкзачишко. Что-то сказал грустным неофиткам, вызвав на их лицах вспышки нежного румянца. Вернулся, достал из рюкзака две банки «Гиннесса» и выставил их на стол.

— Во. Чуть не забыл… Пили такое? Оно дорогое и хлебом пахнет. Угощайтесь, Алексей…

Миша держался очень уважительно, и Лешему это нравилось. Хотя, с другой стороны, настораживало: вежливость в их кругах была крайне редкой гостьей.

Вслед за банками Миша бережно извлек наружу явно старинный фолиант в потрескавшемся кожаном переплете, положил перед собой, с треском открыл банку и тонкой струйкой пустил в рот ее содержимое. Запахло свежим хлебом.

Леший сглотнул. Но не от запаха «Гиннесса». Он как загипнотизированный смотрел на толстую книгу: «Описи московской старины», составленные статским советником Бояриновым. Неужели? Да нет, не может быть! Легенда особо продвинутых «знающих» была отпечатана в тысяча восемьсот сорок четвертом году в типографии Шплеера, тиражом двести пятьдесят экземпляров. Про нее все слышали, но никто никогда не видел. И чтоб она так внезапно всплыла в «Козероге» из рюкзачка какого-то хмыря…

Миша опустошил банку и смял ее в комок, будто использованный бумажный стаканчик. Потом раскрыл тяжелый переплет и принялся бережно просматривать желтые по краям страницы.

— Это… это что? Не «Описи» Бояринова?

Не отрываясь от фолианта, Миша удовлетворенно ухмыльнулся.

— Точно. Описи его благородия Бояринова Степан Константиныча. Это из-за них я приехал за тридевять земель. Да вы попробуйте пиво-то!

— А можно глянуть? — неловко попросил Леший.

— Конечно. А чего ж… Это здесь у вас все друг на друга косятся с подозрением, а у нас по-другому люди живут, — Миша бережно протянул книгу через стол.

Леший не собирался пить с ним «Гиннесс» и слушать байки о Белом Спелеологе тоже не собирался, и вообще только ждал повода, чтобы встать и уйти. Но «Описи» — это другое дело. Если те самые, конечно…

Он взял том и раскрыл на шмуцтитуле. Посеревшая от времени тонкая и хрупкая бумага, полустертые, выцветшие экслибрисы на внутренней стороне переплета: «Личное собрание кн. В. Ф. Одоевского», «Библиотека Г. Е. Грум-Гржимайло», «Архив Ярославского губисполкома»… Нет, не подделка. Не розыгрыш. Те самые знаменитые «Описи», практически весь тираж которых погиб во время пожара на шплееровских складах, — за исключением десятка экземпляров, которые хранятся сейчас в частных коллекциях, и даже репринт ни разу не делался по какой-то загадочной причине…

— Откуда это у вас? — спросил Леший, подняв глаза на собеседника. Он мог бы еще добавить, что многие серьезные диггеры продадут душу, чтобы заполучить эту книгу хотя бы на ночь, и что ей нет цены, и что… Но распространяться об этом почему-то не хотелось.

— Купил, — усмехнулся Миша. — Через Интернет списался с одним московским… гражданином. Он давал гарантии. И цену запросил высокую. Полгода вели торг, пока скинул пару тысяч…

Леший пожал плечами и промолчал. Он никогда не видел в Интернете подобных объявлений. Странно. Просто повезло, наверное, что тут говорить.

— Нас пять человек, жизненный уровень высокий, — Миша открыл вторую черную банку с «Гиннессом», ловко послал через весь столик к Лешему. — Каждый дал сколько мог, а меня уполномочили сделать покупку… Ну, вот я приехал.

«„Уполномочили“ его… Наверное, чиновник. „Жизненный уровень высокий…“ Так и шпарит казенными оборотами, уполномоченный ху…в».

— А зачем вам эта книга? — спросил Леший. — Там же сплошная Московия. Бояринов в Керчи не был, это только у Нордмана и Грицая что-то можно найти…

Миша рассмеялся, обнажив на редкость белые здоровые зубы.

— Ну, скажем так: золотого коня Митридата мы уже искали. Хватит. И винные погреба графа Воронцова тоже… Детский сад это все. Аджимушкай, Багеры, Старый Карантин и даже «К-29» в Одессе… Все это мы уже видели. За семь лет — старая масляная лампа, горсть стеклянных византийских бус и целый арсенал «дегтярей» со времен Великой Отечественной. И бесконечные разборки то с ментами, которые за «черными копателями» охотятся, — туда со всей России съезжаются подонки всякие! — а то и с самими этими «копателями»… Мы их «стервами» зовем, «стервятниками». Еще «суками». Вот кому у нас раздолье. Оружия много, барахла всякого военного, особенно у нас в Аджимушкае. Там ведь десять тысяч народу полегло, половина из них до сих пор там и лежит… «Суки» из черепов золотые коронки выбивают, сплавляют в слитки. «Суки» они «суки» и есть…

Миша выставил перед собой очередную кружку, Леший поднес черную банку, чокнулись. Отпили. Действительно очень вкусно…

— Ну, а мы другое ищем, — продолжил Миша. — Мы больше археологи, наверное… — Он усмехнулся и повторил: — Наверное… Да. Нас культурный слой интересует: золотишко, серебро, бронза, а не «ржавые дегтяри».

— Один митридатовский конь решил бы все ваши проблемы, — заметил Леший.

Миша снова рассмеялся, хотя Лешему не показалось, что он очень уж удачно сострил. Он и не острил вовсе.

— Нет никакого коня, — сказал Миша. — А если и был, то давно сплыл. Знаешь, с каких времен «бугровщики» и «курганщики» у нас работают? Четыре века, если не больше. Там династии целые. А на нашу долю только бусы да «дегтяри»…

— Зато здесь — Иван Грозный со своей библиотекой.

На этот раз Леший сострил. Но Миша почему-то не отреагировал.

— А кто эту библиотеку искал-то? — сказал он вполне серьезно. — В десятые годы дернулись, потом в тридцатые — и все. Ты даже не сравнивай… Хоть у вас и столица, но по сравнению с Воронцовскими пещерами — это просто заповедник, Амазонка… Ты что, не был там ни разу у нас — в Керчи, в Аджимушкае?

Леший покачал головой. Что-то ему с трудом во все это верилось. Он взболтнул свою банку — там осталось не меньше половины. Миша же свою кружку давно выпил и взялся за следующую.

— Ничего не потерял, — сказал Миша. — Фуфла много. Романтики всякой. А настоящего дела нет. И тесно становится. Так и норовят за горло взять.

— Здесь тоже случается, что друг другу на пятки наступают.

Миша приподнял брови, хмыкнул:

— Ну, ясен пень… Ничего, я с «суками» научился разбираться, любого уговорю.

Словно вспомнив о чем-то, он убрал со стола книгу, завернул в полиэтилен и сунул обратно в рюкзак.

— Всерьез надеешься озолотиться с ее помощью? — сказал Леший.

— Вот уж не знаю!.. — Миша пожал плечами. — Бояринов и сам был не дурак, да и не инвалид вроде. Если бы знал точно места — пошел бы и взял, что надо. И не надо тогда книжки всякие писать…

— Так ведь не взял.

— Не взял, — согласился Миша. — А почему? А потому что комиссия государева, в которой он служил, распущена была в январе сорок второго высочайшим повелением. И — все, финита. Частному лицу на пенсионном содержании тогда вообще ничего не светило, только в имении у себя грибы собирать. Техники ноль, фонари керосиновые, никаких тебе мобильников, GPS и все такое… а о металлодетекторах, которые на золото и серебро настраиваются, о таком даже сам царь-батюшка мечтать не мог… — Он подумал, хлебнул еще пива и задумчиво добавил:

— А насчет того, чтобы озолотиться на книжке, я тебе так скажу… Советы, как стать счастливым и богатым, обычно дают бедные и несчастные люди, чтобы немного заработать и почувствовать себя чуть-чуть счастливее и богаче. — Миша залпом выпил очередную кружку, со стуком поставил пустую посудину. — Настоящим счастливцам и богачам и в голову не придет давать глупые советы: у них и без того много дел — надо тратить деньги и наслаждаться счастьем…

Глаза Лешего потеплели, губы чуть заметно дрогнули, что означало улыбку и расположенность, но определить это могли только близкие люди. Точнее, один человек — Хорь.

— Да ты философ!

Не обращая внимания на подначку, Миша похлопал по рюкзаку.

— Ну, есть тут тридцать два листа калек с картированными подземельями. И город в том же масштабе, это специально, чтобы накладывать их друг на друга. И как тут разбогатеешь? За двести лет и наверху, и внизу все изменилось. Город другой, подземелья — другие. К чему привязываться? Не к чему. Какая тогда от «Описей» польза? Кто часто ходит, у того более реальные схемы есть. Не так, что ли? Ты это лучше меня знаешь. Ведь ты — Леший?

Леший молча смотрел на собеседника своим обычным взглядом.

— Я о тебе много слышал и на портрет твой налюбоваться успел, — Миша кивнул на «Доску Почета». — Мне говорили, ты честный парень…

— И что? — спросил Леший. — Тебе-то какой от всего этого толк?

— Такой, — сверкнул зубами Миша. — Может, «закинемся» как-нибудь вместе, покажешь мне, что тут и как… Я как раз хотел задержаться на пару месяцев, осмотреться…

Миша смотрел на него с хитроватым выражением провинциального идиота.

«Хороший ты парень, Миша, да нечего тебе дать, — подумал Леший. — Остается повалить и в ухо нассать…»

Он никогда не сходился с незнакомцами. Какие бы редкие вещи у них ни были…

— Ладно. Не знаю, — сказал он и поднялся из-за стола. — Там видно будет. В общем, спасибо за пиво. Вкусное.

— Ты что, уходишь? А как насчет «закидки»? Давай сейчас и договоримся!

Леший покачал головой и направился к выходу.

— Да ё-моё… Как хочешь, короче… Я ж не набиваюсь! Надумаешь, заходи сюда. Я здесь буду!

Леший, не оборачиваясь, махнул рукой.

Вариант номер один не сработал. Оставался вариант номер два.

Когда Леший вышел из кафе, южный провинциал Миша достал мобильный телефон, нажал кнопку соединения и что-то тихо произнес. Он не знал, чей это номер, не знал, кто возьмет трубку, можно считать — ничего не знал. Он знал только, что нужно сказать и что за этим последует.

— Клиент пошел, — встрепенулся Клин, и атмосфера в старом «жигуленке» мгновенно накалилась.

* * *

Ощущение легкости и согласия, появившееся после первого бокала, давно ушло. Надо было сразу уходить, видимо. Вслед за Хорем. Или вместе с ним. Что за дурацкая привычка доводить до тупика любое приятное состояние души?

Очутившись на улице, Леший подтянул под самое горло замок куртки, постоял еще зачем-то на крыльце — ага, вспомнил: закурить, — и двинулся через тесные ряды спящих машин, чтобы потом дворами срезать путь к метро. Единственный фонарь на парковке еле тлел, но черное пятно на асфальте, где сгорела его «Аскона», Леший видел хорошо. Черная бесформенная клякса, не отмытая еще осенними дождями. Кругом все заставлено машинами — здесь паркуются на ночь автовладельцы из окрестных пятиэтажек, владелец «Козерога» смотрит на это сквозь пальцы, — а зловещий кусок закопченного асфальта почему-то пуст. Может, случайность, а может, и нет. Может, это Томилин не хочет, чтобы здесь кто-то стоял? Бродит его бесприютная душа по последней парковке, шугает водителей, все ждет, когда явится Неверов со товарищи, бережет для них место… Чтобы раз и навсегда закончить начатое дело.

«Да, — подумал Леший, — это на него похоже». Аккуратный был человек Томилин. И слово всегда держал. Вот только в этот раз не повезло — ни ему, никому. И ничего тут не поделаешь.

Леший быстро пересек парковку. Мысли тоже следовали своим маршрутом, и ничего удивительного не было в том, что они плавно перетекли на керченского мужика Мишу, такого ладного, такого не по-московски загорелого, да и не мужика вовсе, а, если разобраться, вполне интеллигентного мужчину. Вот только ручищи эти огромные…

На Лешего, как это порой с ним бывает, вдруг снизошло ясное понимание правильности принятого решения. Ай да молодец, Алексей Иванович, все правильно сделал! Ну, симпатичный малый, ну, умный, приятный, ну, книга у него драгоценная… Но это не повод для знакомства! Особенно когда чужак сам проявляет инициативу. Как с бабами: вот идет она навстречу, красивая, чужая, недоступная, кажется, в лепешку бы разбился ради одной ее улыбки; но она вдруг подходит к тебе сама и предлагает трахнуться по-быстрому, не за деньги, ни-ни, а так, потому что понравился ты ей с первого взгляда. Или слышала она, будто ты такой-растакой честный мужик… И — ведь не захочется. Потому что не бывает так. Разводилово, шантаж — это бывает. Или «спидовозка», которая мстит миру за свою короткую глупую жизнь, — это тоже бывает…

«Проживем и без его книги», — подумал Леший.

Ну, подумаешь, председатель Императорской комиссии г-н Бояринов! Исходили без его помощи сотни километров под Москвой, не пропали, исходим и еще. Куда ж деваться теперь: основная жизнь уже давно внизу, а на поверхности только перерывы между «закидками»…

Он выбрался на асфальтовую дорожку, дугой пересекающую двор. Перед ним шагал, переступая длинными ногами, высокий нескладный парень. Очень сутулый и очень нескладный. Леший не помнил, откуда он возник, из кустов, наверное, здесь настоящий проходной двор, многие просто поссать забегают. Вот уж жердяй, так жердяй, подумал Леший, вот уж кому в диггеры путь заказан… Но не успел он даже как следует посочувствовать случайному попутчику, как тот вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и плавно, на пятках, развернулся на сто восемьдесят градусов. Леший увидел прямо перед собой удлиненное худощавое лицо с невероятным носом, похожим на прихлопнутого могучим ударом червя. Он еще не понял, что нужно этому жердяю, зачем он остановился, но тело уже само качнулось вправо, поднырнув под летящий навстречу кулаку. «Левша», — удивленно отметилось где-то в сознании.

С этого момента он перестал думать и рассуждать. Жердяя качнуло вперед, вслед за кулаком, Леший выпрямился и боком продвинулся в противоположном направлении, одновременно сделав подсечку. Жердяй послушно споткнулся и, протанцевав на одной ноге, рухнул, как съехавший с рельсов башенный кран. Вернее, Леший полагал, что он рухнул, потому что увидеть ничего не успел. На затылок вдруг легла невыносимая тяжесть, пригнувшая его к земле, а в следующую секунду он обнаружил прямо перед собой подсвеченные иллюминацией темные московские облака, и ощутил вспышки боли во всем теле, и понял, что лежит навзничь, а его пинают ногами куда попало. Потом раздался запыхавшийся голос:

— Потащили.

И его поволокли в ночь, выворачивая плечевые суставы. Леший попробовал подобрать под себя ноги, приподняться, но небо тут же заслонило чье-то лицо, и немедленно последовал удар по почкам. Потом зашуршали кусты, стало темно, его швырнули куда-то, спина попала на острый камень, и Леший громко вскрикнул, но крик почему-то донесся откуда-то со стороны, будто тело его все еще оставалось лежать там, на асфальтовой дорожке. Руки, которые уже шарили по его одежде, выворачивая и разрывая карманы, замерли.

— Тихо! Умри! — прошипел тот же запыхавшийся голос.

Шаги, подсекающие траву. Вкрадчивый шорох вокруг.

Пятнистые тени листьев на небе. Еще один вскрик, хотя на этот раз Леший не кричал… точно не кричал.

На лицо ему легло что-то тяжелое и шершавое, пахнущее табаком и потом. Пытается вдавить в землю, размазать, уничтожить. Леший завертел головой, но тут же получил удар кулаком.

— Лежи, сука!

* * *

— Клиент пошел, — сказал Клин. — По местам.

Барбос, не изменившись в лице, ловким движением собрал карты в колоду, закинул в карман и, выпятив губы, пошел к дорожке. Попугаю показалось даже, что он насвистывает, хотя никакого свиста он не услышал. В голове зашумело, как в испорченном радиоприемнике.

— Ну, что встал? — рыкнул на него Клин.

Он в упор смотрел на Попугая, и Попугай, который все это время думал, что он боится, волнуется и все такое, — вот только сейчас он испугался по-настоящему, до усеру. Он попятился, развернулся, потом зачем-то встал как вкопанный, замер, словно приглашая Клина пнуть его под зад.

Нет, ноги уже сами несли его через кусты, где за выщербленным бортиком на краю парковки находилось его, Попугая, рабочее место. Он никогда еще не казался самому себе таким нескладным, нелепым, никудышным. Произошла ошибка, что его взяли в эту бригаду, ведь он не урка, не боец, у него другое призвание, он создан для вскрытия паркета и демонтажа сантехники, для мирной и пыльной работы. Попугай даже приостановился было, раздумывая, а не сообщить ли об этом Клину прямо сейчас, но его длинные жерди-ноги, которые, похоже, остались единственным органом его тела, способным принимать осмысленные решения, несли его дальше…

Асфальт перед кафе был освещен желтым светом, словно пролили густой гоголь-моголь, а здесь, на парковке, в одиночестве умирал тусклый мерцающий фонарь. Со стороны улицы доносился гул автомобилей и голосов.

На несколько мгновений к этому шуму добавился другой шум, музыкальный, размеренный, с высоким взвизгом гитар и ритмичным завыванием женских голосов. Это из кафе: дверь открылась…

И закрылась.

Сейчас он появится.

Попугай громко сглотнул, прикрыл глаза. Внутренне завибрировал от глупого, глупого и дикого желания перенестись в тот чудный, жаркий июльский денек, когда все пошло наперекосяк и когда еще можно было что-то изменить.

Потом открыл глаза. Его глуповатое лицо окаменело. Из-за угла кафе вырулила чья-то фигура, не спеша направилась к парковке. К Попугаю.

Клиент.

Ладно, все. Паркет, сантехника, Суржики, Пивняки, мечты… гребись все колом. Ему надо налаживать свою жизнь здесь и сейчас.

Попугай вышел на дорожку, побрел в глубь двора, прислушиваясь к шагам за спиной. Клиент пересек парковку, перескочил широкую лужу под тополями и тоже ступил на дорожку. Попугай прибавил шагу. Он больше не боялся и даже успел взвинтить себя до какой-то неуверенной, дергающейся степени озлобления.

Схема такая: он впереди клиента, Клин с Барбосом сзади в нескольких метрах. Он разворачивается и отвлекает внимание на себя, в это время Клин и Барбос подбегают, бьют в кумпол и укладывают клиента на асфальт. Затем оттаскивают в сторону и занимаются разделкой туши. Вроде просто. И не сложно. Вроде…

Но Попугай переборщил. Вместо того, чтобы просто обернуться и спросить огня, он зачем-то навесил клиенту в челюсть. Хотел навесить. Наверное, это была истерика. Почему навес не получился, он так и не понял. Клиент куда-то пропал, а Попугай полетел на асфальт, едва не сбив летящего навстречу Барбоса.

Когда он поднялся на ноги, Клин с Барбосом уже молотили клиента ногами, а потом потащили в кусты. Все происходило очень быстро, слишком быстро, Попугай за ними не поспевал. Клин и Барбос тяжело дышали и рвали клиента, пытаясь освободить его карманы. На траву полетели ключи, денежные купюры…

— Где ж это гребаное золото?! — хрипло прошипел Барбос.

И тут на дорожке появилась вторая фигура. Не просто мелькнула, ссутулившись, стремясь быстрее пробежать мимо ненужной и страшной чужой разборки, чтобы потом благодарить себя за осторожность и благоразумие. А именно что выросла, материализовалась — массивная, настороженная, угрожающая.

— Эй? — послышался негромкий голос из темноты.

Клин с Барбосом замерли, оглянулись на Попугая, словно это именно он нарушил тишину. Попугай растерянно развел руками, не понимая, что от него хотят. Клин что-то прошипел негромко, выпрямился.

— Эй, алё?

Фигура успела как-то незаметно приблизиться, увеличиться в размерах, словно стояла на движущейся платформе, и оформилась в плечистого мужика, явно настроенного влезть не в свое дело.

Надо бежать, подумал Попугай, почему они медлят? Суржик бы давно уже сбежал, Суржик шустрый парень… Ноги, которые полностью приняли на себя управление попугайским организмом, потихоньку, потихоньку двинулись прочь от дорожки.

Но Клин почему-то бежать не собирался. Он переглянулся с Барбосом и вышел из кустов. Уже не таясь, уверенно и смело, на ходу отряхивая руки.

— Х… надо? — недовольно произнес он. — Заблудился, что ли? Дорогу показать? Щас сделаю…

— Я товарища ищу, — объяснил незнакомец. — Он только что вышел…

— Вон туда пошел, — показал Клин в противоположную сторону, и в ту же секунду его вторая рука стремительно нырнула в живот плечистого.

«Нож!» — вдруг понял Попугай.

Нож. Труп. Милиция. Суд. Тюрьма. Он продолжал пятиться назад.

А перед ним происходило что-то совсем непонятное. Клин вдруг застонал и рухнул на колени, потом крутнулся на месте, словно собираясь сделать сальто-мортале из этого необычного положения, и тут же раздался короткий глухой треск, от которого по коже Попугая побежали мурашки. А потом лязгнуло железо об асфальт, а Клин катался по земле и жрал землю, и было такое впечатление, что в правом рукаве его куртки ничего нет, один воздух, и только запястье болтается, будто пришитое к обшлагу, как у куклы.

Бородатый же, целый и невредимый, уже ломился через кусты, а через мгновение оттуда жопой кверху вылетел Барбос и врезался в траву прямо перед Попугаем. Когда Барбос приподнял на него свое неузнаваемое лицо, обнаружилось, что на месте, где раньше был нос, сейчас болтается какая-то хрень, словно прилепили кусок кровавого фарша, который вот-вот отвалится. Барбос встал на карачки, отупело наблюдая, как траву под ним орошает черная густая капель, и дико протяжно завыл:

— У-у-у-у!!

А Попугай был уже далеко. Длинные нескладные ноги, его верные друзья, несли чудом уцелевшее тело прочь от этого места; он замысловатым зигзагом пересек Красную Пресню, едва избежав смерти под колесами «Газели», пробежал по Дружинниковской, сбив с ног задумчивую даму с двумя тортиками в связке, а потом рухнул на скамейку на автобусной остановке и в голос разрыдался, размазывая сопли по лицу и распугивая пассажиров. Попугай и сам не знал, отчего он рыдает, — наверное, от страха, отчего ж еще… но не того страха, который остался там, у кафе «Козерог», а от страха перед собственной бесконечной глупостью, которая идет за ним по следу, как чокнутый параноик с фугасом, и от нее не убежишь, не скроешься, не обманешь. И не убьешь ее.

Когда он успокоился, автобусы уже не ходили, остановка была пуста. Попугай сидел до самого утра, наклонив голову и широко расставив ноги, и сосредоточенно плевал на асфальт. А его волосы все еще стояли дыбом, как наэлектризованные, напоминая дурацкий птичий хохолок.

* * *

— Твоя? — Миша поднял отвертку с черной пластмассовой ручкой.

— Нет, — поспешно отказался Леший.

Признаваться, что носил с собой оружие и не смог им воспользоваться, было стыдно.

Отвертка улетела в темноту.

— Вот, тут еще деньги…

Миша протянул ему несколько смятых пятидесятирублевок. Леший сунул их в карман и тут же наступил на что-то. Он осторожно, по-стариковски, наклонился, стараясь не обращать внимания на морзянку боли, телеграфируемую всеми внутренними органами. Это оказался его мобильник с разбитым дисплеем и двумя острыми обломками на месте флипа.

— Наркоманы припадочные, — сказал Леший, точнее, переполнявшие его эмоции, стресс, рвущийся наружу с ненужными, зато успокаивающими самого себя словами.

Он достал сим-карту и швырнул искалеченный телефон в кусты.

— Какое-то золото у меня искали… Откуда у меня золото?

Миша неопределенно хмыкнул, продолжая обшаривать траву лучом фонаря (мечта диггера, натовская штучка, угол и плотность луча регулируются скользящей кнопкой, как зум в видеокамере). Он поднял кожаную книжечку, открыл, рассмотрел фото на водительском удостоверении, протянул Лешему.

— Так ты на машине, что ли?

— Нет, — коротко сказал Леший, пряча книжку в карман.

Он и сам не знал, зачем таскает ее с собой. И зачем таскал отвертку — тоже не знал. Отвертка сама по себе ничего не решает. Да и граната не решает: если очко жим-жим, так даже кольцо не вытащишь…

На асфальтовой дорожке матово поблескивал нож, Миша присел, осторожно взял его платком, чтобы не оставить отпечатков, рассмотрел и равнодушно отбросил в траву.

— Шпана, — сказал он. — Золото искали, говоришь? Гм…

«Может, они серебро с золотом перепутали? — внезапно подумал Леший. — Привет от неверовских? Тогда совсем плохо…»

Он топтался в кустах, разыскивая ключи, хотя на ключи ему было по большому счету наплевать: домой можно попасть и через подвал, — и украдкой поглядывал на своего избавителя. Самый известный диггер Москвы все еще не мог прийти в себя. Он всякого повидал в жизни, конечно, и горы, и ямы, как говорится, и «гладиаторские» бои между пленными контрактниками, которые в аулах устраивали заместо вечернего сериала… но такую молниеносную и жестокую расправу — один, «голый», против троих с ножом, — наблюдал впервые. Леший даже испытывал что-то вроде восхищения. Хотя…

Может, Миша сам и подстроил все это?

Но зачем?

Мало ли зачем…

Но как можно такое подстроить? Он отчетливо слышал, как ломалась кость, видел, как уползал тот урод, а его рука свободно гнулась как минимум в трех местах. А что, интересно, он сделал с носом второго парня — оторвал, что ли? Нет, такое не подстроишь, все было по-настоящему…

— Смотри, эти, что ли? — спросил Миша.

На его широченной ладони лежала связка ключей, какая-то увядшая, уменьшившаяся, как показалось Лешему, в размерах. Он кивнул и взял ключи.

— В общем, это… Спасибо.

Миша посмотрел на него и сказал:

— Пошли отсюда скорее.

Леший рассчитывал поймать такси на Пресне или Дружинниковской, но в конце концов они пошли в противоположную сторону, пересекая темные дворы и маленькие безлюдные улочки, чтобы выйти сразу на Садовое Кольцо.

— Они могли позвонить своим, — объяснил Миша. — Да и позвонили уже, скорее всего, и кто-то рыскает сейчас по твоему обычному маршруту. Ты ведь на метро обычно идешь?..

— Какая разница? — сказал Леший. — Откуда они знают? Ты что, думаешь, эти придурки именно меня пасли там, во дворе?

— Но не меня же, — резонно возразил Миша.

— А на хрен я им сдался? — скорей он спрашивал самого себя, надеясь убедиться, что это просто случайность: шпана, она и есть шпана…

— Не знаю.

Они вышли на Садовое, словно выбрались из люка на яркий солнечный свет; здесь горели огни, бурлил человеческий водоворот, набирала силу шумная ночная жизнь.

— Ненавижу просто этих крыс, — сказал Миша, с интересом оглядываясь на вывеску казино, где по неоновой пальме резво карабкался желтый неоновый орангутанг. — У меня чутье на них… будто говном несет от каждого. Это как второе зрение, не знаю даже, откуда берется… Ты ушел, я тоже засобирался. И чувствую вдруг: не то что-то. А в кустах возня… Дай, думаю, проверю. И — точно…

Он проводил восхищенным взглядом блондинку с красивыми ногами под кожаным мини-плащом.

— Может, они за книгой твоей охотились? — сказал Леший. — Может, кто-то в кафе подслушал наш разговор и решил, что я книгу себе взял?

— Ага, — Миша ухмыльнулся. — Взял и спрятал в карман джинсов. Нет, друг… Вряд ли они такие библиофилы. Они деньги искали. Или золото.

Леший пожал плечами.

— Странно это как-то.

— В мире много таких странностей. Идет человек домой, ему по голове кирпичом шарахнули, десять рублей забрали и купили водку. А он умер в больнице…

«Хрен на десять рублей что-то приличное купишь, — мрачно подумал Леший. — Разве что конченый шмурдяк, которым и отравиться недолго… А выпить бы сейчас надо. Ох, надо!»

— У нас в Аджимушкае тоже странности случались… Зайдут люди в катакомбы, посмотреть, а выйдут без вещей и ценностей. Если вообще выйдут. Оказалось, ганг… Банда. Лет по двадцать-двадцать пять… неглупые люди, нормальные. В детстве в отряде «Поиск» состояли — это у нас вроде красных следопытов, погибших бойцов в катакомбах ищут. А как подросли — банду организовали.

«Странно он все-таки говорит, — подумал Леший. — Правильно слишком… „В отряде состояли, банду организовали…“ Будто он учитель, да среди своих учеников и живет…»

— Они «диких» туристов грабили, археологов, спелеологов всяких, да и всех, кто попадется… Там за два поворота зайдешь, и тебя никто не услышит, хоть на части режь. Лабиринты они знали хорошо, всегда уходили, если что… Милиция под землей не работает, как-то для виду прошли по главному тоннелю — и все. Но мы их в девяносто девятом все-таки вычислили…

— И что? — спросил Леший.

— А ничего, — улыбнулся Миша. — Пропали куда-то. Переехали, видно… О, смотри, там такси стоит. Пошли, я тебя посажу. Денег хватит?

На стоянке напротив круглосуточного гастронома горел зеленый огонек.

— А ты? — спросил Леший.

— Мне тут рядом, — сказал Миша, протягивая свою ручищу. — Я комнату на Маяковке снимаю. Пешком дойду. Давай, не попадайся больше…

Громадная ладонь повисла в воздухе. Леший напряженно думал. Очень напряженно. Так бывало нечасто. И он принял решение. Очень неожиданное и для себя совершенно нетипичное. Можно сказать, из ряда вон выходящее.

— Поехали ко мне, — сказал Леший. — Выпивка есть, пожрать что-нибудь найдется. Посидим, поговорим… Я ваших подземелий не знаю, расскажешь.

— Да ладно тебе! — поморщился Миша. — Благодарить будешь, как в кино? Забудь. Я вообще-то люблю драки. Боями без правил занимался. Адреналин и все такое… Так что мне не трудно. Пока.

— Не «ладно», — Леший подтолкнул его в сторону такси. — Поговорим за жизнь. Если бы ты не влез, может, я бы уже никогда за жизнь не разговаривал… Поехали, короче.

* * *

Когда Леший включил свет в прихожей, Миша застыл на месте, оборвав на полуслове поучительнейший рассказ о недавнем обвале в Багеровской каменоломне.

— Мать моя, вот это руина! — тихо присвистнул он. — У тебя что… торнадо здесь прошел, что ли?

— Торнадо? — Леший невозмутимо шаркнул ногами по тряпке у входа и направился с пакетами в кухню. — Это типа смерча что-то?.. Нет, гости тут одни развлекались, скучно им было… Ты проходи давай, не стой.

Два дня и уйма душевных сил, потраченные Лешим на уборку в изуродованной неверовцами квартире, в общем-то, мало что дали. Полы в прихожей вздулись, выперли из пазов и напоминали торосы во время ледохода. Разбитое трюмо, из которого Леший накануне выковырял последние застрявшие в раме осколки, — точь-в-точь затертый во льдах корабль, давным-давно покинутый командой. На старинном телефонном аппарате, висевшем на стене, не было диска, а на месте трубки торчал размочаленный провод. Трубку Леший, кстати, нашел почему-то под диваном в гостиной, ее пытались разбить, но лишь понаделали трещин.

— Хорошие гости, — Миша тоже старательно расшаркался на тряпке. — Я видел как-то один дом на побережье после восьмибалльного урагана… В общем, бывает хуже, не волнуйся.

— Да мне начхать! — откликнулся из кухни Леший. — А у вас на Черноморье что — бывают такие ураганы?

— У нас все бывает, — сказал Миша.

И все-таки плиточный пол в кухне был чисто выметен, в сверкающей мойке ни намека на грязную посуду… хотя чистой посуды не было тоже: неверовские перед уходом разбили все, что могли разбить. В углу приткнулся исцарапанный чем-то острым холодильник с сорванной дверцей. На плексигласовых полках вместо колбасы и пельменей лежали вперемежку стопки газет, книги, компьютерные диски и коробки с чипсами. Табуреток не наблюдалось. Обеденный стол без ножек был просто привален к стене. Под потолком висела «сотка» без абажура.

— Возьмись-ка с той стороны. Давай ее сюда, — сказал Леший.

Они положили обезноженную столешницу посреди кухни на древнеримский манер, Леший выгрузил из пакетов коньяк, сардины, консервированные оливки, хлеб и лимон. Достал из-под мойки пластиковые стаканчики и пластиковые одноразовые приборы.

— А теперь смотри на меня и делай, как я. Пол чистый, садись жопой, не испачкаешься.

Леший уселся перед столом, по-турецки скрестив ноги. Открыл консервы, нарезал лимон и разлил коньяк по стаканам. Миша посмотрел на него, набросал в свою тарелку немного снеди, взял стакан, понюхал, пробормотал: «Знатно».

— Ну что, — сказал Леший. — Давай за знакомство. Я был идиот, если честно. Думал, ты или прохиндей, или на бандюков стараешься. В общем, был неправ, извини.

Миша только пожал плечами и вылил в себя коньяк. Задумчиво выдохнул.

— Хорошо, — сказал он.

Леший проглотил свои сто грамм, даже не почувствовав вкуса. Адреналин еще колобродил в крови, а по сосудам поднялась, как в скоростном лифте, теплая оглушающая волна.

— Нет, ну ты молоток! — Леший рассмеялся. — Отбойник! Ты ж их за три секунды в асфальт втоптал и даже не вспотел!.. Скажи лучше, где махаться научился? Чечня? «Альфа»? «Вымпел»?..

— Да нет, я самоучка, — ответил Миша. — Борьба, бокс, потом бои без правил… А что это за «Вымпел»?

Леший махнул рукой, схватил бутылку и разлил по второй:

— А-а… Неважно. Жалко, тебя там не было с нами в девяносто шестом… Надрали бы жопу этим… Ладно. Давай, за тебя. За тебя конкретно. Молодчага. Мне бы роту таких хлопцев, как ты… Эх!

Леший оскалился, шумно вдохнул сквозь сжатые зубы. Его обычно непроницаемое лицо на какой-то миг словно ожило, заходило ходуном, в нем проступили злость и старая, глубокая, как хроническая хвороба, боль.

— Амир-сука давно бы в земле гнил… Да и вообще… Порядка в стране стало бы больше.

Леший замолчал. Выпили.

— Значит, воевал там, на Кавказе? — спросил Миша немного погодя.

Леший сморщился и кивнул.

— Хвалиться нечем. Что я там был, что меня не было… На уровень говна не повлияло. Вон, смотрел новости? На днях в Шатое очередной БТР на фугасе спалился… А там комполка наш бывший, он в Генштабе сейчас, приехал в родной полк с наградными листами, ребят поздравить… И — ёбс!.. Вот так. А Амир по «Аль-Джазире» интервью раздает… Все как было, так и осталось, один бардак, и ничего хорошего.

— Что бардак — это точно, — подтвердил Миша. — И везде война. В Чечне одна, в Москве другая…

Он подцепил вилкой сардину из банки, положил на хлеб, размял, положил сверху пару оливок и целиком отправил необычный бутерброд в рот. Леший отметил, что не видел, чтобы кто-нибудь так ел.

— У нас на побережье тоже война. «Черные» понаехали, а еще москвичи ваши, и питерцы там всякие, ростовчане… Недвижимость скупают, ох…ли просто, как козлы в огороде. К тетке моей двоюродной тоже «купцы» явились из агентства: продай и продай. Целый месяц хороводы водили, жить не давали. А у нее домик на лимане, три комнатки, пристань своя… Ну, короче, она «купцов» этих послала. И тут же по ночам звонки начались какие-то дурацкие: спать, говорят, полезно на улице, под открытым небом, а то, не ровен час, подпалит кто-нибудь дом, изжаришься вместе с ним… В милицию ходила, а они ей: так а че ты халупу свою не продашь, че людей искушаешь?.. Пришлось самому вмешаться.

— И что? — спросил Леший.

Миша посмотрел на него, словно не понял вопрос.

— Что, что. Взял сканер у дружбанов… Запеленговал мудаков этих. Они не особо и прятались даже, гады, поох…евали там совсем от безнаказанности. Пока они страшилки свои тетке впаривали, мы уже на месте были. Утоптали их хорошо, потом в лодку, на море отвезли… это под утро уже, пакеты им на головы надели, в воду окунули, пока они по уши не обосрались… Ну а потом в поезд усадили, «Керчь-Дагестан». И все. Больше тетку никто не трогал.

— Резко ты вопросы решаешь, — хмыкнул Леший. В его голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Запеленговал, утоптал, усадил…

— Да нормально. А что мне с ними было делать? В милицию отвести? Или вообще не обращать…

— Так это что, дагестанцы были? — спросил Леший. — Откуда там дагестанцы? У вас ведь татары погоду делают?

— Да у нас всех хватает, — неопределенно ответил Миша, разглядывая что-то за спиной Лешего. Потом ловко поднялся без помощи рук, словно взлетел над полом, и подошел к плите. Внимательно рассмотрел огрызок вентиля со следами ножовочного полотна, принюхался.

— У тебя газовый вентиль сорван, — сказал Миша. — Тоже твои гости постарались?

Он посмотрел на Лешего.

— Да ерунда. — Леший наполнил стаканы. — Я уже звонил в аварийку. Они меня от магистрали отключили, чтобы не рвануло. Должны на днях заменить… Садись, не парься.

— Все в порядке, значит? — сказал Миша, усаживаясь на место. — Смирение и кротость, говоришь? Бьют по левой щеке — подставь правую? Ну-ну…

Он соорудил еще один бутерброд с рыбой и оливками. Леший сосредоточенно возил сигаретой в блюдце, заостряя тлеющий кончик.

— Да ничего я не говорю.

Леший поднял глаза.

— Ты прав, есть у меня одна проблема.

Он вкратце рассказал о находке николаевских рублей и неприятностях, последовавших за этим. Миша снова встал, словно бурлящая внутри энергия не позволяла ему долго сидеть на одном месте. Он хотел пройтись по кухне, но здесь было слишком тесно, и он просто остался стоять на месте, высокий, мощный, воткнув огромные накачанные ручищи в карманы.

— И что думаешь делать? — спросил он.

— Пока не знаю, — сказал Леший. — По крайней мере, до сегодняшнего вечера не знал. Ну, а сейчас… Вот ты бы что сделал?

— Как что? — удивился Миша. — Давить в пыль их надо. Уничтожать. Или ты думаешь, оно все само собой рассосется?

Леший посмотрел на свой погасший уже окурок, похожий на остро оточенный карандаш.

— Нет, не рассосется, — сказал он. — Но ведь это уголовщина. Одно дело там, в горах, а другое… — Он помотал головой. — Я так не умею.

— Ты что, ничего не понял? Они такие же гады, шакалы, как твой Амир. Чем они лучше? Все, что умеют, — грабить, убивать, насиловать, ничего другого. Только они не где-то там, за Кавказским хребтом, а в твоем родном городе, ходят по твоим улицам, гадят здесь, в твоей квартире, у тебя под носом. И ты еще сомневаешься?

Лицо Лешего потемнело.

— Нет, я не в этом смысле… Но там мы играли в открытую: вот наши, вот они, побеждай или умри… Но никто потом не назовет тебя уголовным преступником и алиби не потребует… Я не знаю, как выкручиваться здесь, понимаешь?

— А-а, вот в чем дело, — сказал Миша и замолчал.

Леший встал и подошел к окну. За окном во дворе послышался звук автомобильного двигателя, потом донеслись голоса и тупой «умцающий» звук автодинамиков. Кто-то резко надавил на сигнал и долго не отпускал. Леший глянул на часы: половина второго ночи.

— Ты, я вижу, парень крутой, — произнес он. — Можешь мне помочь? Я в долгу не останусь.

— Давай только без этого, без долгов, — отозвался Миша. — Никаких «ты мне — я тебе», мы же не торгаши. Возьми меня в напарники, покажи подземную Москву, я ведь ее не знаю…

Он снова оглядел срезанный газовый вентиль, хмыкнул.

— Ну, а если мы напарники, то проблемы решаем вместе, дело ясное!

Леший почесал в затылке.

— Только знаешь что… Те, люди тоже серьезные… У меня был товарищ — круче некуда, воевали вместе. А когда стал мою проблему решать, его взорвали. И еще ребят вместе с ним. Так что ты подумай…

Миша усмехнулся нехорошей усмешкой.

— Да видал я всяких! Вы же в горах воевать привыкли. А я уже давно в городах да под землей воюю. Оружие только надо бы серьезное… Найдешь?

— Найду. Только это… — Леший опять почесал в затылке. — Они под землей как дома. Мы думаем, это бойцы из какого-то подземного спецназа. Поимей в виду.

— Имею, — без особых эмоций сказал Миша. — Когда пойдем вниз?

— Да прямо сейчас и пойдем. Чего ждать?

Леший достал свой рюкзак и сложил в него коньяк и остатки закуски.

— Сейчас покажу тебе кое-что, — сказал он. — Еще никому это не показывал.

Он вышел в прихожую, взял гвоздодер и поддел одну за другой две плиты ламината, укрепленные снизу толстыми досками. Под плитами открылось пустое черное пространство, откуда потянуло запахом слежавшейся земли, многолетней пыли, старого мышиного помета и чего-то еще — наверное, это был запах самой темноты.

— Запасной выход, — сказал Леший, с удовольствием наблюдая за вытянувшимся лицом Миши. — Добро пожаловать в подземную Москву!

Глава 2

Виртуозы тайных операций

15 сентября 2002 года, Кемер, Турция

Отель «Интерконтиненталь Джейлан» — один из самых запоминающихся в обширном созвездии своих пятизвездных собратьев. Есть в нем яркая индивидуальность, неподдельный уют, особый изыск и подчеркнутый шик, ненавязчиво проявляемые в деталях архитектуры и интерьера — будь это респектабельный четырехэтажный корпус с золотыми зеркальными стеклами, неожиданный бронзовый Пегас на мраморном полу холла, высокий светлый атриум, мягкие диванчики с обилием подушек на каждом этаже, просторные удобные номера, ухоженная территория, импортные виски и коньяки…

Время близится к полудню, солнце стоит в зените, сотни отдыхающих плавают в изумрудно-прозрачном море, плещутся в бассейне, где можно не выходя из воды получить кружку пенящегося пива, бокал коктейля или запотевший стакан солоноватого, отлично утоляющего жажду айрана. Многие женщины загорают топлесс, и знатоки внимательно осматривают их бюсты, в придирчивых поисках признаков хирургического вмешательства. «Грудь № 1» джейлановского пляжа принадлежит немке Марте: шары четвертого размера сохраняют упругую форму явно без помощи имплантатов…

В кондиционированной прохладе холла, у рецепции, постоянное оживление: одни постояльцы уезжают, на их место заезжают новые, на стоянке у входа сменяют друг друга микроавтобусы, такси и лимузины — для гостей категории VIP. Чуть в стороне, на большой, пышущей жаром асфальтовой парковке много машин, принадлежащих гостям «Джейлана» или взятых напрокат. Почти все они пусты, кроме белого «Фольксвагена» с местными номерами и тонированными стеклами. В нем включен двигатель, кондиционер работает на полную мощность, но это слабо помогает.

Сидящий на заднем сиденье человек в цветастой шведке навыпуск и шортах-бермудах лоснится от пота, хотя и не обращает на это никакого внимания. Он внимательно смотрит на циферблат новой модели «Сейко» — которой пользуется при проведении операций, хотя на торжественные мероприятия в Вашингтоне или Лэнгли надевает «Брайтлинг» за три тысячи. Швейцарская механика, подчеркивающая его спортивный стиль и обещающая «Феррари» на гостевой стоянке, — это, конечно, понтово, но японский премьер-кинетик стоимостью в восемьсот шестьдесят долларов — это надежно и точно…

Черные, острые, как мечи, стрелки почти сошлись на цифре двенадцать; тончайшая секундная, словно стилет, проникающий в любую, самую узенькую щелку времени, дергаясь, прошла три четверти циферблата.

«11.59.46»; «11.59.47»; «11.59.48»…

Со стороны моря доносились усиленные мощными динамиками дурашливые крики аниматоров. Низкие басы тяжелого рока прорывались сквозь отражающие солнечные лучи тонированные стекла. Того, кто сидел в «Фольксвагене», посторонние звуки во время точной работы здорово раздражали. Неужели без этого насилия над барабанными перепонками невозможно развлекать гостей?!

…«11.59.49», «12.00.00»…

Наконец-то! Черные мечи и стилет, слившись, вонзились в цифру двенадцать.

Человек переводит взгляд на желто-черный шлагбаум у въезда на территорию. Ничего. Смуглый охранник в стеклянной будке лениво зевает. На нем оливковая форма с неким подобием погон.

Даже самые точные атомные часы в метрологическом центре Женевы не гарантируют от случайностей: автомобильных пробок, аварий, человеческой необязательности, сердечных приступов, наконец… Иногда все действительно решает каждая секунда, сегодня, к счастью, имеется допустимый люфт…

К шлагбауму подъехало такси. Человек в «Фольксвагене» прильнул к маленькому биноклю и убедился, что рядом с водителем сидит Боло. Охранник кивнул и поднял шлагбаум, такси проехало к рецепции.

Следом подкатил открытый красный джип «Сузуки». Желто-черный барьер оставался неподвижным до тех пор, пока сидящий за рулем молодой европеец не показал бордовую карточку постояльца «Джейлана», — только после этого «Сузуки» был пропущен на территорию.

Сразу же за ним в полосатую рейку уткнулась носом серебристая «Дэу Нубира» с тремя усатыми аборигенами. Человек в «Фольксвагене» увеличил резкость своего бинокля. Полный солидный турок, перегнувшись через водителя, показал охраннику какое-то удостоверение. Тот почтительно вытянулся и вздернул шлагбаум так резко, как удачливый рыболов, подсекающий тяжелую дораду. Значит, это и есть те, кто следят за Боло, а толстяк у них старший!

Человек в «Фольксвагене» удовлетворенно кивнул и перевел бинокль на вход в отель. Боло расплатился с таксистом и неторопливо двинулся в сторону пляжа. На нем был тонкий летний костюм, подобающий крупному чиновнику. И держался он довольно уверенно, как обычно. Молодец!

Человек посмотрел на часы. Двенадцать ноль три. Операция началась, причем в пределах допустимого «люфта». Наблюдатели запарковали свою «Нубиру», внешне неторопливо выгрузились наружу и неспешно двинулись следом за объектом. По устоявшейся привычке человек вычленил броские приметы внешности каждого и тут же обозначил их прозвищами. Старший — грузный, с заметным брюшком и расширяющимся книзу лицом — Бегемот. Верткий, гибкий, с хищным взглядом и узкими черными усиками — Скунс. Тот, что пониже, — круглые, глубоко посаженные глаза, развитая нижняя челюсть, — конечно, Бульдог!

Человека в «Фольксвагене» звали Грант Лернер, он был гражданином США, хотя в кармане у него лежал итальянский паспорт на имя Витторио Джотти. Впрочем, его фотографии украшали много паспортов, и сам он вряд ли помнил те имена, под которыми посетил почти все цивилизованные страны. Грант Лернер был специалистом по гриму, фальшивым документам и сложным оперативным комбинациям. Секрет успеха его операций — тщательный подбор «ключа» каждой: совокупности места, времени, обстановки, участников и тщательная проработка деталей. В сегодняшней эксфильтрации[1] он тоже продумал все мелочи, начиная с той, что такси на территорию отеля пропускают беспрепятственно, а другие машины — нет. Он написал партитуру и подобрал состав оркестра. Теперь оставалось ждать окончания концерта… Грант откинулся на спинку сиденья. Он представлял, что должно происходить на арене секретной операции. И надеялся, что так все и происходит.

Боло неторопливо шел по асфальтовой дорожке к морю. Справа и слева поворачивались автоматические гидранты, непрерывно поливающие ровно подстриженную зеленую траву и цветочные клумбы. Водяная пыль, как легкий туман, висела в раскаленном воздухе. По лужайке со смехом бегали дети. С моря шли девушки в купальниках, которые больше обнажали, чем прятали. Скунс обогнал его и шел впереди, Бульдог почти наступал на пятки, Бегемот держался метрах в десяти сзади.

Боло было тридцать пять лет, и он находился в отличной физической форме, что учитывалось при выборе способа эксфильтрации. Сейчас смуглое лицо агента покрывали капельки влаги — то ли от нервного пота, то ли от брызг поливальных установок. Но независимо от происхождения капелек он, несомненно, нервничал. Трудно сохранить хладнокровие, когда каждое твое действие находится под контролем, а твое прошлое подвергается тщательному изучению. Настолько тщательному, что рано или поздно найдутся улики, которые могут отправить его в тюрьму на весь остаток жизни. И самое противное, что ничего поделать нельзя — остается только ждать, как ждет в загоне предназначенный для кебаба баран. Деваться ему некуда: наблюдение ведется круглые сутки. Вот и сейчас преследователи взяли его «в клещи»…

Пляж был широким и чистым, с ровными деревянными дорожками, под грибками лежали загорелые мужчины и женщины, многие бултыхались в море… Слева аниматоры устроили какую-то дурацкую игру: отдыхающие с криками и визгами бегом носили воду в ладонях и наперебой наполняли красные пластмассовые ведра…

Боло повернул направо. Он шел по деревянному настилу, чтобы песок не набивался в туфли. С одной стороны вытянулись в ряд ступни — большие и маленькие, ухоженные и не очень… С другой — головы: короткостриженые и с замысловатыми прическами, не стоящие на пляже затрат на укладку, но имеющие стратегический прицел на вечернюю дискотеку…

Боло шел уверенно, привычным широким шагом. Цель его была замотивирована еще вчера вечером: по телефону он договорился с двумя приятелями о дайвинге на Песчаном острове. А утром позвонил самому известному организатору подобных развлечений Ахмеду — инструктору подводного плавания отеля «Интерконтиненталь Джейлан», тот согласился, но запросил триста долларов вперед. Сейчас Боло шел к Ахмеду оговорить детали и выдать ему аванс. И его преследователи все это прекрасно знали. Не знали они только то, что разговоры про дайвинг — обычная легенда прикрытия, камуфляж, дымовая завеса…

За веревочным барьером черные улыбчивые аборигены устраивали катания на «бананах», выдавали напрокат водные велосипеды и гидроциклы, в большом, открытом с боков шатре сидели над своими аквалангами и гидрокостюмами инструкторы подводного плавания, еще дальше — в самом конце пляжа — любители острых ощущений летали на ярких парапланах.

Ахмед, как и положено, находился в шатре, именно туда и двигался Боло. Словом, все шло по плану, именно такое развитие событий в наибольшей мере притупляет бдительность наблюдателей. Все трое благодушно любовались красивыми девушками в рискованных купальниках, расслабленно смотрели, как носятся на мощных «Ямахах» любители скоростных морских прогулок, как медленно покачивается на пологих волнах белоснежная яхта «Ориент», и, наверное, мечтали, что после ареста подлого шпиона смогут отдохнуть несколько дней на одном из таких красивых пляжей.

А Боло не обращал внимания на прелести окружающей жизни, он смотрел на резервную «Ямаху» с желтым флажком, привязанным к длинной антенне. Флажок служил опознавательным знаком. На этой «Ямахе» инструктор Ахмед должен прийти на помощь, если кто-то из клиентов свалится со скутера, или заглохнет двигатель, или произойдет еще какая-нибудь неприятность, от которой не застрахованы даже надежные японские гидроциклы. Но опознавательный знак предназначался не для аварийных случаев, а именно для операции «эксфильтрация». Желтый флажок означал, что, вопреки обычной практике, бензобак скутера залит под завязку, ключ торчит в замке зажигания, а швартовый конец завязан так, что при первом же сильном рывке развяжется сам собой. Позаботиться обо всем этом и должен был Ахмед.

Когда автомобиль стоит на месте, кондиционер не может работать на полную мощность. Грант Лернер сидел, обливаясь потом, в раскаленном «Фольксвагене», сердце колотилось, он смотрел на часы и прикидывал, подошел ли уже Боло на расстояние решительного рывка… Кроме того, он думал — не напутал ли чего Ахмед, заправил ли он «Ямаху» как надо, проверил ли двигатель, правильно ли завязал веревку… И внимательно ли следят с яхты «Ориент» за желтым флажком, чтобы вовремя среагировать, как предусмотрено планом…

Как всегда в таких случаях, Грант чувствовал себя дирижером. Конечно, лучше всего, если бы он сам наблюдал, как развивается операция, и руководил ею — кричал в рацию на нерадивых, исправлял ошибки бездарных, подбадривал усердных. Словом, как настоящий дирижер, который мастерски управляет оркестром решительными взмахами тонкой, гладко оструганной палочки. Но так никогда не получалось. Его роль заканчивалась на моменте последнего инструктажа. Потом по его партитуре играли другие люди, и успех операции зависел уже от их способностей, воли, разума, смелости и физической силы, слаженности и умения работать на общий результат, даже если не подозреваешь, каким он должен быть…

Двенадцать часов, двенадцать минут. На электронном циферблате эти цифры выглядели бы многозначительно, особенно когда количество секунд совпало с количеством часов и минут: «12.12.12» — периодичность, уходящая в бесконечность. По гражданской специальности Грант Лернер был радиофизиком и в студенческих конспектах много раз ставил знак бесконечности — лежащую на боку вытянутую восьмерку — совершенно не задумываясь над ее метафизическим смыслом. Уже занимаясь специальными операциями, он понял, кожей ощутил, что такое бесконечность и вечность: это значит, что тебя не убьют прямо сейчас и ты будешь жить бесконечно долго — практически вечно…

Магия повторяющихся цифр напомнила, что кроме людей, которые выполняют его волю, всегда есть те, кто этой воле противодействует. Как поведут себя в решающий момент Бегемот, Скунс и Бульдог? Скорей всего, они растеряются и не смогут помешать агенту, именно на этом базируется весь план… А вдруг они схватят Боло или застрелят его при попытке к бегству? Конечно, это маловероятно, но теоретически такая опасность существует! «12.13.50». Вероятней всего, кульминация уже наступила или наступит в течение следующей минуты…

И точно: то, что должно было произойти, — произошло точно в срок! Совершенно неожиданно для окружающих Боло рванулся к гидроциклу с желтым флажком, прямо в одежде вбежал в воду и, дернув швартовый конец, развязал узел.

В партитуре Гранта Лернера это не было предусмотрено — лишняя трата времени: следовало сразу оседлать скутер и усилием его мотора освободиться от веревки. Но что сделано, то сделано. Боло потерял на незапланированной операции две секунды, потом, с усилием выпрыгнув из воды, запрыгнул на кожаное мотоциклетное сиденье и запустил двигатель. «Ямаха» взревела мощным мотором и рванулась вперед, оставляя за собой белый бурун взвихренной пены. На часах Лернера Гранта за это время медленно сменились десять цифр, отсчитывающих секунды.

Но на берегу время текло по-другому: оно летело, как выпущенная из винтовки пуля. Скунс улыбался симпатичной белокожей девушке, явно только сегодня приехавшей, Бульдог застыл, словно соляной столб, Бегемот схватился за сердце и медленно открывал рот, чтобы отдать команду, но никакая команда уже не могла изменить ход событий: вцепившийся в руль Боло выжал газ до упора, и скутер на максимальной скорости уходил в открытое море! Как и было рассчитано, никто даже не потянулся за оружием. Когда сотрудники тайной полиции пришли в себя, они схватились за мобильные телефоны, а старший группы нажал кнопку рации прямой связи с дежурной службой. Но это тоже было предусмотрено Лернером.

Человек на яхте «Ориент» с двенадцати часов следил за желтым флажком и, когда он рванулся с места, включил направленный генератор радиопомех. Полицейские трясли свои радиопередающие приборы, хлопали по ним ладонями и кулаками, снова подносили к лицу: все безуспешно — связи не было!

Гидроцикл с желтым флажком стремительно мчался к горизонту. Основная масса отдыхающих не обратила внимания на происшествие: они по-прежнему купались, загорали, пили коктейли и прохладительные напитки, флиртовали, играли в карты и нарды, читали книжки — на разных языках, но в одинаковых ярких обложках. Предусмотрительно отошедший в сторону Ахмед делал вид, что полностью увлечен смуглой итальянкой со жгучими, распущенными по плечам волосами и в полностью открывающих ягодицы стрингах. И только Бегемот, Скунс и Бульдог поняли, что произошла катастрофа, что небо обрушилось на землю и что ответственными за эту вселенскую катастрофу являются именно они!

— Шайтан, куда это он?! Шайтан! Вы что стоите?! — кричал Бегемот, размахивая кулаками, в одном из которых была зажата рация.

— Давай, поднимай самолеты! — вторил в унисон ему Скунс, только на одну октаву ниже.

— Лучше вызвать на перехват пограничный катер! — по мере сил проявлял себя и Бульдог. Он был самым младшим по званию, и потому его голос был еще тише. — Но связи нет!

— Связи нет! — подтвердил Скунс и виновато посмотрел на старшего группы.

Но тот исчерпал свои командные возможности и молча смотрел вслед уходящему скутеру. «Ямаха» с желтым флажком все уменьшалась и в конце концов превратилась в почти неразличимую точку.

— Бегом на рецепцию, там есть телефон! — Бегемот, наконец, вышел из оцепенения. — Хотя по открытой связи нельзя… Ладно, вперед, там разберемся… Никуда он не уйдет, шайтан, никуда!

Троица полицейских нервной походкой направилась к зданию отеля. Ахмед сделал наконец вид, что обнаружил угон скутера, суетливо бросился в море, забежал по пояс и принялся размахивать руками и изрыгать проклятия. В остальном на пляже шла обычная жизнь. Только молодой турок в легких брюках и расстегнутой до пояса рубахе целенаправленно наблюдал за происходящим, хронометрируя развитие событий по наручным часам. Потом он неспешно двинулся к выходу с пляжа, а через несколько минут сел за руль белого «Фольксвагена» с тонированными стеклами.

— Все нормально, босс! — почтительно доложил он. — Прошло семь минут, препятствий не замечено. Эти побежали звонить. Какие указания?

— Спасибо, Абдулла, — сказал Грант Лернер и вытер потное лицо платком. — Давай в аэропорт.

«Ямаха» развивает скорость восемьдесят километров в час. Через десять минут она выйдет из территориальных вод Турции… Все идет по плану. От Боло требуется только крепко сидеть в седле и держать курс строго на юг. Это просто, к тому же у него есть компас… А главное, что от него требуется, — это, выйдя в нейтральные воды, включить радиомаяк…

— Они хотят поднять самолет и вызвать пограничный катер! — напряженным тоном сообщил Абдулла. — Сказали — никуда не денется!

— Не бери в голову, — устало сказал Грант, закрывая глаза. Он не спал три дня. — На все воля Аллаха…

— Да, это не так-то быстро делается, — вслух рассуждал Абдулла. — Самолет, корабль… Пройдет час, а то и два…

Грант Лернер одобрительно кивнул. Ему нравилось, когда агент принимает происходящее близко к сердцу. Но Абдулла не знает плана всей операции, не знает и «ключей», в изобилии заготовленных ее разработчиком.

Конечно, даже в нейтральных водах у беглого преступника мало шансов скрыться. Если он несется на скутере неизвестно куда, полагаясь лишь на судьбу и удачу, то гидросамолет и военные катера перехватят его через несколько часов. А если его подберет какое-нибудь судно? Ведь такое тоже может произойти, тем более, что в этом районе очень оживленное судоходство…

Как раз сейчас в двух милях от морской границы Турции движется на восток греческий сухогруз «Либерти»… А на запад идет русский танкер «Севастополь» с сорока тысячами тонн сырой нефти… Что уж говорить об американском эсминце «Непобедимый», задействованном в операции НАТО по предотвращению морского терроризма… Кстати, «Непобедимый» по случайному стечению обстоятельств именно в эту минуту лег в дрейф на траверзе Кемера, и специально подготовленный человек сидит за пеленгатором, который настроен как раз на частоту радиомаяка, спрятанного за пазухой у Боло… А территория военного корабля — это территория государства, под флагом которого он ходит. Азы международного права в данном конкретном случае подкреплены авторитетом США и орудиями эсминца… Так что волноваться за судьбу Боло нет решительно никаких оснований!

— На все воля Аллаха, — повторил Грант Лернер и заснул.

До аэропорта было полтора часа езды, и он хорошо выспался. Через три часа из аэропорта Анталья вылетел в Рим рейсовый «Боинг-747». Среди девяноста восьми пассажиров на борту находился и ничем не примечательный Витторио Джотти. Аккуратный, трезвый, с небольшой сумкой, наполненной обычными для морского отдыха вещами, с заранее заказанным билетом — он ничем не привлекал к себе внимания. И так было всегда.

* * *

21 октября 2002 года, ближний космос

…Прошло еще девяносто три минуты, за которые низкоорбитальный спутник видовой разведки «Лакросс» успел сделать новый виток вокруг земного шара. Там, внизу, за это время умерло чуть меньше шести тысяч землян и родилось чуть больше десяти тысяч, совершено около шестисот краж и зарегистрировано сейсмологическими станциями два землетрясения, к счастью, не превышающих два с половиной балла по шкале Рихтера. В Северной Африке из-за ошибки пилота «Боинга-747» случилась крупная авиакатастрофа, в Приморье вспыхнул широкомасштабный таежный пожар, а в Баренцевом море за эти девяносто три минуты успел сесть на прибрежную банку и развалиться на две части норвежский траулер… И еще много чего произошло на Земле.

Но «Лакросс» не интересовался широкомасштабными стихийными бедствиями и страшными катастрофами, его внимание не привлекало строительство насыпных островов в Персидском заливе и возведение в Дубае самого высокого небоскреба в мире. Его не интересовали ни мягкий, изысканный Париж, ни строгий, чопорный Лондон, ни романтическая Флоренция, ни уникальная Венеция…

Зато ровно в 16.32 по московскому времени, когда спутник проходил над широтой никому не известного поселка Колпаково, автоматически включился передатчик, и дежурный оператор Центра космической связи в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли получил через каналы стратегической спутниковой связи подтверждение: активация сканера проведена, сигнал устойчивый, работа идет в штатном режиме.

Ветеран холодной войны «Лакросс» был размером с автобус «Икарус», весил тридцать тонн, а распахнутые крылья солнечных батарей придавали ему сходство с огромным самолетом и создавали иллюзию, что аппарат парит в безвоздушном пространстве, а не летит, как выброшенный из пращи камень. Со своей стодвадцативосьмикилометровой орбиты он взирал на умирающую подмосковную деревню с таким же самозабвенным интересом, с каким медитирующий буддийский монах рассматривает собственный пупок. Погружающееся в сумерки шоссе Е30, габаритные огоньки пробегающих по нему автомобилей — мощная оптика фиксировала мокрый серо-коричневый, как на полотнах старых голландцев, пейзаж.

Колпаково — это тридцать пять дворов, половина из которых давно пустует: около полусотни жителей, зеленая будка сельмага, старый заброшенный мехдвор… И все, пожалуй. Со своей высоты «Лакросс» мог бы разглядеть даже двух alkachey, устроившихся с бутылкой самогона в закутке разваленного гаража: один задумчиво закусывал рассыпанными на треснувшей бетонной плите жареными семечками, а другой держал в руках надорванный лист глянцевого журнала, куда, скорее всего, эти семечки совсем недавно были завернуты, и читал вслух. Более того, «Лакросс» был в состоянии даже распознать этот текст, переведя его с русского на английский, попутно определив тип шрифта и способ типографской печати (что было практически недосягаемой задачей для колпаковских индивидов), — но ему и это не было нужно.

«Лакросс» интересовала лишь спрятанная под шестиметровой толщей земли линия правительственной высокочастотной связи, а точнее — бетонный колодец у шоссе, где сигнал с этой линии снимался уникальным сканером, который в ЦРУ называли «патефоном Кольбана». «Патефон» накапливал информацию и по активирующему сигналу импульсно «выстреливал» ее на приемные устройства разведывательного спутника.

Съем информации произошел практически мгновенно — быстрее, чем алкаш разгрыз и проглотил очередную семечку. Через полторы секунды оператор Центра космической разведки в пригороде Вашингтона отметил в журнале факт благополучного окончания сеанса связи и вышел в герметично закрытый и обеспеченный мощной вытяжкой отсек для курения. Если бы оператор знал, что этот сеанс окажется последним, он бы, возможно, отметил такое событие чем-то более существенным, чем «Мальборо-лайт»…

А старина «Лакросс», которому, увы, не было никакого дела до колпаковского житья-бытья, выключил приемопередатчик и снова перешел в режим ожидания. О том, что именно его ожидает в самом ближайшем будущем, никто еще не знал.

* * *

21 октября 2002 года, деревня Колпаково Московской области

Основным источником разложения чистых душ по-детски наивных и неиспорченных селян чуть не стал мордатый московский бизнесмен Окорок, который приезжал на громадной, как дом, черной машине, угощал мужиков дорогущим импортным самогоном, купил двадцать соток огорода Феклы-кривоножки и собирался построить усадьбу с бассейном. Потом диковинную машину какие-то враги испортили: изрешетили из автомата, и заодно насмерть порешили самого Окорока, только и остались колпаковцам на память ощерившийся ржавыми арматуринами и заросший бурьяном бетонный фундамент, несколько квадратных бутылок из-под виски да стопка глянцевых журналов с завлекательными картинками и непонятными, будоражащими воображение текстами.

— «…когда настала очередь малосольной севрюжьей икры в яичной скорлупе. А через десять минут одетый в черное трико официант принес тартар из лосося, горячий торт из камчатского краба и филе Сан Пьер Верди»… Слушай, что такое «тартар»?

Кулёк поднял глаза и поверх замызганной журнальной страницы пристально посмотрел на Архипыча.

— Это… ну, дрянь такая, типа томатного соуса, — опытный Архипыч, припоминая, пощелкал пальцами. — В общем отделе продается.

— Ясно. Так, чё там дальше… «Копченый лосось, приправленный красным луком и каперсами, органично вписывался в русское меню, лишь деликатно напоминая о своем европейском происхождении кусочками корнсалата с оливковой заправкой…» Архипыч, а каперсы — это что?

— Ну… Это такая… Маленькая. Как килька, — не моргнул глазом Архипыч. — В рыбном отделе.

— И почему они так пишут? Вроде по-русски, а все непонятно, — покачал головой Кулёк. — А вот еще, слушай: «…Гранд Кюве делается из многочисленных лотов, что дает основания считать его более последовательным носителем традиций ассамблирования, заложенных еще Пьером Периньоном…»

— Периньон — это гриб, — с ходу признался Архипыч. Он устал от бесплодных разговоров и, достав из-за пазухи бутылку с красной этикеткой «Джонни Уокер», выдернул затычку из плотно скрученной бумаги, бережно разлил жидкость цвета слегка замыленной воды по пластиковым стаканчикам. — Белый такой. Со шляпкой.

— Не, постой. А тут почему-то написано с большой буквы, — заметил несоответствие Кулёк. И для верности перечитал еще раз: — Пе-ринь-он.

— Не с большой, а с заглавной, — ловко перевел стрелки Архипыч. — Эх ты, бурлак! Пей вот, не звени.

Кулёк, кажется, хотел еще что-то возразить, но постеснялся, поскольку Архипыч был полноправным хозяином этого старого мехдвора, имевшего в деревне Колпаково значимость древнеязыческого святилища. Хозяин и верховный жрец. За отсутствием у местных жителей традиции посещения ресторанов, кафе и бистро, все пьяные мистерии в деревне разыгрываются либо на задворках ветхих скособоченных изб, либо здесь, среди руин изгнанного еще в начале девяностых технологического Молоха, которому Демьян Архипович Лысько служил в лучшие свои годы, справляя должность помощника мастера.

Но и сейчас жизнь продолжается: дымит в закутке самогонный аппарат, выполняющий роль жертвенника, да стоят, укрытые ветошью, канистры с соляркой, которую Архипыч приворовывает, пользуясь старыми связями. Обе жидкости пользуются спросом, и тянутся сюда, на старый мехдвор, клиенты из окрестных сел, подтверждая народную мудрость насчет места, которое пусто не бывает.

— Слушай, вот ты столько всего знаешь, — подлизывался к нему Кулёк, откладывая в сторону замызганный журнальный лист, где на надорванном колонтитуле еще можно было прочесть: «„Высший свет“, № 11, 2001». — Про каперсы там всякие, филе, про красивую жизнь… Откудова у тебя все это?

— Ясно, откудова, — проворчал Архипыч. — Связи, люди, окружающий мир… Это ты в навозе копаешься да в стакан глядишь, а я — бизнесом занимаюсь, знакомлюсь со всякими деловиками. А у них жизнь совсем другая, интере-е-е-с-ная! Вот и слушаю, вот и знаю.

— И что? — прищурился Кулёк. — И сам был в каком-нибудь ресторане, пробовал все это?

— И был, — согласился Архипыч, — и пробовал. Без этого не обходится. Бизнес-ланч, — небрежно выговорил он. — Знаешь, что такое? А-а, не знаешь. А я позавчера к дружбану в Кукуев ездил, дело одно перетирал. А потом, как положено, он в бар меня пригласил, «Сияние» называется. Знаешь, почему? Не знаешь. Там весь потолок в разноцветных лампочках. Стены тоже в лампочках. И все сияют, переливаются — красотища! И девки городские, безотказные, что твой дизель… — Архипыч подумал еще немного и веско добавил: — В черных колготках. Вот!

— Ух, ты! — Кулёк порылся в стопке потерявших товарный вид журналов, достал «Плейбой» с оторванной обложкой и, пролистнув, показал собутыльнику фото блондинки с обнаженной грудью, широко расставившей длинные ноги в черных колготках и красных туфлях на высоченной «шпильке».

— Такие?!

Его многоопытный товарищ посмотрел, прищурившись, подумал, потом все-таки кивнул.

— Почти…

Он не упомянул, правда, что с дружбаном они пили не ассамблированный Гранд Кюве, а принесенный Архипычем самогон, закусывая его вчерашними биточками, а также что бар «Сияние» у местных жителей имеет более меткое прозвище «Синяк», и девушек в черных колготках, обретающихся там с утра до вечера, зовут не иначе как «жабы». Но утаивание подробностей не есть ложь, к тому же последние два обстоятельства вполне могли быть Архипычу неизвестны.

— Ух, ты! — повторил Кулёк. — А чем занимается твой дружбан?

Со странной смесью вожделения и отвращения он выпил еще один стакан мыльной жидкости, высыпал в рот целую жменю семечек и съел их вместе с кожурой.

Архипыч слегка призадумался и сформулировал:

— Металлами.

— В смысле?

— Ну, медь, свинец. Добыча полезных ископаемых…

— На экскаваторе, что ли? — поразился Кулёк. — Олигарх?

— От, бурлак… В скупку сдает! — цыкнул на него Архипыч. — Скупка цветных металлов — слыхал про такую?

Кулёк, конечно, слыхал.

— Так ведь… Что сдает — ясно. Где ж он его только берет, этот металл?

— А где, ты думаешь? Под ногами валяется, где еще!

Кулёк удивился, захлопал наивными пьяными глазами.

— О, смотри!

Архипыч наклонился к нему и подергал за полы замызганной ватной куртки, которые за неимением пуговиц были скреплены между собой куском проволоки.

— Это что, по-твоему? А?

— Ну, в общем… Проволока, — признался Кулёк.

— Для тебя это проволока, а для деловых людей — алюминий! — гремел Архипыч. — Где взял?

— Поднял, — моргнул несколько растерянно Кулёк. — Из магазина шел… Смотрю — лежит, вот и взял…

— То-то и оно! Я ж и говорю: под ногами валяется!

— А-а…

— Ну!

Что означало это «ну», не знал, пожалуй, и сам Архипыч. Из-под полуопущенных век он смотрел на своего собеседника, пока тот не отвел глаза в сторону. Кулёк внимательно рассмотрел кирпичную перегородку, которая когда-то являлась частью ремонтной мастерской, была выбелена и даже украшена плакатами по технике безопасности: «Пьянство на рабочем месте — главная причина травматизма!»

А потом посмотрел вверх, в темнеющее пасмурное небо, где высоко за тучами проплывал американский спутник-шпион. Спутник он, правда, не заметил, но обратил внимание на линию электропередачи, проходившую в непосредственной близости от мехдвора.

— А ведь и над головой тоже висит, — удивился Кулёк.

— Что висит? — не понял Архипыч, успевший выйти из контекста беседы.

Пока Кулёк смотрел в небо, он аккуратно пропустил по пищеводу свои двести пятьдесят и бросил в рот горсть нечищеных семян.

— Говорю, не только под ногами валяется, — уточнил Кулёк, ткнув пальцем в Т-образный силуэт столба электролинии. — Металл, в смысле. Вон сколько проводов понавешено…

Архипыч посмотрел на его палец, мысленно выстроил замысловатую и идеологически выдержанную фразу, которую тут же и озвучил:

— Бурлачина ты, Куль. В тебе, я вижу, советское воспитание убило хозяина. Это ж электричество, оно в нашу деревню текёт.

— А нам какое дело? — усмехнулся Кулёк. — Раньше при лучине сидели, и ничего. Песни пели разные… народные. Никто не жаловался… Зато мы с тобой килограммов двести оттуда снимем, как с куста. — Он заговорщически подмигнул: — В Кукуеве-то, в баре этом твоем, как его… лампочки-то все равно гореть будут.

Архипыч покачал головой. В логических построениях его собеседника зияли явные пустоты.

— А телевизор, он раньше тоже от лучины работал? — спросил он.

— Так при чем здесь телевизор? — удивился Кулёк. — Так ведь не было раньше телевизоров, слышь…

— Зато сейчас — есть! — вдруг гаркнул Архипыч. — У меня дома стоит! «Аншлаг»! Саша Белый с «Бригадой»! Футбол! Послезавтра «Спартак» с «Валенсией» играют! Ты что, охренел совсем?

Кулёк, в котором советская власть убила хозяина, наморщил лоб.

— Верно, Архипыч, — сдался он под шквалом неопровержимых доводов. — Погорячился я. Это неправильно.

Стемнело, сеялся мелкий дождик, alkachi сдвинулись под остатки крыши и зажгли керосиновую лампу. В полном молчании Архипыч откупорил еще одну заморскую бутылку, наполненную «спиритус инферналисом» собственного производства; разливая его в пластиковый стакан, он покачнулся и остервенело выругался. Дрожащий свет спички, от которой Кулёк присмолил свою «примину», осветил величественную, как Колизей, руину старого мехдвора.

— То, что к нам текёт, оно пусть себе и текёт, — рассуждал Архипыч, любуясь игрой лунного света в мутной жидкости. — На это рот не разевай. Не наглей. Оберегай и пользуйся. А вот ежели текёт мимо нас…

Он поднял голову и устремил взгляд вдоль шоссе Е30, по которому уносились в направлении Москвы размытые дождиком огни автомобильных фар.

— …То надобно сделать так, чтоб текло опять-таки в нашу сторону, — закончил он. — Первый закон Ломоносова. Вдоль трассы электричество куда идет? На Москву? А нам до нее какое дело?

— Так это ж высокое! — нахмурился Кулёк. — Три тысячи вольт! В пепел сгорим! Не-а… Я не подпишусь!

— Сгорим, — согласился Архипыч. — Тут ты прав. Ну, да ладно, я еще кое-что знаю…

Он медленно поднялся, пробуя обескостевшие от самогона ноги, крякнул многозначительно.

— Вон там, под землей… — Жестом мессии он снова простер руку на северо-запад, параллельно сверкающей, словно усыпанной бриллиантами трассе Е30.— Там, в люках, кабеля толстенные. С мою руку будут. Какая с них польза?

— Так это ж «московская линия»! — ахнул Кулёк. — Говорят, раньше вдоль нее часовые на мотоциклетках ездили…

— Так то раньше. Где теперь эти мотоциклы? Где часовые? То-то… Теперь она никому не нужна.

— Скажешь тоже, — уперся Кулёк. — Правительственная связь не нужна?! Да за нее и расстрелять могут!

Архипыч высокомерно усмехнулся и махнул рукой.

— Сказал, как в лужу… Сейчас демократия, разоружение! Да и вообще — другое время, никого не расстреливают! Даже не сажают. Почти…

— Погодь, а сколько там напруги? — вновь озаботился Кулёк. — Вдруг тоже тыща вольт…

Архипыч покачал головой и икнул.

— Нет, она вроде вообще без электричества. В телефоне какая напруга? А это телефон и есть, мне мастер один рассказывал, еще при большевиках… Ладно, не в том суть, — оборвал он сам себя. — Главное, что к нам оттуда ничего не текёт. И вообще, кабель этот, московский, никому не нужен, забросили его… Значит, можно смело вырезать, сколько надо… Хоть меди, хоть алюминия, хоть свинца — все сгодится…

Последние слова он произносил уже на ходу, устремляясь, словно броуновская частица, по сложной траектории в сторону шоссе. Одной рукой он зацепил сумку с инструментами, вторая оставалась в «ленинском» положении, указывая магистральное направление. Кулёк торопился следом, запихивая в карман початую бутылку.

Полчаса ушли у них на борьбу с центростремительными силами, вызванными вращением Земли. Наконец, выписав на карте родной Колпаковщины размашистый зигзаг, бизнесмены сели передохнуть на крышке одного из люков правительственной связи. На мелкую водяную мжичку они внимания не обращали. Поскольку стакан в спешке был оставлен на мехдворе, самогон пили из горлышка.

— А вдруг ее не забросили? — демонстрировал остатки здравомыслия основательно окосевший Кулёк. — Если по ней сейчас наш президент говорит с ихним? Этим… Как его? С Биллом Клинтоном!

Более трезвый и хозяйственный Архипыч ощупал рукой края горловины колодца.

— Точно забросили, даже замка нет, — проворчал он. — Берись-ка, отвали эту крышку, чтоб ее…

Кулёк сноровисто расправился с тяжеленным чугунным диском и заглянул в черное нутро колодца.

— Погодь…

Архипыч некоторое время бросал в зловещую темноту зажженные спички и клочки горящей бумаги, пытаясь разглядеть, какие же сокровища находятся на дне таинственного бетонного стакана. Но так ничего и не рассмотрел.

— Ну, давай, ты первый, — наконец подвел итог он.

С трудом попадая нетвердыми ногами на невидимые железные скобы, они спустились в черную пасть люка, запалили газету. Здесь все было так, как и представлял Архипыч: семь толстых черных кабелей, будто откормившиеся за лето ужи, струились из темноты в темноту, суля ловкому и предприимчивому человеку ежедневный бизнес-ланч в баре с мигающими разноцветными лампочками и благосклонность кукуевских дам в черных колготках…

— Гля, это что за елдовина такая? — воскликнул Кулёк, тыча куда-то пальцем. Архипыч поднес горящую газету поближе. В свете дрожащего желтого пламени он увидел надетую на кабель какую-то явно инородную штуковину. Две накладки сжимали черного ужа сверху и снизу, на концах их обхватывали два стальных хомута с блестящими болтами. На ощупь «штуковина» оказалась твердой и… живой: чувствовалось под рукой какое-то то ли пульсирование, то ли тепло, то ли хрен поймешь что. А может, это Архипычу только показалось. Но важно другое: и дураку ясно, что вещь ценная, увесистая…

— Давай, Куль, свети!

Архипыч передал напарнику импровизированный факел, молча достал из сумки отвертку, поковырял гладкую, словно окаменевший кисель, поверхность, затем нашел плоскогубцы и принялся крутить головку болта. Он поддавался на удивление легко. Через минуту стальная манжета, дзынькнув, раскрылась, половина штуковины отвисла, Архипыч испуганно подставил ладонь и с замиранием сердца ощутил приятную тяжесть драгоценных килограммов цветмета.

— Помогай, Куль, — сказал Архипыч негромко. — Это наш с тобой бизнес-ланч… По пятьсот «белой» и котлеты киевские на закусь. И бабы…

Он тут же решительно принялся раскручивать вторую манжету.

Кулёк возбужденно икнул.

— Я передачу смотрел по «России», — так же полушепотом сказал он. — Про этих, не помню, как называются. В Москве, под землей лазят, клады ищут. Черные такие, грязные, с фонарями. Догеры… Или нигеры…

— Кончай болтать, нигер, — приказал Архипыч, раскрывая вторую манжету. — Поддерживай!

Они подхватили нижнюю половину тяжеленного цилиндра с желобообразным углублением для кабеля, едва не уронили и кое-как опустили на пол.

— …Так вот, теперь вижу, что не зря они корячатся, — довольно продолжил Кулёк, помогая Архипычу снять верхнюю половину цилиндра — такую же тяжелую и с точно таким углублением. — Мы тоже спустились под землю и сразу нашли ценность… Как думаешь, сколько эта елда стоит?

— Много, — буркнул Архипыч, который сложил половинки вместе и вновь закручивал хомуты. Собранный воедино цилиндр выглядел солидно и внушительно. — Рублей триста. А может, и все пятьсот…

На самом деле «патефон Кольбана», являвшийся предметом гордости технического отдела ЦРУ, обошелся американскому налогоплательщику в семьсот тысяч долларов, что в несколько раз превышало годовой бюджет всего Кукуевского района.

Кулёк помолчал, посопел носом и кое-как сформулировал не дававшую ему покоя тщеславную мысль:

— Хорошо бы и про нас передачу сняли когда-нибудь?

Архипыч своего подельника слушал вполуха. И все-таки в последней фразе ему вдруг почудился какой-то неприятный, зловещий смысл. Словно чье-то строгое недреманное око на миг заглянуло в колодец полюбопытствовать, чем же занимаются здесь в темное время суток двое нетрезвых колпаковцев. Заглянуло и — исчезло. И неприятный осадок тоже постепенно исчез.

* * *

Еще шесть тысяч смертей и десять тысяч жизней вплелись в огромный сверкающий клубок, что плыл под панелями солнечных батарей «Лакросса». В 19.05 спутник вновь оказался над широтой подмосковной деревни Колпаково. Передатчик включился, мощный электромагнитный импульс атаковал бетонное кольцо на обочине шоссе Е30, чтобы выкачать оттуда привычную дозу информации, — но ответного импульса не последовало. Через полторы секунды на экране операторского компьютера в Центре управления в Лэнгли выскочило «окошко» с тревожной надписью: «Status: Disconnected» — «Связь отсутствует».

Оператор — молодой афроамериканец, имел неодобряемую обществом и начальством привычку выкуривать сигарету после каждого успешного сеанса связи, сейчас едва початая пачка «Мальборо» лежала рядом с клавиатурой, а из-за перегородки доносился запах свежеприготовленного кофе. Но парень уже понял, что в ближайшее время ему вряд ли удастся вкусить расслабляющий никотиновый дурман.

Черные пальцы набрали повторный код запроса, а когда отсутствие связи было подтверждено, запустили диагностику системы.

— У нас проблема, — передал оператор ответственному дежурному.

Через минуту перед главным компьютером собралась вся суточная смена космической разведки. Диагностика показала, что связь со спутником устойчивая, приемная и передающая системы «Лакросса» в порядке, — значит, неполадка возникла где-то в самом «патефоне». Кто-то уже позвонил Кольбану, и тот примчался из своей лаборатории, сверкая василькового цвета носками и прожженными кислотой дырами в рабочем халате.

— «Патефон» не мог забарахлить, — проскрипел Кольбан, едва бросив взгляд на мигающую надпись «Status: Disconnected». — Это исключено. Данные визуального наблюдения по этому сектору запрашивали?

Ответственный дежурный глянул на оператора, тот принялся лихорадочно распаковывать файлы с видеоматериалами, поступившими за последний час с орбиты. В Подмосковье уже давно стемнело, на инфракрасной съемке была видна еле различимая полоса шоссе, которая угадывалась по разогретым капотам автомобилей, — но больше ничего рассмотреть не удалось. Каких-то необычных скоплений техники и людей, выдающих проводимую в районе колодца с «патефоном» спецоперацию контрразведки, не наблюдалось. Правда, оператор указал на два подозрительных пятна около дороги, но они двигались настолько хаотично и бессистемно, что было ясно: это не люди — либо бродячие собаки, либо отбившиеся от стада животные: козы, овцы, телята…

…К 20.18 по Москве, когда «Лакросс» должен был сделать очередную попытку съема информации, в операторской собралась уже практически вся верхушка технического сектора, во главе с начальником Дэвидом Барнсом.

Точно в назначенное время поступил сигнал об активации сканера. В отфильтрованном кондиционерами воздухе повисла напряженная тишина. Зеленым жизнеутверждающим светом вдруг брызнуло в глаза:

«Работа в штатном режиме».

В штатном режиме! Связь есть! Похожий на огромного флегматичного пса Барнс неопределенно хмыкнул и победоносно выпятил грудь: так из-за чего, позвольте узнать, весь этот сыр-бор? Оператор с облегчением откинулся на спинку сиденья, рука сама собой потянулась к сигаретной пачке, лежавшей справа от клавиатуры. Кольбан, не обращая ни на кого внимания, продолжал сверлить глазами монитор. По экрану побежала светлая ломаная линия, графически отражающая содержание сигнала… И тут же пропала.

«Связь отсутствует».

Кто-то громко выругался, кажется, это был сам профессор Кольбан.

Спустя секунду, не сразу услышанный в гуле разочарования, поступил сигнал о сбое в работе дешифратора, который пытался распознать только что поступивший с орбиты обрывок сигнала.

— Что еще такое? — проворчал Барнс.

Сигнал был очень слабым и кратковременным, «пила» импульса имела вид странный и непривычный, аналитики-шифровальщики только развели руками:

— Это не кодированное сообщение. Не знаем… Скорее, нечто естественное. Электронный фон, атмосферные помехи, может, чье-то биополе…

— Если биополе, то не человеческое, — уточнил Кольбан, внимательно изучая «пилу». — Слишком простой алгоритм. Скорей, кошка или собака…

Барнс окинул скептическим взглядом инженеров, шифровальщиков, операторов, пожевал губами и направился к выходу, жестом пригласив Кольбана и ответственного дежурного следовать за ним.

— Вот что, коллеги, — сказал Барнс, заведя приглашенных в свой кабинет. — Ваша задача — восстановить связь со сканером, это раз! А вас, профессор, я прошу настроить аппаратуру спутника на фиксацию подземных пустот под Москвой. Тоннели, пещеры, выработки, линии метро. Это возможно?

Кольбан задумался и медленно кивнул.

— В мире вообще нет ничего невозможного, — философски заметил он. Его глаза заблестели странным, «сумасшедшим», как говорил Фоук, блеском.

Похоже, старичку-ветерану космической разведки «Лакроссу» было суждено получить новое задание.

* * *

Ранним утром два уроженца деревни Колпаково сели на первый автобус, следующий до райцентра Кукуево. Их озабоченные лица окутывал туман алкогольных испарений, в руках одного находилась потертая сумка с какой-то тяжелой поклажей, а ватная куртка другого была лишена пуговиц и застегивалась при помощи двух кусочков проволоки.

— Башня трещит, — пожаловался Кулёк, устраиваясь на сиденье.

— Пить надо меньше, — сурово буркнул Архипыч.

— Там еще крышку забрать можно… Тяжеленная…

— Пусть лежит! Лучше внимания не привлекать. Да и не дотащим ее.

На какое-то время собутыльники ограничились этими короткими, но емкими замечаниями, молча уставившись сквозь грязное окно на однообразный осенний пейзаж Подмосковья. Только через пару километров Кулёк нарушил молчание:

— Слышь, Архипыч, а для чего эта елдовина?

— Не знаю. Хорошо, что она ненужная. Мусор! К московской линии вообще отношения не имеет: прикрутил кто-то сверху без всякой надобности… Поэтому с нас и спроса никакого нет… А чего ты интересуешься?

— Да так… Только на мусор не похоже. Ты это кино, как его… «Война миров»! — видел?

— Ну?

— Я вчера отрубился и головой лег на эту херовину, сплю себе, и тут словно ножиком по мозгам полоснуло… Словно кто-то там, в голове, ковыряется. И — звезды, звезды… Чё такое, думаю? Может, это марсиане мысли читают? Чтобы войну начать? Ну это, Землю захватить…

— У тебя нет мыслей, — уверенно констатировал Архипыч. — Так что не ссы, планета в безопасности.

Кулёк не стал спорить.

— Все равно башка болит, — сказал он.

На кукуевском вокзале они сделали остановку в буфете, где подлечились Архипычевым «спиритус инферналис», а оттуда двинулись в местный «Сити», где бился пульс деловой жизни райцентра. Перед воротами ангара с надписью «Лом цветного металла. Пункт приемки» они встретили живописную группу людей, нагруженных мотками проволоки и кабелей, обрезками труб, радиаторами, трансформаторами, металлической посудой и даже стреляными гильзами. Архипыч занял очередь за дородным, похожим на тюленя мужчиной с авоськой, в которой звенели оловянные миски.

— Надолго застрянем, — посетовал мужчина. — Шаромыжникам этим торопиться некуда, сидят себе в тепле, денежки считают… А что там у вас такое?

Он попытался заглянуть к Архипычу в сумку, но тот вежливо отстранился.

Не прошло и пяти минут, как — о, счастье! — на горизонте появился молодой человек в видавшей виды кожаной куртке, модных в Колпаково, но невообразимо грязных джинсах и таких же кроссовках. Завидев его, Архипыч замахал руками и заголосил:

— Петро! Петро! А вот он я!

Петро, как объяснил тут же Архипыч Кульку, это «тот самый, который ланчем угощал», — в общем, бизнес-партнер Архипыча. Человек бывалый, тертый, интеллигент в пятом поколении. Петро коротко взглянул на таинственную елдовину, мигнул глазом — пойдет. И тут же мимо всей очереди шустро отволок ее в вожделенную дверь, а через пять минут вернулся со ста пятьюдесятью рублями.

— Давали восемьдесят, сволочи, — возбужденно сказал он. — Но я цену металлу знаю, за хрип их взял: это вам не кусок свинца, не моток проводов — это готовая деталь, у нее своя цена! Они и заткнулись… Так что, если будет еще, двигайте через меня, иначе разведут! Ну и магарыч, конечно…

— О чем разговор, Петро! — Архипыч радостно спрятал деньги в карман спадающих штанов с обтрепанными обшлагами.

Сто пятьдесят рублей для него и Кулька — это почти столь же нереальная сумма, как полученная очередным героем телепередачи «Криминальные вести» взятка в миллион долларов. Ибо покупать им практически нечего, так как потребность имеется только в одном продукте, в изобилии производимом самим Архипычем. А если уж совсем оторваться и шиковать по полной программе, то можно найти настоящую водку по пятнадцать рублей за бутылку. Не заводскую, конечно, но вполне питьевую: не ослепнешь и не отравишься насмерть…

Итак, в половине десятого утра, когда только-только наполнились сонными сотрудниками офисы кукуевских фирм, удачливые торговцы металлом Архипыч и Кулёк уже закончили свой бизнес и культурно отдыхали, обалдело глядя на мигание разноцветных лампочек в баре «Сияние».

— Ну что, здорово? — не скрывая превосходства, спросил Архипыч и ткнул приятеля локтем в бок.

— Здорово! — кивнул тот. — Завтра в этом люке все провода вырежем. А потом в следующем. Там их много-о-о… Ох и погуляем красиво…

На столе перед ними стоял графин с «беленькой», в тарелках обильно потели вчерашние разогретые пельмени, а через столик сидела и улыбалась в стакан крепкого пива очаровательная кукуевская барышня в черных колготках, точь-в-точь как из журнала «Плейбой», только двух зубов справа не хватало. Но такая мелочь никакого значения не имела.

Глава 3

«Двойная тяга»

22 октября 2002 года, Москва

Кафе «Погребок» было недорогим, но кормили там вкусно и сытно. Выбрал его Профессор, точнее, выбрал вроде как Ардон, но под ненавязчивым руководством бывшего преподавателя: «Даже не знаю, Марк Яковлевич, где лучше… Чтоб вас не утруждать, можно в скверике напротив вашего дома. Посидим на лавочке часик-другой… Хотя сейчас уже вроде бы и холодновато… Там, правда, за углом еще и кафе есть — „Погребок“, уютное такое, но, право, не знаю — будет ли вам удобно… Удобно? Ну, вот и чудненько, лучше ничего не придумаешь…»

Сейчас Профессор удовлетворенно наминал густо намазанный горчицей студень, а впереди его ждали украинский борщ с чесночными пампушками, овощной салат, котлета по-киевски и чай с эклером. Твердокаменный обществовед размяк, он лоснился и лучился счастьем. Румяный толстяк Ардон столь же азартно расправлялся с бараньим эскалопом, и только неисправимый сноб Американец ограничился блинчиками с медом и стаканом чая. И то больше для антуража, чем для утоления голода.

— А почему вас интересует именно «дедовщина», э-э, Иван Ильич? — Ардон вытер губы и бросил салфетку на пустую тарелку. — Честно говоря, я думал, ваша тема — разведка, агенты, шпионы, — он похлопал ладонью по солидной книжке И. Сперанского «Наблюдением установлено» с дарственной надписью автора. — И тут вдруг «дедовщина». Разве это как-то пересекается?

Небольшой, обшитый досками и меблированный «под избу» зал почти полон: судя по всему, здесь столовались сотрудники близлежащих учреждений, фирм, фирмочек и контор, а также студенты расположенного напротив автомобильного колледжа. Было жарко, шумно, отчетливо пахло сигаретным дымом.

— Конечно, — писатель Сперанский смотрел на собеседника свысока — не смотрел, а разглядывал. — Представьте секретный объект, скажем, ракетную часть на Кольском полуострове. Глухой район, замкнутая система, иерархия, как в древних сообществах типа японской империи периода Ямато. И — несколько выродков, терроризирующих молодых солдат…

Иван Ильич изящным жестом открыл правую ладонь, как будто оттуда должны были выскочить укрывавшиеся прежде выродки.

— Они их избивают, не дают спать, плюют в лицо, заставляют стирать свои носки и трусы… А солдаты, заметьте, несут боевое дежурство. Только они обслуживают теперь не баллистическую ракету, к которой приставлены, а — кого? Ненавистных пьяных «дембелей». И враг номер один для них — кто? Какой-то сказочный бука дядя Сэм, нарисованный на плакате? Да бросьте. Враги номер один — старослужащие Икс и Игрек. Явные, ощутимые, ежедневные враги. А кем тогда становится дядя Сэм? Добрым Санта-Клаусом. Вот так-то… Такие солдаты — легкая добыча для вербовщика, даже не самого искусного. К тому же они на грани нервного срыва и не делают различий между своими обидчиками и всем остальным человечеством. А когда сидишь у пульта запуска, то нервный срыв и мстительная мотивация крайне нежелательны, несмотря на все предохранительные системы…

— Ага. Вот как, — Марк Яковлевич Ардон вежливо удивился. — Я даже не задумывался о таком аспекте… Но солдат не допускают к пульту. В дежурной смене по штатному расписанию только офицеры.

— Я в курсе, — не моргнув глазом, подтвердил Сперанский. — Но писатель имеет право на вымысел…

Официантка в устаревшем белом кокошнике принесла Ардону керамический горшочек с чанахи. Тот с интересом оторвал запечатавшую горлышко лепешку, из-под которой вырвался густой пар, вдохнул аромат протомившегося мяса, картофеля и овощей, увлеченно запустил внутрь ложку, вынул, подул…

— Да, да, конечно… Только вы не обижайтесь, сейчас этого вымысла везде через край… Не разберешь, где вымысел, а где обычная некомпетентность!

Иван Ильич сухо улыбнулся собеседнику. Капитан первого ранга Ардон явно не благоговел перед известным писателем Сперанским и даже не скрывал этого. Но и Американцу не нужен был Ардон. Он — лишь первый шаг к настоящим фигурантам. А сегодняшняя беседа — всего-навсего отвлекающий маневр: пусть пойдет слух, что знаменитый Сперанский собирает материал для новой книги… А для Профессора эта встреча еще и удобный случай набить живот на халяву.

— Ракетный пульт только образ, символ, — пожал плечами Сперанский. — Есть много стратегических объектов, которые напрямую обслуживаются солдатами.

— Понимаю, понимаю, — сказал Ардон и отправил ложку в рот. — Подводная лодка тоже в своем роде империя периода… Как вы сказали?

— Ямато, — смачно повторил Сперанский. Он обожал рисовку.

— Да, точно. Камикадзе, харакири… Ну, харакири-то — Бог миловал, а в камикадзе мы все побывали… Ну да ладно! Так вот, иерархия у нас на лодке присутствовала, — кивнул Марк Яковлевич. — Молодые чаще ходили в наряд на камбуз, ну или там трюмы чистить… Но издевательств или явных притеснений у нас, конечно, не было. Обстановка другая. Замкнутое пространство, все на виду, да и офицеры круглосуточно среди матросов. Тут и захочешь — не забалуешь!

— Кстати, вы должны помнить, Марк, — подал голос Носков. Он уже с аппетитом уплетал борщ. — Тот скандал в училище в шестьдесят девятом… Вот вам конкретный пример!

Ардон кивнул.

— Да, это был типичнейший случай советской «дедовщины»! Один дебил сделал салагу своим денщиком и прессовал его по полной программе…

— Курсант Забилло с пятого курса… — взмахнул вилкой Профессор. — Хе-хе, говорящая фамилия! Молодой стирал старшему белье, чистил сапоги, гладил одежду… Даже читал на ночь сказки, представляете?

— И деньги ему носил, — сдержанно добавил Ардон. — И еще много чего творил. Я знал. И другие курсанты знали. Но все делали вид, что ничего не происходит…

— А почему, Марик? — Доцент Носков даже положил вилку. Он недоумевал. — Ведь был же спаянный коллектив учебного взвода, были курсовые командиры, воспитатели? Было руководство института, партийная организация, наконец!

Он вытаращил выцветшие глаза, изображая искреннейшее непонимание и растерянность. Ну, артист!

При всем пренебрежении к Профессору Американец должен был признать, что тот работает виртуозно. Он умело «раскрывал» Ардона, давая напарнику возможность проникнуть сквозь его защиту. «Двойная тяга» — так называют профессиональные оперативники-агентуристы подобную спарку.

Ардон раздраженно махнул рукой.

— А то вы не в курсе! У этого Забилло папаша был какой-то шишкой в Главном Штабе… Такой же скот, как и сынок. Он приезжал тогда к нам в училище, раз пять приезжал. Это уже потом, когда первокурсник пустился в бега. Хорошо, автомат с собой не прихватил и не повесился. Пропал — и все! Под Рязанью только сняли с поезда…

— Разве? — удивился Носков. — Про папашу я не слышал!

— И никакого скандала не было, Иван Семенович. Вы это лучше меня знаете. Салагу тогда отчислили с позором, а сынку объявили устный выговор. А потом дали хорошее распределение…

Профессор развел руками:

— Ну, времена такие были, сами понимаете…

— А ведь салага этот вместо Рязани мог совсем в другую сторону рвануть, — задумчиво произнес Сперанский, разглядывая что-то за окном кафе. Потом повернулся к Ардону. — А на вашем курсе было что-то подобное? Я что-то слышал о пареньке, который погиб после распределения… И его вроде тоже прессовали…

— Это Пашка Дроздов жертва «дедовщины»? — переспросил Ардон. — Что за ерунда? Его током убило. Типичный несчастный случай — самоубийств таких и не бывает! И потом, надо знать Пашку: не такой он человек, чтобы руки на себя наложить. Да и кто мог прессовать офицера? К тому же друзья его там были: Сережа Мигунов, Семаго, Игорек Катранов. Я хорошо знаю этих ребят, они бы его никогда не дали в обиду! Так что, уважаемый Иван Ильич, это полная чушь!

— Чушь так чушь, — кивнул писатель. — А можно спросить, как вы после ракетного училища на подводной лодке оказались? Странно как-то! И почему вы про камикадзе сказали?

— Да не это странно. — Ардон доел чанахи, отодвинул горшочек и со вкусом закурил. — На лодке я не в штурманах ходил, не в реакторщиках, как раз ракетным комплексом и командовал, по специальности. Другое странно. Как из офицеров и матросов советского флота делали японских камикадзе!

— И как же? — заинтересовался писатель.

Профессор тоже насторожился, поднял голову, вслушался, даже оставил на миг свой эклер. Ардон был явно критично настроен к Вооруженным силам и общественному строю России, такие вещи следует обязательно отражать в отчетах.

— Я двенадцать лет прослужил смертником на «разовой» лодке. И экипаж был «разовый». Короче, все девяносто человек — камикадзе!

— Что это значит, Марик? — доброжелательно спросил Носков, гипнотизируя каперанга изучающим взглядом.

— Да то и значит. Лодка «К-145», проекта «434», их называли «раскладушками». Потому что из легкого корпуса поднимались ракетные контейнеры — четыре с одного борта и четыре с другого. И запуск, естественно, только из надводного положения, время на подготовку — двадцать минут по нормативу. А на наше обнаружение и уничтожение по нормативу НАТО тоже двадцать минут… Успел дать залп, и тут же тебя накрыли. А может, и не успел, а тебя накрыли…

Ардон с маху погасил в пепельнице недокуренную сигарету — будто показал, как именно его лодку могла накрыть ракета НАТО. Брызнули искры.

— Ну ладно, это дело прошлое… Сейчас-то я в штабе флота обретаюсь: бумаги, телеграммы, общий контроль. Но «раскладушки» с российскими камикадзе еще плавают!

— Да, досталось вам, Марк Яковлевич! — ужаснулся Профессор. — Врагу такого не пожелаешь!

Он выпил чай, доел пирожное, довольно потер сухие ладошки.

— Славно пообедали, Марк Яковлевич! И поговорили интересно, я прямо молодость вспомнил! Даже помолодел…

Официантка принесла счет, и он поспешно полез в карман.

— Не беспокойтесь, Иван Семенович, я расплачусь, — сказал Ардон.

— Нет-нет, что вы, ни в коем случае! — Профессор вытащил кучу каких-то потертых бумажек, досадливо поморщился, спрятал обратно и сунул руку в другой карман. Однако и там он не находил то, что искал.

Тем временем Марк Яковлевич отсчитал четыре сотенные купюры, завернул их в счет и сунул под пепельницу.

— Рад был повидаться, Иван Семенович! — Он тепло пожал руку Носкову. — Я любил ваши лекции, вы так смело обо всем говорили. Даже про Солженицына… Просто удивительно!

Со Сперанским он попрощался сухо, как с чужим, неинтересным человеком. Такое отношение писателя покоробило, и он решил сорвать раздражение на сияющем, как коллекционный золотой червонец, напарнике.

— Что, Профессор, раз Ардон заплатил за всех, то деньги на оперативные расходы надо вернуть Евсееву?

Довольное выражение как губкой стерло с желтого, туго обтянутого кожей лица.

— Как вернуть?!

— Очень просто. Под расписку.

Их эмоции находились в противофазах. Чем хуже становилось настроение Профессора, тем лучше оно делалось у Американца. Пауза затянулась.

— Зачем возвращать? — наконец спросил Носков. — Поделим поровну, и все…

Тяжело вздохнув, он выудил из кармана несколько пятидесятирублевых купюр, пересчитал, разделил на две части и с траурным видом протянул половину Сперанскому. Тот нарочно замешкался. Дрожащая морщинистая рука с зажатыми синими бумажками повисла в воздухе.

— Что ж, можно и так, — усмехнулся, наконец, Сперанский и небрежно взял деньги.

Теперь он находился в отличном настроении. И не деньги являлись тому причиной.

* * *

Высшее командное училище ракетных войск стратегического назначения, по всеобщей моде последнего времени, превратилось в Академию РВСН.[2] Но, кроме вывески, во внешнем виде учебного заведения мало что изменилось.

— Все как прежде осталось, — умиленно произнес Носков, обводя рукой девятиэтажное здание из красного кирпича, асфальтовые дорожки, плац, березовую аллею. — А деревья эти, помню, курсантики на моей памяти сажали. Такие тоненькие прутики… Вон как вымахали!

— Да уж, — равнодушно сказал Сперанский, чтобы хоть как-то принять участие в разговоре.

— Левой! Левой! Ногу держать! — Молодой лейтенант вел по асфальтовой аллее свой взвод. Будущие ракетчики были без кителей — в одних рубашках цвета хаки, холодный ветер рвал форменные галстуки. Пацаны ежились, вид у них был далеко не героический.

— А сколько я таких желторотиков выпустил! — Носков проводил строй взглядом, поправил старый берет, пошевелил губами. — Тысяч, наверное, десять!

— Да уж…

Сперанский плотнее запахнул велюровый плащ.

— Сейчас прямо к Рыбаченко пойдем! — хорохорился Носков. — Он так обрадовался по телефону! Хочет, чтобы вы с личным составом встретились, у вас тут, оказывается, много поклонников, для них такая встреча событие…

— Это можно, — снисходительно кивнул Сперанский.

Заместитель начальника по научной работе полковник Рыбаченко принял визитеров в своем кабинете, заставленном от пола до потолка стеллажами с книгами и журналами. Носков удивленно провел корявым пальцем по свежим подшивкам американского «Сайенс» и британского «Нью Сайентист».

— Не обращайте внимания, Иван Семенович, — буркнул хозяин, застегивая мундир и приглаживая ладонями взъерошенные волосы. — Это уже не тлетворное влияние, а научный обмен. У нас сейчас и офицеры-ракетчики за границу ездят!

Особой радости от встречи Рыбаченко не выразил и выглядел на удивление мрачным. Со Сперанским познакомился довольно сухо и выступить перед курсантами не пригласил.

— Я вчера позвонил Семаго, — сразу же перешел к делу полковник, обращаясь к Носкову. — Он дал согласие встретиться с товарищем Сперанским… А я вам уже не смогу помочь…

— Спасибо, Валентин Иванович, спасибочки, — раскланялся Профессор. — Как самочувствие-то ваше, Валечка? Что-то вы сегодня не такой, как всегда…

— Уж это точно, — с горечью сказал Рыбаченко. — Утром мне совершенно неожиданно вручили предписание на увольнение. Так что, сами понимаете, не могу уделить вам внимания… Не до того. Извините…

— Ай-ай-ай! — запричитал Носков. — Как же так? А кто же будет науку двигать, о курсантах заботиться, с выпускниками связи поддерживать?

Рыбаченко вздохнул.

— Свято место пусто не бывает. Поставят нового зама, он и будет работу вести. Просто неожиданно как-то. Начальник обещал продление, кадры согласились, а тут вдруг — бац! Как обухом по голове…

— Жалко, жалко, Валентин Иванович! Тут вы неправы, найти вам замену будет ох как непросто! Это большая потеря и для курсантов, и для института, и для ракетных войск! И о чем они там думают?!

Профессор сокрушенно покачал головой. И внезапно спросил:

— Зиночка сегодня работает?

Увольняемый полковник кивнул.

— Да вроде видел ее с утра…

— Тогда не будем вас задерживать, — расшаркался Носков. — Думаю, там разберутся. Никто не посмеет вас уволить! Я лично напишу министру! И Президенту напишу, если надо!

Рыбаченко растроганно пожал ему руку.

— Спасибо, Иван Семенович! Ничего не надо. Спасибо за поддержку!

— Нет-нет, я и всех ребят подниму на вашу защиту! Мы этого так не оставим!

Когда они вышли из кабинета, Профессор направился не к выходу, а в противоположную сторону, к боковой лестнице, ведущей в цокольный этаж.

— Вы куда? — удивился Сперанский.

— В столовую.

— Это еще зачем?

— Как зачем? — удивился в ответ Носков. — Обедать! Не уезжать же голодными…

Они спустились вниз, в пропахший тушеной капустой полупустой офицерский зал с высоким потолком и большими окнами, от которых ощутимо тянуло холодом. Носков облобызался с пожилой добродушной Зиночкой, та дала команду, и полная румяная раздатчица щедрой рукой отгрузила отставному обществоведу двойные порции рассольника и жаркого. Зиночка, скрестив руки на необъятной груди, внимательно наблюдала за процессом. Когда она смотрела на Ивана Семеновича, в ее взгляде читалась очевидная симпатия.

Американцу стало ясно: при каждом удобном случае Профессор тут прикармливается. Это своего рода ритуал, церемония, а сам Носков — кавалер ордена «Почетного Довольствия». Всех выдрессировал, старый лис…

Звон ложек и ножей отражался от стен, старшие офицеры сидели со старшими, младшие — с младшими. Носков поставил поднос на свободный столик, чувствующий себя неуютно Сперанский присел на краешек стула. Он сразу же отказался от еды, а Профессор и не думал настаивать. Обществовед съел двойной обед, на десерт выпил компот с пирожком, удовлетворенно потер ладошки.

— Ну вот, теперь можно ехать!

Давно переросшая уменьшительное имя Зиночка проводила их до дверей и на прощание чмокнула Носкова в дряблую щеку.

— Заходи, Ванечка, не забывай!

— Слушайте, в вас определенно есть какой-то магнетизм, — сказал Сперанский, когда они вышли на улицу. — Биополе особое, что ли… Ваши бывшие ученики так хорошо относятся к вам, просто удивительно. И Ардон, и Рыбаченко, и эта завстоловой… С какой, казалось бы, стати?

Ветер усилился. Он налетал порывами, бросал в лицо желтую листву и пробирал до костей. А пройти им предстояло с полкилометра.

— Как это — с какой? — пробрюзжал Профессор, ежась и поднимая воротник вытертого, серого в рубчик, пальто. Такие носили в конце восьмидесятых. — Не зря же я столько лет жизни отдал ракетному училищу и всему этому… высшему образованию. Любимый преподаватель, лучший друг молодежи, наставник в самом широком смысле… Они меня очень уважали! Знаете сколько народу набивалось на мои лекции? С других курсов приходили! Я ведь и в Политехе читал, и на истфаке МГУ, и в историко-архивном!.. Но ракетное я больше всего любил — за дисциплину, за ответственность. И они все меня обожали! А с Зиночкой у меня, дело прошлое, был даже роман…

Профессор вдруг как-то выпрямился, стал выше ростом.

— Ведь я был не просто засушенный ученый хмырь в перепачканном мелом костюме! Молодой парень, привлекательный, начитанный, к тому же знакомый с Высоцким, Окуджавой!.. Я…

Старик запнулся, достал из кармана носовой платок и торжественно высморкался.

— А к экзаменам моим как готовились! Ночей не спали! Дрожали! Ардона этого, с которым мы вчера говорили, валерьянкой отпаивали после зачета. Чуть без чувств не свалился!

— Я бы на его месте стрихнину вам подсыпал в борщ, — усмехнулся Иван Ильич. — Или чего-то посовременней…

Носков даже не повернул к нему голову, словно не услышал. Как токующий тетерев, он слышал только себя.

— Просто у мальчишек всегда были, есть и будут вопросы, — ехал он дальше по накатанной колее привычных рассуждений. — Самые разные, которые иного преподавателя могут повергнуть в шок. А я — тот наставник, у которого есть ответ на любой вопрос. Парни тянулись ко мне. И я всегда находил с ними общий язык.

— А-а!.. — весело протянул Сперанский. — Острые дискуссии… Смелее, молодые люди! Почувствуйте себя умными, взрослыми! Вперед! Проявляйте себя!

Сперанский коротко рассмеялся, замолчал и продолжил совсем другим тоном:

— Но теперь-то они хоть знают, кто вы такой?

Профессор некоторое время молчал. Он шел, глядя прямо перед собой, задумчиво вытягивая губы и будто собираясь с мыслями, чтобы достойно ответить на каверзный вопрос.

— А кто я такой? Я педагог. И они мне до сих пор благодарны, — продолжил он некоторое время спустя, как ни в чем не бывало. — И ведь есть за что. Вот Ардон тот же. Один из первых шел на курсе, светлая голова. Сам генерал Рукавишников имел на него виды, должность под него готовил в своем ОКБ… Квартиру отдельную выбивал в Звездном городке — о!.. Понимаете, что это такое в те годы?

Профессор притормозил и всем корпусом развернулся к Сперанскому.

— О-о-о! — повторил он еще раз, осторожно приподняв указательный палец на уровень своего носа.

И пошел дальше.

— Ну а вы-то тут при чем? — буркнул Сперанский.

Профессор усмехнулся с какой-то неожиданной хитринкой, словно мужичок, обманувший самого премьер-министра.

— А я на совещании в особом отделе, когда обсуждали выпускной курс, прямо сказал, что нельзя Ардону в люди, — проговорил он. — Не сносить пацану головы. И есть на то тридцать три причины… Я их тогда все по порядку и перечислил. И книжки эти английские по кибернетике, что у него под матрацем спрятаны, и вечное критиканство! И как он матерился, подвыпивший, в кафе «Космос», и выдержки из его личного дневника: про страну, про ЦК, про обороноспособность нашу, и все такое… Тихо так стало сразу. Никто больше вопросов не задавал. Куратор училища даже предлагал «волчий билет» Ардону вручить вместо диплома, но я этого доброхота осадил. Это лишнее. Заключение, уже готовое, тут же, на месте, выправили, и отправился наш Ардон вместо Звездного городка — в Заполярье, на базу подводных лодок Северного флота. Это уже не РВСН, это другой Главк, но он и там пошел по служебной лестнице, вот до капитана первого ранга дослужился. С другой стороны, двенадцать лет под водой — не сахар… Да еще на «разовой» лодке… Но это судьба!

— Здорово, — сказал Сперанский с непроницаемым выражением лица. — Быть бы Ардону адмиралом, значит, кабы не вы…

— Скорей, генерал-майором ракетных войск, — уточнил Профессор. — Высоко взлетел бы, светлая голова, — в Главный штаб РВСН, а может, и повыше… Или сидел бы сейчас в правлении РКК «Энергия», тоже неплохо… А может, на мысе Канаверал шаттлы бы запускал или в Аризоне за боевым пультом дежурил, ракеты на нас наводил… Светлые головы везде нужны, только без идейного стержня они в любую сторону повернуться могут…

— Бросьте вы ерунду говорить, — Сперанский взглянул на часы. — Если б Ардон захотел, он бы к американцам и на атомной лодке уплыть мог.

— Ну, это как сказать, — поджал губы Профессор.

— Да и какая на х… разница? — неожиданно выругался Иван Ильич, хотя голос его оставался ровным и негромким. — Вы же, уважаемый, человеку жизнь сломали, нафантазировали невесть что. А теперь, вон, еще жрете за его счет, отвлекаете, время отнимаете!

— Ой-ой-ой! — Профессор театрально подкатил глаза. — Только не стройте из себя институтку! Я ему ничего не сломал, наоборот… Я жизнь ему спас.

— Ага, — поверил Сперанский.

— Вы забыли про мировой сионистский заговор, Иван Ильич. В то время советские газеты писали об этом каждый день, как сейчас про чеченских боевиков и «Аль-Каиду». Даже под крылом у Рукавишникова Ардон не продержался бы в ОКБ-1 и трех лет. С его прямотой, с его амбициями, с критическим настроем… С его носом опять-таки. Нашли бы к чему придраться. А с особорежимного предприятия не увольняют, как со швейной фабрики: вот тебе трудовая, вали куда хочешь! Посадили бы беднягу Ардона. Или просто убрали: несчастный случай, авария, — не знаю, как они это делают… А я его сохранил. Для будущей жены, для детей. Для квартиры, в которой он сейчас живет. Да и капитан первого ранга — не так уж и плохо…

— Да вы просто благодетель! — с ироничным прищуром покосился на него Сперанский. — И кому же вы еще помогли?

Профессор шмыгнул носом.

— Да многим… Тому же Рыбаченко, к примеру. На вечере встречи напился, развязал язык, стал государственные секреты на стол выкладывать… А за столом этим, хоть и выпускники, но люди разные — поди узнай, кто чем дышит… Так до серьезной беды недалеко! Пришлось включить в отчетик… Вот и спрофилактировали его — выйдет на заслуженную пенсию, от секретов отойдет, и все будет хорошо: общественная деятельность, рыбалочка, сто грамм водочки по воскресеньям — отдыхай, радуйся жизни и никакого трибунала не бойся!

Оживленно разговаривая, их обогнали капитан и майор в тяжелых шинелях, которые наверняка не пропускали ветра. Сперанский на миг позавидовал офицерам. И не из-за шинелей, конечно, а из-за молодости, быстрого шага и упругой походки. Им, конечно, виагру и левитру пить не надо…

— Послушайте, а этой вашей Зиночке вы тоже помогали? — под влиянием цепочки ассоциаций вдруг спросил Американец.

И попал в точку.

— Конечно! — просиял Носков. — Зиночке в первую очередь! Жилищные условия ей обеспечил нормальные, и вообще…

— Это каким же образом? — Писатель Сперанский с интересом разглядывал коллегу. Ведь если описать его один к одному, то замечательный персонаж получится!

— Да очень просто! — Носков потер ладошки, как делал в минуты явного довольства. — Зинуля из простой семьи: мама троллейбус водила, папа — на стройке крановщиком… Жили в панельной двушке-распашонке, когда брательник ее из армии вернулся, получилось по двое в комнатке… И так развернуться негде, а он, балбес, то друзей приведет, то девчонок каких-то, Зиночке приходилось вечерами напролет на кухне сидеть… Разве это жизнь?

— Ну-ка, ну-ка, — с еще большим интересом смотрел Сперанский. — Неужели вы ей квартиру выхлопотали?

Носков досадливо покрутил головой.

— Да нет, какие у меня квартиры… Тут по-другому вышло. Надумал этот балбес к нам в ракетное поступать, а Зиночка попросила с ним позаниматься, подтянуть по истории партии… Ну, я и взялся с дорогой душой. Занимались, спорили, дискутировали… Я, как обычно, выясняю, откуда ветер дует…

Профессор остановился и поднял заскорузлый палец, будто и сейчас хотел определить направление ветра. Не идеологического, а самого обыкновенного. Но тогда палец следовало послюнить, а он этого не сделал. Зато глаза его многозначительно округлились.

— И замечаю, что нутро у него не наше, не советское! И то ему не так, и это не эдак! «Голос Америки», сучонок, слушает, Солженицыным интересуется. Ну, нафиг нам такой ракетчик?!

— И что дальше? — поторопил рассказчика Американец.

— Да что… Он у меня попросил «В круге первом» почитать. Я дал. А он ехал в автобусе без билета, его в милицию и забрали, а там книжку-то и нашли. А книжка не просто на пишущей машинке отпечатана, нет, типографская, издана в Париже, в издательстве «Посев»! Представляете? Это все равно, как сейчас на нем бы «пояс шахида» обнаружили! А может, и хуже! Это была идеологическая атомная бомба!

Профессор опустил палец и, сгорбившись, двинулся дальше.

— Так чем дело кончилось, благодетель? — ядовито спросил Сперанский.

— Семь лет дали, — печально сказал Носков. — Тогда с инакомыслящими не церемонились. Зиночка очень убивалась. Но комната-то освободилась. И в стратегические войска не попал сомнительный элемент. Так что, кругом польза…

— А как вас из дела вывели? — профессионально поинтересовался Американец. — Книжку-то вы ему дали!

Напарник пожал плечами.

— Никак. Он сказал, что нашел книжку в парке, на скамейке. Упорный. Никак не хотел сотрудничать со следствием…

— Старая вы гиена, Носков, — Сперанский весело хлопнул по сутулой спине. — Интереснейший экземпляр! Откуда этот мальчик узнал про вашу книгу? Вы же ему рассказали! И предложили прочесть, чтобы потом обсудить, поспорить… Что, не так?

— Не так. Показать книгу я ему действительно показал, но не навязывал. Он сам попросил почитать. Но какое это теперь имеет значение?

— Да такое, что вы вначале человека сожрете, а потом льете крокодильи слезы!

— Не надо так грубо, Иван Ильич, — обиженно пробубнил Носков. — Мы ведь всю жизнь одно дело делаем, и вы вовсе не такой чистый и невинный, как хотите показаться. Я не для себя, я для государства старался. На страже государственной безопасности с младых ногтей стоял, и вот до сих пор… И неприятные вещи делать приходилось, но все ради высшей цели! Ни себя не жалел, ни других!

— И что же, достигли вы этой высшей цели? И Ардон, и тот мальчик, которому вы Солженицына подсунули, и Рыбаченко, да и сколько еще было таких, — они ведь, в конечном счете, никакие не враги и на безопасность государства не посягали! А вы им судьбы сломали, жизни искалечили! А предателя, вражину, шпиона вы, Носков, упустили. Или, точнее сказать — выпустили в стратегические войска. Дали положительную характеристику, благословили… Так что грош вам цена с вашими стараниями!

— Кого вы имеете в виду? — встрепенулся Профессор.

— Еще не знаю. Но ведь мы ищем предателя среди ваших курсантов, верно? — Сперанский ехидно рассмеялся. — Я в таких случаях ошибаюсь редко. Опыт…

— Я вам ничего не говорил, — Профессор замкнулся и замолчал.

Настроение у него было испорчено. Хотелось оправдаться, и он мучительно думал — как.

— Тогда, в восьмидесятом… — проговорил Носков спустя несколько минут. — Я слышал, как вы разговаривали с горничной. Я слышал почти все.

— Я разговаривал со многими горничными, — буркнул Сперанский. — О какой именно вы говорите?

— Она ведь тоже была ни при чем. С кенийцами, по крайней мере, в контакт не входила. Ее ведь никто не тронул из наших — ни капитан, ни даже этот бешеный Шульц…

— А-а, вот вы о чем… Ну и что? — оживился Сперанский. — Хотите, чтобы я по вашему примеру вывел какую-то бредовую теорию? Будто бы минет, который я приправил этой девочке, спас ее от верной гибели? Сделал ее здоровой, счастливой, красивой и богатой?

Профессор закашлялся, судорожно нашаривая в кармане платок. Он кашлял и кашлял, едва не выворачиваясь наружу, так что Сперанский не выдержал и похлопал его по узкой согбенной спине. Носков тут же предостерегающе выставил руку: не надо. На этот раз он, похоже, все-таки обиделся.

— Зачем же вы так? — проговорил Профессор, вновь обретя дар речи. — Я к вам со всей душой, как профессионал с профессионалом, говорю о серьезных нравственных проблемах оперативной работы, а вы мне — про минет. Гадко это… Несправедливо.

Сперанский очень внимательно выслушал его и еще какое-то время смотрел на Профессора, словно тот должен был добавить что-то еще, что-то главное… или, наоборот, какой-нибудь циничной шуткой вдруг дезавуировать все вышесказанное. Но так и не дождался и, раздраженно махнув рукой, ускорил шаг.

Через несколько минут они подошли к остановке пригородного автобуса, на котором собирались вернуться в Москву. Под хлипким пластиковым навесом невесело толклись несколько офицеров и курсантов. В стороне стояли в ряд несколько частных таксомоторов.

— Ну что, Профессор, прокатимся с ветерком? — сказал Сперанский. — Или будем автобуса ждать?

— У меня нет денег на такси, предупреждаю сразу, — заявил Носков.

— Но если я приглашу вас, вы ведь не откажетесь? — Профессор вальяжно поднял руку, и серый «Фольксваген Пассат» с желтым гребешком на крыше медленно покатил к ним.

— Не откажусь.

Потом они долго молчали в пропахшем куревом салоне «Пассата»: вести разговоры при водителе не позволяли правила конспирации. Только когда пересекали Кольцевую дорогу, Сперанский проговорил:

— Так что, завтра посещаем Семаго?

Носков вышел из мрачного оцепенения.

— Нет, к нему вам придется сходить одному. Он меня почему-то недолюбливает…

— Странно. Неужели среди ваших учеников есть и такие? — Сперанский опять ехидно улыбнулся.

В Москве шел дождь, по стеклу потянулись дрожащие капли, похожие на удлиняющиеся лягушачьи пальцы.

* * *

— А почему именно ко мне? — Сергей Михайлович Семаго смотрел на гостя с открытой неприязнью. Он не предложил ему раздеться и не пригласил в комнату.

— Извините, меня направил полковник Рыбаченко…

— Да это понятно! Если бы Валек не позвонил, я бы с вами и говорить не стал. Вопрос в другом — почему? Я что, специалистом по «дедовщине» прохожу где-нибудь?

— Что вы, что вы! — Обескураженный таким приемом, Иван Ильич поднял к груди растопыренные ладони, как волейболист, готовящийся отбить мяч. — Валентин Иванович рекомендовал вас как опытного ракетчика. Ну и как сильную, незаурядную личность.

Семаго, гладко выбритый, в чистой белой рубашке, но при этом опухший и злой, — стоял и молча сверлил глазами Сперанского.

— Вы служили на секретных объектах, в суровых условиях… — продолжал литератор. — Степь. Тайга. Узкий круг общения, напряженный режим… В общем, вы знаете изнанку этой нелегкой жизни. Полковник Ардон сказал мне то же самое. Я разговаривал с ним на днях…

— И Ардон тоже? — Семаго свел брови к переносице. — И что они говорили обо мне?

Сперанский набрал воздуху в грудь, чтобы заверить этого опухшего борова, что, конечно, да, — говорили, говорили: какой он незаурядный, какой он умный… что там еще?.. что вся Москва в диком восторге от майора запаса Сергея Михайловича Семаго. Но в ту же секунду Сперанский понял, что ему надоело стоять на цыпочках в этой прихожей и строить из себя обосравшегося интеллигента.

— Они сказали, чтоб я без пузыря к вам даже не совался, — произнес литератор уже другим голосом. Он сунул руку в сумку, висевшую у него на плече, и достал оттуда бутылку коньяка «Московский».

Семаго, выдержав паузу, принял подарок, рассмотрел, отодвигая от дальнозорких глаз.

— Нормальный, — голос майора тоже изменился. — Сколько ни брал, всегда нормальный. И не слышал, чтобы кто-то отравился. Да. Я на собственной свадьбе такой пил. Водку не пил, чтобы в сознании оставаться. И «чернила» не пил, дрянь эту. Вот коньяк только… Тогда, правда, французского не было…

В кухне, обставленной по последнему, или по предпоследнему, на худой конец, слову бытовой техники, было грязновато и как-то неуютно. Свисающий с потолка тяжелый фарфоровый плафон надколот — Сперанский почему-то подумал, что во время пьянки кто-то на кого-то замахнулся бутылкой, — а стальная дверца огромного двухметрового холодильника, рядом с которой он сидел, была захватана жирными пальцами.

— Они замечательные люди, и Ардон ваш, и Рыбаченко… Но то, что они говорят, это… несколько общо. Стандартность мышления. Стереотипы. Они находились в самой гуще каких-то событий, наблюдали некие любопытные явления, но излагают все так, будто узнали об этом только из газет. Да они и сами это прекрасно понимают. Потому и посоветовали мне: мол, Семаго у нас самый умный, у него язык подвешен, он вам все и расскажет… Вот, пожалуйста, я вам свою книжицу подписал…

Сперанский считал, что опытному литератору достаточно двух минут, чтобы понять, с каким человеческим материалом имеешь дело и подыскать ему подходящее место на шкале ценностей. Сейчас, произведя в уме необходимые вычисления, Сперанский льстил грубо и незамысловато, как и требовала ситуация. И дело шло на лад: Семаго, который пять минут назад, казалось, готов был спустить его с лестницы, сейчас проникся — сокрушенно вздыхал, играл желваками, обильно потел в своей белоснежной рубашке и то и дело подливал коньяк в водочные рюмки. А когда выпивал, то недовольно морщился.

— А чего же я в майорах застрял, такой умный? — с горечью вопросил он, рассматривая толстую, красочно оформленную книгу «Я — агент КГБ». Особое внимание привлекала фотография Сперанского, вальяжно сидящего в кресле-качалке с трубкой в зубах.

— А?.. Наши-то в полковничьих папахах да лампасах, при служебных машинах, выслуживались, звезды зарабатывали!.. Шли, куда скажут, делали, что говорят. Ели, что дают… И пили тоже, кстати… А чуть что — так и двух слов связать не могут, вот оно как…

Семаго понюхал рюмку, покачал головой, отставил в сторону. Достал из холодильника початую бутылку «Мартеля», плеснул коньяк в чистый бокал на две трети, заглянул в него задумчиво и опрокинул в себя.

— Вот это другое дело!

Майор повторил процедуру.

— А не выслуживаться надо было — своим умом жить! — сказал он, сжав зубы. Глаза после выпитого налились кровью, он ожесточенно ткнул себя указательным пальцем в лоб. — Вот этим самым! Своим! Вот как я!..

Он наткнулся взглядом на Сперанского, нахмурился, вспомнил запоздало:

— Может, вам тоже? Французского? Хотя вы и свой-то не пьете…

— Извините, давление…

Но Семаго уже забыл про свое предложение. Он перенесся в мир совсем других проблем.

— Ничего, хоть теперь до них дошло, — бывший майор стукнул ладонью по столу. — И то ладно… Устал я строем ходить. Жить строем устал. А тут, как-никак, коммерция, свобода… Тут я генерал! А получаю больше генерала. И вообще… Наташка!! — вдруг страшно заорал он куда-то в пространство. — Чего пришипилась там? Иди сюда!!

Писатель вопросительно посмотрел на Семаго, он не знал, что в доме еще кто-то есть. Боров качнул головой и улыбнулся улыбкой превосходства: дескать, щас удивлю. Через минуту в кухне появилась девушка в расписанном золотыми драконами черном халатике наподобие кимоно, с мордашкой одновременно распутной и простодушной, даже милой. Сперанский отметил безукоризненной формы ноги и совершенно дурацкие зеленые то ли носки, то ли гетры на этих ногах.

— Это Наташка, ей всего двадцать восемь, — торжественно прогудел Семаго. — Переводчиком в моей фирме работает. Деньги переводит… на шмотки и косметику. Всю Камасутру наизусть знает, а чего не знает, то сочинит. Ценный кадр!

Наташа стояла в центре кухни, задиристо расставив ноги на ширину плеч, воткнув острые кулачки в бока, и смотрела куда-то поверх головы Сперанского. В ее позе чувствовалась привычка, скука, словно она участвует в поднадоевшей фотосессии.

— Ну, скажите, — снова заорал Семаго, — у кого из наших полковников и генералов есть такая телка?!.. Такая грудь! Такие ноги! Да ни у кого! Класс, а?!

И хотя майор не срывал с нее при этом черное с золотом кимоно, Сперанский был вынужден согласиться с этим утверждением. И хотя его интересовали «телки» лет на пятнадцать моложе, он лицемерно сказал:

— Просто красавица! Я вам завидую!

— То-то же! Давай, дуй отсюда!

Получив покровительственный шлепок по мягкому месту, Наташка мгновенно исчезла.

— …Ну а уж я, со своей стороны, обеспечу, чтобы ваше имя среди прочих стояло на титульном листе, — Иван Ильич постарался вернуть разговор в прежнее русло. — Очень солидная компания консультантов: психолог из МГУ, генерал из Главного штаба РВСН, отставной начальник одного из полигонов, бывший командир БЖРК…[3]

Майор закусил сушкой из вазы и рассеянно кивнул.

— Итак, давайте по порядку, — говорил Сперанский, возвращая голосу привычный покровительственный тон. — Вот вы распределились, приехали в семьдесят втором на полигон в Дичково. Четверо выпускников Высшего ракетного училища, вчерашние дети. Скажите, какое было первое…

В следующую секунду Иван Ильич Сперанский, весящий девяносто пять килограммов, оказался зажатым между стеной и холодильником, лацканы его пиджака и сорочка трещали в железных лапах Семаго, а лицо майора красной тучей заслоняло весь остальной мир.

— Так ты из-за Дроздова пришел? А-а? — Майор дохнул на него опасной смесью паров «Мартеля» и «Московского». — Говори, сука, все равно узнаю!!.. Кто ты такой? Из каких органов?! Из КГБ, как сам в книжке и написал?!

Сперанский попробовал вывернуться, но по некоторым признакам понял, что любое активное сопротивление чревато последствиями — Семаго сейчас способен на все. И сразу стало ясно как день: вот же он, сучий выродок, изменник, шпион, которого ищет Евсеев! Вот он! Держите!

Только никто шпиона не держал, наоборот — держали Сперанского. Держали крепко. Иван Ильич, человек в общем-то рациональный, предусмотрительный, с опозданием понял, какой непоправимой ошибкой было являться без подстраховки, в одиночку, на разговор к человеку, которому в принципе нечего терять. Если бы был Носков… Драться бы он, конечно, не полез, но мог выскочить, на помощь позвать, к соседям позвонить…

— Не знаю… никакого Дроздова, — он старался говорить как можно спокойнее, насколько позволяло сдавленное горло.

Ударить головой. Потом коленом в пах. Несмотря на свои шестьдесят, Иван Ильич хотел жить долго и счастливо, и толстый мальчик внутри вторил истошным воплем: хочу! хочу! Он собрался, прицелился…

Нет, чего-то не хватало. Решимости. Опыта физических противоборств. Куража. Семаго был на одиннадцать лет моложе и не сидел целыми днями за компьютером. А у литератора Сперанского под черепной коробкой молотом ухало давление, руки дрожали, колени подкашивались.

Но и Семаго тоже медлил. Некоторое время он пыхтел, бесцельно втирая туловище Сперанского в угол, и вдруг проревел по-детски обиженным голосом:

— Вре-о-ошь!

В тот же миг его хватка ослабла, руки упали. Отшатнувшись, майор сделал несколько шагов назад, уперся в стол. Врезал кулаком по вазочке с сушками, вазочка слетела на пол и разбилась вдребезги, стоявшая рядом бутылка «Мартеля» подскочила и упала, брызнув драгоценным содержимым. Семаго испугался, бережно подхватил ее, поставил на место, — нет, взял снова, приложился прямо к горлышку, словно прощения просил, сделал несколько шумных глотков.

Потом вытер губы рукавом, исподлобья взглянул на Сперанского, все еще подпирающего холодильник.

— Пардон, извиняюсь, — пробормотал. — Вырвалось. Садитесь же…

Сперанский одернул на себе пиджак, заботливо расправил воротник сорочки. Сказал, стараясь не выдать волнения:

— Я лучше зайду как-нибудь в другой раз, — и направился в прихожую.

Семаго скривился, как от сильной боли, перегородил ему дорогу своей ручищей.

— Да погодь ты!.. Вы, то есть… — Он окончательно смутился. — Не придете ведь. Я знаю. Не позвоните даже. И в книжке своей напишете, что Семаго упился, убить вас хотел… Или вообще ничего не напишете. Э-эх!.. — Семаго убрал руку, махнул с безнадежностью: мол, ладно, идите вы все. Отвернулся, пробормотал в стену: — И все будут по-прежнему думать, будто это я Дрозда порешил тогда…

Сперанский остановился, рассматривая его мощный кабаний загривок и что-то соображая. Ситуация изменилась. Вместе со страхом и болью ушла уверенность в том, что Семаго и в самом деле пытался его убить.

— А что же еще я напишу? — пустил он в голос обиженную дрожь. — О чем? Подозреваете меня в чем-то — так прямо и скажите, зачем за грудки хватать-то?..

— Устал я, — не к месту прогудел Семаго.

— А если хотите, чтобы я о чем-то написал в своей книге, так расскажите толком.

Семаго молчал. Выдержав паузу, Иван Ильич повторил бархатистым убедительным обертоном:

— Напишу все в точности, как вы расскажете… Так что там у вас с этим Дроздовым?

Семаго пошевелился, полез в буфет и достал оттуда старое выцветшее фото, сунул его в руки Ивану Ильичу. Двое молодых парней, стриженных под полубокс, стояли рядом на фоне спортивной площадки. Бесхитростные улыбки до ушей, майки-безрукавки советского образца, заправленные в сапоги галифе. Одного, который пониже, Сперанский узнал сразу — будущий майор Семаго.

— Это он? — Сперанский показал на второго.

Семаго кивнул:

— Дрозд. Он самый. А теперь слушайте…

И отставной майор Семаго начал рассказывать историю, которую до сих пор не доверял никому, кроме жены, которой был вынужден объяснить причину ночных кошмаров.

…Все началось, когда на третьем курсе их повезли в Рождественское, на учебно-тренировочную базу ВВС. Здесь готовили операторов для крылатых ракет класса «воздух-земля» и испытывали новые или модернизированные образцы «изделий». До этой поездки Серега Семаго, Сёмга, ничем не отличался от своих сокурсников-«стрижей»: крепкий, подтянутый, неунывающий, бесконечно гордый своей причастностью к могучей ракетной технике, технике будущего.

Весь день курсантов водили по базе, на тренажерах и за учебными пультами они отработали несколько практических заданий, а вечером хлебосольное начальство накрыло гостям праздничный обед в столовой. О спиртном, конечно, и речи не шло, зато были и жареная картошка с грибами, и вишневый компот, и даже экзотические бананы по штуке на брата — после скудного курсантского довольствия — пир на весь мир!

Получилось так, что соседом Сёмги по столу оказался капитан-земляк — Петр Афанасьевич его звали. Ракетчик, между прочим, почти родня. После обеда он пригласил Сёмгу и его товарищей к себе в общежитие и вот там их уже угостил так называемой «массандрой» — смесью спирта и дистиллированной воды. Сергей Мигунов сделал пару глотков и от продолжения отказался, Дрозд вообще пить не стал, а Сёмга и Катранов засиделись с капитаном до полуночи. Как водится, Петр Афанасьевич рассказал «стрижам» несколько анекдотов из жизни ракетчиков, а позже наступило и время «страшилок». Одна из них была о молодом лейтехе, который сошел с ума во время дежурства в ракетной шахте. Раз отдежурил — ничего, второй — тоже, а потом руки у него стали дрожать, появилась сыпь какая-то на теле…

Дальше — хуже: «радио» слышать начал, разговаривал сам с собой — про полномочия какие-то, про секретные ключи, про конец света. Отстранили его от дежурств, ясное дело, положили в изолятор. Хотели в область отправить, в специализированную клинику, да не успели. На второй день лейтеха сбежал из изолятора, оглушил часового у склада с горючим, забрал автомат и попытался проникнуть в шахту. Его, недолго думая, нейтрализовали прямо в тамбуре, пристрелили, короче…

И как раз в это время дежурная смена обнаружила сбой в работе электроники — отказал контур, который отвечает за связь с системой запуска. И тут же заработала транспортная платформа, поднимающая ракету в стволе шахты, а минутой позже поступил сигнал о готовности к запуску маршевого двигателя центрального блока. Что тут началось, трудно передать… По тревоге подняли весь личный состав части, дежурную смену перевели в режим боевой готовности, только задача была противоположная обычной — не произвести запуск, а предотвратить его!

О ЧП с лейтехой, конечно, все забыли. Суета, беготня, паника… Никто не знает, что делать: не прописана в уставе такая ситуация, при которой ракета может по своей инициативе подниматься к поверхности, а двигатель с двадцатисемитонной тягой сам собой начинает готовиться к запуску. Попробовали обесточить систему зажигания, а она не обесточивается: приварились контакты к клеммам — и все тут! Кто-то полез блокировать тросы подъемной платформы, ему руки в момент отрезало. Прет ракета, все двести тонн, как будто первый и второй номер смены запуска синхронно повернули свои ключи и одновременно нажали стартовые кнопки. Но ключей в отверстиях пульта нет, да и кнопки закрыты блокировочными крышками, а вся стартовая команда обалдело сидит и смотрит на мониторы… Ну все, думают, сейчас настанет судный день… Считают секунды до запуска двигателя: девять, восемь, семь…

И вдруг все встало. Платформа остановилась, система запуска дезактивировалась, пусковой контур пришел в норму. Сам командир полка в шахту полез выяснять, что произошло, в чем причина такой аномалии? А там, прямо в стволе — наш лейтеха, размазанный контейнером по стенкам шахты. Как он туда попал, так никто никогда и не узнал. Охрана клялась, что пристрелили его, точно пристрелили, вот и кровь в тамбуре на полу и стенах… С таким ранением не походишь… К тому же из тамбура нет прямого выхода в шахту… Такие дела.

Самое интересное, что с той поры бе́ды на эту шахтную установку так и посыпались: через несколько месяцев солдат из охраны застрелился, потом прямо возле боевого пульта от сердечного приступа скончался командир дежурной смены, три офицера подали рапорта на увольнение, объясняя устно, что ракета «на них смотрит» и даже разговаривает… А ровно через год, день в день, в шахте без видимой причины вспыхнул пожар, несколько человек погибли, вся начинка выгорела. Правда, это позволило ту злосчастную ракету все-таки списать и поставить на боевое дежурство новую. И сразу же, как по мановению волшебной палочки, все пришло в норму!

— Ракеты бывают разные, — выводил мораль подвыпивший Петр Афанасьевич. — У каждой свой характер. И сила своя. Но цель у них одна — вырваться из шахты, сделать то, для чего ее создали. Апокалипсис, понимаешь? И тут с нашей, человеческой стороны, нужно — что? Правильно, воля. А человек, который послабее, он может попасть к ней в полное подчинение… Как этот лейтеха. Он же запустить ее хотел, уступить ей, сделать, как она хочет…

Сёмга в ту ночь так и не уснул. Катран отключился сразу, едва добрался до койки, и Мигунов с Дроздом спали без задних ног, а Сёмга все ворочался и не сомкнул глаз. Почему-то эта история запала ему в душу, не давала покоя. И где-то под утро он вдруг услышал какой-то марш и голоса, словно радиоточка работала где-то за стенкой. Поют. Может, гимн Советского Союза… ну, в шесть часов, как обычно? Посмотрел на часы: начало пятого. А голоса продолжают петь непонятно что, торжественно так, только слов не разобрать. Сёмга разбудил Дрозда: «Что это играет? Слышишь?» Дрозд отмахнулся от него: перебрал, так будь человеком, не мешай спать.

И вот тут Сёмга решил, что слышит «эрки» — это ракеты на складах поют хором свою боевую песню. Испугался. Все, решил, я — слабак, как тот лейтеха, поведусь, сойду с ума… Только подумал, а за окном вдруг заря разгорелась, яркая, всю казарму осветила до последней мусоринки на полу. А потом — взрыв. Той ночью рванул склад горючего на Рождественской базе. Еще бы немного, и занялись бы ракетные ангары, и тогда вряд ли бы остался кто-то живой на территории. Но все обошлось. Ближе к вечеру курсанты вернулись к себе в училище…

Но с того дня, с той ночи вернее, Сёмга почувствовал в себе страх перед ракетой. Дикий, животный ужас, словно стоишь рядом с голодным тираннозавром. Тогда же он стал испытывать жгучую зависть к своим товарищам, которые этого тираннозавра почему-то не боялись.

Потом уже, набираясь знаний и опыта, Сёмга нашел в рассказе Петра Афанасьевича много нестыковок и неточностей — например, зачем было тому лейтехе лезть в тамбур шахты, если запуск производится из другого места, из так называемого «11-го отсека»?.. И никакой подъемной платформы в шахте нет, никаких тросов… Ну и далее в таком духе. Но эти нестыковки помогли ему мало. Страх никуда не девался.

Ни с кем об этом Сёмга, естественно, не говорил, стажировку на базе с ракетами наземного базирования прошел успешно и уже думал, что страхи его были напрасны. Но вот в Дичково начались проблемы. Во время первого же дежурства на шахтной установке он услышал писк датчиков газоанализа, которые предупреждают об утечке окислителя, и едва не нажал кнопку общей тревоги. И тут только заметил, что световой сигнал предупреждения не сработал, а два лейтенанта и майор, что сидят с ним на командном пункте, спокойно занимаются своими делами. Никакого писка, значит, они не слышат, иначе метались бы здесь, как караси в запруде. «Значит, — сделал вывод Сёмга, — значит, это я съезжаю с катушек…»

Как быть? Что делать? Сдаться сразу врачам, чтобы списали по здоровью? По психической статье… И куда потом ему деваться? Чем заниматься всю жизнь? Существовать на жалкую пенсию инвалида? Не-е-ет, это не выход. Надо терпеть! Он пил валерьянку перед сменой, брал себя в руки, собирал нервы в комок. Но помогало мало. Однажды он услышал, как ракета дышит у себя в шахте: хриплый, нутряной, задушенный звук, от которого волосы становились дыбом. А несколько дней спустя он заметил какие-то прыщики у себя на груди… И сдался.

Стал симулировать грипп, попросил Дрозда подежурить за себя. Дрозд из всей четверки был ему ближе, да и болтуном он никогда не был, молчаливый всегда, весь в себе. Сёмга сказал ему, что с нервами непорядок, мол, Варька письмо нехорошее прислала. Дрозд согласился. Согласился и во второй раз, и в третий. Ну а дальше что?.. В четвертый раз Сёмга, едва не плача, признался ему во всем.

Дрозд сделал глаза по пять копеек, выслушал, а потом вдруг как рассмеется! Ржет, не может остановиться — это угрюм-то наш, Дрозд! Сёмга ожидал чего угодно, но не этого. Сам не помнил, как он тогда ему вмазал. Справа, слева… Дрозд упал, как подкошенный. И больше с ним не разговаривал уже до самой его, Дрозда, смерти.

Вот так оно все вышло.

Потом уже Сёмга подумал, что, может, Дрозд оттого смеялся, что у него то же самое в душе происходит, и такая же сыпь у него на груди, и смеялся он от облегчения, а не по какой-то другой, зловредной причине… Но узнать об этом ему было уже не суждено. На следующий день Дрозд погиб. Его смерть настолько потрясла Сёмгу, что на какое-то время вся эта его ракетофобия показалась ему совершенно никчемной, он даже начал нормально дежурить. Ну, а потом все началось по новой… Он метался, переводился с одного места на другое, пока не нашел себе захудалую должность в штабе дивизии, где ему уже не надо было и близко подходить к ракетам. Но ни о каком карьерном росте здесь, естественно, мечтать не приходилось…

…Семаго закончил рассказ и замер, продолжая рассматривать узоры на плиточном полу, словно ожидал приговора от Сперанского. Из затерянной где-то в недрах майорской квартиры гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Сперанскому вдруг подумалось, какие чувства испытывает сейчас Семаго, слыша этот еле уловимый шумовой поток. Опять думает о «радио»? О нетерпеливых ракетах, ждущих своего часа?.. Или все, что он только что рассказал, было обычной брехней?

Нет, решил Сперанский. Не врет. Туповатому майору такой складной истории не выдумать.

— И поэтому вы ушли из армии? — прервал молчание литератор.

— Поэтому! — поднял на него глаза Семаго. — И никому не рассказывал поэтому! А в девяносто девятом решился, наконец, и сходил к психоневрологу…

— И что? — заинтересовался писатель.

— И оказалось, что я дурак, — равнодушно сказал Семаго. — Это хорошо известное расстройство — фобия самовнушения. Снимается транквилизаторами, лечится гипнозом. Месяц лечения — и мог продолжать службу.

— Я думаю, это уже не имеет значения, — отозвался Сперанский.

Семаго кивнул.

— Я ничего не потерял, только приобрел. В материальном плане, конечно. А в моральном… Ну да что об этом говорить!

— Нет никакого толку, — согласился Сперанский.

— Может, коньячку на дорожку? — предложил Семаго.

Сперанский счел за лучшее отказаться. Неизвестно, что еще взбредет в голову этому сумасшедшему после очередного стакана.

* * *

Оловянные миски с грохотом полетели в общую кучу, приемщик произвел расчет, однако похожий на тюленя дородный мужчина почему-то не торопился покинуть прокуренный ангар. Он переступал с ноги на ногу, мял в руках полученные купюры и как-то странно косился по сторонам.

— Чего еще? — привычно рявкнул на него наглый толстый приемщик. — Авоську забыл?

Стоящие за ним ассистенты — костистые молодые парни в перепачканных синих комбинезонах — синхронно заулыбались.

Мужчина перестал озираться, пожал плечами и произнес заклинание, превращающее нечистых на руку проходимцев в соляные столпы:

— ОБЭП. Контрольная закупка. Вы не пробили чек. Всем оставаться на местах.

В руке, где только что была наличность, появилась бордовая книжица с золотым тиснением на обложке: «МВД России». При виде этой аббревиатуры даже холодное металлическое тулово ангара, казалось, прошила невидимая молния, оставившая в душах приемщиков кровоточащий перфорированный след, словно автоматная очередь. Помощники толстяка, как и положено, окаменели, а сам толстяк, хотя и заметно утратил наглость безграничной власти, но продолжал шевелиться.

— А? Чё? — забормотал он. — Так вот же чек! Вот он!

Приемщик выхватил откуда-то залапанный грязными пальцами конверт и сделал попытку сунуть его в карман дородному мужчине. Тот с неожиданной для его комплекции ловкостью увернулся и обратился к кому-то из посетителей:

— А вас и вас я попрошу остаться в качестве понятых… Никол, у меня порядок, — это он сказал уже в мобильник. — Живо греби, пока не разбежались.

Через минуту к воротам ангара подъехали бортовой «ЗИЛ» и милицейский «уазик», откуда дружно высыпали люди в милицейской форме и боевом камуфляже. Завертелась обычная карусель рутинной обэповской проверки. Троица приемщиков вначале имитировала активность и металась в поисках того, не знаю чего: то ли кассового аппарата, которого здесь, конечно же, отродясь не было, то ли в поисках лицензии и документов на хранящийся в ангаре металлический лом, которых тоже не оказалось, а потом сникла и с унылым видом давала показания, ожидая бухгалтера и хозяина фирмы, приезд которых откладывался на неопределенное время, ибо руководители, как выяснилось, находятся в данный момент на лечении в солнечном Дагестане.

Через двадцать минут картина прояснилась полностью и «ЗИЛ» вкатился прямо в ангар. Люди в серо-черном камуфляже весело и сноровисто собрали весь подозрительный лом: мотки проводов и отрезки кабеля, кладбищенские оградки, станины станков и другие детали промышленного назначения, — словом, все, что явно было украдено, слямзено, стырено, спизд…но, — и перекидали в кузов машины.

— Товарищ капитан! — обратился один из бойцов к дородному мужчине, походившему уже не на тюленя, а, скорее, на морского льва. — Смотрите, здесь какая-то херовина подозрительная! Может, гафниевая бомба, как в газете писали?

Он протянул капитану тяжелый цилиндр длиной тридцать и диаметром пятнадцать сантиметров. Цилиндр состоял из двух половинок, по торцам скрепленных стальными хомутами. Между половинками имелось сквозное отверстие, как будто туда надо было что-то вставить. Возможно, детонатор. Весь вид этой штуки внушал отчего-то неприятные мысли.

Капитан хмуро повертел «елдовину» в руках, присел на корточки и осторожно опустил на пол. Гафниевой бомбы ни он, ни кто-либо из его команды в глаза не видели, но все хорошо помнили, как в Иваново полгода назад точно такую же контору по скупке цветного лома разнесло на атомы после того, как гарнизонные офицеры сдали туда полтонны гильз от артиллерийских снарядов…

Он с немым укором посмотрел на инициативного бойца и подозвал участкового.

— Бери аккуратно эту фигню и поезжай в гости к эфэсбистам. Сдашь им — пусть разбираются, что это такое и с чем его едят…

Участковый тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, но сдержался и ограничился коротким кивком.

* * *

В районном отделе ФСБ находку приняли без особого энтузиазма… однако с ее появлением во всем здании вдруг стала глохнуть мобильная и радиосвязь — примерно раз в полтора часа. Кто-то из технического отдела догадался связать этот феномен с доставленным цилиндром, его раскрыли, обнаружив внутри целую выставку достижений ультрасовременной электроники: сложнейших микрочипов, непостижимых интегральных схем, фантастически мощного передающего контура… Такое не могли соорудить ни в Колпаково, ни в Кукуеве, ни в Москве, да и, пожалуй, нигде на просторах родной страны. Поднялся переполох. Через час находку фельдъегерской связью отправили в Москву.

Колесо завертелось.

Задержанные скупщики лома показали на некоего Петра Токарева, безработного, из чьих рук непосредственно «елдовина» попала в пункт приема. Токарева допросили.

Он, в свою очередь, показал на уроженцев села Колпаково Демьяна Лысько и Владимира Кулькова.

Архипыча и Кулька сотрудники ФСБ после недолгих поисков обнаружили в колодце правительственной связи на окраине деревни. Те как раз собирались выпилить оплетенный свинцом кабель «московской» линии и были засняты на оперативную видеокамеру в разгар преступного покушения: с ножовкой и топором в руках. Можно сказать, что тщеславные мечтания Кулька материализовались, но ни его, ни напарника эта съемка не обрадовала.

Выйдя из состояния ступора, новоиспеченные бизнесмены принялись все отрицать, но после того, как на старом мехдворе обнаружились краденое дизтопливо и самогонный аппарат, а перспектива тюрьмы стала очевидной, быстро раскаялись и стали сотрудничать со следствием. Они показали, откуда сняли «елдовину», добросовестно ответили на множество самых разных вопросов, среди которых были и такие: «Имеете ли вы отношение к установке разведывательного прибора на линии правительственной связи?» Или: «Как и когда вы вошли в контакт с представителями иностранной разведки?»…

От последних вопросов удачливые торговцы металлом едва не впали в глубокую кому, но обилие дилетантских следов в колодце и пункт утильсырья, в котором оказался вполне исправный сканер-передатчик, полностью их реабилитировали, по крайней мере, в части шпионажа.

Архипыч и Кулёк никак не тянули на агентов иноразведки; за бутылку-другую повесить передатчик на кабель они, в принципе, могли, но при таком допущении возникали вопросы, на которые не было ответов.

Во-первых, какой сумасшедший шпион мог поручить деревенским алкашам столь ответственное дело и доверить им уникальный прибор? И, во-вторых: зачем им сдавать дорогостоящий передатчик в скупку за сущие копейки?

Нет, если отбросить некоторые нюансы, то объективная картина происшедшего говорила совсем о другом: российские патриоты Лысько и Кульков, проявив бдительность и высокую гражданскую сознательность, обнаружили и пресекли шпионский съем секретной информации с каналов высокочастотной правительственной связи, чем предотвратили ущерб обороноспособности, государственной безопасности и политическому имиджу России!

Как только прозвучала такая оценка, сформулированная в «самых высших сферах», то про ворованное дизтопливо, самогонный аппарат и другие прегрешения патриотов все начисто забыли, а сами герои распрямили спины, ходили с высоко поднятыми головами и сдержанно намекали, что теперь они приняты в «органы» и ждут присвоения офицерских званий.

Но факт есть факт: кто-то воровал секретную информацию, причем не с помощью самодельного, спаянного на живую нитку прибора или несложных детекторов, которые используют частные детективы, а применяя высокотехнологичное устройство, созданное по последнему слову техники развитого иностранного государства. Кто это делал?

Практически все жители Колпаково были опрошены насчет появления в деревне незнакомых подозрительных людей. Место глухое, коттеджных поселков рядом нет, посторонние появляются редко, а если и появляются, то большей частью грибники с кошелками…

Ну а если не с кошелками, и не грибники?..

Жители только пожимали плечами.

Помог случай. На старый мехдвор приехал светловолосый мужчина на облезлых «Жигулях», один из клиентов Архипыча, покупавший у него солярку. Сотрудник ФСБ, дежуривший на мехдворе, проверил его документы по компьютерной базе, а заодно спросил насчет подозрительных людей, интересовавшихся люками правительственной связи.

Тот вдруг вспомнил, как месяца полтора назад, когда впервые ехал к Архипычу, видел на обочине молодого пьяного мужчину с рюкзаком, который сидел на крышке бетонного колодца. Он попытался узнать дорогу, но тот повел себя странно, разговаривать не захотел, как ему показалось, испугался чего-то, забеспокоился. Что было странно, потому что парень выглядел, как настоящий качок… не здоровенный от природы деревенский бугай, а именно спортсмен из тренажерного зала… Чего ему бояться? К тому же пьяный, а пьяный у нас ничего не боится, даже если его соплей перешибить можно… Но и опьянение атлета, по мнению светловолосого, тоже было преувеличенным.

Водителя «Жигулей» проводили в группу розыска, где он дал подробные показания, а заодно помог составить словесный портрет незнакомца. Сотрудники снова обошли жителей Колпаково, спрашивая на этот раз конкретно о молодом атлете ростом где-то метр девяносто, с аккуратной тонкой бородкой, одетом в темные джинсы и стоптанные туфли, за плечами — рюкзак.

Один старичок, местный житель, на этот раз вспомнил, как в середине сентября подвозил этого человека на телеге от автобусной остановки на привокзальной площади до поворота на свиноферму. Парень приятный, он ему даже свою жизнь рассказал, только нос у него немного другой и уши приплюснутые, а кисти рук большие, как у молотобойца…

Фоторобот уточнили, оперативники приободрились было, но — увы. Больше ничего узнать об этом бородатом незнакомце им не удалось. Но и полученной информации было достаточно для целевого розыска.

Составили ориентировку и разослали по органам ФСБ и отделениям милиции. Первым сообщали правду: разыскивается агент иностранной разведки, ищущий подходы к линиям правительственной связи. Вторым доводили самое необходимое: разыскивается государственный преступник. Колесо розыска продолжало вертеться и набирало обороты.

Глава 4

Бросок гремучника

23 октября 2002 года, Москва

— Я тебе одно скажу: все эти истории про сокровища Митридата, про золотого коня, про библиотеку Ивана Грозного — это байки. Легенды. Вранье, короче, — процедил Миша, сосредоточенно перебирая арсенал Лешего. — Меня больше интересуют сопряжения «диких» подземелий с современными сооружениями. Если забраться в какой-нибудь бункер, там найдется чем поживиться…

Леший вздохнул.

— Мы как раз нацелились на спецтоннель, но дело непростое, вот карлика одного приручаем… В следующий раз возьмем его с собой…

— Карлик? Что за карлик? И зачем нам карлик? — не понял Миша.

Он повертел в руках старый проржавленный карабин и презрительно отбросил его в темноту.

— Дерьмо!

Его нижняя челюсть все время двигалась, словно что-то пережевывая; Леший подумал, что именно эта часть тела его нового знакомого призвана выражать крайнюю степень волнения, как у других людей глаза или руки. Еще он подумал, что тогда, у «Козерога», один против троих бандюков, Миша волновался куда меньше.

Они остановились в «Ржавой Пещере», «Ржавке» — заброшенной бойлерной в районе Дружниковской улицы, где у Лешего были собраны инструменты и всякая сентиментальная дребедень из прошлого: старая алюминиевая кружка с криво нацарапанной надписью: «Пью до дна. Ковальков К. Ю. 1948» — каким-то чудом сохранившиеся до наших дней елочные шары, украшенные самолетами со звездами и красотками в прическах сороковых-пятидесятых годов. Здесь же хранилось и оружие: два ППШ производства сорок третьего года, несколько гранат РГД-33 и Ф-1, россыпи патронов и немецкий карабин «маузер», который Миша только что выбросил.

— Карлик из цирка, по рекомендации, — объяснил Леший. Он сидел в продавленном кресле и грел в руке пластиковый стаканчик с остатками коньяка. — Маленький, шустрый, крепкий, как настоящий мужик… Ему любой «ракоход», как нам с тобой проспект. Да и под самострел не попадет…

— Какой самострел? — опять не понял Миша.

— В спецтоннелях. Там много разной херни понатыкано, но точно я не знаю. Про самострелы слышал, про акустические датчики шума и объема, еще какие-то волновые генераторы, от которых ссышься в штаны с перепугу… хотя генераторы, эти, по мне, так больше похожи на сказку. Но там видно будет. Самострелы, как я думаю, настраиваются на габариты взрослого человека — рост не ниже там ста шестидесяти, скажем. Ну, ста пятидесяти. И вес, например, пятьдесят пять кило. А в карлике — метр с кепкой. И вес у него собачий. Если пойдет карлик, то есть надежда, что стрелялка не сработает.

Миша взял в руки ППШ — тяжелый, неуклюжий, он напоминал какой-то строительный инструмент, например перфоратор. Только предназначенный перфорировать человеческие тела. Миша довольно ловко вскинул его к плечу, повозившись, вставил магазин, прицелился, и челюсть его задвигалась быстрее.

— А если все-таки сработает? — спросил он, не поворачивая головы.

— Не знаю, — ответил Леший. — Будет видно.

Миша вскрыл оба автомата и принялся копаться в механизмах, морщась и переставляя какие-то детали из одного в другой.

— Так как, говоришь, его зовут? Бруно? Венгр, что ли? Или итальянец? — спросил Миша.

— Да какой итальянец… Это у него псевдоним. Он циркач, акробат.

— Ага… Это хорошо. Ясно.

Миша отложил один автомат в сторону, а внутренности второго сложил в металлический лоток и залил керосином из квадратной канистры. В спертый, почти лишенный кислорода воздух вплелась острая вонь.

— ППШ годится, это холодная советская штамповка, простая как грабли. И такая ж надежная… Сейчас отмою ржавчину, смажу, и будет полный порядок. Только надо опробовать: за столько лет могли пружины подсесть…

Леший равнодушно пожал плечами.

— Вижу, в оружии хорошо разбираешься?

— Я же говорил: у нас в пещерах этого добра навалом. Любой подросток не хуже эксперта…

Миша снова поднял глаза на Лешего.

— Не пойму… Тебя хотят убить, избивают ногами, а ты оружие свое не можешь в порядок привести.

— Это не мое оружие, — Леший спокойно ответил на укоризненный взгляд. — Это чужое. Мое осталось там. Далеко.

Миша сосредоточенно отмывал в керосине личинку затвора и возвратную пружину. Просвистел какой-то нехитрый мотивчик.

— Я не могу, — сказал Леший. — Зарок дал. Там еще, в горах. Все славяне — братья. В братьев не стрелять.

— Какие же они братья? Они же гангстеры и чуть не отправили тебя в ад… — Миша удивленно хохотнул, затем посмотрел на Лешего, осекся и снова занялся делом: обтер ветошью очищенные детали, обильно смазал их машинным маслом и сноровисто собрал автомат.

— Впрочем, ладно. Дело твое. Лично я зароков никаких не давал. Ты когда-нибудь с гремучником сталкивался?

— С каким гремучником? — не понял Леший.

— С гремучей змеей.

— Откуда? Они, кажись, только в Америке водятся…

Миша поморщился.

— Неважно. С гюрзой, эфой… Такие же коварные твари! Не приходилось?

Леший пожал плечами.

— Да не бывал я там, где они ползают.

Миша поморщился еще раз.

— Ну и что? И я не бывал. Но в книжках читал. И был у меня один змеелов знакомый.

— И что?

— Когда гюрза чувствует, что ее преследуют, она начинает путать следы. Накрутит зигзагов и всяких загогулин — ничего не разберешь! И тогда след ухода легко перепутать со следом возвращения. Охотник-то думает, что она уползает, а тварь уже у него за спиной, ждет подходящего момента… Раз — и все!

— Ну и что? — в третий раз повторил Леший.

— Ничего. Просто мне нравится такая тактика. — Миша взвел затвор, нажал спуск. Щелкнул ударник. Миша удовлетворенно кивнул. — А теперь расскажи подробно: что про твоих друзей известно?

Леший тяжело пошевелился.

— Они пакет забыли, из ресторана «Чанг Мэй». В такие упаковывают жратву навынос. Ну, мы и потянули за ниточку, как в детективном кино…

Он хмыкнул.

— Есть у меня один «знающий»,[4] по жизни хороший художник, он со слов Ритки портреты нарисовал, эти, как их… Фотороботы! Потом Хорь попросил дружков, студентов с юридического, те стали за рестораном следить, ну и выследили! Их главарь тайскую кухню любит, вот они там и собираются, как мы в «Козероге».

— Сколько их? — спросил Миша. Он потряс пластиковое ведерко из-под майонеза, где лежали потускневшие патроны, достал один, пассатижами виртуозно вынул пулю и высыпал порох на ладонь. Посмотрел, понюхал, помял в пальцах, потом брезгливо отряхнул руки и принялся снаряжать вместительный круглый магазин.

— Много, человек десять… Но все они редко сходятся. По двое-трое приходят. Ну, пятеро…

— Пятеро, говоришь… А гранат у тебя сколько?

— Вот все… Четыре.

Миша несколько раз передернул затвор, каждый раз раздавался четкий щелчок, и очередной патрон вылетал наружу.

— Вроде работает… Где тут надежный коридор? Чтоб не обвалился…

— Вон там, — показал Леший. — Стены укреплены кирпичом, а метров через пять — завал, земляная пробка. Туда и целься.

— Ладно. — Миша разорвал носовой платок, скатал тканевую полоску в шарик и заткнул ухо. — Жалко, светозащитных очков нет…

Леший изумленно вытаращил глаза.

— Каких очков? Что ты делаешь?!

— Очков, снижающих уровень вспышки. А это вместо наушников…

Он заткнул второе ухо, взял автомат, тяжелую табуретку и ушел в боковое ответвление. Почти сразу раздались выстрелы. Один, второй, третий, пауза, четвертый… Короткая очередь, потом другая, опять пауза… К острому запаху керосина добавилась вонь сгоревшего пороха. Дышать было почти нечем. Но Леший привык ко всему.

Довольный Миша вернулся с изрешеченной табуреткой. Пули пронизали толстую доску насквозь.

— Отлично! — Он показал пробоины и вынул затычки из ушей. — Три осечки. Надо будет тщательно перебрать патроны, чтобы не было глубокой ржавчины… А теперь давай посмотрим гранаты.

— Да вот они. Бери, смотри…

— И никакие они мне не братья, — неожиданно добавил Миша. — В гробу я их видал.

* * *

Парковка перед тайским рестораном «Чанг Мэй» напоминала выставку-продажу немецких авто бизнес-класса: «Ауди», «Мерседесы», «БМВ». Мачо обратил внимание на машину, явно выбивающуюся из этого ряда, но зато полностью соответствующую полученным из резидентуры описаниям: старенький «Форд Фиеста» мышиного цвета, на арках — следы грунтовки, на лобовом стекле трещина в пять дюймов, ключи — в замке зажигания. Патриотично, по меньшей мере. И стильно, если принять во внимание модную у богатых американцев тенденцию рефлексировать по поводу своего благополучия. Хотя, скорей всего, Бицжеральд просто перестраховался в своем стремлении к незаметности. Здесь этот «Форд», напротив, бросается в глаза. Мачо подошел вплотную к машине и заглянул в салон. Ключи, действительно, были на месте. Хоть за это спасибо.

В начале пятого он открыл дверь ресторана «Чанг Мэй», вошел и сел за дальний столик. Заказал зеленый чай с козьим сыром и еще какой-то тайской еды, ткнув наугад пальцем в меню. Народу было немного, больше половины столиков пустовало. Он нашел глазами долговязого парня за вторым от стойки столом. Это, должно быть, и есть человек Бицжеральда. Парень принялся задумчиво почесывать затылок, словно взгляд Мачо каким-то таинственным образом воздействовал на его нервные окончания. Он не знает, кто сюда придет, и должен реагировать на каждого нового посетителя. Вот он энергично потер левую щеку. Мачо перевел взгляд на столик слева.

Там сидели двое мужчин, одетых не по погоде и не по обстановке. То, что они не сняли просторных курток, выдавало спрятанное оружие, а тонкие черные свитера удобны для спусков в холодные подземелья. Два блондина, один с явной рыжинкой, его безбровое лицо по цвету напоминало собачье вымя. Мачо достал фотороботы тех, кто напал на квартиру Хоря. Похожи.

Пришла официантка, похожая на измотанную в тяжелых боях самурайшу, принесла бесцветный чай и прикрытую фарфоровой крышкой пиалу с какой-то остро пахнущей тайской дрянью. Мачо отхлебнул чай, приподнял крышку и подумал, что экзотика экзотикой, но лучше бы эти два гангстера скорее сматывались отсюда, чтобы ему не пришлось есть то, что находится в пиале. Самурайша стояла рядом и смотрела на него, явно чего-то ожидая. Он отхлебнул пресный чай, сказал: «Превосходно». Потом обмакнул деревянные палочки в непонятное варево, сделал вид, что облизал их, и сказал: «Замечательно». Самурайша сладко заулыбалась, превратив на мгновение лицо в клубок желтых змей, и отвалила в сторону.

Парень за вторым столиком медленно приподнялся и направился к выходу, оставив на блюде для лепешек несколько смятых банкнот. Нежно прозвонила в колокольчик входная дверь. Тут же к освободившемуся месту подбежала уборщица и принялась рьяно протирать стул мокрой тряпкой. Мачо усмехнулся. За два часа дежурства этот тип подал столько «маяков», что персонал ресторана наверняка считает его чесоточным.

Мачо хлебнул еще чаю. Пока он демонстрировал свою лояльность к тайской кухне, блондины настороженно ощупали его взглядами и обменялись парой фраз. Ну и ладно, такая у них жизнь — всего опасаться. Никаких внятных подозрений он возбудить не мог.

Через пятнадцать минут после того, как Мачо перешагнул порог ресторана, они подозвали самурайшу и расплатились. Самурайша передала им бумажный пакет с надписью «Chiang Mai Restaurant» и два тяжелых кожаных плаща. Блондины встали, обнаружив без малого по два метра росту на брата. Теперь они напоминали героев голливудского боевика «Харлей Дэвидсон и ковбой Мальборо»: те носили похожие плащи, от которых отскакивали пули. Только в реальной жизни ни рост, ни пулезащитная одежда, ни физическая сила, ни боевые навыки не могут спасти от внезапной атаки разъяренного гремучника.

Мачо сделал еще глоток. Чай густо отдавал сливочным маслом и дымом бамбука.

Блондины вышли на улицу и, остро осмотревшись по сторонам, сели в черный «Мерседес» и выехали со стоянки. Мачо прервал чаепитие, положил на стол деньги и выскочил к своему зачуханному «Форду».

* * *

Все пошло не совсем по плану, но так бывало почти всегда, и Мачо к этому привык. По плану оба дружка-блондина из «Чанг Мэй» уже должны были примерять смоляные робы в аду. Но они еще жили, и жили неплохо… По их собственному, конечно, разумению. Вначале долго кружили по городу, заходя в разные офисы и мелкие фирмы либо встречаясь с какими-то людьми, которые выходили прямо к «Мерседесу» и подавали что-то в проем окна, над приспущенным тонированным стеклом. Потом заехали за довольно потрепанной, но броско одетой девицей, потом за другой, такой же. В палатках у метро накупили водки и закуски.

Мысленно вычерчивая маршрут, который они вместе проделали по городу за последние два с лишним часа, Мачо видел бессмысленные петли, росчерки и зигзаги… Как будто кто-то расписывал ручку на карте Москвы. Или обеспокоенный гремучник кружил по песку пустыни Мохаве… А может, гремучник рыскал по Москве? Ведь в мире все так перепутано… Но вот постепенно линия спрямилась, протянувшись на юго-запад. У гремучника появилась цель. Скорость «Мерседеса» возросла, Мачо с трудом удерживался «на хвосте».

На подъезде к Юго-Западу «Мерседес», не снижая скорости, свернул с проспекта Вернадского вправо, между высотками, выстроенными еще в начале восьмидесятых. «Форд» гудел, скрипел и натужно дрожал. Вряд ли он долго выдержит эту гонку.

И точно — банка глушителя отвалилась на «лежачем полицейском». Мачо видел в зеркале заднего обзора, как проржавевший кусок железа, подпрыгивая и высекая искры из асфальта, покатился к разделительной линии. Серая «Волга», что шла в нескольких метрах позади, притормозила, клюнув решеткой радиатора, и опасно вильнула задней частью.

— Упс-с, — пробормотал Мачо и придавил педаль акселератора.

Под днищем, где-то под самым сиденьем, яростно загрохотали отработанные газы.

…Его догнал раздраженный сигнал «Волги», но Мачо больше не отвлекался. Друзья-блондины мчались, как пожарные на вызов. Дома расступались и снижали этажность — наверняка скоро здесь все снесут, и грянет большая стройка.

На кривоватой кустарной стрелке с надписью: «Гаражный кооператив „Калина“» вороной штутгартский жеребец резко взял вправо и съехал с раздолбанного асфальтового покрытия на желтую, укатанную тырсу, будто приехал в дачный поселок. На неровной дороге ему пришлось сбросить скорость, а Мачо вообще остановился перед поворотом, чтобы блондины не увидели его в зеркале. Через пару минут, отпустив «Мерседес» на приличное расстояние, он двинулся следом.

Вскоре Мачо понял, что тырсовая дорога ведет в типичный для крупного российского города «кар-виллидж» — эдакий трущобный поселок из приземистых кирпичных, железных и бетонных коробок гаражей. Здесь течет своя жизнь, здесь с утра до ночи копаются во внутренностях изношенных, но любимых «Жигулей» пенсионеры, здесь зашибают трудовую копейку карбюраторщики, электрики, кузовщики и прочие автоспециалисты узкого и широкого профиля. Здесь играют в карты и домино, пьют водку с пивом, сюда привозят проституток и нетребовательных любовниц, здесь перебивают номера угнанных автомобилей, прячут оружие и краденые вещи, а иногда и скрывают заложников.

Проехав поднятый шлагбаум, «Мерседес» остановился у напоминающего крепость двухэтажного бетонного гаража рядом с вагончиком, над которым было написано «Шиномонтаж». Из гаража выскочил парень, почти такой же комплекции, как блондины. Он расцеловался с приехавшими братанами, похлопал по задницам не очень возмущающихся дам. Мачо медленно проехал мимо, чуть опустив стекла и безразлично глядя перед собой. Но увлеченные встречей блондины не обращали внимания на прекрасно вписывающийся в окружающий пейзаж убитый «Форд».

— А где ребята?

— Слон с Валерой снизу поднимутся, да и Славянин обещал подтянуться…

— С телками?

Больше Мачо ничего не услышал. В зеркальце он видел, как, выгрузив из багажника спиртное и закуску, все скрылись в бетонной крепости. Он проехал до конца гаражной улицы, где возле остова двадцать первой «Волги» ожесточенно спорили четверо крепко выпивших небритых мужиков. Потом развернулся, на первой передаче прокрался назад и, прижавшись вправо, припарковался у запертых ворот скромного железного гаража. Отсюда, не привлекая внимания, можно было наблюдать за воротами находящейся в полусотне метров двухэтажной крепости. Гремучник занял место за спиной охотников.

Мачо осмотрелся. В сотне метрах слева тянулся бетонный забор гаражного массива с проволочной оплеткой поверху, над ним виднелись погружающиеся в сумерки силуэты многоэтажек. На пространстве до забора царил первозданный хаос из высохшей жесткой травы, чахлых топольков и мусора. Рядом с самой большой мусорной кучей стояла неожиданная здесь обшарпанная трансформаторная будка. Неподалеку вытарчивала на метр из земли грязно-серая бетонная коробка с высокой горловиной колодца наверху. Мачо не знал, что это заброшенный тепляк магистральной теплотрассы из центра, отключенной в конце восьмидесятых, когда на Юго-Западе отгрохали новую ТЭЦ.

Откинувшись на спинку скрипучего сиденья, Мачо вынул из карманов две гранаты «Ф-1» со следами ржавчины на ребристых осколочных рубашках. Осколки «эфки» разлетаются на двести метров, и это Мачо хорошо знал. В замкнутом пространстве бетонной коробки эффект должен быть ужасающим. Скоро эти ржавые чугунные квадратики нашпигуют сильные тела членов таинственной «Десятки» и выпустят из них кровь, выпитую водку, неиспользованную, а может, оставшуюся сексуальную энергию, жизненную силу и вредоносную эманацию, присущую тому образу жизни, который они выбрали. И случайные девушки попадут под раздачу, но это не имело никакого значения — при решении серьезной задачи с осложнениями не считаются. Как здесь говорят: «Лес рубят — щепки летят!»

Мачо вспомнил Фоука — начальника русского отдела: тот тоже знал много поговорок страны, против которой работал всю жизнь. И подумал, что его нынешняя, неожиданная командировка совершенно не подготовлена. Он уже давно отошел от дел, он забыл тонкости разговорной русской речи, он отстал от происшедших здесь за прошедшие годы перемен, перед заброской он даже не прошел необходимой шестимесячной подготовки… По большому счету, это была чистая авантюра!

Он отогнал ненужные мысли: сейчас они только мешали и отвлекали от главного. А главным было устранить людей, мешающих Лешему, войти к нему в полное доверие и с его помощью проникнуть под Кремль!

Положив гранаты под руку, Мачо расслабился и приготовился ждать, пока веселье и спиртное расслабят блондинов и их друзей — именно тогда наступит подходящий момент… Краем глаза он заметил какое-то движение слева: между мусорными кучами и хилыми топольками от бетонного тепляка шли два человека. В камуфляжных натовских комбинезонах, высоких ботинках, с рюкзаками за спиной — они были похожи на охотников или геологов, только без ружей или молотков на длинных ручках… Откуда они взялись?

Но тут размышления Мачо прервал какой-то шум. Мимо, крича и ругаясь, пробежали несколько мужиков. На глазах ошарашенного американца преследователи догнали преследуемого, и в нескольких метрах от «Форда» закрутилось колесо пьяной драки. Мачо насторожился: это похоже на традиционную ловушку контрразведки… Но все быстро кончилось: двое дерущихся, с разбитыми в кровь лицами, побежали обратно, а третий остался стоять, прижимая руки к животу и бессмысленным взглядом рассматривая торчащую между ладонями рукоятку ножа. Потом он ничком повалился на пыльную тырсу.

Из вагончика с надписью «Шиномонтаж» выскочили два человека, они показывали пальцами прямо на Мачо, один лихорадочно звонил по телефону. Откуда-то появились мужчина и женщина средних лет, наклонились над раненым, потом женщина подбежала к «Форду», нервно постучала кольцом по стеклу:

— Аптечку! Дайте, пожалуйста, аптечку! — По ее возбужденному лицу стекали капли пота, губы мелко дрожали.

— У меня нет аптечки, — сдержанно ответил Мачо.

— Как нет?! Должна быть! Как же вы техосмотр прошли?! — возмутилась женщина. — Ведь Петя может умереть!

Вокруг собирались люди. Многие неодобрительно смотрели на прижимистого хозяина «Форда».

— Откройте багажник! — настаивала женщина.

— Открывай, не жмотничай! — поддержал ее угрюмый мужчина с густыми черными бровями.

— Давай, а то сами откроем! — тоненьким голосом рявкнул низкорослый человечек в замызганной кепке.

Обстановка накалялась.

— Что ж, посмотрите, если не верите…

Мачо вылез из машины и открыл багажник. Аптечки там действительно не было. Зато лежали пять вырванных «с мясом» автомагнитол.

— Ух, ты! — охнули стоявшие полукругом автолюбители. — А это что у тебя?

— Я чиню магнитофоны, это мой бизнес, — поспешно сказал Мачо и уселся за руль. — Сейчас я привезу врача, тут один живет рядом…

Он медленно тронул с места и аккуратно объехал собравшуюся толпу.

— Стой! — всполошился чернобровый. — Знаем мы таких бизнесменов! У меня на той неделе всю панель раскурочили и новенький «Пионер» свистнули! Показывай, что у тебя там!

Мачо нажал акселератор. Двое в комбинезонах как раз заходили в двухэтажный гараж. Оттуда вырывались веселая музыка, смех и женское повизгивание. Впереди выла сирена и мигал синий маячок милицейской машины. Мачо увеличил скорость.

* * *

24 октября 2002 года, Москва

Они никуда не торопились. Да и вопросов у них было не так уж много. Хорь молчал, настороженно рыская взглядом по сторонам. Говорил Леший. Он знал, что это может оказаться последняя речь в его жизни, и старался говорить ярко и убедительно. Он подробно описал абандонд,[5] где спрятаны николаевские рубли… а также четыре царскосельские иконы в золотых и серебряных окладах и чья-то заначка военной поры с двадцатью тремя золотыми коронками, которую он обнаружил прошлой осенью в Башиловской промоине…

Неверов переглянулся со своими. У него было погрузневшее тело атлета, бледное лицо и губы цвета сырого мяса. Здоровенный блондин по прозвищу Самокат, сидевший у сдвижной дверцы и заталкивающий в рот последний кусок кальмара из тайского ресторана, многозначительно кивнул. Второй блондин, по кличке Ломоть, прищурился. Башиловскую промоину они хорошо знали.

Хорь мало что расслышал, но у него все равно отвалилась челюсть. Он ничего не знал про их план, который Миша назвал «Удар гремучника». И чего ему дался этот гремучник? Где он его видел? Впрочем, ладно, сейчас не до того…

Их взяли у дома Лешего. Точнее, Леший подставился у своего дома. Потом, когда их затащили в наглухо зашторенный микроавтобус, он задумался: правильно ли он сделал?

Не выйдет ли эта хитрость боком? Играя в поддавки, легко проиграть, особенно если противник настроен на выигрыш без всяких правил…

— Я вас проведу и открою тайник, — добавил Леший. — И конечно, вы должны дать слово, что… Короче, что мы останемся в живых!

Три здоровяка переглянулись. Они могли натянуть ему на голову пакет, и он бы подробно и обстоятельно расписал, где именно находится абандонд, и даже схемку бы точную набросал. Но неверовцы вели себя на удивление корректно. Может, оттого, что пакет можно накинуть и в абандонде, а может, им еще что-то от него нужно. Они даже изобразили удивление: да, конечно, о чем разговор, мы и не собирались! Мы что, похожи на убийц? Гы-гы-гы. Живите на здоровье, пацики!

Сознание Лешего (или подсознание?.. или — что там находится под ложечкой?) лихорадочно металось, пытаясь угадать на лицах Неверова со товарищи хоть слабые приметы того, что эти тираннозавры говорят правду. Нет, не чистую правду, конечно, но хотя бы на пятьдесят процентов. Что им с Хорем не пустят по пуле в затылок, сразу, как только они спустятся под землю. Но их старший настроен вроде бы миролюбиво…

— У меня к вам еще одно дело. — Неверов наклонился вперед и заглянул Лешему прямо в глаза. — Меня интересует четвертый уровень. И я знаю, что вам известна точка перехода.

Вот в чем дело! Леший никак не отреагировал и продолжал слушать.

— Если вы покажете точку перехода, то я прощу вам кражу наших монет. Можете вообще оставить их себе: и монеты, и иконы, и все остальное…

То, что билось под ложечкой, провалилось куда-то вниз. Эти люди мало похожи на меценатов… Значит, решили их убить и сейчас усыпляют бдительность… Успеет ли Миша вмешаться?

— Покажу, — кивнул Леший, ничем не выдавая охватившего его смятения. — Это недалеко от тайника. Только там спуск тяжелый. Да и глубина запредельная, дышать почти совсем нечем.

Детали придают достоверность любому рассказу. Неверовцы переглянулись, в глазах блеснул интерес.

— Ничего, мои парни тренированные, — сказал Неверов. — Поехали на «закидку».[6]

— А чего ехать? — пожал плечами Леший. — Тут и закинемся. Из моего подвала!

Хорь надсадно закашлялся, уставившись на друга вытаращенными глазами: мол, ты что, совсем с катушек съехал?!

Неверов усмехнулся.

— Вот почему ты нам не попадался… Хитроумный пацик… — но тон у него был не уважительный, а снисходительно-презрительный. Дескать, как ни хитрил, а попался, никуда не делся!

Первым из микроавтобуса выпрыгнул Неверов, потряхивая огромными ляжками и оглядываясь по сторонам. Темная улица была пустынной. Рядом стояли еще два бойца с широкими лицами, округлыми плечами и в свободных куртках.

— Берите сумки и вперед! — приказал он, потом повернулся лицом к дверному проему, и, словно подчиняясь его мысленному приказу, из салона выкарабкался Хорь с заплывшим глазом и скотчем на запястьях. Он выпрямился и покачнулся.

— Идем, пацик, идем… Только без глупостей!

Неверов жестко взял его под руку, упер в бок острие длинного ножа с обоюдоострым клинком и повел к подъезду.

— Следующий пусть выходит! — приказал он напоследок.

— Слыхал, гном? Пошел! — приказал Самокат.

Леший, чьи руки тоже были обмотаны скотчем, передвинул зад к краю сиденья, выбросил ноги наружу. В этот момент Самокат сильно ударил его каблуком по почкам.

Леший вылетел на асфальт и некоторое время мог только беззвучно корчиться от боли. Первой мыслью, которая пришла, когда боль отпустила, было: «Распаляются. Значит, будут убивать». Люди Амира тоже не убивали сразу, на раз-два… Сперва делали «обкатку». Безоружного человека убить не так уж просто, надо сперва разозлить себя, уверить, что этот скулящий, доставучий кусок говна не заслуживает ничего, кроме смерти. И только потом…

Он видел, что Самокат с Ломтем, два белоглазых крепыша, похожие друг на друга, как братья-близнецы, стоят рядом наготове, ждут, когда он начнет подниматься. Но лежать смысла нет, не отлежишься… И он поднялся — сперва в партер, потом на колени. Потом кое-как выпрямился. Они так и не ударили.

— Зачем деретесь? — громко спросил он. — Вас пятеро, нас двое. И все идет по плану, как договорились. Зачем ногами махать?

Это было сказано для Миши. В кармане у Лешего лежал включенный мобильник, и на другом конце связи Миша слышал каждое произносимое здесь слово. Теперь он знает, что «закидка» пойдет через подвал и что противников пятеро. Только что толку с этого знания? Миша ему не сват, не брат и не родственник, даже не армейский дружбан, с которым полпуда соли съели. Так, случайный знакомый… И проще всего ему сейчас спокойно свалить в сторону, оставив шапочного знакомого один на один со своими проблемами. Раньше эта простая и логичная мысль не приходила ему в голову. А теперь пришла. И от этой мудрой мысли Леший похолодел.

Впереди маячили Хорь и Неверов, похожие на мирно беседующих приятелей. Заходя в подъезд, Неверов обернулся и что-то крикнул. Лешего подхватили под руки и потащили к колодцу. Еще двое несли огромные сумки с «залазной» одеждой.

Вообще-то Миша производит впечатление серьезного человека. И глаза у него стальные, и с оружием он обращается уверенно… Тогда получается, что Леший ведет всех этих олухов на убой, как козел-провокатор на мясокомбинате… Это не открытый бой, это изощренное коварство, как у тех, в горах…

— Думаешь, я ее не натянул? — гаденьким шепотом вдруг дунул в ухо Самокат.

Леший, не поворачивая головы, осторожно скосил на него глаза — спятил, что ли? — и увидел расплывчатое грязно-розовое пятно, напомнившее ему подбрюшье какой-то домашней скотины.

— …Думаешь, он тоже в сторонке стоял? — Самокат показал на Ломтя, и Ломоть с готовностью осклабился. — Так знай, козлик… Два часа, по очереди, в два смычка… Она чуть наизнанку не вывернулась… даже обоссалась! Понял? То-то…

Тут до Лешего дошло, что Самокат, видно, просто перепутал его с Хорем… и толкует о Ритке, Хоревой подруге.

«Ладно, — подумал Леший. — Ладно. Распаляйтесь, гады, дрочите на свои воспоминания. Хорошо, что перепутали. Хорь никогда ничего не узнает — и то польза…»

Если его и начинали мучить угрызения совести, то сейчас они бесследно исчезли.

В подвале неверовцы распаковали сумки и накинули поверх обычной одежды оранжевые, с черными разводами, комбезы. Высокие шнурованные ботинки они носили всегда.

— Давайте руки, — приказал Неверов и острым ножом, тем самым, что упирал Хорю в бок, разрезал скотч на руках диггеров. Те тоже надели комбинезоны и взяли фонари.

— Значит, так, — сказал Неверов, когда все сгрудились у узкого лаза в тоннель теплоцентрали. — Я вас, гномов, хорошо знаю. Поэтому идти тихо, не дергаться, не шуметь. Подлянок не готовить, в метановые мешки не заводить. Шутить с вами не буду. Бомжей дохлых находили? То-то! Если что — пальну в брюхо и оставлю подыхать под землей. Все ясно?

— Да, — сказал Леший.

Неверов повернулся к Хорю. У того вытянулось лицо, видимо, он представлял, каково это — лежать в сыром тоннеле с простреленным брюхом.

— Чего ж тут неясного, — очнулся Хорь. — Конечно, ясно!

Неверов презрительно сплюнул. Он был очень доволен.

«Вот и замкнулся круг, свилась веревочка. Как говорится, правосудие восторжествовало… Егорка Сивый, гнида, сволочь… и кассир группы по совместительству, видно, думал, что объегорил всех, закрыл навсегда за собой дверь… когда в одно прекрасное утро исчез, испарился, прихватив с собой богатую казну „Десятки“. Мама родная, там серебра одного только было тысяч на шестьдесят долларов — и это если считать на чистый вес, без учета коллекционной ценности!.. Никто уже не узнает, куда он собирался рвануть со всем этим добром, какому идиоту собирался сбагрить его…»

Неверов сплюнул и растер плевок тяжелым ботинком с рифленой подошвой.

«Из Москвы Сивый, видимо, так и не уехал: сесть в самолет на Франкфурт, имея при себе полцентнера драгметаллов, согласитесь, довольно сложно… И ни один из московских скупщиков не позарился на его сокровища, — да иначе и быть не могло, кому ж охота наживать себе проблемы? Какое-то время Неверов поджидал его в коллекторе на Малой Пироговской, где у Сивого в незапамятные времена был личный тайник, поджидал, да не дождался… И уже поверили было, что удалось иуде каким-то образом ускользнуть, выкрутиться… Но оказалось, есть справедливость на свете — не ускользнул. Раз объявились все-таки „николашки“ на Пироговке… Так ведь? Сколь веревочке ни виться, а конец будет. И любой, кто наложит лапу на казну „Десятки“, не уйдет, сгинет, как сгинул Сивый, как сгинут вскоре эти два придурка. Только они должны открыть лаз на четвертый уровень. Это куда важней всего остального…»

— Раз ясно — дышите носом, только тихо. Двинули. Таран и Косой первые, затем Ломоть…

Четыре фигуры в нарядных комбезах умело ввинтились в узкий черный лаз.

— Теперь вы оба, — сказал Самокат.

Увидев, как вдруг замер, оценивая обстановку, Леший, как напрягся Хорь, Самокат ухмыльнулся и покачал пистолетом на уровне их лиц.

— А вдвоем на одного — нече-естно… Лезьте вперед, гномы!

* * *

Мачо шел без света, лишь на минимум включив инфракрасную подсветку. Сквозь тяжелые очки были видны голубоватые стены, неровный пол тоннеля, темные фигуры впереди с яркими голубыми шарами фонарей. Когда расстояние сократилось, он стал ступать осторожнее. Тяжелый ППШ болтался за спиной, на кулак был намотан прочный синтетический шнур… Пятеро противников — это много. Тем более, четверо идут впереди диггеров. Значит, надо на ходу менять план и ждать удобного момента.

Через полкилометра трасса начала разветвляться, он едва не потерял из виду свет фонарей. Когда группа дважды свернула на коротком участке, он понял, что медлить нельзя.

Мачо остановился у последней развилки, поднял камешек и швырнул вслед уходящим. Из тоннеля донесся отчетливый сдвоенный стук. Шаги впереди стихли. После нескольких мгновений настороженной тишины послышались возбужденные голоса. Спорят. Сейчас одно из двух: либо попытаются скрыться, либо будут выяснять, в чем дело. Вот только с двумя заложниками не очень-то скроешься… Так что и нечего спорить.

Идите к папочке.

Прошла минута. И еще минута.

Мачо застыл. Ухо уловило тонкие колебания воздуха на самой грани слышимости: оттуда, из сопрягающегося тоннеля, кто-то приближался, крался на цыпочках, кто-то очень осторожный, кто-то очень опасный. Точнее, это он сам считал себя осторожным и опасным. Мачо прижался спиной к стене и чуть заметно улыбнулся: этот «кто-то» явно не хлебал желтой воды Меконга и не охотился за «героиновыми менеджерами» в сиракузских каменоломнях. Он размотал шнур и свернул его петлей.

* * *

— Ну, и где он? — негромко поинтересовался Неверов.

Самокат еще раз нажал кнопку вызова, словно все дело было именно в кнопке. Мощный переносной ретранслятор, установленный в микроавтобусе, до сих пор верой и правдой служил им, обеспечивая бесперебойную связь на расстояниях и глубинах в несколько раз больших, чем здесь. Но сейчас Ломоть не отвечал.

— Не знаю. — Самокат добросовестно потряс трубку и даже врезал по ней ладонью. Не помогло.

— Ломоть!! — крикнул он уже по-простому, без всяких раций.

— Заткнись, — так же негромко приказал Неверов.

Его фонарь освещал грязную, в выщербинах, кишку тоннеля, по которому Ломоть пять минут назад ушел, чтобы определить источник странного звука. Свет отражался от мутного ручейка грунтовых вод, стекающих сюда через разломы и трещины в бетонной скорлупе, рисовал на камне быстрые нервные линии. Очень быстрые и очень нервные.

Дело в том, что Ломоть был одним из самых опытных бойцов «Тоннеля»… он натаскивал таких сопляков, как этот Самокат, он кулаком и сапогом вбивал им простые и сложные подземные истины… Он…

Да, и у него был с собой ПМ.

Он не мог пропасть без звука.

Разве что глотнул окиси углерода или провалился в промоину.

— Таран, найди Ломтя! Аккуратно, приготовь оружие!

Таран расставил напружиненные руки и, выставив вперед пистолет, механической походкой двинулся в темноту. Сейчас он был похож на робокопа. Неверов направил фонарь в его напряженную широкую спину. Но луч не бесконечен, и вскоре вооруженная машина для убийства растворилась в темноте. Только тревожно прыгающее пятно света обозначало его местоположение. Но вдруг и оно исчезло. Наступила зловещая тишина.

— Таран! — крикнул Косой.

— А-а-а-н… — откликнулось безразличное эхо.

Неверов внимательно слушал, но больше ничего не услышал. Тогда он схватил Хоря за шиворот, подсечкой сбил на колени, вцепившись в волосы, задрал ему голову и упер пистолет в темя.

— Эй, там!! — проревел он в пустоту. — Сейчас я вашему пацику вышибу…

Что именно он собирался вышибить Хорю, никто не узнал.

Леший с криком: «Мочи!» — внезапно повалился на холодный сырой бетон. Раздался непрерывный грохот, будто заработал проходческий щит или включился авиационный двигатель. Тьма, только что поглотившая Ломтя и Тарана, расцветилась яркими крестообразными вспышками красно-желто-зеленого огня. Плотный рой желтых, красных и зеленых светлячков со свистом помчался по тоннелю.

Неверов вздрогнул и запнулся. Самокат, который стоял чуть сбоку и сзади, придерживая Лешего, почувствовал, как ему в щеку ударилось что-то мягкое и горячее, какая-то слизь… которая, быть может, хранила в себе окончание фразы. Лязгнуло железо, послышался негромкий всплеск — упал пистолет. Неверов покачнулся, как пьяный, выбросил вбок руку и, шаркнув по бетону ногтями, рухнул на спину. Самокат услышал плотный звук, с каким голова Неверова врезалась в пол.

Самокат не мог поверить.

Нет, так не бывает… Его бывший командир, нынешний босс и атаман, человек из легированной стали — лежит в грязной воде с черной дыркой во лбу, словно куча хлама… Самокат, все еще находясь в ступоре, повернулся к Лешему, словно хотел прочесть у него в глазах ответ: так это все на самом деле или я просто сплю?

Но, повернувшись, он Лешего почему-то не увидел. Зато увидел Косого, голова которого медленно разлеталась на куски, как арбуз, по которому сильно ударили бейсбольной битой. А в следующее мгновение на затылок ему обрушился страшный удар. Сквозь огненно-оранжевый всплеск боли перед глазами Самокат с удивлением увидел, как стремительно приближается дно грязного ручейка, окрашенного бурыми змейками крови, которая гораздо, гораздо чернее любой самой грязной грязи.

Тьма продолжала грохотать, а свистящие светлячки продолжали лететь, щелкая об стены и с визгом рикошетируя. Потом все смолкло.

Хорь, как и Леший, лежал в мокрой грязи, закрыв голову руками. Когда наступила тишина, он снова стал на колени и замер, словно актер в немой сцене, тараща глаза в темноту зала. Леший встал, отряхнулся и содрал с головы Самоката заляпанный кровью «коногон».

Луч света выхватил приближающуюся фигуру — с маской на лице и огромными глазами, торчащими вперед, как объективы фотоаппаратов. Под мышкой был зажат автомат ППШ.

— Твою мать! — выругался Хорь. — Это что такое?!

— Здорово, Миша! — радостно воскликнул Леший и бросился навстречу фигуре. — Отлично сработано!

Фигура сняла инфракрасные очки, и они с Лешим крепко обнялись.

— Ты что, Лешак, умом тронулся?! — еще громче выругался Хорь. — Кто это такой?!

— Кто, кто! Партизан из аджимушкайских каменоломен! — с нервным смешком произнес Леший.

* * *

26 октября 2002 года, Москва

С утра старшего оперуполномоченного Евсеева вызвал к себе полковник Кормухин. Не сказать, чтобы неожиданно, — Юра чувствовал, что тучи сгущаются и начальник отдела вот-вот затеется чинить расправу. Когда случаются ЧП, руководители всегда отыгрываются на подчиненных — «спускают пар», компенсируя собственные унижения от вышестоящего начальства и успокаивая нервы после перенесенных стрессов. Закон жизни. И смерти, кстати… Именно поэтому начальники и живут дольше подчиненных. Выпустил пар, успокоил нервную систему — и опять как огурчик! А тот, кому негативные эмоции выпускать некуда, накапливает их в себе, носит в сердце, бесконечно повторяет в памяти, зацикливается, переживает… Бац! — и готов инфаркт, инсульт, язва желудка или еще какая-нибудь гадость…

Сейчас момент для расправы настал самый подходящий. Лубянка четвертые сутки стоит на ушах, с тех самых пор, как оборвалась чечетка во втором акте «Норд-Оста», на сцену выбежали террористы с автоматами и начался совсем другой спектакль. Такого ЧП еще не было!

Три дня Контора напоминала проснувшийся вулкан: все клокотало, пахло жареным, коридоры то наполнялись возбужденными, охрипшими людьми, то вдруг пустели, вымирали до вечера, когда проводились оперативные совещания на всех уровнях — начиналось с обсуждения у Президента, а потом волна тревоги, новостей, «накачек» и скорректированных планов скатывалась вниз: захлестывала штаб антитеррористической операции, падала на Коллегию и директора, потом на начальника Управления и, наконец, обрушивалась на отделы, то есть непосредственных исполнителей.

Ранним утром 24-го, кажется, числа Юра неожиданно встретил в уборной Иосифа Кобзона — хмурого, в непривычных свитере и джинсах, яростно трущего намыленные руки над умывальником. Юра поздоровался, Кобзон поднял глаза в зеркале, молча кивнул. Дежавю какое-то…

Вечером двадцать третьего октября, когда информация о захвате Театрального центра еще не попала в СМИ, но сотрудники уже получили оружие и бронежилеты и ожидали приказов, не зная, во что выльется беспрецедентная бандитская акция, Юра позвонил завзятой театралке Шурочке. Дома ее не оказалось, трубку подняла мама, от которой добиться чего-то было невозможно. На вопросы «где?» и «с кем?» отвечать она не стала, ядовито заметив, что считает это негигиеничным, и вообще собиралась швырнуть трубку.

— Дозвонитесь ей обязательно! — крикнул обеспокоенный Юра. — Слышите? Пусть возвращается домой и никуда не выходит. И пусть позвонит мне! Обязательно!

— Это что-то новое, молодой человек! — холодно ответила несостоявшаяся теща. — Почему вы вдруг позволяете себе командирский тон?! Лучше постарайтесь осилить Кафку. Это нужно не нам, а вам самому…

— Да потому…

Капитан Евсеев осекся. Никаких разъяснений он делать не мог. Поэтому постарался компенсировать умолчание многозначительными интонациями.

— То, о чем я прошу, тоже нужно не мне, а вам, — самым солидным и веским тоном, на какой был способен, сказал он, надеясь, что до родительницы дойдет вся серьезность положения. Ведь после размолвки он ни разу не звонил бывшей будущей родственнице. — Пусть Шурочка возвращается домой и сразу со мной свяжется!

Шура так и не позвонила. Позже он узнал, что еще за неделю до этих событий она в группе музейщиков-искусствоведов выехала по культурному обмену в Дрезден, вернулась в первых числах ноября. Но ее мама ничего не сказала об этом, хотя он названивал каждые полчаса. Потом несостоявшаяся теща просто отключила телефон.

Теперь все, казалось бы, закончено, по дымящемуся Театральному центру на Дубровке ходят оперативники, следователи и эксперты; рыщут по этажам кинологи с собаками. На экранах бесконечно повторяют снимки убитых упырей и упырих в пригодившихся черных саванах. Вот только чувства завершенности, облегчения — нет. Знакомый капитан из Управления по борьбе с терроризмом, вернувшийся после штурма — осунувшийся, закопченное лицо, глаза без ресниц, — так и сказал:

— Сейчас самая муть начнется, Юрка. Вот попомни… Все перевернут и говном перемажут…

Юра не поверил капитану, но вдруг в газетах, как по заказу, стали появляться статьи: «А нужен ли был штурм?», «Власть не стреляет, она договаривается!» — и десятки им подобных, которые действительно переворачивали все с ног на голову.

Сотрудники силовых структур скрипели зубами, а правозащитники всех мастей и «либеральные», хорошо оплаченные журналисты принялись причитать и жалеть молоденьких шахидок — «совсем девочек», которых спящими убили безжалостные спецназовцы.

Неизвестно откуда вынырнувшие доброхоты в один голос твердили: дескать, «надо было выполнить все требования террористов и избежать кровопролития»! На Дубровке и Лубянке выстроились возмущенные пикеты.

Юра все ждал, что власть выйдет из оцепенения и даст провокаторам по рукам. Власть действительно проявила активность и создала кучу комиссий, но не для выяснения обстоятельств беспрецедентной по масштабу и цинизму террористической акции, а для расследования действий контрразведки! Из президентской Администрации приехала какая-то делегация, при виде которой генерал Ефимов заметно побледнел и уменьшился в росте, а на сессии Европарламента — Юра видел вчера в новостях — кем-то из восточноевропейских министров уже был зачитан скандальный доклад: истинные масштабы трагедии на Дубровке замалчиваются, официальные и неофициальные данные о количестве погибших разнятся на порядок, а в штурме так и вовсе не было необходимости…

Нагнетают обстановку, сволочи!

По своему небогатому опыту Юра уже знал: каждая заварушка, каждый скандал, в котором каким-то боком замешаны российская разведка и ФСБ, чреваты для него, старшего оперуполномоченного капитана Евсеева, внеочередным вызовом на ковер: где твоя работа? Где результат? Немедленно вынь да мгновенно положь! Надо успокоить общественность и руководство! Нет, наоборот — руководство и общественность…

Это когда-то раньше он мог смотреть новости по телевизору с рассеянным любопытством стороннего наблюдателя, сейчас же внутри ныло и тянуло всякий раз, когда на экране появлялся яичный купол Белого дома или штаб-квартира НАТО или фильм обрывался срочным выпуском «Вестей». Вот так вдруг начинаешь чувствовать себя причастным к государственной безопасности страны… А значит, и ответственным за все, что нарушает эту безопасность!

Сегодняшний визит к Кормухину подтвердил прогноз капитана.

— Как идет отработка организаций экстремистской направленности? — буркнул полковник, листая громко шуршащие листы новенького, явно недавно заведенного дела. На столе перед ним лежал какой-то большой предмет, накрытый куском серой ткани, которой обычно чистят оружие.

Под глазами начальника набухли желто-синие полукружия, на лбу алело красное пятно («Спал лицом в стол», — догадался Юра), в кабинете стоял плотный, но почему-то не бодрящий, а скорее унылый кофейный дух.

— Какая ведется профилактика террористических актов?

Юра стал по стойке «смирно».

— Выявлены три неформальных объединения, признаки которых дают основания для рассмотрения вопроса об отнесении их к числу экстремистских организаций. Направлен запрос в Министерство юстиции о производстве правовой экспертизы. Готовятся материалы для заведения оперативно-профилактических дел…

Через несколько минут капитан Евсеев закончил доклад. Все порученные ему пункты плана чрезвычайных мероприятий по борьбе с терроризмом выполнены, придраться было не к чему. Но начальник отдела недовольно покачал головой.

— Неконкретно все, расплывчато… Ну, а теперь доложите, как идет розыск шпиона!

Ясно. Раньше была преамбула. Разминка для порядка. А сейчас начнется настоящий разнос. Хотя вроде и не за что…

Капитан сделал шаг вперед и положил перед начальником оперативно-розыскное дело. Потом изложил все по порядку, закончив результатом визита агента Американец к майору Семаго.

Кормухин хмуро листал бумаги. Долго молчал. Потом бросил:

— Выводы?

— Семаго — алкоголик, с повышенным уровнем тревожности и обостренной мнительностью. Он бы не то что радиосканер — штепсель в розетку не смог бы воткнуть, если бы это грозило статьей об измене. Он не представляет для нас никакого интереса, товарищ полковник, — сказал Юра. — Из первого круга подозреваемых я его, во всяком случае, исключил бы.

— А если он просто играет? Водит тебя за нос? — вкрадчиво произнес полковник.

— Я посылал запрос в штаб РВСН, они подняли в архиве журналы дежурств и копии приказов по личному составу. Все сходится: Семаго за все время службы на дичковском полигоне «надежурил» в шахте девяносто восемь часов, хотя тот же Мигунов, который уволился раньше, набрал тысячу двести часов! Потому что Семаго почти сразу перевелся в штаб, начальником караульной смены — совершенно тупиковая должность для ракетчика: никаких перспектив! Вывод: Семаго не врет. И Дроздова он не убивал: кишка тонка…

Евсеев перевел дух, выстраивая мысли в стройную, убедительную линию, и продолжил:

— К совсекретным сведениям с тысяча девятьсот семьдесят четвертого по тысяча девятьсот девяносто третий год доступа не имел, более того, сознательно или подсознательно избегал «карьерных» должностей. Просто очень больной человек…

Юра подождал реакции со стороны Кормухина, но тот никак не реагировал.

— С ноября девяносто девятого состоит на учете в четвертом психоневрологическом диспансере по месту жительства. Фобии, навязчивые идеи, неврастения, предрасположенность к суициду — так записано в карточке. Трижды обращался в платную наркологическую клинику. В этом разрезе интереса для следствия, думаю, он не представляет…

Кормухин резко качнул головой, словно от сильной боли, и вдруг со всего размаху врезал ладонью по столу — Юра даже удивился, как он не переломал себе пальцы.

— Так я и знал!! — заорал полковник, и от акустического удара задребезжал стакан в подстаканнике. — Так и знал! Опять что-то не то!.. Ну что ты за фрукт такой, Евсеев, не пойму!.. Рогожкин у тебя — честный! Семаго у тебя — больной! До Мигунова дойдет дело — окажется несчастный какой-нибудь, хромой… А у Катранова твоего объявится мать-старушка в инвалидной коляске! Так, что ли?!

Юра молчал. В кабинете еще какое-то время звенело эхо. Кормухин, у которого красное пятно со лба растеклось по всему лицу, медленно поднялся из-за стола.

— А ты знаешь, что у тебя под носом целая шпионская сеть работает? — Полковник вернулся к тихим зловещим обертонам.

Юра почувствовал, что у него похолодело под ложечкой.

— Ка-какая сеть? — упавшим голосом спросил он.

— А вот такая!

Начальник отдела сорвал серую ткань, открыв глазам капитана тускло блестящий металлический цилиндр, схваченный по краям стянутыми болтами хомутами.

— Знаешь, что это?! — Шепот полковника был страшен.

Юра только покачал головой.

— Это радиосканер, снятый бдительными российскими патриотами с линии правительственной связи под Москвой! Вот что это!

Юра подавленно молчал. Он понимал: тон начальника вызван не самим фактом обнаружения шпионского прибора, а тем, что этот прибор имеет какое-то отношение к нему — капитану Евсееву. Но какое?!

— По типу, методу изготовления, конструктивно-технологическим решениям, использованным материалам и ряду других параметров этот радиосканер является усовершенствованной копией того прибора, который обнаружен на полигоне Дичково! И изготовлен в тех же лабораториях! А установлен месяц назад!

«Не может быть!» — чуть не вырвалось у молодого офицера, но он сомкнул челюсти и удержал в себе глупое сомнение, которое наглядно опровергалось вполне материальным вещественным доказательством.

— А вот тот, кто его установил! — Кормухин вытянул руку с зажатой фотографией.

С фоторобота на Юру смотрело широкое волевое лицо мужчины неопределенного возраста, похожего на среднестатистического европейского жителя. Обобщенность облика — это вообще беда всех словесных портретов. Правда, в данном случае имелась броская примета — узкая «шкиперская» бородка. Но ее можно сбрить в любой момент…

— Таким образом, шпионская сеть продолжает свою работу прямо у вас под носом! И вы не мешаете друг другу!

Кормухин, наконец, опустился в свое кресло.

— Виноват, — только и смог произнести Юра.

— В числе контактов и связей подозреваемых есть похожий фигурант? — строго спросил полковник.

Евсеев покачал головой.

— Не могу знать…

— Как?! — изумился Кормухин. — Разве негласное наблюдение за подозреваемыми не установлено? Разве аудиовизуальный контроль не задействован?

— Никак нет…

В этот момент Юра Евсеев, несмотря на всю свою неопытность, понял, что Кормухин просто его запугивает. Потому что ни наблюдение, ни контроль нельзя установить без санкции начальника отдела. И полковник хорошо знал, что спецмероприятия по делу не проводятся. Больше того, утверждая план розыска, он не дал указания дополнить его наблюдением и прослушкой. Потому что эти мероприятия связаны с финансовыми и ресурсными затратами, к ним прибегают тогда, когда подозреваемый определен более-менее точно.

— А какие меры приняты по информационной изоляции подозреваемых в шпионаже?

— Я докладывал вам свои предложения, но санкции не получил. Поэтому ограничился шифровками в подразделения военной контрразведки…

— Каких ты еще санкций ждешь?! — Кормухин снова врезал ладонью по столу, еще сильнее, так что подстаканник опрокинулся, а стакан покатился по столешнице. — Ты когда девушку трахнуть хочешь, то у папы с мамой тоже письменного разрешения спрашиваешь? Почему не подал рапорт с планом конкретных мероприятий? Где моя резолюция: «Не согласен»? Это ты мудя чешешь, вместо того чтобы работать!

— Виноват, товарищ полковник! — Юра вытянулся в струнку и преданно ел начальника глазами. Хотя это было ему противно, но правила игры требовали именно такого поведения. Надо или увольняться, или приспосабливаться к обстановке. А поза покорности умиротворяюще действует на начальников.

— Так. Ясно… Вот это все, — Кормухин потряс «делом» о шпионаже в Дичково и швырнул его на стол, как карту из колоды. — Этот твой сканер, эта складная история, за которую ты капитана получил, все это — коту под хвост! Новый туз бьет старую десятку!

Теперь он бросил сверху второе, новенькое «дело» и прихлопнул его ладонью, на этот раз осторожно, чтобы не отбить пальцы.

— Если не раскроешь всю сеть, если не вынешь из-под земли конкретных шпионов… Вся твоя работа тогда, Евсеев, все эти догадки твои, этот твой дохлый прибор, ковыряние в носу… Оно никому не будет нужно!!

Полковник замолчал и медленно, осторожно откинулся на спинку кресла, словно у него прихватило сердце.

— Нам только этого сейчас и не хватало, — выдохнул Кормухин уже другим — задумчивым и даже растерянным тоном. Сняв очки, он воткнул пальцы в уставшие глаза и с остервенением потер их. — Сейчас нам нужно набирать баллы, а не просирать набранные! Вся страна на нас смотрит! Весь мир!

Молчать дальше не имело смысла.

— Вас понял, товарищ полковник! — отчеканил Юра. — Принять меры к розыску неизвестного. Ограничить для «дичковской тройки» доступ к секретной информации. Установить наблюдение…

— За всеми троими, включая Семаго, — перебил его Кормухин. — Не круглосуточное, конечно, нечего государственные деньги псу под хвост швырять… Обычный выборочный контроль, часов по пять на каждого, чтобы выяснить, кто чем дышит…

Очевидно, на лице Юры отразились сомнения в пользе выборочного наблюдения, потому что начальник сурово свел брови.

— И вот что, Евсеев. Хватит кота за яйца тянуть. Я тебя, как говорится, породил, я тебя и…

Он замолчал, уставившись на Юру так, словно заметил вдруг в его облике какую-то шокирующую деталь, которую раньше не замечал, — например, выглядывающий из незастегнутой ширинки детородный орган.

— Вот они, там, на воле что творят! Все эти твои честные, больные да хромые! — Кормухин опять сорвался на громовые раскаты. — Театры захватывают! Взрывают! Убивают среди бела дня! Видишь или нет?

— Так точно, товарищ полковник, — ответил Юра и опустил голову. Сейчас он чувствовал себя лично виноватым в захвате «Норд-Оста». — Вижу…

Кормухин выдохнул воздух из груди, отодвинул папки на край стола и махнул рукой.

— Тогда иди и работай, Евсеев. Работай! Экстремистов отдай Ремневу, пусть занимается, а ты ищи шпионов! И каждое утро ко мне с подробным отчетом. И не забывай: ты оперуполномоченный ФСБ, а не адвокат!.. И, тем более, не врач!

Было неприятно. Не из-за обычного в общем-то разноса: кто-то выдрал генерала Ефимова, тот выдрал полковника Кормухина, а тот, в свою очередь, капитана Евсеева. Дело житейское. И даже не из-за этого дурацкого и несправедливого «я тебя породил», которому грош цена — на самом деле Кормухин никакого участия в Юриной карьере не принимал, это генералу Ефимову спасибо. И о новом факте шпионской деятельности Юра не мог ничего знать — это тоже ясно. Но в другом Кормухин был прав: установить наблюдение за Катрановым с Мигуновым надо было давно. Мог бы и сам додуматься. Глупо. Только расстраиваться было уже поздно.

Когда он вернулся в кабинет, Кастинский сидел перед компьютером, обобщая информацию об утечках со складов оружия и взрывчатки за последние пять лет. Ремнев набирал отчет о поквартирном обходе лиц кавказской национальности, проживающих в Москве без регистрации.

— Товарищи, как ограничить подозреваемого в доступе к информации? — с порога спросил Юра.

— Надеваешь на него «колпак», и все, — ответил Ремнев, не отрываясь от клавиатуры.

— Как это делается практически? Каким образом оформляется? Какие есть нюансы?

— Главное, чтоб размер подошел, — буркнул Кастинский.

— Нет, ну я же серьезно!.. — растерянно сказал Юра.

За дни трагедии на Дубровке он несколько сблизился со своими соседями по кабинету. Управление работало по усиленному варианту, все — от генерала до прапорщиков — пятьдесят семь часов не уходили с работы, несколько раз Евсеев, Кастинский и Ремнев выезжали на задержания, проверки подозрительных квартир и места, где якобы могли храниться оружие и взрывчатка. Как правило, сигналы не подтверждались, но однажды они накрыли бандитский арсенал в гаражном кооперативе. Дело чуть не дошло до перестрелки, но оперативники не дрогнули, нейтрализовали бандюков, изъяли оружие, а потом сняли стресс бутылкой «Кремлевской особой», конспиративно выпитой прямо в кабинете, где они ели и спали.

К своему удивлению, Юра узнал, что у Ремнева нет семьи в обычном понимании этого слова — он завис в состоянии «полуразвода», ищет любой повод, только бы подольше не возвращаться под сень родного абажура, и фактически живет в общежитии шарикоподшипникового завода — кстати, недалеко от Дубровки. С квартирами у многих был напряг: Кастинский несколько лет ютился в общагах коридорного типа, сейчас снимает комнату в Лианозово, деля ее с одним лейтенантом из научно-технического отдела, а жена с дочерью живет в Твери — он наведывается туда раз в две недели. Оказывается, благополучного Юру они считали баловнем судьбы и за глаза называли «сынком». Это из-за якобы влиятельного отца, который, как ледокол, проложил дорогу отпрыску в светлое будущее. Они ошибались — какой ледокол из отставного подполковника КГБ? «Действительно, — кивнули покаянно коллеги. — Ошибочка вышла…»

Все это выяснилось за той самой волшебной бутылкой, которая успокоила дрожь в руках и ногах, прогнав воспоминания о выглянувшем внезапно в мирной Москве самом всамделишном лике смерти… Они хорошо пообщались, нашли общие темы, коллеги оказались вполне нормальными мужиками, даже Кафку обсудили — оба, как оказалось, терпеть его не могут. Короче, между обитателями кабинета завязались новые отношения. Если еще не дружеские, то уж товарищеские — точно!

— Так я серьезно! — повторил Юра. — Я ведь ни разу этим не занимался! Что там — бланки какие-то особые нужны?.. Или — что?

— Понимаешь, Юра, — медленно проговорил Ремнев, — если серьезно, то за всю свою карьеру мы с Кастинским еще не поймали ни одного американского шпиона. У нас просто опыта такого нет.

Кастинский хмыкнул.

Юра почувствовал, что краснеет.

— Но я же не это имел в виду!..

— Мы тебя хорошо понимаем, — ответил Кастинский. — Ты имел в виду что-то совсем другое. Но помочь ничем не можем.

— При всем желании, — добавил Ремнев.

— Ладно. Спасибо и на том, — сказал Юра и положил перед коллегой досье на экстремистские организации.

— Распоряжение начальника. Раз шпионов могу ловить только я…

Не обращая внимания на возмущенное кудахтанье Ремнева, Евсеев сел за свой стол.

Значит, он поторопился с выводами — никакого товарищества не возникло! Ну и ладно, сами обойдемся…

Юра набрал телефон Шуры. Длинные гудки. Телефон они, похоже, так и не включили. Он положил трубку на рычаг, отправился в спецбиблиотеку и изучил соответствующий приказ. Потом вернулся и написал рапорт на имя генерала Ефимова.

«…ввиду того, что подозреваемые имеют допуск к особо важной информации, прошу санкционировать ограничение полковников Катранова и Мигунова, а также майора в отставке Семаго в фактическом доступе к такой информации, а также разрешить организацию наружного наблюдения и аудиовизуального контроля за перечисленными лицами…»

Подумав немного и вспомнив шпионские триллеры, Юра добавил:

«Считаю целесообразным довести до каждого подозреваемого маркированную дезинформацию, утечка которой поможет идентифицировать источник и определить — кто из перечисленных лиц связан с иностранной разведкой».

* * *

27 октября 2002 года, Москва

— А Достоевского у тебя не найдется, папаша?

Семенов поднял голову. Невысокий парень в лыжной куртке, капюшон опущен на глаза, стоял перед лотком и нахально лыбился, разглядывая его. Потом стал небрежно перебирать укрытые полиэтиленовой пленкой мужские журналы.

Семенов насупил брови.

— Нет Достоевского.

— А Мэрилин Монро? — тут же спросил парень и заулыбался еще шире.

— Кончилась Монро, — буркнул Семенов.

Парень явно чего-то хотел, Семенов только не знал, чего именно. С «крышей» порядок, на гея или кавказца он не похож, налоги выплачены, ширинка застегнута.

— Чего надо? — спросил Семенов прямо.

За мгновение до того, как вопрос прозвучал, улыбка на лице парня погасла, взгляд заскользил в сторону и остановился, как бывает у людей, разговаривающих по телефону. Он отвернулся и торопливым шагом пошел прочь от книжного лотка. Семенов видел, как парень сел в припаркованный перед магазином старый «БМВ» на пассажирское сиденье. «Дворники» на лобовом стекле качнулись, смахивая со стекла водяную пыль, но машина продолжала стоять, никуда не двигаясь.

Семенов вдруг понял, зачем этот парень пришел и кого ждет. Сердце ёкнуло. Ничего, ничего. Он стреляный воробей, суетиться без лишней нужды не станет. Не на такого нарвались.

Рука нащупала в кармане черные пластиковые очки, которые для бывшего сотрудника службы наружного наблюдения КГБ СССР Алексея Федоровича Семенова были такой же неотъемлемой частью имиджа, как для Боярского его широкополая фетровая шляпа. Но не в них дело: вот под очками ножик с острым выкидным клинком, он сейчас может куда больше пригодиться. Только надо, чтобы удобная рифленая ручка сразу влипла в ладонь и ничего лишнего под пальцы не попадалось.

Семенов вытащил очки, покрутил, но надевать не стал. Уже почти зима, снег вот-вот пойдет, да и темнеет рано. Человек в черных очках выглядит на таком фоне диковато и привлекает лишнее внимание. И хотя он уже давно перестал быть невидимкой, но по-прежнему считал, что привлекать внимание совершенно ни к чему. Поэтому очки сунул за пазуху, снова нырнул рукой в карман и на этот раз сразу поймал нож — теперь ничего не мешало, вот и кнопка под большим пальцем…

Нож он купил неподалеку, в подземном переходе, за сто пятьдесят рублей. А в «Кольчуге» точно такой же стоит шесть тысяч! Значит, не точно такой, видно, там сталь другая… Только чем уж таким она другая, если эта в сорок раз дешевле? Если бы из картона или фанеры, тогда понятно… Нет, сталь — матовая, с зеркальной режущей кромкой и зубцами у основания, карандаш вон одним взмахом пересекает! Потому что тот, за шесть тысяч, — для дураков-богатеев, которым все равно, сколько платить. А ему, так лучше и не надо… Алексей Федорович удовлетворенно хмыкнул, поежился на пронизывающем ветру, плотнее запахнул ворот.

Сезон завершается, во второй половине ноября все открытые лотки сворачивают до самого апреля, да и сейчас уже уличная торговля считай что заглохла. Кому из читателей охота перебирать книжные корешки, стоя под ледяным ветром? Уж лучше спрятаться в большом теплом магазине — там, в случае чего, и кофе можно попить…

В салоне «БМВ» белые, запотевшие стекла. Давно ждут. Но, судя по всему, «мама» с «дочкой-музыкантшей» должны скоро объявиться. Самое обидное, Алексей Федорович не знал, кто эти парни: то ли эфэсбисты, то ли бандиты, — те самые, что «крышуют» здешнюю героиновую заводь. Сейчас все на одно лицо, и повадки у них одинаковые. Во втором случае ему, конечно, очень не поздоровится.

Ладно, поживем — увидим.

Семенов поправил выехавший из-под полиэтиленового покрывала край «Кулинарного атласа». Глаза привычно отфильтровывали снующую перед ним с утра до вечера толпу.

Вон, идет военный в полковничьей папахе — прямой, подтянутый, холеный штабист, на рукаве эмблема: перекрещенные желтые пушки, любо-дорого посмотреть. Полковник то ли живет, то ли работает неподалеку — Военный университет рядом, и до Генштаба рукой подать, а может, в универсам заходит за хлебом, колбасой и пельменями, — он часто здесь мелькает.

А за ним в десятке метров — «хвост». Именно что «хвост», Семенов не сомневался. Мужчина в неприметной балахонистой кожанке третий день за полковником как приклеенный ходит. Алексей Федорович вспомнил, как сам топал за объектами, и невольно посочувствовал бывшему коллеге: холод, слякоть, а ты крадись за ним невидимкой, товарищ прапорщик, держи дистанцию, но не теряй из виду! И смотри, не упусти, а то выпрут тебя из Системы и будешь мыкаться на гражданке, в лучшем случае, может, устроишься вот так, книгами торговать… А зимой, кстати, торговли нет, и зарплаты нет, живи себе, голубок, на одну пенсию! И все из-за того патлатого американского шпиона, которого он упустил в семьдесят втором! Был бы сейчас генералом ФСБ или полковником, командовал бы сотнями «топтунов», таких, как вот этот неприметный мужичонка…

Хотя «таких» или «не таких», тоже непонятно: кто он есть, этот неприметный в своей кожаночке? То ли по государеву делу ходит за объектом, то ли жена полковничья его наняла, то ли бандиты. Может, это вообще киллер какой — ликвидацию готовит. Все перемешалось, ничего не разобрать — где свои, где чужие…

Вот «Норд-Ост» взять. Такая оплеуха. Это как если бы белорусские партизаны в сорок втором году захватили здание Берлинской оперы! Семенов не раз потом прокручивал перед глазами тот день двадцать третьего октября, вспоминал пестрый многолюдный поток, прошедший перед его глазами, вспоминал… И не мог вспомнить. Не мог быть уверен, что он видел их. Или, наоборот, — что не видел. В Москве очень много «черных». Он даже перестал их вычленять из общей толпы, глаз привык!.. поскольку московская толпа без них, этих чеченцев, грузин, армян, уже не похожа на московскую толпу. Все привыкли. В иные минуты Семенов будто бы как вспоминал, что — да, именно тот, которого показывали по телевизору, помощник Бараева по имени Руслан… В начале третьего, сразу после обеда, он выходил из метро вместе с молодой женщиной, Семенов еще обратил внимание, что у нее курточка-то уж больно свободная, на два-три размера больше, рукава болтаются… А потом переключился на пьяных шпанят, что затеяли драку у магазина. И — все. И забыл про этого Руслана.

Если это был именно он, конечно.

Семенов не знал. Он сомневался. Ну, на кой, скажите, конспиративному боевику нужно шастать в метро накануне операции?.. Вроде ни на кой. Если только они, бараевцы эти, не планировали параллельный теракт на какой-нибудь из подземных станций…

Все эти дни Семенов сомневался и был очень зол на себя. А если бы?..

Если бы он обратил внимание, то все равно никому ничего не сказал бы. Потому что он больше не сотрудник этой уважаемой организации. Поймать бы этого патлатого да набить ему морду! Хорошенько набить, от души!

А если бы — сказал?

Тогда его все равно никто не стал бы слушать.

А если бы послушали?

Тогда, возможно, не было бы «Норд-Оста». Сто двадцать пять человек остались бы жить-поживать и даже не испытывали бы сейчас ни малейшего удивления или благодарности по этому поводу: они просто просмотрели веселый мюзикл и вернулись домой.

Стал бы тогда он, бывший сотрудник контрразведки Алексей Федорович Семенов, — стал бы он героем на старости лет? Может, и стал бы, кто знает. Может, и не стоял бы уже здесь, как придурочный Дед Мороз… В кровь изгваздал бы патлатого паразита-америкоса, если бы попался…

Нет больше сил стоять здесь, наблюдать, как страна катится в пропасть, и ничего не делать. Нет сил молчать. И Алексей Федорович не смолчал. Два дня назад он пришел в Управление по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, там он поговорил с белобрысым старлеем и все рассказал про подозрительных «дочек-матерей», и даже заявление написал, как полагается. Вот так. Только теперь он не знал, кто приехал по его сигналу, — «свои» оперативники или бандюки, «крышующие» героиновую торговлю, которым старлей слил информацию о чересчур ретивом торговце книжного лотка.

У желтой линии притормозил сверкающий «Вольво» с мигалкой и номерами Министерства обороны. Полковник сел в нее, укатил куда-то. «Хвост» тут же достал мобильник и отчитался. А потом завернул в кафе спокойно выпить чаю или чего покрепче. Он свое дело сделал — передал «объект» коллегам. Отдохни, коллега, согрейся.

А вот и «мамаша» с «дочкой» вывернули из Благовещенского. Наконец-то. У «БМВ» напротив магазина тут же включился двигатель, из выхлопной трубы вырвалось облачко дыма. Стекло со стороны водителя медленно поползло вниз — это условный знак, значит, дозу ждут. Подозреваемые осмотрелись и двинулись к машине.

Семенов смел щеточкой воду с полиэтилена, достал сигарету, закурил.

«Мамаша» склонилась к открытому окну «БМВ». «Дочка» с вялым любопытством поглядывала по сторонам. Потом распахнулась задняя дверца. «Героинщицы» проворно скользнули на сиденье, дверца захлопнулась. И в ту же секунду коротко взвизгнули покрышки. «БМВ» рванулся с места, выскочил с парковки и, рискованно вклинившись в ряд идущих по Тверской машин, исчез из поля зрения.

Вот и все.

Алексей Федорович перевел дух. Значит, не бандиты все-таки. «Свои». Значит, он все сделал правильно и его сигнал был услышан.

Он открыл термос с кофе, достал из сумки бутерброд, пообедал. Изредка кто-то останавливался у лотка, задавал ему какие-то вопросы. Алексей Федорович бойко общался с покупателями, забыв о холоде и дожде, и даже сумел продать подарочное издание «Сокровищ Алмазного Фонда». Глаза все это время привычно отфильтровывали толпу в поисках шпионов, террористов и наркоторговцев. Что ж, возможно, он больше не будет молчать. Он даже пожалел, впервые за все это время, что сезон заканчивается и лоток придется сворачивать. Такая отличная точка… И жить до весны придется на одну пенсию… Эх, патлатый, попадись ты только!

Глава 5

Диггеры и карлик

29 октября 2002 года, Москва

Бруно, как и полагается настоящей звезде, опаздывал.

Леший, Хорь и Миша молча стояли в переходе на «Алексеевской» и смотрели, как низкое косматое небо обрушивает на Москву тонны холодной воды. Чувство локтя, которое присуще людям, объединенным общим интересом, между ними не возникло. Во всяком случае, у Хоря точно не было такого чувства. На рассказ Лешего о подвигах Миши возле «Козерога» Хорь отреагировал вяло, точнее, никак не отреагировал. Расправу с неверовцами он также не комментировал. И настроение у него в последнее время было постоянно плохим. Может, из-за Ритки, а может, оттого, что он не любил скоропалительных знакомств и терпеть не мог брать под землю посторонних людей. Да они никогда никого и не брали. Раньше. А тут этот аджимушкайский партизан и циркач сразу…

— Гадский обрубок, — процедил Хорь, когда в конце перехода наконец замаячила фигура карлика — в половину человеческого роста. — Огарок…

Бруно был одет в длинное, до середины икр, черное пальто, он и в самом деле походил на сгоревшую спичку или идола с какого-нибудь древнего капища. Не дойдя до них несколько шагов, он остановился и застыл.

— Я его не знаю, — сказал он, глядя куда-то под ноги.

Хорь тихо уточнил:

— Кого ты не знаешь, ёшкин ты кот? Ты почти на час опоздал.

— Его. Вот его.

Карлик подошел к Мише и ткнул пальцем в железный живот. Выше он не достал бы при всем желании.

— Это Миша, — сказал Леший. — Он не мент и не бандюк. Он идет с нами.

— Я не мент и не бандюк, — подтвердил Миша. — А что такое мент?

Леший и Хорь переглянулись.

Бруно хмыкнул и снова с интересом потыкал пальцем, как врач на осмотре. Затем выдержал величественную паузу и произнес:

— Я — Бруно Аллегро, а не хрен из забегаловки. Мы так не договаривались. Лишний человек — лишние расходы. Сто пятьдесят долларов сверху.

Хорь сделал шаг к нему, Бруно синхронно отступил, словно они станцевали танго.

— Стой, где стоишь! — приказал карлик. — А то я снова отправлю тебя в нокаут!

— У нас нет сейчас лишних денег, — увещевающе сказал Леший. — Потом отдадим…

— Потом — суп с котом, — остроумно ответил Бруно. — Мне не нравится этот тип! Раз так, я ухожу!

Он действительно развернулся и направился обратно.

Диггеры переглянулись еще раз, потом оба посмотрели на Мишу. Тот пожал плечами и быстро пошел за карликом. Бруно завернул за аптечный киоск.

— Ты слышал, чего он спросил? — поинтересовался Хорь. — Он что, с луны свалился?

— Да, странно как-то… — Леший почесал в затылке. — Может, в Керчи слова «мент» не знают…

На каких-то пару секунд Миша выпал из их поля зрения, а когда появился снова, то шагал уже в обратном направлении, а в его вытянутой руке извивался и злобно верещал подвешенный за шиворот Бруно. Лицо карлика раскраснелось, ноги болтались в воздухе, стремясь ударить Мишу в пах, бешено мелькали кулаки, не доставая до цели. Прохожие оглядывались, полная подвыпившая девушка громко расхохоталась, приседая и хлопая себя по ляжкам.

— Он сказал, что больше не будет — Миша опустил Бруно на землю рядом с Лешим. — Давайте его простим.

Бруно тотчас отскочил в сторону и разразился десятиэтажной бранью, угрожающе хватаясь за карман и тыкая в Мишу указательным пальцем. Миша слушал, наклонив голову, и вдруг неуловимым движением телепортировался в пространство рядом с Бруно и отвесил ему звонкий щелбан. Не удар, не пощечину, а именно щелбан. Голова Бруно отчетливо дернулась, он замолчал и отвесил челюсть.

— Молчать, — внушительно произнес Миша. — Я таких шуток не признаю. Ведешь себя нормально — мы друзья и партнеры. Еще одна истерика — сверну шею! А теперь пошли. Не отставать!

Большие посмотрели друг на друга, взяли рюкзаки и направились к выходу на улицу. Бруно, как ни странно, покорно двинулся за ними, продолжая что-то ворчать себе под нос.

Вчерашний вечер Леший целиком посвятил бояриновским «Описям». Горела накрытая газетой изуродованная настольная лампа, беззвучно дрых в гостиной громадный керченец Миша, который радикально и навсегда решил нависшую над ним и Хорем проблему. И о котором Леший, если разобраться, ничего-то толком и не знал. И в котором больше всего поражала, пожалуй, даже не его природная хищная сила и не масштабы решительности, а тот простой факт, что у Миши в нагрудном кармане, рядом с бумажником и документами, всегда лежит зубная щетка, и носки его не воняют, — он, кстати, выстирал их перед сном и натуго обмотал вокруг змеевика в ванной… Интересный тип.

А Леший, словно очарованный странник, бродил по николаевской подземной Москве, разглядывая хрупкие, ломкие, как чипсы, полуторастолетние кальки, сверяя их с картами Бояринова, с собственными диггерскими сетками, которые утром отмасштабировал на почтовом ксероксе, а еще с мутными, как десятая пиратская копия, воспоминаниями.

«…Карлы из Африки в количестве шести пар были завезены на Москву по повелению царя Иоанна IV Васильевича и зачислены в личную охрану оного… Отличаясь воинственным нравом и недюжинной силой, карлы, благодаря малорослости, легко затаивались в дворцовых покоях, незримо оберегая жизнь государя от вражеских лазутчиков и прочих лихих людей… Внешним видом заморские карлы зело отличны от российских карликов и карлиц, к тому ж ночью видят, как днем…»

Что за фигня?!

Леший встрепенулся и впился взглядом в литографию, на которой в нише дворцового коридора стоял, расставив ноги, живописный воин в шароварах, перепоясанной кушаком свободной рубахе и мавританском тюрбане. Отставленной рукой страж опирался на копье с широким листовидным клинком. Если раньше Лешему казалось, что это обычный часовой, то сейчас он рассмотрел, что копьеносец не достигает и половины высоты ниши. К тому же лицо… Круглые вытаращенные глаза, широкий приплюснутый нос, огромный выпуклый рот… Больше похож на неандертальца, чем на современного человека. Или на обезьяну… Как те подземные твари, если они не привиделись.

Что было в действительности? Чего не было?.. Что-то было, конечно, и Хорь тому свидетель. А все остальное? А подземный город? А похожие на утопленников тени в древних епанчах… и, главное — руины обоза, тощий двуглавый орел с монограммой Палеологов на груди?.. Какая чушь! Какая… Но так хочется верить. Леший не позволял себе закурить, чтобы случайно не повредить кальки, хотя внутри тянуло и сосало, словно громадная бездонная скважина, но и оторваться от стола для перекура было выше его сил, — он жевал спички, целый коробок изжевал, пытаясь восстановить свой маршрут по старым бояриновским картам. И главная мысль: прошел ли он этот маршрут в действительности?

Размытое мутное марево. Кошмарный сон. Болезненный бред. У ста человек спроси — все так ответят. Только вчера он взялся постирать свои «залазные» штаны и под подкладкой обнаружил неровную темную монету… Отмочил в содовом растворе, оттер полировочной пастой: конный Георгий Победоносец пронзает копьем поверженного дракона — пять копеек 1575 года!

Значит, не бред, не болезнь, не вымысел! Вот оно — вещественное доказательство! К половине четвертого ночи, когда перед глазами поплыли зеленые узоры и он, закрыв, наконец, толстый отяжелевший том, присел в кухне на пол и с наслаждением закурил, — он твердо знал, что места, в которых он побывал, находятся под Боровицким холмом. Возможно, в северной его части. Возможно, под одной из Арсенальных башен Кремля. Возможно, под Никольской. Дальше начиналась область непроверенных догадок. Но и это… Леший хмыкнул. Это как слетать во сне на Луну, а потом проснуться и увидеть себя в теленовостях в кадрах лунной хроники.

Кремль. Значит, под Кремль есть дорога, и он ее прошел. Хворый и полуживой. И вернулся. И пройдет еще раз.

* * *

Новый термин в профессиональном сленге — «черный субботник». Никакой связи с группой «Black Sabbath». И с бесплатным обслуживанием проститутками «крышующих» бандитов или правоохранителей — тоже ничего общего. Слово сие означает бескорыстную, добровольно-принудительную помощь оперов, разумеется, в свободное от основной работы время, следственной группе полковника Галкина, расследующей дело о теракте на Дубровке. Одних только свидетелей в нем около тысячи, с каждым нужно как минимум один раз встретиться, поговорить, оформить протокол, возможно, признать потерпевшим, если понадобится, изъять и приобщить к делу одежду и другие вещественные доказательства. Этак следствие на пару лет затянется! А дело резонансное — у всех на слуху, у самого высокого начальства на контроле. Значит — что? Увеличить финансирование, привлечь дополнительный кадровый ресурс, максимально использовать научно-технические средства? Да, но это западноевропейский вариант. В России свой путь, и имя ему — аврал, штурм, субботник. Дешево и сердито.

В общем, Юра Евсеев на «черном субботнике» тоже отпахал свое: честно отработал десять свидетелей. Точнее, девять свидетелей и одну свидетельницу: Марину Олеговну Павловскую, тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, москвичку, студентку Академии хореографии, — стройную кареглазую шатенку с тонкой талией и красивыми ногами. Марина участвовала в спектакле, танцевала в групповом номере «Машинистки» — там было много непрофессиональных актеров. Когда началась заварушка, она находилась за кулисами. Вместе с двумя подругами успела убежать в гримерку, там они заперлись и забаррикадировались, а ближе к ночи, связав одежду, через окно выбрались наружу. Вот, в принципе, и все.

Нет, не все. Рассказывала Марина просто и толково, не жеманилась, не драматизировала. Иногда даже улыбалась смущенно: двум из трех подруг, Марине в том числе, пришлось убегать в одних колготках — их связанные джинсы остались висеть на окне. (У третьей подруги была юбка.) Вот эта улыбка что-то в Юре определенно перевернула. Закончив с протоколом, он неожиданно для себя задал Марине Олеговне один не относящийся к делу вопрос. И получил простой и ясный ответ. Дело в том, что в зрительном зале в тот день сидел ее хороший знакомый. Просто хороший знакомый. Однокурсник. Но он специально пришел на спектакль из-за нее. Позже в протоколах он проходил как «труп-номер-такой-то-автобус», то есть был в числе тех, кто умер до или во время операции и находился в печально известном автобусе номер двенадцать. Две огнестрельные раны — в грудь и живот. В общем, сказала Марина, глядя Юре в глаза, пока она не хочет ни с кем встречаться.

Юра почувствовал, что краснеет. Или бледнеет.

— Нет, я не имею в виду, что это ваши люди, — поправилась она. — Просто если бы не я, он сидел бы дома. И был бы жив. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Юра.

Уже дома он вспомнил, что с Шурочкой своей познакомился тоже во время субботника. Не «черного», обычного.

Через две недели Марина позвонила сама — у нее была его визитка, он раздавал их всем свидетелям. Она сказала, что вспомнила кое-что еще по делу и могла бы при встрече рассказать.

На следующий день они ужинали в «Манеже», а потом гуляли по набережной. О «Норд-Осте» не было сказано ни слова. Вечер пролетел, как комета. Кроме улыбки, в самом деле, очень милой, у Марины нашлось немало других достоинств. Замечательная девушка, одним словом. Когда-то серьезно занималась спортом, брала городские и общероссийские кубки по гимнастике, при этом знает, как звали цыганку, у которой Пушкин устраивал «мальчишник» перед свадьбой, бесконечно уважает Жюля Верна и вообще хорошую фантастику, терпеть не может Юрия Нагибина за его «Дневники», любимые композиторы — Джеф Линн и Сибелиус. И все это без малейшего намека на кривляние и рисовку. Просто и ясно. И как-то не обидно для Юры, даже наоборот. Он будто сам прочел синий двухтомник «Воспоминаний о Пушкине» и прослушал диск с «Грустным вальсом» и «Тапиолой», и ему все это тоже понравилось.

Они прошли от Кремлевской набережной до Лужников, ноги под конец отваливались, а вернувшись домой, Юра обнаружил, что до сих пор улыбается.

— Хватит лыбиться, — посоветовал он своему отражению в зеркале. — Кажется, в эту игру мы уже играли.

Тем не менее в субботу поехали в Парамоново, на фестиваль этнической музыки. Танцевали, ели горячие расстегаи и опоздали на электричку. Ночевали в местной плохонькой гостинице с душевой в общем коридоре. Когда не занимались любовью, болтали и хохотали, словно обкуренные. Не спали ни минуты. Юра не знал, что так бывает.

* * *

Переоделись в «сухом доке», где еще хватало дневного света из распахнутого люка. Надо было видеть, какое лицо сделалось у Хоря, когда Миша залез в облепленный бесчисленными карманами прорезиненный комбинезон, обул легчайшие пластиковые сапожки, надел на голову каску с прибором ночного видения и пелериной, прикрывающей шею, опоясался толстым поясом воловьей кожи, куда нацепил кучу всякого сверкающего железа: нож, топорик, трос с грузом, кусачки, пассатижи, датчик углекислого газа, два «мегалайтовских» фонаря, на которых можно котлету поджарить, а еще какой-то необычный прибор — глубиномер, что ли?!.. Ни Хорь, ни Леший никогда не видели глубиномеров… Да и инфракрасных очков в арсенале московских диггеров не водилось. А еще у него что-то солидно погромыхивало в рюкзаке, весившем, наверное, под тонну.

Леший-то еще дома успел рассмотреть все это великолепие, он был морально готов, поскольку квартирант перевез с Маяковки все свое барахло, да и Мишина патологическая страсть к порядку ему тоже была известна. Но Хорь-то готов не был, он как-то позеленел и чуть усох в своей брезентовой курточке и трикотажной «пидорке» с дешевым налобником.

— А на хрена тебе каска, слушай? — вербализировал он свои внутренние переживания. — В хоккей играть будешь?

— Там посмотрим, — доброжелательно отозвался Миша.

— Ничего… Я тоже, когда первый раз «закидывался», всякой херни на себя понавешал, — ободрил его Хорь.

Для Бруно Леший принес старые брюки и куртку соседкиного сына, но они оказались чуть великоваты. Бруно, привыкший выступать в расшитом звездами ярко-зеленом трико, был недоволен, хотя от громких выступлений на этот раз воздержался. Леший нацепил ему на лоб фонарик и сказал:

— Вот теперь ты точно человек-звезда!

Хорь немного перерифмовал это определение, и большие рассмеялись, а маленький надулся.

Они без приключений прошли до «трупного» подвала на Малой Пироговской. Большую часть дороги Миша двигался в авангарде, как проходческий щит, лишь изредка меняясь с Лешим. Хорь, мрачный, плелся сзади, подгоняя Бруно.

— Он что, уже был здесь? — поинтересовался Хорь у Лешего, когда целеустремленный керченец вырвался далеко вперед.

— Да, — сказал Леший. — Прогулялись тут пару раз. А что?

— Может, ты ему и карту свою подарил на радостях?

— Не пыхти, — Леший отвернулся. — Как там Ритка твоя, кстати? Не звонила?

Хорь ничего не ответил.

Вход в подвал со стороны коллектора опять был загорожен какими-то досками, которые они втроем быстро разобрали. Бруно рук не пачкал, стоял в сторонке. Когда проход оказался свободен, Миша привычно выдвинулся вперед и замер, предостерегающе подняв согнутую в локте левую руку. Хорь не удержался, хмыкнул.

— Мне говорили, там самострел, — обернулся к нему Миша.

— Самострел дальше, Арни, — прошептал Хорь.

— Арни? — не понял Миша.

— Шварценеггер. Арнольд. Терминатор. Ты на него больше похож, чем на аджимушкайского партизана. Аста ла виста, беби!

— Это кино такое? — невозмутимо спросил Миша.

— Ага.

— Ясно.

— Какой самострел? — вдруг забеспокоился Бруно. — Что за дела? Мне про это…

Миша посмотрел на него и приложил палец к губам. Бруно моментально захлопнулся, уже второй раз безмерно удивив всех присутствующих, — всех, кроме, пожалуй, самого Миши.

Самострела в «трупной» не оказалось, и никаких его следов они не нашли. Спуск в ледник был накрыт снятой с соседнего подвала дверью, на которую были навалены камни и мусор.

— Во, напугали, — хмыкнул Хорь. Он первый подошел к леднику и сковырнул носком ботинка кусок застывшего раствора. Кусок полетел в черный провал и беззвучно пропал в темноте. — Что скажешь, Терминатор? Может, враги мину здесь заложили?

— Если мина, то всем хана будет, не одному тебе, — сказал Миша, снимая свой тяжеленный рюкзак и ставя его на пол.

— Эй, свали оттуда, ты!.. — рявкнул Бруно на Хоря. — Слышал, что тебе умные люди говорят?

Хорь даже не повернулся в его сторону. Миша приблизился к леднику с другой стороны, включил свой «мегалайт», который разрезал подвал на полосы ослепительного света и густой тени, направил его на заваленную мусором дверь, внимательно осмотрел. Потом выключил фонарь и прицепил его на пояс.

— Ну-ка, помогите. — Он присел и схватился за край двери.

Леший с Хорем взялись с другой стороны, приподняли угол. Мусор зашевелился, тронулся с места и с угрожающим шипением поплыл вниз. Ссыпав камни и застывший цемент в открывшуюся дыру, дверь убрали. Миша нашел забитый когда-то Хорем костыль, закрепил за него тонкий металлический трос, выдал всем альпинистские зажимы (очень фирменные на вид, даже ручки светились в темноте), и они спустились вниз.

Внизу всё было по-прежнему. Или почти все.

Ручей в вымоине разлился, широкая полоса земли вдоль его русла разбухла, напиталась влагой, превратившись в болотце. В тоннеле, ведущем к вентиляционной, стояла жуткая вонь. Не трупы, не жратва, не обычная грязь человеческая… Не поймешь. На двери вентиляционной намалеван красным разорванный надвое схематичный человечек. А из-за двери доносились громкие звуки радио: Валентина Толкунова пела «Поговори со мною, мама».

Всё, всё… да не всё.

Противоположная сторона тоннеля, через которую проходил в прошлый раз Хорь, оказалась наглухо забутована. Цементный «язык» забутовки брал начало с разбросанного по полу битого кирпича и полого поднимался вверх, через четыре метра наглухо упираясь в подпертое двутавровыми балками перекрытие.

Где-то за этим «языком» остался заброшенный секретный узел: пустые сторожевые ниши с колченогими стульями и истлевшей «Памяткой постового», подписанной в далеком 1956 году неизвестным подполковником Караваевым, остатки пульта правительственной связи, тяжелые телефонные аппараты, санузел, через который Хорь в свое время переполз на нижний уровень со стальными бункерами стратегического недостроя, и незапомнившаяся Лешему, но, несомненно, существующая дорога под Кремль. Сейчас зацементированный коридор был похож на глотку мафиози, убитого за болтливость.

— Ничего себе! — сказал Хорь.

— Ничего себе! — сказал Леший.

— Ну, и зачем вы меня сюда привели? — сказал Бруно.

Только Миша ничего не сказал, а полез в свой рюкзак и извлек плоский прямоугольный прибор с ручкой и раструбом-объективом, похожий на любительскую кинокамеру семидесятых годов.

Хорь поднялся по «языку», насколько было возможно, затем достал молоток с острым бойком и несколько раз тюкнул в забутовку. Оттуда с искрой и сухим щелчком отлетел маленький осколок. Леший ловко поймал его в свою огромную ручищу, посмотрел, подбросил в ладони и сказал:

— Они мусор со строительным раствором смешали. — Леший плюнул в сторону двери с разорванным человечком. Теперь из-за нее неслись «Яблоки на снегу». — Бдительные радиослушатели!

— Ничего, развалим! — процедил Хорь и принялся остервенело долбить замуровку. — Первый раз, что ли…

— Толщина четыре метра, плотность семьдесят два процента, объем около четырех тонн, — сообщил Миша, глядя на светящийся экранчик «кинокамеры». — Надо сверлить шпуры и закладывать взрывчатку, иначе никак…

— Что это?! — изумленно спросил маловпечатлительный обычно Хорь и повернулся к Лешему. — Ни фига себе! Ты когда-нибудь видал такую штуку?

— Обычный сканер, — буднично пояснил Миша, выключая прибор и возвращая его в рюкзак. — В Керчи, на барахолке, за пятьсот долларов купил. У военных…

— Ни фига себе! — повторил Хорь. — Что это у вас за Керчь такая?

— Ладно, короче, — противным голосом сказал Бруно, приложился к плоской бутылочке, сделал несколько глотков и вытер губы ладонью. — Мне-то куда лезть?

Хорь устало присел на корточки, положив руки на колени и свесив ладони.

— Закройся, Короткий, — сказал он, пуская дым на Бруно. — То, куда тебе лезть, за этой забутовкой. Так что можешь залезть мне в зад…

В ответ человек-ядро Бруно Аллегро швырнул в него кусок окаменевшего раствора. Кусок, не долетев, раскололся у ног Хоря. Хорь молча встал, с хрустом щелкнул пальцами, собираясь что-то сказать или, скорее всего, что-нибудь сделать с Бруно, что-нибудь такое, что прекратило бы навсегда звездную карьеру человека-ядра, но тут его взгляд упал на рассыпавшийся комок цемента. Он остановился, уставился на пол. Наклонился, поднял что-то и сказал изменившимся голосом:

— Леший…

Леший подошел. Хорь протянул ему замызганный обрывок брезента, когда-то, видно, окрашенного в синий цвет. В двух местах брезент был проклепан ржавыми заклепками.

— Узнаешь? — сказал Хорь. — Это твой старый рюкзак-«кенгуру», ты эти железки у меня дома светоотражательной эмульсией мазал.

Леший взял, осмотрел.

— Точно, — выдохнул он, что-то соображая. — Так я ж его посеял тогда…

— Ага. Я его в говнотечке одной видел, когда искал тебя. Это хрен знает где было, на третьем уровне… Не может быть! Но ведь это ж твой «кенгуру», а?.. Его там в клочья порвали и извозили, будто слон жопу подтирал, я ведь помню!

Хорь бросил клок брезента на пол, вытер руки о штаны.

— Откуда он здесь взялся? Кто приволок его сюда? Уроды эти, гномы твои, что ли?.. Опять?

— Больше некому, — кивнул Леший. — Выходит, это они от нас замуровались…

— А о ком вы говорите? — спросил Миша. — Кто эти «они»? Ну, которые замуровались? Какие гномы и уроды?

Леший замялся, почесал затылок, перевел взгляд с забутовки на Бруно и обратно на забутовку.

— Ну, это… Как тебе объяснить… В общем…

Миша терпеливо ждал.

— Потом скажу, — Леший полез за сигаретами.

Хорь посмотрел на них обоих, снова уставился в лицо Лешего.

— Терминатор что, не в курсе?.. Ты ему не все секреты раскрыл? Странно…

Бруно отошел в сторону, отвернулся и проделал какие-то манипуляции со своим носом, словно капли от насморка закапал. Потом вернулся, поеживаясь и поигрывая сжатыми в кулаки руками. Казалось, его распирает нечеловеческая сила, как экранного супермена.

— Ну что, короче! Я готов к работе! Давно готов. И имейте в виду: Бруно Аллегро не привык тратить время зря!

Леший закурил, сощурился от попавшего в глаза дыма, кашлянул, потом глянул на часы и сказал:

— В общем, так. Есть еще одно подходящее место, где ты полностью проявишь свои таланты. Попробуем там.

* * *

Дождь над Москвой не прекращался, гудел на высокой напряженной ноте, заливая город потоками холодной воды. Приправленная мусором, нефтяным маслом и табачной горчинкой, она обрушивалась через решетки ливневой канализации вниз, там бушевала в тесном черном пространстве, закручивалась, смешивалась с фекалиями, одевалась грязной пеной и неслась дальше.

Закладывая широкие галсы, обусловленные причудливыми изгибами канализационных тоннелей, в направлении север-север-запад целенаправленно двигалась по этой реке поисковая эскадра. Флагманом шел огромный и мощный авианосец — тяжеловес Миша, в кильватере — лихой пиратский крейсер с размашистой надписью «Леший» по черному борту, третьим вздымал зловонные буруны выносливый эсминец Хорь, который тащил за собой чихающий и постоянно глохнущий легкий транспортник Бруно. Поскольку последний работал на коксе и спиртном, а и то и другое закончилось уже давно, то Бруно не только чихал и глох, но и подавал в полумраке гудки тревожной сирены.

Черная река громко плескалась под четырьмя парами ног, три из которых промокли насквозь. Путешествие длилось четыре часа, но, как и все остальное в жизни, подошло к концу, и они наконец оказались в недрах бомбера[7] ГО, которому по неофициальной диггерской шкале сложности была присвоена третья, «туристическая», категория.

Хорь и Леший основательно продрогли: они промочили ноги, к тому же периодически струйки воды с потолка попадали им за шиворот. Бруно вымок по пояс снизу и по грудь сверху — если раньше его грела распирающая тело чудодейственная неземная сила, то сейчас он замерз, сморщился, приуныл и постоянно чихал и шмыгал носом. Только Миша в своем понтовском снаряжении остался сухим и прекрасно себя чувствовал.

— Где ты эту «химку» взял? — раздраженно спросил Хорь. — В Керчи купил?

— Ну конечно, — кивнул Миша, осматриваясь. — Где же еще?

Бомбер имел площадь метров сорок, у стен стояли грубые, наспех сколоченные лавки, под потолком темнели дырчатые квадраты вентиляционных отверстий, овальные стальные двери с резинками уплотнителей и длинными ручками герметичных задвижек довершали картину. Если верить ежегодным отчетам городского штаба ГО, эти бетонные стены, деревянные лавки и железные двери в случае атомной войны способны спасти жизни двум сотням человек.

Для диггеров сам бункер никакого интереса не представлял, но Леший повел группу в пустую комнату, где по плану должен располагаться дизель-генераторный отсек. Сдвинув пустую железную бочку, он обнажил чугунную крышку люка.

— Это наша заначка, — сказал Леший.

— Там решетка дюймовая, — сразу отозвался Хорь, который, похоже, хорошо знал это место. — Или ты собираешься Бруно просунуть между прутьев? Его ж придется в трубочку скатать.

Он повернулся к карлику.

— Слышь, Короткий? Это уже цирковой номер! Не забудь надеть свое любимое трико.

— Пошел на х…! Я тебе не Короткий, ты, каланча дурнозасранная! — проорал Бруно. Он выглядел очень плохо.

Леший молчком сковырнул люк, убрал в сторону. Кивнул Мише — тот осторожно спустил вниз рюкзак, потом спустился сам. За ним последовали остальные. Как ни странно, но дышать здесь стало легче.

Широкий колодец внизу пересекался с забранной в бетонные кольца магистралью, вход в которую преграждала мощная арматурная решетка. Миша направил туда свой «мегалайт», яркий луч выхватил из темноты несколько метров пустынного бетона.

— Ну вот, мужики, — сказал Леший. — Это вход. Выход тоже должен быть. Это старый кагэбэшный бункер, магистраль не эвакуационная, иначе была бы шире. Следовательно, курьерская. А если магистраль курьерская, то должна вести на Лубянку и в Кремль. Я правильно рассуждаю?

— А какая нам разница, раз мы туда все равно хрен пролезем? — подозрительно молвил Хорь. — Эту решетку надо три дня пилить!

— Ты, Хорь, отстал от жизни, — ответил Леший. — Современные наука и техника творят чудеса. Ну-ка, Миша, давай…

Аджимушкайский партизан, он же Терминатор, достал из своего рюкзачка складные гидравлические кусачки, которые, если верить спецификации, могут перекусывать стальные прутья до трех с половиной сантиметров в диаметре.

Примерно так оно и вышло: за десять минут они бодро справились с двумя прутьями внизу, немного дольше потребовалось, чтобы стальные челюсти перегрызли преграду на полутораметровой высоте. Вырезанные прутья с лязгом упали на бетонный пол. В образовавшееся отверстие мог пролезть даже большой человек.

— Ну вот, Бруно, — объявил Леший. — Твой выход. Полезай.

Бруно посмотрел на него, потом заглянул в тоннель.

— Пошли вы на х… Я туда не полезу, — сказал он неуверенно. Его била дрожь. — Там крысы.

— Там триста «зеленых», — уточнил Хорь. — На которые можно купить много хорошего кокса.

— Четыреста, — шмыгнул носом Бруно.

— Кончай базар, — сказал Леший.

Рядом звякнуло железо — Миша швырнул кусачки обратно в рюкзак. Бруно раздулся, примеряясь к щели, но все равно прошел свободно. Осторожно выпрямился. Его макушка добрых полметра не доставала до ощетинившегося рыжеватой плесенью сводчатого потолка тоннеля. Потом Бруно резко обернулся и вцепился в прутья решетки так, что сталь загудела, — все решили, что последует очередная истерика, но он вдруг прокричал через решетку:

— Я Бруно Аллегро! Человек-звезда!..

— Держи, звезда, — Леший протянул ему Мишин «мегалайт» и свой мобильник. — И топай. Каждый шаг на камеру, понял? Она уже включена.

— Позвоню из Кремля, — пообещал Бруно.

— Давай-давай.

Бруно оскалился, сделал рукой непонятный жест, то ли попрощался, то ли еще раз всех послал, и двинулся в глубь тоннеля. Какое-то время оставшиеся в колодце провожали его взглядом, точнее, не столько провожали, и не столько его, сколько всматривались в постепенно открывающиеся в свете фонаря перед карликом недра бетонной кишки. Но потом тоннель повернул, и Бруно исчез.

Все молча отошли от решетки. Из волшебного Мишиного рюкзака появилась стальная бутыль не менее волшебного «Danzka Grapefruit». Леший сделал длинный глоток.

— Тоже в Керчи купил? — съехидничал Хорь.

— Нет, это здесь, в универсаме. Попробуй — очень хороший.

Но Хорь отвел рукой диковинную бутылку.

— Благодарствую. Я уж нашим диггерским коньячком перебьюсь как-нибудь.

Он основательно пристроил над решеткой комок бледной жвачки, сел в стороне на каменный пол и развинтил свою флягу. Леший вроде как хотел что-то сказать ему, но так и не сказал. Миша выключил фонарь, бросил перед собой зажженную спиртовую таблетку. Она вспыхнула неожиданно горячо и ярко, словно загорелся маленький огненный гейзер. Значит, откуда-то шел поток свежего воздуха. Леший и Хорь, как завороженные, молча уставились на огонь.

А их новый спутник извлек из внутреннего кармана прибор, похожий на коммуникатор, взглянул на запястье с компасом и принялся привычно щелкать клавишами и двигать джойстиком. Хорь толкнул Лешего ногой. Было ясно, что «аджимушкайский партизан» определяет свое местоположение. Но для этого надо иметь достаточно точную и тесно привязанную к ориентирам подземную карту.

Такую, как карта Лешего. Но откуда может появиться подобная карта у человека, объявившегося в Москве пару недель назад?!

Через несколько минут Миша, удовлетворенно кивнув, закрыл крышку коммуникатора. Он явно хотел что-то сказать, но не сказал.

Зато где-то там, далеко, за решеткой, послышался голос. Он сперва отрывисто выкрикивал, взлаивал, словно отвечая на каскад неслышных вопросов, а потом вдруг сорвался в жуткую нечеловеческую скороговорку, в птичий клекот: та… та… та-та-та-татататаааа!!.. Леший не помнил, как очутился на ногах.

— Это Короткий? — клацнул зубами вмиг побелевший Хорь. — Или…

Но звук не был похож на голос карлика. Скорей, он мог принадлежать великану. Голос увеличивался в объеме, разрастался, выпирал, выталкивал их из колодца наверх и дальше, прочь отсюда, ближе к спасительной поверхности. Леший вцепился рукой в перекладину лестницы. Мишино лицо в мерцании огня сперва вытянулось, словно подтаяло, но тут же стянулось в тугую хищную маску, оскалились зубы, сверкнули глаза, тяжко и ритмично заходила челюсть, в правой руке тускло сверкнул клинок ножа.

В темном анале тоннеля всполошенно мелькнул отблеск фонаря. Скороговорка смолкла, послышался топот ног. Громкие всхлипывания. И вдруг резкое, оглушительное, как пугающий крик атакующего пехотинца:

— Га-а-а!!!

Фонарь вылетел из поворота бетонной кишки и со звоном раскололся о стену. Вспышка, темнота. Секунда, две. Миша вспомнил, крутнулся, выхватил запасной фонарь, включил, направил его на решетку.

В свете луча к ним с невероятной скоростью приближалось безумное лицо Бруно, раздвинутое вытаращенными в судороге глазами, оно летело, словно карлик оседлал невидимое ядро, потом тяжко и страшно ударилось о прутья решетки, выбросив наружу гроздь горячих брызг, и только со второго раза попало в вырез и вывалилось наружу.

* * *

29 октября 2002 года, Москва

Телефон прозвенел еще раз. Наташа неохотно оторвала взгляд от экрана и посмотрела на Сёмгу. Тот даже не пошевелился.

— Это Алка, наверное, — Наташа вздохнула, запахивая кимоно, поднялась с кресла. — Алка-доставалка. Ладно, сиди. Я подойду.

Она вышла в коридор, прикрыла за собой дверь. Сёмга проводил ее взглядом и тут же переключил канал на «Евроспорт».

— Аллочка, но ты же прекрасно знаешь, что я смотрю этот сериал! — громко обижалась она в трубку. — Не могла завтра перезвонить?

— Я тут на стену лезу, а она сериалы смотрит, — ответила «Аллочка» хрипловатым мужским голосом. — Во сколько твой завтра линяет?

— С катушек съехал, придурок? — Наташа перешла на яростный шепот. — Я ж тебе сказала, чтобы на городской не звонил!..

— Можно подумать, он входящие на твоем мобильнике не проверяет, — хмыкнула трубка. — Я жду тебя у «Ванили» в одиннадцать.

— Не знаю, он ничего не говорил про завтра… — Она покосилась на дверь и воскликнула в голос: — Да все по-прежнему, дорогая! Большая квартира, большие хлопоты, ты же знаешь!

— Придумай что-нибудь, я ждать не могу и так опух весь, у меня спермотоксикоз начинается, пока… — Голос вдруг прервался на полуслове. Наташа подумала, что их разъединили. Но голос появился снова: — Але, ты где?.. Ты ничего не слышала?

— Нет, — прошептала Наташа. — А что?

— Щелчки какие-то. Параллельный аппарат есть?

— Вроде нету…

— Странно. Я подумал, он нас подслушивает… В общем, ладно. Ты поняла? В одиннадцать. Я вдую тебе так, что ноги сдвигаться не будут…

В трубке стало гулко, как в пещере, возбужденный голос Витька отдавался отраженным от неровных каменных стен эхом. Наташа подождала немного и положила трубку. Нахмурилась. Он же какой-то секретный военный, этот папик Сережа, у него всякая хитрая аппаратура может быть… А может, его самого подслушивают. Может, и подглядывают… Вот незадача!

Секунду-другую стояла, закусив губу, и с подозрением смотрела на телефонный аппарат. Потом тихо скользнула к гостиной, заглянула в чуть приоткрытую дверь. Сёмга сидел в своем кресле и смотрел телевизор. Кажется, даже положения не поменял.

— Чего выглядываешь, крадешься? — не оборачиваясь, бросил он. — Ну, переключил, подумаешь. Боишься, без тебя там все перетрахаются и поубивают друг друга?

Наташа надула губы и, демонстративно качая нижней частью туловища, прошла на свое место.

— Дай-ка пультик, — сказала.

Не дожидаясь, она сама наклонилась к нему, перегнувшись через подлокотник. Попутно осмотрела Сёмгино кресло и пол вокруг. Ничего подозрительного, никаких параллельных трубок, никаких аппаратов. Уже хорошо.

Пульт ей так и не достался. Сёмга вроде случайно уронил его в вырез кимоно и сразу полез доставать, попутно хватаясь за грудь, а второй рукой быстро скользнул под подол, стремясь прорваться между сомкнутых бедер к тому месту, где они утрачивают приличное наименование. Но Наташа, которая в общем и целом была девушкой с пониманием, на этот раз почему-то вдруг разозлилась.

— Отстань! — рявкнула она, отстраняясь от Сёмги в своем кресле. — Ты спросил, какое у меня настроение? Я живой человек, а не кукла с дыркой!

Поправила кимоно, подняла с пола пульт и переключила на свой сериал.

Сёмга всмотрелся в ее хмурый профиль с синими бликами от экрана, подумал, прислушался к своим ощущениям и решил не связываться. Кавалерийский наскок хорош, когда и конь резв, и всадник полон сил, и шашка наготове… А когда не знаешь, удастся атака или нет, то и ссору затевать не стоит.

— Муру всякую включаешь, а мне приходится смотреть, — буркнул он почти примирительно.

— Можешь не смотреть, — отрезала Наташа. Успех атаки обеспечивала она. И хорошо это знала. А главное, что папик знал это еще лучше.

Сёмга нашарил рукой стоявшую у кресла бутылку пива, отпил, вытянул ноги. Несколько минут прошли в полном молчании, прерываемом только женскими речитативами из телевизора.

— У нас телефон барахлит, — сказала Наташа, искоса следя за реакцией сожителя. — Не знаешь, в чем дело?

— В смысле? — спросил Сёмга.

— В прямом. Связь обрывается. И щелчки какие-то. Мы с Алкой и не поговорили толком.

— Это от вас самих треск и идет, — лениво отозвался Сёмга. — Трещите без умолку, как сороки.

Наташа промолчала. Папик тут ни при чем, это ясно. Больше к этой теме не возвращались.

Все следующее утро Сёмга был занят на переговорах с представителями КБ-7, после обеда пытался дозвониться Наташе, чтобы напомнить о запланированном на вечер походе в «Эльдорадо», но домашний телефон не отвечал, а мобильный был выключен. Наташа позвонила только в четыре, веселая и возбужденная: «…Ходила по магазинам, купила кружевное красное белье — тебе должно понравиться… Да нет, я давно дома. Не знаю… Это что-то с телефоном, я ведь тебе говорила…»

И тут мнительный Сёмга вроде бы услышал далекие щелчки, напоминающие треск электрических разрядов. Да, и еще к голосу Наташи добавилось непонятное эхо, словно она разговаривала из подземного бункера. И щелчки, и эхо очень быстро пропали, а может, их вообще не было. Если бы не вчерашняя Наташкина озабоченность, он бы и внимания не обратил на эту мирихлюстику — мало ли какие помехи бывают на линии… Но сейчас Сёмга насторожился.

По дороге домой он заехал на радиорынок, где приобрел некий японский «чудо-брелок», который, по уверению продавца и записи в паспорте изделия, должен определять точное место закладки подслушивающего устройства.

Ни в какое «Эльдорадо» они этим вечером не поехали. Сёмга в течение часа отзвонился всем своим московским приятелям. Щелчки раздались лишь однажды, сразу прекратились и больше не возникали. Сёмга раскрутил телефон, достал микрофон и мембрану, но ничего там не обнаружил. «Чудо-брелок» на телефон никак не отреагировал, зато начинал истошно пищать, когда его подносили к электрической плите и тостеру. Тостер Сёмга тоже разобрал до последнего винтика, не поленился. Ничего. Плиту Сёмга трогать не стал. В сердцах выбросил он в мусорное ведро и испорченный тостер, и японский «чудо-брелок». Наташа, в красном кружевном белье под распахнутым кимоно, наблюдала за его действиями со сдержанным беспокойством.

— Что происходит, Сергей, ты можешь объяснить?

Сергеем она называла его, когда бывала недовольна.

В другое время обращалась ласково: Сережа, Сержик. А когда просила денег, то — Сереженька.

— Чиню тебе телефон — не видишь? — отозвался раскрасневшийся Сёмга.

— Я вижу, ты что-то ищешь, а не чинишь! Что ты ищешь? Нас кто-то подслушивает?..

— Может, не только подслушивает. И подсматривает тоже, — с раздражением озвучил Сёмга. — Как мы тут с тобой утренней гимнастикой занимаемся, к примеру… Валяй смотри свой ящик, не мешайся.

Наташа, которая занималась здесь гимнастикой, увы, не только с Сёмгой, закусила губу и уплыла в гостиную.

* * *

Гуанчжоу, Квантун, «город цветов», «город пяти овнов», город истинно китайской кухни. Только здесь по-настоящему умеют делать сверхэкзотическое блюдо «Битва тигра с драконом» — из ядовитых змей и мяса дикой кошки. Неувядающие хризантемы в парке Юэсю, чашка горького бодрящего чаю на берегу пруда в Ланпу, ночной зоопарк с осоловелыми пандами, «улица баров» и филиппинские танцовщицы в «Танг»… Если бы можно было поехать туда со Светой Мигуновой — о-о-о! Он вспоминал ее распаренное тело на банном полке, распахнутые глаза, удивленно вскинутые брови: «Ты что, Игорь, с ума сошел? Я думала, Ирон вернулась…» И растопыренные ладони, закрывающие грудь, которую он все-таки успел рассмотреть… И этот двусмысленный разговор: «Ты хочешь сделать мне массаж ног, как в „Криминальном чтиве“?» — «Ну да, только в более подходящей обстановке…» — «Что ж, подавай предложения, рассмотрим…»

Он звонил ей несколько раз со своими предложениями, но Света только смеялась, дразнилась и морочила ему голову.

Вот если бы поехали вместе в экзотический Гуанчжоу, он бы сделал ей массаж — и ног, и вообще всего… Массировал бы с утра до вечера, не выпускал ни на минуту, благо силенок еще хватает. Нет, выпускал бы, конечно, — на время официальных переговоров, но потом сразу в гостиницу — и за дело! Эх, Гуанчжоу, Гуанчжоу…

Командировка в этот славный город откладывалась несколько раз, так что Катранову пришлось заново писать рапорт и оформлять анкету, а потом еще вести долгие переговоры по спецсвязи с коллегами из Главного штаба Народной армии КНДР, держа под рукой два толстенных английских словаря — специализированный военный и общий. С Катранова за это время семь потов сошло.

«Свет, ты же по-английски шпрехаешь, как на родном! Ну что тебе стоит! — взмолился он в одной из последних телефонных бесед с Мигуновой. — Заедь хоть на часик! Тонну здоровья мне сэкономишь!»

«Да у тебя этого здоровья — завались», — заливисто рассмеялась Света. И не заехала.

Когда отложенная командировка придвинулась в очередной раз, Катранова вызвал шеф — начальник штаба РВСН генерал Ермильев. Худой, даже изможденный, с испещренным морщинами лицом и злыми пронзительными глазами, он напоминал Кощея Бессмертного. Наверное, так и должен выглядеть человек, непосредственно поднимающий в воздух ядерные ракеты.

Обычно перед поездкой собирали всю рабочую группу для последнего инструктажа. Но на этот раз в просторном кабинете с огромной картой мира на дубовой стене никого, кроме хозяина, не оказалось. И в этом ничего чрезвычайного не было: Ермильев часто беседовал со своим инспектором по особым поручениям с глазу на глаз. Только сейчас настроение у генерала было каким-то необычным: будто чувствовал себя не в своей тарелке.

— Садись, Игорь, — кивнул начштаба. — Обстановка меняется…

Полковник настороженно опустился на ближайший стул. Теперь карта мира была прямо перед ним. Красные флажки отмечали стратегические цели, которые будут поражены, если наступит «время „Ч“» и Ермильев отдаст приказ на запуск.

— То, что я вам сейчас скажу, является государственной тайной, — строго официальным тоном сказал Ермильев и кольнул его своим обычным недобрым взглядом из-под насупленных бровей. — С вами делюсь только потому, что вы много сил отдали этому проекту… Переговоры по базе в Гуанчжоу сворачиваются. Китайцы долго мялись: надвигался шестнадцатый съезд компартии, внутренние разборки, политические интриги… У них съезд — самая высокая власть, вы знаете. И в кулуарах съезда все решилось. Проект закрывается.

Катранов перестал дышать.

— Но как так, товарищ генерал-майор?! Я ведь только сегодня…

— То, что делается сегодня, пусть делается. Мы не можем остановить поезд сразу. Они тоже не могут. Проект секретный, но информация, как всегда, просочилась… Ну и пусть, нам это теперь даже на руку! Пусть в Брюсселе, Вашингтоне новые векторы чертят, да будущую геополитическую реальность с учетом нашей атомной базы в Гуанчжоу оценивают. Поезд вроде идет, только конечный пункт изменился…

Последние фразы Ермильев произносил в стол, избегая смотреть Катранову в лицо.

— Но об этом я только вам одному сказал. Остальная группа работает, как работала. Несколько человек, помельче вас масштабом, даже поедут в Гуанчжоу, чтобы создать видимость переговоров. Но это уже не переговоры, а камуфляж, рабочая группа будет просто отвлекать внимание. А вы мне здесь нужны.

На селекторе прямой связи мигнула зеленая лампочка, генерал-майор сразу снял трубку и грубо сказал:

— Подождите, я занят!

Селектор соединял генерал-майора Ермильева с командирами ракетных полков стратегического назначения — тех самых, которые держали на мушке весь мир. И начальник штаба никогда не отказывался от разговора с ними, даже во время самых высоких совещаний. А сейчас отказался! От такого внимания Катранов даже взопрел.

— И зачем я вам нужен, Иван Никанорович? — тихо спросил он.

— Для работы! — резко ответил Ермильев. — Сейчас нам срочно подбросили другой проект — строительство экспериментального полигона в Тиходонском крае! Предстоит начинать с нуля, а через месяц министр должен докладывать Президенту, вы понимаете, что это значит…

Генерал-майор рассеянно похлопал по толстой папке с входящей корреспонденцией, словно подтверждая этим значимость предстоящего дела. Он больше ничего не говорил, и Катранов молчал, ожидая следующей реплики начальства, но ее не последовало, только красноватые, поросшие волосками пальцы продолжали по инерции отбивать ритм на коленкоровой обложке.

— Ну и хорошо! — наконец сказал генерал-майор, отдергивая руку. И перешел на доверительный, отеческий тон. Точнее, попытался перейти, только удалось ему это неважно — слишком наигранно, что ли: — Значит, договорились. Отдохни пока, напиши рапорт на отпуск, я подпишу недельку, а то и две. Погуляй, попей водки, расслабься и жди вызова. Выедешь с экспертами в Кротово, составите предварительное заключение, ну и машина завертится, сам знаешь. Так что готовься впрячься по полной программе… Вопросы есть?

Генерал встал, заложил руки за спину. Встал и Катранов.

Вопросы у офицера по особым поручениям, конечно, были. Если на носу новый — срочный и суперважный проект, то зачем отправлять его в отпуск? А если до начала новой работы целых две недели, то почему не послать его в Гуанчжоу, чтобы не привлекать ненужного внимания к изменениям в составе делегации? Но это были неприличные вопросы, такие не принято задавать руководству.

— Никак нет, товарищ генерал-майор! Вас понял! Есть быть готовым!

Он по-уставному, через левое плечо, развернулся и вышел из огромного кабинета. Потом, за дверью уже, ему показалось, что начштаба вроде как хотел избежать рукопожатия. Хотя такое впечатление было обманчивым: генерал Ермильев не баловал подчиненных и за руку ни с кем не прощался. Тем более не советовал в отпуске «попить водки»…

«Вот тебе и чашка горького чаю со Светой в парке Юэсю, — подумал Катранов. — Вот тебе и массажи в гостинице… Похоже, это меня отмассажировали…»

Он прямиком отправился к майору Луценко, который обеспечивал жизнедеятельность рабочей группы, отвечая за авиабилеты, визы, проживание и питание. В кабинете майора стоял густой горячий запах озона — работал принтер, распечатывая документацию по командированным.

— Дайте последний утвержденный список группы, — сказал Катранов.

Луценко, всегда точный и аккуратный, как калькулятор, вдруг начал беспомощно рыться в бумагах, словно Катранов спросил его о каком-нибудь прошлогоднем счете-фактуре на зимнее обмундирование. Долго рылся. Катранов терпеливо ждал. Наконец дождался.

— Вот, товарищ полковник… Это из сегодняшнего приказа.

Майор был явно растерян. Катранов отвернулся, пробежал глазами список: так и есть, все на месте, отсутствует только его фамилия.

— Почему эти трое выделены маркером? — Он ткнул ногтем в отмеченные желтым цветом фамилии.

— Они… Мы, то есть… Мы втроем вылетаем сегодня вечером, — ответил Луценко. — Подготовим все к приезду остальных.

«С-сволочи!»

— Когда вылетает основная группа?

— Послезавтра…

Катранов швырнул список на стол и вышел. Он больше не мог здесь находиться.

«Похоже, у меня неприятности, Света. Я ничего не понимаю. Приезжай. Ты мне нужна».

Но у Светы занято. А потом — «абонент недоступен». Она выключила телефон.

Зато Ира оказалась дома. Ирон, Иришечка, Ирка-Икорка. На голове старая косынка, руки в резиновых перчатках, шебуршит, старается, драит антигрибковой мастикой итальянскую плитку в кухне. Катранов взглянул на эту картину как бы издалека, чужими глазами, и у него мелькнула отчетливая мысль, что человеку, спящему под одним одеялом с этой тучной бабой, естественно, никогда не стать генералом. Что в этом есть какая-то предопределенность.

— Так рано? — Она даже не удивилась, а просто приняла к сведению. Сняла перчатки, поставила греться борщ. Вывернутые наизнанку резиновые пальцы блестят от пота.

Делится:

— Купила сегодня купальник в «Манеже». Решила: да сколько той жизни, для русских на Южно-Китайском побережье и ноябрь сезон, верно? Взяла раздельный, скандальный такой фасонец… Написано — модель «Кофе», спрашиваю: почему? Он же синий. А продавщица мне: у лифчика — кофейные чашки. Представляешь? Мне говорили, что это Светки Мигуновой бутик. Да-да! Ты думаешь, на какие шиши она так разодета?

Катранов молча проглотил две ложки борща, отодвинул тарелку, встал и взял из холодильника бутылку водки. Ира, рассказывая, поворачивалась вслед за ним, как антенна наведения. Водка ухнула в желудок — без вкуса и запаха. Катранов поставил рюмку на место, пошел из кухни прочь. Споткнулся о разлегшегося поперек коридора Бориса, выругался. Сел в гостиной на диван.

«А дальше что? — тяжело, как при температуре, подумал он. — Через две недели вызовут в кадры и вручат предписание на увольнение — по возрасту и выслуге лет. Вот и все, товарищ несостоявшийся генерал…»

— …Открылись два новых ресторана для лаоваев. «Русская Беседа» и «Баку», кажется… — Ира, оказывается, тоже пришла в гостиную, стоит перед ним, руками машет своими. И пахнет мокрой резиной. — А я ей говорю: смысл какой? Днем ты все равно на работе, а вечером во всем Гуанчжоу одна и та же музыка: бум-бум-бум. Нет, милочка, это тебе не княжество Монако, это китайская провинция, и не думай. Вон, «киты» продвинутые, чтоб оторваться, летят куда подальше, в гробу они видели этот свой Гуан… В Лондон летят…

Катранов встал, обошел Иру, вышел в коридор. Остановился. Вернулся. Что дальше-то? Дальше-то — что? Борис путался под ногами, словно нарочно. Ира продолжала тараторить про гуанские магазины, гуанские клубы, гуанские выставки.

— Заткнись, — сказал негромко Катранов и что было силы врезал кулаком в дверцу шкафа.

Зазвенело стекло, посыпались книги, посуда. Ира закрыла рот, съежилась. Замолчала. Смотрит куда-то вбок, под глазом дергается жилка. Катранов проследил за ее взглядом. Кулак в крови, разбитое стекло рассыпано по полу, рядом осколки чайника из ее любимого китайского сервиза. Он достал носовой платок, обмотал руку.

— Хватит молоть языком. Никакого Гуанчжоу не будет. Меня отстранили от проекта, в командировку я не лечу. И ты не летишь. И вообще мы никуда больше не полетим. Все. Скорей всего, меня уже списали и вот-вот выпрут на пенсию…

Краткий монолог, подведший черту под многолетней карьерой, Катранов произнес чужим сиплым голосом. Он отступил в сторону, под ногой хрустнуло.

— И убери наконец этот чертов хлам!!

Он раздраженно пнул ногой осколки посуды.

Ирочка, Иришечка, Ирка-Икорка — о, она не из тех, кто после таких слов пойдет с расползшимися губами на лоджию, принесет оттуда веник и совок и все молча подметет. Дождетесь… Ира тоже сделала шаг назад, подобралась, выпрямилась. Игры закончились. Катранов привычно отметил, как вздыбилась шерсть на ее загривке, мигом отросли когти и клыки и блеснул отраженным светом зеленый нечеловечий глаз.

— Что случилось? — произнесла она ледяным тоном откуда-то очень издалека. — Почему ты не летишь?

— Ты что, оглохла? — бросил Катранов. — Меня отстранили от проекта.

— Почему отстранили?!

— Потому что — отстранили! Я тебе говорил, что это козни особистов! Не знаю, на чем я засветился, но похоже, что меня выпрут на пенсию! Почему, почему… Какая разница?! Главное, что моя карьера окончена, пойми это, дура!

Его заглушил поток брани. Не какой-нибудь гадящий в душу заурядный выплеск бытовых помоев, а — безжалостный, уничтожающий, стирающий в пыль, как профессиональный артиллерийский огонь по площадям. Он узнал о себе то, о чем не подозревал тридцать лет. Узнал, наконец, кто же такой есть на самом деле полковник Катранов.

Оказывается — это присосавшийся к жене-москвичке упырь, даже не упырь, а обычный клещ, паук, ничтожество, всю жизнь питающийся чужими соками. И вот настало время, когда он мог бы как-то возместить то, что высосал за годы совместной жизни, отблагодарить ее пусть не роскошной виллой на Лазурном Берегу, не генеральскими звездами, так хоть этими жалкими южнокитайскими каникулами… Но нет! У него опять не получается! Бла-бла-бла-бла…

Катранову даже нечего было возразить, он мог только купаться в этих мутных, склизких, отвратительных потоках, плыть по волнам рвущегося из метровой трубы дерьма, захлебываясь и задыхаясь от непередаваемой вони… Или встать и сделать то же, что он сделал с дверцей шкафа. Ну что? Да он просто убьет ее. Навес с левой, хруст позвонков, дергающиеся в конвульсиях ноги в красно-желтых носках… В той самой гостиной, где тридцать с лишним лет назад молокосос Катранов лишил девственности свою будущую жену, пока ее родители — будущие тесть с тещей, благодетели, — отдыхали в номенклатурном санатории. Вот бы ему, тому молокососу, дать тогда послушать, что творится в гостиной сейчас, дать бы посмотреть, в кого превратилась симпатичная стройная девчонка, которая комплексовала в тот июльский день из-за своей маленькой груди!.. Хо-хо. Бежал бы без оглядки, никакая эрекция бы его не удержала.

Катранов поднялся с дивана. Сейчас его тем более ничего не держит. Бежать. Свалить отсюда. Но в прихожей уже возится Ирка, обувается, нервно впихивает руки в рукава лисьей шубы.

— Куда собралась?

— Ты еще пожалеешь! — Глаза зло сверкнули.

Хищница! Матерая хищница!

— А-а. Давай-давай.

Хлопнула дверь, едва не защемив Борьке любопытную морду. Ясно. Сегодня до полночи будет плакаться родственникам, завтра начнутся звонки со всех сторон…

— Сука, а? — Он присел перед Борькой, потрепал за ухом. — Все они суки. Ну и ладно.

Он вернулся в кухню, выбросил в ведро Иркины резиновые перчатки. Выпил еще водки. Посмотрел на часы. Удивился: с момента его возвращения прошло всего пятнадцать минут. А столько всего успело измениться!

* * *

Леший смотрел, как в открытую форточку неспешными кудрями вьется подсвеченный дым сигареты, и ни о чем не думал. Горячий душ и полтора стакана водки избавили тело от болезненного озноба и расслабили душу. Он был почти умиротворен. Дождь ушел в сторону Шереметьево. В доме напротив погасло последнее окно. Докурив, он воткнул обгоревший фильтр в наполненную окурками чашку, выключил свет, разделся и лег.

Через минуту из соседней комнаты послышался голос Миши:

— Дочитал?

Тонкая фанерная перегородка и открытая дверь позволяли говорить, не повышая голоса.

— Нет еще, — сказал Леший.

Миша помолчал. Город после дождя притих, словно вымер, даже машины успокоились. Слышно было, как Миша чиркнул спичкой по коробку — закурил. Потом спичка дзынькнула по дну пепельницы.

— И что думаешь по поводу?

— По какому? — спросил Леший.

— Ну, библиотека… Все такое.

Леший посмотрел в потолок.

— Да все то же, — сказал он.

— А по-моему, ерунда все это, — сказал Миша. — Не найти нам ее. Не нашего это ума дело.

Леший ничего не сказал. На потолке постепенно проступили окованные медным листом распахнутые лари и почему-то строгое женское лицо в белом платке с жемчужною каймой. Наверное, он уснул.

— …если не инфразвук? — разбудил его Мишин голос. — Слышишь?.. Ты спишь, что ли?

— Нет, — сказал Леший.

— Ты же сам говорил, про генераторы какие-то слышал, от которых люди ссутся со страху… Так с моряками этими то же самое происходило, они ровненько всей командой за борт прыгали. Ну а потом, как и полагается, находили среди моря этот пустой корабль, где и стол накрыт, и трубка капитанская на мостике дымится… Ну а еще Одиссей и эти… сирены. «Голос океана» — называлось раньше. А сейчас, как видишь, сами научились инфразвук генерировать. И успешно использовать в защитных системах.

Кровать под Мишей скрипнула.

— Как ты думаешь, у него это потом… ну, не проявится как-нибудь? — спросил Леший.

— Да он уже через полчаса в норму пришел, ты же сам видел, — ответил Миша. — Только говорить не мог. Пык-мык, да я Бруно, да я такой-сякой…

— Жалко Короткого. Представляешь, всю жизнь недомерком…

Миша рассмеялся.

— А как он бутылку в один вдох засосал? У него масса в два раза меньше, чем у нас, а тут еще эта беда… И рожу всю разбил. Вот в цирке будут со смеху кататься, представляю. — Из-за стенки послышался длинный зевок. — И мне его жалко, если честно. Урод… ни кола ни двора, ни работы нормальной, всего-то и умеет, что народ веселить.

Он опять замолк, словно ожидал услышать от Лешего какие-то мысли по поводу, но не дождался и спросил:

— А что вы говорили тогда насчет каких-то гномов — там, у завала?

— Ерунда это все, — ответил неохотно Леший. — Продолжение знаменитой легенды про подземных крыс.

— Легенды? — переспросил Миша. Он вдруг оживился: — А ты в курсе, что в примечаниях к бояриновским «Описям» упоминается семейство «карлов африканских»? Которых привез государю офицер дворцовой стражи Козырев? А? Ты примечания вообще читаешь, там, где мелким шрифтом?

— Читал. И на картинках видел каких-то малорослых… — Леший в темноте поднял бровь. — Карлы… Надо же!

— Угадай, чем они занимались.

— Танцевали с Белоснежкой.

— Охраняли цареву библиотеку, — сказал Миша.

Леший медленно приподнялся в кровати, протянул руку и достал из кармана джинсов сигареты.

— Ну и?..

— И все, — сообщил Миша. — Исчезла библиотека, исчезли козыревские карлы. Пошли слухи. Легенды. Якобы охраняют царевы карлики сокровища его под землей. Ясное дело, вспомнили об ирландских сидах, германских кобольдах, скандинавских троллях, лапландских чаклях, о чуди белоглазой… Бояринов очень едко херит эти байки. Академик как-никак, положение обязывает. На купчую какую-то ссылается с гербовой печатью — мол, проданы были диковинные карлы в Вятскую губернию помещику Тартакову за огроменные деньги — сто пятьдесят золотых рублей, и дело с концом… Да я и сам не верю в это. Ну на кой хрен царю понадобились именно карлики? Что они, охранники крутые, что ли? Карате, дзюдо?.. Да ни фига. Сказки.

— Ну а раз сказки, то и говорить не о чем, — буркнул Леший.

Он даже не знал, как к этому относиться. Курьез? Возможно. Откуда есть пошли карлы африканские, они же карлы козыревские, и почто их царь русский восхоте… А какая, собственно, разница — откуда и почто? Каши из этой байки не сваришь, на хлеб не намажешь. Есть пока что вопросы куда более насущные.

— А ты помнишь ту корягу? — спросил он. — Ну, что Бруно заснял? Что это было, по-твоему?

— Самострел, что еще, — отозвался Миша. Голос у него стал сонный, глухой. — Или камера наблюдения… Но это вряд ли. Самострел скорее всего…

— Там что-то вроде платформы было, — сказал Леший. — Угол изменился, когда Бруно заорал и стал отступать… Эта штука повернулась вслед за ним.

— Ага… Автоматическое наведение на цель, — кратко прокомментировал Миша.

— И что нам с этим делать? — спросил Леший.

— Найдем какую-нибудь лазейку, обязательно найдем… — Еще один длинный зевок послышался из-за стенки… — Кто ищет, тот всегда…

Слова сменились богатырским храпом.

* * *

По своим пропускам они беспрепятственно прошли через Спасские ворота Кремля, прогулялись по безупречно чистым аллеям, на которые осенние листья либо боялись падать, либо все же падали, но их немедленно убирали: по одному, не дожидаясь, пока свалится следующий, как вражеских парашютистов. По эту сторону кремлевской стены плотность населения была в тысячи раз ниже, чем в остальном центре Москвы, и на огромном обозримом пространстве не было видно ни одной живой души. Удивительно чистый воздух насыщен ароматом хвои, дорогу то и дело перебегали серо-рыжие белки.

Подтянутый высокий полковник в ловко подогнанной форме и молодой старший лейтенант с острыми чертами лица будто оказались в другом мире. Здесь царила атмосфера дисциплины, порядка и возвышенности. Даже пожелтевшие газоны имели вид торжественно-строгий и не вызывали унылых ассоциаций. Только вороны вели себя развязно и бесшабашно, как везде: громко каркали, хлопая крыльями, взлетали на вершины двадцатиметровых голубых елей и тут же пикировали обратно в жесткую высохшую траву, будто обнаружив что-то для себя очень важное — может, сверкающее бриллиантами кольцо, а может — жирного дождевого червяка. Но ни червяков, ни колец здесь не было, это точно. Однако очень важное было, и военные знали это с абсолютной точностью, то есть на все сто процентов.

Полковник Мигунов и старший лейтенант Бабин оставили в стороне Царь-пушку и Царь-колокол, по узкой, немощеной, но засыпанной красным песком дорожке, прошли сквозь строй близко посаженных молодых елочек и приблизились к холмику-цветнику, ощетинившемуся стеблями увядших и замерзших астр, которые садовники почему-то не торопились состричь или выкорчевать. Может быть, потому, что, несмотря на обыденный вид, в особо секретных документах холмик именовался «колодцем № 1», но о его второй сущности можно было догадаться, только если заглянуть с другой стороны и увидеть бетонированное устье входа, ведущие круто вниз ступени, железную дверь, выкрашенную обычной для военных объектов темно-зеленой краской, и двух розовощеких сержантов из комендантского полка, с автоматами наперевес.

Рядом степенно ждал немолодой человек в старомодном плаще с пристегивающейся утепленной подкладкой, потерявшем яркость цветов мохеровом шарфе и напоминающей котелок, вытертой велюровой шляпе. Все эти вещи когда-то продавались в спецраспределителе для кремлевской обслуги. А манеры номенклатурного работника были явно приобретены за десятилетия службы внутри кремлевской стены. Причем стандартное незапоминающееся лицо человека, пронзительные голубые глаза и жесткие складки у рта не вызывали сомнений, в какой именно службе он провел эти годы.

— Здравствуйте, Михаил Иванович! Не замерзли? — улыбаясь, спросил Мигунов, приглаживая усы.

— Подмерз слегонца, Сережа, да что делать, — улыбнулся в ответ Михаил Иванович. — Пока доверяют пенсионеру, надо оправдывать. Отдохнуть еще успеем — в могиле… Как ты-то?

— Да еще не выгнали…

Они обменялись рукопожатиями, и Михаил Иванович перестал улыбаться.

— Предъявите-ка документики, товарищи офицеры. Я вас, конечно, знаю и сомнений никаких не имею, но порядок есть порядок!

Он как всегда тщательно проверил удостоверения личности, наряд на работы и допуск, оформленный час назад и действующий ровно три часа.

— Все в порядке, товарищи, будьте здоровы, счастливо поработать. Отмеченный наряд можете сдать старшему сержанту, чтобы в комендатуру зря не топать. Не положено, конечно, но за это нас сильно не накажут!

Михаил Иванович подмигнул, доброжелательно попрощался и неспешной шаркающей походкой двинулся по красной дорожке. Не дожидаясь дальнейших команд, старший караула большим ключом отпер зеленую дверь, и офицеры Службы правительственной связи нырнули в низкий черный проем, навстречу легкому ветерку избыточного давления, которое поддерживалось на случай химического, биологического и радиоактивного заражения местности.

Спустившись по крутым ступеням на два метра, они оказались перед следующей дверью — герметичной, из блестящей стали, без видимых запоров и замочных скважин — только посередине ровно горел красный светодиод. Мигунов приложил к светящейся точке круглый, как печатка, универсальный электронный ключ-идентификатор. Послышался гул скрытых механизмов, и дверь медленно отъехала в сторону, открывая проход во владения Службы правительственной связи. Сюда не имели доступа ни военнослужащие кремлевской комендатуры, ни даже сотрудники кремлевской охраны, например Михаил Иванович. А полковник Мигунов и старший лейтенант Бабин как многократно проверенные и облеченные высоким доверием люди — имели.

Тяжелая герметичная дверь закрылась, отсекая дневной свет, карканье ворон, звон ключей румяного сержанта и все другие приметы надземного мира. Наступила мертвенная тишина.

Спецсвязисты по узким железным лестницам спустились на второй уровень — минус восемь метров от поверхности. Ультразвуковые датчики срабатывали на движение и включали свет. Мертвенные ртутные лампы освещали гофрированные стены выходящего из темноты и уходящего в темноту металлического тоннеля, тени идущих удлинялись, потом со щелчком включалось освещение следующего участка, и тени пропадали, чтобы через некоторое время появиться вновь. Здесь было довольно прохладно, хорошо работала вентиляция, но лицо Бабина покрывали крупные капли пота? — он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Товарищ полковник, а правда, что здесь везде автоматические пулеметы спрятаны — облизывая пересохшие губы, спросил он. — И эти, глушилки, от которых уши лопаются…

— Меньше слушай всякую ерунду! Тебе еще про маленьких человечков расскажут! — Мигунов усмехнулся. — Здесь ничего такого нет, мы же под Кремлем! Чудо-юдо ты, сюда же исключен несанкционированный доступ! Ис-клю-чен! Там, за периметром, — другое дело, там средства автоматического пресечения действительно есть…

Бабин немного приободрился, вытер лицо, и больше оно не потело.

— Про этих, маленьких, я тоже слышал… Вроде они крыс едят, потому здесь крысы и не водятся…

— Чушь собачья…

— Как же чушь, товарищ полковник? Я сам прочел в газете, что в Африке нашли кости особых существ — низкорослых, но не простых карликов. Они вроде промежуточное звено между обезьяной и человеком, жили в пещерах, хорошо видели в темноте… Археологи их в шутку хоббитами назвали, как в книжках Толкиена. Не читали?

— Некогда мне сказки читать, Петя. Ну, ты сам подумай, как эти твои полуобезьяны из Африки под Кремль попали?

— Но крыс-то здесь действительно нет!

— Вот это чистая правда! Но она вовсе не подтверждает существование маленьких человечков. Скорей дело в более реальных вещах: электромагнитных полях, акустическом резонансе…

Мигунов дружески похлопал молодого офицера по плечу.

— Выбрось глупости из головы. Лучше запоминай дорогу в третий отсек. Да обдумывай диагностику. Чтобы не лазить при каждом сбое в подземелья. Для этого техники есть! А твое дело — определить причину и грамотно выписать наряд-задание!

Они прошли метров двести, хотя старлею казалось, что позади уже несколько километров. Он запутался в поворотах, развилках, пересечениях. Металлический круглый тоннель кончился, сейчас они двигались по сухому бетонному коридору квадратного сечения, который имел заметный уклон вниз. Пахло пылью, нагретым металлом и озоном. Вдоль стен тянулись десятки бесконечных проводов и кабелей — разного диаметра и цвета, в полихлорвиниловой, резиновой, свинцовой, металлической оплетке. Постепенно, подчиняясь какой-то скрытой логике, они соединялись в жгуты и ныряли в коммуникационные короба. Но постигнуть эту логику или хотя бы разобраться в хитросплетениях проводов, старший лейтенант не мог. Он с восхищением наблюдал за начальником, который уверенно ориентировался в подземных лабиринтах и, конечно же, прекрасно знал назначение каждой линии специальной связи.

— Товарищ полковник, а долго надо всему этому учиться? — спросил он, чтобы нарушить давящее молчание. — Чтоб вот так свободно, как вы, тут ходить?

— Да нет, не очень, — отозвался Мигунов. — Лет пять-семь. А я подземелья почти двадцать лет топчу. Оттого каждый уголок знаю. Устал небось?

— Устал. Как будто целый день марш-бросок бежал.

— Это от стресса. Ну и кислорода, конечно, поменьше, и электромагнитные поля… Ничего страшного — не ты первый, не ты последний. Привыкнешь.

«Замечательный мужик! — подумал приободренный Бабин. — Замнач Управления, а не погнушался лично под землю лезть… И держится на равных, разговаривает нормально, по-человечески. Такие начальники редко бывают. В основном орут, да матом кроют…»

— А куда мы придем по этому коридору?

— Это не коридор, Петя, это целый лабиринт. По нему куда хочешь выйти можно. И в законсервированный ЗКП[8] рядом с гостиницей «Россия», и в заброшенный узел правительственной связи сталинских времен, и…

Полковник махнул рукой.

— Только это теоретически. А практически — уткнемся в решетку, не доходя до периметра. Дальше проход по специальным разовым разрешениям. Да и зачем нам куда-то идти? Вот сейчас операционный колодец будет, там свое дело сделаем и двинем обратно. Солдатики-то нас дожидаются: если время выйдет — поднимут тревогу!

Операционный колодец представлял собой квадратную комнату, площадью метров пятнадцать, заставленную стендами контрольно-измерительной аппаратуры. Полковник Мигунов уверенно сел в металлическое кресло, щелкнул переключателями.

— Какая линия, говоришь? «А-15»?

— Так точно, — кивнул Бабин.

— Точно, «А-15», — Мигунов вывел на пульт частотные характеристики канала. — Да, есть отклонение от нормы…

Бабин с недоумением смотрел на тонкую черную стрелку.

— Там же чуть-чуть, на одно деление… Даже на половину…

— Ну и что? Управляющий дела… Ладно, неважно! Абоненты высокого уровня разговаривают, а на линии треск! Ты на центральном пульте все проверяешь и докладываешь, что все в порядке. А там опять треск! Так что, ждать, пока связь прервется? Нет, братец, это не та связь…

Полковник протянул ему тяжелый прибор, с которого свисали два тяжелых провода со стальными зажимами.

— Слушай задачу, боец! Бежишь пятьдесят метров влево, замеряешь параметры «А-15». Точно замеряешь! Потом возвращаешься сюда, бежишь пятьдесят метров вправо, опять замеряешь. И сообщаешь мне результаты. Задача понятна?

— Да… Только… Как я узнаю, где эта «А-15»?

Мигунов вздохнул.

— Ты же инженер-инспектор Службы правительственной связи!

— Виноват…

— Ладно, пойдем, я тебе покажу… Видишь синий провод? Между зеленым и оранжевым? Это и есть «А-15». И она всегда будет идти между «А-14» — зеленым, и «А-16» — оранжевым. Ясно теперь?

— Ясно…

Через несколько минут старлей доложил результаты измерений.

— Картина ясная! — довольно улыбнулся Мигунов. — Вон на том участке, слева, провод «А-15» провис. Немного, на сантиметр-полтора. Но попал в поле действия электромагнитного поля «А-14», в результате появилась наводка, что сказалось на качестве связи. Надо устранить провисание, и неисправность исчезнет!

— Так может сразу и…

— Конечно. Держи распорку. Это временная мера, завтра пришлем техников, они сделают капитально. Пить хочешь?

— Да, очень… Прямо как наждак в горле.

— Это нормально. Обычная подземная реакция. Держи. Можешь пить все, я глотнул, мне достаточно.

Мигунов протянул старлею плоскую бутылочку с холодным чаем.

«Замечательный мужик!» — в очередной раз подумал Бабин.

Они вернулись в штаб Службы, отбили время прибытия, сдали допуск с отметкой автоматического контрольного хронометра в первый спецотдел. Написали отчеты, расписались в журналах. Поскольку они уложились в три часа, то и вопросов к ним не было. А может, тут сыграла роль важность фигуры полковника Мигунова — если бы Бабин пошел на особорежимный объект с кем-нибудь из инспекторов своего уровня — Зиминым или Воробьевым, возможно, въедливые особисты попили бы у них крови и без всяких оснований. Даже наверняка попили бы!

Мигунов доложил результаты выхода начальнику Службы генералу Волохину — здоровенному бритоголовому мужику с носом-картошкой и бульдожьей челюстью. Тот был чем-то раздражен, но, вопреки обыкновению, на заместителе раздражения не срывал, а напротив — держался очень любезно. Даже дружески попенял:

— Напрасно ты лично выходишь в коллекторы, Сергей! Несолидно… Ты — мой заместитель, вот и осуществляй руководство на стратегическом уровне. Пусть под землю капитаны да майоры спускаются. Мы свое в пыли и паутине отлазали, пора спокойно в кабинетах посидеть…

— Учту, Николай Федорович, — кивнул удивленный Мигунов. Суровый начальник всегда призывал его не почивать на лаврах, а пахать в полную силу, подавая пример молодым сотрудникам.

Вернувшись к себе, Мигунов распорядился выписать наряд-задание для линейных техников на завтрашнее утро: ночные работы на объектах уровня «колодца № 1» не приветствовались и допускались лишь в исключительных случаях.

Спустя несколько часов, когда за окнами уже ощутимо сгущались сумерки и рабочий день уверенно подходил к концу, в кабинете заместителя начальника Службы правительственной связи материализовался начальник первого отдела полковник Комаров — незаметный, всегда неброско одетый, с незапоминающимся лицом и сдержанными манерами, а точнее, вообще без каких-либо манер, без индивидуальных признаков и личностных особенностей. Больше всего он напоминал летучую мышь, вытащенную из уютного темного чердака на отвратительный солнечный свет.

Но даже если не летучая, а самая обычная серая мышь призвана обслуживать святая святых — режим секретности, если она назубок знает каждый параграф, букву и дух приказов, наставлений, инструкций, призванных предотвратить утечку информации, если она всегда и во всем права, а назначают ее на должность в тех же сферах, где и начальника Службы, то отношение к ней будет соответствующее. Как к писарю инквизиции или дьяку пыточного приказа. Это отношение наглядно отражал не имеющий никакой официальной почвы, но много лет циркулирующий в аппарате неистребимый слух о том, что по особо сверхсекретному приказу первый отдел осуществляет функции внутренней контрразведки. И по еще одному неистребимому слуху, особиста побаивается даже сам генерал…

— Извините, товарищ полковник, не помешал?

— Да нет…

Мигунов несколько растерянно смотрел на прошитый и опечатанный журнал, зажатый под мышкой могущественной «летучей мыши». Поверх мятой формы не хватало средневекового плаща с торчащей внизу шпагой — я пришел взять вас под стражу, сударь… Полковник Комаров никогда не заходил просто так. И никаких предметов при нем «просто так» оказаться не могло. Наверняка в этом журнале зафиксирована какая-то неточность, какая-то ошибка, какой-то прокол. Но эти мелочи Мигунова не пугали.

— Как прошел режимный выход? — с обманчивой мягкостью поинтересовался Комаров. — Все штатно, без осложнений? Отклонений не имелось?

— Конечно. Мы же написали в отчетах…

Мигунов хотел было покаяться, что наряд на работы они не отнесли в комендатуру, а оставили старшему караульному: в конце концов — небольшой грех. Но передумал. Даже небольшие грехи не следует самому вешать себе на шею: охотников и так найдется очень много — и гирю привесят, и жернов.

Чтобы замаскировать неоконченность интонации, он вполне невинно и естественно поинтересовался:

— А что, возникли какие-то вопросы?

Человек-летучая мышь испугался, замахал руками.

— Что вы, что вы, товарищ заместитель начальника Службы! У нас к вам никогда не возникало вопросов! Наоборот, вы очень удачно успели! Тридцать минут, как пришла шифровка оттуда…

Палец — не кожистый и когтистый, а вполне человеческий, многозначительно указал на потолок.

— Вводятся новые уровни секретности, переоформляется вся документация, сейчас бы вас в Кремль уже не пропустили. Сдайте, пожалуйста, на замену кремлевский пропуск. И сразу распишемся в журнале: вы сдали, я — принял. А через несколько дней получите другой, по новой форме.

«Дзинь!» — звякнул в обостренном сознании серебряный колокольчик тревоги.

— Пожалуйста, — не выдавая охватившего его волнения, Мигунов выложил на стол заламинированный прямоугольник с красной полосой и голограммой на фотографии. Поставил росчерк в нужной графе, посмотрел, как расписался Комаров.

— И универсальный ключ, пожалуйста, — попросил начальник первого отдела.

«Дзинь! Дзинь! Дзинь!»

Резиновой рукой замнач Службы достал круглую печатку. Она была точно такая, как настоящая, только без электронной начинки. Комаров спрятал идентификатор в деревянный пенальчик, ловко опечатал крышку.

— Ну, вот и отличненько! И не надо вам никуда ходить, от дел отвлекаться не надо…

— Да, спасибо, вы очень любезны, — бледно улыбаясь, сказал Мигунов. У него захолодело под ложечкой, сердце бешено колотилось, по спине струился холодный пот.

Выходя из здания, в вестибюле он встретил старлея Бабина, радостного, как вырывающийся на волю молодой щенок.

— До свидания, товарищ полковник! — звонко выкрикнул он. — Хорошо мы сегодня с вами успели! Повезло, правда?

— Правда, — кивнул Мигунов. — Здорово повезло.

* * *

— Должна предупредить: у меня почти мужской аппетит, — сказала Марина.

— А у нас домашние пельмени, — парировал Петр Данилович. — Вот такие!

Он согнул указательный и большой пальцы, как заядлый рыбак, одной рукой разливающий водку, а второй показывающий, какой глаз был у выловленного вчера сома. Марина посмотрела, кивнула:

— Нормально.

Для первого знакомства она держалась на удивление уверенно.

— У вас такая хрупкая фигура! — заметила Клавдия Ивановна с той особой двусмысленной интонацией, которая появляется у нее, только когда Юра приводит свою очередную пассию. — Я думала, все танцовщики сидят на диете!

— Сказки, — просто сказала Марина. — На занятиях по семь потов сгоняют, тут ни на какой диете не продержишься.

— Ну, тогда прошу к столу, — довольно ухмыльнулся Петр Данилович и подкрутил пальцами несуществующий ус.

В гостиной уже исходила паром супница с запотевшими пельменями, стояли соусницы, приправы кое-какие, но — за что Юра был благодарен матери — никакого оливье, никакого мяса по-французски и селедочки под шубой. Даже выпивки на столе не было. Обычный семейный обед.

Отец, правда, спросил на всякий случай:

— Может, по глотку сухого?

Марина заулыбалась и выдала:

— Пельмени сухими не бывают. Налейте-ка мне обычной водки. Если можно.

Петр Данилович едва заметно дернул лицом, но полез в бар, достал водку, рюмки, налил всем. Клавдия Ивановна незаметно потрясла рукой над своей рюмкой: чуть-чуть.

— Ну что ж, за знакомство, — объявил Петр Данилович.

Неожиданно как-то, спонтанно чокнулись (Юра впервые увидел, чтобы родители чокались), выпили.

— Мне кажется, когда на улице такая погода, лучше водки ничего быть не может, — дипломатично заметила Клавдия Ивановна.

Марина молча покивала — у нее был занят рот.

…В общем, визит как бы провалился. Отец был решительно «за», мать «против» — несмотря на то, что Марина так и не допила свою единственную рюмку. Они даже поссорились немного.

— Она не строит из себя ничего, неужели ты не понимаешь? — доказывал Петр Данилович. — Не ломака! Цельный, честный человек, без этих ваших дурацких женских хитростей! Уважаю!

— Тебе просто всегда нравились разбитные да смазливые! — наседала мать. — Она же, наверное, еще и курит? — это уже Юре.

— Нет, — дернул головой Юра.

Клавдия Ивановна вздохнула.

— Наверное, скрывает…

Правда, на Юрины отношения с Мариной все это никак не повлияло. Время от времени они встречались — не очень часто, потому что Марина репетировала уже другой, новый спектакль, да и Юре стало не до личной жизни. Но — встречались. Сколько Юра ни приглядывался, в Марине не было никакого намека на богемное высокомерие и развращенность, которых он так боялся. Простота, ясность. Бесшабашность даже какая-то мальчишеская. Ему было хорошо с ней. Он надеялся, что и ей тоже.

* * *

Под ногами плескалась черная вонючая жидкость, луч фонаря высвечивал неспешно плывущие куски бумаги, использованные презервативы и прочий мусор. Тут и там, на уровне плеч, из стен торчали отрезки разной толщины труб, которые время от времени с бульканьем изливали в проход очередные порции отходов жизнедеятельности мегаполиса. Иногда эти вбросы пачкали прорезиненный комбинезон Лешего, но он не обращал внимания, как не обращал внимания на вонь и топкий ил, засасывающий сапоги по щиколотку.

А Мише с его каской и пелериной на плечах фекальные водопады и вовсе были нипочем. Он шел впереди, причем очень уверенно и быстро. Может, из-за того, что пользовался инфракрасными очками, а может, успел хорошо изучить подземную Москву. Хотя как можно сделать это за две недели — уму непостижимо! Правда, он забрасывался почти каждый день, причем в последнее время нередко ходил один. И все же… Для того, чтобы освоиться внизу, обычно нужно два, а то и три года!

Через километр канал[9] резко пошел вниз: начинался шлюзовой водосброс, и мусорные кораблики быстрее устремились по вогнутой трубе туда, где журчал невидимый пока водоворот. Довольно противное место, но его можно было обойти. Однако керченский диггер об этом не знал и шел прямо.

— Стоп, Миша! Давай направо, в этот проход… Пойдем по сухому, — негромко сказал Леший в висящий у рта микрофон.

— Там завал, — раздался в ухе голос напарника.

Уоки-токи с невесомой выносной гарнитурой принес Миша. Ходить под землей с ней было очень удобно, причем связь не прерывалась, не искажалась и не фонила.

— Откуда? Нет там никакого завала! Сворачиваем!

— Завал. Метра на три. Грунт мягкий, но копать надо целый день.

— Мы там ходили совсем недавно. Какой завал? Там твердый свод — известняк!

Миша остановился, пожал плечами.

— Сходи, проверь. Я здесь подожду.

Леший свернул вправо — протиснулся сквозь узкую щель и пошел по расширяющемуся коридору. На первых метрах под ногами было мокро, потом сыро, потом стало сухо. Но его все равно мучили неприятные предчувствия. Слишком уверенно и авторитетно говорил Миша… Неподвижный воздух и низкое содержание кислорода подтверждали его слова. И действительно: через пару сотен метров на полу появилась влага, ее становилось все больше, а еще через сотню метров он уткнулся в завал. Из мокрого вязкого грунта. И наверняка длиной в три метра!

Леший поднял луч фонаря. Там темнела воронкообразная дыра, по известняковым стенам струйками сочилась вода. Промоина. Обычное дело. Где-то наверху прорвало водопровод, и твердый свод не выдержал… Обычное-то обычное, да откуда про это узнал Миша?

Развернувшись, Леший побрел обратно. Он проделал лишний путь, но чувствовал себя дураком не только поэтому.

Керченец ждал его в начале сухого коридора, спокойно сидя на рюкзаке. Свою железную маску с поблескивающими линзами он снял и небрежно держал в руке.

— Откуда ты узнал про завал?!

Миша дружески улыбнулся.

— Я был здесь, недавно… Ты зря не веришь друзьям…

— Давай теперь я пойду впереди, — сказал Леший. Он точно знал, что в этом квадрате керченец никогда не был.

Они вновь вышли в канал и подошли к водосбросу.

Скинув тяжелый рюкзак, Леший сел прямо в воду и заскользил по шершавому бетону, надеясь, что слой канализационных стоков предохранит химку от разрывов. Гораздо больше его беспокоила шлюзовая створка — зависшая наверху чугунная заслонка, красноречиво именуемая в просторечии гильотиной. Она должна перекрывать тоннель, если он переполнится, и хотя сейчас нет ни ливня, ни аварийного сброса, но в жизни случались и ошибки, когда тяжелый сегмент металла оправдывал свое наименование, разрезая неосторожного диггера пополам. Нет, честно говоря, не пополам, это так — байка-страшилка для начинающих. А вот ногу отхватывало, это было…

Подняв палец, Леший указал Мише на угрожающе затаившийся кусок металла. Тот кивнул и ужом проскочил сектор действия створки.

Миновав опасную зону, они оказались в квадратном колодце пять на пять метров, с осклизлыми бетонными стенами. Осторожно обойдя закрытый крупной решеткой круглый метровый сток в полу, диггеры по железным скобам поднялись по противоположной, покрытой отвратительной зеленой плесенью стене и оказались в канале, идущем с противоположной стороны. Пройдя еще сто метров, Леший оказался на развилке, повернул вправо и по узкому ходу прошел в каменоломни Китай-города. Миша уверенно топал следом.

Здесь было сухо, на полу лежал толстый слой пыли, и Леший внимательно смотрел под ноги, в поисках следов. Но впереди следов не было, только за ним оставались бесформенные мокрые пятна. А когда по ним проходил Миша, оставалась просто размытая дорожка. Через полчаса они вышли к бетонной стене с проломом, который Леший с Хорем пробили два года назад. Пригнувшись, они пролезли внутрь.

Помещение было большим и гулким, сразу стало легче дышать. В застоявшемся воздухе чувствовалось достаточное содержание кислорода. Вход в нижний ярус подвалов гостиницы «Россия» засыпали очень давно. Но система естественной вентиляции продолжает работать.

— Где мы? — спросил Миша. — В бомбоубежище?

— Да вроде того…

Леший повернул голову, луч налобного фонаря мазнул по серой бетонной стене. На ней висел противопожарный щит: багор, тупой топор, клещи, конической формы ведро — все как полагается по инструкции, только вместо красного выкрашено в серый цвет многолетней пылью. Такие щиты имелись во всех коридорах гостиницы, но в семьдесят седьмом году, когда горел центральный шестнадцатиэтажный корпус, эти примитивные железки не помогли. И шлангов нужной длины не было, а лестницы пожарных машин доставали только до восьмого этажа, поэтому сорок два человека погибли в огне…

Потом надо было сделать «оргвыводы», и, хотя дело слушалось на самом высоком уровне, длинные лестницы от этого не появились, снести «лишние» этажи никому в голову не пришло, а вот вывести из оборота четвертый ярус подвалов оказалось вполне реально. К тому же данное решение имело определенную логику: если пожар на большой высоте оказался столь губительным, то значительная глубина тоже представляет потенциальную опасность. А, следовательно, принятые меры обоснованны и полезны, хотя и непривычны. «Асимметричны», как сказали бы сегодня.

— Отсюда, думаю, можно выйти к Кремлю, — негромко сказал Леший.

Они прошли подвал насквозь, приблизившись к западной стене. Здесь была массивная железная дверь с длинными рычагами запирающей системы. В прошлый раз они с Хорем ее не открыли. Сейчас запоры тоже не поддавались. Миша провел рукой по краям, посветил ярким лучом, хмыкнул.

— Заварена наглухо, двойным швом…

— Ну и черт с ней! — в сердцах выругался Леший. — Раз ее не выставишь, этот путь отметаем. Стену бить не хочу, помню, мы с Хорем недели две ломались…

— Не спеши с выводами, — оптимистично сказал Миша. — Мы и здесь пройдем.

— Сквозь железо? — скептически спросил Леший.

— Да, — ответил напарник и полез в рюкзак.

Леший молча наблюдал. С тех пор, как появился «аджимушкайский партизан», ходить под землей стало легче. И безопасней. Люди в ребристых ботинках перестали топтать подземные тропы. Бомжи опять стали обживать тепляки. Он умел решать проблемы и не бросал слов на ветер.

Миша извлек моток толстой зеленой ленты, напоминающей фитиль для лампы «летучая мышь», аккуратно разрезал на три части и прилепил треугольником на нижней части двери. Воткнул в вершину блестящий цилиндрик, похожий на половинку карандаша, нажал кнопочку.

— Лучше отойдем подальше…

— Это что? Чешская «CS-30»? — напрягся Леший. — Так куда тут отойдешь? Мы же в замкнутом пространстве… Даже при кумулятивной направленности от акустического удара кишки через жопу вылезут…

— Я почти ничего не понял, — невозмутимо ответил Миша. — Но твои кишки останутся на месте. И все-таки лучше отойти. Как у вас говорят: «Береженого и Бог спасает?»

— Почему «у нас»? А у вас, в Керчи, так не говорят?

— Говорят, говорят, — добродушно усмехнулся Миша.

Они направились обратно к входному пролому. Сзади раздалось негромкое шипение — будто зажгли бенгальский огонь. Леший оглянулся. В темноте зловеще тлел красный каббалистический треугольник, как указатель входа в преисподнюю. Через минуту он погас.

— Вот и все, — сказал Миша. — Пошли посмотрим.

В железной двери на месте зеленого треугольника зияла треугольная дыра с гладкими краями. Из дыры ощутимо тянуло сквозняком.

Миша посветил туда фонарем.

— Ну что, вперед? — почему-то напряженно спросил он.

Глава 6

Жены шпионов. Американская жена

2 ноября 2002 года, Дайтона-Бич, США

На зеленое сукно легла карта. Туз. Отлично. Оксана чувствовала, как люди за ее спиной многозначительно кивают головами, как вытягивают губы трубочкой, обмениваются взглядами. Джессика по-свойски дохнула в ухо перегаром:

— Йе!..

Туз напоминал лысоватого старика — лысоватого и всемогущего, как… Как Сурен! Чтобы взбодрить себя, Оксана отпила мартини, расплескав немного на короткую юбку. Облизнула губы. Представила, как сексуально выглядит она со стороны: белая кофточка с глубоким каплевидным вырезом, обтянутые желтой замшей бедра, желтые босоножки на «шпильке». И ее умопомрачительные загорелые ноги, которые так любят мужчины… И этот жест — язычком по губам, отчего яркая помада заблестела влажно и призывно…

— Еще.

Крупье вытянул из узкой щели полированного деревянного «каблука» нижнюю карту и положил перед ней — валет, кудрявый неулыбчивый красавец. Он молод, но наверняка беден: недаром его номинал — всего два очка. Нам с ним не по дороге. Кого он напоминает? Пожалуй, если дорисовать погоны, получится бывший муж — лейтенант Кудасов…[10]

— Еще!

Безликий молодой человек в белой рубашке с черной «бабочкой» метнул еще одну карту. Восьмерка! А это ее нынешний муж — Билл Джефферсон, который наобещал золотые горы и вывез ее в Новый Свет…

По взмокшей спине прошел холодок от дружного выдоха столпившихся сзади зевак. Кто-то зааплодировал.

— Есть!! Блэк джек! — взвизгнула Джессика и повесилась Оксане на шею.

Тишина рухнула, как плотина. Казино мгновенно наполнилось звуками голосов, застучало синтетическими басами из бара, зажужжало и затренькало пружинами автоматов, взорвалось радостной музыкой победы. Крупье вежливо улыбался, пододвигая Оксане горку разноцветных фишек. Из прокуренного воздуха соткался официант с подносом, заставленным стаканами, рюмками и бокалами. Он улыбался от души.

— Поздравляю вас от имени заведения!

Оксана взяла два розовых шерри-бренди, один протянула Джессике.

— Еще партию? — предложил крупье, с напряженной улыбкой глядя Оксане в глаза.

— Хватит! Здесь двенадцать тысяч с мелочью! — Джессика взяла у обалдевшей от счастья Оксаны ее сумочку, сгребла туда гору фишек, отхлебнула из высокого стакана и, грузно покачнувшись, встала. — Не могу поверить! Ты сделала это, Кси! Пошли, пошли отсюда скорее!

То хихикая, то хохоча во весь голос, расплескивая бренди, они прошли через зал, но по пути утомились и решили сделать остановку в баре. Не переставая давиться от смеха, вскарабкались на высокие табуреты, сидели, чинно покачивались, поглядывали на бармена, чем-то напоминавшего кудрявого валета, только без погон, который смешивал им коктейли, потом вдруг переглядывались друг с дружкой и снова заходились смехом.

— Я ему покажу, как надо зарабатывать деньги! Двенадцать тысяч за час! Приедет, а я ему — на! Смотри! И веером эти доллары по прихожей! — щебетала Оксана, опустив лицо в стакан.

Кажется, на пьяную голову у нее гораздо лучше пошло с английским, а? Английский — это язык пьяниц и мерзавцев. И уродов.

— Кто такой «у-роуд»? — удивилась Джессика.

Видимо, временами Оксана все-таки переходила на русский.

— Ну, урод, понимаешь, — подбирала слова Оксана. — Это… Ну, урод, короче. Это кто ездит на «Лексусе» и боится потратить лишний цент на… на… — Она потрогала воздух пальцами, ловя ускользающее слово. — На хренов дюбель, вот!

— Мы на «Лексусе» не ездим, нет! — обрадованно сообщила Джессика. — Мы не любим японцев! Они предательски разбомбили наш флот в Перл-Харборе. У моего мужа «Порш», у меня «Ауди»! Честный немецкий мотор! Ничего японского!

— Ну и флаг вам в руки, — сказала Оксана.

По правую руку от нее возникло лицо светло-кирпичного оттенка с густыми королевскими бровями.

— Разрешите присесть? — поинтересовалось лицо.

Оксана повернула голову. Лицо приобрело выражение, словно его сейчас сфотографируют. Чем-то этот ковбой напомнил ей собственного мужа.

— Занято, — отрезала она.

Шампанского сюда, самого дорогого. И икры. Русские идут. Есть шампанское?.. Бармен как-то иронично посмотрел на Оксану, ей сразу захотелось дать ему в рожу. Может, тебя акцент мой не устраивает?.. Не бокал, бутылку! Нет, две бутылки! И шесть порций икры! — ты слышал?

Лихорадочно листающая меню Джессика округлила глаза и страшным шепотом сообщила:

— Это почти две тысячи долларов!

Оксана осеклась и на ходу внесла коррективы:

— Две порции икры, больше не съедим!

— Девятьсот долларов! — пересчитала Джессика. — Зачем нам две бутылки шампанского? И икра? У нас не принято так шиковать и выбрасывать деньги на ветер…

Оксана досадливо махнула рукой.

— Сегодня мой день! Гуляем по-русски! Не порть настроение. Лучше обменяй фишки…

Идея похода в казино — настоящее, не телевизионное, — принадлежала затомившейся без развлечений Оксане. Джессику идея вначале напугала, но в качестве дополнительного стимула выступили двухдневный отъезд в Даллас ее мужа Джона, а еще сумасшедшая жара и скука, вкупе с мощным напором Оксаны, обосновавшей этот поход восстанием угнетенного женского духа, торжеством справедливости, праздником феминизма.

Ну что, покажем нашим мужикам?

Покажем? Покажем… Покажем!

Джессика надела сиреневое платье, напоминающее балахон, спустила в рулетку выделенные на игру пятьдесят долларов и, несмотря на выпитые шесть бокалов мартини и призывы подруги, прекратила игру: нет, все, хватит.

Зато Оксане судьба пощекотала нервы: на втором кону первый выигрыш, потом неожиданно свалился еще один, потом под испуганное попискивание Джессики она в течение часа нервозно превратила три тысячи долларов со своих карточных счетов в фишки, а фишки уже почти проиграла, когда фортуна повернулась к ней лицом, — один выигрыш, второй, третий и, наконец, победный блэк джек! Она отыграла свое, плюс чистый выигрыш с коэффициентом 3:1! То-то же, чопорные и скучные америкосы! Враг будет разбит, победа будет за нами. От Флориды до Одессы наш «Спартак» на первом месте!

Подали шампанское. Празднично хлопнули пробки, пенный напиток полился в широкие бокалы, похожие на вазочки для мороженого. Икры в наличии не оказалось.

— Ну и дыра, — Оксана продемонстрировала бармену оскал божественной красоты. — Тогда всем за мой счет по одному виски! Только вот этому…

Она отыскала глазами в дальнем конце стойки ковбоя с королевскими бровями и ткнула в него пальцем.

— Этому не наливать!.. И тебе тоже. Ты на рабочем месте, тебе пить нельзя.

Официанты понесли по залу подносы с «Джеком Дэниелсом». Народ улыбался и, поднимая стаканы, приветствовал Оксану. Она чувствовала себя королевой бала.

— Он такой хорошенький, — чуть не плакала распаренная, раскрасневшаяся от спиртного Джессика.

— Кто? — Оксана озадаченно качнулась на высоком табурете.

— Этот. Ковбой. У него такие… — Она наклонилась к уху Оксаны и, то и дело всхихикивая, зашептала что-то на непристойно-медицинском сленге, из чего Оксана половины не поняла. Но общий смысл кое-как уловила.

— Ну, ты и развратная баба, — сказала она, с удивлением разглядывая жирную пьяную Джессику. Та запунцовела до синеватого оттенка.

— Это ж надо, сквозь штаны все рассмотреть… Так чего не пойдешь и не трахнешь его?

— О, нет, нет! Нехорошо! Я замужем! Я такого не позволяю! — Глаза Джессики нервно косили по сторонам, словно она обращалась не к Оксане, а ко всем присутствующим.

— Я пойду сама ему скажу, — придерживаясь руками за край стойки, Оксана стала сползать с табурета. — Тш-ш-ш, очень тихо, шепотом, никто не узнает.

— Нет! — Джессика вцепилась в нее так, что они обе едва не сверзились на пол.

— Я ему заплачу, он тебе и не то еще сделает, америкос твой… Знаешь, что такое куннилингус?

— Стоп! Нет! Нельзя! Я сейчас же уйду! Ты пьяна, ты ничего не соображаешь! За кого ты меня принимаешь? Я хожу в церковь!

Оксана замерла, уставившись в пол, подумала с минуту, потом сбросила ее руку с плеча и с трудом взгромоздилась на место.

— Ну и хрен с тобой, — сказала она, смахивая бокал с шампанским за стойку. — Ты просто дура…

И, повернувшись к бармену, приказала:

— Еще шампанского!

И, выпив очередной бокал, добавила:

— Жирная американская дура.

Еще через минуту уточнила:

— Похотливая лицемерная сучка. Все вы здесь такие.

Потом, спустя какое-то время, сделала вывод:

— Прямо не Америка, а Узбекистан какой-то.

Потом… Кто-то тронул Оксану за плечо, и она очнулась. Джессики рядом не было. Оксана обвела мутным взглядом бар, все прыгало и расплывалось перед глазами. В поле зрения попало знакомое бровастое лицо, оно склонилось к ней и смотрело так, будто ожидало ответа на какой-то вопрос.

— Чего надо, ковбой? — сказала Оксана, и собственный голос показался ей неожиданно низким и хриплым. — Трахнула, да? Она тебя все-таки трахнула?

— Меня зовут Барклай. Я начальник службы безопасности казино, — проговорило лицо, трогая беджик у себя на груди. — Вас очень развезло, и у вас при себе большие деньги. Наличные деньги. Вам нужно отправляться домой. Хотите, я вас подвезу?

Деньги. Сумка. Где сумка?! Оксана вскочила, огляделась. Сумка стояла на полу у стойки, три пачки пятидесятидолларовых купюр были на месте — две пухлые и одна потоньше. Она перевела дух.

— Нет, ковбой, я как-нибудь сама, — сказала Оксана, занимая прежнее место. — Я устала. Ты слишком похож на моего мужа. Ты мне надоел!.. — прокричала уже вслед ему. — …И не наступи себе на яйца, — проговорила она в бокал.

В бокале раздалось эхо, как в пещере. Это ее рассмешило.

Она выпила еще шампанского. Кто-то подходил, поздравлял ее с выигрышем, она посматривала под ноги, чтобы не стащили деньги. Джессика не появлялась, наверное, укатила на свое ранчо, оседлав свой честный немецкий «Ауди». Дура! Начала вечер с замечания: и юбка у Оксаны чересчур короткая, и макияж слишком яркий. Подруга, называется! И бросила ее здесь одну…

Через силу Оксана сделала еще глоток. Шампанское испортилось — стало кислым, с горчинкой. Наверное, прокисло.

По правде говоря, ковбой говорит дело. Хмель из легкого кудрявого юноши превратился в толстого удава, покрытого холодной липкой слизью. Надо топать домой. Оксана дернулась было встать, но тут вспомнила свой дом, свой уютный американский дом, полную чашу, мать его, семейное гнездышко, провались оно под землю… И осталась сидеть.

Вдруг вспомнился родной Тиходонск, липы и тополя на проспекте Маркса, шумные улицы, яркие наряды, раскованные веселые люди, плывущие по Дону прогулочные катера и теплоходы… Неожиданно вспомнился Сурен — могущественный и щедрый туз, вот уж кто не стал бы экономить на дюбелях… Он красиво ухаживал, водил ее в лучшие рестораны и клубы, покупал украшения, накрывал столы на палубе арендованного кораблика… Конечно, в постели он не мог тягаться с этими молодыми жеребцами, ну и что? Она всегда могла довести его до финала, да и он, надо признать, умел доставить ей удовольствие. Зато молодые думали только о себе, а Сурен заботился о ней, даже не пожадничал и оплатил ей шикарную свадьбу с лейтенантом Кудасовым, в то время как жених не затратил на это ни копейки. Кстати, и Билл устроил очень скромную свадьбу, объяснив, что в Америке так принято… Ну почему ей так не везет?! Ведь по большому счету, самыми лучшими мужчинами в ее жизни были не мужья, а любовники!

Оксане вдруг стало так жалко себя, что она расплакалась. Лицемерные америкосы полезли со всех сторон: бармен, официант, ковбой, кто-то еще…

Вам плохо, мисс? Вам помочь? Может быть, вызвать врача?

Нет, все нормально.

Отстаньте.

Аат-стань-те, русским языком вам сказано!

…И тут ее осенило. Нет никакой надобности возвращаться в эту разбитую ураганом халупу. Можно вообще никогда туда не возвращаться: если сделать первый взнос в десять тысяч долларов, то любой банк даст кредит на остальную сумму, и можно переехать в нормальный человеческий дом, как у Моники… Или даже лучше… В город! Город! Клубы и бутики! Люди! Ночная жизнь! Дорогой кондоминиум! Пентхаус с видом на океан!.. Все очень просто. Билл вернется, он просто обалдеет. Дорогая женушка, откуда все это?.. От верблюда, дорогой. Учись, как надо зарабатывать деньги! Умелой игрой. Двенадцать тысяч в час. Сколько выйдет в день? За восемь часов девяносто шесть тысяч, почти сто! А в месяц?

— Простите, мадам! А ваш счет? — крикнул вслед бармен. — Тысяча пятьсот пятьдесят четыре доллара…

Оксана вернулась, долго отсчитывала деньги, путалась, сбивалась и начинала сначала. Наконец у нее получилось.

— Здесь тысяча шестьсот, — гордо сказала она. — Сдачи не надо! И охлади шампанского, я скоро вернусь…

* * *

Проснулась Оксана после полудня. Открыла глаза и сразу зажмурилась. В распахнутое окно врывался белый огонь пожара, тело томилось странной истомой, болели предплечья… Где-то неподалеку слышались глухие взрывы и длинные автоматные очереди. И чужая, торопливая, как стрекот насекомых, речь. Кто-то смеялся. Надо было бежать, что-то делать, но сил не было. Ранена, подумала Оксана. Или связана. Во всяком случае, ни вставать, ни шевелиться даже не хотелось. Она лежала какое-то время без мыслей и сна.

Снова открыла глаза. Она была в своей комнате, на смятых простынях, совершенно голая. Нейтрализованные кондиционером жаркие солнечные квадраты дрожали на полу. Вокруг в беспорядке валялась одежда. Оксана приподнялась, села. Тяжелая голова едва не опрокинула ее в исходное положение, она кое-как удержалась, вцепившись ногтями в матрац. Вся простыня внизу была в мокрых пятнах. А центр странной истомы находился внизу живота, и что-то мешало между ног, будто кто-то вставил в интимное место круглый школьный пенал: золотистый, с красными и синими узорами — такой был у нее в первом классе… Что это?! Она сунула руку, но никакого пенала, конечно, не нашла, школьное детство давно закончилось. Однако нежные складки саднили, и именно из них сочилась влага… Оксана понюхала пальцы, ощутив сырой запах спермы. Что за черт?!

В доме слышались тяжелые шаги, визжала дрель, где-то стучала тяжелая кувалда. «Строители, — вспомнила Оксана. — Пуэрты. Работают». Даже думать получалось лишь коротким односложным пунктиром. Еще через минуту она встала, прошла к окну, выглянула наружу. Во дворе, наехав правым колесом на крыльцо, стоял Биллов «Лексус» с разбитой радиаторной решеткой и вздыбившимся капотом.

— Боже мой, — выдохнула Оксана.

Что-то смутное, как сон, забрезжило в голове. Она поехала с Джессикой в казино на Пальмовой улице… Так. Выиграла большие деньги. Три пачки — две тугие и одна неполная. Ясно. Мартини, шерри-бренди, шампанское, еще шампанское, еще… Потом… Дальше была пустота. Хотя нет, вспомнила! Этот ковбой из службы безопасности поехал ее провожать, и она затащила его в дом… Боже, как ей плохо! Надо принять душ и выпить кофе… В ванной она подошла к зеркалу. Да-а-а… Темные круги вокруг глаз, распухшие губы, засосы на шее и на груди, синяки на предплечьях… У этого ковбоя пальцы словно из железа, и объезжал он ее, как дикую кобылку…

Надев халат, Оксана осмотрела спальню, гостиную, потом вышла в коридор. Сумочки нигде не было. На крыльце столкнулась с бригадиром пуэртосов, тот чистил инструмент в корыте с водой. Обычно он улыбался заискивающе, а тут едва поздоровался.

— Я ищу сумку, — Оксана нарисовала пальцами в воздухе прямоугольник.

Бригадир пожал плечами.

В машине на переднем сиденье валялась пачка сигарет, ключ торчал в замке зажигания. И еще треснуло лобовое стекло… и глубокая вмятина на левой двери. Кошмар, кошмар. Оксана медленно, осторожно, как нож из тела, достала ключ и вернулась в дом.

Кухня, холл. Подниматься наверх не хотелось, там раздавался оживленный испанский говор рабочих. Направилась обратно в спальню, по пути едва не налетела на молодого парня, он нес два ведра с какой-то грязью, широко расставив руки со вздувшимися узлами мышц.

— Сумка! — едва не прокричала Оксана. — Деньги!

Он застыл на месте. Это был тот самый мальчик, испуганные вишневые глаза, пухлые щеки, кожа цвета кофе с молоком. Он бережно опустил ведра на пол и, ни слова не говоря, побежал наверх, оставляя душновато-кислый шлейф. Через минуту появился, руки все так же расставлены, но это уже жест недоумения:

— Не знаю. Никто не видел.

Оксана вернулась в спальню. Посмотрела в зеркало и обрадовалась: душ смыл с лица следы бурной ночи. Лишь под глазами остались небольшие тени, да губы будто ярко накрашены и обведены контурным карандашом. Отметины на теле скрывал махровый халат, а внутреннее опустошение незаметно, так что вид у нее был вполне приличный. Наверное, я и в гробу буду хороша, подумала Оксана и тут же испугалась этой мысли.

Вдруг она заметила что-то в отражении за своей спиной, какой-то металлический блеск под кроватью.

Сумка лежала там. Оксана встала на колени, достала ее. Мобильник, кредитки, документы, косметичка, ключи. Все на месте. Денег нет. Она села, уперла локти в колени, положила голову на взмокшие ладони.

Потеряла. Или проиграла. Но ведь была немалая сумма… Двенадцать с чем-то тысяч. Как она сумела? В голове вдруг возник образ: мусорная будка посреди ее родного двора в Тиходонске, красное пластиковое ведро опрокидывается в черное, пахнущее гнилью окошко. При чем тут это?

Она решительно направилась к телефону, набрала номер Джессики. Трубку сняли после девятого гудка.

— Алло, я слушаю! — донеслось сквозь рев телевизора. — Кто это?

— Это Оксана, соседка. Извини, я… Я нахожусь в некотором затруднении, помоги мне.

Пауза. Из трубки доносилась реклама ток-шоу Ларри Кинга.

— Это я! — повторила Оксана. — Ты слышишь меня?

— Слышу. Что у тебя случилось? — Голос на том конце провода заметно охладел.

— Расскажи, что было вчера… Не молчи! У меня разбита машина, деньги исчезли! Я ровным счетом ничего не помню!!..

К концу фразы Оксана сорвалась в крик и заплакала.

— Вообще ничего?

— Вообще! Ничего!

— Тогда ты единственная в Дайтона-Бич, не знающая о собственных похождениях. Весь город только о них и говорит.

В груди Оксаны что-то оборвалось. К горлу подступила тошнота.

— Но что я такого сделала? О чем тут говорить?

Ларри Кинга сменила реклама финансовой компании:

«Сейчас самое выгодное время…»

— Ты выиграла двенадцать тысяч, — произнесла Джессика ровно и сухо. — Это очень большой выигрыш для нашего города. А потом напилась и проиграла все, до цента. Ты вела себя неприлично, оскорбляла персонал казино, устроила скандал в баре!

— Ой! Я правда ничего не помню!

— Возможно, в России это и оправдание, но не в Америке, — ледяным тоном сказала Джессика. — Здесь не принято так себя вести, не принято швырять деньги на ветер! Это неприлично, это вызов обществу!

— Но я не знала…

— Как не знала? Знала! Я ведь предупреждала тебя насчет шампанского!.. — Тут Джессика выдержала еще одну паузу и произнесла замогильным голосом: — Это был «Боллинжер», по триста двадцать за бутылку!

— «Боллинжер»? — зачем-то переспросила Оксана.

— Проигравшись, ты требовала еще шампанского, требовала икры, причем пыталась расплатиться карточками, на которых не было денег!

Ноги стали ватными, Оксана села на пол.

— Бармен вызвал полицию. Он говорил, ты вела себя агрессивно, оскорбляла его… выкрикивала расистские лозунги…

— Кошмар…

— А что ты мне говорила — помнишь? — продолжала Джессика. — Впрочем, ладно…

И тут же загремела:

— Обзывала толстой похотливой дурой!.. Американской сучкой!..

Она заплакала, заглушая бойкую увертюру перед началом «Крошек из Лас-Пальмас».

— Погоди… Я не хотела, — проговорила Оксана онемевшими губами. — Я здорово набралась, Джессика. Извини…

— Толстой похотливой сучкой и дурой! Значит, ты считаешь меня такой! — рыдала та.

— Но почему… Ты же видела, в каком я состоянии!.. Почему ты не пыталась меня остановить?!

Джессика от неожиданности поперхнулась, даже в ее телевизоре возникла какая-то пауза.

— Как не пыталась?! Как?! Мы с тем парнем из охраны целых десять минут держали тебя за руки, уговаривали, пытались не пустить в игровой зал!..

— Ковбой, да?.. — вспомнила Оксана. — С бровями? У него действительно большие… Как мне стыдно, Джессика, если б ты знала!

— Я заплатила триста двадцать долларов за эту последнюю бутылку, а Барклай вызвался отвезти тебя домой. Только поэтому тебя не забрали в участок! Мистер Рипли, хозяин казино, договорился с шерифом, ведь он неплохо на тебе заработал…

Джессика замолчала. В трубке слышалось ее тяжелое дыхание. Она шмыгнула носом.

— Не знаю, дорогая, как ты будешь из всего этого выпутываться… — сказала она. — Такие вещи в нашем городе запоминают надолго. Думаю, местные газеты распишут все в красках…

— Я тоже не знаю, — ответила Оксана и положила трубку на рычаг. Теперь она вспомнила все. Или почти все.

— …И охлади шампанского, я скоро вернусь…

Пачки из сумочки она высыпала в окошко кассы — так в тиходонском детстве, еще до появления мусорных контейнеров, граждане опорожняли мусорные ведра в кирпичную будку посреди двора.

— Тысячедолларовые фишки на все, — сказала она. Хотелось, чтобы прозвучало убийственно-спокойно, чтобы не подумали, будто напилась до чертиков и пустилась во все тяжкие. Но, как назло, вышло так, словно говорила с непрожеванным пирожным во рту.

Над перегородкой показалось некрасивое черное лицо девушки-кассира. Плавный переход: возмущение, брезгливость, узнавание, бескрайнее удивление.

— Но ведь вы уже, кажется…

— Не твое дело, — сказала Оксана. Под ложечкой вдруг засосало, как перед прыжком в бездну, как перед первой ночью с мужчиной. Ощущение ей понравилось. — Фишки. Тысячедолларовые. Без ста тысяч я от вас не уйду…

Расплывающийся яркими огнями игровой зал, она идет ровно, строго, не качаясь, с достоинством подняв голову.

— На все! Карту. Еще. Еще.

Туз, валет, десятка… Очень символично! Сурен, Кудасов и Билл выстроились в ровную линию. Так офицеры в секретной части под Тиходонском выстраивались плечом к плечу на строевом смотре. Джекпот? Но почему никто не аплодирует, не кричит радостно и ободряюще, почему крупье с постным лицом сгребает лопаточкой ее фишки в свой ящик? В чем дело, урод?! Какой перебор?! Какие два лишних очка?! Ты вначале считать научись! Это все Билл… Он казался крупной фигурой и обещал выигрыш, а сам завез ее в эту дыру и исчез. Ну и хрен с вами! Все равно я всех угощаю. Русские не сдаются!

Дура! Какая дура! Добахвалилась! Ушла без ста тысяч, без денег на карточках, которые Билл оставил для текущих расходов и ремонта, зато с испорченной репутацией и долгом Джессике! Ей хотелось выть, кататься по полу, стучать кулаками по стенам… Но сначала надо остаться одной.

Оксана разыскала бригадира и резко объявила:

— Рабочий день окончен. Убирайтесь по домам. Немедленно.

Снова зашла в ванную. Разделась, посмотрела в зеркало.

Симпатичная мордашка, длинная шея… Прямые, до плеч, волосы. Раньше они были рыжими, но Билл посоветовал выбрать менее вызывающий цвет, и она стала шатенкой. Оксана собрала волосы наверх. Некоторые ухажеры считали, что так ей лучше. Может, действительно сделать стрижку каре? Или заколоть пучок на затылке? Хрупкая фигурка, тонкие руки, маленькие груди, узкая талия, гитарный овал бедер. Ляжки худоваты («Кушай больше, худышка, у тебя между ножками кулак пройдет», — говорила мама), зато икры безупречны, и, вообще, ее ноги очень любили мужчины.

Синяки и засосы не прошли. Плевать! Она включила воду. Только когда встала под горячие струи, когда очищающим жаром обдало плечи и грудь, и мурашки пошли по рукам, только тогда позволила мыслям проникнуть через защитное поле. Это было ужасно. Она осталась без денег. Гнусный скандал в казино. Сплетни по всему городку. Билл вернется, ему обязательно сообщат. Но когда он вернется, этот Билл? Ведь у нее нет ни цента. Вот что главное. Даже заплатить этим оборванцам-строителям нечем. Даже купить кусок хлеба. И машину разбила неизвестно где… Ведь из казино ее привез этот, как там его… ковбой, он сел за руль, и доехали они совершенно нормально. Да не в ковбое дело. В ней самой. Какого рожна ее потянуло потом в этот «Лексус»? Зло вымещала? Хорошо, хоть крови нет на радиаторе…

Что теперь делать? Как это пережить? Билл не станет злиться из-за машины, он соскучится по ней и когда увидит ее ноги, то размякнет, как воск догорающей свечи… И деньги он привезет. А как быть сейчас? Одалживать у Джессики? Но тут это не принято. Питаться запасами овсянки и консервов с яхты? На сколько их хватит? И главное — вот это и есть ее роскошная американская жизнь на берегу океана?! То, ради чего она бросила родителей, родной город, друзей… все-все?!..

Щелкнула ручка. В дверь постучали.

— Пошли вон! — заорала Оксана. — Домой! В джунгли!

Только сейчас она заметила в дальнем углу ванной аккуратно сложенные джинсы и мужскую рубашку. Значит, этот парень снова переодевался в ванной… он пришел за своей одеждой. Идиот! Пусть теперь пеняет на себя. Ничего, сутки попарится в своей заскорузлой рабочей робе, потом будет помнить.

Она не торопясь мылась, а когда сработал таймер, врезала по кнопке кулаком — вода пошла опять. Отбросила кран до упора. Холодная, чуть обжигающая, покалывающая вода вернула ей малую толику потерянного самообладания. Она постояла, замерев, под искусственным дождиком, погрустила, пожалела себя. Все кончено, дорогая. Жизнь — говно, мужики — сволочи, Америка — помойка.

В коридоре стоял слабый запах табачного дыма. Оксана прошла в спальню, выглянула в окно. «Форда» на месте не было — строители, значит, укатили, а на крыльце, уперев ногу в колесо «Лексуса», сидел одинокий парень и дымил сигаретой. Этот, с вишневыми глазами… он никуда не уехал, ждет. Вот дебил! Оксана разозлилась, потом поняла, чего именно он ждет, и еще поняла, что в радиусе семи тысяч километров ни один мужчина не ждет того же, что этот молодой придурок с гладкой кожей. И ни одному человеку, кроме него, она не нужна в этом вонючем городишке и в этой дурацкой стране.

И тут же, без всякого перехода, ее вдруг пронзила острая похоть, такая, что перехватило дыхание. Она даже вздрогнула и невольно стиснула ноги, словно вот-вот обмочится. Так, наверное, наступает смерть после мучительного ранения: раз — и терять больше нечего, и можно все.

Мм. Женщина не может быть одна, особенно когда ей плохо.

Склонив голову набок и не отрывая взгляда от одинокой фигуры на крыльце, она принялась неторопливо вытирать волосы полотенцем, постепенно тяжелеющим в ее руках от влаги.

Потом крикнула в окно:

— Эй!.. Ну, чего сидишь?..

* * *

Кондиционер тихонько посвистывал, из него била струя холодного воздуха.

— Что это у тебя? — Тонкий палец с наманикюренным ногтем погладил белый рубец на гладкой коже смуглого живота.

— Это я подрался в баре с одним негритосом, а у него оказался нож… Но зато я располосовал ему всю рожу…

— Фи, какие жестокости!

— Америка жестокая страна. И нас здесь не считают за людей. Если бы у меня не было навахи, он бы меня зарезал.

Солнечные квадраты переместились из спальни в гостиную, вытянулись и загустели, когда Оксана наконец спросила:

— А как тебя зовут? И сколько лет?

Он лежал, будто вспоминая свое имя, потом резко приподнялся на локте и сказал:

— Мигель. Восемнадцать.

Он говорил отрывисто, проглатывая гласные, как школьник на уроке, и только «э» у него получалось длинное, распевное. Он повернул голову и смотрел на нее, протянул руку, подождал, как бы спрашивая разрешения, и положил ей на грудь.

— А тебя как?..

Его рука мелко дрожала. Этот юный организм был как минимум дважды опустошен, причем первый раз он выбросил горячую струю еще на подходе к цели, забрызгав Оксане бедра и промежность. Но он быстро восстанавливался, как кролик, и Оксана была уверена: стоит ей только свистнуть — парнишка снова будет готов, как пионер страны Советов. Он был очень забавный.

— Как твое имя? — повторил он вопрос. — И сколько тебе лет?

— Оксана. Я уже взрослая. Гораздо старше тебя.

— О-о-к-сан-а, — повторил он медленно. — На испанском «сан», «санто» — святой.

— Какое совпадение, — улыбнулась Оксана. — Это как раз про меня.

— Да, — сказал он очень серьезно. — А что это?

Теперь его палец с неровным ногтем коснулся засосов на груди и шее, потом синяков на руках.

— Это? Ах, это… — Она закрыла лицо руками, чтобы не была видна кривящая губы усмешка. — Меня, святую женщину, изнасиловал один мерзавец. Тоже негритос, кстати! Им нельзя доверять, негритосам!

— Ты его знаешь? — Голос Мигеля стал острым и холодным, как ножевая сталь.

— Да. Николас. Черный Николас, сын молочника с соседней улицы. Он развозит творог и молоко по утрам. Но я его простила.

— Такое нельзя прощать! — Сталь скрежетала, будто вытягивалась из ножен.

— Что делать? Не идти же в полицию. А мой муж далеко, так что за меня некому заступиться…

— Теперь у тебя есть я. — Мигель взял ее руки и, преодолевая сопротивление, оторвал от лица. — Я буду о тебе заботиться, и я буду тебя защищать.

Обветренные губы коснулись ее лба, носа, щек, губ, подбородка. Мигель целовал ее осторожно и нежно, но неумело. Сдерживаемый смех вырвался наружу, как пойманная птичка из разжавшейся ладони.

— Тоже мне, защитник…

— Почему ты смеешься?! — Мигель вскочил, потянулся к джинсам, вытащил из кармана нож с изогнутой ручкой, привычным движением раскрыл. Раздался треск, который издает трещотка или гремучая змея, и вот уже из его кулака торчит блестящий широкий клинок с изогнутым вырезом на конце и хищно задранным вверх острием.

— Я умею драться. Смотри!

Нож ожил, развернулся клинком назад, потом принял прежнее положение, потом перелетел в левую руку и за спиной вернулся обратно. Мигель сделал резкий выпад, потом быстрыми короткими взмахами крестообразно рассек воздух на уровне лица.

— Видишь? Я умею драться! — гордо повторил Мигель. — Я много раз дрался у себя, в Пуэрто-Рико. Однажды я порезал взрослого мужика. И я смогу тебя защитить.

— Я и сама могу себя защитить, — похвасталась Оксана. Шлепая босыми ногами, она подошла к шкафу, достала блестящий револьвер и направила на Мигеля. — Видел?

— Ух, ты-ы-ы, — восторженно протянул смуглый мальчик. — Дай посмотреть…

— Нельзя, — Оксана спрятала оружие обратно под белье и закрыла шкаф. — Это не игрушка.

— Я знаю! — обиженно сказал Мигель. — Это хороший револьвер, очень мощный и дорогой. Я разбираюсь в оружии. В Пуэрто-Рико пистолеты есть у многих.

— Даже у детей? — лукаво рассмеялась Оксана и села на кровать, вытянув ноги, которые, как она хорошо знала, так нравились мужчинам.

— Я не ребенок! — еще больше насупился Мигель. — Но если хочешь знать, у нас дети часто пользуются оружием. «Пистольерос» начинают работать в двенадцать лет. А в четырнадцать уже заканчивают…

— Что такое «пистольерос»? — все еще улыбаясь, спросила Оксана.

Мигель выставил два пальца и прицелился.

— Бах! И работа сделана…

— Какой ужас, — Оксана перестала улыбаться. — Наемные убийцы?

Мигель кивнул.

— Но почему этим занимаются дети?!

— Все очень просто. До 14 лет ни один суд не может вынести смертный приговор…

— Вижу, вы продуманные ребята!

Приманка подействовала. Смуглый мальчик сел на пол, обнял ее стройные ноги, принялся гладить нежную кожу и целовать колени.

— Давай уедем куда-нибудь… Вместе. Я и ты.

Оксана усмехнулась, снисходительно взъерошила ему жесткие волосы.

— Давай. А куда?

— В Испанию, на побережье… У меня есть дядя в Бланасе, он работает поваром. Или на Пуэрто-Рико, там много родственников… Мы построим дом…

— И обязательно купим яхту. Ведь у моего мужа есть яхта! Ты купишь мне яхту, Мигель? — Она не очень маскировала насмешку в голосе, но молодой влюбленный не обратил на это никакого внимания.

— Ну… Да, конечно! Я куплю тебе все, что захочешь!

— А на какой машине я буду ездить? Здесь у меня «Лексус»!

— На любой… Какую захочешь, та и будет…

— О, Мигель, я вижу, ты могущественный и щедрый любовник! — откровенно издевалась Оксана. — А красивые платья? Украшения? Бриллианты?

— Будет, все будет! И ты родишь мне детей! Трех мальчиков и трех девочек…

— Прекрасная перспектива, мой щедрый принц! Только где ты заработаешь столько денег?

— Ничего, ничего, — как в бреду повторял юноша, огненными губами обжигая бедра Оксаны. — Я пойду в «пистольерос»…

— Но тебе не четырнадцать, а восемнадцать. Тебя могут казнить!

— Ничего… Ради тебя я готов рисковать… Зато можно заработать огромные деньги — двести, а то и триста долларов за заказ…

— Сколько?!

Он осекся.

— Ну, иногда бывает и пятьсот…

Оксана расхохоталась.

— Я должна своей соседке Джессике триста двадцать долларов за бутылку шампанского! Нет, Мигель, тебе лучше поехать в Москву, там киллеру платят от десяти до ста тысяч!

Мигель отпустил ее ноги и смущенно отодвинулся.

— Она богатая, эта твоя соседка? Наверное, богатая, раз пьет такое дорогое вино!

— Хватит болтать о чужом богатстве и фантастических планах, — раздраженно сказала Оксана. — Было бы лучше, если бы ты вместо красивых сказок принес мне кусок ветчины или пиццу, на худой конец!

Мигель вскочил на ноги.

— Ты голодна? — спросил он, вперившись в нее с таким обескураживающим выражением преданности и заботы, что ей стало немного неловко.

— Да. Голодна. Хочу есть, — объявила она тоном капризной принцессы. Сейчас это уже была не ее проблема, а проблема Мигеля. Вот в чем преимущество женщины, имеющей рядом мужчину! Женщина объявляет свое желание, а мужчина его исполняет!

И точно, восемнадцатилетний мужчина вскочил с дивана, натянул на голое тело джинсы, набросил рубашку. Бросился было к двери, но вдруг остановился, зацепившись взглядом за залитое вечерним карамельным светом окно, подошел к нему и отодвинул штору.

— Что там? — спросила Оксана.

Он покачал головой.

— Ничего. Закат красивый. Хочу его запомнить.

Посмотрел на нее, улыбнулся и вышел из комнаты. Через некоторое время хлопнула входная дверь. Оксана тоже встала, подбежала к окну. В самом деле — ничего. С этой стороны дома даже деревьев нет, на которые можно было бы забраться. Все-таки хорошо, что у нее хватило соображения не устраивать весь этот тарарам в спальне, где сорванные карнизы со шторами до сих пор валяются на полу. Гостиная нисколько не хуже.

Она ненадолго зашла в душ, потом в кухню. Мигеля там не было. И в гостиной тоже.

— Мигель! — крикнула она.

Никто не отозвался.

Вот дурачок. Сбежал, что ли? Как-то непохоже на него… хотя, может, это было бы и к лучшему. Во всяком случае — хрен с ним. Оксана хихикнула, оценив неожиданную двусмысленность этого заявления. Вот уж, что есть, то есть. Она вернулась в кухню, осмотрела холодильник: порция прокисших спагетти, контейнер с какой-то мутной дрянью на дне, пачка замороженной картошки, маленькая баночка говяжьего паштета. Н-да… Она достала паштет, высыпала картошку в огнеупорную миску, поставила в микроволновку, села за стол и закурила.

Ночное происшествие в казино казалось теперь не более чем просмотренной накануне по телевизору мелодрамой. Она успокоилась. А главное — ей не было ни капли стыдно, вот в чем весь фокус. Ни за вчерашнее, ни за сегодняшнее. Отвала на полкило. Какие-то минутные припадки… ну да, в первые минуты после насыщения. И начхать на все. И так приятно. Мигель забавный мальчишка, проворный, послушный. Красивый. И ей на него абсолютно начхать, вот честное слово. Это приятнее всего. Можно расслабиться и не стесняться.

— Бесстыжая американская сучка, — рассмеялась Оксана и погрозила себе пальцем, — ах, бесстыжая…

Все ее карты лежат сейчас перед ней на столе. Туз, валет и восьмерка. Только сейчас она поняла, что все это время старалась быть хорошей женой для Билла, всерьез рассчитывала, что у них будут дети, и воскресные пироги, и посиделки у родственников, и какие-то там сопливые речи на выпускном балу, когда дети закончат колледж, и тихая старость, и фамильный склеп на дайтонском кладбище… брррр! Какая чушь. Все это настолько дико, настолько не ее, как если бы она готовилась стать швеей-мотористкой.

Надо смотреть правде в лицо: может, она и останется с Биллом, даже скорее всего останется, потому что он не такой уж и урод и по мере своих скудных возможностей и своей тощей американской душонки будет стараться сделать ее счастливой. Пусть старается. Но тонкая серебряная нить, что связывала их все это время, оборвалась. Она свободна. И она будет заниматься тем, чем ей следует заниматься: брать от жизни все, что можно. Только с умом, конечно. С умом. Этот Мигель, кстати…

Одновременно с победным писком микроволновки хлопнула дверь черного хода. Появился Мигель, увешанный пакетами с едой.

— Вот, — сказал он страшно серьезным голосом, но мальчишеские глаза его сияли. — Я не хочу, чтобы ты была голодна. Ты никогда не будешь голодна.

Оксана издала радостный вопль и отнесла пакеты в кухню. К черту картошку!.. Консервированная индейка, здоровенный ломоть ветчины, копченые сосиски, сыр, томаты, салями, пирожные… Огромная плетеная бутыль вина! Шоколад! О-о-о, какая прелесть!

— Мать родная, ты же потратил кучу денег! Ты крутой мен! Это, наверное, твой заработок за неделю…

Мигель молча пластал ветчину своей навахой на толстые ломти и победно улыбался.

Потом они за обе щеки уплетали принесенные деликатесы, запивали вином и беспричинно смеялись. Настроение у Оксаны становилось все лучше и лучше. В этой сраной Америке тоже можно жить!

Утолив голод, она удовлетворенно откинулась на спинку стула и поставила ногу на сиденье. Мигель перестал жевать — под халатом у нее ничего не было, и, когда занавес поднялся, он завороженно уставился на непристойную сцену. Оксана криво улыбнулась. Ей был приятен этот обжигающий взгляд. Та часть тела, которая обычно тщательно скрывается, которая долго постилась и наконец разговелась, под бесстыдным мужским взглядом опять набухала, горячела и требовала очередной ласки.

— Что, нравится? — спросила она по-русски.

Мигель недоуменно вскинул брови.

— Файн? Красиво? Похоже на розу, правда?

Вряд ли он все понял, но смысл угадал правильно.

— Да. Файн…

— Тогда иди сюда. Сюда, сюда. Становись на колени…

Она подняла на стул вторую ногу, разыгрывая мизансцену «В кресле гинеколога».

— Давай, целуй…

Стоящий на коленях Мигель жадно смотрел перед собой, но явно не понимал, чего от него ждут. Оксана взяла его за голову и, преодолевая некоторое сопротивление, притянула туда, куда нужно. Он осторожно дотронулся губами до нежных складок и… перестал сопротивляться.

— Так, так, сильней! Еще! — выкрикивала Оксана, сжав ступнями лицо Мигеля. — У-у-ф… Теперь давай сзади…

Вскочив, она уперлась локтями в стол, между тарелкой с толстыми ломтями ветчины и бокалом с остатками вина на донышке.

— Сильней! Еще! Еще! У-у-ф… Теперь спереди!

Сдвинув посуду, она уселась на стол, обхватив Мигеля ногами. Она воспринимала его не как любовника, и даже не как партнера, а как неодушевленный предмет, служащий для удовлетворения ее похоти. Как резиновый фаллос, которым когда-то пользовался Сурен. И это очень раскрепощало и повышало градус удовольствия.

— Давай! Давай! Еще! А сам терпи! Еще!

Стол раскачивался, вилки посыпались на пол, упала и разбилась тарелка.

— Теперь сядь на стул. Да, на стул! Только скинь эти дурацкие джинсы! Вот так…

Оксана уселась на него верхом и бешено поскакала по прериям Флориды, теперь она жестко объезжала необученного мустанга: прыгала в седле, трепала и рвала узду, пока ее не накрыла такая бурная волна оргазма, что на несколько мгновений выключилось сознание.

В третий раз она опустошила бедного Мигеля на диване в гостиной. Потом они долго лежали под кондиционером, постепенно приходя в себя.

— А кстати, откуда у тебя такие деньги? — спросила Оксана, просто чтобы что-то сказать.

— У меня… У меня вообще нет денег, — нехотя ответил «резиновый фаллос».

— А как же… У тебя кредит в магазине? — Оксана сама удивилась идиотизму вопроса. Кто откроет кредит поденному рабочему-пуэрту? Резиновому фаллосу?

— Я набрал продукты, а потом поджег газеты на дальней витрине…

Он возбужденно рассмеялся.

— Было столько дыма, включилась сигнализация, началась паника, все бросились на улицу… Я спокойно выкатил тележку — и все!

Оксана перестала дышать.

— Ты шутишь? — осторожно проговорила она.

— Зачем? — «Резиновый фаллос» искренне удивился. — Я сказал, что накормлю тебя. Ведь ты была голодна… Какие тут могут быть шутки?

Он смотрел на нее с уже знакомым выражением обожания на лице. Оксана вскочила с дивана, закричала:

— Не смотри на меня как идиот! — Она с трудом сдержала ругательства. — Ты хоть соображаешь, что сделал?! Это же ограбление! И ты принес награбленное мне в дом!

Мигель съежился на диване калачиком и почти с головой накрылся легким одеялом, только глаза выглядывали. Вид у него был растерянный и жалкий.

— Но ты же попросила еды… А откуда у меня деньги? Ты не бойся, мне и не такое сходило с рук…

— Мне плевать, что тебе сходило! В магазине телекамеры, тебя легко вычислят, и меня посадят в тюрьму вместе с тобой! Сейчас приедут, наденут наручники и посадят!

Одеяло взметнулось, как парус, и шлепнулось на пол, Мигель резко вскочил, схватил ее за руки, сжал с такой неожиданной силой, что она осеклась.

— Никто не посмеет тебя тронуть, — сказал он тихо и торжественно. — Никто и никогда. Я убью любого. Ты не должна ничего бояться, ты — моя женщина. Я защищу тебя.

Оксана остолбенела, открыв рот. Подумалось вдруг, что ее ночное приключение в казино и в самом деле выглядит как-то бледновато и скучновато на фоне… да, милая, на фоне ограбления магазина. Вспомнилась какая-то голливудская актрисочка, пытавшаяся вынести из супермаркета несколько бутылок пива на двадцать долларов… громкий скандал… суд… Что там дальше-то было? Месяц тюрьмы?..

— Отпусти меня, — сказала Оксана.

Мигель разжал руки и попытался ее обнять. Она оттолкнула его, подобрала с пола халат, оделась.

— Уходи, — сказала она. — Сваливай отсюда. Быстро. И никому ни слова, что был здесь.

Она выбежала в кухню, собрала его одежду и вышвырнула в коридор. Вот дура, надо было сделать это еще утром… Мигель стоял на пороге гостиной, голый, понурый, смотрел на нее исподлобья, потом стал молча одеваться.

— Я знаю… — бормотал он. — Я недостаточно опытен для тебя… Ты недовольна… Но я научусь, честное слово.

— Да шевелись ты скорее! — не то проговорила, не то проскулила Оксана. Она не знала уже, плакать ей или смеяться. Наверное, это и есть истерика. — И не приходи сюда больше, слышишь? И друзьям своим, забулдыгам, скажи, чтобы тоже не приезжали завтра. Мне сейчас не до вас. Приедет муж, тогда…

Он неуверенно приблизился к двери черного хода, словно ожидая, что его все-таки окликнут и попросят остаться. Потом решительно распахнул дверь, обернулся и сказал, глядя в пол:

— Я завтра все-таки приду.

— Я тебя убью, — пообещала Оксана. — Застрелю, как…

Она замешкалась, подбирая нужное слово.

— Как аллигатора!

Мигель улыбнулся.

— Хорошо. Я согласен.

* * *

Когда ранним утром, где-то в начале пятого, зазвонил телефон, она уже не сомневалась, что это из полиции. «Миссис Джефферсон? У нас есть несколько вопросов к вам, шериф будет через десять минут…» Чудеса не могут продолжаться долго, такие дела в Америке заканчиваются одним и тем же…

Она встала сразу, но долго еще стояла над телефоном, поеживаясь, переминаясь с ноги на ногу, не смея дотронуться до аппарата.

— Да. Слушаю.

— Алле? Оксаночка? — донесся из трубки далекий и родной, самый родной на свете голос. — Это ты, милая? Почему так долго не подходишь?

Оксана отняла трубку от уха, прижала к груди. Из глаз брызнули слезы, она крепко зажмурилась.

— Мамочка… Мама. У нас четыре часа утра, я просто…

— Ой! — всполошилась мама. — Я ж не знала… Тьфу, опять все спутала!.. Думала ж, это семь часов надо в другую сторону, а не в эту… Ох, доча… А чего у тебя голос такой? Простудилась?..

— Ничего, мама. Я еще не проснулась просто. Как вы там?

— Да ниче. В газетах вот пишут, к вам опять какая-то буря идет… Волнуемся вот с отцом, переживаем…

— Не волнуйтесь, — сказала Оксана. — Нам теперь никакие бури не страшны.

— А че? Дом-то крепкий?

— Крепкий, мама. Каменный.

— Так ясно — каменный! Дома ж все каменные. Из бревен да досок там разве строят?

Оксана улыбнулась и вытерла слезы.

— Из бревен точно нет. Тут почти все дома из фанеры да прессованных опилок. Кирпичные только у богатых.

— Чудно-то как… Как же они живут в фанерных-то?

— Привыкли. Чего им… Тепло, зимы нет. Тут и крокодилы во дворы залазят… Тоже привычно.

— Как крокодилы?! Настоящие?!

В голосе матери был такой ужас, что Оксана окончательно развеселилась.

— Конечно. Помнишь, мы в детстве в Родионовку ездили? Меня поразило, что там везде живность — куры, утки, кролики. А здесь крокодилов разводят, да болота кругом, вот они и шастают где попало. Да ты не бойся, они маленькие, неопасные.

— Неопасные… Как же крокодил может быть неопасным? Ничего себе доча устроилась… А… Мужик твой как? Не пьет? Руки не распускает?

— Да нет. Тут с этим строго. Да и вообще он не такой.

— Слава Богу. Хоть с этим повезло.

Мама помолчала.

— Ну а вообще как там? Привыкла уже?

Оксана тяжело вздохнула. Зажмурить бы глаза, да оказаться в родном Тиходонске, рядом с мамочкой. Все бы отдала за это. Все!

— Привыкла, привыкла…

— Ой, не знаю… Неспокойно нам за тебя, Оксанка. Глупость ты утворила с этой поездкой… К черту на кулички забралась, дальше некуда — в Америку этую. Отец вон читает прессу: одно тьфу!.. Наркоманы, лесбиянки какие-то… И президент ваш дурачится чего-то, и погода дурачится…

На линии затрещали помехи, голос матери пропал, потом появился снова:

— …знакомый, говорит, тоже, мол, собирается в вашу Американию. А я ему…

— Что? — переспросила Оксана. — Не слышу, мама. Повтори, какой знакомый? Кто собирается?

— Степан Григорьевич, говорю, какой-то. Солидный такой голос, властный, как у депутата. Ты знаешь его?

У Оксаны заколотилось сердце. Степан Григорьевич — это Сурен, милый, щедрый, всемогущий Сурен! Туз, который всегда выигрывает!

— Знаю, конечно, знаю! Так что он сказал?

— Вот и сказал, что в Штаты собирается. Дела у него там какие-то. Телефон твой просил. А я не дала. Погодь, говорю, вот, если Оксаночка позволит, тогда на здоровье…

— Мама! — закричала, не выдержав, Оксана. — Ну что же ты! Конечно, давай! Пусть звонит! Он хороший человек! Он замечательный!..

Мама озадаченно запнулась.

— А… у тебя точно все в порядке? — подозрительно переспросила она после паузы.

— Все отлично, ма! Я счастлива!

Оксана не кривила душой, в этот момент она в самом деле была счастлива. Счастлива, счастлива!..

— Так, может, мне закруток передать с этим Степан Григоричем, раз уж он едет-то? Абрикоса вон уродила хорошо, да помидоры — полный подвал накрутила… Или самогоночки нашей? А, доча?

— Нет, мам, не надо, — с улыбкой надежды ответила Оксана. — У меня все есть! Передай Степану Григорьевичу, что я его жду с нетерпением!

* * *

По сухому, сильно пахнущему пылью, но хорошо проветриваемому бетонному коридору они прошли около трехсот метров. На серой поверхности отчетливо отпечатывались ребристые Мишины подошвы. Коридор заметно шел вниз, на полу все чаще попадались кучки превратившегося в камень цемента, доски опалубки, кое-где валялись деревянные носилки.

«Недострой, — понял Леший. — Серьезный недострой».

Миша размеренно шагал впереди, и ясно было, что он неспроста рвался в этот сектор и хорошо знал, что находится дальше. Странно. Ни один «знающий» никогда не упоминал об этом месте!

Леший посветил через спину напарника. Яркий луч выхватил незакрытые двустворчатые ворота, мазнул по гофрированной стальной облицовке тоннеля и растворился в сотнях метрах непроглядного мрака. Черт! Под землей просто не бывает таких огромных пространств!

— Осторожно, дружище! — пророкотал густой голос Миши. — Не свались…

— Но-о-о! Ще-е-е! И-и-и-сь! — гулко отозвалось эхо.

Леший посветил под ноги. Перед ними открывалась отделанная сталью и бетоном бездна. В нее спускались зигзаги металлических лестниц, железные фермы, какие-то трубы и кабели. Диггеры оказались на краю неогороженной стройплощадки, точнее, на первом этаже недостроенного многоэтажного дома. Только вывернутого наизнанку и уходящего вниз. Раз, два, три этажа… Ниже бетонные перекрытия, а сколько этажей под ними, можно только догадываться…

— Ни фига себе! — сказал Леший. — Что это?

— Не знаю, — безразлично ответил Миша.

— Спустимся, посмотрим?

— Зачем? — Миша уверенно двинулся по довольно широкой галерее. — Лучше обойдем вокруг и двинемся на запад…

Значит, он надеется найти тоннель, ведущий из Кремля. Что ж, вполне возможно… Если это бомбоубежище для политических небожителей, то такой тоннель обязательно должен быть. Другое дело, удастся ли через него пройти…

Слева разверзлась пропасть, справа располагались какие-то помещения: залы, коридоры, отсеки. Голые стены, бетонные полы, торчащие из стен и с потолков провода. Как квартиры, проданные застройщиком в состоянии «стройварианта»: вроде готовы, а еще строить и строить…

В одном отсеке Миша прихватил кирку, а Лешему дал лопату.

— Зачем? — спросил Леший.

— Пригодится, — как всегда коротко ответил Миша.

В конце галереи действительно оказался широкий и высокий тоннель, ведущий на северо-запад и заметно поднимающийся вверх. Но пройти по нему удалось только сто метров: ход перекрывала массивная кованая решетка.

Мишу это не очень огорчило. Он прошелся взад-вперед, потом достал из своего рюкзака ленту, похожую на ту, которой недавно прожег дверь, но только красного цвета. По только ему известным признакам выбрал нужное место и наклеил на бетонную стену большой красный квадрат. На этот раз они ушли далеко, завернули за угол, по настоянию Миши заткнули уши и открыли рты. Взрывная волна взметнула пыль по всему тоннелю и с грохотом выбросила белесое облако в галерею, будто кто-то выстрелил из пушки.

Леший был уверен, что тоннель завалило, но оказалось, что основная энергия взрыва ушла в толщу бетона, проломила его и пробила большое углубление в грунте.

— Вот видишь, инструменты и пригодились, — усмехнулся Миша. — Нам надо прорыть примерно три метра…

И на этот раз он не ошибся. Через два с половиной метра кирка ударилась в старинную красную кладку.

* * *

Политические небожители: депутаты, делегаты, министры, даже руководители ветвей власти, даже председатель правительства, да что там — даже сам Президент! — все они, в отличие он настоящих, небесных небожителей, потребляют пищу, пьют воду и более крепкие напитки, которые перерабатываются организмом и должны выбрасываться наружу в виде отходов жизнедеятельности. И в момент этого самого выбрасывания представители государственного олимпа ничем не отличаются от какого-нибудь сантехника дяди Пети или кремлевского электрика Ивана Ивановича.

И хотя у высших руководителей существуют изолированные, богатые, чистые, дезинфицированные, дезодорированные и тщательно охраняемые туалеты, их испражнения все равно, пробежав по элитным трубам, попадают в общую канализацию.

Со времен Иоанна IV благородные кремлевские нечистоты вытекали в смердящий мир простолюдинов по каналу, сложенному из твердого красного кирпича в толще Боровицкого холма. Ни сам подозрительный и осторожный Грозный, ни наводящий ужас Малюта Скуратов не озаботились поставить поперек какую-нибудь решетку. Скорей всего потому, что в те времена даже малое баловство не поощрялось: за воровство вполне могли руку отрубить, а за противогосударственный умысел — четвертовать, сжечь или заживо кожу содрать. Так что никакому татю и в голову не могло прийти тайно лезть в Кремль!

Возможно, по тем же причинам не додумался до решеток не менее грозный и подозрительный Иосиф Виссарионович со своим главным телохранителем генералом Власиком и предусмотрительнейшим Лаврентием Павловичем.

Годы шли, менялись Генеральные секретари и Президенты, кремлевское хозяйство перестраивалось, хотя специфика Кремля ограничивала возможности даже самого главного советского перестройщика. Но новые линии канализации по-прежнему подводились к каналу из красного кирпича, который исправно и безотказно принимал все кремлевские стоки.

И хотя к концу ХХ века все тоннели связи, линия метро-2 и другие спецсооружения были перекрыты по периметру Кремля решетками, сигнализациями и постами вооруженной охраны, современные канализационные коллекторы никакими заградительными барьерами не оборудовались, поскольку располагались внутри стены. А о просчетах Иоанна Грозного ни один из комендантов или начальников службы безопасности Кремля не задумывался.

По канализационному тоннелю из красного кирпича и шли Миша с Лешим. Хлюпало под ногами и воняло здесь так же, как и в обычном канале. Миша пытался надеть респиратор, но и респиратор, и инфракрасные очки на лице не помещались, поэтому он предложил его Лешему. А Леший, неизвестно почему, отказался.

Они шли долго — может, сорок минут, может, час.

— Все, стену прошли, мы внутри! — сказал, наконец, Миша.

— Интересно… А как узнал-то? — буркнул Леший. — Или тоже из твоей Керчи позвонили?

Миша пожал плечами.

— При чем здесь Керчь? По расстоянию определяю. И по интуиции…

Леший помрачнел. Вокруг ничего не изменилось. И интуиция ничего не подсказывала. Кроме одного: в инфракрасных очках у Миши скрыт особый GPS-навигатор, в отличие от обычных, действующий под землей и сопрягающий подземный мир с изображением поверхности. И конечно, этот уникальный прибор, равно как и все остальное невиданное снаряжение, новый знакомый приобрел у себя в Керчи. Только географические координаты этой «Керчи» лежат далеко от России, в совсем другой части земного шара…

Глава 7

Жены шпионов — 2. Русская жена

2 ноября 2002 года, Москва

На циферблате электронных часов зеленые черточки сложились в цифры: 05.45. Светлана проснулась, как от толчка, приподняла подушку, прислонила к спинке кровати, села, оперевшись спиной. 05.46. За окнами темень. А сна ни в одном глазу, будто крепкого кофе напилась.

Включила ночник.

Сергей, который всегда спал по-военному чутко, сейчас даже не пошевелился, не поморщился, лежал себе в «утробной» позе, как маленький ребенок, поджав колени к подбородку, спящее лицо вытянуто в удивленной гримасе, рот приоткрыт. Никто и никогда не видел «железного полкана» Мигунова таким беззащитным, потерянным, беспомощным. Никто! Кроме нее, его жены…

Для начальства это был квалифицированный, умный исполнитель, который явно играет не в своей лиге и при другом жизненном раскладе сам мог приказывать своим нынешним начальникам — радость от того, что этого не произошло, во многом определяла уважительный тон в общении с ним. Конечно, уважительный в армейском эрзац-варианте: «тыкать» — «тыкали», но на хер не посылали. Часто, во всяком случае, не посылали.

Для подчиненных же Мигунов был «нормальным мужиком», но строгим служакой: не прощал разгильдяйства, некомпетентности, нежелания волочь тяжелую армейскую лямку, пресекал подхалимаж и наушничество, безжалостно искоренял любые нарушения режима секретности, но к добросовестным и умным сотрудникам относился по-человечески: кому-то помог квартиру получить, кому-то путевку в санаторий достал, нескольким — детей в ракетный институт устроил, благо связи у него там были хорошие.

Имелись и другие ипостаси, другие, весьма неожиданные лики полковника Мигунова, знакомые только ей, Светлане Мигуновой, его жене… Одного бы лучше не знать… Нет, лучше бы его вообще не было! Но отделить от человека какую-то часть — хорошую или плохую, — попросту невозможно…

Она тихо встала. Под ногой, как назло, тут же что-то стукнуло. Пульт управления видеосистемой. Света подняла его, положила на тумбочку со своей стороны. Вечером они с полковником Службы правительственной связи Мигуновым развлекались просмотром старомодного голландского порно — здоровый парень в цилиндре и с гирьками на шнурах приходит в пряничный особнячок — дымоходы прочистить, а там три блондинки! Ну, тут и началось…

Трубочист, надо сказать, от работы не отлынивал, чистил все как надо, причем в жанре консервативной классики: никакого садо-мазо, никакой зоофилии, никаких извращений — все чинно-благородно. Она сама купила этот диск и сама включила — так доктор выписывает микстуру, — чтобы расслабить супруга. У него начались неприятности на службе, вон как осунулся, синие круги под глазами, ест плохо, да и бессонница… Расслабила вроде бы, все нормально — сама сразу отключилась, но через час сработал тревожный будильничек в мозгу, вынырнула она из сладкого забытья — а место рядом пустое, холодное… И сразу мурашки по телу от страха — дома-то оружия полным-полно, как бы до плохого не дошло… Нашла Сережу в подвале: не спится, говорит, спички искал. А зачем ему спички? Еле затащила мужа в постель, обняла, приголубила, успокоила. И опыт, смотри-ка, удался: грозный полковник сопит, как младенец, забыв обо всех своих печалях и тревогах. Только что это он на тумбочку положил, когда ложился?

Света осторожно, на цыпочках, обошла кровать, провела пальцами по полированному дереву, нащупала что-то маленькое, поднесла к глазам, чтобы лучше рассмотреть при слабом голубоватом свете ночника. Пластиковый прямоугольник со скошенным уголком: с одной стороны металлические контактики вытарчивают — на телефонную сим-карту похож, только побольше. Вот что хотел сжечь Сереженька. Флешку — накопитель информации. Видно, и вправду вчера спичек не нашел, положил рядом, чтобы сразу, как проснется, спалить… Бедный, бедный Сережа, как он мучается…

Хотя спать этой ночью пришлось немного, Света чувствовала себя прекрасно и выглядела свежо. Пять минут на душ, семь — на макияж. Она не понимала женщин, которые подолгу торчат перед зеркалом. Если рожа овечья — не нарисуешь лицо человечье!

Потом заварила себе чашку зеленого чаю, сварила яйцо всмятку, приготовила бутерброд с сыром. Никаких диет она не признавала, холестерина не боялась, по два раза в день не взвешивалась. С аппетитом позавтракала, прибрала со стола, вымыла чашку, тарелку, вилку, ложку.

Сняла халат, прыснулась дезодорантом, надела стринги и открытый лифчик от «Бюстье», распечатав хрусткий пакет, натянула тонкие дымчатые колготки. Подошла к зеркалу, повернулась туда-сюда, удовлетворенно кивнула и направилась в гардеробную. Выбрала обманчиво скромный черный костюм с юбкой чуть выше колена, белую блузку, сверху накинула курточку «Москино». Контрольный взгляд в зеркало. Все в порядке, можно выходить.

Нет. Самое главное. Она вернулась в спальню, постояла минуту в раздумье, взяла с тумбочки флеш-карту, неуверенно покрутила в холеных пальцах.

«…Что с нею делать, не знала она», — поется в старой детской песенке.

Но Света, наконец, положила кусочек пластмассы в сумку.

Ален, Сергей — ее муж, продолжал спать. У него сегодня отгул. Вот и хорошо. Ей показалось, будто какая-то часть тревог, так донимавших его в последние дни, только что перекочевала в ее сумочку. Остромодную дизайнерскую сумочку «Хермес» за пять тысяч евро.

Она задержалась в прихожей. Прислушалась. Огляделась. Большой уютный дом, великолепная система безопасности, телекамеры, дистанционное управление… Высокие четырехметровые потолки и дубовые балки через весь первый этаж, от которых так настойчиво отговаривал архитектор и от которых Сергей почему-то не отказался, настоял на своем — видел, что ли, где-нибудь что-то похожее, запало в душу? В принципе, правильно сделал, что настоял. Света испытала приступ не то стыда, не то жалости к себе, не то… признательности своему мужу. Да, да. Именно признательности. Пусть это звучит глупо и банально, но выходит так, что он всего себя отдал этому дому и людям, которые в этом доме живут. В первую очередь ей. Сейчас ему плохо, у него трудный момент в жизни. А долги надо отдавать!

Света решительно повернулась на каблуках, спустилась в гараж, открыла дверцу незапертого «Порше-кайена». Сережа отругал бы ее за неосмотрительность. Хоть в гараже, хоть под охраной, а дверь надо запирать! Для того специальные замки повышенной секретности, для того сигнализация!

Мягко завелся мощный двигатель, поднялись ворота, лучи фар вырвали из густых сумерек знакомые очертания двора. Внешние ворота, повинуясь радиосигналу, тоже распахнулись, выпуская машину на дорогу. «На оперативный простор», — любил говорить Сергей. Закругленный носок изящного сапожка от Версаче придавил педаль газа. «Кайен» быстро набрал скорость. Шесть тридцать пять. Это ее личный рекорд!

Многим москвичам, живущим в пригороде, приходится начинать свой день рано, чтобы проскочить в столицу, пока не образовались пробки. Эти хитрецы считают себя умнее других. И сами создают ранние, неурочные заторы! Света не поддавалась стадному чувству и выезжала, когда ей было удобно. Часто ее возил водитель Сергея — на служебной машине со спецномерами и мигалкой, тогда вообще не было никаких проблем. Сегодня она опередила самых хитрых и предусмотрительных, а потому домчалась до Москвы за полчаса и, пронзив пустой, мигающий желтыми светофорами город, беспрепятственно прибыла прямиком на Манежную.

Кремлевские башни уверенно рассеивали утреннюю мглу рубиновыми звездами, прожектора высвечивали каждый кирпичик древней красной стены. Проехав мимо Манежа, объявлявшего большими плакатами об очередной выставке, она свободно припарковалась именно там, где хотела, и направилась к темному куполу подземного торгового комплекса «Охотный Ряд» — черному и безжизненному снаружи, как покинутая лунная станция. Центральный вход закрыт, но у Светы есть свой ключ от служебной двери. Внутри же, несмотря на ранний час, кипела оживленная предторговая жизнь: охранники заступающей смены проверяли все углы и закоулки, грузчики в синих комбинезонах катали к грузовому лифту тележки с большими картонными коробками, звенели ведрами и громко переговаривались уборщицы, бесшумно струилась вниз лента единственного запущенного эскалатора.

На первом уровне ярко светились витрины музыкального магазина, сквозь закрытые двери выбивался роскошный голос Синатры, и создавалось впечатление, что молодые, богемного вида продавцы не ложились всю ночь.

Но Светин путь лежал дальше и глубже. Девчонка из шахтерского поселка когда-то поклялась не спускаться под землю, даже подземными пешеходными переходами не пользовалась, предпочитая дать крюка в полквартала… но вот, в конце концов, спустилась-таки: второй уровень торгового комплекса «Охотный Ряд», павильон 54. Роскошный подарок от любимого мужа, дающий стабильный доход и устойчивое положение в обществе. Ради этого можно и нарушить давнюю клятву. Тем более, не так уж здесь глубоко. И, в отличие от шахты, совсем не страшно.

Второй уровень лежал в тишине и полумраке, только вдали справа слышался какой-то разговор. Она сошла с движущейся лестницы, стуча каблучками, пошла вдоль череды закрытых, спящих бутиков — туда, откуда слышались голоса. Вот и пятьдесят четвертый номер. На белом фоне вывески — светло-серая вязь: «Тюдор». Скромно и со вкусом. Некоторые ее постоянные покупательницы путают это название со словом «Помпадур», хотя что может быть общего у победителя Войны Алой и Белой розы, основателя легендарной династии, с фавориткой Людовика Пятнадцатого, — для Светы остается загадкой. Наверное, просто не все из этих богатых дам, несмотря на необыкновенное самомнение и снобизм, имели кандидатскую степень по истории английской литературы. Да и школьную историю учили, мягко говоря, не очень прилежно. Дуры, одним словом.

Маша, ее правая рука и директор «Тюдора», уже на месте — руководит двумя дюжими парнями с инструментами:

— Вот эту стенку аккуратно разбираете, закрываете ширмой, весь хлам вывозите через ту дверь, потом собираете там стенды и еще одну примерочную…

«Там» — это в соседнем помещении, которое Света только что выкупила и хочет быстрее запустить в дело: начинается сезон скидок, покупатели пойдут косяком, самое время «отбивать» деньги…

— Все получается, Машенька? — ласково спрашивает Света.

— Ой, здравствуйте Светлана Владимировна!

Директор поворачивается, делает короткий книксен — это вам не ГУМ и не овощная база, даже если пьешь кофе с хозяйкой, то все равно понимаешь разницу, панибратства тут быть не может, — почтительно докладывает:

— Вроде получается. Только не знаю, что с потолком делать, — он от нашего отличается, может, поменять придется. Дизайнер сейчас придет, посоветуемся…

Лупоглазенькое курносое личико Маши выражает преданность и старательность: еще бы, Света платит ей тридцать пять тысяч без премиальных, где бы она в своей Рязани такие деньги подняла? Да еще шмотки кое-какие перепадают, вот и стала выглядеть вполне прилично, нашла ухажера — охранника Мишу из третьего уровня, того и гляди, свадьбу сыграют…

— Ой! — Круглые глазки округляются еще больше. — Вчера тут какие-то рожи страшные приходили, ну сюда, к бывшим соседям… Тамара Викторовна вроде им денег должна…

— Пусть с нее и получают, — невозмутимо ответила Света. — Мы купили помещение, а не долги. Так всем и объясняй. Если не поймут, позвони Виктору, и все дела. Фура из Милана прошла таможню?

— Прошла, прошла, все в порядочке, — Машенька энергично закивала. — Сегодня к вечеру уже разгружать будем…

— Ну ладно. Тогда сделай-ка кофейку.

— Конечно, конечно…

Машенька смотрит на нее, как на Бога. Конец года, распродажа, горячие деньки вот-вот наступят. А хозяйка руководит всем: потоком престижного товара и важными клиентками, отношениями с милицией, пожарниками, бандитами, выручкой и премиальными, а в конечном счете руководит жизнью и благополучием продавцов и администратора…

В крохотном закутке они пьют кофе из экспресс-машины.

Света всегда с удовольствием находится в «Тюдоре». Это выглядит очень респектабельно: бутик в самом центре Москвы, шмотки от Гуччи, Армани, Версаче, Кавалли, сумасшедшие ценники, продавщицы, похожие на моделей, покупательницы, смахивающие на дорогих содержанок, их монументальные мужья, любовники, друзья… Тусовка. Связи. Престиж.

Большие возможности по Москве Света имеет не как кандидат наук, доцент прославленного института, и не как жена полковника из службы правительственной связи, а именно как хозяйка бутика в «Охотном Ряду».

Но сейчас это ее обычное довольство жизнью омрачено тем, что лежит в сумочке. И кофе отдает прелью. А может, все из-за настроения…

— Они один в один как настоящий «Луи Виттон», а стоят всего четыреста евриков, — понизив голос, объясняет Машенька. — Только змейка немного другая, но это на взгляд определить невозможно… Да и кто станет присматриваться и выяснять? Никому даже в голову такое не придет, особенно среди наших покупателей! Марицкая вон купила туфли за две тысячи, пару раз надела — и отдала домработнице!

— Ладно, возьми пару для начала и поставь как обычно — по четыре тысячи. Ну, скидки там и все такое… Только аккуратно, и имей в виду: если что — я ничего не знаю!

— Конечно, конечно!

— Теперь слушай: впереди главное — Новый год и Рождество. И нам надо раскрутиться на этом финише! В январе, после праздников, склад должен быть пуст. Ясно? Наши покупатели прошлогодних коллекций не признают, как не пьют вчерашний кофе. Кстати, у тебя сегодня кофе, будто из кастрюли…

Машенька виновато захлопала вытаращенными влажными глазами.

— Как все распродать — твои проблемы, хоть сдавай вечерние итальянские туалеты оптовикам с Черкизовского рынка! А что, с хорошими скидками, может, и возьмут!

Света усмехнулась.

— Обзвони всех постоянных покупателей, напомни про скидки, это вернее…

— Ой, извините, Светлана Владимировна, опять попала в пробку на Тверской! — В узкую дверь просунулась растрепанная голова худенькой женщины, которая благодаря комплекции до сих пор косила под юную неопытную девочку.

Это Галина, дизайнер, явилась наконец!

— Раньше подниматься надо, милочка! Я вон без всяких пробок доехала, хотя живу за городом… Ладно, идем посмотрим, что там с потолками…

С Галкой они порешали вопросы по ремонту, потом с Машкой подбили итоги предыдущей недели, сверили отчеты с остатками на складах, потом с бухгалтером посмотрели финансовые документы, и Света скомандовала — что показывать «в белую», а что пропускать «в черную». Около одиннадцати пришла длинная, как верста, госпожа Сидоркина — представитель дома «Энн Купер», которая в течение получаса пыталась изнасиловать ее на двадцать семь процентов с продаж. Света держалась уважительно, отвечала дипломатично и обтекаемо. Вроде и поговорили хорошо, но ни о чем конкретном не договорились. Однако планы на перспективу остались. Потом она сходила в арендный отдел комплекса и, не заходя к Бутузову, узнала у клерков, на сколько вырастет с нового года плата за аренду и за коммунальные услуги. Начальник услышал ее голос и выплыл с голливудской улыбкой, приглашая «на кофе».

— Не могу, — разулыбавшись в ответ, во все тридцать два зуба, сказала Света. — Поставщики ждут, бегу!

Когда Света вернулась в бутик, дело уже шло к полудню, а у Машки сидела мадам Марицкая — бесформенная блондинка неопределенного возраста, с двумя сумками на плечах: одна — от «Луи Виттон», вторая — от «Шанель». Третью сумку она держала в руках.

— Ой, девчонки, я вам такое принесла, такое принесла, — она принялась копаться в «Шанели». — Чудодейственная косметика, на тибетских травах, омолаживает на двадцать лет, ни одной морщинки не остается!

На столе появились какие-то баночки, флакончики, тюбики.

— Неужели на двадцать?! — восхитилась Машенька. — Тогда мне что, семь лет будет? А какие там тибетские травы?

— Не знаю, — отмахнулась блондинка. — Что ты глупые вопросы задаешь? Спроси, сколько стоит, я тебе скажу — вот это пятнадцать тысяч, это двенадцать, эта мазь — двадцать восемь… Но от нее кожа вообще становится шелковой…

— Ой, мне еще рано! — всплеснула руками Машенька. — Вот повзрослею, разбогатею, вот тогда…

— А ты, Светочка? Выбери что-нибудь!

Света пожала плечами.

— Да я почти не пользуюсь. Несколько тюбиков есть, так я их почти на год растянула. Может, девчонки захотят…

— Ну ладно, это ерунда! — целеустремленно продолжила Марицкая. — А еще у меня вот что есть…

Из «Луи Виттона» она достала несколько коробочек из кожи и бархата, пораскрывала, демонстрируя затейливые ювелирные украшения.

— «Шоппард»! Правда прелесть? Узнаете этот гарнитур? Как нет? Это же Аллы! Сколько раз по телику показывали! Посмотрите, какие сережки! А колечко? И всего за миллион, потому что она их носила…

— Спасибо, Жанночка, я не люблю ношеных вещей, — мягко отказалась Света.

— Но сама Алла!

Света улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась необидной.

— Кстати, ты знаешь, что Филипп выступал лицом фирмы «Кавалли»?

— А как же! И на фирменном магазине его портреты, и на рекламных щитах!

— Так вот, когда у самого Кавалли спросили, то оказалось, что он вообще Филиппа не знает! И про то, что он представляет бренд, Роберто тоже впервые слышит!

— А, у них свои заморочки, — снова отмахнулась Жанна, продолжая выставлять шоппардовские коробочки.

— Вот эти сережки возьми, они, считай, новые!

— Сколько же все это стоит? — спросила Машенька, затаив дыхание и спрятав руки за спину.

— Это, сказала: миллион. Это — восемьсот. Это колечко — шестьсот — тут царапинка маленькая… Это тоже шестьсот, а это — восемьсот пятьдесят, но можно торговаться…

— И как вы не боитесь их носить?! А вдруг украдут?!

— Да пусть попробуют! Валерик всю Москву на уши поставит! И потом, кто украдет? Я же на метро не катаюсь…

Бодрой мелодией у Светы заиграл телефон. Это вызов Сергея.

— Алло.

— Почему ты все время вне зоны доступа? — раздраженно сказал муж. — Я звоню тебе с самого утра через каждые десять минут!

— Ты же знаешь, в «Тюдоре» очень плохой прием. Сейчас ты чудом прорвался.

— Я не могу найти одну вещь. Вечером положил на тумбочку, а утром она исчезла…

— Я ее сожгла, — перебила Света.

— Зачем?!

Свободной рукой она нарисовала карандашом в углу отчета за неделю вопросительный знак.

— Ты же сам хотел вчера это сделать. Но не нашел спичек. А я их нашла…

Наступила долгая тишина.

— Странно, — чужим голосом сказал муж. — Очень странно!

И после паузы добавил:

— Точно сожгла?

— Ну, конечно, точно! Старая глупая фотография, сколько можно ее хранить?

Жанна Марицкая заинтересовалась разговором и в упор рассматривала Свету, пытаясь пронзительным взглядом добуравиться до ее слухового нерва и услышать всю интригу.

— Фотография?

— Сереж, дома поговорим, а? У меня люди…

Снова пауза.

— Хорошо. Дома так дома. Ты скоро?

— Не знаю. Сегодня суматошный день.

Отбой. Марицкая жадно улыбнулась.

— Муж ревнует? Прокололась? Что за фотка?

— Да нет, это совсем другое. Ерунда.

— Ну, не хочешь говорить — не надо, — судя по тону, Марицкая обиделась. — Угостите меня хоть кофием.

Она достала тонкую коричневую сигарету, щелкнула золотым «Дюпоном». Курить в подземном комплексе строго запрещалось, повсюду стояли датчики дыма, и Жанна это хорошо знала. Но ей было наплевать. Непристойно сложив губы, она выпустила несколько колечек, разогнала их ладонью и, взглянув в напряженное лицо Светы, вновь пришла в хорошее настроение и затушила сигарету.

— Ладно, не буду. А то еще тебя оштрафуют!

— Хочешь посмотреть вещи? — спросила Света. — Есть хороший свитерок. «Дольче и Габбана», как раз на тебя. И платье неплохое, и сапожки…

Жанна покачала головой.

— Я же только из Италии. Милан совсем скурвился, там стало нечего покупать! Мы с Валериком в январе специально полетим в Нью-Йорк. Элтон Джон его друг, он поведет нас в магазин, где продают шмотки для голливудских знаменитостей… Там такие бренды! Вот где я отоварюсь…

«Что она плетет? — подумала Света. — Элтон Джон живет в Англии, а не в Америке… А Голливуд — в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке…»

Но вслух ничего не сказала, только доброжелательно смотрела на Жанну и улыбалась, с нетерпением ожидая, пока она уйдет.

— Ладно, засиделась я что-то, а у меня дел выше крыши, — вздохнула Марицкая и стала собирать свою ювелирно-косметическую выставку.

Точно определив момент, Машенька зашла попрощаться с важной покупательницей и остановилась в дверях, провожая взглядом исчезающие в объемистых кожаных сумках «чудодейственные» кремы и «знаменитейшие» драгоценности.

— Что смотришь? — неожиданно спросила Марицкая. — Имей в виду, это старые, подхватные, вроде мешков, по ним судить не надо. Вот моя!

Она взяла со стола третью сумочку.

— Это «Джейн Биркин». Видишь, как закрывается? Вначале замочек открываешь, потом ремешок отстегиваешь, клапан поднимаешь, а потом еще змейка! Не доберешься, сто раз вспотеешь, пока откроешь… И внутри аккуратно — узенькая щелка, строгая… Вот по ней и делай выводы!

Маша вскинула брови и непонимающе посмотрела на Свету.

— Что-то я ничего не поняла…

— Я тоже, — удивленно сказала Света. — О чем ты, Жанночка?

Марицкая всплеснула руками.

— Вы что, в самом деле, не в курсах? Да это же сейчас самый модный прикол!

— Какой?

— Что у женщины сумочка показывает ее доступность! Если открывается легко, значит, хозяйка так же легко и ноги раздвигает. Распахивается как хавальник, значит, и дырка у нее такая же!

Маша втянула голову в плечи.

— Ничего себе! Я и не знала…

Жанна Марицкая довольно улыбалась.

— Хорошо, что я вас просветила. Имейте в виду — сейчас везде на это смотрят! Все внимание обращают и обсуждают… Мне вчера предложили такую миленькую сумочку «Бали» — всем хорошая, дорогая, но такая развратная… Там две завязочки — дернешь, и распахивается во-о-т та-а-акущая горловина! Конечно, я отказалась — все смеяться будут…

Наконец, Марицкая ушла.

— Светлана Владимировна, у меня сумка тоже широко распахивается, но вы ничего такого не подумайте… А вот у Валюшки из сорок четвертой секции, у нее действительно…

Но хозяйка не была настроена обсуждать горячую тему.

— Я занята, Машенька, — сухо сказала она. — Посмотри лучше, как в зале дела.

Телефон больше не звонил. Судя по значку на экране, он опять не ловил сеть. Подземная вахта закончилась. Надо подниматься «на гора». Хотя есть неоконченное дело…

Света заперла дверь, достала из ящика большие ножницы, а из сумочки флеш-карту, положила на стол. Покрошить в мелкое конфетти, высыпать в урну на улице. Здесь, за много километров от его работы и дома, точно ничего искать не будут. Можно еще бросить следом в урну горящую спичку — для верности.

Нет. Слишком примитивно. Утренний романтический порыв, когда ей просто хотелось заслонить мужа от опасности, сделав какую-нибудь возвышенную глупость, — порыв этот ушел безвозвратно. На смену ему пришли рационализм и холодный трезвый расчет. То, что мелькало на заднем плане сознания, так и не выходя на передний, само собой уже оформилось в продуманный план гениальной комбинации. Конечно, этот путь сложнее, но гораздо эффективнее. Поэтому надо набраться терпения, подобно рыбаку, ждущему верную поклевку. И идти до конца.

Без четверти час. На телефоне по-прежнему нет значка сети. Девочка Света из шахтерского Горняцка поднялась на поверхность. Не в грохочущей, болтающейся на изношенном канате шахтной клети, а на комфортабельном бесшумном эскалаторе. И не из черного мрачного забоя, где угольная пыль забивает поры кожи через двадцать минут, а из сияющих чистотой, ярко освещенных мраморных коридоров, напичканных магазинчиками, кафешками и закусочными. Но все же из подземелья. Что ни говори, а дышать наверху стало легче. И от тусклого зимнего, но естественного света сразу улучшилось настроение. Все-таки второй уровень — это глубоко…

Несколько минут она стояла у выхода, жадно вдыхая морозный, чистый и свежий воздух. Заброшенная лунная станция превратилась в последний островок жизни у эвакуационных ворот обреченного мира. Толпа покупателей рвалась в распахнутые двери, осаждала эскалаторы, бурлила вокруг налившегося жизнью стеклянного купола, жуя хот-доги, горячие бутерброды, чипсы и запивая все это неимоверным количеством пива и пепси-колы.

Света нашла взглядом свой «кайен» — стоит там, где его оставили. Да и куда он денется? Сережа установил такую сигнализацию, что спутниковому «Корсару» делать нечего! Только подойди, только дотронься — а тебя уже видят в тревожной группе Службы правительственной связи! И если твоя рожа или манеры не понравятся, то четыре «волкодава» с автоматами вылетят на перехват, а задерживают они так, что сразу в Склифосовского…

Но куда на красавце и умнице «кайене» сейчас ехать? Манежная площадь забита машинами, Тверская стоит. А в два заседание кафедры. В половине четвертого — спецкурс по староанглийскому эпохи Альфреда Великого. Всего девять студентов, но приходится заниматься и этой ерундой, чтобы сохранить видимость борьбы за часы учебной нагрузки, за место под преподавательским солнцем. Коллеги нахватали по четыре-пять спецкурсов и хотят еще, а выделяться из общей массы никогда не следует…

И на фиг ей вообще нужен этот институт? Сейчас бы пообедала в «Метрополе» и не торопясь поехала домой… Просто инерция, дурацкая привычка к интеллигентскому статусу ученой дамы. Вздохнув, Света направилась к станции метро.

Без двадцати два, сопровождаемая заинтересованными взглядами студентов и институтских мужчин, она зашла на кафедру иностранных языков. Доцент Богуславский встал навстречу, щекоча кожу усами, старомодно приложился к ручке и помог снять куртку, а старший преподаватель Олег Сергеевич повесил ее в переполненный шкаф. Профессор Добрюхин поздоровался со значительной улыбкой, кто-то из молодежи быстро принес стул, кафедральные дамы — эти завистливые серые мыши, хотя и улыбались, как могли мило, но кисло разглядывали Светин наряд и красивое лицо.

— Итак, на повестке дня подготовка к зимней экзаменационной сессии, — привычно пробубнил Добрюхин. — Работа с отстающими, готовность методических материалов, переработка экзаменационных билетов…

В институте никто не догадывается, из каких источников питается страсть доцента Мигуновой к моде «от кутюр». Самая распространенная версия — богатый любовник. Учитывая ее внешние данные, официальную зарплату мужа-полковника и приблизительную стоимость скромного платья от Альберта Феретти — версия идеальная.

Чужие успехи — подлинные или мнимые, зовут к их повторению. Завкафедрой Добрюхин, осторожно используя служебное положение, пытался добиться ее благосклонности смешными перспективами выгодной учебной нагрузки и перевода на должность профессора, но был остановлен столь же уверенно и жестко, как наступающие на Москву немцы.

Импозантный сердцеед доцент Богуславский тоже давно вел галантную осаду, но скорей по инерции, ибо уже понял ее бесперспективность. Преподавательская и аспирантская молодежь ограничивалась немым обожанием. Кафедральные дамы, сгорая от любопытства, заводили разговоры с прозрачными намеками, но Света их не поддерживала, а на прямые вопросы только загадочно пожимала плечами.

— Иванников и Спиридонова вообще не знают ни немецкого, ни английского, — скорбно жаловалась кутающаяся в старомодный платок доцент Кукшинская. — Индивидуальные консультации они игнорируют…

Каждый раз, проходя по коридорам института, видя вывернутые шеи дородных педагогов, стряхивая с себя жадные, то ли целующие, то ли кусающие взгляды, Света думала, что надо мимикрировать, слиться с толпой, и даже обещала себе в следующий раз явиться в добротном пальто Дзержинской швейной фабрики и сапожках Казанского промкомбината. Но, конечно же, это было невозможно: очень часто прямо из храма науки она отправлялась на новую выставку в Третьяковку, или в театр, или на сугубо закрытый элитарный прием…

Возможно, кто-то из коллег догадывался о ее двойной жизни: Света ведь не соблюдала правил конспирации. Внимательный читатель гламурных журналов мог обнаружить ее фото на вечеринке у «доброго волшебника» Павла Моисеевича Рачицкого — покровителя молодых талантов российской поп-сцены. Вездесущие студенты могли встретить на светской тусовке где-нибудь в «Сафари» или «Стоуне», опознать на размещенных в Интернете фотоотчетах о закулисной жизни какой-нибудь «Большой головомойки» или «Фабрики», где она одевает как ведущих, так и некоторых известных «ведомых». Ее могли увидеть в VIP-ложе на открытии сезона в Большом либо заметить за представительским столом на праздничном приеме известного дома моды. Ну и что с того? Почти всегда она была с мужем и никогда — с посторонними мужчинами. А то, что все это нехарактерно для скромного доцента кафедры иностранных языков, то что поделаешь… Это тоже часть ее жизни, неизбежный процент публичности, есть приглашения, от которых не принято отказываться: или принимаешь, или сидишь в своем институте и не рыпаешься.

— Значит, так, принимаем решение установить двухнедельный срок для отработки пропусков и неудовлетворительных оценок неуспевающими студентами, — начал подводить итоги Добрюхин, и тут у Светы завибрировал телефон.

На дисплее высветился номер Катранова. Вот оно! Рыбак дождался важной поклевки…

— Извините, пожалуйста, я на минутку выйду, — обратилась она к Добрюхину и, не дожидаясь разрешения, выскользнула в коридор.

— Слушаю.

А они ведь наверняка тоже слушают — если не ее, так его, разве не так? А скорей всего — оба телефона на контроле…

— Здравствуй, Светик! — напористо поздоровался Игорь с теми особыми интонациями, которые обычно вызывали у нее желание как можно скорее закончить разговор. Но не сегодня.

— Здра-а-авствуйте, товарищ по-о-о-лковник, — нараспев сказала она, вроде невзначай добавив в голос чувственности и расположения. — Чему моя скромная особа обязана вниманием такого занятого человека?

— Ну, перестань! Тебе не надоело надо мною издеваться?

— Я еще не решила, хи-хи-хи…

— Решай, Светочка, решай, по-моему, давно пора…

— Во-о-от даже как? Давно? Я просто растеряна. — Она никогда не разговаривала так с мужчинами и сейчас ощущала себя полной дурой. Неужели и Катран это понимает?

Но Катранов явно ничего такого не понимал. Умудренный жизнью и службой полковник особо режимных войск вел себя, как глупый окунь, клюнувший на полудохлого червяка и азартно заглатывающий его, словно стремясь поскорее сесть на крючок.

— Давай пообедаем сегодня вместе! Ты давно обещала…

— Неправда-а-а… Хи-хи-хи… Я только обещала подумать!

— Конечно. Я так и говорю, — голос Катрана начал утрачивать искусственную бодрость. Очевидно, он был готов к тому, что этот звонок, как и все предыдущие, закончится ничем. Зря он так быстро тушуется… Как говорил давний наставник Алена дядя Коля: «Кто робко просит — сам отказу учит!» А ведь верно говорил, вся жизнь подтвердила…

— И что ты надумала? — Теперь в голосе полковника начала отчетливо прорезаться скрытая усталость. Он уже готов капитулировать и попрощаться.

— Ну-у-у, пожалуй, я соглашусь…

— Отлично! — Голос опять взлетел, будто его обладателю сделали взбадривающую инъекцию.

— Я предлагаю в «Ноев ковчег» — там отличная армянская кухня! А потом можем зайти ко мне, это рядом… Ирка ведь ушла, я теперь один…

— Вот дела! — лицемерно ужаснулась Света. — При встрече расскажешь! И вообще, знаешь что… Я так устала сегодня, что и на люди идти не хочется… Ты лучше накрой стол у себя, а я через пару часиков прямо к тебе приеду…

Катран потерял дар речи.

— Что молчишь? Или у тебя есть нечего?

— Да что ты, Светик, что ты! У меня полный холодильник, да закажу в ресторане — все что хочешь привезут! Я так рад, даже растерялся немного! — ликовал Катран. — Умница, хорошо придумала! Тогда так и решили, я тебя жду!

— До встречи, — многозначительно промурлыкала Света.

— До встречи, Светулька!

Она нажала кнопку отбоя. И почувствовала себя, как сдувшийся шарик. Несколько минут стояла, смотрела в окно. Сейчас она отпросится, заплатит Кукшинской триста рублей, и та с удовольствием подменит ее на спецкурсе. А она пойдет в гости к старому другу своего мужа…

На улице смеркалось. Сыпал мелкий снежок, прохожие, подняв воротники и оскальзываясь, медленно шли по своим делам: кто домой, кто в магазин, кто на работу, кто на свидание… Каждый идет туда, куда хочет. И ей надо идти. По намеченному ею же самой пути, до конца. Она не хочет, но пойдет. Ее не ждет ничего интересного, романтического или даже авантюрного. Наоборот. Но… «Противно, зато полезно», — как говорила она маленькому Родиону, скармливая ему ложку рыбьего жира. Надо спасать свой мир. Спасать любой ценой. Спасать жизнь. Не бутик этот сраный, не банковские кредиты, не «кайену», не дом даже, родной дом с его дубовыми балками и панелями — за них она бы не дала даже президенту Соединенных Штатов, не то что Катранову. Жизнь!.. Вот что она спасает. И — эту гладкую, шелковистую, не дряблую еще шкуру…

* * *

Огромная снежная туча, удивительно напоминающая очертаниями Южно-Американский континент, протянулась от Зеленограда до Быково, накрыв собою всю Москву. Собственно, это не туча даже, а мириады и мириады крохотных ледяных кристаллов, кружащихся в плавном танце на полуторакилометровой высоте. Внизу золотистые огни, суета, а здесь — тьма, нечеловеческий холод и тихий хрустальный звон. Наступает миг волшебства: кристаллы вдруг начинают расти, распушиваться, превращаясь в многолучевые звезды-снежинки, — и вот они белым роем срываются вниз, в рыжее зарево города.

Снега хватит всем. И снегу все равно, куда падать.

Сергей Мигунов, только что отужинавший в полном одиночестве, не находит себе места. Схватил в гараже лопату, яростно чистит дорожку от крыльца до ворот. Уже восемь, девятый час. Света звонила, сказала — задержится: какие-то переговоры, какой-то торговый дом «Энн Купер», какие-то скидки… Дурдом! Зачем ей все это?

Но не Света его беспокоит, совсем не она. По дороге с работы служебную машину Мигунова провожал какой-то «Форд», не особо таясь и демонстративно вставая в хвост на светофоре. Почти до самого дома вел. За темным лобовым стеклом — странно нервирующий огонек сигареты. А потом развернулся и уехал. С чердака он внимательно осмотрел окрестности в ночной бинокль — ничего и никого. Значит, это еще не плотный круглосуточный «колпак», из-под которого не вырвешься, это так называемое «контрольное наблюдение»: с одной стороны — присмотреть за человечком, составить общее представление, а с другой — пощекотать ему нервы: если наблюдаемый чувствует за собой вину, то начнет дергаться и обязательно наделает ошибок.

Ждут ошибок, ждут… Дали на ознакомление новую систему шифров правительственной связи. Вроде с нового года вводить будут. Жирная приманка, аппетитная. Только это не его линия. Криптографический отдел другой зам курирует — полковник Гришаков. А Мигунов техническую сторону обеспечивает: прохождение сигнала и все такое… Зачем Мигунову с чужими секретами знакомиться — у него своих хватает! Это ему крючок к носу подвели, на дурака рассчитывают… Вдруг клюнет!

Кстати, кремлевский пропуск и универсальный электронный ключ-идентификатор ему так и не вернули, а Бабин все уже получил, сам рассказывал, как опять ходил в «колодец № 1»…

И все же это не персональная отработка: Катран звонил, жаловался — его тоже отстранили от китайского проекта. И у Сёмги якобы прослушивают телефоны… Значит, пока он один из трех подозреваемых. Положение «3» по универсальной шкале опасности…

Слабое утешение! Следующее положение «2» — персональная отработка, потом «1» — реальная угроза ареста, потом «0» — арест! И пройти по этим ступеням можно очень быстро… Если не извернуться и ничего не придумать… А что тут придумаешь? Нет, надо убираться отсюда… Когда он передал своим… гм, работодателям, что находится в положении «3», они и не почесались. Может, считают, что до расстрельной стенки еще далеко…

А снег идет и идет. Закончив с дорожкой, Мигунов принялся разгребать сугробы у гаражных ворот.

Что же делать? Ждать? Но сколько можно ждать? И чего дождешься? Как говорил дядя Коля: «Кто не стучит, тому не открывают!» Нет, надо бить во все колокола! Завысить степень угрозы, пусть осознают, суки!

Вдруг он отшвырнул лопату в сторону, выкатил из гаража свой «Лексус», сел и выехал прочь со двора, едва не задев крылом неспешно откатывающиеся в стороны автоматические ворота.

* * *

…В длинном пальто и нелепой шляпе, присыпанной, словно рождественский пирожок, белой пудрой, бредет по улице доцент-обществовед Носков, агентурный псевдоним Профессор, — сутулый старик с шаркающей походкой. Он мог бы проехать в метро, да жалко денег, к тому же красиво-то как!

В витринах — украшенные елочки с разноцветными огоньками, и поперек улицы яркие гирлянды, везде фигуры Дедов Морозов с полными мешками подарков и румяными Снегурками… Раньше так Москву не украшали, нет, тогда все строго было, аскетично. Да и сам он другими глазами по сторонам смотрел, на многое вообще внимания не обращал. Вот снег — идет себе, и пусть идет… А оказывается, красотища-а-а! Молодые радуются, швыряют в девушек снегом — пусть, им жить долго, снега на всех хватит. А вот для старика Носкова это, может, последний снегопад… Пропустить нельзя. Фу, что за глупые мысли!

Сейчас зайдет за Сперанским — тот сибарит, ждет в кофейне, небось коньячком балуется, барин! Писатель, видите ли… Как его не рассмотрели в свое время? А может, как раз рассмотрели, раз он столько лет на агентурной связи состоит…

Так вот, они с Американцем позвонят Катранову, предварительное согласие тот вроде бы дал и пойдут к бывшему воспитаннику, побеседовать о том о сем… Историю КПСС Игорь Батькович слабовато знал, очень слабовато, это даже к лучшему, благодарен должен быть, что не зарубили, выпустили в войска, дали до полковника дослужиться… Наверняка стол накроет, можно будет поужинать…

Подойдя к яркой витрине «Шоколадницы», Носков нерешительно топчется у входа, заглядывает сквозь запотевшее стекло и, только рассмотрев монументальную фигуру Сперанского, бочком входит внутрь.

— Ну что вы, коллега? Не робейте! — Писатель машет рукой.

Хотя за столиком он один, перед ним два бокала вина и две тарелочки с пирожными. Значит, позаботился о напарнике… С чего бы это? Но все равно на душе у Профессора становится теплее. Расстегнув пальто и сняв шляпу, он садится напротив и сглатывает слюну.

Американец делает рукой небрежный жест.

— Ешьте, пейте, все равно никого нет.

Вставными зубами Носков впивается в пирожное.

— Что значит «никого нет»? Я здесь, и вы…

— Не обращайте внимания. Выпьем. За наши успехи…

— Но…

— Это легкое, сухое, даже с моим давлением можно…

Они чокаются. Носков жадно запивает одну сладость другой. Хорошо устроился Американец!

— Звоните! — Напарник протягивает телефон. Своего мобильника у Носкова нет. Он послушно набирает номер. Катранов долго не берет трубку. Но отступать некуда, поэтому Профессор терпеливо ждет. На десятом гудке трубку снимают.

— Алло! — Катранов явно раздражен.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — в шутливом тоне начинает Профессор. — Это доцент Носков побеспокоил. Помните, Игорек, как мы про второй Интернационал спорили?

— Что?! Какой Носков?! Вы почему трезвоните, как на пожаре?! Что за бесцеремонность?!

— Извините, мы договаривались… Я от полковника Рыбаченко… Мы с писателем Сперанским хотим с вами поговорить…

— Забудьте про все договоренности! Никаких разговоров! И больше мне не звоните!

Огрызающаяся короткими гудками трубка почти выпала из морщинистой руки обществоведа, слабо звякнув о пустую тарелку.

— Что случилось? — испуганно спросил Сперанский.

— Он… нас… послал…

— Всего-то? Ну и хрен с ним! Сейчас доложимся Евсееву, и — по домам…

Отзвонившись куратору, Американец подмигнул напарнику.

— Все в порядке, к нам претензий нет. Может, хотите еще пирожное?

— Пирожное… Гм… А чем это пахнет? Котлетами?

Сперанский усмехнулся.

— Тут не готовят котлет, это ведь кондитерская…

И проницательно спросил:

— Есть хотите?

— Ну… В общем-то… Честно говоря, дома у меня и в самом деле хоть шаром покати… Помните эти стихи: «Горсточка риса да Мао портрет — это вся ноша моя»…

— Конечно! Как сейчас помню, как сейчас…

Американец ненадолго задумался.

— А пойдемте ко мне, товарищ китаец! Не знаю, как насчет риса, но цыпленка я зажарю. Вы ведь не будете настаивать на вегетарианской пище?

— Не буду, — оживился Профессор. — Конечно, не буду! Но… Почему вы это делаете? Почему приглашаете меня в гости?

Сперанский широко улыбнулся.

— Ну-у-у… Мы же коллеги… Раз выдался нечаянный «фри ивнинг»… И потом, мне нравится наблюдать за вами. Вы очень интересный… гм, типаж. Я опишу вас в одной из книг…

Носков смиренно улыбнулся в ответ и кивнул.

— Это пожалуйста… Рад буду помочь…

Они вышли на улицу. Теперь Профессор не сутулился, и шляпа его была залихватски сдвинута на затылок. Ужин — это святое, а Сперанский привык барствовать, наверняка кроме цыпленка еще чего-то выставит. Да и коньячку, наверняка, хряпнет. А там поведет разговоры разные, бахвалиться начнет, может, и выболтает что интересное. Будет чем Евсееву глаза открыть! А не выболтает — опять-таки Носков не внакладе… Пусть наблюдает, наблюдатель хренов!

* * *

…Света Мигунова стоит совершенно голая под открытой форточкой в спальне Катранова, у уставленного цветочными горшками подоконника. За окном снегопад. Некоторые снежинки залетают в комнату, и Света сдувает их с колючих кактусов. Она нервно трет перепачканные землей пальцы и курит — курит, наверное, второй или третий раз в жизни. У нее до сих пор дрожат колени и руки — дрожат не от страха или раскаяния, это не «отходняк» после пережитого стресса и не радость от достигнутой цели. Нет. Все гораздо прозаичней, можно сказать — «физиологичней»: несколько минут назад она испытала на этой кровати самый бурный оргазм в своей жизни… Мама родная, едва не умерла!

Это случилось впервые. В ее-то возрасте, а? Выходит, она ничего не знала. С Сергеем все было хорошо, иногда ей казалось даже, что это та самая «любовь до гроба», хотя страстно любить человека, разменявшего шестой десяток, с его неизбежной перхотью, урчанием в желудке и утренним запахом изо рта, как-то противоестественно, что ли. Но…

Она всегда думала, что они идеально подходят друг другу в постели… Тридцать с лишним лет, сотни и тысячи раз, и все было как надо. Даже когда приходилось делать это с другими мужчинами, нечасто, несколько раз: например, Бутузов, скотина, просто вымогнул близость за то, чтобы «Тюдор» состоялся; то после всех своих грехопадений она только убеждалась: Сережа — самый лучший! Оказалось, нет. Сегодня она билась, выла и визжала, как течная сучка… А какой бред несла!.. Два высших образования, кандидат наук, взрослый сын, респектабельный муж — все побоку. Ужас. Ужас.

Она оттерла пальцы, только под ногтями осталась земля, надо чем-то вычистить…

Дело сделано, можно уходить. А ведь хочется еще… Почему так?

А почему бы и нет?

Снег залетает в спальню, одна снежинка уселась на сигарету, прямо на золотистую корону, очертив вокруг нее темное пятнышко. Света выбросила сигарету в окно и закрыла форточку.

Вошел немного торжественный и умиротворенный Катранов. В руках у него поднос с кофе — прям как в лучших домах Лондо’на! Из коридора доносится тревожное поскуливание — это дог Борька, по случаю ее визита он заперт в гардеробной. Удивительно: едва она вошла в квартиру, этот огромный зверь рухнул на бок и задрал лапы, умоляя, чтобы ему почесали живот. И смешно так махал обрубком своего хвоста. И плакал, когда его, в конце концов, заперли.

Они пьют кофе, говорят о посторонних вещах — об открывшемся на «Тургеневской» гипермаркете, о Пхангане, где была Света, о Южно-Китайском море, где был Катранов. Потом он отставляет в сторону пустую чашку.

— Может быть, поужинаем? Там такие деликатесы: и суши, и копченый угорь, и стейки…

Они не успели сесть за стол. Как только Света вошла, она сразу взяла быка за рога: «Кто-то обещал мне сделать массаж ног…»

Игорь ошалел, похоже, до сих пор не может прийти в себя.

— Ты же проголодалась?

— Сейчас, схожу в ванную…

Вначале она поскребла мыло ногтями, тщательно вымыла руки и только потом подмылась.

Обмотавшись, для приличия, полотенцем, подошла к столу и ухватила несколько кружочков сухой колбасы. Катранов внимательно наблюдает за каждым ее движением, нежно оглаживает горящим взглядом обнаженное тело.

— Я запомнил твои ноги — помнишь, тогда, в бане… И грудь… Чудесная девичья грудь. Когда я потом видел тебя в одежде, то ткань мне не мешала: я видел сосок, розовый кружок вокруг… Я потерял голову. И, судя по тому, что ты пришла, — ты тоже потеряла голову… Да?

— Да.

Света проходит в спальню и ложится на ту самую кровать. Сейчас она чувствует себя совершенно спокойно и раскованно.

Катран не знает, что она никогда не теряет головы — даже когда, распаленная до ведьминого бесстыдства, и в самом деле готова на все; не знает, что она не теряет времени — даже когда любуется снегопадом и от нечего делать сдувает снежинки с уставленного цветочными горшками подоконника. Ничего он не знает. Наверное, в этом все дело. Поэтому ей так легко и так приятно.

— Ну, так что ты стоишь?.. — говорит она чужим, изменившимся голосом.

Игорь бросается к ней, и они вновь соединяются, как два голодных зверя, живьем поедающие друг друга. Полковник и образованная бизнесвумен исчезли, превратившись в возбужденного самца и ненасытную самку. Цивилизованность, приличия, сдержанность и прочая социальная шелуха развеялись бесследно, открывая в полной мере циничную животную похоть. Возня, стоны, вздохи, воспаленная плоть, мокрые рты, потожировые и семенные выделения, откровенно-бесстыдные запахи секса… Вырвавшийся из заточения Борька сразу уловил их и, поднявшись передними лапами на кровать, возбужденно повизгивает, тычась красным отростком в мягкий матрац. Игорь бьет Борьку по морде, но пес не уходит, его повизгивание вплетается в непристойную атмосферу семейной спальни Катрановых…

А за окном идет снег.

* * *

…Под этим же снегом в парке на Крымской набережной сейчас стоит ее муж. В центре города пробки, много аварий. Четверть часа назад он застрял в правом ряду в плотном заторе на Зубовском бульваре. И хотя ничего подозрительного в зеркале заднего вида он не заметил, но все же принял меры предосторожности. Выждав немного, Мигунов вывернул руль вправо. Джип легко преодолел бордюр на своих восемнадцатидюймовых колесах, выехал на пешеходную дорожку и, включив «аварийку», покатился вдоль пробки. Никто не пытался повторить маневр, никто не спешил наперерез, и черный «Лексус» Мигунова объехал пробку и встал первым на светофоре, вызвав несколько возмущенных сигналов, — и только.

Промчавшись через Крымский мост, Мигунов свернул на Якиманку и бросил машину в темной арке во дворах. Пешком вернулся к набережной. Здесь он остановился у широкого и полупустого стенда с анонсами картинной галереи, словно поставил для себя цель непременно посетить выставку китайской гравюры XIX века в это неурочное время. Впрочем, взгляд его устремлен не на стенд, а в сторону аллеи, где фонарь освещает засыпанную снегом скамейку, урну и дальше — засыпанный снегом фонтан в виде груды камней. Небольшой округлый валун под снегом ничем не отличается от других.

В руке у Мигунова бледным огоньком светится экран КПК,[11] чуть подрагивающий палец лежит на кнопке джойстика…

…Выполняется поиск доступных устройств…

…Обнаруженные устройства: ZZX…

…Введите код доступа в устройство ZZX…

…Код принят…

…Файл «!!danger!!» копируется…

…«Нахожусь в положении «2». В перспективе положение «1». Необходима срочная эксфильтрация. Зенит».

…Выполняется выход из устройства ZZX…

Начинка «валуна» принимает сообщение и мгновенно «выстреливает» его на спутник связи. Направленный поток не поддается перехвату.

А Мигунов, положив наладонник в карман, быстрым шагом направляется к выходу из парка. Когда его «Лексус», объехав несколько пробок на Ленинском и Мичуринском проспектах, выезжает наконец на Боровское шоссе, дорожки в парке на Крымской набережной успевают укрыться новым слоем белого сверкающего снега, словно невидимый ластик подчистил всю грязь и все следы.

* * *

4 ноября 2002 года, Лэнгли

— Да, сэр, уровень угрозы увеличился, Зенит попал в круг подозреваемых, он считает необходимым выбраться из России.

Начальник русского отдела Фоук положил перед Директором ЦРУ последнюю шифровку.

Но Директор не стал ее читать. Как и любой руководитель, он не любил неприятных новостей. Когда-то ханы Золотой Орды заливали в горло гонца недоброй вести расплавленный свинец. В современных цивилизованных государствах нравы смягчились, но все равно недовольство полученной информацией зачастую переносится на личность того, кто ее приносит. Поэтому в византийских демократиях подчиненные сообщают начальнику только об успехах, победах и достижениях. Но в западных политических системах это не принято, и Фоук был вынужден доложить чистую правду.

Директор смотрел на коренастого седоватого малайца с ухоженными усами несколько раздраженно. Вначале он хотел списать раздражение на наряд начальника русского отдела. Темно-синий двубортный костюм в тонкую серую полоску, светло-синяя рубашка и темно-синий галстук. В руках — синяя папка для секретных документов. В столь старательном подборе цветов проявляется не столько безупречность вкуса, сколько полное его отсутствие! Но потом Директор понял, что маскирует причину своего раздражения, которое на самом деле вызвано неприятной информацией. И ему стало неловко. Ибо, уподобившись византийским вождям, превращаешься в страуса, засунувшего голову в песок. И рано или поздно с этой глупой головой расстанешься.

Директор взял шифровку, внимательно прочел и отодвинул на край стола.

— Что ж, раз дело обстоит так серьезно, Зенита надо вытаскивать. Поручите это Гранту, он наш лучший специалист. А что с операцией «Рок-н-ролл»?

Фоук переступил с ноги на ногу.

— Там возникли осложнения. Мачо проник под Кремль, но каналы связи практически недоступны. Он не может подобраться непосредственно к проводам. И разобраться в них не сможет. Там сотни линий…

— Но ведь у Зенита такая возможность имеется? — вскинул брови Директор.

— Точнее, имелась. Находясь под подозрением, он вряд ли может ею воспользоваться…

Фоук осторожно взял с директорского стола шифровку и аккуратно спрятал в свою синюю папку.

Директор покачал головой.

— Зенита надо использовать последний раз. Перед эксфильтрацией пусть обеспечит решение задачи по операции «Рок-н-ролл». Сканер должен быть установлен на линию президентской связи!

Распоряжение Директора было практически невыполнимым. Но, несмотря на то, что посадка на кол ему не угрожала, Фоук сделал то, что в подобной ситуации сделал бы любой сотрудник любой спецслужбы мира: кивнул, четко развернулся через плечо и уверенной походкой вышел из просторного кабинета, всем своим видом демонстрируя, что приложит все силы для выполнения приказа.

* * *

— У тебя и отец гэбист, — сказала она.

— Да. Я тебе не говорил разве?

— Я сама догадалась.

— И что? — насторожился Юра.

— Это хорошо. — Она привстала на локте, открыв твердый мячик груди. — Полковник? Подполковник?.. Неважно. У меня родители обычные филологи. Совсем другие люди.

— Я как-то не делил людей на гэбистов и не-гэбистов, — осторожно сказал Юра.

— Я тоже раньше не делила.

— Раньше — когда?

— До всего этого. До «Норд-Оста». Мне девчонки рассказывали — там в зале сидел какой-то дед, отставной военный. Может, пограничник, а может, и гэбист, не знаю. Пока чеченцы из автоматов палили, а все сходили с ума, он втихую вывел из зала одиннадцать детей и женщину какую-то. Чужих, не своих. Никто не заметил, не дернулся даже. А потом дед вернулся. Специально вернулся, он все это время, все двое суток передавал кому-то из знакомых о том, что происходит у них. Ну, а тот — в штаб…

— И как он передавал?

— Не знаю.

— Сказки это, — сказал Юра. — Я не слышал о таком.

— Ты просто не знаешь.

— Я ведь все-таки работаю там, не забывай.

— Ну и что? Ты много о своей работе рассказываешь другим? Коллегам даже?

Юра хмыкнул, глянул на часы. Родители уехали к тетке Тамаре в Бусиново, наверное, скоро вернутся. Часа полтора еще есть, от силы.

— Кобзон тоже выводил детей, — сказал он. — И Рошаль выводил.

— Они вывели ровно столько, сколько им позволили чеченцы. Дед вывел, сколько сумел. Есть разница?

Она встала с дивана, нашла пульт телевизора, включила какой-то музыкальный канал, убавила звук, чтобы не гремело, и села рядом, подобрав под себя маленькую розовую ступню.

Юра подумал: до чего странная ситуация. Шуре он пытался втолковать, что сотрудник ФСБ тоже человек, а не чудовище, но не втолковал никак. А тут вроде как приходится доказывать, что они не ангелы и не волшебники…

Он приподнялся и поцеловал ее в шею.

— Просто ненавижу беспомощность, — сказала она, обернувшись и по своей привычке глядя на него в упор. — Сидеть и тупо смотреть, как над тобой издеваются, — хуже нет. Встать и умереть от пули, как мой… спутник, — тоже ненужно. И глупо. Мне нравится жить… — Марина отвела глаза и как-то подозрительно шмыгнула носом. — Только нужно, чтобы тебя кто-нибудь прикрыл, как тот дед-отставник. Умело, без суеты… без показного геройства. И чтобы он сам остался жив. И сидел потом веселый за столом, пил и ел… Вот так, товарищ капитан!

* * *

Среди тысяч московских окон, где, как известно, горит негасимый свет, окна Ивана Ильича Сперанского выделялись, во-первых, своими рамами благородного дерева и, во-вторых, идеальными пропорциями: в отличие от советских стандартов, утвержденных Госстроем в шестьдесят втором, здесь соблюдался принцип «золотого сечения». Это было достигнуто перестройкой — не социально-экономическим феноменом восьмидесятых, который многие называют катаклизмом, а обычной строительной переделкой, осуществленной Американцем, когда его гонорары стали позволять реализацию художественных причуд.

Восприятие любой картины, в немалой степени, зависит от обрамляющей ее рамы, причем рама зачастую является более ценной, чем само полотно, и своим внушительным видом повышает его художественные достоинства. Так вот, если бы кто-то рискнул забраться на старую липу, растущую во дворе, и понаблюдать за жизнью известного писателя Сперанского сквозь эти замечательные окна, он скоро обнаружил бы, что любая, самая незначительная сценка, как-то: утренняя зарядка, обед, работа за компьютером, просмотр телевизора и даже вакхические оргии с меркантильными лолитами, — все приобретает в этом обрамлении эпическую силу, значимость и неожиданно высокий смысл.

Вот и сегодняшний поздний ужин с доцентом-обществоведом Носковым, перешедший ближе к десяти часам в чаепитие, походил со стороны на сюжет новогодней открытки: на улице снег валит, а в уютной кухоньке два благообразных старичка вкушают чай с вареньем, смешно обдувая горячие чашки. Прямо два Деда Мороза на посиделках… Хотя нет, Сперанский — тот больше на Санта-Клауса европейского похож: в вишневом свитере толстой вязки, джинсах, очках в тонкой золотой оправе, — он-то и старичком не выглядит: холеный, уверенный в себе дядька неопределенного возраста. Носков же в какой-то бесформенной кофте и растянутых брюках, щеки втянул, брови лохматые козырьком выгнул, а синий нос у него картошкой — это русский Дедка Мороз, он шуток не любит, на вид суровый, но кто знает его поближе, понимает — справедливый, о людях печется, каждому по заслугам воздать хочет.

О чем они беседуют, с улицы не слышно, однако создается полная уверенность, что речь идет о чем-то простом и задушевном, как чашка липового чаю. О чем же еще могут судачить Санта-Клаус с Дедом Морозом? На северной стене кухни светится экран телевизора, и там наверняка показывают, как страна готовится к Новому году, какие успехи достигнуты в регионах, чем отчитываются главы субъектов федерации, что думают учудить на предстоящем празднестве всякие «звезды», «полузвезды» и мелкие властители дум простого российского человека. Или «Карнавальную ночь» смотрят, или «Иронию судьбы», или старые новогодние мультфильмы… или…

Или что-то другое.

— …Мерзость какая, — пробормотал доцент Носков, косясь на экран из-под насупленных бровей.

— Ну, какая же это мерзость? — искренне удивился Иван Ильич Сперанский, подливая в горячий чай золотистого рому. — Про остров Лесбос небось читали? Греческая классика — Сафо и все такое… Думаете, там это приличней выглядело? Вряд ли… А эти — они, конечно, не греческие вакханки, но… Юные, ни капли жира, ни морщин, кожа нежная, правда, иногда с прыщиками… Стервы, понятно… Рыженькая, как бишь ее… Лена. Обратите внимание! Циничная тварь, конечно… Но рекомендую. Умеет взбодрить, аж до печенок достает…

— Не понимаю я вас, Иван Ильич… — Носков пришибленно наблюдал за происходящим на экране. — Пожилой, уважаемый человек, известный писатель, властитель дум, так сказать, работаете на органы. И чем увлекаетесь… Это же порнография! Нам ее нарочно ЦРУ подбрасывает, чтобы развратить народ…

Он вдруг застыл, поперхнулся чаем.

— Это что? Что они делают?!

— Да что вы орете? Что они такого делают? Обычный минет…

Сперанский раздраженно пожал плечами.

— Вы откуда свалились, Носков? Порнофильмы не смотрели? Может, вы девственник?

— Нет… Я!.. — Иван Семенович несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот. Не находя слов, он поднял худую кисть и показал пальцем в экран. — А кто там с ними… Тот полный мужчина? Он похож…

— Конечно, это я! Очнитесь, Профессор. Это кино снималось не в ЦРУ, а у меня в гостиной. Моя гостиная — узнаете? Ковер, диван. Картина Миро на стене… Оригинал, кстати. Узнали, наконец? Там две скрытые камеры. Я же вам показывал, кажется… Тьфу ты. Ну что вы, прямо как неандерталец, честное слово…

— То есть вы и не скрываете? — Носков понизил голос и медленно, с опаской даже, повернул голову к Сперанскому. — Но… Это же разврат! И им нет еще восемнадцати…

— Рыжей и шестнадцать не исполнилось, — отозвался Сперанский, с превосходством разглядывая гостя. — В январе день рождения. Обожает большие мягкие куклы — это вам на заметку.

Носков ответил ему диким взглядом, захлопнул рот, встал — широко, шумно, с грохотом отодвинув стул, бросил салфетку в блюдо с остатками жареного цыпленка.

— Вы ненормальный, Сперанский! — прохрипел обществовед севшим от возмущения голосом. — Это вам что, Америка? Кстати, почему у вас прозвище Американец?

— Здрас-с-с-те, — с чисто русскими интонациями сказал Иван Ильич. — Да потому, что я по происхождению американский гражданин, родился в штате Иллинойс!

— Тогда понятно, — Носков поджал губы. — А наши кураторы все это знают?

Сперанский досадливо поморщился.

— Ну что вы, как ребенок? Конечно, знают! Старые же меня и вербовали, а молодые — читали личное дело. Выпейте лучше рома. А хотите — коньяку. И хватит строить целку — я со своими увлечениями ангел по сравнению с вами!

Носков сел на свое место. Он часто и громко дышал, вытянув губы трубочкой, глаза беспокойно бегали, то и дело цепляясь за экран телевизора. Всем своим видом он выражал крайнюю степень отвращения и неприятия. Но это было притворство, камуфляж.

На самом деле Профессор прекрасно себя чувствовал. Столько накопал про коллегу! Даже не ожидал. Чего угодно ожидал: политических анекдотов, нарушений режима секретности, шпилек в адрес руководства ФСБ, — но только не готовых доказательств, не убийственных улик: Сперанский развращает малолетних! С этим в СССР всегда было строго, да и сейчас, несмотря на демократию, по головке не погладят…

Носков с трудом удержался, чтобы не потереть сухие ладошки. Молодец, Профессор, хороший материальчик накопал! Можно сказать — отличный материалец! Надо работать! Посидеть ночью, разложить все по полочкам, отписать грамотно, а утром Евсееву — из рук в руки!

Он же сам потом в ножки поклонится, Сперанский-то: спасибо, Иван Семеныч, спасибо, что вовремя указал мне верный путь, не бросил на произвол судьбы, а то бы загремел в тюрьму, как пить дать…

— Да-да, ангел! — Сперанский стоял посреди кухни в позе лектора, сложив руки на груди. Время от времени он приподнимал правую кисть и выписывал в воздухе какие-то абстрактные вензеля. — Я же не предаю своих близких. Я просто отдаю дань физиологии, я балую свой организм…

Носков скептически кивал. Теперь он позволил себе неотрывно смотреть в экран, потому что исследователю чужих пороков это просто необходимо. Но испытывал он не торжество удачливого естествоиспытателя, а острое, болезненно-сладкое чувство скопца, заглянувшего в самое чрево публичного дома. Он никогда не видел таких действий и таких ракурсов! И вдруг… Что это? Он ощутил давно забытое возбуждение! Аскет-марксист вздрогнул: внизу живота разлилось порочное тепло и что-то немного напряглось, запульсировало… Этого «чего-то» он не ощущал уже много лет и сейчас замер в приятной растерянности. Даже Иван Ильич показался гораздо симпатичнее!

— И не будьте ханжой, не лицемерьте! — продолжал Сперанский. — Ну, к чему тут можно придраться?

Писатель вперился в экран, где уже не разобрать было, сколько тел копошится на ковре посреди гостиной, и демонстративно пожал плечами, словно не понимая, что здесь могло так шокировать старого обществоведа.

— Жизнь проходит мимо, Носков, а вы, простите, дрочите под одеялом… Девчонки — суки, конечно, конченые, но нас их нутро не интересует, гляньте на оболочку — вишня, сок с мякотью, сплошные витамины! В вашем возрасте организму нужны витамины, а особенно гормоны, переживания, тестостероны всякие — во как нужны! Это же медицина — химия, физика, биология. Продление жизни!

Носков взял со стола недопитый бокал рому, пригубил. Вздрогнул, когда из телевизора донесся пьяный девичий визг.

— Но ведь есть какие-то ограничения… физиологического, так сказать… свойства… — произнес он уже не враждебным, а примирительным, почти дружеским тоном. — Возраст, понимаете, все такое…

— Вы уж простите за грубость, дорогой Иван Семенович, — перебил его Сперанский. — У вас не стоит, что ли?

Краска проступила сквозь желтые пергаментные щеки Профессора, он тяжело вздохнул.

— Ерунда! Сейчас столько препаратов, причем не химия, нет, натуральные вещества, например, кора африканского дерева! А главное, стоит или не стоит — это состояние души. Например, у меня стоит на все: на еду, на работу, на успех. На жизнь стоит. Ну и на девок, это само собой… У меня даже на этого подонка, на шпиона, которого мы помогаем вычислить, на него даже стоит! А я его, гада, вы уж мне поверьте, обязательно выведу на чистую воду, возьму за глотку и трахну! И получу удовольствие! И премиальные в придачу!.. Вам когда-нибудь платили, Профессор, за то, чтобы вы кого-то трахнули?

Сперанский уже не стоял, он мерил кухню широкими шагами, размахивая бутылкой светлого рома. Вспомнив в какой-то момент о ней, он остановился у стола, налил себе и Носкову.

— А вы, Иван Семенович?.. Посмотрите на себя, вы даже пьете, словно мастурбируете украдкой. И за работой я вас видел — вуайеризм чистой воды… Простите за прямоту, коллега, вы просто дохлая курица, поэтому и результаты у вас снижаются. Честно скажу — от вас толку ноль! Что вы делали у Ардона? Жрали. Что вы делали у Рыбаченко? Опять жрали. Я работал — вы жрали. И, главное, что жрали-то? Казенный рассольник! Ну, как вам не стыдно!..

Сперанский вдруг спохватился, достал из кармана давно уже пиликающий телефон, одновременно глянул на часы, потом пристально — на застывшего с бокалом в руке Носкова.

И добавил, выставив значительно палец:

— Я вас научу жизнь любить, Иван Семенович! Никуда вы у меня не денетесь!.. Алло! Вас слушают!

Разговаривая по телефону, Сперанский вышел в коридор, его голос постепенно затихал, удаляясь в гостиную, спальню или еще дальше. Профессор остался один. Он заглянул в бокал, хмыкнул. Выпил одним длинным глотком. Поднял глаза. Моргнул. И, уже не таясь, стал наблюдать за происходящим на экране. Мелькнувшее было возбуждение давно исчезло, но он чувствовал, что оно может вернуться…

Все это было настолько непривычно… Морщинистое лицо разгладилось, рот приоткрылся, над верхней губой выступили капельки пота, словно он сидел в парилке; постепенно начала трястись голова — мелко-мелко, кажется, она стала слишком тяжелой для его тощей шеи…

Из передней вдруг донесся шум, словно роняли какие-то то ли коробки, то ли сумки, громко и весело хлопнула дверь, раздался звонкий смех. В следующую секунду на пороге кухни возник сияющий Сперанский в сопровождении трех девушек, нет, девочек — лет четырнадцати-пятнадцати. Две были в выношенных пальтишках, а третья — плотная и коренастая в коротенькой, явно не по сезону, куртке. Все трое подталкивали друг друга и возбужденно хихикали.

— А вот и девчонки! — радостно проорал Сперанский, сразу помолодевший лет на двадцать. — Гусарр-ры, встать, смирно!!.. Оп-па!

Носков едва не упал со стула. К такому повороту событий он оказался совсем не готов! Сперанский, развратный гад, что же такое он делает? Должен был предупредить хотя бы… Если бы не выпитые вино и ром, Профессор бы просто выскочил в прихожую, схватил пальто, шляпу и убежал. А может, мелькнувшее на миг возбуждение удерживало его подобно якорю…

— Иван Семенович, что застыл, не видишь: у нас гости! — голосом профессионального конферансье торжественно объявил Иван Ильич. — Узнаете Леночку? А Катю? А это их подруга, она у меня впервые… Как тебя зовут? Надя? А чего такая хмурая? Не хмурая, говоришь? Ну и полный порядок… А я Ваня, и это Ваня… Ба, оказывается, мы тезки, ха-ха-ха… Да вы раздевайтесь, раздевайтесь!

Гостьи, не церемонясь, сбросили на стулья верхнюю одежду, тут же стянули сапоги, на кухне запахло мокрыми ногами. Лена и Катя оказались без юбок, в одних колготках с грубо зашитыми стрелками. Носков стрелками не интересовался: надев очки, он рассмотрел, что под колготками не было белья. Сквозь потертую лайкру откровенно просвечивали голые ягодицы и бритые лобки.

— А шампанское будет? А мартини? — Рыжая Лена наклонилась и обняла обществоведа за плечи. Он попытался отстраниться, но рыжая не отпустила.

— Ну, что ты как не родной? — Мягкие влажные губы прижались к холодной пергаментной щеке. Отчетливо послышался запах дешевого алкоголя…

«Как же они ехали по городу, без одежды? — недоумевал Профессор, чувствуя, как его затягивает какой-то нелепый и бесстыжий круговорот, закручивающийся в квартире известного литератора. — И холодно, и видно все, особенно в метро, на эскалаторе… Не могли же они раздеться в подъезде, перед тем как войти?..»

Этим вопросом, а особенно поиском ответа на него он пытался удержаться на краю стремительной воронки времени, чтобы сохранить шанс выскочить из такого заманчивого и вместе с тем пугающего водоворота.

— А я виски хочу! — кричала Катя, которая сидела на коленях у Сперанского и целовала его взасос. Кофточку она успела снять, а теперь толстые пальцы писателя нетерпеливо расстегивали ее бюстгальтер. — Надя, ты пила виски?

— Я все пила! — презрительно скривила губы коренастая.

Она не раздевалась, ни к кому не лезла, только внимательно осматривалась по сторонам, и Носков безошибочно определил, что она здесь старшая.

— Берите в баре, девочки! Что хотите: виски, ликер, коньяк! — Сперанский был наверху блаженства. — Не жмись, Профессор, расслабься, они сами все сделают!

«Вот что такое богема!» — то ли с осуждением, то ли с восторгом подумал обществовед и, махнув рукой, перестал тормозить время, с головой нырнув в бурный вихрь удовольствий.

Как-то незаметно все оказались в гостиной. Носков, уже без сорочки, майки и носков, зато с бокалом коньяка, сидел на ковре, в дурацкой позе человека, только что свалившегося с третьей полки плацкартного вагона. Будто соревнуясь в громкости, гремели телевизор и музыкальный центр, сильно пахло потом, голые Лена и Катя с хохотом стягивали его мятые брюки, из-под которых постепенно выползали сизые полушерстяные кальсоны. Надя куда-то исчезла, а Сперанский, тоже совершенно голый, развалившись на диване, хохотал, хлопал в ладоши и показывал напарнику большой палец.

Профессор, зная, что на коленях кальсоны протерлись до дыр, стеснялся и пытался помешать раздеванию, но очень скованно, потому что вначале не решался дотронуться до девочек, которые, оказывается, имели удивительно развитые для их возраста формы. Потом все же решился и дотронулся — на удивление, ему понравилось…

Катя, знаками, предложила выпить на брудершафт, забрала у него бокал и вручила свой. «До дна!» — не услышал, а прочел он по пухлым губам, отметив, что девочка похожа на хомяка и учится, самое большее, классе в восьмом, хотя наверняка не знает, в каком году был второй съезд РСДРП… Потом пухлые губы приблизились к его рту, и поцелуй, тоже на удивление, оказался очень приятным. Сегодня вообще выдался удивительный вечер: случайно сорвалась встреча с Катрановым, Сперанский случайно пригласил его в гости, случайно пришли девчонки, случайно он не убежал, а остался… Сплошные удивления!

«Время искать и удивляться», — сквозь туман вспомнил доцент Носков телепередачу советской поры. Впрочем, то, что предначертала ему судьба, он уже нашел, и удивляться тут было особенно нечему…

* * *

Окна кухни ярко освещены. Но на свежем снегу — опять намело, будто и не чистил, — никаких следов: ни человеческих, ни автомобильных. Сергей напрягся было, но тут же вспомнил, что сам забыл выключить свет. Сорвался — вылетел, как ошпаренный! А сейчас еще хуже: руки дрожат, зубы мелко постукивают, приходится намертво сжимать челюсти, — идет «отходняк» после стресса. Сеанс связи — это сильнейший стресс: в такие моменты стоишь, как голый, именно сейчас тебя могут поймать за руку…

Он загнал машину в гараж. Вышел через внутреннюю дверь в подвал. Когда рука легла на выключатель, вспомнился давний сон, сердце ёкнуло: вдруг не включится? Включился. Он прошел через подвал, попутно отметив, что окна изнутри покрылись легкой испариной: где-то все-таки просачивается влага. Прошел через мастерскую и спортзал. Вышел в прихожую. Прислушался. Тишина не понравилась своими оттенками. Достал из тайника за обшивкой заряженное ружье, снял ботинки и в носках, стараясь не шуметь, обошел дом. Никого и ничего. Крикнул, выставив стволы: «Есть кто? А ну, выходи!» Тишина. Причем нормального оттенка. Никого нет. Один он.

«Погоди, а Света? До сих пор не приехала, что ли? Ну и переговоры у них пошли…»

Половина двенадцатого.

Телефон жены не отвечал. Спать не хотелось. По крови гулял даже не адреналин, а какой-то мутный его заменитель, ядовитый и мерзкий. Сергей не знал, чем перебить этот вкус. Он посидел перед телевизором, потом решил, что надо выпить чего-нибудь крепкого. Но только не здесь.

Он поднялся наверх, толкнул дверь. Верхний свет включать не хотелось, включил подсветку. Обитая шотландкой огромная комната с дорогими утесами и редкими горными хребтами аудиоаппаратуры, увешанная старыми постерами с изображением давно умерших кумиров, — остров его молодости, его любимая комната, выступила из темноты мягко и вкрадчиво, как профессиональный убийца. Тьфу-тьфу-тьфу…

Мигунов застыл на минуту, не убирая руку от выключателя, словно вспомнил что-то важное. Потом направился к бару. Нет, сперва зарядил в «вертушку» виниловый диск Пресли, раритетную сорокапятку «All Shook Up», декабрьский тираж пятьдесят седьмого года. Это сравнительно недавнее приобретение, недавнее и недешевое, а вот ту пластинку, что он купил с рук у какого-то иностранца в семьдесят втором, отдав скопленные за год то ли сорок, то ли пятьдесят рублей, жуткая сумма по тем временам, — ту пластинку разбил маленький Родька. Жалко. До сих пор жалко. Раритет — это, конечно, хорошо, и аппарат у него сейчас, который курсанту Мигунову даже не снился, — Элвис здесь как живой, дышит, слышно, как связки сокращаются… Но уже не то.

Сергей налил себе полный стакан виски и выпил залпом тут же, у стойки. Налил еще. Прошелся по комнате со стаканом в руке, вихляя бедрами и подпевая Элвису «yeah, ye-e-yeah». Облил брюки. Остановился. Нет, не то. Танцевать ему не хотелось. Выпил опять. Усмехнулся — классика: нервный срыв требует расслабления, а лучше алкоголя для этого ничего в мире не придумано. Любой, даже начинающий контрразведчик знает: кто напивается без видимой причины время от времени — тот шпион! Правда, в России много и не-шпионов, которые беспричинно напиваются. Так что здесь этот признак мало пригоден…

Элвис замолчал. Автоматический подаватель бесшумно поставил следующий диск.

Говорят, из глины всех создал Бог,

Но шахтер-забойщик есть плоть и кровь.

Плоть и кровь, под кожей кость,

Мозги слабы, зато крепок торс…

Сергей уже автоматически переводил «16 тонн», точнее, в сознании сразу возникал русский текст: за столько лет Света его хорошо натаскала… Где же она… Обнять, прижаться, раздеть, забросить стройные ноги себе на плечи, растворяя грызущие душу тревогу и страх…

Успокоиться. Отвлечься. Сосредоточиться на музыке.

Ладно, Бог с ним, с несчастным шахтером, лучше споем нашу, курсантскую, наложенную на знаменитый мотив.

Бомбы в люках — тяжелый груз,

Летим, ребята, бомбить Союз.

Прощайте, девочки, прощай притон!

А в каждой бомбе шестнадцать тонн!..

Он попытался изобразить бомбардировщик, расставил руки, «полетел»… Нет. Чего-то не хватало. Точнее, не хватало всего — и бодрости, и куража, и напора. А ведь совсем недавно в этой самой комнате три старых друга: Сёмга, Катран и Мигун — дурачились и орали, расставив руки в стороны, кружили, словно боевое авиазвено, и всего им хватало — и напора, и куража…

Может, надо дозаправиться? Он плеснул себе еще виски, выпил залпом, не ощущая вкуса.

Нет, лучше не стало. Русский человек не привык пить в одиночку. А ему и не с кем: друзей нет — близко никого подпускать нельзя. Разве что с Сёмгой и Катраном позволил себе однажды расслабиться… А когда один — и песня не помогает…

А-а, вот в чем дело… Это не наша песня, не ракетного училища, это общая, ее все кому не лень пели. Сейчас начнем нашу, курсантскую, ту, что Дуба сочинил, про Ардона, — и будет совсем другое дело…

На фюзеляже трефовый туз,

А в бомболюке — опасный груз,

Шестнадцать тонн, помилуй, Бог.

И мы летим бомбить Нью-Йорк!

Тяжелые басы бьют по натянутым нервам. Расставив руки-крылья, дальний бомбардировщик Мигун медленно пересекает комнату. Да, конечно, это совсем, совсем другое дело!

Только без паники. Для тебя наступает новая эра, новый этап, ты знал, что так может произойти, готовился к этому. Вычленить главное, отмести второстепенное… Что главное на данный момент? Главное — доказательства. Точнее, отсутствие таковых. Их трое, в былые времена посадили бы всех троих. Но сейчас демократия: надо указать на одного, конкретно. Кто укажет? Дядя Коля? Его, наверное, уже и на свете нет. А хоть и есть — это травленый волчара, он палец не протянет. Кертис Вульф? Хм, смешно… Дрозд? Тоже нет. Значит… Значит, можно всем троим выкрутиться!

Нью-Йорк сверкает, как алмаз.

Там миллионеры слушают джаз,

Там виски лакают из хрусталя,

Но город не стоит уже ни рубля!

Выкрутилась же эта долбаная «кембриджская пятерка»! Подозревали их англичане много лет, подозревали, даже точно знали: где-то здесь советский шпион! А доказательств нету! Нетушки! Значит, что? Значит — никто не виноват.

А они! Все! Пятеро! Шпионы! Потом кто-то к нам перебежал, даже не перебежал — переехал спокойно и любимую библиотеку перевез! А кто-то прожил под подозрением на государственной пенсии и ушел естественным путем, туда, где британское правосудие не достанет…

Ведь над Нью-Йорком — майор Ардон,

А в каждой бомбе — шестнадцать тонн.

Шестнадцать тонн, прости меня, Бог,

И как свеча горит Нью-Йорк!

Бомбардировщик Мигун воткнулся в стену и упал на диван. Схватил пульт и нажал кнопку выключения. От тишины звенело в ушах, хотелось биться головой об стену и истерично орать. Мигунов до боли вцепился зубами в ладонь. К черту любую музыку, любые песни, — все равно не помогают! К черту английские примеры! У нас не Англия, у нас со шпионами другой разговор! Никто не оставит подозреваемых в покое! Посадят на внезаконный детектор лжи, потом вколют запрещенную «сыворотку правды», а потом расстреляют в темном подвале, несмотря на мораторий!

Нет, всем троим не выкрутиться, одного надо принести в жертву! Бросить на алтарь правосудия, накормить это жаждущее крови изменника чудовище, только тогда все успокоится. Только тогда. Но кого? Дрозд уже пролил свою кровь на жертвенный камень полигона Дичково, остались двое… С Катраном они более близки, да и с Ирон хорошо знакомы. А вот Сёмга — он сам по себе, отрезанный ломоть. Сёмга? Да, Сёмга! Только как это сделать?

Еще виски. Еще. Нет, спиртное не помогает, нужна Светка… Он снова стал названивать жене. Не отвечает. Утром взяла флеш-карту, и вот скоро полночь, а ее все нет. Где она? Дает показания на Лубянке? Явка с повинной смягчает вину… Ерунда! Это все равно что представить, будто она ему изменяет, трахается с Катраном, или Сёмгой, или кем-то еще. Бред!

Света не предаст, а если заметит что-то подозрительное — немедленно среагирует. Как-никак тридцать лет вместе, и почти половина — под этим спудом. Все возможные осложнения просчитаны, и действия в этих ситуациях оговорены, давным-давно… На нее можно положиться, не подведет…

Конечно, лучше бы она вообще ничего не знала. Но невозможно, чтобы жена за целую жизнь ни о чем не догадалась. Врут жены серийных убийц, врут, суки, себя выгораживают!

Первый раз она заподозрила неладное в семьдесят девятом, он как раз получил первый крупный «транш» в автоматической камере хранения на Казанском вокзале и, сдуру, подарил ей енотовую шубу на день рождения. Наплел чего-то про отцовскую сберкнижку, отбрехался, по-русски говоря…

А потом нашла тайник в ножке кровати — это уже офицерская общага в «переулке объедков» на Домбровском полигоне, капитанская зарплата сто восемьдесят рублей… а тут почти семь тысяч хрустящими стольниками. Сперва думал, обрадуется, даже не спросит: откуда это состояние — машину можно купить, а тогда жалкий «жигуленок-тройка» был пределом мечтаний и мерилом жизненного успеха. Не обрадовалась. Наоборот. Ей какие-то картежные игры почудились, тайная разгульная жизнь, любовницы… Снова отговорился: дескать, серебряные контакты со списанных ракетных плат выпаиваю, а слитки сдаю ювелирам… Опять поверила!

Ну, а после командировки в Вену все стало ясно… Еще бы! Идут муж с женой под ручку по старому городу, европейскими красотами любуются и необыкновенной чистотой наслаждаются, и вдруг благоверный ласково шепчет супруге на ушко: «Сейчас зайдем во двор, и я уйду, а тебя под ручку возьмет другой дядя, под меня загримированный, вы в музей сходите, погуляете часа два, а потом я вернусь. Да тихо ты! Так надо! Ничего не спрашивай, потом все расскажу! Главное, веди себя естественно, от этого моя жизнь зависит! Болтай, улыбайся, за нами следить могут!»

А ведь и действительно следили! Только не уследили ни фига, американцы наших переиграли… Пару лет спустя особист знакомый подмигнул: «Другие по магазинам бегали, а вы фонтаны в старых двориках рассматривали да в музеи ходили. На начальство это хорошее впечатление произвело…»

А в том дворике действительно фонтанчик красивый был, это они зафиксировали. Но подъезд с тяжелой дубовой дверью, куда он нырнул, а навстречу его точный двойник вышел, — проморгали! И конспиративную квартиру на втором этаже тоже проморгали!

Пока Света по музеям с двойником ходила, Серега со старым знакомцем — Кертисом Вульфом и двумя его коллегами встретился, поговорили задушевно, перспективы обговорили, как водится, на детекторе лжи его протестировали — не перевербован ли, верно ли служит… Рассчитали американцы все ювелирно — потом он в общественный туалет зашел, через четверть часа и двойник туда забежал, вроде живот схватило, а еще через пять минут Сергей вышел, воссоединился с верной супружницей, и отправились они чинно-благородно в отель. А уже в номере со Светой истерика приключилась, он ее лечил коньяком и сексом, сексом и коньяком, шептались под одеялом, клялись в любви.

Она, конечно, поняла, в чем дело: дурак — и то поймет. Он попытался тень на плетень навести: дескать, я на российскую разведку работаю, особо секретное поручение выполняю. Только она сразу енотовую шубу вспомнила и семь тысяч в кроватной ножке: врешь, дорогой муженек, наши столько не платят! Ну, он и раскололся…

Хотя подробностей никогда не рассказывал, избегал лишнюю информацию давать, ей это сильно повредить может, да и ему тоже. Надо сказать, что поставленная перед фактом Света восприняла этот факт спокойно и рационально. Без драматизма дурацкого, без глупостей: пойди, покайся, мол, я тебя из тюрьмы ждать буду… Рассудила, что, главное: Сергей не алиментщик, не сифилитик и не убийца, семье ничего не угрожает, скорее, даже забрезжил какой-то свет в конце тоннеля. Правильно рассудила. А что еще поделать в такой ситуации?.. Она хладнокровный и трезвомыслящий человек, его Светка, она глупостей не наделает.

Снизу раздался звук мотора, хлопнула входная дверь. Сергей поднялся, вышел на лестницу. Голоса. Это Родион с кем-то разговаривает. Спускаясь вниз, Сергей старался вспомнить, как ее зовут — Ксения или Анастасия, вечно он путает этих его древнегреческих богинь. Но Родион оказался один, он говорил с кем-то по телефону, внимательно разглядывая содержимое холодильника.

— Привет, — сказал Сергей.

Родион обернулся, кивнул. Продолжая говорить о каких-то новостях из Сорбонны, вывешенных сегодня на университетском сайте, он нарезал копченой колбасы, оторвал горбушку у батона и принялся жадно есть. Потом достал томатный сок, налил в стакан и выпил.

Сергей смотрел на него, успокаивался и трезвел. Говорят, если сын похож на отца, будет несчастлив. Родион, как уверяют все кругом, — его точная копия. Особенно если усы отпустит. Да и без усов тоже. Дело не только во внешности, манеры совпадают, движения, привычки. Отец, например, никогда не открывает сок ножницами, или ножом, или еще как-то, всегда рвет уголок пальцами — нравится почему-то. И Родька тоже: длинными сильными пальцами легко оторвал кончик картона, будто порвал надвое секретную флешку…

Нет, эти «все» неправы. Родька не похож на него, Родька лучше его, гораздо лучше. И счастливей. Ему не надо искать покровительства и сытного обеда у какого-то дяди Коли, и даже понимания не надо искать, у него все есть. Здесь, в этом доме. Сергей об этом позаботился. По крайней мере старался…

Родион проглотил бутерброд и сделал еще.

— У тебя неприятности? — спросил.

— С чего ты взял? Все в порядке.

— Что-то лицо озабоченное. Мамы еще нет?

— Застряла где-то на приеме, — сказал Сергей. — А ты как? Голодный? Видно, твоя красавица по части готовки не очень…

— Не это главное!

Родион махнул рукой, коротко рассмеялся. Ясное дело: раз три дня дома не ночевал, то не из-за кулинарных способностей Анастасии. Или Ксении.

— Можешь меня поздравить, стажировку утвердили, — с полным ртом сказал сын. — Через десять дней улетаю! Уже и место в общежитии выделено, и консультация у профессора назначена… Если получится там зацепиться, то с аспирантурой на сто процентов выгорит…

— Поздравляю, — задумчиво сказал Сергей и постучал по столу. Если выпустят. Вполне могут найти неточности в документах и отложить стажировку на неопределенное время.

— Я в твои годы и мечтать о заграничной командировке не мог… И когда ты был маленький, не мог подумать, что вот так свободно будешь собираться за бугор…

— Ладно, па, я спать.

Молодой человек направился на свою половину. Сергею очень не хотелось оставаться одному. Сейчас бы пообщаться с сыном, посидеть за столом, выпить по рюмочке, поговорить, вспомнить разные милые детали из его детской жизни, да немножко затронуть и свою трудную молодость, обсудить жизненные проблемы, почувствовать тепло и поддержку родной плоти…

— Может, коньячку перед сном? — крикнул он в прямую спину сына.

Да, наверное, крикнул. Родька вздрогнул даже. Остановился, обернулся. Сергей залюбовался им невольно: хороший сын вырос, сильный, красивый. Даже эти дурацкие баки его не портят.

— Нет, — помотал головой Родька. — Мне вставать рано. Извини… Может, завтра?

Сергей пожал плечами, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Завтра так завтра.

Хлопнула дверь. Закон жизни: дети растут, приобретают самостоятельность, и родители становятся им не нужны… Не то что не нужны — не необходимы. Но это одно и то же. Коротать век и доживать жизнь будут они со Светой вдвоем. Но где же она?

Света вернулась без двадцати час. Сергей к этому времени успел еще раз обшарить весь дом, «жучков» не обнаружил, но нашел коробку с какими-то старыми чеками из банкомата за девяносто седьмой и девяносто восьмой годы. Не помнил, хоть убей, по какой карточке снимались эти деньги, и зачем Света вообще их сохранила. На всякий случай сжег чеки в камине.

Сейчас он лежал в постели и пытался читать дуэльный кодекс восемнадцатого века, но дальше второй страницы почему-то дело никак не двигалось.

— Устала как собака, — сказала Света с порога. — Такие они нудные, в этой «Энн Купер», и хитромудрые, все нервы вымотали со своими скидками. Правда, фуршет был хороший.

— А чего телефон не отвечал? — Сергей сел, протянул навстречу руки.

Один вид жены вызвал у него вожделение, и обтягивающие плавки не могли скрыть этого обстоятельства.

— В машине забыла, наверное, — призывный жест супруга, а особенно индикатор его настроения привели Свету в растерянность. Она поставила сумочку на трюмо и замешкалась, не зная, как себя вести.

— Иди сюда, быстро! Я заждался… — напряженным, сочащимся желанием голосом сказал Сергей.

Таким же голосом звал ее сегодня Катран. Три раза. Или даже четыре. Потом она так спешила, что даже не зашла в ванную… Кто знал, что Сергей ждет с таким настроением… Какой ужас!

— Извини, Сережа, я еле на ногах стою. Только одного хочу — вымыться и спать…

Она, в самом деле, была очень бледна, под глазами тени, и говорила едва не шепотом. В любое время эта отговорка бы прокатила. Но не сегодня.

— Иди, иди, ты мне нужна! — быстро поднявшись, Мигунов шагнул вперед и поймал ее за руку. — Скорей, я уже не могу!

Преодолевая сопротивление, он увлек Свету в постель, жадно раздел. Она обреченно закрыла лицо руками и перестала сопротивляться. Второй мужчина за вечер! Это уже проституция! Сейчас ее женское естество полностью соответствовало развратной сути сумочки «Бали», в которой вдобавок разлился омолаживающий гормональный крем «Кларанс». И муж непременно обнаружит неладное…

Так и получилось. Сергей навалился сверху, стремительно ворвался в распаренное, разбухшее, мокрое нутро, мгновенно утратил боевой дух и скатился в сторону, будто его ударили по голове.

— Ты… Ты что… Где ты была? Что это значит?

Света перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

— Что молчишь?! Отвечай!

Сергей смотрел на ее ровную и гладкую спину, даже не перечеркнутую вдавленной полоской от лифчика, на явно выраженную талию, округлый зад, красивые ноги с розовыми пятками. Девичья кожа, упругие мышцы, ни капли лишнего жира, никакого целлюлита — молодые позавидуют. Только какие-то точки на икрах и на ягодицах, как будто кто-то сжимал эту роскошь сильными пальцами… Да не «как будто», а сжимал!

— Ты блядовала, сука! — заорал Мигунов и хлестко ударил ее по заду.

Раздался звонкий шлепок, на нежной коже отпечаталась грубая пятерня.

«В штыковом и ножевом бою главное — первый удар, — когда-то учил курсантов подполковник Галагин на общевойсковой тактике. — А когда кровь увидел, тогда начинаешь молотить, как автомат! Да и в любой драке то же самое!» Правильно говорил.

— Сука, сука, сука!!

Мигуна перекрыло. Он принялся бить жену по ягодицам, по спине, по ногам, разукрашивая бархатистую кожу яркими красными пятнами цветов исступленной ревности, потом рывком перевернул на спину и принялся отвешивать пощечины, от которых голова Светланы моталась из стороны в сторону, так что ему вдруг показалось: вот-вот она оторвется и укатится в угол. Опережающее зрение услужливо показало эту картину, которая произвела такое впечатление, что он понял: сейчас убьет…

Полковник Сергей Мигунов вскочил и отбежал к окну. Он, конечно, не собирался убивать жену, да и бить не собирался… Но оказалось, что он не хозяин сам себе. Оказывается, между жизнью и смертью такая тонкая грань: поднес провод — и готово! Или ударил лишний раз… Убить легко — хоть по расчету, хоть по страсти.

Света не плакала — лежала молча, закрыв лицо ладонями.

— Кто? — тихо спросил он.

Она молчала.

— Зачем?

Света пошевелилась, вздохнула, принялась осторожно массировать лицо. Сергей весь превратился в одно большое и чуткое ухо.

— Завтра буду вся синяя и не смогу никуда выйти, — сдавленно произнесла она.

Но это были не те слова, которых он ждал. И оба это понимали.

Он прижался горячим лбом к холодному стеклу. За окном сыпал снег. Холм, на котором стоял коттедж, крыши домов внизу, улицы поселка и окружающие поля мертво белели в призрачном желтом свете полной луны. Проклятая ночь! Того и гляди мелькнет на снегу черный силуэт волка-оборотня или перечеркнет лунный диск угловатая тень упыря-кровососа…

— Ты хотел ее сжечь. И я решила тебе помочь. Но поняла, что этого мало. Вас трое, и вас не оставят в покое, пока не докопаются до всего…

Мертвые слова, произносимые мертвым тоном, падали в мертвую тишину супружеской спальни Мигуновых.

— Они должны найти того, кого хотят. И это должен быть не ты. Я пошла и спрятала ее у другого. Я думала, что удастся этим и обойтись. Не удалось.

— Кто?

— Можешь меня убить. Возьми ружье и застрели, как ту собаку, помнишь? Или уколи своей иголкой, тогда никто ничего не узнает. Но я сделала это ради тебя.

— Кто?!

— Помнишь миф о Юдифи? Чтобы спасти свой осажденный город, она легла с полководцем вражеской армии, а потом отрубила ему голову…

— Того звали Олоферн. А как зовут этого?

— Это имеет значение?

— Я должен знать!

Молчание.

— Говори!

— Игорь Катранов.

Он пошатнулся, как от удара под дых, шагнул к двери. Быстро надеть джинсы, свитер, ботинки, взять ружье, завести машину… Никто не остановит, через сорок минут он будет в Кривоколенном переулке и… И что тогда? Выстрелы, брызги крови и ошметки разрываемого картечью тренированного катранского тела… Соседи, милиция… Непродуманное бытовое убийство доказывается куда легче, чем шпионаж…

Нет. Он заставил себя сесть. Злость распирала душу, как переполненный мочевой пузырь, искала выход. Нет, он не поедет сейчас к Катрану. И никого не станет убивать. Не для этого столько лет маскировался, мимикрировал, соблюдал конспирацию. Не для этого Света сделала то, что сделала.

Он посмотрел в сторону кровати. Она лежала, положив руки под голову, лицо покраснело и набухло, остановившийся взгляд устремлен в потолок. Ее тело еще ощущало тепло Катрана, ее груди помнили его руки и губы, а во влагалище еще была его сперма… Он представил, что делал с ней Катран, и неожиданно ощутил прилив возбуждения. Черт с тобой, Игорек, не ты ее использовал — она тебя! И это моя жена!

— Пойди, помойся, — сказал Сергей. — Законный муж должен вступить в свои права…

* * *

— Ты знала, что этим кончится? Или надеялась, что обойдется?

— Конечно, знала, я же не дура! И сама торопила события, чтобы быстрее…

— Но ты не очень спешила домой…

— Ты знаешь, я бы никогда не сказала, но раз мы поклялись… Когда все случилось, мне понравилось. Я знаю, это ужасно, извини, но правду — значит, правду. То ли для естественности я не стала спешить, то ли взяло верх животное начало, но мы делали это четыре раза…

— Здоровый самец… Он лучше меня?

— Вначале мне показалось, что да… Но сейчас уже так не кажется. Ты никогда не был таким, как сегодня! Уже три раза, и каждый раз я дохожу до обморока.

— Чужие примеры зовут к подражанию. И в этом я его переплюну. А как у вас начиналось?

— Он зашел в баню, когда я парилась. Помнишь, летом? Вы все купались в бассейне, а я осталась одна. И вдруг кто-то взял меня за ноги! Думала, Ирон, а это он…

— Вот скотина! И что?!

— Ничего. Только треп, потом стал звонить. Но если бы не эта штучка, то ничего бы ему не обломилось! А теперь ты расскажи про тот несчастный случай с Дроздом…

— Э-э-эх… Что тут рассказывать… У меня не было другого выхода. Он увидел прибор, очень нехороший прибор. Провод все равно был оборван, я просто не предупредил…

— Мы поклялись!

— Да, извини… Я оборвал провод. А потом багром приложил его к статуе. А он как раз держался рукой. Все произошло мгновенно. Я сделал это ради тебя. Ради нашей семьи. Куда ты ее спрятала?

— В цветочный горшок. У Ирон весь подоконник в кактусах. Я воткнула ее в землю и аккуратно загладила. Боялась, что он заметит грязь под ногтями, но обошлось. А ты мне изменял?

— Два раза. Помнишь секретаршу у Пирожкова?

— Крашеная блондинка? Дина, кажется? У нее вид отпетой бляди!

— Забудь, это было давно и длилось недолго — не больше месяца.

— А второй раз?

— В командировке в позапрошлом году. Мы приехали в Саратов, и начальник спецузла организовал отдых по полной программе: раки, баня, девочки-телефонистки. Разовый вариант. Правда, их было двое…

— Так и считай — три измены!

— Ладно. А ты?

— Что я?

— Мы поклялись! Ты мне изменяла до этого?

— Это не назовешь изменой. Это коррупция. Ты же знаешь, все прогнило насквозь. За каждую подпись, за правильный акт, за все надо платить. И не всегда можно обойтись деньгами. Все проверяющие, контролирующие, инспектирующие — все мужики. И некоторые хотят получить натурой. Потом и деньгами, конечно, но натурой обязательно.

— И часто?

— Не очень. Был какой-то начальник из ОБЭП, главный арендодатель «Охотного Ряда», инспектор из городской комиссии по торговле…

— Но почему ты мне ничего не сказала?!

— Зачем? Тогда бы у меня давно не было своего бизнеса.

— И сколько раз?

— Пять или шесть. Нет, около десяти.

— Ты меня обогнала.

— Это не секс, это дача взяток. Так и надо на это смотреть. Но я все делала ради тебя, ради нашей семьи. А ее найдут? Надо же, чтобы все было естественно… Вдруг они не станут копаться в цветках?

— Станут. У них специальные детекторы микрочипов. И потом, они знают, где обычно прячут.

— А Дрозд тебе не снился?

— Снился. Раньше часто, потом реже. Последний раз, перед встречей нашего выпуска. Кстати, он тогда и Катрану приснился, и Сёмге. Мистика! Болит личико?

— Нет. Ты перепачкался кремом. Он должен снять воспаление. В крайнем случае, несколько дней посижу дома. Что, еще хочешь?!

— Да, сядь сверху…

— Пожалуйста… Ты бьешь все рекорды! Как думаешь, сейчас расстреливают?

— От них всего можно ждать. Я люблю тебя. Все, что я сделал, я делал для тебя!

— И я люблю тебя. И я все делала ради тебя…

Глава 8

Кто из нас шпион?

3 ноября 2002 года, Москва

Лоток закрыли даже раньше предполагаемого срока: хозяева посчитали, что продажи книг упали, и нет смысла платить зарплату продавцу — пусть переходит на подножный корм… Может быть, Алексей Семенов и сам бы так посчитал. Если бы был хозяином. Но это ему предстояло перейти на «подножный корм», а точнее, на лейтенантскую пенсию. И, естественно, считал он по-другому: надо бы торговать, пока морозы не ударили, пусть и снизилась выручка, но постоянных-то клиентов не стоит распугивать… Конечно, если бы он еще служил или получал полковничью пенсию, то жить было бы веселей. Но тот проклятый американец перепортил ему всю жизнь!

Делать было нечего, телевизор смотреть не хотелось, потому что голубой экран пугал различными болезнями, а Алексей стал мнительным и почти все находил у себя.

Поэтому целыми днями он старался гулять, придумывая различные интересные вводные: выслеживал условных шпионов, диверсантов и террористов. Но любой визуальный контроль захватывает только при наличии практического результата: когда на связи находится заинтересованный опер-инициатор, а каждый шаг «объекта» приближает его неминуемый захват… Без этого наружное наблюдение — всего-навсего жалкий суррогат. Все равно что отварить картошечку, нарезать матового, с прожилками, сальца, выложить на тарелки упругие остро-соленые помидорчики, духовитую и сочную квашеную капустку, пупырчатые твердые огурчики и… налить в стакан самой обычной воды!

Изнывая от безделья и тоски, Семенов зашел в РУВД к белобрысому старлею Егорову, который реализовал его сигнал про «героинщиц», маскировавшихся под дочку-музыкантшу и ее заботливую маму.

Опер был у начальника. Коротая время ожидания, Семенов принялся рассматривать стенд «Их разыскивает милиция». Фотографии, рисованные, «композитные» портреты. Изображенные на них хари, рожи и морды полностью подтверждали теорию Ломброзо. Убийца, два грабителя, угонщик машин, мошенник… И вдруг его словно током ударило — он увидел знакомого!

Довольно симпатичное волевое лицо, узкая «шкиперская» бородка. Это он пару месяцев назад рассматривал справочник «Пистолеты и револьверы». И еще умничал, говорил, что в книге нет современных моделей! И одет он был странно — будто не в свою одежду. Что же натворил этот тип? Не написано… Просто: особо опасный преступник. Раз нет фотографии, значит, личность не установлена, есть только описание. К тому же, не вполне точное: подбородок у него более квадратный, сильней нависают надбровные дуги, а уши остроконечные и топорщатся в верхней части…

Вернувшийся, наконец, Егоров встретил заявителя без сердечной теплоты.

— Слышь, папаша, ну что вам херня всякая в голову лезет? — напрямую спросил он, щуря маленькие, со светлыми ресницами глаза. — Ну с чего ты взял, что они героин сбывают?

— А что они сбывают? — по инерции спросил Семенов, хотя уже переключился на другую тему. — Чего ходят в центр, как на работу? Зачем в машины садятся?

— Да не знаю я, понимаешь, не знаю! — Белобрысый крепыш в сердцах постучал себя по груди. — Может, они там минеты делают, может, пуговицы пришивают, может, песни поют. Не это главное! А главное, что наркоты при них не оказалось! И следов на руках, в карманах, в сумках — тоже не оказалось! И дома осмотр сделали — тоже ничего! И соседей опросили — бесполезно! Спрашивается, чего ты мне голову морочил? Представился — пенсионер КГБ, я к тебе с доверием, а ты меня так подставил!

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Семенов.

Старлей даже поперхнулся.

— Мне? Лет? А что?!

— Да просто. Сколько тебе годков натикало?

— Ну, двадцать девять…

Семенов кивнул.

— Мне немного побольше было, когда я одну ошибку сделал, гада одного упустил. И потому пенсионер, книгами торгую. И ты на пенсии окажешься рано или поздно. Придешь к себе в отдел, а там вот такая сопля зеленая будет тебе хамить да «тыкать»… Понравится тебе это?

Опер вскинулся было возмущенно на «соплю», но Семенов смотрел на него так внимательно и остро, что прожег насквозь и до души достал. Егоров обмяк, возмущение улетучилось. Все-таки с комитетчиками, даже бывшими, лучше не связываться.

— Да нет, это я так… Крутишься целый день, крутишься, ни выходных, ни проходных… Ветеранов мы уважаем, не обижайтесь…

— Тогда ты мне вот что скажи: кто там у вас на стенде разыскиваемых висит? С бородкой такой? Особо опасный написано. А что сотворил — не написано.

Белобрысый старлей порылся у себя в столе, вынул стопку фотографий, перебрал.

— Этот?

— Точно.

— Так его Контора ищет. У нас по нему никаких материалов нет. Вы бы лучше у ваших коллег спросили.

— Спасибо, спрошу, — Семенов встал. — Простатита у тебя нету?

— Чего-чего?!

— Простатита. Ну, нету, и хорошо. Вот, по телику говорят, после сорока им все мужчины страдают. Так что на холодное не садись, да ноги держи в тепле. Ну и в смысле мочеполовых инфекций осторожно. Бывай!

Крепко пожав ошарашенному Егорову руку, Семенов быстро вышел из кабинета. У него появилась цель. Через полтора часа он сидел в кабинете капитана ФСБ Юрия Евсеева и шариковой ручкой правил фоторобот.

— Здесь пошире… А здесь вот так… И уши вот сюда…

— Хорошо, Алексей Федорович, спасибо! Сделаем новый вариант и вам покажем. А что он говорил, чем привлек внимание?

Здесь его приняли гораздо заинтересованней, чем в милиции.

Семенов подробно рассказал, Евсеев скрупулезно записал.

— А что за пистолеты он называл? — замер Евсеев с ручкой в руке. — Может, выдумал? Может, таких и нет вовсе?

— Револьверы, — уточнил Семенов и покрутил головой. — В том-то и дело, что есть! Я перерыл кучу справочников и в Интернете долго лазил, пока нашел. «Казюлл» и «смит-вессон», модель 696. Чудовищной мощности пушки. В пятнадцать раз мощней винтовки Мосина, а она рельс пробивает и человека на три метра отбрасывает! Только мало кто про такие штуки слышал. Я, например, интересуюсь оружием, а не знал…

— А откуда же он знает?

— Похоже, профессионал, постоянно имеет дело с оружием, следит за новинками…

— Ну, а на кого он похож? Какое впечатление производит? — с жадным интересом допытывался капитан, и Семенов хотел максимально удовлетворить интерес коллеги.

— Высокий такой, мощный. Но не увалень-здоровяк от природы, нет. Он именно «накачан», специально тренирован, идет мягко, как леопард, — в любой момент готов прыгнуть! И вид уверенный, кожа холеная — сразу видно: себе цену знает. А одет в дешевые джинсы, майку отстойную, туфли какие-то стоптанные! А ведь он ногу не сваливает, это явно чужие! Вот и привлек внимание таким камуфляжем: не тот, за кого хочет себя выдать! Маскируется. А зачем? Воры и бандиты уже давно маскироваться перестали, наоборот… Разве что шпионы еще хоронятся…

Юра Евсеев улыбнулся и крепко пожал Семенову руку.

— Большое спасибо, Алексей Федорович, вы мне очень помогли. Надеюсь, и еще поможете.

Семенов расцвел.

— Да конечно! Какие вопросы! Да я… Мне сейчас все равно делать нечего — работы нет. А у вас с бригадами НН[12] наверняка, как всегда, напряженка… Так вы обращайтесь, я одиночный объект без проблем отработаю!

На улицу бывший «топтун» вышел в прекрасном расположении духа.

* * *

4 ноября 2002 года, Москва

С утра состоялась, наконец, неминуемая разборка с Иркиными родственниками. Похожая на матрешку сестрица Катя с румяными щеками и густо наведенными глазами, ее затурканный муженек Коля, пухлый, вельможного вида дядя Степан Игнатьевич и сама Ирон, разыгрывающая оскорбленную невинность, сурово расселись вокруг круглого стола, на котором Игорь сервировал изысканное угощение для Светы. Если бы эта делегация заявилась два дня назад, вечерком, то и разбираться было бы не с чем. Но слава богу, пронесло… Разве что Борька, развратный негодяй, проболтается — он так обрадовался хозяйке. Но Ирка пнула пса ногой, наорала и заперла в гардеробной. Пес просился к людям, скреб когтями дверь, выл и, наверное, думал о несправедливостях собачьей судьбы: как только приходят гости и начинает пахнуть всякими вкусностями или сексом, его тут же прячут под замок, пинают или бьют по морде!

Впрочем, сейчас ни вкусностями, ни сексом не пахло. Пахло судилищем.

— Игорь, ты недопустимо ведешь себя с Ирочкой! — ледяным тоном предъявила обвинение Катя. Коля, глядя в сторону, кивнул.

— Я?! — изумился Катран. — Это она смешала меня с грязью! Ничтожество, неудачник и все такое…

— Но вы мужчина, Игорь, и должны уступать женщине, — вмешался Степан Игнатьевич. В свое время он был ответственным работником и сохранил властные манеры и весь антураж номенклатуры. — Тем более что ее родители приняли немалое участие в вашей судьбе…

— Да все родственники ему помогали! — оскорбленно сказала Ирка. — И Катюша, и дядя Степан…

Катранов вздохнул.

— Да. Это они мотались по полигонам, неделями дежурили под землей, рисковали жизнью на запусках. А я катался, как сыр в масле, в Москве и радовался жизни…

— Ты на кого намекаешь?! — взвилась Катя. — На нас с Николаем?! Да кто ты такой?!

— Не следует обижать людей, которые этого не заслужили, Игорь, — мягко, но со значением сказал дядя Степан. — Когда появилась возможность, вас действительно перевели в Москву, да и жилищными условиями не обидели…

— Кстати, ты не имеешь к этой квартире никакого отношения, — выбросила главный козырь Катя. Румянец расползся по ее лицу, захватив лоб, уши, подбородок, крупноватый нос покрылся каплями пота. — И выселить тебя отсюда не проблема — вопрос чисто технический…

У Катрана кровь пульсировала в висках, он чувствовал, что подскочило давление. Сто пятьдесят на сто — минимум. И сердце защемило. Он машинально потер грудь, но тут же отдернул руку, чтобы не показывать слабости.

— Выселяйте. А сейчас, извините, я еще пока здесь живу и хочу отдохнуть…

— Пока что ты выселил собственного сына! — истерично выкрикнула Ирон. — И меня тоже!

— Ты посмотри, какой упорный! — сказала Катя, обращаясь к своему безответному супругу.

— Да он не хочет ничего слушать, — развел руками Степан Игнатьевич. — Придется обращаться в инстанции…

Родственники оскорбленно поднялись, гуськом вышли в прихожую, хлопнули дверью. Ирка ушла с ними.

— Хоть кактусы полей! — бросила она напоследок. — Пусть какая-то польза от тебя будет!

— Подумай до завтра, — угрожающе сказала сестрица. — Если не извинишься, я напишу твоему начальнику. И найму адвоката для выселения…

Оставшись один, Катран выпил валокордина, тупо посмотрел телевизор. Сидеть одному было невыносимо, но и видеть он никого не хотел. Кроме одного человека… Он набрал номер. После длинного гудка горохом посыпались короткие. В течение часа он предпринял еще несколько попыток, но они принесли тот же результат. С кем можно столько болтать? Или… Так реагирует аппарат на вызов с номера, включенного в «черный список»… Нет, ерунда! Светочка откликнулась на его порыв и осталась полностью довольной! Наверное, что-то со связью.

Съездить на работу, что ли? Может, закончить этот странный вынужденный отпуск и поехать в Тиходонск, выбирать место для полигона? Надо отвлечься от нахлынувших проблем, а постепенно все утрясется…

Он полил кактусы, вспомнил, как курила у окна совершенно голая Света, опять набрал ее номер. Не соединяется.

Игорь оделся, вышел во двор. С низкого серого неба падали легкие пушистые снежинки. Дворник со скрежетом чистил дорожки большой металлической лопатой.

Черный «Вольво С-80» с номерами Министерства обороны мелодично отозвался на сигнал пульта. Он сел в холодный салон, завел двигатель, включил отопление и обогрев сидений. Выждал пару минут. Зад и спина стали согреваться. И воздух из вентиляционной решетки потеплел. Катранов медленно поехал к выезду из двора. В похожей на тоннель подворотне маячила квадратная фигура плотного мужчины. Он поднял руку, будто останавливал такси. Насторожившись, Игорь хотел дать газ, но с удивлением узнал Семаго и притормозил. Приложив палец к губам, Сёмга шумно плюхнулся на заднее сиденье.

— Газуй! — скомандовал он и лег на бок. — За тобой «хвост», постарайся оторваться. И дай телефон, я сниму батарею для верности.

Катранов набрал скорость, глянул в зеркальце, обернувшись, осмотрел скорчившегося Сёмгу, пожал плечами, потом все-таки достал свой телефон, выключил и спрятал в перчаточный ящик.

— Ну, хоть так, — сказал Сёмга. — Музыку включи…

Поведение заместителя генерального директора НПО «Циклон» не настраивало на шуточный лад, поэтому Игорь выполнил и эту просьбу.

— И что дальше? Ты что, детективное кино разыгрываешь?

— Не знаю я, кто что разыгрывает. Только тебя пасут, Катран.

— Кто меня пасет? Ты что, с перепою?

— Мой перепой роли не играет. Серый «Ауди» у третьего подъезда, мальчик в черной кепке и еще один, с плеером под твоими окнами гуляет, — кряхтя, продолжал Сёмга. — У меня дома точно такой же цирк, только там белая «Волга», а позавчера «Пежо» стоял. Пацаны с термосами сидят, чай попивают да в бинокли смотрят. Наружу не выходят, даже поссать — у них там баночки специальные, что ли. И у Мигуна, я уверен, то же самое…

— Да брось ты, Сёмга! — Катранов посмотрел в зеркальце и осекся: сзади действительно шел серый «Ауди»!

Он дал газ, резко перестроился, нырнул в проходной двор, выскочил в параллельный переулок, включив «аварийку», проехал квартал «против шерсти» и, свернув налево, влился в плотный транспортный поток.

— Оторвался? — Сёмга приподнялся и осторожно выглянул через заднее стекло.

— Да вроде, — Игорь вытер пот со лба.

— В общем, так: поехали к Мигуну. Разговор есть.

— Зачем мне Мигун? — Катранову, который еще слишком хорошо помнил все впадинки, выпуклости и морщинки на теле Светы, совсем не хотелось встречаться с ее мужем. — Есть разговор — говори!

— Так не выйдет. Это общий разговор. Всех троих касается. И никуда никто из вас не денется, понадобится — зубами каждого притащу!

— Откуда такой тон, Сёмга? — присвистнул Катранов. — Это что-то новенькое! Пожалуй, я буду называть тебя Сёмга-Бэтмен…

— Называй, как хочешь, — Семаго с заметным облегчением выпрямился на заднем сиденье. — Я только одного названия боюсь.

— Какого?

— Шпион.

* * *

4 ноября 2002 года, Москва

— Ну и что дальше? — раздраженно спросил Хорь.

Леший невозмутимо кивнул и присел к старому компьютеру.

— Сейчас покажу. У тебя деньги на счете есть?

Хорь пожал плечами.

— Должны быть…

Леший вошел в Интернет, открыл почтовый ящик и уступил место товарищу.

— Садись, читай!

Хорь сел и уставился в мерцающий монитор.

From: diga_kerch

To: leshyi

Cc:

Subject: Re: Миша Керченский — кто такой?

Здра, Леший или как тебя там. Может ты никакой не Леший, а ментол в погонах, хрен тебя знает. Премию тогда отвалит начальство радуйся говно. Ну да ладно, может я и непрафф %-\. Прочитали короче твое письмо, поржали. Потом мнения разделились. Пацаны наши пробили тебя по московской Системе говорят, ну да, есть там какой-то Леший, фигура среди подземщиков известная. Я лично бы не стал трепыхаццо з-за тебя, но есть другие мнения, как я уже говрил. Мнени серьезные. Тут гад один в прошлом месяце трех братишек наших в Старокарантинной похоронил, выдавал себя за карстовика, кипятком шпаренного, а оказался отморозок обычный, уркам старые военные стволы сдавал по голимой цене. Вот и решила керченская Система откликнуться, чтобы московские братишки на такого же гада или похуже не нарвались случком. В общем пользуйся.

По делу теперь. Михаилов в Керчи хоть жопой ешь, среди диггеров наших их целая пачка, а есть еще спелеологи и карстовики, и в поселках всякие сочувствующие из поверхностников, которые тоже себя диггерами считают, и почти все они люди нестарые, только в приметах твоих я особо не шарюсь. И такие здаравенные как борцы тоже встречаются. У Михи Командоса нашего фигура как у Шварца кста. Но в Москву он не собирался. И никто не собирался. Это я точно говорю, потому что мы своих всех знаем, здесь не столица. А что пятеро придурков керченских скинули бабла в котел и отправили кого-то в вашу Московию за книжкой какой-то сраной — это полная хня, мы ржали не могу. И в химках натовских у нас никто не ходит это тебе на заметку а тем более в касках, да еще с пелеринами. Может, он ищо и крем для обуви с собой носит? Ржу не магу. Не знаю, как у вас в Москве, а в Керчи уважающий себя диг или спелюга одевается скромно и без выкрутасов. Про глубиномеры там всякие и инфракрасные очки с жопс-навигацией — забудь. Такого у нас отродясь не видывали. Если бы твой Миша хоть раз нарисовался в Аджимушкае в таком виде, его запомнили бы на долгие годы. Кста, спроси его при случае, как спуститься на четвертый уровень Малого Джима;-)))

Поэтому на твой вопрос даю следующий ответ: гонит твой Миша, никакой он не керченец, сто процентов!!! Вся наша группа подписывается. Он или сука, или хуже. Держись от него подальше, иначе будет как у нас в Старокарантинной. Гони его нах!!!

Все. Если ты все-таки не Леший, а ментол, тогда насри от радости себе в сапог.

Но хочется верить, что мы не ошиблись. Крепкого свода тебе, братишка.

ЗЫ. Строго по секрету: четвертого уровня в Малом Аджимушкае нет, их только три.

— Н-да-а-а! — скривился Хорь и снова стал перечитывать письмо. Перечитал, свернул окно с электронной почтой и повернулся к Лешему. Теперь лицо его вытянулось. — Нет, ну слушай… Ты молодец! Как догадался написать братишкам? Вот падла-то, а?!.. Я сразу заметил: говорит он странно. И слова «мент» не знает — я тогда вообще чуть не упал…

Леший ничего не сказал. Он сидел на раздолбанном стуле, крутил в руках стакан с водкой и пялился в обшарпанную стену.

— Да-а-а… влипли… — процедил Хорь тихо, даже как-то слишком тихо, словно собирался убить кого-то, но сдерживался из последних сил. — Как же ты повелся, Лешак? Ты же хитрый, осторожный! На чем он тебя купил?

Леший не шевелился. Лицо его будто окаменело.

— А я ведь тебе говорил, что дело темное, предупреждал, а? Ты помнишь, наверное?

Хорь выключил компьютер, рывком поднялся из-за стола. Обошел несколько раз стул с Лешим, стал над ним, навис сверху, заорал:

— Ты меня, старого друга, на хер послал, а его своим дружбаном сделал! Выложил ему все на ладони! Ходы-выходы, карты наши, все, что горбом нажито, пацифист еманый, твою душу, добряк с печки бряк… Вот ё-моё…

Он развернулся, прошелся по комнате, выглянул в окно, возбужденно похлопал себя по ляжкам.

— Сколько, вспомни, сколько под Москвой было наших и только наших километров? Трассы, бомбари, лазы, вентиляторная эта с музыкой, коллекторы связи! Город свой подземный! Только мы имели на них право! Потому что заплатили сполна, чуть не сдохли там! Ты чуть не сдох! А я — я тебя вытащил, мудака! А этот гад только поманил тебя книжкой своей сраной — именно что сраной! — и ты сдал нас подчистую вместе со мной! Именно что! Родину продал! — Хорь перевел дух и с каким-то даже удивлением повторил: — Родину, мать твою! Продал!! За просто так! А?

Леший выпил водку, оскалился. Без размаха, коротким броском всадил стакан в стену — даже не осколки, мелкая стеклянная пыль брызнула в стороны.

— Эй, ты что! — возмутился Хорь. — Я и так собираюсь ремонт делать…

Но Леший как будто не услышал.

— Я мудак, — сказал он. — Замечал ведь что-то неладное… «Торнадо», «гремучник»… Приборы эти марсианские! На рынке такие отродясь не продавались… Как загипнотизировал он меня, мудака…

— Ты — мудище, — уточнил Хорь. — Я тебя не узнаю.

— Все потому, что он меня крепко выручил. Очень крепко. Меня убивали, а он спас. Наверное, сам и подстроил… Только я проникся — уж больно правдоподобно он все обставил, — сокрушался Леший.

— Он тебя просто отымел! И меня заодно с тобой!

— Сука. Сука. Порву гада!

— Порве-е-ешь… Да он тебя пальцем проткнет, — хмыкнул Хорь. — А скорее всего причешет из автомата. А как у тебя глаза-то открылись?

— Как, как… У тебя пожрать есть?

— Конечно. Сало, колбаса, шпроты, водка, вино, коньяк. Выбери, что хочешь.

Удивленный Леший встал, прошел к холодильнику, заглянул. Кроме подвявшего кочана капусты, там ничего не было. Совсем ничего. Как обычно.

— Ты совсем плохой стал, — еще раз хмыкнул Хорь. — Так как ты прозрел-то?

— Да очень просто. «Закинулись» мы, а он идет, как по собственной квартире в очках своих долбаных, и выходит — не я его веду, а он меня! И знает все ходы — где завалено, где открыто… А тому завалу дня два, не больше, откуда, спрашивается, знает?

— И откуда?

— Я сразу заподозрил. Когда он меня на огроменный недострой вывел, о котором никто никогда не слышал. А потом средневековый канал нашел, вроде по интуиции…

— Ах, по интуиции, — презрительно протянул Хорь.

— По этому каналу мы под Кремль и прошли!

— Ни фига себе! Прям под Кремль?

— Прям! — кивнул Леший. — Уже внутри в современные тоннели вылезли, шарились туда-сюда, но там не особо разгуляешься: везде решетки… Он и отмычки пробовал, и перекусывать хотел…

— И что потом?

— А потом он отошел посрать…

Хорь вытаращил глаза.

— Да ты про дело рассказывай!

— А мешок свой оставил, и очки ночные на него положил…

— И ты…

Леший кивнул.

— Надел и включил. Это не совсем инфракрасный глаз. Глаз тоже, но это не главное. Там сверху наложена карта — все ходы, тоннели, пустоты. И красный треугольник — наше местонахождение!

Хорь покрутил головой.

— Как такое возможно?

— Как, как, — Леший пожал плечами. — Спутниковая навигация. Только эта действует под землей… Короче, снял я эту штуку и быстро слинял оттуда…

— Надо было забрать…

Леший невесело хмыкнул.

— Забрать у этого типа? Да он меня и без этого отыщет… Хоть на поверхности, хоть внизу… Я вон домой даже зайти боюсь… Свидетели-то ему совсем не нужны…

— Потому ты ко мне и заявился? Молодец! Я ведь тоже свидетель, так ему удобней двоих сразу прихлопнуть, — издевался Хорь. — Соберет своих, небось таких же бугаев накачанных… Плохо дело! Хотя сейчас ему не до нас.

— Это почему? — прищурился Леший.

— Они сейчас там вовсю шерудят, столбят места, золотишко моют, «николашек» лопатой гребут, а то еще покруче что-нибудь… Во-во, точно! — сообразил вдруг Хорь. — Они и до библиотеки твоей доберутся! Как два пальца! Думаешь, зачем ты ему нужен был? Ты до Боровицкого холма его довел, до самого Кремля, показал дорожку, где царский тайник спрятан, — и все! Аста ла виста, беби! Больше ты ему не нужен!

— А зачем я ему вообще был нужен, с такой навигацией? — задумался Леший. И сам же ответил: — Правда, на ней уровней не разберешь, да мелких переходов. И ориентироваться трудно. Только когда к определенной точке привяжешься — тогда дело пойдет…

— Короче, считай, библиотеку ты ему сдал, — сказал Хорь.

Леший как-то странно посмотрел на друга. Именно так, наверное, смотрел Иван Грозный на своего любимого сына, цесаревича Иоанна, прежде чем проломить ему череп тяжелым посохом. Библиотека, в существование которой Леший запрещал себе верить, библиотека, в которую он, тем не менее, истово верил, из-за которой, и только из-за которой он мог пренебречь старой дружбой и довериться малознакомому, хоть и очень эрудированному и симпатичному человеку… Библиотека была для него всем. Не надо так шутить, Хорь. Это не смешно. Это опасно.

— Молчишь? Ну и хрен с тобой, — буркнул Хорь, видно почувствовав что-то неладное. Но не удержался и добавил: — Увидишь своего друга Мишку, попроси на пару дней какую-нибудь книжку из царской библиотеки. Ты ж для него столько сделал всего… Хоть почитаем…

Леший швырнул недопитую бутылку водки. Хорь поймал ее на лету и быстро вылил в горло остатки.

— Ему не биб… — Леший осекся, чтобы не касаться святого. — Ему не сокровища нужны. Ты что, ничего не понял?

— Как не понял? Понял. Это гад, выдающий себя за нормального дига из Керчи. Что тут непонятного?

Леший в упор смотрел на товарища, и у него дергалась губа.

— А кто он, этот гад? Кто? Он классно дерется, он не моргнув глазом перестрелял тоннельщиков, у него невиданное снаряжение, он не очень хорошо знает русский язык, и он настойчиво искал дорогу под Кремль… И, кстати, нашел с моей помощью! Кто это, Хорь, как ты думаешь?

У Хоря отвисла челюсть.

— Не может быть… Ты думаешь, он не просто бандюган?

Леший усмехнулся.

— Конечно. Это другого полета птица. Бандюганы ему по утрам, наверное, кофе в постель подносят. Им ни в жизнь не обзавестись таким навигатором. Ни у одного московского диггера такой оснастки нет, и не скоро появится. У ФСБ, возможно, есть. Хотя я не уверен… Но этот тип явно не на ФСБ работает.

— Это уж точно, — согласился Хорь. — А на кого?

— Да на тех, кто «Норд-Ост» организовал! А сейчас они, я думаю, хотят под Кремль бомбу заложить, — сказал Леший. — Только перед этим надо убрать всех свидетелей. Терминатор наш, он же чистоту любит. Носки день относит — выбрасывает, надевает новые. И здесь так сделает…

Хорь выпучил глаза.

— Подожди, подожди… Это же не кино!

— Не кино.

Леший прижал губу ладонью.

— Совсем не кино. Хотя он нас ищет, как в одном из этих сраных детективов! И, наверное, найдет…

Хорь подошел к платяному шкафу, залез до половины внутрь, порылся, сдавленно матерясь и выбрасывая на пол мятые вещи, полотенца, женское белье. Наконец, нашел что искал и обернулся со зловещей улыбкой.

— А может, мы это… Сами его поищем? — спросил он, подбрасывая на руке кустарный малокалиберный пистолет, который выменял когда-то на серебряную монету. — Чего ждать, как бараны?

* * *

В «Козероге», как всегда, полно народу. Они зашли порознь: Хорь, в главный вход, Леший — в служебный. Того, кого они хотели найти, там не оказалось. Как и следовало ожидать. Несмотря на самоделку Хоря и кастет в кармане Лешего, они не были уверены, что действительно хотят найти Терминатора. Просто — психологически легче преследовать, чем скрываться.

— Какой Миша? — наморщил лоб Хабибулович. — Тот здоровяк с книгой? Так он без тебя и не приходил. Видно, диетчик, а жареные сосиски — не очень здоровая пища. Да и пиво наше ему явно не по вкусу…

— Откуда ты это взял? — спросил Леший.

— Откуда Наташа Ростова взяла, что поручик Ржевский не девственник? — усмехнулся Хабибулович.

— Если вдруг объявится — набери меня, — сказал Леший. — Только не говори, что я его спрашивал.

Не переодеваясь, они «закинулись» недалеко от Малой Пироговской. Подсвечивая себе карманными фонариками, которые всегда носили с собой на всякий пожарный, дошли до коллектора, где выход к «Трупному подвалу». Остановились.

— Гляди! — сказал Хорь. Он шел впереди и первым увидел, что доски, которые загораживали когда-то место разобранной замуровки, лежали в стороне, аккуратно сложенные штабелем. — Как думаешь, он?

— Нет, «Подземный кошмар»! — отозвался Леший. — Конечно он. Чистоплотный, гад. Носки каждый день стирает.

— Да ладно? — не поверил Хорь. — Неужто каждый день?

«Аккуратист», — зло подумал Леший. Но все равно место было опаскужено. Не тогда, когда они с Хорем нашли здесь догнивающий труп Сивого, а именно сейчас, когда запах почти выветрился, а досочки лежат, уложенные штабельком. Миша его опаскудил — своим предательством, вероломством, жадностью своей глумливой. Показал, дурак, купцу заповедную речку с русалками, а тот запрудил ее, мельницу поставил, а русалок сдал в бордель для извращенцев. Нет, не купец — сам сдал, дурень, сдал вот этими руками. Прав Хорь: Родину продал, точно. Самое дорогое, что было. Свою, подземную Родину. Да и наземную тоже…

— Так и знал, что он где-то здесь ошиваться будет, — пробормотал Леший. — Аппаратная ему небось тоже интересна…

Раздался скрипучий щелчок. Леший понял, что это Хорь взвел курок.

— Смотри, не пальни себе в яйца, — предупредил он. — Или мне…

— Не бойсь, — напряженным тоном произнес Хорь и двинулся ко входу в подвал.

Леший замешкался. Выставив фонарь, он рассматривал кирпичную кладку узкого проема. И вдруг сердце пропустило удар и провалилось куда-то вниз, в желудок. Поперек проема, от стены до стены, сверкнуло что-то тонкое, тончайшее, как паутина, серебристое. Опасное. Лешему вспомнился вдруг «Пикник на обочине».

— Стой, Хорь! — истошно крикнул он, но тень друга уже надвинулась на странную паутину.

Ничего не произошло. Только снова послышался скрипучий щелчок, как будто Хорь спустил курок. Да, конечно. Это Хорь. Все в порядке, все хорошо. В «Пикнике» тоже все было хорошо. Сначала. Бедняга-сталкер вступил в серебристую паутину — и ничего не случилось. А когда вернулись из опасной Зоны, он умер в душевой.

— Назад, Хорь! Назад! — истошно орал Леший. Он понимал, что это не Хорь щелкнул курком. Что ничего не в порядке и все плохо. Что Миша-Терминатор гораздо опытней и изощренней, чем они. Что…

Додумать он не успел. Грянул гром, резанула по глазам сине-желтая вспышка, ударило в лицо твердым затхлым воздухом, опрокинуло на спину, а над ним визжали осколки проржавевшей «РГД-33» или «лимонки» из его же арсенала, который он неосмотрительно показал новому «другу».

Потом на лицо посыпались комья земли, потекла откуда-то струйка песка…

Леший сидел на земле и тер глаза, оттягивая момент, когда надо будет идти и смотреть, что стало с Хорем. Он много раз видел, как люди натыкались на растяжки, и хорошо знал, что с ними происходит. И он знал, что увидит сейчас, и не хотел идти. Но бесконечно оттягивать нельзя, он встал, и пошел, и посмотрел. И увидел то, что и должен был увидеть. Как выглядит человек, попавший под близкий взрыв гранаты.

Бедный Хорь!

* * *

4 ноября 2002 года, Москва

— Да, рожа у меня, как у утопленницы!

— Извини, дорогая… Не рожа, а личико. Давай еще под глазиком намажу и щечку. Извини, я совсем озверел…

За спуски под землю полагались отгулы, но Мигунов никогда ими не пользовался — шеф был против: заместитель должен всегда находиться под рукой. А теперь сам предложил отгулять — мол, почти неделя накопилась… Вот он и сидел дома, менял жене компрессы, мазал желто-синее распухшее лицо траумелью и троксевазином.

— Не извиняйся, заслужила. Мало того, что с чужим мужиком целый день кувыркалась, еще немного — и его кобель бы меня трахнул.

— Как кобель?! Борька?! Ты шутишь?!

— Какие тут шутки. Он его вначале запер, а тот выбрался, зашел в спальню, ну и полез на постель, он его по морде, а тот внимания не обращает, скулит, лезет, и эта штука красная торчит…

Мигунов скрипнул зубами. Убью! И его, и собаку!

Мягкой трелью прозвонил домашний телефон. Они уже отвыкли от его звука — в основном все пользовались мобильными. Скорей всего, звонил кто-то случайный и ненужный.

— Алло! — с нескрываемым раздражением снял трубку хозяин. — Кто это?

— Это я, Мигун, — раздался в динамике глухой голос. — Я из автомата. Приезжай туда, где в сентябре нашу песню пели, а потом вы меня отмачивали…

— Кто это? — повторил Сергей. — Кого отмачивали? А-а-а… Это ты?

Он узнал однокашника, и все встало на свои места. Встреча выпускников в ресторане «Пирогов» на Юго-Западе. Сёмга нажрался, скандалил, и его умывали в туалете.

— Ты больше слушай, а не говори. Я из автомата. Приезжай. Разговор есть общий, на троих.

— Случилось что-то? — напряженно спросил Мигунов. Он ничего хорошего не ждал от срочных вызовов и неожиданных разговоров.

— Случилось, случилось. Давно случилось. Разобраться, наконец, надо! Мы будем на месте через двадцать минут. Давай, подтягивайся! И имей в виду, я из автомата!

— Да что ты заладил одно и то же?!

— Потому что это очень важно. Езжай осторожно, дорога скользкая. Короче, следи за дорогой!

Мигунов задумчиво положил трубку.

Тоже мне, конспиратор нашелся… Из автомата он! Если линию слушают, так один хрен откуда… И на слежку намекает… Как узнал? Да очень просто! Наверное, у него тоже на хвосте висят…

Игорь стал собираться.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Света.

— Сёмга встретиться хочет. Говорит, разговор есть.

— Вдвоем встретиться? — В ее голосе промелькнула надежда. Или показалось?

— Втроем. Похоже, они что-то пронюхали.

— Только без глупостей, Сережа!

Нет, не показалось. Сейчас Светин голос был тусклым и безжизненным.

Мигунов повязал галстук, надел пиджак, поднялся к себе в кабинет, сдвинул черно-белый портрет Элвиса Пресли, достал из стенного сейфа маленький черный пенальчик — тридцать миллиметров в длину, семь в диаметре, внизу маленькая дырочка. Когда-то в похожих продавали грифели к автоматическим карандашам, только здесь на матовой боковой поверхности блестела крохотная кнопочка предохранителя.

Через несколько минут он аккуратно вывел свой белый «Лексус РХ-350» через автоматические ворота, выехал на трассу и, набирая скорость, взял курс на Москву. Торчащей с утра машины наблюдателей уже не было, и его никто не преследовал.

* * *

— У меня Наташка тревогу подняла… Говорит — в телефоне то щелчки, то тишина… Значит, что? Значит, прослушивают!

Семаго опрокинул стопку коньяка и, не дожидаясь официанта, налил следующую.

— Что за ерунда? — высокомерно усмехнулся Мигунов. — Да если хочешь знать, когда ставят на прослушку, то связь работает идеально! Какие там щелчки? Может, в пятидесятых годах так было, когда штекеры в гнезда втыкали. А сейчас индуктивное соединение — одно электромагнитное поле соединяется с другим. Что тут может щелкать?

Они устроились в небольшом, с китайскими обоями и интимно приглушенным освещением, кабинете «Пирогова». На столе стояли холодные закуски и заказанная Сёмгой бутылка коньяка, перед Катраном выстроились четыре стопки текилы: официанту приказали лишний раз не беспокоить.

— Тебе видней, ты у нас спец по правительственной связи. — Сёмга вывалял в сахаре ломтик лимона, отправил в рот и скривился. — Только машина наблюдения без всяких щелчков у меня под окнами дежурит. И у Катрана тоже…

— И это ерунда, у страха глаза велики, — с деланой беспечностью махнул рукой Мигунов.

А сам мрачно подумал: «Значит, точно — пасут всех троих. Не определились еще…»

Катранов подавленно молчал. Во всей этой истории его беспокоило только одно: если за домом ведется наблюдение, значит, визит Светы Мигуновой документально зафиксирован. И неизвестно где этот факт выплывет. Они ведь вращаются в специфических, тесно переплетенных кругах: Служба спецсвязи обслуживает ракетные войска, и тех, и других курируют органы безопасности… За рюмкой водки один оперативный куратор вполне может шепнуть другому о пикантных похождениях жены замначальника Службы с помощником начальника штаба РВСН. Пошушукались, похихикали, а там глядишь — разошлись отголоски этих смехуечков, как круги по воде… Так и до Мигуна дойдет! Он старался не смотреть на Сергея, а тот избегал встречаться взглядом с ним. Видно, чувствует…

— Ладно, у меня глаза велики, — кивнул Семаго. — А от кого Катран отрывался? Серый «Ауди» не только в моих глазах виднелся. Скажи, Игореха, чего сидишь, как обкаканный?

Катранов потер левую часть груди.

— Сегодня с Иркиными родственниками ругался, аж сердце разболелось… А машина за нами действительно шла!

Он перестал массировать грудь, слизнул соль с края стопки, выпил желтую маслянистую жидкость и тоже заел лимоном.

— И другие странности есть… Командировку мне вдруг отменили, сказали — китайский проект сворачивается. Перебросили на открытие нового полигона в Кротово, это Тиходонский край… Только в Гуанчжоу делегация выехала по графику, а про новый полигон никто не слышал, по-моему, это какая-то туфта!

Семаго насторожился.

— Кстати, мне тоже ни с того ни с сего дали чертежи новой ракеты — вроде перспективная разработка. А зачем она коммерческому директору? Я же не главный конструктор. До запуска в производство мне там смотреть нечего…

«Топорно работают, грубо, по одной схеме», — подумал Мигунов. А вслух сказал:

— А у меня ничего странного вроде и не было… Только Светка позавчера где-то до поздней ночи шлялась…

Он скосил глаза. Лицо Катрана ничего не выражало. Как у статуи.

— Что молчишь, Игорек? — дружески спросил Мигунов и впервые за все время посмотрел на бывшего товарища.

— Это особисты мудрят, — глухо произнес тот. — Они же все копаются в дичковской истории. А мы втроем, по месту и времени, удачно вписываемся в подозрения. Я не удивлюсь, если меня выпрут на пенсию.

— А если тебе пожизненное заключение дадут, ты удивишься?! — Семаго грудью навалился на стол. — Или расстреляют? Удивишься, когда на колени поставят и пальнут в затылок? Говорят, от удара мозг лопается и глаза на метр вперед вылетают!

— Какое «пожизненное»? Какое «расстреляют»? Какие глаза? Что ты несешь?! Рехнулся, что ли?! Чего ты вообще собрал тут толковище? Ты особист, что ли? Мало ли что они выдумают, мало ли кого подозревают! Это их работа: высасывать из пальца и подозревать!

Семаго замолчал. Некоторое время они через стол с тяжелой неприязнью разглядывали друг друга — грузный, красномордый Сёмга, вечный майор-неудачник, и подтянутый красавчик, баловень судьбы и без пяти минут генерал Катранов.

— Так. Ты точно ни хера не понял, — произнес наконец Сёмга. — Объясняю популярно. Помнишь, на встрече Бакен говорил, что в Дичково проверка была, начштаба арестовали?

— Ну, — Катранов выпил еще рюмку текилы.

— Кстати, за эту болтовню его уволили из армии…

— Ну?!

— Кто-то из своих стуканул. Посторонних-то там не было!

— Ну-у-у…

— А потом ко мне пришел какой-то хрен, писатель, про КГБ пишет, расспрашивал что-то, выведывал… А прислал его Бакен. Я позвонил, спрашиваю — зачем?

— Ну?

— Он мне и рассказал про увольнение. И еще, что того начштаба выпустили…

— Я ж говорю — придумывают всякую херню!

— Да нет, не херню! — Сёмга обличающе наставил палец на Катрана, потом перевел на Мигуна. Будто из пистолета целился, выбирая жертву. — Оказывается, там шпионский прибор нашли: сканер-передатчик. И знаете, где он был? В башке у Ленина, которого мы, с Дроздом покойным, красили в семьдесят втором. Помните?

— Ну и что? — оскалился вдруг Катранов. — Я, между прочим, ту статую вообще красить не собирался, сто лет она мне сдалась… Замполит насел — куда деваться?

— А кто предложил красить? — ухватился Сёмга. — Уж точно не я!

— И не я! — Мигунов с вызовом уставился на него. — Нас как салаг послали на бесплатные работы. А мы согласились.

Пауза.

— Был бы жив Дрозд… — задумчиво проговорил Катранов. — Он бы много интересного мог рассказать…

— Как раз поэтому Дрозд и мертв, — сказал Сёмга.

— Пусть земля ему будет пухом. — Мигунов без спроса взял Катранову стопку с текилой, покрутил в пальцах. — Не знаю почему, но странно так умер, согласитесь. Ни ветра, ни бури, провод болтался на метр от лестницы. И как его могло зацепить?

Семаго поднял руку.

— Давай ближе к делу. Раз нашли сканер, то это уже не подозрения. Это вещественное доказательство шпионажа. Кто заложил его? Кто-то из нас троих. Но не я!

— И не я, — спокойно сказал Мигунов. — И не Катран. Мы тогда все время друг у друга на виду были. И не Дрозд, конечно!

— А откуда тогда он взялся?

Катранов закусил губу, промолчал. Бросил быстрый взгляд на Семаго, на Мигунова, опять на Семаго. Сегодня бывший майор не был похож на обычного Сёмгу-аутсайдера, который оживлялся лишь за рюмкой в теплой компании; сегодня именно он был ведущим!

— Молчите? Что не Дрозд, это точно. Дрозд увидел эту шпионскую херню, и тогда шпион его убил.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Мигунов.

Семаго сжал зубы, выпятил вперед нижнюю челюсть и стал похож на готового к смертельной схватке бульдога.

— Кто-то из вас двоих — шпион и убийца!

Катранов вскочил.

— Ты что, охерел?!

— Спокойно, друзья, спокойно. — Мигунов похлопал ладонью по столу, опять-таки без спроса выпил Катранову текилу, съел оливку с лимоном.

— Определенная логика в твоих словах есть, Сёмга. Но если быть точным, то надо сказать по-другому: кто-то из нас троих шпион и убийца. А иначе каждый укажет на двух других и сам останется чистеньким.

— Я знаю, что этого не делал! — запальчиво выкрикнул Семаго.

— И я не делал. А ты делал, Катран? Это ты шпион? Нет? Ну вот, видишь…

В кабинет осторожно заглянул безликий официант. Он вполне мог быть агентом спецслужб. А может, и был им.

— Чего-нибудь желаете?

Мигунов вдруг рассмеялся.

— Текилы принеси грамм триста, да еще оливок.

— Сейчас сделаем!

— Понравилось мне это пойло, — пояснил Мигунов. — И потом, есть официальные выводы. С Дроздом — несчастный случай. А эта елда… Какой тут шпионаж? Тридцать лет прошло, другая эпоха на дворе, другое государство… Это как если бы в современной Германии судили какого-нибудь антифашиста за грехи перед Третьим рейхом. Смешно, ну?

— Лично мне не смешно, — буркнул Семаго.

— Да уж, какой тут смех, — сказал Катранов и снова взялся за сердце. — Может, к нам по другой причине прицепились? Или совпадение… Мы же секретоносители, вот они и смотрят за каждым несколько раз в год. А тут выпало на один период…

— Нет никаких других причин! — взорвался Семаго. — Хватит вам вилять жопами! Ты, я, Мигун — ну что у нас общего, скажи? Ничего нет! Один в штабе РВСН, один в правительственной связи, один в НПО «Циклон», не видимся по десять лет, не звоним! Одно только, единственное, нас связывает — мы когда-то вместе служили в Дичково! А в Дичково недавно шпионский прибор нашли! И нас сразу посадили под колпак! Вот вам и все совпадения…

Официант принес графинчик текилы и вазочку с оливками, разговор на минуту прервался.

Потом Мигунов выпил рюмку, закурил. В темном зеркале на стене вдруг обрисовалось его лицо, похожее в тусклом свете зажигалки на череп с роскошными усами.

— Ты и вправду считаешь, что один из нас — шпион? — произнес Мигунов. Он обращался к Сёмге, но смотрел на Катранова.

Сёмга засопел. Его лицо налилось кровью, потемнело.

— А что я должен считать? Тут больше ничего не придумаешь. Никакого другого объяснения.

Наступила тишина. Действительно, сканер-передатчик — это не выдумка, а факт. Заложил его в статую кто-то из тех, кто на ней работал. Работали четверо, один погиб, а трое сидят здесь. Среди них и шпион. Все привыкали к такой логике.

— Ясно, — сказал Мигунов. — Хорошо. Один из нас вставил в статую тот самый сканер. И что делать дальше? Кто хочет сделать признание?

Бывшие друзья-ракетчики переглянулись и как по команде отвели взгляды в разные стороны.

— Что и требовалось доказать, — сказал Мигунов. — Я предлагаю закончить эти пионерские игры. Даже если кто-то из нас и вправду имеет отношение к сканеру, он все равно ничего не скажет… Расстрел вроде отменили, но за шпионаж пристрелят в сыром подвале, как собаку. Или сожгут заживо, говорят, особистам документальную съемку показывали…

— Какая-то у тебя странная логика, — недобро усмехнулся Сёмга. — Дескать, выпьем, разойдемся по домам — и будем жить, как жили? Да? Как ни в чем не бывало?

— А что еще делать? Доказать все равно ничего нельзя…

— Можно! — неожиданно сказал Катранов.

— Что? — спросил Семаго.

— Каким образом? — спросил Мигунов.

Катранов прищурился.

— Когда Дрозд погиб, на лесах нашли пустую сумку. Черную такую, легкую, из синтетики, на змейке — помните? На нее тогда никто внимания не обратил…

Мигунов пожал плечами.

— Не помню никакой сумки.

Семаго пожевал губами.

— Да, что-то такое было… Ну, и что?

— Откуда она взялась, пустая? Что в ней принесли? И куда делось содержимое?

— И что дальше? — спросил Мигунов. — Откуда? Что? Куда? Ты загадки не загадывай. Ты отгадки давай!

— Так вот, в этой сумке шпион принес свою штуковину. А когда заложил ее в статую, сумка опустела. Надо вспомнить, чья эта сумка. Ее хозяин и есть шпион!

— Уж точно не моя, — быстро ответил Семаго.

— И не моя, — сказал Мигунов.

— И не моя, естественно, — покачал головой Катранов. — А чья?

Тяжелое молчание стало ему ответом.

— Давайте лучше выпьем! — предложил Мигунов. — Катран, я у тебя рюмку текилы одолжил. Вот, наливаю обратно.

— А за что пьем-то? — спросил Катранов, поднимая стопку.

— За честность между старыми друзьями! — сказал Мигунов, внимательно глядя ему в глаза. — Ну, и за порядочность отношений, конечно!

Уши Катранова порозовели.

— Прекрасный тост, — кивнул он.

Семаго поморщился. Против обыкновения, он пил мало. Но сейчас наполнил коньяком фужер для воды. До краев.

— А я пью за чудо. Пусть шпион умрет. И унесет свою тайну в могилу. Чтобы ни следствия, ни суда, ни позора…

Мигунов покачал головой.

— Нет, я за смерть пить не буду. Мы со старым другом за порядочность выпьем. На брудершафт. Не против, Катран?

Тот пожал плечами. У них такого заведено не было, но момент для отказа явно неподходящий. Встали, переплели руки, выпили, троекратно расцеловались.

— Ура! — сказал Сёмга. — А я — за свое!

Он залпом опустошил фужер, со стуком поставил на стол, будто печать оттиснул. Но перестарался: ножка треснула, фужер упал на пол, брызнули осколки.

— Кончай, Сёмга. Нормально вести себя не можешь? — раздраженно сказал Катранов. — Как боров упившийся, честное слово…

— И закусывай, а то еще под стол свалишься, — добавил Мигунов.

— А-а!.. Вот как, значит!.. — Семаго саркастически улыбнулся. — Полковнички объединились!.. Братья-ракетчики!

— Просто ты всегда напиваешься и скандалишь…

Саркастическая улыбка превратилась в оскал.

— Точно. Есть такое дело. Где Сёмга, там бьют морду и блюют на пол. Потому что всегда вам, полковникам, завидовал. И Дрозду завидовал. Вы могли, а я не мог. Ржали, как кони, в курилке, вспоминая вчерашнее дежурство, а у меня колени тряслись…

— Ты о чем? — не понял Катран. Посмотрел вопросительно на Мигунова. Тот не прореагировал.

Сёмга опять зашевелился, собираясь что-то сказать, кулаком правой руки бессознательно постучал по столу, но выдавил лишь:

— Неважно.

Еще подумал и сказал:

— Я Дрозду тайну свою доверил. Как другу. А он меня на смех поднял. Вот и все… А остальное вас не касается.

Он встал, обошел стол и направился к выходу.

— Ты куда? — крикнул вслед Катранов.

Сёмга обернулся.

— Думать. Кто же из нас шпион?

— Да подожди! Что ты сорвался, как укушенный?

Сёмга вышел. Громко хлопнула полированная дверь.

— Пусть идет, — сказал Мигунов. — Оставь. Он же больной на голову, не знаешь разве?

— Чем он болен?

— Алкоголизмом. Пропил мозги. Мания преследования, немотивированная агрессия. Хорошо, хоть в этот раз пистолетом не угрожал… Зато записал нас в шпионы.

— Одного из нас, — уточнил Катранов.

— Ну, если тебе от этого легче, то одного. Только кого?

Катранов задумчиво молчал. Его ладони лежали на голубоватой от освещения скатерти. Этими пальцами он ласкал Свету. Этой смазливой харей елозил по ее телу. Сволочь!

— Как поживает Борька?

— Борька? Обычно ты про Ирку спрашивал, — отстраненно ответил Катран.

Он полуприкрыл глаза и наморщил лоб, мучительно вспоминая нечто известное, но в последний момент ускользающее, как пойманная рукой рыба.

— Ты же про Свету не спрашиваешь…

Но соперник не стал вступать в дискуссию. Он закрыл глаза и потер ладонями виски, будто засовывал пальцы в жабры ускользающей рыбы. И в следующий миг выдернул добычу из воды.

— Это твоя сумка, Мигун! Твоя! Я вспомнил! Ты с ней на дежурство заступал… Термос, бутерброды, свитер, смена белья…

Катранов впился пронзительным обжигающим взглядом в лицо Мигунова. Казалось, сейчас он испепелит бывшего друга.

Мигунов подался назад.

— Какая ерунда! Мало ли похожих сумок… Что ты через тридцать лет можешь вспомнить?

— Все вспомнил, все! Значит, это ты принес сканер! Ты! И Дрозда тоже ты…

— Подожди, подожди, я тоже вспомнил…

Мигунов хлопнул ладонью по лбу.

— А кто рассказывал про прибор в голове Ленина? Тогда еще никто не знал, что в статуе что-то спрятано! А ты знал! И это похлеще, чем выдумки про какую-то сумку!

— Так это сон! Сон приснился, и я его рассказывал!

— Присниться может только то, о чем знаешь…

Наступила тишина. Говорить было не о чем. Можно было драться, стрелять или расходиться.

— Ладно, рассчитываемся, и по домам, — сказал Катранов.

— А допивать? Сёмга полбутылки коньяка оставил, а мы текилу не допили…

— Не хочу, — мотнул головой Катранов. — Радоваться нечему. А с горя я пить не привык.

— Так у тебя позавчера радость большая случилась. — Мигунов сунул руку в карман, нашел пластиковый цилиндрик, ногтем нащупал крохотную кнопочку, сдвинул ее вперед. — Ты же Светку завалил. Жену старого друга. Чуть ли не на пару со своим Борькой…

У Катрана отвалилась челюсть. Лицо залила краска. Он понурился и потерял дар речи. Откуда? Откуда он так быстро узнал?!

— Не смущайся, Игорек, бывает, — Мигунов успокаивающе протянул руку и легонько хлопнул по тыльной стороне Катрановой ладони.

Нижняя часть цилиндрика вошла в верхнюю, острая игла, пронзив защитную мембрану, высунулась и уколола кожу. Не больно. Как комарик укусил.

— Расскажи, тебе понравилось спать со Светой?

Катран увидел, как выступает крохотная капелька крови, вскинул голову и встретился взглядом с однокашником. В огромных зрачках плескалась непроглядная чернота ада.

Полковник Катранов все понял. Но это не имело никакого значения. В его распоряжении имелись всего две секунды, и он никак не мог воспользоваться своим пониманием. В следующий миг он тяжело обрушился лицом на стол, перевернув недопитую текилу.

* * *

Для отведения от меня подозрений прошу «слить» следующую информацию: «Русско-китайские переговоры в Гуанчжоу сворачиваются. Ведется подготовка к открытию нового ракетного полигона в Кротово Тиходонского края». Зенит.

Глава 9

У каждого своя смерть

6 ноября 2002 года, весь мир

Обрывается ниточка легко, нет спору, и первое время кажется, что ничего не произошло: лопнула и ладно — вон их еще сколько… Но потом вдруг оказывается, что ниточка эта была ниточкой жизни, страховочным тросом. Тыц-ц… Оборвалась. И вот катится клубок по Вселенной, катится, как и прежде… Но уже без тебя. Грустно. На самом деле все проще пареной репы: пусть это звучит банально, но существуют некие границы, установки, правила — принято считать, что их ровно десять, — которые людям не рекомендуется преступать. Не только потому, что это нехорошо, гнусно, некрасиво, а еще и потому, что многовековой человеческий опыт говорит: были попытки, и было худо. Не всегда. Но иногда. И даже чаще всего.

Младший сын молочника Николас Кроу, восемнадцатилетний афроамериканец, никогда не доставлял хлопот родителям. Он прилежно учился в школе, в свободное время охотно помогал отцу, развозя по округе молоко и творог, а выручку приносил в семью, всю, до последнего цента. Недавно он получил в кругу сверстников унизительное прозвище Голожопый и сильно переживал по этому поводу, а потом и вовсе исчез, не появляясь ни дома, ни в школе.

Его добропорядочное семейство о проблемах Николаса даже не догадывалось. Здесь привыкли к тому, что дети не приносят неприятностей: старший сын успешно торговал автомобилями, средняя дочь работала менеджером в «Хилтоне», а младший сынок обещал стать самым перспективным: смышленый, все схватывает на лету, работы не боится, уважительный, а читать как любит… Типичный трудяга-Кроу, только перспектив у него побольше — глядишь, поступит в университет, выучится на адвоката и будет сидеть в офисе, выступать в суде да зашибать большие деньги… И вдруг он пропал, создав первую проблему для немолодых родителей и брата с сестрой. Еще большей трагедией обернулась для них страшная находка под двенадцатым пирсом, о которой патрульный сержант Баррос, двухметровый гигант, участвовавший в девяносто шестом году в поимке картельщика Маноло, сообщил на пульт прерывающимся от волнения голосом:

— …Да его объели почти начисто! И горло перерезано от уха до уха!

Труп пролежал в воде больше недели, морская живность оставила на нем не так уж и много того, что принято называть особыми приметами. Но на дежурном стенде в кабинете шерифа всего пятый день как висел на магнитной скрепке этот листок с данными на чернокожего мальчика плотного телосложения с ортодонтической пластинкой на зубах… Пластинку рыбы не тронули. И уже на следующее утро семья Кроу получила печальное известие, еще лишенное безнадежной определенности: «Нет, мэм, это только предположение… мы ничего не утверждаем наверняка, сэр… просто следует провести опознание…» Но несколько позже такая определенность появилась, разрушив тщеславные мечты о сыне-адвокате и повергнув еще недавно благополучное и счастливое семейство в вечный траур.

Как и в любом деле, где на поверхности лопаются жирные пузыри от бурлящих молодых гормонов, дознание по делу Кроу было недолгим.

Опросы школьных и уличных друзей сперва не дали ничего, кроме любопытных (а для семейства Кроу — ошеломительных) сведений о том, что школу Николас посещал нерегулярно, а где-то полмесяца назад его видели в мангровой роще за гаражами, где он бродил полуголый, без штанов… А еще, что у него были какие-то знакомые в Уилзбуре.

Работник одной из уилзбурских автозаправок, подвергшейся в августе вооруженному ограблению, опознал Николаса на фото: да, с этого парнишки все и началось, он тогда подошел к кассе и попросил обменять двадцатидолларовик… Далее полиция вышла на некоего Ральфа Портобелло, задержанного за похожее ограбление в Южной Дайтоне, которому грозил серьезный срок, а уже через него — на Пола Дикси, двадцатидвухлетнего обалдуя, главаря шайки местных чернокожих отморозков, которые называли себя «Братством Огненных Драконов». Как оказалось, половина уже опрошенных в процессе дознания дружков Николаса состояли в так называемой «второй лиге» и были на подхвате у своих старших товарищей из братства Дикси.

Поскольку речь шла об убийстве, к главарю «Драконов» был применен допрос третьей степени. Поняв, какие жизненные перспективы перед ним открываются, Пол Дикси нарушил закон молчания и дал краткое интервью полицейским и федеральным агентам. По его словам, Николас хотел вступить в «Огненные Драконы», но не выдержал испытания, так как у него не хватило характера и силы воли. Несколько недель назад Николаса опозорила какая-то белая женщина: угрожая револьвером, она содрала с него штаны и голым выгнала из своего дома на улицу. Николас просил Пола убить ее, на что Пол, естественно, ответил отказом, но убедился, что решение не принимать сына молочника в «Драконы» было правильным. Вся история, рассказанная Николасом, выглядела какой-то мутной и малопонятной. Как он оказался в доме у незнакомой женщины? Почему вдруг она схватилась за оружие? И с чего решила снять с него штаны? Чего-то сын молочника недоговаривал… Впрочем, главарю «Драконов» не было дела до проблем парней, не входящих в братство, куда пропал Николас, и как оказался в воде под двенадцатым пирсом, он понятия не имеет. Пол Дикси путался в показаниях: сперва он сказал, что белую женщину зовут Анджела и живет она где-то в Южной Дайтоне. Когда поиски ничего не дали, он предположил, что ее имя Джоан и живет она все-таки в Холли-Хилл. И только потом уже признался, что не знает ни имени, ни точного адреса. «Ну, в Дайтоне где-то…»

В доме у Дикси провели обыск, в тайнике нашли «кольт» тридцать восьмого калибра со спиленным номером, под матрацем — пакет с марихуаной и несколько упаковок таблеток, а на заднем дворе один из фэбээровцев обнаружил следы крови.

— Это, наверное, я порезался, когда разделывал мясо для барбекю… — заявил явно занервничавший главарь «Драконов». Но у него была первая группа, обнаруженные же пятна относились ко второй — именно той, что у Николаса.

Пола Дикси арестовали по нескольким обвинениям, ему доказали ограбление и торговлю наркотиками, но прямых улик, изобличающих в убийстве, так и не нашли.

А один из дружков покойного Кроу рассказал, что Голожопый частенько подглядывал за какой-то женщиной, когда она переодевалась, он хвалился, что знает ее тело лучше, чем родной муж. Пацаны обзавидовались, просили, чтобы он их тоже взял с собой на эротический сеанс, но Николас потребовал за это по пять долларов с носа, и от него отстали. Однажды женщина застукала его, поймала и отобрала шорты с трусами, так что ему пришлось возвращаться домой через мангровые заросли, а потом созваниваться с друзьями и просить, чтобы вынесли какую-нибудь одежду. Над ним здорово тогда смеялись…

А Голожопый обозлился, он в самом деле просил Дикси поквитаться за него с той женщиной: ограбить, изнасиловать, убить — все что угодно. Говорил, она красивая и молодая, у нее крутая машина во дворе, и деньги наверняка имеются, и район подходящий — тихий зеленый пригород, дома расположены далеко друг от друга, никто не дернется даже. Дикси — серьезный парень, он босс, и, понятное дело, послал Николаса подальше: ссыкун какой-то малолетний, очень надо из-за него мараться и лезть на рожон, тем более в дом, где есть оружие. Так и остался Голожопый неотомщенным, сторонился друзей и все злился, а перед тем, как ему пропасть, какой-то латинос его разыскивал, и на улице, и в школе…

Полиция сделала еще одну попытку отыскать «переодевающуюся» женщину и таинственного латиноса, заново допросила шалопаев из «второй лиги», но успеха не добилась. Поэтому решили, что и женщина, и латинос — фигуры вымышленные, призванные отвести подозрения от главаря «Драконов». С тем его и отправили под суд. Жюри присяжных оправдало Пола Дикси в убийстве Николаса Кроу, зато по остальным обвинениям он на восемь лет загремел в исправительную тюрьму штата Флорида.

* * *

В те же осенние дни в Москве произошла другая история.

На улице Трубецкой в утренний час пик выполняющий левый поворот автобус столкнулся с «Пежо»-седаном, из-за чего встала не только вмиг переполнившаяся Трубецкая, но и пересекающие ее улицы Усачева и Малая Пироговская.

Особенно загруженной по ряду причин оказалась именно Пироговская, и вот здесь-то, ровно в 8.15 утра, и случилось то, что, как предсказывал мудрый Хорь, рано или поздно должно было случиться. Несколько коротких мгновений в переполненном выхлопами воздухе нарастал мощный неясный гул, а потом участок дорожного покрытия напротив дома № 8, площадью в двадцать пять квадратных метров внезапно исчез, испарился, обрушив вниз два автомобиля и часть автобусной остановки. Тут же из земли забил фонтан воды и грязи. Тут же нескольким очевидцам происшествия показалось, что запахло метаном. Тут же смолкли клаксоны, и все услышали, как где-то внизу ревет благим матом водитель одной из провалившихся машин.

К счастью, обошлось без жертв, и даже газовая магистраль повреждена не была. Все оказавшиеся в промоине люди выбрались наверх самостоятельно (по крайней мере, так всем показалось). Уже через двадцать минут специалисты «Мосводоканала» перекрыли поврежденную магистраль, а пробка усилиями подоспевших работников госавтоинспекции вскоре рассосалась, освободив пространство для спецтехники.

Причины происшествия назывались разные — прорыв трубы, естественные артезианские пустоты, превышение нормы осадков (в Москве накануне лили сильные дожди)… Но дело не в этом.

Глубина провала равнялась трем метрам, однако при проведении ремонтных работ грунт вдруг осыпался, обнажив еще более глубокий уровень. А там, в полузасыпанном тоннеле, среди мусора и грязи, сотрудники МЧС обнаружили три трупа. Трупы были довольно свежими, и в первые минуты это навело на мысль, что крепкие молодые мужчины, одетые в оранжево-черные комбинезоны, возможно, работники «Мосводоканала», «Мосгаза» или предыдущей спасательной команды, погибшие во время обрушения дорожного покрытия…

Прибывшие на место следователи прокуратуры и судмедэксперт такое предположение опровергли. Люди в комбинезонах лежали здесь, в заброшенном тоннеле, уже несколько дней. Странность находки усугублялась тем, что всех троих изрешетили пулями из давно снятого с вооружения автомата ППШ, а обнаруженные гильзы были маркированы сорок первым годом. Больше того, раскопав завал, обнаружили еще двоих, в таких же комбинезонах, профессионально задушенных петлей.

Специфичность происшествия обусловила интерес к нему органов безопасности: на Пироговскую прибыли два молодых оперативника и пожилой замнач УФСБ полковник Крымов в длинном кожаном плаще с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе, как в кинодетективах. Работать в раскопе было неудобно, и Крымов, глядя на сотрудников, карабкающихся вверх и вниз по опущенным в дыру лестницам пожарных машин, сказал прокурору города:

— Подземелье — это другой мир. Когда-то мы даже создали специальное подразделение — «Тоннель», для обеспечения госбезопасности под землей. Потом наверху посчитали, что оно себя не оправдывает, и упразднили. А ведь сейчас бы те ребята пригодились…

Лебедка спасательного комплекса подняла из черного провала носилки, и полковник осекся, впившись взглядом в испачканное землей лицо человека, одетого в оранжевый, с черными разводами, комбинезон. Потом извлекли второго убитого. Несмотря на холодную погоду, Крымов снял шляпу и вытер платком внезапно вспотевший лоб. Подойдя поближе, он принялся рассматривать поднимаемые один за другим трупы, и, хотя лицо опытного комитетчика, как всегда, оставалось бесстрастным, внимательный наблюдатель мог заметить, что самые худшие предположения полковника, увы, сбываются.

— Так, где сейчас эта ваша группа, Николай Николаевич? Что с вами? Я третий раз спрашиваю, а вы молчите, — услышал он, наконец, несколько раздраженный голос прокурора.

— Вот они! — Побледневший Крымов указал на выстроившиеся в ряд носилки. — По крайней мере это ядро «Тоннеля»…

Отойдя в сторону, он достал мобильник, набрал номер и, поминутно оглядываясь, принялся нервно что-то докладывать.

Через два часа ксерокопия возбужденного прокуратурой уголовного дела об убийстве пяти человек поступила в городское управление ФСБ. Дальнейший ее путь определялся примитивной формальной логикой.

Посылка № 1. Группа «Тоннель» была призвана обеспечить государственную безопасность на подземных объектах. И она погибла.

Посылка № 2. Установка сканера-передатчика на линии правительственной связи в Колпаково посягает на государственную безопасность на подземных объектах, обеспечение которой входит в компетенцию группы «Тоннель».

Вывод. Установка сканера-передатчика связана с гибелью группы «Тоннель», которая должна была этому противодействовать.

И хотя суждения имели логическую ошибку, ибо «Тоннель» давно не обеспечивал безопасность под землей, скорей наоборот, к вечеру материалы по факту гибели группы были присоединены к материалам розыска шпиона, установившего сканер-передатчик на линии правительственной связи в Колпаково. И торжественно вручены капитану Евсееву.

Вернувшись в кабинет, тот разводил руками и возмущался:

— Во-первых, уже давно нет такой группы! Во-вторых, какая связь между трупами в Москве и сканером в Колпаково? Где тут логика?!

— Начальству видней, — меланхолично сказал Кастинский. — И логика у них куда умней твоей… Так что копай, работай, скоро майором станешь…

— Одним все, другим — ничего, — картинно развел руками Ремнев. — И служебные достижения, и благосклонность начальства, и успех у женщин… Короче, Ниночка из спецотдела звонила, хочет тебя, аж пищала в трубку.

Евсеев поднялся на третий этаж, который славился длинными ногами и милыми мордашками: здесь располагались службы, укомплектованные, в основном, женским персоналом.

— Ой, Юрий Петрович, как хорошо, я уже собиралась опять вас искать! — Ниночка протянула несколько благоухающих «Опиумом» листков бумаги с желтыми полосками.

Ниночка была главным украшением третьего этажа: помимо ног и мордашки она имела тонкую хрустальную талию и удивительно развитую грудь. Но она была еще и лучшей подругой старшего лингвоэксперта Люды Дратько, что заставляло Юру держать дистанцию.

— Вот суточная сводка происшествий по городу. Мы как обычно пропустили все фамилии через компьютер, оказалось, что сразу две проходят по списку «нолей»[13] и состоят у вас на связи…

Она как-то особенно посмотрела на Юру карими, с опасным прищуром, глазами. Интересно, что такого наплела ей эта Дратько?

Юра стал читать выделенный маркером текст:

«…3 ноября 2002 года около семнадцати часов домработницей были обнаружены два трупа с признаками насильственной смерти: хозяина квартиры Сперанского И.И., 1942 г.р., и Носкова И.С., 1938 г.р. Результаты осмотра места происшествия показали, что из квартиры исчезли радиоаппаратура и другие ценные вещи. Расследование ведет прокуратура ЦАО г. Москвы…»

— Что-нибудь серьезное? — спросила Ниночка. — У вас такое лицо…

«Какие же они все дуры!»

— Да нет, ерунда, всего-навсего двойное убийство…

— Ой, я совсем не то имела в виду…

Но Юра уже не слушал. Свернув бумаги трубочкой, он вышел в коридор в состоянии глубокой задумчивости.

Профессор и Американец находились на острие разработки «дичковской тройки». Вечером они пытались войти в контакт с одним из фигурантов. Катранов отказал, и в тот же вечер агентов убили. Это не совпадение. И имитация ограбления вряд ли сможет кого-то обмануть…

Кормухин находился на совещании у генерала, ждать Евсеев не хотел, да и не мог — в нем трусилась каждая жилка.

Накинув куртку, он выскочил на улицу. Снег сменился противным — мелким и холодным дождем, под ногами чавкала грязная ледяная каша, эта же каша летела из-под колес машин. Ежась, капитан втиснулся в переполненный автобус, а через двадцать минут входил в прокуратуру Центрального округа.

Перед приемной с монументальной табличкой «Варшавский И. В.» сидела скорбная очередь. Евсеев зашел к немолодой секретарше в строгом деловом костюме и негромко представился. Хотя безраздельное могущество КГБ осталось в прошлом, прокурор принял его незамедлительно.

— Меня интересует убийство Сперанского и Носкова, — сразу взял быка за рога оперативник. — Мотивы, обстоятельства, версии. Могу я посмотреть дело? И чтобы об этом никто не знал?

Иван Владимирович Варшавский — полный мужик в синем мундире с тремя большими звездами, слушал его, слегка наклонив голову и не проявляя никаких эмоций. Может быть, он ждал каких-то дальнейших пояснений, но их не последовало. «Чем меньше говоришь, тем больше люди проникаются важностью дела», — когда-то сказал отец. И Юра успел убедиться, что это действительно так.

— Можете, — густым баритоном сказал прокурор, не дождавшись разъяснений. — Только это обычная уголовщина. История гадкая. Трупы голые, вокруг валяются диски с порнухой, выпивка, закуска — как в борделе… А ведь Сперанский — популярный писатель, Носков — кандидат наук, доцент, всю жизнь историю партии преподавал… И возраст у обоих почтенный…

Варшавский осуждающе выпятил нижнюю губу.

— Это лишь внешняя картина, — покачал головой Евсеев. — Я лично знаю погибших. Они не похожи на клиентов борделя. Скорей всего это камуфляж, имитация. Убийца может обставить все как захочет, хоть портрет Гитлера в руки им сунуть…

Прокурор поморщился, махнул рукой.

— Портрета Гитлера там не было, а порнуха была. И потом, какой камуфляж? Какая имитация? Это ж не детективное кино, а убийцы — они не режиссеры. Имитировать самоубийство или несчастный случай — я понимаю, имеет смысл. А вот зачем имитировать мотивацию? Хоть так убийство, хоть этак — все равно искать будем!

— Да, пожалуй, вы правы, — кивнул Евсеев, хотя вовсе так не думал. В делах, где замешан шпионаж, — совсем другая логика. Все другое. Но переубеждать прокурора не имеет смысла. Зачем?

— Ну вот, видите! — Варшавский устало провел рукой по лицу. — Я вам могу сказать, как было дело. С точностью до девяноста пяти процентов. Хотите?

— Конечно! — Евсеев изобразил высшую степень заинтересованности.

— Тогда слушайте: два богатых старых пердуна напились в дым, вызвали по телефону девочек… а может, мальчиков. Пили, жрали, развратничали… А те опоили их какой-то гадостью, скорей всего клофелином, потом придушили и вынесли из квартиры все, что попалось на глаза: деньги, ценности, аппаратуру. Вот и все кино, вот и весь Гитлер, вот и все сложности мотивации! Пять бутылок ликера, две коньяка, дешевая сигаретница в виде осла, даже ношеные вещи из шифоньера прихватили, не побрезговали. Это не профессиональные преступники, это дилетанты — нищая, голодная молодежь… Очень голодная!

Юра молчал. Но молчанием несогласного.

— Могу заключить пари, — с легкой усмешкой превосходства сказал прокурор. — Когда мы раскроем убийство, а произойдет это довольно скоро, картина, которую я нарисовал, полностью подтвердится.

— Отец всегда запрещал мне азартные игры и споры, — ответил Юра. — Так как мне посмотреть дело? Чтобы никто не знал, что им интересуется ФСБ…

— Да очень просто. Полчаса вам хватит? Там всего страниц двадцать…

Варшавский потянулся к селектору.

— Тресков? Занеси Маргарите Петровне дело по этому Сперанскому. Мне надо перед Союзом писателей объясняться… Скотина, говоришь, полная? Ну, сначала давай раскроем, а потом я им так и скажу!

Дело действительно было тонким и еще неподшитым. В жесткой картонной папке просто лежали схваченные скрепкой бумаги и фотографии. Протокол осмотра места происшествия, рапорта, объяснения, протоколы допросов… Корявый почерк, ошибки…

Одиннадцать фотоснимков. Сперанский лежал на спине посередине комнаты, белый, толстобрюхий, похожий на чудовищный курган, выросший посреди гостиной. Искаженные черты лица, правый глаз закрыт, а левый вытаращен, как будто собирается выскочить из орбиты. В области левого виска — огромная гематома, волосы жирно блестят, и через лоб протянулись липкие даже на вид струйки: похоже, ликер на голову вылили… Шею перечеркивает отчетливая линия струнгуляционной борозды.

«…На левой части черепа — след от удара тупым предметом, предположительно бутылкой из-под рома (вещдок № 2). Борозда на шее предположительно оставлена сетевым шнуром от телевизора (вещдок № 4)…»

Скрюченная фигурка у выхода из гостиной — Носков. Невероятно худой, с выпирающим позвоночником и лопатками, словно узник Освенцима. Лежит на боку, колени подтянуты к груди, как будто спит. На крупном плане видно, что в шею глубоко врезался черный шнур от видеомагнитофона (вещдок № 5).

На полу разбросаны диски, остатки какой-то пищи, валяется фужер, около трупа Сперанского — осколки стекла и расколотая бутылка. На отдельных фото — разоренный писательский стол («домработница отметила отсутствие ноутбука, принтера и модема»), валяющиеся на полу ящики с вывернутыми на пол бумагами.

«…С места происшествия изъяты множественные отпечатки пальцев с бутылок, фужеров, чашек, с полированной поверхности стола, зеркала в ванной, серванта. Отпечатки двух типов: крупные, принадлежащие взрослым людям (отпечатки группы А), и мелкие, почти детские (отпечатки группы Б). Все отпечатки отправлены на дактилоскопическую экспертизу».

Странно. Очень странно! Юра несколько раз был у старого холостяка Сперанского. Чопорно-чистая квартирка, образцовый порядок. А тут в прихожей натоптано и грязно, да и вообще обстановка, как в притоне после пьяной ссоры… Ну ладно, допустим, у Американца были слабости, но Профессор-то как оказался в эпицентре развратного загула? Как-то совсем уж не похоже на Ивана Семеновича!

Да и Сперанский всю жизнь тешил свои пороки под покровом тайны и благопристойности… А логика событий… Где логика? Старые, опытные агенты должны были выполнять очередное задание, оно сорвалось, и тогда они устроили идиотскую пьянку с малолетками. Дичь полная!

— Спасибо. — Евсеев закрыл картонную папку и встал. — Если позволите, я позвоню завтра-послезавтра, чтобы быть в курсе…

— Звоните, — равнодушно кивнул Варшавский. Он уже думал о других делах.

И Евсеев тоже думал уже о другом.

* * *

Через туман не самых приятных запахов, гуляющих по коридорам патолого-анатомического центра, настойчиво пробивался аромат «Шанели». Юра сразу определил его источник — на лавочке в коридоре сидела полноватая дама с румяным купеческим лицом.

— Ирина Николаевна? — догадался Юра.

Дама рассеянно кивнула, не подняв голову. Ее норковая шуба как-то дико контрастировала с казенным дерматином, покрывающим сиденье лавки, а на симпатичном лице, выдающем отменное здоровье и аппетит к жизни, невероятно смотрелись темные полукружия, в которых плавали потерянные мокрые глаза.

— А вам чего надо? — вдруг нарисовалась рядом точная ее копия, только какая-то упрощенная, грубоватая и явно более дешевая. Как матрешка на арбатском лотке.

Юра достал свое удостоверение, показал.

— Так вы дело уже завели, что ли? — Копия подняла брови и впилась в Юру взглядом. — Вот и правильно! Я бы этих рестораторов, что паленой водкой торгуют, сразу к стенке ставила. Да и врачей безруких заодно… Алкаша какого-нибудь из комы поднимают, это всегда пожалуйста! А тут… Угробили — кого? Полковника ракетных войск! Человека стратегической значимости!.. Как это называется? — Ее голос поднялся до негодующих высот, гулким эхом прокатился по коридору. — Диверсия — вот как это называется! А раз диверсия, то и поступать с ними надо, как с диверсантами!..

Мимо прошел санитар с большим пластмассовым контейнером в руке — даже бровью не повел в их сторону, тихо исчез за дверью прозекторской. «Привыкли, — подумал Юра. — Она тут все утро, видно, распинается».

— Вы представьтесь, пожалуйста, — попросил он в свою очередь.

— Сироткина я, Екатерина Николаевна. Невестка покойного… Сестра вот ее… — Матрешка коротко мотнула головой в сторону Иры Катрановой, не отрывая испытующего взгляда от Юры. — Документы показать?

— Не надо, я вам верю. — Евсеев повернулся к Катрановой, тронул ее за плечо. — Ирина Николаевна, мне потом надо будет вас допросить.

— Если что надо, спрашивайте меня! — громко заявила Сироткина, заслоняя собой сестру. — Ирку трогать нельзя, ей и так голову задурили, толку не добьешься. Я все знаю, я все расскажу, как было.

— Когда надо будет, я поговорю с вами, — сухо ответил Юра и прошел в прозекторскую.

На подоконнике стояла старенькая магнитола, откуда с лихим присвистом неслось что-то русское народное. Врач-патологоанатом сидел за конторкой, торопливо строчил заключение; над ним, роняя короткие реплики на заумном медицинском сленге, стоял завотделением. Давешний санитар складывал в свой контейнер стеклянные баночки с неким содержимым в спектре от кроваво-красного до землянистого цвета с прозеленью.

Тело Катранова успели погрузить на каталку и убрать в сторону. Юра не удержался, глянул туда: распотрошенный, а потом сшитый крупными стежками труп — и все. Полковником он был при жизни, генералом, депутатом или бомжем, теперь не имело, ни малейшего значения. И лежал он в неудобной, напряженной позе, которая никак не навевала мысли о вечном покое.

— Одну минутку, — завотделением коротко глянул в удостоверение и снова повернулся к конторке, продиктовал еще несколько фраз.

— Дело ведет прокуратура, — сообщил он Юре несколько минут спустя, словно подводя итог долгой беседе. — У меня уже был следователь. Я сообщил наши выводы и пообещал прислать акт на следующей неделе.

— У прокуратуры свои задачи, а у нас свои.

Завотделением пожал плечами.

— Не возражаю. Но пока что утешить вас ничем не могу.

— Я не за утешением пришел, — строго сказал Юра, не скрывая раздражения, которое почему-то вызывал у него этот пухленький человечек. — Мне нужна причина смерти.

— Ваше понимание причины смерти не совпадает с медицинским, — завотделением растягивал слова, чтобы их смысл вернее дошел до Евсеева. — Мы наблюдаем признаки инфаркта миокарда. Вследствие этого наступила смерть. Но вас, очевидно, интересует причина инфаркта? Ведь я повидал достаточно следователей. И все хотели от меня юридических, а не медицинских оценок.

— Его могли отравить?

Пухленький человечек развел руками и изобразил на лице многозначное: «Есть многое на свете, друг Горацио!»

— Если бы он был обычным пациентом, я бы сказал: нет. От внезапной остановки сердца в мире каждый год умирают тысячи людей. Молодые парни, которые, кроме насморка, ничем в жизни не болели… И старые одинокие люди, чья жизнь или смерть никому на свете не интересны и не нужны. Вот, смотрите: чемпион мира по фигурному катанию, двадцать восемь лет… Павловский — слышали о таком? Какой у него мощный прыжок был, залюбуешься!.. Или хоккеист наш, легионер… не помню, как фамилия, хоккей не люблю… Ему вообще едва за двадцать было, здоровенный бугай. Шел на тренировку, упал. Умер, еще не коснувшись пола…

Евсеев нахмурился, и доктор заторопился.

— Да, много было случаев. Но ФСБ ими не интересовалось, родственники не звонили в колокола, потому все эти смерти лежат у нас в обычной медицинской статистике. Ну, а в вашем конкретном случае… Тем более, это военный… Экспресс-анализ не выявил в тканях ядов. Известных ядов. А вообще-то их — огромное количество, вагон и маленькая тележка. К тому же он почти сутки пробыл в коме, клиническая картина вполне ясная, ядов в организме никто не искал. А некоторые яды полностью разлагаются за двенадцать часов. Так что…

Завотделением опять развел руками.

— Экспертиза вряд ли что-то покажет… А продлится она очень долго. Месяц-полтора, в лучшем случае.

— А что у вас за сроки такие? — Юра выпрямился и смотрел на доктора сверху вниз. — Да за полтора месяца можно вокруг света обойти, на Луну слетать и вернуться…

— Только ускорить химические процессы нельзя! — перебил его завотделением. — Поймите меня правильно, экспертиза будет проведена в любом случае и со всей тщательностью… Но я ведь и так вижу: пищевод, желудок, слизистая — все в идеальном состоянии, кровь в норме. Отравление некачественным алкоголем, как предполагает та истеричная родственница в коридоре, — дикость, чушь! Несусветная чушь! Ладно, дадим волю воображению, представим некий таинственный изотоп… Так ведь фона-то — нет! Да и кровь, опять-таки… Нет.

— Иными словами, мне следует исходить из того, что этот человек в самый неподходящий для следствия момент взял и умер от остановки сердца, — сказал Юра.

— В экспертном заключении будет именно такая картина, — заверил его врач. — Там, правда, не будет ни слова о том, что существуют целые семейства веществ, которые наша лаборатория просто не в состоянии опознать. Но это уже область самых высоких технологий, куда простым смертным вход заказан. Это разработки научных лабораторий с миллионными бюджетами, которых не найдешь ни в одном справочнике: оборона… секретные службы. Ну а нам остается только пополнять статистику внезапных смертей.

Юра с беспокойством заметил, что за это время в зал успели доставить еще две накрытые простынями каталки, на которых, словно бумажные надгробия, громоздились замусоленные папки с историями болезни, — и патологоанатом с ассистентом, похоже, готовятся производить следующее вскрытие. Пора было уходить.

В коридоре Екатерина Сироткина устрашающе громко разговаривала по мобильному: что-то об адвокатах, максимальном размере компенсации, моральном ущербе… Ира Катранова сидела на скамейке в той же безучастной позе.

* * *

Поговорка: «Правая рука не знает, что делает левая» — вообще-то означает полный бардак, разброд и шатание. Но в разведке и контрразведке она характеризует нормальную организацию работы, обеспечивающую так необходимые здесь секретность и конспиративность.

Шифротелеграмма из штаб-квартиры Службы внешней разведки, которая легла на стол генерала Ефимова, была короткой и невыразительной:

«Источник в „Избе“ сообщил, что получена информация о проекте развертывания ракетного полигона в Кротово Тиходонского края. Источник в „Монастыре“ доложил, что получены сведения о готовящемся прекращении российско-китайских переговоров в Гуанчжоу».

Подпись начальника департамента, личная печать.

Генерал довольно усмехнулся и нажал клавишу селектора внутренней связи.

— Кормухина и Евсеева ко мне.

«Изба» — кодовое обозначение штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, а «Монастырь» на условном языке — Белый дом. Неизвестные агенты Службы внешней разведки по крупицам собрали интересующую ФСБ информацию. Кто и как именно это сделал, для Ефимова не имело значения. Так же, как СВР безразлично, зачем инициатору запроса понадобились запрошенные сведения. Зато в этом кабинете непонятная, неконкретная и отрывистая информация сходилась в королевском пасьянсе.

Ефимова распирало радостное чувство победы. Он никогда не выигрывал в лотереях, в коробках с чайными пакетиками ему ни разу не попадался «золотой» ярлык, и даже в карты генералу обычно не везло, хотя он обладал цепкой памятью и неплохой реакцией. Зато сейчас он испытал чувство игрока, угадавшего шестизначный номер выигрышного билета. Выигрыш, правда, скромный: после «Норд-Оста» дело о найденной в «Интуристе» кассете как-то само собой отошло на второй, а то и на третий план… хотя в нелегкие времена радуются любым победам. Да и угадал-то не сам генерал, а этот молодой парень, Евсеев — толковый опер, молодец. Но и генерал в нем не ошибся — значит, тоже угадал.

В кабинет зашли вызванные, причем капитан Евсеев держался более естественно и уверенно, чем полковник Кормухин, который демонстративно выражал преданность начальству и явно хотел понравиться.

— Садитесь, — сказал Ефимов. — Кому мы подбрасывали информацию про полигон в Тиходонском крае и про прекращение переговоров с китайцами?

Евсеев вскочил.

— Катранову, товарищ генерал!

Генерал кивнул.

— Так вот, информация по каналу Катранова прошла к американцам, на самый высокий уровень, — Ефимов похлопал рукой по шифротелеграмме. — Делайте выводы, капитан. И планируйте завершение операции.

Евсеев смотрел на него, едва сдерживая счастливую улыбку.

— Так точно. Вас понял, товарищ генерал…

— Понял он, — вздохнул Кормухин. — Я прошу прощения, товарищ генерал, но если бы ему не подсказали старшие, гм… товарищи, носом не ткнули…

— То есть? — поднял брови Ефимов. — Лично я ничего не подсказывал капитану Евсееву. Он сам грамотно ведет розыск…

— У одного из фигурантов, у Мигунова, сынок лыжи навострил ни много ни мало — в Париж! — напористо продолжал Кормухин. — Я говорю, что надо его отвести от этой стажировки, а капитан наш не согласен…

— Да мы всегда так делали, это основа основ безопасности!

— Но времена-то меняются, — тихо сказал Евсеев. — А в новые времена старые методы не годятся…

— Вот вам, пожалуйста! — Полковник обличающим жестом указал на Евсеева, как будто предлагая полюбоваться таким дремучим кадром.

— А что он за парень, этот сынок?

— В подробности я не вникал, но самого факта достаточно, — буркнул Кормухин.

— Разрешите, товарищ генерал… Родион Сергеевич Мигунов: хороший парень, отличник, прекрасные характеристики, языки знает, гранты в Сорбонне получал. Перспективен для дальнейшего обучения по культурному обмену. Прямых улик против его отца не имеется. А в свете последней информации — тем более…

— Да как ты не поймешь, что это против всех правил! — почти закричал Кормухин.

— Доступ к секретной информации у него есть? — спросил Ефремов у Евсеева. На начальника отдела он не обращал внимания.

— Никак нет. Никаких режимных ограничений.

— Ну и все, пусть едет. Времена-то действительно новые!

Генерал махнул рукой на открывшего было рот Кормухина.

— Всё, всё. Дела важнее слов. Надо готовить доказательственную базу. Идите, работайте!

Выйдя от генерала, Евсеев сразу направился в лабораторию фонографических экспертиз. Старший научный сотрудник Дратько в одиночестве сидела за монитором, на котором прыгали несколько не совпадающих зигзагообразных линий.

— Здравствуйте, Людмила Геннадьевна, — подчеркнуто официально сказал капитан Евсеев.

— Здравствуй, Юра! Что-то ты совсем меня обходишь, — обиженно констатировала лингвоэксперт и поднялась навстречу, поправляя прическу и призывно запрокинув голову.

Короткая верхняя губа приоткрывала влажные зубы, придавая лицу ждущее выражение.

— Что ты, Лю… И не думал.

Он знал, что под чистым выглаженным халатом и всем остальным у Людмилы Геннадьевны смугловатая кожа, подтянутая фигура спортсменки и твердая девичья грудь. А выше левой коленки, примерно на середине бедра — короткий белый шрам: когда-то вцепился мертвой хваткой соседский мопс.

— Пойдем куда-нибудь вечером? — улыбнулась она. — Я давно в кино не была…

— Сегодня вряд ли, — представление о висящем в ее промежности мопсе сбивало боевой настрой. Зря она рассказала все так подробно. — Может, в конце недели. А что с моей экспертизой?

Лю вздохнула.

— Пока ничего. Мы еще никогда не идентифицировали голоса с разницей в тридцать лет. На фонограмме очень много изменений, а после той ошибки с Рогожиным никто не хочет рисковать. Профессор Чикин считает, что можно выделить основную составляющую голоса, которая не меняется на протяжении всей жизни. Но для этого надо разработать специальную компьютерную программу.

— И что?

— Сейчас мы этим и занимаемся. Но сколько понадобится времени — неизвестно.

— Ладно, спасибо, — Юра повернулся к двери.

— Заглядывай, звони, — сказала ему в спину старший эксперт.

* * *

Старший следователь по особо важным делам подполковник Званцев был педантичен до занудства. Но дело свое он знал хорошо и обыск организовал по всем правилам. Работали одновременно три группы: в каждой оперативник, эксперт и двое понятых. Кухню, службы и две комнаты уже отработали, но ничего заслуживающего внимания не нашли.

— Не понимаю, как так можно, — в сотый раз повторяла заплаканная Ирина Катранова. — Какой шпионаж? Он же был героем, генеральского звания ожидал… Всю жизнь на износ работал, даже сердце не выдержало… Еще похоронить не успели, а тут обыск… За что же мне такое?

По-человечески ее можно было понять. Но эмоции — одно, а дело — другое. Поэтому, покончив с гостиной, Евсеев со своей группой перешел в спальню. Званцев зашел следом, привычно отдавая указания:

— Шкаф, белье, подоконник… А-а-а, тут цветы — проверить в горшках…

Евсеев полез в папку за очередным бланком. Его взгляд уперся в ксерокопию прокурорского постановления.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела

«…4 ноября 2002 года из ресторана „Пирогов“ в шестую клиническую больницу был доставлен в коматозном состоянии Игорь Васильевич Катранов, который 5 ноября скончался, не приходя в сознание. Причиной смерти явился обширный инфаркт миокарда.

В ресторане он находился со своими знакомыми Семаго и Мигуновым, которые подтвердили, что Катранов был возбужден, нервничал, жаловался на боли в сердце, но, тем не менее, употреблял спиртные напитки.

Его жена И. Н. Катранова пояснила, что у мужа были неприятности по работе, в связи с чем он волновался, переживал, устроил дома семейный конфликт, во время которого держался за сердце.

Таким образом, доследственной проверкой установлено, что смерть Катранова И.В. носит естественный характер.

В связи с изложенным постановляю:

В возбуждении уголовного дела отказать, в связи с отсутствием события преступления.

Следователь прокуратуры Юго-Западного округа юрист третьего класса Симаков А.А.»

Странно все… Носков и Сперанский позвонили Катранову и погибли. А тут он и сам скоропостижно умер. Странно…

— Есть сработка! — воскликнул эксперт, глядя на детектор электронных схем с мигающей красной лампочкой. — Где-то в районе окна…

Следователь напрягся, и его рот еще больше стал похож на куриную гузку.

— Или в цветах, или под подоконником, — уверенно сказал Званцев. — Позовите хозяйку!

— Да, точно, в этом горшке…

— Понятые, подойдите ближе!

Через минуту следователь вытащил пинцетом испачканную в земле флеш-карту.

— Вы можете объяснить, что это такое? — спросил он, и в голосе отчетливо слышались торжествующие нотки.

— Не-е-ет… — Ирон побледнела и медленно опустилась на кровать. — Нет! Это не наше! Я сама и сажала, и пересаживала, и поливала… Только раз попросила Игоря полить, совсем недавно… Но этого не может быть… Это не он!

Званцев кивнул.

— Очень хорошо. Пройдем на кухню, и я запишу то, что вы сказали, в протокол.

А повернувшись к Евсееву, добавил:

— Продолжайте с особой тщательностью!

* * *

В кондитерской «Юла», что на Маросейке, тихо и немноголюдно — полдень, штиль. Несколько случайных посетителей, охранник, бармен, а за дальним столиком сидит экзотическая троица, будто куклы, сбежавшие из театра Карабаса-Барабаса. Только томно-романтичного Пьеро и мечтательной красавицы Мальвины среди них нет: здесь собрались исключительно прагматичные микроособи. Хотя, в свете современной повальной моды на нанотехнологии, лучше сказать — наноособи.[14]

Похожий на юного Пушкина наноджентльмен по кличке Пушистик — он в строгом костюме с галстуком, и две декольтированные нанодамы с кукольными мордашками: ту, что потемнее, зовут Эльза, ту, что посветлее, — Инга.

Резко прозвенела трель звонка. Инга достала из сумочки свой телефон, похожий на детскую пудреницу. На экране высветилась надпись: «Йохан», Инга показала ее Эльзе. Эльза подкатила глаза:

— Опять этот старый клоун… Я занята, а ты как хочешь.

Инга нажала кнопку «Ответить».

— Да.

— Здравствуйте, — напряженно сказала трубка и прокашлялась. — Как дела?

— Спасибо, — ответила Инга. — Сегодня мы заняты, Йохан. Давайте в следующее воскресенье.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась трубка. — А где?

— Здесь же, как и всегда.

— А-а… Это на Сухаревской площади, что ли?

Инга хихикнула.

— Вы, Йохан, видно, перебрали прошлый раз. На Маросейке, в «Юле». И что у вас с голосом?

— Точно, перебрал. Бывает, — пробормотала трубка. — Вы сейчас там?

— Какая вам разница, Йохан? Мы все равно не работаем, — повторила Инга.

— Ну-у, просто интересно… Может, проезжать мимо буду…

— До свиданья, Йохан. Всего вам доброго.

Инга сложила телефон и убрала в сумочку.

— Какой-то он сегодня странный, — она опять хихикнула. — Мне кажется, все-таки припрется сюда.

— Не проблема, обслужите по-быстрому, — пробубнил Пушистик из-за высокого бокала с апельсиновым соком. Дамы пили коктейли: Эльза — дайкири, а Инга — клубничную «маргариту».

— Зачем было говорить, что мы здесь? — Эльза озабоченно посмотрела на часы. — У меня через десять минут встреча…

— Я ничего не говорила, — возразила Инга.

— Ты ясно сказала: на Маросейке, в «Юле»…

— Но это в следующее воскресенье! Это же ничего не значит! Пушистик, ты нас прикроешь, если что, правда? — Инга попробовала поймать крохотное ухо Пушистика, но тот раздраженно убрал ее руку и поправил прическу.

— Анекдот про нюансы знаете? Тогда слушайте…

Через четверть часа, когда Инга заказала второй коктейль, хлопнула дверь, и на пороге материализовался некий гражданин в невзрачной мокрой куртке на искусственном меху и блестящей кроличьей шапке.

— Твой, что ли? — удивленно спросила Инга.

Эльза выпятила нижнюю губу и пожала плечами.

— Да нет, вряд ли…

Человек сделал несколько шагов, остановился у стойки, всматриваясь в зал и даже будто принюхиваясь к чему-то. Затем решительно двинулся к их столику.

— Кто из вас Инга? — спросил он.

— Я Инга, — отважно пискнул Пушистик. — Сами-то кто будете?

Гражданин придавил его взглядом и привычно взмахнул темно-бордовым удостоверением.

— Лейтенант Васильчук, уголовный розыск!

Только сейчас опешившие лилипуты заметили припаркованную напротив окна милицейскую машину и сержанта в униформе, о чем-то беседующего с охранником.

— Документы, — бросил гражданин.

Инга неуверенно хихикнула. Более практичная Эльза толкнула ее локтем в бок, открыла сумочку и первая достала паспорт. Лейтенант небрежно пролистал документы и оставил их у себя. На Пушистика, протягивающего свое удостоверение инвалида, он даже не посмотрел.

— Встали, — негромко скомандовал Васильчук подругам. — Поедете со мной.

— Это куда? — поинтересовалась Инга, послушно слезая с высокого стула. Ей нравились решительные мужчины. Даже в такой ситуации.

— В прокуратуру, — коротко ответил лейтенант.

— За что?! — ахнула Инга.

— Мы ничего не сделали! — заявила Эльза.

— Собрались, поехали! — не обратив внимания на их слова, приказал тот.

Спустя некоторое время гражданин в кроличьей шапке завел подруг в здание районной прокуратуры и, постучавшись, распахнул дверь с табличкой: «Следователь Тресков В. П.». Миниатюрные красотки с опаской переступили порог между своей прошлой и будущей жизнью.

Хозяин кабинета оказался полной противоположностью их невзрачному сопровождающему.

— Тэ-эк, девушки, — весело произнес Тресков, с хрустом перелистывая странички паспортов, словно считая дензнаки.

— Давно мечтал с вами познакомиться!.. Тэ-эк… Бубнова Елена Борисовна, семьдесят пятого года рождения. Ого! А выглядите так, будто родились каких-то пятнадцать лет назад!.. Качуро Инесса Владимировна, семьдесят второго года рождения. Хорошо сохранились, Инесса Владимировна, поздравляю!.. Ну а меня зовут Вадим Петрович! Вот и познакомились. А теперь нам предстоит приятная и полезная беседа. Надеюсь на полную откровенность…

Он был тучным и румяным, этот Тресков, под два метра ростом, так что, даже сидя на стуле, он возвышался над Эльзой и Ингой подобно горному утесу, а выражение его лица было такое, что он, казалось, вот-вот подмигнет обескураженным подругам и предложит выпить по маленькой.

— О чем беседовать-то? — не поняли подруги.

— Как о чем? — удивился Тресков. — О ваших проблемах! Или у вас нет проблем?.. Совсем-совсем?

Эльза и Инга недоуменно переглянулись и промолчали.

— Ладно, — не расстроился Тресков. — Придется кое-что напомнить… Васильчук! — громко гаркнул он. — Забери подозреваемую!

В кабинет вошел давешний невзрачный гражданин и куда-то увел Эльзу. Когда они ушли, Тресков положил на стол запаянную в пластик золотисто-розовую визитную карточку, где стояло имя «Инга» и два телефонных номера.

— Ваша?

— Моя, — сказала Инга. — Откуда она у вас?

— Вот видите! — улыбнулся Тресков и что-то записал на листке бумаги. — А вот этого человека вы знаете?

На стол легла фотокарточка три на четыре, где был изображен седой полноватый господин.

— Ну, это ж Йохан, — сразу узнала Инга. — Он звонил мне недавно…

— Мм, Йохан, значит? — Тресков приподнял брови в знак понимания и опять что-то записал. Когда познакомились? Как часто встречались? Где? С какой целью? Когда виделись в последний раз?

Инга в нескольких словах описала краткое знакомство с пожилым писателем, основанное в первую очередь на ее интересе к современному литературному процессу.

— И какие же его книги вы читали? — поинтересовался Тресков.

— Ну-у… Разные. Про любовь, в основном, — сообщила Инга.

— А-а, любовь! — эхом отозвался все понимающий Тресков.

— Да вы его самого спросите! — посоветовала Инга. — Он вам все расскажет! Он нормальный мужик!

Тресков покивал и достал откуда-то еще одно фото. Инга взглянула на него, нахмурилась и отодвинула в сторону. Потом опять посмотрела, уже более внимательно, и смотрела долго.

— А этого человека вы знаете? — прозвучал над ней голос Трескова.

— Ну-у… Это ведь тоже Йохан… — отвечала Инга. — Только он здесь… Как будто мертвый. Но этого не может быть, он мне звонил минут сорок назад, хотел встретиться!

Следователь приготовился было что-то возразить, но тут дверь распахнулась, и в кабинет шагнул некий лысый тип с большим кейсом, которого Тресков, по-видимому, ждал с большим нетерпением.

— А вот и Антон Геннадьевич, наш эксперт-криминалист! — представил вошедшего Тресков, проворно убирая со стола бумаги. — Наш многоопытнейший и уважаемейший Антон Геннадьевич!

Эксперт что-то буркнул себе под нос и водрузил кейс на стол. Когда он открыл его и приготовился к работе, по кабинету распространился запах свежей типографской краски.

— Давай ручки, красавица!

Инга вытянула заметно дрожащие кисти. Антон Геннадьевич по одному прижимал крохотные пальчики к пропитанной краской штемпельной подушечке, а потом откатывал каждый справа налево в квадратиках на специальных бланках.

Рассмотрев отпечатки через лупу, Антон Геннадьевич громко хмыкнул и сказал:

— А я что говорил! Где вторая?

— С Васильчуком, через стену, — сказал Тресков. — Тебе долго?

— Около часа, — бросил Антон Геннадьевич, взял свой кейс и удалился.

— А вы говорите: нет проблем! — тепло улыбнулся Инге Тресков, раскрывая перед собой папку с какими-то бумагами. — Они всегда есть, Инесса Владимировна! И у меня имеются проблемы. А у вас — так тем более!..

— Я ничего не понимаю, — растерянно сказала Инга, вытирая изящным платочком тоненькие пальцы.

Прозрачная надушенная ткань пропиталась жирной черной краской. Теперь платок можно было только выбросить, но урны нигде не было видно, и Инга зажала его в потном кулачке.

— А сейчас мы все поймем! — ободрил ее следователь. — Антон Геннадьевич сосчитает ваши завитки и петельки, все и прояснится! Только, может, не будем тратить зря время? Расскажите, как вы с подругой грохнули вашего Йохана? И за что?

* * *

— Считайте, что пари я выиграл. — Иван Владимирович Варшавский пододвинул Евсееву заметно распухшую папку с делом. — Как сказал, так и вышло. Ваши старички баловались с проститутками, вот и добаловались. Бубнова и Качуро — вам эти фамилии ни о чем не говорят?

— Нет, — сказал Юра.

Он раскрыл папку. Первое, что увидел, были стандартные фото профиль-анфас совсем молоденьких девушек — брюнетки и блондинки. Странные фотографии. На первый взгляд — дети, на второй — взрослые… Непонятно…

— Так это они убили?

— Они самые, — подтвердил прокурор.

— А сколько им лет, не пойму? — обескураженно заметил Юра. — Четырнадцать? Пятнадцать?

— Ошибаетесь. Одной полных двадцать семь лет, второй — тридцать. Но обе больны гипофизарным нанизмом…

— Что это значит?

— Они лилипутки. Каждая — инвалид второй группы. Что не мешает им работать элитными проститутками за шестьсот долларов в час. Неплохо? Я не знаю другого случая, когда инвалидки зарабатывают такие деньги проституцией…

Прокурор усмехнулся.

— Чего же они украли спиртное и старые шмотки с такой зарплатой? — спросил Юра, листая протоколы допроса. — Вы-то говорили про нищую, голодную молодежь…

Варшавский прищурился в окно, пожал плечами: мол, чего в жизни не бывает.

Юра продолжал листать.

— Признательные показания они уже дали? Воспроизвели картину преступления?

— За этим дело не станет: посидят немного и расколятся. Вся квартира в «пальчиках», — говорил прокурор. — Много маленьких отпечатков, вроде детских. Только на некоторых папиллярные линии уже вполне сформированные, как у взрослых. Наш эксперт сразу сказал: это или дауны работали — умственно отсталые, значит, — у них такой рисунок бывает, или лилипуты. Тресков не верил, шутил все: мол, а почему не дрессированные шимпанзе?.. А потом стали проверять номера на визитке, которую у Сперанского нашли, и вышли вот на этих…

— И что экспертиза? — спросил Юра.

— Подтвердила, — Варшавский похлопал по столу тяжелой ладонью. — Их это «пальчики», все сходится. На дверце холодильника, в ванной на зеркале, на полировке шкафа несколько… Остальные кто-то еще оставил, три человека как минимум. Ну, да их тоже найдем, никуда не денутся. У них там целое эскорт-агентство, если его поворошить хорошенько, много грабежей всплывет, а может, и еще трупы…

Глаза прокурора вынырнули из-под тяжелых век. Он улыбнулся.

— Вот только никакой имитации, никакой сложной мотивации, никакой изощренности там не найдется. Сто процентов!

Что ж, возможно, он прав. Но в делах о шпионаже всегда есть второе, а то и третье дно…

Юра внимательно прочел протоколы допросов Бубновой и Качуро. Элитные лилипутки отрицали участие в убийстве, но подробно рассказывали, как проводили время, добросовестно перечисляли, с кем встречались: сотрудники агентства, клиенты, друзья. Он переписал себе в блокнот все контакты, чтобы проверить, пересекается ли это множество с множеством знакомых «дичковской тройки» и в первую очередь — Катранова. Споткнулся на номере восемнадцатом и девятнадцатом:

— Это кто такие — Леший и Хорь? Как их настоящие имена?

— А хрен их знает, — махнул рукой Варшавский. — Они к убийству никакого отношения не имеют. Вы же прочли показания: случайные знакомые, попросились переночевать, влипли в какую-то историю. Что за история, проститутки не знают, имен тоже. Знают только, что — диггеры. Под землей которые лазят, канализация там, ходы разные… Нам до них дела нет.

— А вот, они еще просили Бубнову познакомить их с неким Бруно Аллегро. Цирковой лилипут, человек-ядро. Установили, кто это?

— А зачем нам этот Бруно? — Прокурор слегка пожал плечами. — Мы же не можем всех подряд устанавливать. Он тоже никаким боком к убийству не вяжется…

Что ж, логично. Диггеры, диггеры, подземные бродяги… Почему-то вспомнился сканер-передатчик в Колпаково, гибель группы «Тоннель». Маскирующийся незнакомец, знаток оружия. Но это из совсем другой песни…

Юра поблагодарил, положил блокнот в карман и распрощался.

* * *

Проверка по пересечению контактов «дичковской тройки» и знакомых Бубновой с Качуро ничего не дала. Получается, что благополучные ухоженные лилипутки, наряд каждой из которых стоил несколько тысяч долларов, находясь в здравом уме и твердой памяти, задушили несчастных стариков, чтобы украсть DVD-плеер, видеодвойку, несколько бутылок ликера и коньяка, ношеные джинсы, кожаную куртку, портфель и другое барахло. Предположительная сумма ущерба — двадцать тысяч рублей, это меньше, чем подруги зарабатывают за один вызов… Совершили бессмысленное двойное убийство и ушли, оставив визитную карточку и целую коллекцию отпечатков. Бред какой-то!

Может, у Сперанского хранилась какая-то особо крупная денежная сумма? Пятьдесят, сто, двести тысяч долларов — гонорар за последнюю книгу… Но издательство такого предположения не подтвердило, а иных источников дохода у Американца не было.

Может, у Бубновой и Качуро просто «поехала крыша»? Или они были под наркотиками? Или пришли в ярость от каких-то действий потерпевших? Всякое, конечно, бывает… Только как они выносили вещи и аппаратуру? Как затягивали своими крохотными ручонками петли на шеях усыпленных мужчин? Нет, тут что-то не так!

Положив руку на сердце, Юра должен был признаться себе, что, по большому счету, ему наплевать, кто именно убил Сперанского с Носковым — лилипутки, великанши или кто-то еще. Он не питал теплых личных чувств к этим старикам, так не похожим на его отца, дядю и других мужчин семьи.

Сперанский был самовлюбленным, безжалостным, похотливым и циничным. Носков — вздорный, двуличный, с вынужденной аскетичностью кастрата…

Но все это не имело значения. Они много лет верой и правдой работали на Систему. Убиты не просто развратные пердуны, как считает прокурор Варшавский. Убиты агенты ФСБ, куратором которых являлся капитан Евсеев. Неважно, нравились они ему или нет. Он за них отвечал. И если не сумел защитить, то обязан был отомстить за их смерть, такую внезапную, глупую и демонстративно грязную. И в этой демонстративности крылось что-то еще, какая-то схема, в которую лилипутки явно не укладывались.

Евсеев в очередной раз созвонился с Варшавским.

— Дайте команду следователю, Иван Владимирович, чтобы он со мной повторно осмотрел квартиру Сперанского. Я бутылку коньяка выставлю за потраченное время.

Прокурор хмыкнул.

— А ваша конспирация, значит, побоку? Ну, раз ФСБ просит, да еще коньяк предлагает… Хотя дело-то пустое.

Через два часа в знакомом подъезде огромный, как башня, Тресков снимал с замочной скважины бумажную полоску с печатями прокуратуры.

— Дело-то, считай, на мази… Чего тут еще смотреть? — недоумевал он, отпирая многочисленные замки. — Все по науке доказано, от своих пальцев еще никто не отпирался. И бляди эти мелкие расколются не завтра, так послезавтра, никуда не денутся. Лучше бы у меня в кабинете распили коньячок-то ваш!

— А у вас разве есть коньячные бокалы? — спросил Юра, осматриваясь и принюхиваясь к затхлому запаху в прихожей.

— На фиг какие-то бокалы? — весело удивился Тресков. — Из стопок пьем, женщины на двадцать третье февраля всем подарили… А что, нельзя?

— Можно, — рассеянно произнес Юра и достал из портфеля бутылку «Арарата». — Только эффект совсем другой. Коньячный вкус пропадает, один дурман спиртовый остается. А здесь пьют только из специальных бокалов. Точнее, пили…

В гостиной успела скопиться пыль, цикламены в горшках на подоконнике увяли, и только пузатенький кактус, похоже, чувствовал себя хорошо и даже выпустил ярко-красный цветок. Юра подошел к окну, выглянул во двор. Посмотрел на свое отражение, на зеркально перевернутое за спиной жилище Сперанского. Бывшее жилище. Теперь это место двух жестоких убийств. Зазеркалье.

Капитан Евсеев потыкал в горшки специально захваченной спицей, потом вытер ее пальцами. Ощупал подоконник. Заметил что-то за радиатором отопления, наклонился, поковырял спицей и вытащил старый носовой платок.

Тресков удивленно отквасил нижнюю губу. Несмотря на молодость, эфэсбэшник сделал то, до чего не додумалась вся оперативно-следственная группа во главе с ним самим. Вот что значит комитетская выучка! Он подбросил на ладони бутылку.

— Может, накатим для начала?

Но Юра не обращал на него внимания. Сейчас он напоминал ищейку, увлеченно отрабатывающую след.

На полу так и остались липкие потеки от спиртного; угол ковра, где во время оргии уронили и размазали кусок торта, покрылся дрожащей серой плесенью.

Этажерка, стойка для дисков, стеллаж для аппаратуры с пустыми полками. На гладких поверхностях черные пятна контрастного порошка — следы работы эксперта. По идее, все здесь пересмотрено несколько раз и несколькими людьми. Но это ничего не значит. Именно так учили их в Академии.

Кабинет — просторный, комфортабельный, с большим письменным столом и удобным глубоким креслом. Полка с книгами. На толстых корешках фамилия одного автора — самого Сперанского. На столе компьютер, на котором все эти книги писались. Полки, монитор и клавиатура тоже испачканы черным порошком.

Внимание Юры привлекла блестящая фигурка — угловатый, бугрящийся мышцами атлет на турнике. Стилистикой он напоминал памятник космонавту на Ленинском проспекте. Юра взял игрушку в руку, осмотрел со всех сторон. На основании выбита надпись: «Завод „Металлоштамп“. 1969 год». Он нажал кнопку. Гимнаст крутанул «солнце» — раз, другой, третий, да так и застыл вниз головой. Села батарейка.

Спальня, библиотека. Запах табачных листьев из гардеробной. Кухня, где Тресков потягивает «Арарат» из правильного, пузатого бокала.

— Присоединяйся, капитан! — радостно кличет Тресков. — Вкус, и правда, другой!

Здесь, в кухне, еще одна видеодвойка, ее, видно, не смогли унести. В пыльном экране отражается широкий, с мощной поперечной складкой, затылок Трескова.

Юра подошел, поставил на стол гимнаста.

— Что это? — Следователь сунул ему в руку рюмку.

— Старая игрушка. Когда ее сделали, меня еще не было на свете.

— Да, тогда любили такие фиговины. У меня на столе календарь стоит перекидной — железный, никелированный, тяжелый такой… Ему уже лет сорок — от стариков остался. До сих пор нормально работает, а стоил копейки… И сталь настоящая — не жалели. Ну, давай, за победу!

Они выпили.

— Я его забрать хочу, — сказал Юра. — Можно?

Тресков пожал плечами.

— Конечно. Материальной стоимости это старье не имеет, наследников нет — все равно выбросят на помойку… Давай еще по одной.

— Мне хватит — Юра провел пальцем по пыли на экране. — А что здесь загружено? Не просматривали?

— Да все просматривали. Тут десятки дисков и кассет валялись. И все с порнухой. Это не квартира писателя, а притон разврата. С малолетками, в основном, занимался… Правда, этого второго, обществоведа, нигде не видно…

Тресков подмигнул.

— Хочешь, дам пару кассет для ознакомления?

Юра помотал головой.

— Да нет, меня другое интересует…

Он нашел пульт, нажал на клавишу с треугольником. Экран ожил, а вместе с ним неожиданно вернулся к жизни и Иван Ильич Сперанский — голый, потный, с белым трясущимся брюшком и тонким от возбуждения голосом, распаленный нешуточной страстью к двум девицам, которые копошились перед ним на коленках, словно исполняя какую-то сложную пантомиму.

— Вот, пожалуйста, — воскликнул Тресков. — Писатель собирает материал для очередной книги! Ну, не сука развратная? Где же его мораль?

Но мораль сейчас Евсеева не интересовала, зато очень интересовали детали. Знакомый клетчатый диван, знакомый синий ковер с тонким красным орнаментом… Все это он недавно видел…

Иван Ильич, словно почувствовав внимание зрительской аудитории, вдруг повернул к ним распаренное лицо и, рассмеявшись, приветственно взмахнул рукой.

Тресков громко сглотнул.

— Скотина!

До Юры внезапно дошло: все это он видел только что в соседней комнате!

— В гостиной есть скрытая камера, — сказал он. — Где-то наверху. Пошли.

Между потолком и книжными полками у северной стены оставался невидимый снизу зазор, куда можно просунуть спичечный коробок. Но вместо спичек там находилась компактная широкоугольная веб-камера. Точно такой же зазор имелся и у южной стены, в нем притаилась вторая камера.

К счастью, Сперанский не использовал беспроводную связь — по шнурам Юра быстро определил местонахождение тайника: в практически пустом секретере, где хранились лишь несколько старых журналов, в нижней полке имелась выемка, там прятался плоский ноутбук.

— Ничего себе! — сказал Тресков. Он уже не чувствовал себя мэтром следствия. Но и до конца еще всего не понял.

Евсеев откинул верхнюю крышку: компьютер был включен и, видимо, работал все эти дни. На экране мигало красное окошко таймера с надписью:

«01:30 a.m. Record successfully finished. Save and preview now?»

— Что это значит? — спросил Тресков.

— Запись окончена в половине второго ночи, — сказал Юра.

— Какая запись?

Юра не ответил. Он подвел курсор к клавише «ОК» и нажал ввод. Экран потемнел, в нижней его части выскочили виртуальные кнопки медиапроигрывателя. В правом углу дата: 02.11.2002, 22:02…

«День убийства, — автоматически отметил про себя Юра. — Только почему так темно?»

Но тут в левой части экрана забрезжил свет, послышались голоса, задвигались неясные фигуры.

— Все ясно. Это в прихожей свет включили, — с облегчением выдохнул Юра.

Свет вспыхнул и в гостиной. Грузная фигура Сперанского неспешно пересекла комнату по диагонали, подошла к окну. Вернулась. Возбужденные крики. В дверях появились еще две фигуры, словно одетые в бледно-желтые трико. Нет, просто голые. Девушки. Девочки. Одну из них, рыжую, Юра точно видел на предыдущей записи. Они тащат за собой упирающегося Носкова. Профессор без рубашки, волосы встрепаны, лицо обескураженно-эйфорическое. Похоже, он пьян. Падает. Куча-мала. Девчонки, судя по всему, тоже где-то успели набраться. Одна раздевает неловко сопротивляющегося Носкова, другая помогает избавиться от одежды радостно гогочущему Сперанскому.

— Но это ж не лилипутки! — раздался голос Трескова. — Это же совсем не то!

«Да нет, уважаемый следователь, это и есть самое то!» — думает Юра.

Вскоре появилась третья девчонка, одетая в джинсы и свитер, коренастая, лицо скрывает тень от длинной челки. Похоже, раздеваться она и не собирается. Развалившийся в кресле Сперанский — у него на коленях, визжа, елозит промежностью рыжая — предлагает ей не стесняться и присоединиться к общему веселью. Коренастая уходит, возвращается с бутылкой и бокалами. Разливает, один бокал молча сует Носкову, другой — Сперанскому. Вдруг бьет по щеке вторую девчонку, которая безучастно сидит рядом с Носковым. Та, словно заведенная кукла, начинает грубо и как-то механически ласкать старика.

Юра промотал запись вперед. Телевизор в гостиной гремел на полную мощность, Носков, пританцовывая, бродил от стены к стене, потом опустился на пол и ткнулся лицом в ковер, будто потерял сознание. Малолетки, хохоча, размазывали друг по дружке куски торта; коренастая стояла, подпирая дверной косяк, наблюдала. Сперанский сидел на прежнем месте и орал, снова предлагая ей раздеться и сделать ему минет. Наконец, коренастая отлепилась от двери, взяла со стола бутылку, подошла к писателю и с размаху ударила его бутылкой по голове! Послышался отчетливый тупой звук, брызнули в стороны осколки стекла, кто-то завизжал, а Сперанский медленно сполз с кресла…

— Что же это такое?! — очнувшись, сказал Тресков, когда коренастая стала душить шнуром Сперанского, а ее подружки накинули шнур на шею Носкова. — Получается, лилипуток надо выпускать? А ведь уже готовое было дело… И зачем я с тобой пошел?

— Наверное, ради истины, — сказал Юра.

Загадка разрешилась, но не в таком ключе, как он думал. Значит, второго дна в этом убийстве нет. Обычная уголовщина, случайность.

— Да, конечно… Ради истины, ясное дело… — Следователь оживал, как боксер, отходящий от нокаута. — Лилипуток выпущу, этих малолеток арестую. Зато сейчас у меня железные доказательства! Завтра приведу понятых и задокументирую всю эту лабуду…

— Завтра?!

— Ну а когда?

— Через десять минут, — строго процедил Евсеев. — Сходите в соседние квартиры, а я тут покараулю…

Как ни странно, но огромный, как башня, Тресков выполнил приказ.

* * *

Всех троих по случайному стечению обстоятельств предали земле в один день.

Катранова — на Аллее героев, торжественно, с оркестром, в полированном гробу с разовым микролифтом, со всеми воинскими почестями: прочувствованными речами начальников, взволнованными речами сослуживцев и троекратным залпом комендантского взвода. Хотя всю эту видимость благопристойности пропитывал зловонный душок нехороших слухов, но на официальный уровень они не выходили и на официальную процедуру видимого влияния не оказали. Сергей Мигунов сказал теплые слова о своем лучшем друге и стоял, нахохлившись, ссутулившись и засунув руки в карманы штатского пальто. Светлана с сухими, болезненно блестящими глазами стояла рядом, когда треснул первый залп и полированный ящик медленно двинулся вниз, она сунула замерзшую ладошку в карман мужа и погладила ему сжатые в кулак пальцы правой руки. Именно этой рукой он привел в действие «иглу», хотя таких деталей, она, конечно, не знала.

Сперанского и Носкова, как безродных бродяг, зарыли в дальнем углу кладбища. Ни оркестра, ни речей, ни скорбящих друзей — ничего. Тяжелые дощатые гробы, обитые дешевой красной тканью, булькнули в подтопленные ямы, посыпалась в мутную воду светло-желтая комковатая земля. Единственный человек, присутствующий при этой нечеловеческой процедуре, дал могильщикам по бутылке водки, дождался, когда они уйдут, и сам приложился за упокой грешных душ.

— Вы верно служили Системе и выполняли задания государственной важности, — негромко сказал он, опасаясь патетики и пафоса. — Вы принесли несомненную пользу государству. Спите спокойно!

И вылил едва початую бутылку на свежие суглинистые холмики. Водку капитан Евсеев купил на свои деньги.

Их убийц нашли быстро: фото коренастой имелось в картотеке РУВД, где она состояла на учете за драки, кражи и уходы из дома. Надя Крылова, шестнадцать лет, второгодница из восьмого класса. В начале этого года проходила свидетелем по делу Виктора Линуса, осужденного за совращение несовершеннолетних и содержание притона. Отец, инвалид второй группы, состоит на учете в городском наркологическом диспансере. Дома при обыске обнаружили DVD-плеер Сперанского, его джинсы и две бутылки «Мараскино» из его коллекции. У соседа изъяли проданную Надей кожаную куртку и подаренную сигаретницу в виде осла. Словом, доказательств было вполне достаточно.

Крылова легко во всем созналась и выдала подельниц — четырнадцатилетних Лену и Катю. Те тоже, просмотрев запись, не стали запираться, признав банальный заговор с целью ограбления богатого писателя. Умысел на убийство все отрицали: дескать, как-то само собой вышло… Адвокаты с самого начала напирали на тяжелую жизнь девочек, а также аморальное поведение потерпевших. Зная гуманность российского правосудия, можно было предсказать, что малолетние убийцы отделаются четырьмя-пятью годами колонии, а через полтора года освободятся условно-досрочно.

Юра Евсеев испытывал двойственные чувства: с одной стороны, убийц своих агентов он нашел, но те, по существу, сами спровоцировали преступление и выглядели далеко не в лучшем свете. Особенно обществовед. Эх, Иван Семенович, Иван Семенович…

* * *

Недалеко от Казанского вокзала, за углом, в подвальчике — двенадцать стесанных ступенек — располагается дешевая пивная, будто чудом сохранившаяся с советских времен. Здесь не подают креветок, омаров и раков, не балуют восемью сортами пива и, уж конечно, не устраивают фейс-контроль и дресс-код.

Все предельно демократично: желтый кафельный пол из потрескавшейся и выкрошенной плитки, густой дым дешевых сигарет, разбавленное пиво по тридцать рублей за кружку и привокзальный люд — тот самый «демос», который и определяет сущность данного пивняка. Даже, если отбросить гнилую интеллигентскую корректность и быть предельно точным, не демос, а откровенный плебс: вокзальные воры и мошенники, сторублевые минетчицы, внезапно «разбогатевшие» бомжи, отработавшие смену попрошайки, жители близлежащих трущоб, застрявшие транзитные пассажиры и прочая, нуждающаяся в алкоголе, нетребовательная публика.

За стойкой орудовала у медных кранов оплывшая пергидрольная блондинка Ирина, звеня пустыми кружками, шмыгала между столиков изможденная, как высохшая гусеница, уборщица-посудомойка Тоня.

Сквозь шум, гул и плотную табачную завесу к одному из немногих свободных столиков протиснулся мужик с двумя кружками пива в заскорузлых ладонях. Хотя обликом и одеждой он мало отличался от остальной публики, десятки лиц с насмешливыми улыбками поворачивались в его сторону, потому что мужик был ростом с половину обычного человека, к тому же обросший бородой, а-ля Карл Маркс.

На взгляды окружающих он внимания не обращал, но Тоня сквозь зубы шипела что-то излишне любопытным так, что те мгновенно отворачивались, а улыбки немедленно исчезали.

Когда первая кружка пива была выпита, к карлику подсели два типа специфической внешности: явно залетные, с татуировками, железными фиксами и в изрядно потрепанной одежде.

— Котлы возьмешь? — процедил один. — Рыжие.[15] Хорошие. Всего за тысячу…

— Сваливай, — бородатый коротышка даже не повернул головы. Его профиль был похож на дулю, сложенную из огромного кулака. — Поищи другого, кому мозги засирать…

— Ты что?! Чего выступаешь?! — привычно ощерился второй. — Ты знаешь, кто мы такие?

— Мелкая шушера. Недавно откинулись с зоны и ищете лоха, чтобы развести на деньги, — все так же, не поворачивая головы, сказал коротышка. — А ты знаешь, кто я? Я Бруно Аллегро, человек-ядро!

Шум в пивняке стал стихать. Знающие Бруно люди с интересом ожидали развития событий, сценарий которых многим был хорошо известен.

— Ты что такой борзый?! — синхронно наезжал первый. Руки его были покрыты синими многолучевыми перстнями. — Ты знаешь, сколько лет мы зону топтали?!

Бруно Аллегро сделал большой глоток, перехватил поудобней кружку и повернулся, презрительно рассматривая обоих снизу вверх.

— Лучше скажите, кем вы там были?

— Что? — Типы растерянно переглянулись.

— Что слышали! — Бруно стальным взглядом буравил каждого, по очереди. — Кем? Черной мастью?[16] Мужиками?[17] Козлами?[18] Или петухами?[19]

По пивняку прокатился одобрительный шумок. Карлик мастерски вел толковище.

Залетные переглянулись еще раз. По разговору было понятно, что для развода на деньги они выбрали не того человека. Единственное, что успокаивало, — его маленький рост, создающий иллюзию беззащитности.

— Да ты что?! — Татуированная рука схватила карлика за отворот куртки. — Да мы тебя уроем… Да мы тебя на перья поставим…

— Посуду не порть! — истошно крикнула Тоня, но поздно: выплеснув пиво в лицо обидчику, Бруно вскочил на лавку и со всего размаха ударил его кружкой по голове.

— Клац! — щелкнули зубы. Открытая пасть захлопнулась, тяжелое стекло прогнуло теменную кость. Хруст, звон, невнятный всхлип.

Обливаясь кровью, татуированный рухнул на пол, его товарищ замешкался, не определившись с линией поведения, но тут острые осколки кружки располосовали ему физиономию, и линия поведения стала ясной и единственно возможной: получить срочную медицинскую помощь!

— «Скорую»! «Скорую» вызывайте, — глухо кричал он через прижатые к лицу руки, сквозь которые обильно сочилась кровь.

— Я Бруно Аллегро, звезда! — кричал карлик, стоя на лавке и размахивая импровизированным кастетом из толстого, хищно сверкающего на сколах стекла. — Я маленький человек, но я никому не прощаю обид!

Он был настолько убедителен, что заглянувшие в пивняк сержанты патрульно-постовой службы замерли на пороге и принялись расстегивать кобуры.

* * *

Загадку «дичковской тройки» можно было считать разгаданной.

Больше того, в связи со смертью Катранова дело подлежало прекращению, значит, собирать доказательства для суда и ждать приговора не надо: передать материалы в следствие — и пусть оформляют… Оперативный сотрудник свою работу выполнил!

Юра испытал огромное облегчение: будто свалил тяжелый груз, гнувший его к земле уже несколько месяцев. А дома, наоборот, царила гнетущая атмосфера. Хмурый отец сидел в своей комнате и даже не вышел поздороваться.

— Что случилось? — тихо спросил Юра у матери.

Та махнула рукой.

— Уволили его. Сказали — сокращение. Подумаешь, горе! У него пенсия, у меня — прокормимся. А он обиделся. Думает — молодого взяли.

Вечером, когда семья после ужина мирно пила чай, Юра рассказал Петру Даниловичу об окончании розыска.

— Все по науке сделал, как в Академии учили, — гордо сообщил он. — Маркированную дезинформацию подбросили, поисковую технику использовали — и все сработало!

Отец слушал рассеянно, явно погруженный в свои мысли. Он был не в духе.

— Странная история, — неожиданно произнес он. — Очень странная! Даже какая-то неправдоподобная…

— Почему? — неприятно удивился Юра, который втайне рассчитывал на похвалу.

Отставной подполковник тяжело вздохнул.

— Уж очень удачно все завершилось. Как-то само собой. Дезинформация проявилась быстро и четко. Тут же, как по заказу, подозреваемый скоропостижно умер. Да вдобавок, у него в доме еще и улику, вещдок нашли…

— Ну и что? — скривил губы Юра. — Удачное стечение обстоятельств, повезло.

Отец с сомнением покачал головой.

— Ты в лотерею часто выигрывал?

— Да нет… Вообще ни разу. Да я почти и не играл.

— Вот то-то. А тут сразу три выигрыша подряд! По шпионским делам удачных стечений не жди. Знаешь, как бывает с меченой информацией? Запустишь ее, а она нигде не выплыла. Или выплыла через пять лет. Да еще в таком виде, что и непонятно: то ли это она, то ли другая, похожая…

Отец прихлебнул чай из своей любимой подарочной кружки — со щитом и мечом на крутом боку и грозной аббревиатурой — «КГБ». Настроение у него улучшилось, в глазах появился азартный блеск.

— А уж вещдоки по таким делам — вообще большая редкость. Шпионы никогда не хранят материальных улик. И потом… Ну, подумай, зачем ему эту карточку в цветочном горшке прятать — в земле и сырости? Она ж испортится! А от кого прятал? Если от жены — нормально, а если от нас, так все равно найдем — и нашли, кстати! Глупость, короче! Ты смотрел, что там, на этой карте?

— Конечно, — Юра кивнул. — Военно-техническая информация девяностых годов, с грифами «сов. секретно» и «особой важности». Тактико-технические характеристики ракет, дислокация, передислокация стратегических частей и подразделений, ну и тому подобное…

Петр Данилович многозначительно поднял палец.

— Еще одна странность. Зачем, спрашивается, он хранил старую информацию? Обычная схема: собрал, передал, уничтожил! К чему ее в цветок-то совать? Солить-ржавить? А зачем?

Юра пожал плечами.

— И вот смотри, что получается, — отставной подполковник резко поставил кружку на стол. — С одной стороны, тема закрыта. А с другой — причастность вашего подозреваемого на сто процентов не доказана. На что это похоже?

— На что? — спросил Юра.

— На умелую, хорошо продуманную имитацию, вот на что! Настоящий шпион «перевел стрелки» на другого, создал изобличающие его доказательства и ликвидировал лжеподозреваемого! Дело закрыто, а он вне подозрений! И тогда все странности объясняются, и все становится на свои места!

Юра молчал. Принять эту версию было трудно. Но если все-таки принять… Значит, Мигунов или Семаго. Скорей, Мигунов. Но как бы то ни было, а работу нужно продолжать дальше…

— Ты «привязал» информацию из цветка к умершему подозреваемому? — неожиданно спросил Петр Данилович.

Фамилий Юра отцу не называл, а тот не спрашивал. Это как бы смягчало факт обсуждения служебных дел капитаном Евсеевым с посторонним — со своим отцом, отставным подполковником КГБ.

— Как? И зачем? Ведь и так все ясно…

Петр Данилович усмехнулся.

— Это же главное! Имел ли доступ умерший к той информации, которая накоплена на карте? И имели ли доступ к ней другие подозреваемые? Ведь учет ознакомления с секретной информацией ведется очень строго: у каждого секретоносителя имеется спецформуляр, в который вписываются все документы, с которыми он знакомится!

— Официально знакомится, — уточнил Юра.

Отец кивнул.

— Конечно. Если он прочел что-то через плечо коллеги или выкрал чертежи из чужого сейфа, то в формуляр это не записывают. Только скажу я тебе, восемьдесят пять — девяносто процентов секретной информации шпионы получают именно путем официального доступа.

— Спасибо, па! Я обязательно проверю!

Юра обошел стол, обнял и поцеловал отца, прижался к теплой широкой спине.

— Не расстраивайся из-за ерунды. Ну, ходил, сидел по ночам в каком-то подвале, получал копейки, теперь будешь лучше с Цезарем гулять, дышать свежим воздухом.

Петр Данилович вздохнул.

— Не в деньгах дело. В востребованности. Вот сейчас я сказал тебе что-нибудь дельное?

— Конечно!

— И еще мог бы много рассказать и многому научить. Но никто не спрашивает. Никому ничего не надо. А ведь профессионализм снижается везде, и в органах тоже!

Юра засмеялся.

— Перестань, папа! Не зацикливайся на ерунде! Я обязуюсь подробно тебя расспрашивать и всему учиться!

Петр Данилович улыбнулся. Он пришел в обычное расположение духа.

— Это меняет дело в корне!

Капитан и подполковник Евсеевы крепко обнялись.

* * *

На следующий день в кабинете капитана Евсеева раздался звонок дежурного:

— Юрий Петрович! Звонят из оперчасти «Матросской тишины». У них заключенный дает информацию про подземных террористов, которые пытаются проникнуть под Кремль. Это ведь ваша тема?

— Да, — насторожился Юра. — Соединяйте…

Раздался щелчок.

— Здравия желаю, — послышался в трубке уверенный мужской голос. — Начальник оперчасти майор Старцев.

— Слушаю, товарищ Старцев!

— У нас находится следственно-заключенный Кульбаш. Лилипут из цирка.

— Из цирка? — Где-то Юра уже слышал про лилипута из цирка.

— В смысле, работал в цирке, недавно его уволили. А у нас он за то, что по пьянке искалечил двоих собутыльников…

— А какое отношение все это имеет к нам? — деликатно поторопил собеседника Евсеев, но тот спокойно продолжил:

— …Так вот, в камере он болтает, что спускался в спецтоннели КГБ, прошел их все и знает, как свои пять пальцев, рассказывает про автоматические пулеметы и сводящий с ума неслышный вой, про каких-то своих знакомых-диггеров, которые хотят пробраться в Кремль, чтобы то ли взорвать его, то ли вынести оттуда золото…

— Вы же знаете, сколько сейчас сумасшедших, — вяло ответил Юра. — Болтают всякую чушь!

На другом конце провода выжидающе молчали.

— Он похож на человека, который ходил по спецтоннелям? — спросил Юра для очистки совести.

— Понятия не имею, — ответил майор Старцев. — Но его рассказы о диггерах-террористах я, как и полагается, занес в протокол и обязан проинформировать Федеральную службу безопасности, что сейчас и делаю.

Юра хотел завершить разговор и уже приготовился сказать, чтобы материалы выслали по почте, но что-то его удержало.

— А что он делал в цирке, этот Кульбаш? — неизвестно зачем спросил он.

— Работал в номере «Человек-ядро» под псевдонимом Бруно Аллегро. Он считает, что его знает весь мир…

— Бруно Аллегро?! — воскликнул Юра. Он сразу вспомнил показания лилипуток.

— И вы его знаете? — изумился майор Старцев.

— Конечно. Это известный цирковой артист. И мне нужно с ним поговорить. Я сейчас к вам подъеду.

Через полтора часа Юра уже был в СИЗО, познакомился с кряжистым и хмурым майором Старцевым, прочел сообщения агентов о том, что болтает Кульбаш в камере, и протокол допроса самого Кульбаша, в котором он охотно подтверждал свою болтовню. Кульминацией визита стала встреча с самим Бруно Аллегро.

Нечесаный бородатый карлик зашел в следственный кабинет с видом триумфатора, вскарабкался на привинченную к полу табуретку, оперся локтями на стол, открыл рот и не закрывал его добрых четверть часа.

За это время капитан ФСБ Евсеев узнал, что имеет дело с человеком, в двадцать раз умнее, сильнее и полезнее для общества, чем он; со звездой мирового масштаба, единственным в мире человеком-ядром и метателем ножей, покорителем подземных глубин, самым высокооплачиваемым специалистом столицы, которого какие-то хрены наняли за три тысячи долларов и сто порций кокса для того, чтобы раскрыть тайну подземных коридоров КГБ и по ним пройти под Кремль. Однако порученная работа стоила гораздо больших денег, потому что в тех тоннелях стояли автоматические пулеметы, которые поворачивались вслед за Бруно, но ему на них было наплевать, и он уже почти прошел под Кремль, но тут какие-то гады включили неслышный голос, который испугал даже самого великого Бруно, да, да, неустрашимый Бруно Аллегро испугался и пробкой вылетел на поверхность, но после этого уже не смог залазить в пушку, а борьбу с орангутангом и метание ножей ему перекрыли завистники, и они же уволили из цирка, хотя ему на это, конечно, наплевать, ибо без работы специалист такого уровня не останется. Правда, в одном ресторане на него напали наемные убийцы, он легко отбился, но благодаря подкупу недругов его не наградили орденом или, на худой конец, медалью, а посадили в грязную вонючую камеру с несколькими десятками больших дебилов, да еще грозят припаять восемь лет, на что ему, естественно, наплевать.

Евсеев попытался расспросить, с кем человек-звезда покорял те самые глубины. Карлик их знать не знал, да и не понимал, по большому счету, кого могут интересовать личности столь микроскопического масштаба, когда рядом такая величина, как Бруно Аллегро…

Только когда Юра упомянул имена лилипуток, гражданок Бубновой и Качуро, Бруно вспомнил, что тех отморозков-диггеров, которые вовлекли его в авантюру, из-за которой он потерял работу и оказался в тюрьме, зовут Леший и Хорь. А с ними был еще один, здоровенный и глупый большой, он даже не знал, что такое «мент», хотя это любой дурак знает, он из Керчи, где накупил много невиданного снаряжения для подземных путешествий, Леший и Хорь очень удивлялись, что там такое продается. И они называли его Терминатором и каким-то там партизаном, потому что тот якобы перестрелял из автомата пятерых бандитов, которые рэкетировали этих самых Лешего и Хоря, но Бруно Аллегро не верит в эту историю и чуть не разделался с керченской каланчой за непочтительное поведение…

Настоящих имен и адресов Лешего, Хоря и Терминатора Бруно не знал и знать не хотел, но легко вызвался опознать любого, потому что у него фотографическая память и вообще феноменальные способности.

Юра выложил на пыльный стол снимки Профессора и Американца, а потом улучшенный Семеновым синтетический портрет колпаковского шпиона и захваченные на всякий случай карточки убитых «тоннельщиков».

— Вот он! Вот эта сраная керченская каланча, — заскорузлый палец уверенно ткнул в волевое лицо с квадратным подбородком и похожими на пистолетные дула глазами. — Только идиотскую бороденку он сбрил, видно, она не росла у него, как должна расти у настоящего мужчины, например, у меня! А это что за рожи? Бруно Аллегро никого из них не знает и очень рад, что не знает!

Ошеломленный Юра Евсеев уже не слушал болтовню карлика. Разрозненные факты складывались в невероятный пасьянс. Шпион, установивший сканер на линию правительственной связи в Колпаково, действительно перебил бойцов спецподразделения «Тоннель», хотя первоначально это казалось полной ерундой… А главное, он спокойно ходит по московским улицам и с сообщниками пытается проникнуть под Кремль! Но где его искать?!

Только через этих диггеров… Лешего и этого, как его… Хоря!

* * *

— Л-леший? — переспросил парень. — Это ф-фа-фамилия или к-кличка та-такая?

Он сильно заикался, буквально рожая каждую фразу, хотя Юра не знал, связано это со страхом перед ФСБ или парень все время пускает брызги на собеседников.

— Думаю, это кличка, — сказал Юра.

— Сыс… сс-странная какая кличка, — пробормотал парень и густо покраснел. Он ковырнул ногтем край стола с облупившимся лаком, оглянулся на огромный настенный календарь с парящим в декабрьской синеве истребителем «Миг-27» и сказал, словно прочел на стене: — Н-не знаю. Не сыс-слыш… шал. — Он громко сглотнул и повторил: — К-кличка какая с-странная.

— Что тут странного? — сказал Юра. — У тебя разве нет клички? Ну, я имею в виду — среди ваших, среди диггеров?

— Кы-кы-к-конечно есть! — с гордостью родил парень, обрызгав бланк протокола, который Юра заполнял по ходу беседы. — К-крюгер я!

Ремнев оглянулся на них из-за своего стола.

— Крюгер, значит, — повторил Юра.

На самом деле у пацана самая заурядная фамилия — Лукашин. Как у доктора Жени из «Иронии судьбы». Студент платного отделения юрфака МГУ, первокурсник, первая сессия на носу. «Будущий коллега», — подумал вдруг Юра. Мама родная… Пальцы у Крюгера подрагивают, давно не стриженные ногти окаймлены темной полоской, а кожа на руках нездорового синюшного оттенка, словно после неудачно прооперированного перелома. Да-а-а, на ужасного Фредди с ножевой перчаткой пацан явно не тянет. А как хочет быть страшным и значительным…

— Значит, все московские диггеры знают тебя именно как Крюгера? — спросил Юра.

Лукашин-Крюгер гордо кивнул.

— Н-на сайте МГУ даже ф-ф-фотка моя висит…

— А вот это фото тебе знакомо?

Юра показал ему фоторобот колпаковского шпиона.

Крюгер равнодушно пожал плечами и ответил коротко:

— Нет.

— А это, случаем, не Леший?

— Д-да я ж говорю: н-не знаю я его!

— Что ж, ладно. — Юра спрятал фоторобот в стол. — Честно говоря, о диггерах я слышал немало, а вот встретился первый раз… Очень интересно. Это правда, что ваши люди умеют ориентироваться под землей без компаса, в полной темноте?

— Н-ну, это смотря к-кто… — обтекаемо заметил Крюгер. Он приосанился и явно почувствовал себя увереннее. — Наши не очень-то любят р-рассказывать про свои подвиги, даже по пьяни. Но кое-что м-могем, к-конечно…

Когда Юра проявил заинтересованность и стал расспрашивать о полной приключений подземной жизни, Крюгер даже заикаться перестал. Совсем зеленый пацан, он был очарован этой романтикой, но толком ничего не знал и, совершенно очевидно, находился на низших ступенях диггерской иерархии, не имея ни опыта, ни какой-то известности в этих кругах. Но выбирать не приходилось. В крохотной картотеке отдела безопасности подземных коммуникаций имелись данные лишь на таких вот сопливых юнцов, да еще на всякий случайный сброд, вроде бомжей и пьяниц. Более опытные диггеры, как объяснили Евсееву в ОБПК, обычно не попадаются. Ну а если кто-то и попадался, то у него на лбу не написано, ветеран он или сявка залетная. И клички диггерские, кстати, в паспортах у них не значатся. Да и на Интернет-сайты они не лезут, мирской славы не ищут, от интервью уклоняются.

— …Ну, это ты, скажем так, слегка переборщил, наверное? — перебил Юра. — Трое суток под землей — без воды, без пищи… Да еще призраки какие-то кусачие. Честно говоря, верится с трудом…

— Клык д-даю! — возмутился разошедшийся не на шутку Крюгер. — Спроси любого в «Козероге», тебе скажут!

— Ладно, ладно. Но ведь кто-то помог же вам выбраться?

— Н-ник-кто! М-мы с-с-сами! Я же говорю, нюх особый вырабатывается в темноте! С-спроси кого хочешь! К-крюгера все знают!

Юра задумчиво покивал головой и сказал:

— Да я бы спросил, вот только не знаю, где этот ваш «Козерог». Это что-то вроде клуба, да?

— П-пивняк это наш! — радостно сообщил Крюгер. — Рядом с зоопарком, знаешь? Все диггеры там тусуются!

— Вот как! — удивился Юра. — Так ведь и Леший там наверняка появляется, верно?

Крюгер раскрыл было рот, но, увидев лицо Ремнева, с интересом следившего за развитием событий, вдруг осекся.

— Кык… К-к-какой еще Ле-леший? — пробормотал он. — Н-не з-з-знаю н-никакого Леш-ш… шего.

— Смотри, Лукашин, с огнем играешь! — рявкнул Юра.

Он напустил на себя суровый вид и даже ударил кулаком по столу.

— Мы тебя вызвали не байки слушать! Дело серьезное. В коллекторе обнаружен труп мужчины. Мы ищем убийцу. Тебе понятно, чем это пахнет?

— А пы-п-при чем тут Л-леший? — вытаращил глаза Крюгер. — Он н-никого н-не-не у-у… убивал! Это т-те, д-д-др-ругие! Они б-бомжам бошки отворачивают! Л-леший — наоборот! Он п-помогает!..

— Все-таки — Леший, — сказал Юра уже спокойнее. — Ты его знаешь, не отнекивайся теперь. Говори, где искать.

Крюгер громко задышал через нос, помотал головой и уставился в пол.

— Ви-видел один р-раз. Ч-честно. Ны-н-ночью. Нын-н-не знаю. М-может, и не Леший был. С-сказал, что Л-леший. Леший — фыф-ф-фигура… Наши м-молятся ны-ны-н-на-а него, он с-самый оп-п-пытный… Г-говорят, на Сивцевом В-вражке у не-н-него ход ч-через подвал… Я не зы-зы-з-знаю-ю! — начал подвывать Крюгер. — Н-ничего не з-знаю больше!

Юра налил ему воды в стакан.

— Кто такие эти «другие»?

— С-суки какие-то. Уголовники, ч-что ли. П-порвут, если по-п-падешься… Я не п-попадал… ся.

* * *

Среди товарищей, которых назвал Крюгер, удалось застать одного лишь Шилу. Единственный из всей компании москвич, он лежал дома с ангиной и температурой за тридцать восемь. Укрывшись клетчатым пледом, пил горячий чай и смотрел телевизор.

Евсеева он не испугался. Или сделал вид, что не испугался.

— Нет, я уже не тусуюсь там, — сказал Шила, нервно переключая каналы лежащим поверх пледа пультиком ДУ. — Неинтересно стало. И воняет там здорово. Леший? Про Лешего слышал. Но ничего конкретного. Так, герой из подземелья. Послушать эти сказки, так он там, в трубах этих, и живет все время, как упырь, наверх не вылазит. Хорь… Ну, Хорь с пацанами пьет время от времени. Пил, то есть. Давно не показывался. Тоже человек со странностями. Адрес не знаю, телефон тоже. Керченец? Нет, такого не знаю. Я ж говорю: не тусуюсь я с ними… Люди не от мира сего, могут жвачку по серванту размазать, могут на ковер наблевать. Странные они.

— Хорошо. Ну а кто-то же из твоих друзей с ними иногда встречается? С Хорем этим, например? — спросил Юра.

Шила громко хмыкнул.

— Они мне давно не друзья, неужели вам непонятно?

В комнату заглянула обеспокоенная мама, посмотрела испытующе на Юру и вопросительно — на сына. Тот поморщился, махнул ей рукой: иди давай.

— А кто там под землей еще шастает? Кроме диггеров? Какие-то «другие»? Ты что-нибудь слышал?

Шила отложил пульт и хрустнул пальцами.

— Их как-то так называют… То ли подземники, то ли тоннельщики… Их все боятся. Они оружие старое ищут. И диггеров трясут, барахло отбирают. Ну, которое там, под землей: монеты, раритеты, антиквариат.

— Лично с кем-нибудь знаком?

— Бог миловал… — Шила хохотнул и тут же потрогал обвязанное шерстяным шарфом горло. — С ними лучше не встречаться. Они и убить могут. Начали тепляки чистить, всех бомжей разогнали. Говорят, кого ловили — стреляли на месте!

Последнюю фразу он произнес без смеха, вполне серьезно. Даже слишком серьезно. Замолчал, уставившись в экран, потом добавил негромко:

— Только потом и на них нашлась управа. Ребята говорили, кто-то им на хвост наступил. И крепко наступил. Пропали напрочь. А бомжи опять в колодцы вернулись.

Глава 10

Cтарая любовь не ржавеет

9 ноября 2002 года, Дайтона-Бич, США

Громкий рев динамиков раздражал Оксану. Но дурацкая, рваная мелодия напоминала что-то хорошее, что-то связанное с домом, с беззаботной счастливой жизнью… Точно! Старая, невесть откуда взявшаяся магнитофонная бобина, которую принес еще молодой курсантик Сашка Кудасов.

Румба, закройте двери,

Румба, тушите свет,

Румба, снимайте платья,

Румба, тут лишних нет!

Тогда родителей не было дома, они выпили шампанского, бесились, прыгая босиком на толстом ковре и выделывая немыслимые па… Кажется, тогда Сашка и предложил ей пожениться. А потом все пошло под откос…

— Сделай тише! — крикнула она. — Сайленс!

И тихо добавила:

— Придурок…

Мигель убавил звук, но продолжил свой дикарский танец. Его внушительный член болтался при этом, как дубинка, которую носят полицейские в штатском.

Нет, это совсем другая музыка. Пуэрториканская. Не с чем сравнивать.

Мигель ее тоже раздражал. Одно слово — придурок. Но полезный придурок. Он приходил каждый день, несмотря на запреты. Приносил пиццу, гамбургеры, хот-доги, кока-колу, иногда — дешевое вино. К тому же он поставил на место карниз в ее спальне и еще заделал треклятую щель в потолке, из-за которой и начался весь этот сыр-бор с ремонтом. Собственно, сейчас он был единственным близким ей человеком в этом враждебном мире. И она сдерживала раздражение. А когда они занимались любовью, то раздражение вообще исчезало. Но потом появлялось опять. Потому что он был дикарем. Грубым, необразованным, невоспитанным. Но он был ее единственной опорой.

Утром приезжали Пако и Сезар — его бывшие дружки по бригаде. Нечесаные, немытые, в мятых джинсах и расстегнутых до пупа рубахах, они были настроены решительно.

— Мы работать пять дней. Ты должна нам двести долларов!

— За что двести долларов? Вы ничего не сделали, — попыталась возразить Оксана, но угрюмый Пако погрозил ей грязным пальцем.

— Мы много делать. Ты нас прогнала и не заплатила. Отдай наши деньги, а то будет хуже!

— Вот как? — сверкнула глазами Оксана. — Я сейчас позвоню в полицию!

Сезар оскалился и подергал пиратскую серьгу в ухе.

— При чем здесь полиция? Мы только хотим получить свои деньги. Мы видели, как ты себя ведешь…

Он показал на разбитый «Лексус».

— Женщина не должна напиваться, скандалить и делать то, что ты делаешь! И ты нас обманула. Это мы можем пожаловаться в полицию!

— Ах вы… Ах вы…

Слова «грязные пуэрты» зацепились за ее ровные зубки в последний момент и, к счастью, не вылетели наружу. Джессика объясняла, что расизм считается здесь серьезным преступлением, за оскорбление на расовой почве можно угодить в тюрьму. Но возмущение распирало ее и требовало выхода.

— Что ж, пожалуйтесь, — с трудом сохраняя видимость спокойствия, сказала Оксана. — У меня есть вид на жительство и свой дом. А у вас? Где справка службы иммиграции? Где лицензия на работу? Идите, идите в полицию!

Пако наклонился вперед, презрительно выпятив нижнюю губу.

— У нас ничего нет. Мы нелегалы, которым нужно кормить себя и своих близких. Но справедливость важнее справок. И если твой дом сгорит, ты это поймешь. Мы приедем вечером, и будет лучше, если ты отдашь нам двести долларов!

Он развернулся и пнул ногой пустое ведро, так что оно со звоном покатилось по дорожке. Нарочито раскачиваясь, чтобы изобразить уверенность и силу, пуэрты направились к калитке.

Оксана села на крыльцо, закрыла лицо руками и заплакала. Вокруг сгустился беспросветный мрак безысходности. Она сомневалась, что полиция ее поддержит. Особенно после недавних выходок в казино. Теперь репутация изрядно подмочена, многие соседи вообще перестали здороваться. Проклятые лицемеры, ханжеская страна! А эти обезьяны чувствуют себя, как рыбы в воде… Вон как вели себя: грубо, угрожающе, по-дикарски. И что же ей делать?

Но тут во мраке блеснул яркий луч надежды. Мигель! Он такой же, как они! Хорошо, что у нее есть свой, прирученный дикарь!

Оксана с нетерпением ждала Мигеля и, дождавшись, радостно бросилась ему на грудь, отчаянно лопоча и путая английские, русские и испанские слова. Но он все прекрасно понял, успокаивающе похлопал ее по попке и улыбнулся, обнажив хищный оскал белых зубов.

— Не бойся. Я твой мужчина. Никто не смеет обижать тебя. Кстати, этот черный ублюдок, Николас, тебе больше не досаждает?

— Нет, — покачала головой Оксана. — Я его даже не вижу. По-моему, он куда-то уехал…

Мигель с мрачным удовлетворением кивнул, и улыбка его приобрела нехороший оттенок.

— А что твоя соседка? Эта, как ее… Джессика? Она все еще требует от тебя триста двадцать долларов?

Оксана вздохнула.

В субботу она, будто невзначай, зашла к соседям. Хотя здесь такое и не очень принято, но в расцвет их дружбы Джессика приняла русские обычаи и сама частенько забегала в гости. Сейчас Оксана чувствовала свою вину и пыталась ее загладить.

Соседи собирались обедать, на блюде аппетитно дымилась жареная курица, и опять-таки, вопреки местным правилам, они не усадили нежданную гостью в холле у телевизора, а поставили к столу лишний стул. Оксана восприняла это как хороший знак, хотя Джессика держалась довольно напряженно и без обычной сердечности.

Когда они сели за стол, Джон с торжественным видом подошел к телевизору и выключил его — Оксане даже стало не по себе, потому что телевизор тарахтел у них с утра до вечера, если не в одной комнате, так в другой… и тут вдруг такая тишина, словно в уши попала вода. Потом супруги стали громко молиться. Оксана не ожидала этого — когда они с Джессикой лопали пироги и печенье, то соседка вполне обходилась без молитв… Сейчас молитва выглядела демонстративно, как некий урок… Не зная, как повести себя в этой ситуации, она просто уткнулась в тарелку. Потом Джон взглянул на часы, опять включил телевизор и уставился в экран, за время трапезы никто не произнес ни слова. Оксане кусок не лез в горло, она чувствовала, что между ней и хозяевами существует невидимая, тонкая и холодная пленка.

После обеда Джон с Джессикой собрались играть в бадминтон на заднем дворе, Оксана неловко распрощалась, и Джессика прошла ее проводить. А возле калитки сказала:

— Послушай, Кси, тебе не трудно будет отдать мне три сотни на следующей неделе? Скажем, в среду? Джон следит за расходами, и он обратил внимание на лишние траты… «Болинджер» семейным бюджетом не предусмотрен… Так что… А двадцатку можешь отдать потом, когда тебе будет удобно…

— Да-да, конечно, — пробормотала Оксана. — Я все тебе отдам, и двадцатку тоже, не волнуйся… Большое спасибо за обед!

Оксана вздохнула еще раз.

— Требует. До среды я должна отдать долг…

Мигель погладил ее по голове.

— Я принесу деньги, не волнуйся…

Оксана с благодарностью обняла его и принялась целовать щеки, губы, глаза. Ее сердце переполняла благодарность. Все-таки Мигель — верный друг! Впервые она почувствовала к нему уважение и поняла, что была несправедливой — он вовсе не придурок. Это Джессика со своим Джоном придурки! И все остальные тоже…

Поздно вечером Оксана, обнаженная, расслабленно лежала на кровати. Мигель сидел у нее в ногах и обсасывал каждый пальчик, будто играл на любовной флейте какую-то сложную, одному ему известную мелодию.

— Приятно, — прикрыв глаза, тихо повторяла Оксана. — Приятно…

Она говорила по-русски, но он ее понимал. Идиллия могла длиться вечно. Но вдруг с улицы донесся звук плохо отрегулированного мотора и перед легкими решетчатыми воротами остановился потрепанный «Форд» пикап, бесцеремонно уткнувшись лучами дальнего света в незащищенные решетками окна. Комната наполнилась резкими тревожными тенями, сразу приобретя какой-то неуютный, казенный вид. Идиллия нарушилась столь же грубо, сколь и бесцеремонно.

Оксана встала с постели, подошла к окну, задернула шторы. Сегодня теплая ночь, не душная, а именно теплая — в самый раз, чтобы крутить любовь с красивым смуглым парнишкой и ни о чем не думать. Но скрытая угроза медленно и неотвратимо просачивалась в комнату картонного домика, требуя каких-то решительных действий. Она осторожно выглянула в узкую щелку: свет фар подмигнул ей и погас и загорелся снова. В салоне играла музыка, кто-то громко переговаривался в кузове пикапа, смеялся, но наружу никто не выходил.

— Это они, — зачем-то сказала она, хотя и так все было ясно.

В темноте за ее узкой спиной послышался скрип кровати, торопливый шорох одежды — Мигель натягивал джинсы на свои голые чресла, еще не остывшие от долгой и приятной работы.

— Я поговорю с ними, — тихо сказал он.

— Может быть, все же лучше вызвать полицию? — спросила Оксана.

Мигель оделся, вытащил свою наваху, зачем-то осмотрел ее и снова сунул в задний карман, чтобы было удобней выдергивать.

— Полиция ничего им не сделает. Они ведь только хотят получить деньги за работу…

Мигель растерял былую уверенность и выглядел озабоченным.

— И потом, они действительно сожгут твой дом, если ты натравишь полицейских, — сказал он. — Пако не очень опасен, а вот Сезар нюхает кокаин, и от него всего можно ждать…

— Так что же делать? — растерянно спросила Оксана.

— Принеси мне воды, — неожиданно попросил Мигель.

— Воды?! Зачем?

— Напиться. Просто стакан воды…

Оксана вышла в кухню, а Мигель гибкой пантерой метнулся к шкафу, вынул из-под стопки чистого белья хромированный «смит-вессон», заглянул в барабан и сунул револьвер за пояс джинсов, под рубашку. Потом твердой походкой направился к выходу.

Оксана со стаканом воды застыла на пороге кухни.

— Я передумал, — отрывисто сказал Мигель. — Лучше, когда вернусь, выпью кофе. Если что-то произойдет, ты ничего не знаешь…

— Чего я не знаю? — не поняла девушка, но Мигель уже вышел в темную флоридскую ночь. С улицы, словно приветствуя его решительность, донесся звук автомобильного сигнала: фа-фа-а.

— Будь осторожен, Мигель! — крикнула она вслед. — Если что, я сразу звоню в участок!

Вообще, Оксана заметила, что в критических ситуациях ее разговорный английский словно обретает второе дыхание, которое оказывается в разы лучше первого: и слова нужные находятся, и мысль формулируется по-саксонски коротко и четко.

Водитель «Форда» включил двигатель и несколько минут ожесточенно гонял его на холостых оборотах. Казалось, сейчас машина рванет с места, протаранит забор и крыльцо, влетит прямо в дом и будет носиться, ревя, как ополоумевший бык, пока не раздавит, не растерзает хрупкое тело Оксаны. Но ничего не случилось. Спустя минуту «Форд» заглох. Еще через десять минут опять завелся, резко сдал назад, развернулся и уехал. Стало тихо. Потом скрипнула дверь.

Мигель торжествующе улыбался.

— Сделай мне кофе, мучача, — ласково сказал он. — И разогрей пиццу, что-то я проголодался…

Потом он жадно ел, а Оксана смотрела на своего защитника влюбленными глазами.

— Они больше не появятся? — наконец, спросила она.

Мигель пожал плечами.

— Посмотрим. Я сказал, что за тебя убью каждого. Их было трое, и двое все хорошо поняли. Но Сезар уже обнюханный, он меня не понял. Сказал, что завтра приедет ночью со своими дружками-бандитами из гаитянского квартала.

— Ой! Что же делать?

Мигель снова пожал плечами.

— Я не оставлю тебя ни на минуту. Будем ждать. Если они придут, я убью всех. Другого выхода нет.

Следующая ночь прошла тревожно. Они закрыли противоштормовые ставни и даже набрали воду в ванну и наполнили ведра — на случай, если подожгут дом. Мигель все твердил, что никому не позволит прикоснуться к ней, что убьет всех, а если понадобится, то лучше убьет ее и себя… Он был очень напряжен и встревожен, эта тревога передалась Оксане, она плакала и пыталась молиться. Она чувствовала себя беззащитной, жалкой в чужой стране, в этом хлипком неприбранном доме, рядом с напуганным мальчишкой, который пытается изображать из себя богатыря. Так чувствовала себя Элли из «Волшебника Изумрудного города», попавшая в центр урагана.

До четырех часов они не спали.

Но никто не приехал.

А в половине восьмого раздался звонок. От таких звонков, когда телефон молчит целыми днями, а потом вдруг взрывается ранним утром, — от таких звонков добра не жди. Они режут, как лезвие ножа, и они не замолкают на десятом гудке, когда ты решаешь не подходить к телефону. Они звонят, звонят, пока ты не поднимешь трубку и не примешь, наконец, дозу горького яда, прописанного тебе неведомым злобным доктором.

Не открывая глаза, Оксана пыталась нашарить рукой телефон и одновременно вспомнить, когда это уже было с ней: полное отчаяние, мокрая от слез подушка — и ранний звонок… Который, наверное, добьет ее.

Но она ошиблась.

— Здравствуй, Барби! Здравствуй, девочка! — почти забытый хрипловатый голос с легким кавказским акцентом ласково ввинтился в ухо, проник в мозг, на миг остановил сердце.

Оксана зарыдала. То ли от пережитого страха, то ли от накатившего облегчения.

— Суренчик, дорогой! Как я рада!

Она вдруг поняла, что говорит по-английски, и рассмеялась сквозь слезы. Мигель проснулся, оторвал голову от подушки и тупо смотрел на нее.

— Кто это? — настороженно спросил он.

— И я рад, Барби, — растроганно произнес Сурен. — Я в Штатах, во Флориде. К полудню буду в Дайтона-Бич, остановлюсь в «Хилтоне». Я хочу тебя видеть, Барби!

Перед глазами словно проплыло сверкающее облако. Сурен здесь! Рядом! Всемогущий! Надежный! Родной!..

— Да! Да! Я тоже хочу…

— Приходи в «Хилтон» в час, тебя встретят. Жду с нетерпением, Барби!

Трубка пикала короткими гудками, но Оксана не выпускала ее из рук, прижимая к груди. Что ж, она как-нибудь доживет до часу дня, она постарается. Время уже пошло, с каждой секундой оно убывает, приближая миг встречи, она готова провожать эти секунды цветами и шампанским и махать им вслед рукой, как отплывающим на Родину кораблям.

— Кто звонил? — снова спросил Мигель.

Оксана обернулась. Что здесь делает этот дикий, невоспитанный пуэрториканский мальчишка? Ну и дурацкий же у него вид. Она едва не рассказала все, ее так и подмывало объяснить этому придурку, растолковать, чем отличается настоящий мужчина от сопливого недоросля, — подробно, с примерами из жизни. Но она вовремя удержалась.

— Это мой дядя из России, — сказала она, улыбаясь. — Приехал проведать меня. Он очень хороший.

Мигель нахмурился и закусил губу.

* * *

Визит в «Козерог» ничего не дал. Юра затолкал в себя две пережаренные сосиски, кое-как осилил полбокала пива, которое вообще никогда не пьет, посмотрел на муляж человеческого черепа с приклеенной бородкой, поговорил с несколькими типами в засаленном камуфляже, отрабатывая легенду «Журналист ищет тему», но в результате вызвал лишь сонно-сдержанное недоумение своих собеседников.

— Леший? Кто такой Леший?

— Да вот же он!

Юра показал на рисованную карандашом портретную галерею: угрюмые рожи в трикотажных шапочках и с черными прямоугольниками на глазах. Один малоузнаваемый рисунок подписан в углу черным маркером: Leshyi.

— А-а-а, это… Не бери в голову. Тут и тебя нарисуют, а напишут — Гоша Куценко. Так что, тебя сразу в кино снимать?

Наливавшаяся пивом околодиггерская молодежь давала прямо противоположную информацию.

— Леший? Да мы с ним весь вечер бухали! Он отлить пошел. Когда вернется? Да как захочет. Может, через пять минут, а может, завтра. Ты скажи, чего надо, мы передадим…

Но отступать Юра не собирался. Журналисты — народ настойчивый, и уж если взялись искать свою тему, то обязательно отыщут. Он сел за компьютер.

В мировой Интернет-сети тема диггерства, как оказалось, была весьма популярна, одних российских сайтов с названиями типа «podzemelye.ru» Юра насчитал больше дюжины. Правда, на сайте МГУ, где и в самом деле прописалась некая группировка из московского «андеграунда», никакой фотки Крюгера, даже краткого упоминания о нем не обнаружилось. Зато упоминался Леший — в одной из баек, выставленной на сайте, на него ссылались, как на какого-то мифического героя:

«…Плюк сделал умное лицо и сказал, что этот знак оставил здесь сам Леший, вроде как он первый и нашел этот утопающий в говне бомбарь. На что Сантех резонно заржал, поскольку: а) никто из обитателей нашего тупичка Лешего в глаза не видел, равно как гигантских крыс и пауков; б) если Леший и существует, то ему больше нех делать, как обсерать бомбарь и рисовать на стенках граффити. Ну, поспорили, навешали друг другу на скорую руку, помирились и потопали дальше…»

Более серьезные Интернет-издания… Здесь какую-то часть составляли восторженные интервью с анонимами вроде Крюгера, какую-то часть — откровенно «желтые» статейки о тех же крысах, пауках и всяких подземных ужасах. Были еще материалы о спелеологах-любителях, но те, похоже, котировались как отдельный биологический вид и городскими коммуникациями в принципе не интересовались. Юра выписал себе несколько фамилий журналистов и сел на телефон. Уже через четверть часа он записал в свой блокнот: «Метро „Сокол“, 19.00, Роман. Темно-син. куртка, спорт. сумка».

Журналисты, надо отдать им должное, — народ на редкость коммуникабельный.

— Старик, мне вот-вот на «Добрынинской» быть надо, — сказал Роман, едва они расположились на скамейке в середине перрона. — Чего там надо, говори, только скорее. Ты из «Вечерки», да? Блить, смотрю, морда знакомая. Сидоренко еще работает у вас? Во алконавт, живучий. Я там ответсеком был. Так чего ты хотел? Говори скорее, мне на «Добрынку» во как надо.

С нарастающим воем ушел очередной поезд. Опустевший было перрон тут же стал вновь наполняться людьми.

— Мне нужен Леший, — сказал Юра. — Он…

— Леший, Леший, Леший, — перебил его Роман и дернул головой, словно пытаясь почесать затылок воротником куртки. — Старик, это серьезно. Блить, я не знаю. Леший. У меня все выходы на него, он мне одному доверяет. Подвести нельзя. Леший, Леший. Блить. Деньги есть? Поехали на «Добрынку», — неожиданно предложил он и даже вскочил, собираясь сию секунду куда-то бежать.

— Подожди, — сказал Юра, придерживая его за рукав. — Я не поеду на «Добрынку». Ты писал, что хорошо знаешь всех диггеров, много раз ходил с ними под землю. Мне нужно найти диггера по кличке Леший. Понимаешь?

Он зря терял время. У Ромы был явный «недогон», он дергал головой и смотрел куда-то мимо. Юра не был уверен, что он его вообще слышит.

— Дам тебе сотню, — добавил он.

— Давай, — быстро ответил Рома.

— Сначала скажи.

— Мне яйца оторвут, старик, пойми. Леший, Леший. Понимать надо! Леший «закинется», хрен найдешь. Блить, такие дела…

Он посмотрел на Юру, словно первый раз увидел:

— Откуда я знаю, где твой Леший?

— Так чего ты мне мозги тогда пудришь? — сказал ему Юра.

Рома суетливо отбежал от скамейки на пару шагов, потом вернулся.

— Сотню дай, старик.

— Я подаю только по пятницам.

— Я ж вижу, ты не коллега, блить, — разулыбался вдруг Рома. — Я ж думал, с коллегой договариваюсь, я ж не знал, что ты из органов.

— Почему ты так решил? — поинтересовался Юра.

— Да, блить, с коллегой мы бы давно уже на «Добрынке» у бочки стояли. Ты ж не поехал, а? Логично, а?

Рома сиял, словно только что доказал теорему Ферма. Юра поднялся. Он был на голову выше Ромы.

— Да, — сказал Юра. — Я из органов. Хочешь, закручу клешню и оттащу в пикет? Вон там он, за эскалатором. Пятнадцать суток обещаю сразу, без вопросов. Тебя из ответсеков выперли за пьянство? Теперь отовсюду выпрут. А можно уголовное дело возбудить, за сокрытие важных для следствия сведений!

— Да кинь дурное, парень, — Рома перестал улыбаться и отступил на шаг. — Я ж к тебе, как к человеку, блить… Со всей душой… Чего ты ерепенишься? Я ж думал, обкашляем проблему, как коллега с коллегой, пропустим по стаканчику и разойдемся с миром… А ты понтами своими трясешь… Нехорошо!

Было похоже, Рома в самом деле обиделся, он даже как-то протрезвел и перестал стрелять глазами по сторонам.

— Ладно, — сказал Юра. — Ты мне информацию, я тебе сотню. Договорились?

Из тоннеля подул пахнущий металлом воздух, с гулким воем вылетел состав, заскрипел и застонал, притормаживая. Двери распахнулись, на перрон хлынули люди. Рома попятился к вагону, задевая выходящих пассажиров.

— Да не знаю я никакого Лешего! — крикнул он. — Наврал я все, понял, блить? Я даже под землю не спускался ни разу! Что я, дурак, что ли? В «Козероге» такого нарасскажут, можно серию очерков накатать! Книжку написать можно! Роман! Только никому это не упало!.. Не тема это!.. Не тема!..

«Вот придурок», — разозлился Юра. Сорок минут на него угробил, а толку ноль. Надо было через пресс-службу ФСБ связываться, там хоть с журналистами плотно работают, знают, с кем можно разговаривать, а с кем лучше не связываться.

Рома тем временем вскочил в вагон, едва не сбив с ног девушку у входа, обернулся, вцепился в поручень и выкрикнул что-то еще.

— Через органы и ищи! — донесся его слабый фальцет сквозь механический голос робота, объявлявшего следующую станцию. — Там его знают! Он с ментами в связке, выезжает с ними, если что!

Поезд тронулся с места, разогнался и скрылся в тоннеле. Юра сперва подумал, что ослышался. Потом подумал, что журналист Рома в очередной раз «слепил горбатого», просто по привычке. Но потом решил все-таки проверить его информацию. На всякий случай.

* * *

Один, два, три, четыре дня пронеслись, как хромированный «Бентли Арнаж» на пятой передаче.

В прохладном, шикарном фойе «Хилтона» Оксану ожидали огромная корзина цветов и двое молодых людей, упакованных в черные костюмы-«двойки». Они поклонились ей, словно она была принцессой Монако, завели в хромированный, играющий красными светящимися кнопками лифт и торжественно подняли в ресторан на двенадцатом этаже.

На обдуваемой свежим пассатом широкой веранде, за уставленным орхидеями столом сидел респектабельный джентльмен в тончайшем кремовом костюме, дорогой белой рубашке с распахнутым воротом, в котором франтовски топорщился шейный платок из красного шелка. В руке он держал бокал с красным вином и расслабленно любовался синей океанской гладью, испещренной белыми щепками моторных и парусных яхт.

Оксана замешкалась. Ее сердце усиленно колотилось. Сурен? Вроде да… Но он сильно изменился, причем в лучшую сторону. Исчезли морщины на лбу и вокруг глаз, седой венчик волос и седые же усики-стрелочки он сбрил. Загорелая голова напоминала бильярдный шар, гладкая кожа лица разгладилась и помолодела. Только резкие черты лица, орлиный нос и внимательный, будто целящийся взгляд выдавали ее давнего любовника.

— Сурен! — негромко позвала она.

Джентльмен повернулся, отставил бокал и, широко улыбаясь, поднялся навстречу, протянул руки.

— Иди ко мне, моя девочка! Иди сюда, Барби!

И холодный блеск круглых, серых, глубоко посаженных глаз остался прежним. А вот золотые зубы исчезли — теперь улыбка блистала снежно-ослепительной металлокерамикой, как у голливудского киноактера.

Оксана бросилась к нему на шею, прижалась к груди, почувствовав обязательный терпкий запах хорошего одеколона.

— Суренчик! Я тебя не узнала! Ты так помолодел…

Действительно, Сурену было под семьдесят, но если этого не знать наверняка, то никогда не определишь!

— Ну-ну, не преувеличивай, девочка, — он отечески погладил ее по узкой спине. — Сбросить года невозможно, если, конечно, не заключить сделку с Мефистофелем… А всякие процедуры, витаминные уколы и притирания позволяют обмануть окружающих…

Он отстранился и внимательно осмотрел девушку с ног до головы.

— А ты действительно прекрасно выглядишь… Перекрасила волосы… Тебе так даже лучше… Только немного устала и чем-то расстроена… Присаживайся, детка…

Он сам придвинул ее стул к столу, сделал властный знак, и тут же рядом выросли в почтительном ожидании официант, сомелье и менеджер. Сидящие за соседним столиком двое мрачных мужчин не спускали с них внимательных взглядов. Видно, Сурен сохранил все свои привычки: повелевать, находиться в центре внимания и ходить везде с телохранителями.

Небрежно тыча пальцем в меню, он быстро сделал заказ, причем изысканными яствами был заставлен весь огромный стол, как будто обедать собирались двадцать человек.

Обед прошел превосходно. Оксана жадно ела, пила великолепные вина, рассматривала искрящийся океан, смеялась шуткам своего спутника. Все было как прежде, много лет назад в Тиходонске. Только на гораздо более высоком уровне. Впервые за несколько лет Оксана почувствовала себя счастливой. Смех ее становился все громче и вульгарней, так смеялись тиходонские бляди в «Петре Великом».

Сурен смотрел на нее удовлетворенно и снисходительно. Он пил какой-то очень дорогой виски, да и сам — цепкий, кряжистый и вальяжный, напоминал старый выдержанный коньяк. Нет, не старый, а просто выдержанный и дорогой.

— Как ты живешь здесь, девочка? Как твой муж?

Оксана небрежно взмахнула рукой.

— Мне не везет с мужьями, Суренчик. Теперь, через много лет, я поняла, что мне повезло только с тобой…

Сурен удовлетворенно кивнул и, смакуя, допил душистую маслянистую жидкость, оставляющую разводы на стенках тонкого бокала.

— Я постараюсь украсить твою жизнь, Барби, — твердо произнес он. — Можешь мне поверить. Старая любовь не ржавеет.

Украшательство началось сразу же после обеда. Они прошлись по улочке дорогих магазинов, и Сурен покупал все, что она хотела: одежду, обувь, белье, сумочки… Выглядело это просто и элегантно: он небрежно протягивал золотую кредитную карточку, называл отель, и они, оставив гору покупок, налегке шли дальше, заглядывая в многочисленные бары с мороженым, кофе, ликерами и прочими вкусностями.

Потом они вернулись в отель, поднялись в роскошный пентхаус, который оказался завален цветами, коробками и пакетами: «Кавалли», «Блейд», «Армани», «Дольче и Габбана»…

— Примерь все это, Барби.

— Вау!

Она примеряла до глубокой ночи. Платья, блузки, курточки, джинсы, бриджи, туфли, босоножки, купальники, трусики, бюстгальтеры, чулочки, колготки — с ума сойти!

Сурен, довольный, развалился в глубоком кресле и жадно смотрел как она переодевается. При этом он выглядел, как зритель захватывающе интересного спектакля — завороженно улыбался, восторженно вскрикивал, аплодировал, кричал: «Браво!» и «Бис!»

Неясно было, кто больше получает удовольствия: истосковавшаяся по красивой жизни Оксана, вдруг получившая в свое распоряжение роскошный гардероб, или Сурен, любующийся на нее — одетую, полураздетую, голую, полуголую, возбужденно взвизгивающую при виде очередной коробки, змеей вползающую в вечернее платье или благоговейно натягивающую черный бюстгальтер от Ферре.

Еще утром Оксана выгребала из карманов в гардеробной последнюю мелочь, чтобы добраться до Мидвей-авеню, а сейчас небрежно снимала узенькие трусики «Дольче и Габбана» со сверкающим кристаллом Сваровски за пятьсот долларов, швыряла в кучу роскошного шелкового белья и стремилась вперед: дальше, дальше, в следующей коробке будет еще лучше!.. Все самое-самое, что можно было найти в магазинах Дайтона-Бич, лежало у ее стройных ног!

Спектакль подходил к концу.

— Иди ко мне скорей, Барби, — хрипло сказал Сурен. — Я так долго ждал этого дня!

И она пришла, и отблагодарила его щедро, как умела и могла. Ни один мужчина на этой планете, будь он красавец-актер или спортсмен-силач, ни один не получал еще таких нематериальных, предельно откровенных даров, какие получил этой ночью в тысяча четыреста седьмом номере гостиницы «Хилтон» скромный бизнесмен из Тиходонска Сурен Гаригинович Бабиян. И он тоже не оставался в долгу, целуя свою Барби в самые укромные места и облизывая ее чувствительные пальцы ног, — к таким изысканным ласкам не прибегал ни один ее мужчина, не считая Мигеля, который, естественно, не рассматривался как ее мужчина и не принимался всерьез.

Оксана отметила, что давний любовник успешно использовал не только достижения американской косметологии, но и чудеса фармакологии: во всяком случае, он овладел ею несколько раз, причем очень активно и без всякого «ручного запуска» и других ухищрений, к которым ей приходилось частенько прибегать в Тиходонске. Но она тоже выложилась полностью: упруго билась, как выловленная рыба, умело выгибалась, распахивалась и подставлялась, переворачивалась, ныряла вниз и вверх, угадывала и опережала желания, проявляла инициативу, накручивала на острый ноготок густые седые волосы на его загорелой груди и горячо шептала в заросшее ухо страстные слова любви, причем совершенно искренне, что было особенно важно и даже неоценимо.

Впрочем, Сурен понимал это и ценил. Ценить он умел очень хорошо.

— Ты останешься у меня, Барби? — спросил он глубокой ночью. — С твоим мужем не будет проблем?

— Нет, нет, — шептала Оксана. — Не думай об этом. Он в командировке…

И закрутилось колесо красивой жизни. За четыре дня они посетили лучшие рестораны, спа-центры и торговые точки города, оставляя за собой широкий зеленый шлейф наличности. Оксана утопала в роскоши, цветах и внимании. Ночные клубы, казино, стрип-шоу — все то, к чему она стремилась и в чем отказывал ей Билл Джефферсон, теперь, как по мановению волшебной палочки, стало доступно. Все двери, какие имелись на восточном побережье Флориды, были перед ней открыты, и рядом всегда находились люди, готовые исполнить любой каприз. Кроме двух русских телохранителей — Алекса и Жоры, в свите имелся прекрасно знающий местную жизнь американец (или натурализовавшийся соотечественник), которого Сурен называл Гариком и представлял как адвоката.

— Тебя кто-нибудь обижал здесь без меня? — величественно спрашивал Сурен. — Скажи только слово, и Гарик заставит гада ползать перед тобой на коленях и выплачивать отступные до конца своих дней!

Вообще-то, Гарик не был похож на солидного, знающего себе цену американского «лоера», но, несомненно, мог заставить кого угодно ползать на коленях или пустить по миру. Жилистый желтоватый человечек в дорогом, плохо сидящем костюме, с уверенными развязными манерами и злыми акульими глазами, он скорей походил на гангстера из голливудского фильма, во всяком случае, от него исходила ощутимая на биологическом уровне волна угрозы.

Наверное, он и в самом деле смог бы размазать по полу бригаду строителей-латиносов, включая обнюханного Сезара, Пако и их гаитянских дружков-бандитов… Только нужно ли было это Оксане? Последние месяцы, проведенные в доме Билла Джефферсона, казались ей кошмарным сном. Она проснулась на царском ложе, усыпанном жемчугами и лепестками роз, проснулась, чтобы никогда больше не возвращаться в этот дом и в этот кошмар. Пусть ее дорогой муж как-нибудь сам заканчивает свой ремонт, пусть сам разбирается с этими строителями, ее это уже не касается.

Как сложится дальше ее собственная жизнь, она не знала, да и не хотела заморачиваться на деталях. Иногда внутренний голос спрашивал Оксану, уж не думает ли она, в самом деле, что этот праздник будет продолжаться вечно, и тысяча четыреста седьмой номер «Хилтона» станет ее родным домом? Ведь так не бывает. Не бывает вечных праздников, и гостиница не может заменить дома… Но она вообще ни о чем не думала. Просто плыла по течению. Хорошо — и ладно. А что будет завтра… Поживем — увидим!

— Так тебе нужен юрист? — повторил вопрос Сурен.

Оксана задумалась, и вдруг ее осенило.

— Только если проверить управляющего нашего магазина… Точнее, это оружейный магазин мужа… Билл поручил мне следить за делами, но я совершенно ничего в этом не смыслю…

— Конечно, — кивнул Сурен. — Позвони, предупреди управляющего и скажи Гарику адрес, он все сделает. А тебе не надо напрягать свою хорошенькую головку… Кстати, где твой муж? Я бы задал ему несколько вопросов.

— Билла нет, — засмеялась Оксана. — Он очень далеко! Кстати, ты помнишь — это ведь ты нас познакомил?

Сурен вздохнул и почесал блестящую голову.

— Помню, конечно, помню. Может быть, я зря это сделал… А где он? В Нью-Йорке?

— Еще дальше!

Сурен очень удивлялся:

— Неужели в Канаде?!

— Дальше, дальше! Не бойся, ему до нас не добраться!

Оксана гордилась собой. В конце концов, не каждую девушку богатый и могущественный любовник находит на другом краю земли! Не на каждую тратят такие деньги, не каждую так развлекают и ласкают! И не каждую стремятся надежно оградить от неприятностей, будь это деловые неувязки или ревнивый муж…

— Если бы знал, что он тебя увезет, я бы не стал вас знакомить! — мрачно сказал Сурен, когда они в очередной раз лежали в постели. Он продолжал показывать очень неплохие результаты, Оксану это приятно удивляло.

— Мне показалось, что он странный парень. И история там, в Кротово, вышла какая-то странная… И этот твой неожиданный отъезд тоже очень странный…

— Ну, перестань, Суренчик, мне уже надоели все эти странности… Не напоминай…

Она прикусила острыми зубками вялый сосок Сурена, потом лизнула острым горячим язычком его грудь и живот… Когда аромат одеколона развеивался, от желтоватой кожи отчетливо исходил запах старости. Это не шло ни в какое сравнение с упругой кожей и молодыми сильными мышцами Мигеля…

Оксана торопливо прогнала крамольные мысли. При чем здесь Мигель? Кто он такой? Дикая обезьяна, которая принесла определенную пользу и была за это щедро вознаграждена. Пожалуй, даже слишком щедро! Уж если вспоминать другое тело, то тренированное тело законного мужа! Билл настоящий атлет, бедняга Суренчик с ним, конечно же, не сравнится… Зато он заботливый, любящий и щедрый, он выпытывает про Билла не потому, что его боится, просто он ревнует… Но про дела мужа лучше не болтать!

«Забудь все, что я тебе рассказал. Иначе тебя засунут в мешок и бросят аллигаторам».

Слова Билла, произнесенные накануне его отъезда, она хорошо помнила. Про мешок и аллигаторов — это, конечно, аллегория — художественное преувеличение (она хорошо училась в школе, а потому знала мудреные слова), но в каждой шутке ее мужа, а шутил он очень редко, имелся вполне серьезный подтекст.

Он впустил ее в святая святых, рассказав — точнее, всего лишь намекнув, — о своей работе, о задании Фирмы,[20] и надеется, что она будет молчать по гроб жизни. Жить взаперти, общаясь со строителями-латиносами и лицемеркой Джессикой — и молчать. Перебиваться с картошки фри на кока-колу — и молчать. Ладно уж, она и молчит…

Ни покусывания, ни горячий язычок не привели к нужному результату: в конце концов, возможности фармакологии не безграничны. Устыдившись своей настойчивости, Оксана откинулась на спину и деликатно уткнулась Сурену под мышку, как маленькая девочка, пришедшая под защиту отца.

— И все-таки будь осторожнее, девочка, — заботливо продолжил свои наставления Сурен. — Не выходи на улицу одна: если я занят, возьми с собой Жору или Алекса, они полностью в твоем распоряжении. Америка не самая безопасная страна в мире, спроси у Гарика…

Оксана скрыла довольную улыбку.

Он влюблен по уши, вот как переживает за свою Барби!

О ней так давно никто не заботился. Точнее, никто и никогда. Мигель, придурок, не в счет!

— Ну, улыбнись, моя красавица! Все будет хорошо! — Сурен бережно взял ее за остренький подбородок, притянул к себе, поцеловал в капризно надутые губы. — Ты никогда не будешь хмуриться, ведь ты моя женщина, а Сурен Бабиян никому и никогда не дает своих людей в обиду. Поняла?

Оксана кивнула и послушно улыбнулась. В отличие от мальчишки Мигеля, твердившего ей примерно то же самое, Сурен знал цену своим словам. И раз она причислена к свите «его людей» — немного обидно, что здесь употребляется множественное число, ну да ладно, перетерпим, — то это значит немало, не меньше, чем столь вожделенное для тысяч эмигрантов американское гражданство.

— Полежи, детка, поспи немного, а я займусь пока своими делами. — Сурен высвободил руку, встал, и выражение его лица едва заметно изменилось, как будто мысли тоже отдалились от маленькой Барби. Он оделся, глянул в зеркало, поправил пиджак. — У меня сейчас коммерческая встреча, а потом я приду, разбужу тебя, и мы пойдем ужинать.

Оксана не собиралась спать, но старательно изображала полную покорность.

— Хорошо, Суренчик, только недолго, а то я буду скучать, — произнесла она сонным голосом.

* * *

На стоянке для VIP-гостей, вопреки всем ожиданиям представлявшей собой оживший каталог обычных подержанных авто, серебристо-черный «Бентли Арнаж» явно выбивался из общего ряда. Слишком уж пафосный, словно хвастливо вывешенная в прихожей родословная в дубовой рамочке. Сурену порой казалось, что с выбором авто он немного перестарался, — хотя, по правде говоря, для тиходонских авторитетов понятия «слишком» не существует. Но американцы оказались куда прижимистей и рассудочнее, чем предполагал Сурен Гаригинович, и вместо старых добрых английских моторов у сильных мира сего в ходу здесь были экономичные, хотя и беспородные «японки».

— Что слышно? — спросил Сурен, садясь на заднее пассажирское сиденье.

Двигатель еще не остыл — машина каких-то пять минут назад въехала на стоянку, — но в салоне было прохладно и пахло дорогой кожей. Сидящий за рулем Алекс, сунув в рот коричневую сигариллу, дисциплинированно вышел из машины.

— Управляющий ничего не знает, — ответил с переднего сиденья Гарик. — Он уверен, что его хозяин — обычный парень, бывший «зеленый берет», поднявший десяток тысяч на перепродаже военного обмундирования и благоразумно вложивший их в собственное дело. Говорит, что сейчас он в Техасе, готовит выгодную сделку.

— Хорошо обставился! — в сердцах буркнул Сурен.

— И вообще, зачем вам этот парень? — спросил вдруг Гарик. — Почему бы вам не обратиться к вашему другу — мистеру Винцетти? Он способен решить любой вопрос!

— Тихо! — лицо Сурена исказилось. — Не произноси зря этого имени!

И добавил уже спокойней:

— Я не могу обращаться к нему по любому поводу. К тому же сейчас мне нужен именно Джефферсон!

— Я бы с ним не связывался, — упрямо сказал Гарик. — Это очень скользкий тип… С ним опасно иметь дело.

В салоне наступила тишина. Из соседнего ряда выкатился запыленный «Лексус», резко повернул, едва не задев бампер впереди стоящей машины, и, проехав перед ними, скрылся из виду. Они проводили его настороженным взглядом.

— Мой счет во Втором Коммерческом банке на Манхэттене был арестован, — медленно отчеканил Сурен, продолжая смотреть вслед уехавшей машине. — Полтора миллиона долларов. Конфискация светила, полный кирдык. И тогда я встретил этого… Джефферсона. В Тиходонске. Он выдавал себя за русского, москвича…

Гарик, который наверняка уже слышал эту историю, от частого использования приобретшую почти мифологический привкус, внимал с довольно мрачным видом.

— Мы сидели на веранде в «Белом медведе», — продолжал Сурен. — Апрель, хорошая погода. В Тиходонске очень красивый апрель… И вот он взял мобильник и позвонил прямо в Америку. Потом нам принесли еду, кстати, очень вкусную, он выбирал. Мы ели, болтали. Я был уверен, что он прогнал фуфло, повесил мне лапшу на уши. Но тут позвонил мой поверенный из Нью-Йорка и сообщил, что счет разморожен. За два часа. Нормально?

Гарик хмыкнул.

— И это еще не все. Он очень интересовался стратегическим секретным оружием, за это русские его арестовали. А потом вдруг освободили и выпустили обратно в Америку. Выпустили шпиона! Да еще вместе с русской женой! Это… Это… Ну, чтоб ты понял: это все равно, что ваши арестовали Освальда за убийство президента, а потом выслали его в Россию вместе с Мэрилин Монро!

Гарик хмыкнул еще раз.

— Освальда убили. А Мэрилин Монро умерла раньше Кеннеди.

— Ну, с Брижит Бардо… Неважно. Важен сам факт. Так что я знаю, что он скользкий тип. И сейчас мне нужна эта его скользкость!

— Вы рассказали интересные истории, но они из российской жизни… Я не специалист по России и не могу их комментировать.

Акульи глаза Гарика ничего не выражали.

— Только я попросил друзей из флоридского филиала Организации, и они пошарили в компьютерных базах данных…

— И что? — насторожился Сурен.

— Его имени нет в списках пассажиров, вылетевших из аэропортов США за последние три месяца. В управлении по налогам отсутствуют сведения о его доходах, позволивших купить магазин. В полицейском департаменте имелся материал о нарушении Вильямом Конрадом Джефферсоном правил торговли оружием — он продал винтовку жителю другого штата, а за это лишают лицензии. Только никаких мер к нему принято не было!

— Ну и что?! — уже с раздражением повторил Сурен. — Справки, лицензии… Подумаешь! Все можно уладить…

Гарик повернулся и оцарапал лицо Сурена жестким взглядом своих злых глаз.

— Да то, что это в России — «подумаешь»… А в Америке такого быть не может! Здесь не принято что-то «улаживать», за это сажают в тюрьму! Ваш Джефферсон не просто «скользкий тип». Это «джи-мен». Человек правительства. И лучше держаться от него подальше. Потому что, где начинаются интересы правительства, там заканчивается хваленая американская демократия! Там возможны странные катастрофы, таинственные убийства и загадочные исчезновения…

— Пугаешь? — недобро усмехнулся Сурен, в свою очередь уставившись на Гарика гипнотизирующим, внушающим ужас взглядом, за который в определенных кругах Тиходонска его называли Змеем. — Я никогда не останавливаюсь на полпути. Тем более когда на кону такие ставки!

Гарик пожал плечами и отвернулся.

— Мое главное правило: живой клиент лучше мертвого. Я всего лишь следую этому правилу и даю вам хороший совет.

— Я сам устанавливаю правила, — прошипел с заднего сиденья Сурен. — И всегда добиваюсь своей цели! Не так, так эдак!

* * *

«Не будите спящего Лешего», — гласит народная мудрость. Правильно гласит. Леший устал, он приперся домой за полночь, у него был чертовски трудный день, ему положены несколько часов здорового восстанавливающего сна.

Но он не спит. Нервы — как замерзшие до веревочной хрупкости канаты, внутри черный холодный ком. Надо бы выпить, да нечего. К тому же тошнит, и пить не хочется. Вход в замуровку с Хорем он, конечно, завалил. Чуть жилы не порвал, жопа в мыле — но сделал как надо. Настоящий склеп. Нет, усыпальница фараонов. Завалено намертво, чтобы никогда и никто не побеспокоил единственного друга. Или даже брата. Во всяком случае, ближе у него никого не было. Может, только Том. Но и Тома больше нет. Никого нет. Он один остался на целом свете.

И как же теперь быть с керченцем? Он хочет, чтобы на свете никого не осталось… Как быть?

Леший устал. Он приперся домой за полночь, с ободранными руками и весь в цементной пыли. Но он не спал. И когда в начале второго раздался телефонный звонок, ему даже не пришлось открывать глаза.

— Синцов? Это майор Крушинский. И где ты болтаешься, что тебя никак дома не застать? — недовольно пророкотал в трубке знакомый голос. — У нас серьезное ЧП, Синцов. Требуется твоя помощь. Никакие отговорки не принимаются, машина уже у твоего подъезда. Руки в ноги, и — вперед…

— А что случилось? — спросил Леший, выглядывая в окно. Два «уазика» с выключенными фарами стояли, перегородив подъездную дорогу, рядом топтались несколько молчаливых фигур. Леший подумал, что если бы он возвращался домой обычной дорогой, а не через подвалы, то встреча произошла бы уже давно.

— Что случилось, то случилось. Все узнаешь на месте, — сказал Крушинский. — Давай, Синцов, не тяни мурку, топай…

* * *

Сурен с Оксаной сидели у двери на веранду, обдуваемые легким приятным бризом, но защищенные от прямых солнечных лучей тяжелыми желтыми шторами. Жора и Алекс, как обычно, устроились неподалеку и внимательно наблюдали за окружающей обстановкой. Все было спокойно, но есть и пить им запрещалось в любом случае.

Оксана беспомощно держала в руках меню. Ее всегда смущал момент выбора блюд, а особенно вин. Вот и сейчас, сомелье добрых пять минут распевал гимны в честь долины Луары с ее меловыми и кремнистыми почвами, виноградниками и божественной грибковой плесенью, — после чего уговорил Оксану (она, кстати, не поняла и половины из всего, что он наговорил) взять «Куле де Серран» семьдесят восьмого года, которое идеально подойдет к рекомендованному лично шеф-поваром цветку каталонского кабачка, фаршированному креветками. Она поспешно кивнула и испытала облегчение от того, что выбор закончился.

Сурен не вмешивался, только слушал и посмеивался. Себе он заказал телячий стейк средней прожарки и тот дорогой виски, который пил за каждой трапезой.

— У тебя в магазине все в порядке, Барби, — сообщил он. — Гарик уверен, что управляющий вас не обманывает. Так что можешь порадовать своего супруга.

Оксана покачала головой.

— У меня нет с ним связи.

— Он тебе не звонит? — Сурен прищурился. — И ты ему не звонишь? Как такое может быть?

И вдруг Оксану пробил холодный пот. Она с неожиданной ясностью поняла, что вопросы про Билла не случайны. И вызваны они вовсе не заботой о «ненаглядной Барби», нет, не такой сентиментальный влюбленный Сурен Гаригинович Бабиян! Именно Билл Джефферсон понадобился Сурену, именно из-за него Сурен приехал в Дайтона-Бич! Она, Оксана, вовсе не цель, а только средство! Но что стоит за всем этим? Неужели противостояние государств, схватка Фирмы и КГБ? Тогда ее действительно могут скормить крокодилам!

— Что с тобой?! Ты побледнела, Барби… Тебе плохо?

Она положила вилку и вытерла лицо жесткой крахмальной салфеткой.

— Скажи мне честно, Сурен, — Оксана посмотрела прямо в глаза своему любовнику. — Ты приехал из-за Билла?

Сурен вздохнул, но не стал отводить взгляд.

— И нет, и да, девочка… Ты очень чуткая, ты ощутила мою тревогу и опередила меня… Я собирался тебе все рассказать, но не успел, извини…

Сурен пошарил по столу, нашел ее маленькую руку и накрыл своей широкой ладонью.

— У меня большие проблемы в России, детка. Меня обвиняют в уклонении от уплаты налогов, арестовали все счета, опечатали консервный завод в Кротово, возбудили уголовное дело… Я еле успел выехать за границу, но обратно вернуться не могу: меня сразу арестуют… Вот я и решил обратиться к твоему супругу…

— Но зачем тебе Билл? Как он может тебе помочь?

Сурен нежно перебирал ее пальцы.

— В первую очередь я думал не о Билле, а о тебе. Раз мне предстоит долго жить в Америке, я решил найти тебя, потому что ты мне очень дорога. А Билл меня однажды выручил в серьезном деле, и я надеялся, что сможет выручить еще раз…

Оксана молчала. Это походило на правду. Конечно, досадно, что в Дайтона-Бич Сурен летел не на волшебных крыльях любви, а на холодных плоскостях коммерческого расчета, но что делать, такова жизнь… Она немного успокоилась.

— Давай выпьем, Барби, — Сурен многозначительно поднял стакан с виски. — За тебя. За нашу встречу. За наше будущее. За нас!

Не особенно разбираясь в тонкостях вкуса, Оксана осушила свой бокал. В голове приятно зашумело.

— Знаешь, Барби, я много лет живу на этом свете… — продолжал Сурен. — Люди в мои годы редко покидают свой дом, вся жизнь их проходит в родных стенах: семья, наследники, дворик под тенистым навесом. Семейные обеды, да… Большой стол и дедушкино кресло с высокой спинкой во главе, как полагается. Да… А я вот все никак не угомонюсь…

Сурен улыбнулся Оксане:

— Я уже не ищу приключений, Барби, но обстоятельства заставляют скитаться по миру. Я — как Вечный Жид. Забыл, когда последний раз обедал в домашней обстановке, в тапочках, и чтоб телевизор с сериалами трещал неподалеку. Все по ресторанам и кафе, как вот сейчас… Но знаешь, я так никогда и не привыкну, видно, к этим заморским разносолам: всякие там «шато», гребешки, трюфеля, кабачки какие-то каталонские… Я не разбираюсь во всей этой галиматье. Да и не нужна она мне!

Сурен поморщился и махнул рукой, решительно отметая в сторону все выкрутасы французской и итальянской кухни.

— По мне нет ничего лучше обычной нашей армянской арисы с курицей, бараньего шашлыка, кюфты… И рюмочки душистой чачи перед обедом. Да… Эту еду я понимаю и знаю в ней толк. А здесь я просто делаю вид, что хорошо изучил яства всего мира. Приходится, надо. Иначе меня не будут считать за культурного человека, верно, Барби? И ты от меня отвернешься…

— Бедный Суренчик, что за глупости. — Оксана сочувственно сжала своими тонкими пальчиками его тяжелую волосатую кисть.

За столиком неподалеку Жора толкнул Алекса.

— Посмотри, как она к нему ластится! И как у шефа это выходит? Она такая хорошенькая, молодая, а ножки какие красивые…

— Как, как, — буркнул Алекс. — Не видел, сколько он ей вещей накупил?

Жора повел могучими плечами.

— Да нет, не только в этом дело. У шефа какой-то секрет есть. Помнишь, кого мы к нему в дом возили? Уж ту шмотками не удивишь…

— Это кого? Мы ведь многих возили.

— Ну, жену этого… Как его… Ванцетти!

— Тихо ты! — Алекс испуганно огляделся. — Хочешь, чтобы нас в асфальт закатали?

— Да ладно, тут нет никого.

— Все равно. — Алекс продолжал осматриваться. Но ничего подозрительного не заметил и успокоился. — Что ты сравниваешь? Та уже в возрасте, некрасивая, всю жизнь просидела взаперти, вот и радуется вниманию. Я думаю, что благодаря ей и этот… ну ты понял, с шефом дружит…

— Да, — согласился Жора. — Баба всегда своим мужиком вертит, как хочет.

— Все, съехали с этой темы! — сказал Алекс, и телохранители замолчали, рассматривая, как Сурен обольщает девушку, которая годилась ему во внучки.

— Ты украшаешь мне жизнь, Барби… Кстати, ты умеешь готовить?

— Ну… В общем-то, да… Мама меня учила, хотя как-то не очень приходилось… В гарнизоне мы питались в офицерской столовой, а здесь это особенно и не принято… Покупают полуфабрикаты или заказывают еду из ресторана…

— А какую долму готовит моя Сусанна — пальчики оближешь… А по воскресеньям на обед — лепешки и домашний пирог с инжиром. Я очень его люблю…

Оксана промолчала. Упоминание о жене Сурена заставило ее неловко поежиться.

— Сусанна хорошая женщина, — словно угадав ее мысли, произнес Сурен.

Оксана опустила глаза, но он продолжал пристально смотреть на нее.

— Только между нами давно нет близости. Она готовила мне покушать, я кушал и говорил «спасибо». Теперь я не могу приехать к ней, она не может приехать ко мне. Она боится летать на самолете, она боится переплыть Атлантику, она всего боится. Пожилая женщина, она никогда никуда не ездила, я не виню ее за это…

Сурен доел стейк и отодвинул тарелку. Мгновенно подскочил официант и унес ее.

— Но я здесь один, Барби, и мне очень не хватает родного и надежного человека рядом.

Где-то разбилась рюмка, в респектабельной тишине полупустого зала глухой звон стекла прозвучал, как приглушенный выстрел. Оксана оглянулась. Из отдельной кабинки послышался тихий сдавленный смех, словно смеющийся старательно прикрывал рот ладонью. Когда она снова повернулась, возле тарелки с недоеденным кабачком лежал маленький бархатный футляр.

— Что это? — Оксана удивленно вскинула брови.

— Я предлагаю тебе стать моей женой, Барби, — произнес Сурен, не отрывая от ее лица внимательных глаз. — И это лучшее доказательство того, что я рассказал тебе всю правду.

— Но…

— Да, есть «но». Я женатый человек в России. Но я не знаю, вернусь ли туда. Может, это произойдет не скоро, может, вообще никогда. Пока что мой дом здесь, в Штатах. У меня хороший большой дом в Лос-Анджелесе. И ты будешь моей американской женой, Барби. Ты согласна?

Оксана хотела ответить, но у нее перехватило дыхание. Согласна ли она стать супругой могущественного Сурена Бабияна — не просто придворной дамой из его свиты, особо приближенной фавориткой, любовницей, а самой королевой?.. Да десять тысяч раз! Об этом можно было только мечтать!

По крайней мере несколько лет назад ее мечты, мечты обычной девушки из русской провинции, пусть при этом обладательницы самой смазливой мордашки и самой круглой попки на свете, — мечты эти не поднимались выше планки с надписью «Сурен Гаригинович», над которой простирались только совсем уж недоступные космос и бесконечная Вселенная.

Когда-то, в Тиходонске, катаясь на кораблике и опьянев от выпитого кампари, она предложила Сурену жениться на ней. Тогда он пришел в такую ярость, что чуть не выбросил ее за борт. А двух членов команды выбросил. И вот теперь… Неужели мечты сбываются?

Он все смотрел, не мигая, смотрел и молчал, и Оксана, опомнившись, со вздохом выдавила:

— Да. Да. Конечно. Я согласна! Ну конечно…

Сурен кивнул, протянул над столом руку — такая длинная у него рука — и ласково потрепал ее по щеке.

— Спасибо, детка.

Оксана взяла футляр, дрожащими от волнения пальцами раскрыла его. Внутри, на шелковой подкладке, лежало кольцо с небольшим бриллиантом вытянутой формы. Она надела его на безымянный палец правой руки, кольцо пришлось как раз впору… и тут же невольно перевела взгляд на тонкую полоску золота на левой руке, простое дешевое обручальное колечко, подаренное ей Биллом в день свадьбы. Оксана нахмурилась. С Биллом надо будет развестись, в этой ханжеской стране с двоеженством лучше не шутить.

— Тебе очень идет это колечко. У тебя такие изящные пальчики, — перегнувшись через стол, Сурен поцеловал ей руку.

— Вот тебе и весь секрет, — усмехнулся Алекс. Напарник неопределенно хмыкнул.

— Значит, ты все-таки приехал из-за меня? — умиленно спросила Оксана.

— А из-за кого же? — изумился Сурен.

— Ну, из-за мужа…

Сурен досадливо поморщился.

— Давай закроем эту тему. Я же не ему делаю предложение. И не его поселю в своем доме — десять спален, мраморные полы, бассейн, огромная усадьба. Но тебе надо оформить развод. И еще… Он серьезный парень, и я бы не хотел иметь с ним проблем. Я должен знать, что он собой представляет, где он и чего мне ждать, когда я заберу тебя у него…

Оксана ненадолго задумалась.

— Хорошо, Суренчик. Раз мы женимся…

Сурен кивнул, не проявляя особой заинтересованности.

— Билл работает на Фирму, ну, на ЦРУ, — наклонившись вперед и понизив голос, произнесла она. — Сейчас он выполняет задание в Москве и вернется не скоро. До этого времени мне надо оформить развод и уехать с тобой. Это возможно?

— Конечно, — невозмутимо кивнул Сурен. — Гарик все сделает в лучшем виде. Через несколько недель мы будем вместе жить в Лос-Анджелесе. А что он делает в Москве, когда его жена здесь?

— Не знаю. Он только сказал, что будет танцевать там рок-н-ролл.

— Рок-н-ролл? — удивился Сурен. — Разве он танцор? Жиголо?

— Скорей всего, так называется секретная операция. Они всегда придумывают такие названия…

Оксана задумалась, щелкая пальцами и подбирая нужное слово, но так и не подобрала.

— В прошлый раз она называлась «Скорпион»! Только это страшная тайна. Билл сказал, что, если я проболтаюсь, меня могут скормить крокодилам…

Сурен успокаивающе погладил ее руку.

— Будь спокойна. Ты же знаешь, я не склонен к пустой болтовне. Да меня и не интересует, чем он занимается. Меня интересуешь только ты… Очень важно, что муж бросил тебя на произвол судьбы. В чужой стране, без друзей и родственников… И почти без денег. Именно на это будет напирать Гарик в суде. Считай, развод у тебя в кармане.

Оксана звонко рассмеялась, выпорхнула из-за столика, подбежала к Сурену, обняла и поцеловала.

— Значит, впереди нас ждет брачная ночь? — прошептала она в его большое заросшее волосами ухо.

— Много ночей, Барби. Очень много.

* * *

Алексея Синцова привезли в РУВД Центрального округа в час сорок ночи. Теперь следовало установить его личность. Так поступают со всеми, доставленными в милицию, но в данном случае процедура происходила «шиворот-навыворот». Обычно известна кличка задержанного, а выясняются его имя и фамилия. Сейчас установочные данные Алексея Ивановича Синцова, его год и место рождения, адрес места жительства, предыдущая биография и род занятий были хорошо известны, а требовалось установить — действительно ли это тот самый Леший?

Документы на прозвища, как известно, не выдаются, и диггеры тоже не делают исключений из этого правила, поэтому через час двадцать минут из СИЗО доставили Бруно Аллегро.

Синцов сидел у майора Крушинского и писал идиотские объяснения по давним спасательным операциям. «Приводим в порядок документацию, — пояснил майор. — Там какой-то закон готовится, про подземные коммуникации, так у нас завтра проверка»…

Всклокоченный, с растрепанной бородой и в наручниках, карлик выглядел в милицейских коридорах довольно комично. Два сержанта-конвоира подвели его к кабинету замначальника РУВД и приоткрыли дверь, дав возможность рассмотреть потеющего за непривычным занятием Синцова.

— Леший! Ясный хер, это Леший! — проорал заспанный и злой Кульбаш. — Надо было меня из-за этого будить! Дня вам мало?!

Леший вздрогнул и поднял голову на крик, но дверь уже закрылась.

Еще следовало проверить: не Леший ли установил сканер на правительственный кабель в Колпаково? Но на фоторобот «колпаковского связиста» Синцов никак не походил. Узкое лицо, светлые волосы, широкий нос, никакого намека на атлетическое сложение…

Карлика увезли обратно в СИЗО, декоративные милицейские чины незаметно покинули сцену, а из-за кулис появился главный герой ночного спектакля — капитан Евсеев. Он занял кресло хозяина кабинета и оказался лицом к лицу с человеком, которого столько времени искал.

— Вас называют Лешим, Алексей Иванович? — спросил Евсеев, доставая бланк протокола допроса и черную гелиевую ручку.

— Да, — устало кивнул Синцов. Сегодня он не был настроен ерничать, шутить и уходить от прямых вопросов. — Только громче говорите, у меня уши заложены.

— А где Хорь? — Юра повысил голос.

— Похоронил я его сегодня. Точнее, уже вчера…

— Как?! — вскинулся Евсеев. — Почему? То есть что с ним случилось?

— На «растяжку» нарвался. Там, внизу… В старом подвале на Малой Пироговской.

Леший отвечал без эмоций, механическим голосом, которым в метро объявляют остановки.

— А этого человека вы знаете? — Капитан положил перед ним фоторобот.

— Сука! — Леший ударил по рисунку кулаком. — Это Миша из Керчи! Он и установил «растяжку»!

— Подождите, давайте по порядку, — Юра отложил ручку. — Какой Миша? Из какой Керчи? Точнее, что он тут делает, если из Керчи?

— Да никакой он не Миша, конечно… И не из какой не из Керчи. Из Нью-Йорка, из Чикаго, оттуда, короче… Из тех краев…

— Подождите, давайте по порядку. — Юра облизнул губы и вновь взял ручку. Столь информативного допроса у него еще не было.

Леший рассказал все, что знал. И как познакомился с «Мишей», как иезуитски тот вошел к нему в доверие. Как великолепно он дерется и владеет оружием, как хладнокровно уничтожил группу бандитов-рэкетиров, какое невиданное у него снаряжение, которого в настоящей Керчи отродясь не видели… Как он рыскал под землей, как исподволь искал пути под Кремль и как, в очередной раз использовав втемную его, дурака, этот путь нашел…

— Подождите, подождите…

Слова-паразиты привязались к его языку, наверное, от волнения. Юра вспомнил старшего коллегу — следователя Званцева, с его вечными: «Понятно, да?» и «Что непонятно?» Намертво въевшиеся в речь фразы наверняка взяты на вооружение еще в молодости, когда начинающий следователь точно так же волновался при допросах.

— Подождите, Алексей Иванович, если он видит все подземные переходы, то зачем вы ему понадобились? Почему не обошелся своими чудо-приборами?

Леший провел ладонью по лицу, будто стер усталость и собрал ее в жменю на подбородке.

— Да я тоже вначале понять не мог. А потом догадался. Это же не по улицам ходить, на одной плоскости: вправо-влево-вперед-назад. А внизу еще другие направления добавляются: вверх-вниз. GPS-навигатор уровней не различает. Переходы между ними изучить надо. Я-то все знаю, а он нет, и прибор ему не помощник… Да и места «закидок» знать надо. Ну, откуда под землю спускаться… Вот зачем я понадобился. А когда стал ненужным свидетелем, он, гад, «растяжку» и поставил!

Капитан Евсеев быстро писал протокол.

— Вы ту дорогу запомнили? Показать сможете? Ну, чтобы перекрыть ее…

Леший даже не усмехнулся. Просто покачал головой.

— Запомнить-то я запомнил. Только кто туда со мной пойдет? И как перекрывать?

Юра выпятил челюсть.

— Да я и пойду. Возьмем пару сотрудников, заварим, решетки поставим… Засаду оставим, в конце концов!

Леший снова не усмехнулся, и это выдавало его внутреннее состояние. Он явно был не в себе.

— Вы, извините, на такую глубину не спуститесь. Да и никто из товарищей ваших не спустится. Тем более с инструментом. Сварочный аппарат и все такое… Не выйдет. И потом: это только вперед мы прошли одним путем. А назад путей может быть много. Он наверняка другую дорогу найдет…

— Почему это мы не спустимся? — задиристо спросил Юра и вдобавок к челюсти выпятил грудь. — Вы спускаетесь, а мы не сможем? Почему так?

Синцов вздохнул.

— Да потому. Внизу все другое. Воздуха мало, земля давит, все время кто-то в спину смотрит, да в затылок дышит, а иногда трогает — за руку, за ногу, за шею… Ноги сводит, паника накатывает, приступы удушья случаются… На первый уровень многие заходят, а ниже — извините! Не получится. На второй уровень из знающих человек пятнадцать добирались. А на третий — шесть, не больше. Теперь пять… Мы ходим, потому что мозги так устроены. Да и привычные, тренированные. А поверхностник не пойдет — ноги не поведут.

Евсеев с новыми чувствами рассматривал сидящего напротив диггера. Обычный вроде человек. Только глаза красные, набухшие веки, нездоровая бледность лица… Потому что полжизни проводит в чуждом мире? Или просто смертельно устал, потерял близкого друга, оглушен взрывом гранаты… И говорит медленно, заторможенно, будто по слогам…

— Раньше у вас тоже специальная бригада была, подземная. Они и по второму уровню ходили, говорят, на третий спускались… Только потом в бандюков превратились. В отморозков. Девчонку Хоря, Ритку, изнасиловали, у нее потом крыша поехала, мужиков видеть не могла… Подземные бандюки. Хранилище искали. Там вроде золотой запас в войну спрятали, а при бомбежке завалило, не знаю — так, не так… Кого встретят — стреляют без вопросов. А на бомжей вообще охотились, как на крыс… Суки, короче!

Леший ударил кулаком по столу.

— И на нас наехали, только этот гад, Миша, их завалил — четверых или пятерых. Видно, главных. Потому что без них остальные перестали появляться. Бомжи вздохнули свободно, да и мы тоже… А он взял и установил «растяжку»!

— Убивший дракона сам становится драконом, — блеснул Юра.

— Что? — тускло спросил Леший.

— Ничего, это я так. Вы знаете кого-нибудь из этих людей?

Капитан Евсеев разложил на столе пять фотографий. Это были члены особо секретной группы «Тоннель». Бывшие члены бывшей группы. Трупы, найденные в промоине на Малой Пироговской.

— Вот этого, — палец с не очень чистым ногтем ткнул в фотку подполковника Неверова — командира группы. — И их, — палец указал еще на двоих. — И вот этих…

Синцов снова вздохнул.

— Выходит, всех знаю. Это они на нас наехали. Их этот сучий Миша и грохнул…

Евсеев собрал фотографии. Невероятный пасьянс начинал сходиться.

Глава 11

ФСБ против ЦРУ

15 ноября 2002 года, Москва

Капитан Евсеев в сердцах шлепнул аналитической справкой о стол, прошелся по кабинету, подошел к окну и долго смотрел на Лубянскую площадь, дергая себя за мочку уха по привычке детских лет, которую он считал давно забытой.

Внизу сплетались в лихих разворотах плотные автомобильные потоки, на тротуарах бурлил человеческий водоворот. Москвичи и гости столицы спешили в офисы и институты, магазины и закусочные, органы власти, управления и другие присутственные места, на свидания и деловые встречи. Они дышали ядреным морозным воздухом, ели на ходу мороженое и хот-доги, болтали, улыбались, строили планы и о чем-то мечтали. Никто из них не думал о шпионаже, контршпионаже и прочей киношной ерунде.

Если бы кинокамера, проехавшись по радостным улыбкам прохожих, выделила несколько особенно расслабленных и счастливых, а потом сделала наплыв на фасад знаменитого «Дома-2»[21] и сфокусировалась на озабоченном лице молодого контрразведчика, в строгой раме оконного переплета с акустическими излучателями антипрослушки по бокам, контраст был бы очень наглядным. А дальше можно продолжать тот самый кинофильм о хороших и плохих парнях, который иногда просматривал в воображении американский гражданин Билл Джефферсон, он же агент ЦРУ по псевдониму Мачо.

Молодой контрразведчик возвращается к столу, садится, снова заглядывает в справку и задумчиво говорит:

— Итак, Катранов имел доступ лишь к тридцати процентам секретной информации, записанной на изъятой у него флешке. Семаго — к семи. А Мигунов — к восьмидесяти пяти!

Он в сердцах ударяет ладонью по толстому досье. Наплыв, крупный план: жестко сжатые губы, резкие носогубные складки, прищуренные, со стальным блеском глаза. Надо было сделать несколько дублей, чтобы поймать знаменитый «чекистский» взгляд.

— Значит, шпион — полковник Мигунов! Какой негодяй! Он умело подставил своего старого друга и изощренно убил его! (С сарказмом.) Хотя сам он вряд ли использует слово «убил»… «Ликвидировал», «обезопасил», «нейтрализовал»…

Следующий кадр: молодой контрразведчик во главе группы захвата врывается к разоблаченному иуде, выбивает у него пистолет, надевает наручники, отрывает воротник с ядовитой капсулой.

(Интересно, сколько у него таких капсул? Ведь надо вшить их во все рубашки… Или постоянно носить одну и ту же сорочку… Кстати, а как ее стирать? Вдруг капсула лопнет! Впрочем, о таких вещах нормальные зрители не задумываются, а на какого-нибудь отдельно взятого зануду сценаристу и режиссеру плевать!)

Потупившись, разоблаченный шпион под конвоем идет сквозь толпу к машине. На лице — раскаяние и страх. Звучит тревожная музыка. Простые российские граждане смотрят на него с омерзением. Камера скользит по суровым лицам. В музыку вплетаются мажорные аккорды. Даже дураку ясно: народ уже вынес иуде суровый приговор. Впереди скамья военного трибунала и неминуемая расплата…

А молодой контрразведчик спешит на свидание к красавице-невесте. Цветы. Нежная улыбка. Трогательно-невинный поцелуй. Крупным планом — лицо капитана. Теперь оно выглядит совсем по-другому. Расслабленное, радостное и счастливое, как у остальных его сограждан — честных советских, простите, российских, граждан. Музыка набирает силу, льется рекой, приобретает особую душевность и чувствительность. Затемнение. Титры. Надпись: «Конец фильма».

Юра тяжело вздохнул. В жизни все не так.

В юности он любил рассказы о Шерлоке Холмсе. И только обучаясь в Академии ФСБ, понял: ни одно дело великого сыщика нельзя было направить в суд. Потому что предположения, догадки и складная интерпретация фактов не годятся для обвинительного приговора. Ну, бегала по болотам огромная, намазанная фосфором собака, да — это факт. Но что он доказывает? Обвиняемый объяснит: да, пошутил, раскрасил пса для смеха… И что дальше? Или с «пестрой лентой»: привез змею, куда она ползала — понятия не имею. Опять-таки: что дальше? Да ничего! Злой умысел не доказан, чопорные английские присяжные оправдают их на первом же слушании!

Теперь и в России завелись присяжные. А что можно предъявить Мигунову? Отпечатки пальцев на злосчастной флешке? Так их нет. Убийство Катранова? Так по официальному медицинскому заключению он умер естественной смертью… Что еще? Все, больше ничего…

— Ну, подожди, скотина! — сказал Юра, неизвестно кому. Коллег в кабинете не было, и он просто «выпускал пар».

— Я обложу тебя, как медведя в берлоге, ты у меня шагу свободно не сделаешь, слова не скажешь! Круглосуточное наблюдение и прослушка, микрофоны в доме, машине, пиджаке…

Он сжал руку в крепкий кулак.

— И доказательства найду, никуда ты не денешься!

Капитан Евсеев набрал номер начальника отдела фонографической экспертизы.

— Здравствуйте, Иван Михайлович! Евсеев. Что там с моей пленкой?

Его собеседник помолчал, и Юра будто воочию увидел, как он, собираясь с мыслями, шевелит губами, будто набирая разгон. Подполковник Чикин был очень обстоятельным и обязательным человеком, поэтому обдумывал каждое свое слово и ни одно не произносил зря. Собственно, поэтому его и считали обстоятельным и обязательным.

— Здравствуйте, Юрий… э-э-э…

Чикин был образцом вежливости, но отличался плохой памятью на второстепенные вещи. Отчества Евсеева он, конечно же, не помнил.

— Здравствуйте, Юрий!

Говорил он, как сугубо гражданский человек, да и являлся таковым. Хотя Чикин уже двенадцать лет носил погоны, но так и остался профессором из оборонного НИИ, которого переманили в органы уже в весьма зрелом возрасте.

— Я, э-э-э… пытаюсь выделить несущую составляющую голоса… Ну, это вроде скелета — он, как правило, мало меняется на протяжении жизни… Э-э-э… не считая, конечно, детского возраста… Но нужны тысячи экспериментов… Я, э-э-э… работаю над специальной программой…

Объяснять профессор мог два часа. Что такое скелет, что такое звук, какие между ними сходство и различие. В смысле, между скелетом и звуком…

— Понимаю, Иван Михайлович, — нетерпеливо перебил Юра. — На какие сроки можно рассчитывать?

— Я написал два рапорта, и теперь, наконец, выделили деньги. Э-э-э… пять тысяч долларов. Это большие деньги для нашего ведомства… Мы же не «Газпром»…

— И не «Лукойл», — вставил Юра. — Но о каких деньгах идет речь, Иван Михайлович?

— И не «Лукойл», — по голосу чувствовалось, что профессор улыбается. — И не «Сибнефть». И не РАО ЕЭС. И не…

— Да, это богатые организации, — согласился Юра. Терпеть Чикина было трудно. Но результаты, которые он давал, заставляли с ним мириться. — Так что там с нашими сроками?

— Они могли бы купить и десять акустических фильтров. А мы еле-еле наскребли на один…

— А сроки? — гнул свою линию Юра. — Какое отношение фильтры имеют к нашей экспертизе?

Невидимая улыбка стала шире.

— Обещали привезти в течение двух недель. Из Германии. Потом установка и наладка. Зато с этим фильтром мы сможем сразу найти основную частоту. Ну, как с рентгенаппаратом видим скелет. И работа будет завершена довольно быстро.

— В какие, примерно, сроки?

— Ну… Может быть, к середине января… Э-э-э… Если, конечно, все пойдет успешно…

— А можно ускорить процесс? — проявлял неприличную настойчивость Юра.

— Ну… Э-э-э… Ведь фильтр один, а экспериментальных пленок три…

— Нет-нет, Иван Михайлович! Осталась одна пленка. Одна! Я подойду и лично сообщу — какая именно.

Чикин снова помолчал, обдумывая полученную информацию.

— Один — в три раза меньше трех. Это меняет дело… Значит, времени потребуется меньше. Как получим результат — сразу вам сообщим.

— Спасибо, Иван Михайлович!

Положив трубку, капитан Евсеев возбужденно потер руки, потом расставил рогаткой два пальца и ткнул ими в столешницу.

— Вот так я тебя пришпилю этой экспертизой! — тихо процедил он. — А потом раскручу на все остальное! Никуда не денешься, гадюка!

Дни шпиона Мигунова были сочтены.

* * *

— Вас ожидают в приемной, товарищ капитан, — сообщил по внутреннему телефону дежурный.

Юра спустился, уверенный, что это Марина. Но там стояла какая-то незнакомая девушка в черном. Когда Юра подошел поближе, с удивлением узнал Шуру. Только это была другая Шура, повзрослевшая, что ли, похудевшая, а вместо летящих волос — строгая деловая прическа с гулькой на затылке.

— Нужно поговорить, — сказала она вместо приветствия.

Юра не успел открыть рот, как она перебила:

— Это не то, что ты думаешь.

— Я ничего еще не успел подумать, — сказал Юра. — Присядем?

— Нет. Здесь не хочу. Идем куда-нибудь.

Юра покачал головой.

— У меня много работы.

— Полчаса, — сказала Шура. И, сделав над собой усилие, добавила: — Пожалуйста.

Он поднялся за курткой, потом они отправились в пиццерию на площади.

— Хорошо выглядишь, — сказал он, разглядывая ее через столик.

Шура тряхнула головой, отмахиваясь от комплимента, и сказала:

— Мой парень у вас.

— То есть?

— Его забрали эфэсбисты. Вчера вечером.

Юра опешил. На память пришел кудрявый пухлогубый юноша, обнимающий Шуру на уходящем вверх и вдаль эскалаторе метро.

— За что? — спросил он.

— Экстремистская литература. — Она опять тряхнула головой. — Это ерунда. Полная ерунда. Просто он входит в группу активистов «Пейнт Обсешн». Слышал когда-нибудь?

Нет, Юра не слышал.

— В общем, «Пейнт Обсешн» — это такая международная организация художников, ну и вообще творческих людей, выступающих против тоталитаризма. Руководит этим делом какой-то богатый коллекционер из Амстердама, может, даже группа коллекционеров, устраивают выставки по миру, выплачивают стипендии, помогают молодым да талантливым. Кирилл — так зовут моего парня — тоже молодой и талантливый, несколько его работ находятся в частных музеях, к тому же он один из активистов российского отделения организации. Ни о каком экстремизме там речи быть не может. Ничего, кроме творчества. Вчера его вызвали на Лубянку в какой-то… УБТОН, что ли…

Юра задумался.

— Может, УБТПЭ?..

Шурочка возвела глаза кверху.

— Не знаю, не разбираюсь я в ваших УБТЭ… Что это такое?

— Управление по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом, — нехотя сказал Юра.

— Ну вот. Оттуда он не вернулся. Оказалось, что его задержали, в офисе был обыск, нашли какую-то экстремистскую литературу, готовят обвинение.

— Я ничего не знаю об этом, — сказал Юра. Ему не нравилось все происходящее.

Она кивнула.

— Вполне возможно. Хотя мне сказали, что ты наверняка приложил к этому руку…

Юра вспомнил искаженное священным гневом лицо Елизаветы Михайловны, Шуриной мамы. Улыбнулся.

— Я догадываюсь, кто это сказал.

— Я не поверила. И не верю сейчас.

— И на том спасибо.

— Не ерничай, — отрезала она. — Это очень серьезно. Мы с Кириллом собирались пожениться в марте.

Юра перестал улыбаться. Выпитый только что кофе застыл внутри. Странно, но он оказался не готов к такому повороту… Неужели все еще не забыл?

— Узнай, где он. Помоги ему, — твердила она, сжимая чашку в тонких пальцах с длинными ухоженными ногтями. Раньше эти пальцы частенько бывали в следах краски, кое-как оттертой растворителем, в каких-то царапинах от резцов, а ногти были коротко подстрижены, чтобы не забивались краска и глина…

— Но я ему не родственник, не брат и не сосед, — сказал он. — И я не начальник УБТПЭ. У меня нет никаких прав для этого. Поговори с его родителями, у них-то права есть, вполне законные…

— Ну что ты опять заводишь эту свою волынку! — Шура раздраженно наморщила лоб, проявив на лице маску последних переживаний. — Какие права? Ждите, дрожите, вам ответят, когда сочтут нужным, — вот и все!

— Так они обращались?

— А как, по-твоему? — шумела Шура, явно не желая прямо отвечать на вопрос. — Или ты думаешь, им все равно?

Юра ничего не думал, да и не его это дело. Он вспомнил, что у Кастинского, кажется, есть кто-то знакомый в УБТПЭ, что-то такое он рассказывал… Но такие расспросы, мягко говоря, не приветствуются… Ладно, там видно будет.

— Я попробую, — сказал он. — Ничего не обещаю, но попробую. Как его фамилия?

Она замялась, потом назвала фамилию.

Юра подумал, что ослышался.

— Погоди. Так он… сын, что ли?..

— Да, — произнесла Шура отчетливо. — Он — сын.

— Не понимаю. А почему же они сами тогда не попробовали… Известные ведь люди в Москве!..

— Видно, до КГБ их слава еще не дошла, — съязвила она.

Юра помолчал, потом сказал:

— Ладно.

Шура сразу встала из-за стола, словно все это время провела в радиоактивной зоне и боялась подхватить несколько лишних миллирентген.

— Домой не звони. Запиши мой сотовый.

Юра записывал, а Шура стояла, напряженно глядя куда-то поверх его головы. Она в самом деле изменилась, подумал он, и не только внешне. С чего-то ему представилась вдруг родня этого Кирилла, семейство потомственных деятелей культуры с известной фамилией, украшающей мемориальные доски в районе исторической застройки, представилась будущая Шурина свекровь, считающая, что волосы вразлет, да еще с шелковой ленточкой носят только плебейки, и что девушки с неухоженными руками как-то не вписываются в их тонкую родовую структуру… Зато они наверняка уважают Кафку. И среди фамильных преданий наверняка отыщется сага о каком-нибудь репрессированном двоюродном прадедушке, как бы извиняющая все материальные излишества потомков.

И, как ни странно, Юре стало жалко и Шуру, и ее родителей, и бабушку Анну Матвеевну. По-настоящему жалко, по-человечески, даже больно за них. И пришла в голову страшная, убийственная мысль: вот будет у него жена, такая, как Марина — красивая, понятная, свой в доску человек… а с Шурой ему никогда не быть вместе, и никогда ее не забыть, вот в чем дело. И всегда бояться за нее. И ничем ей не помочь.

— Я узнаю, — сказал он. — Сегодня же.

Она замешкалась на мгновение, словно хотела что-то сказать, а может, ожидала услышать от него что-то еще. Затем повернулась и молча ушла, даже не кивнула.

* * *

16 ноября 2002 года, Москва

«Боинг-767» авиакомпании «Дельта», следующий по маршруту Вашингтон — Москва, приземлился в «Шереметьево-2» с опозданием на сорок минут, что по российским меркам считается посадкой по расписанию, а по американским — задержкой первой степени, не требующей специальных компенсаций пассажирам, при отсутствии у кого-либо из них прямого ущерба или упущенной выгоды, вызванной опозданием.

Но никто из двухсот восьми пассажиров за специальной компенсацией не обращался: все спешили миновать паспортный контроль, таможню и окунуться в привычно-родную или чуждо-экзотическую московскую суету.

Очередной гость российской столицы — симпатичный мужчина среднего роста, протянул молодой девушке-пограничнику паспорт американского гражданина, хотя имя выдавало его итальянское происхождение. И внешность соответствовала биографической легенде: смуглая кожа, блестящие, как маслины, выразительные глаза, черные, гладко прилизанные волосы с ровным пробором посередине, располагающая улыбка, открывающая ослепительно-белые зубы. Одет он был просто и удобно, как раз для путешествий: удлиненная куртка со множеством карманов и капюшоном, джинсы, тяжелые ботинки на ребристой подошве, через плечо перекинут тощий портплед.

Довольно грузная для своих лет и по-мужски коренастая, старший лейтенант привычно проверила паспорт под ультрафиолетовой лампой, громко щелкая клавишами, набрала на компьютере имя: Витторио Джотти.

Ни по одной базе данных нежелательных лиц Витторио Джотти не проходил, сторожевые листки на него выставлены не были. Его не разыскивал Интерпол, его не подозревали в причастности к экстремистским или террористическим организациям, спецслужбы России тоже не имели к нему претензий. Оставалось сверить личность с фотографией, и пограничница подняла голову, внимательным взглядом осмотрев стоявшего перед окошком человека.

Сходство было полным и несомненным, а главное, американец итальянского происхождения, как политкорректно говорят в США, излучал абсолютное спокойствие и дружелюбие. Но женщины чувствительнее мужчин, и старший лейтенант испытала некоторую настороженность. Она не могла объяснить такую реакцию и, положив руку на въездной штампик, замешкалась. На самом деле ее насторожило отсутствие каких-либо индивидуальных особенностей: лицо мужчины было абсолютно неприметным, описать его или вспомнить характерные черты она бы не смогла уже через несколько минут. Но осознать эту абстрактную причину старший лейтенант не могла и решила, что все дело в устойчивом стереотипе: итальянец в Америке обязательно ассоциируется с членом коза ностра.

Витторио Джотти почувствовал заминку, но не проявлял ни малейшего беспокойства. Он вообще не являлся итальянцем, хотя умел подогнать свою внешность под любую национальность. Но паспорт у него был самый настоящий — более настоящего паспорта существовать просто не может. После провала тридцать лет назад агента Кертиса Вульфа Фирма перестала использовать собственную типографию и перешла на бланки, изготавливаемые Госдепартаментом.

И вообще Витторио Джотти нигде в мире не «засветился» в неблаговидных делах, иначе он сразу перестал бы существовать. Да и Грант Лернер, скрывающийся под этим именем, тоже не был скомпрометирован ни в одной из многочисленных стран, где ему приходилось бывать и проводить свои безукоризненные операции. Именно потому, что они действительно были безукоризненными.

И уж конечно, ни Джотти, ни Лернер не имели никакого отношения к организованной преступности. И пограничница, буравящая обоих пронзительным взглядом, наконец, это тоже почувствовала.

Хлесткий удар, штамп впился в паспорт, оставляя красный прямоугольник, напоминающий след страстного поцелуя.

Грант Лернер по зеленому коридору таможни беспрепятственно вышел в зал прилета, беспомощно потоптался на месте, вглядываясь в шеренгу встречающих, многие из которых держали в руках таблички с фамилиями или названиями фирм и организаций. И, изобразив неуверенную улыбку, подошел к озабоченному худощавому парню, засунувшему руки глубоко в карманы длинного бесформенного пальто. Парень прохаживался взад-вперед и был похож на выслеживающую мышей лисицу. На шее у него висел листок белого картона с надписью черным фломастером в две строки: «Интурист. Витторио Джотти».

— С-дра-ствуй-те! — по слогам произнес прибывший. — Я е-сть Джо-о-т-ти…

Парень оживился и вынул руки из карманов:

— Здравствуйте, синьор Джотти! Добро пожаловать в Москву!

Его английский был гораздо лучше, чем тот русский, который изобразил Грант Лернер.

Они вышли на улицу. Здесь бурлил суетливый водоворот аэропортовской жизни: пассажиры с багажом на хромированных тележках, машины с жадно открытыми багажниками, хаотично разбросанные тележки без багажа, которые собирают в длинные составы и отправляют обратно в зал деловитые рабочие в черных комбинезонах, напряженные лица встречающих, радостные объятия и поцелуи, играющие ключами хищные таксисты-бомбилы. Было холодно, падал редкий снежок, и Грант накинул на голову капюшон своей дорожной куртки.

* * *

— Виталий Петрович, у тебя, слышал, знакомый есть в УБТПЭ. Сведи меня с ним, — смиренно попросил Евсеев.

— А зачем это тебе? — спросил Кастинский.

— Человека одного попросили отыскать.

— В общем-то, знаешь, убэтэшники лишь бы с кем разговаривать не станут, кастой себя считают, — озабоченно пояснил Кастинский. — Да и расспросы эти, сам понимаешь… Можно жало в жопу получить…

Юра хотел было послать его подальше, но вспомнил про Шуру и сдержался, буркнул что-то утвердительное, мол, все понимаю, чего уж там.

— А кто просил? — допытывался Кастинский.

— Да чисто там все! — с досадой сказал Юра. — Невеста его просила, моя… знакомая. Ей никаких подробностей не надо, никаких секретов. Просто: за что задержан, какие перспективы…

— Да видел я ее, — отозвался от своего стола Ремнев. — Видел. В вестибюле. Очень даже ничего, аппетитная телка…

— Так это ж совсем другое дело, стари-ик! — обрадовался Кастинский, даже подмигнул Юре. — Сказал бы сразу: дело государственной важности! А то мнешься, как неродной… Это ж… если красивая девушка просит, отчего ж не помочь! Для того мы тут и сидим!

Ремнев захохотал.

…Никакой кастой он себя не считал, этот веснушчатый белобрысый лейтенант из УБТПЭ. Но и сказать ему, собственно, было нечего: не задерживался человек с такой известной фамилией, не проходил ни по каким бумагам, совершенно точно. А что, у вас есть какие-то сведения? Подозрения?..

На обратном пути Юра купил в буфете шоколадку, а потом заглянул к Ниночке в спецотдел, попросил срочно проверить вчерашние аресты и задержания по городу. Ниночка укоризненно покачала головой, но шоколадку взяла.

— Подожди здесь, я быстро.

Через пять минут Юра узнал, что человек с интересующей его фамилией был задержан вчера в результате операции, проведенной сотрудниками Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Сто граммов очищенного героина, расфасованного в пакетики для продажи, спрятанные в «торпеде» его «Фольксвагена». Сопротивление при задержании. Дело ведет следственный отдел УБНОНа. А УБТПЭ тут и вовсе ни при чем. Шура все перепутала.

Юра хотел записать данные следователя УБНОНа, потом подумал: а зачем? Что он скажет борцу с незаконным оборотом наркотиков? Единственное, о чем он может его попросить, так это не выпускать маминого сына Кирилла как можно дольше. Лучше — никогда.

Этим же вечером он позвонил Шуре.

— Твой Кирилл не занимается никаким политическим экстремизмом, — сказал Юра.

— Это я и без тебя знала. Что с ним?

— Он задержан за распространение наркотиков.

Шура неожиданно рассмеялась в ответ визгливым истерическим смехом.

— Ты что, дурак? — крикнула она. — Ничего не понимаешь?

— Это ты ничего не понимаешь, — сказал Юра. — Держись от него подальше, он тебе жизнь сломает, этот подонок.

— Заткнись!! — со злостью выкрикнула она. — Сам подонок! Все вы подонки!!

Отбой. Юра смотрел на экран телефона с надписью «Вызов окончен», вспоминал ее лицо. Похудевшее, заострившееся лицо. Неужели то, чего он так боится, уже произошло? А если не произошло, то рано или поздно произойдет. Свежие шприцы в аптечке, ватка, спирт… Почему он, дурак, не догнал тогда этого Кирилла в метро, почему не прибил на месте? Почему?

Потому что чистоплюй, подумал он. Но если он еще раз попадется мне на дороге, я обязательно что-нибудь придумаю. Как-нибудь сумею забыть на время о своем чистоплюйстве…

«А толку-то?» — раздался внутри неприятный голос. Голос был прав. Так или иначе, в Шурину жизнь доступ закрыт. Похоже, навсегда. Хочешь не хочешь, а с этим придется смириться…

Экран телефона потемнел, надпись исчезла. Юра медленно, как во сне, убрал его в карман.

* * *

Вызванный в качестве свидетеля Мигунов появился на пороге кабинета минута в минуту.

— Здравствуйте, товарищи! — веско сказал он и выдержал паузу, как будто ожидая ответного рева десяток молодых глоток: «Здра… жела… това… полк…ник!»

Но ответного приветствия не было. Только внимательные, привычно-оценивающие взгляды оторвавшихся от бумаг оперативников.

— Я к Евсееву.

Флюиды идентификации, те, что у зверей называются запахами, а у хомо сапиенс — эманацией, донесли до хозяев кабинета: пришел доминантный самец, вожак, начальник — сытый, но хищный и опасный. Как и все начальники. Однако сейчас он выступал в непривычной для себя социальной роли, а потому испытывал неуверенность и нетерпеливо переводил взгляд с лица на лицо. Кто из троих? Какой он, главный противник? Чего он стоит?

— Это я, — Юра вежливо приподнялся навстречу. — Здравствуйте, товарищ Мигунов.

Даже если бы дежурный не сообщил о приходе свидетеля, Юра все равно узнал бы его сразу. Снимки группы наблюдения, фото девять на двенадцать из личного дела… Как и все фотогеничные люди, Мигунов в жизни оказался в точности таким, как и на фотобумаге. Только вместо военного мундира на нем была гражданская одежда. Причем очень хорошего качества.

— Здравствуйте! — Полковник небрежно кивнул крепкой львиной головой и изучающим взглядом впился в лицо оперативника.

Их взгляды встретились, и Юра почувствовал нервное возбуждение. Именно этого человека он вытащил из прошлого. Именно в нем материализовался растерянный юношеский голос из далекого семьдесят второго года, зафиксированный на старой, найденной под полом «Интуриста» кассете. Именно он шпион и убийца. Именно его Юре предстоит изобличить и поймать в рогатину доказательств, как опасную ядовитую змею.

Мигунов, напротив, ощутил облегчение. Потому что Рок пересек его судьбу не с матерым, хватким и изощренным контрразведчиком, а с сопливым мальчишкой, вчерашним выпускником какого-то эфэсбэшного училища. Зеленым юнцом, который сломает о него свои неокрепшие молочные зубы. У полковника сразу улучшилось настроение.

— Проходите, присаживайтесь. — Юра уже научился избегать слова «садитесь», которое в подобных местах имело двусмысленный оттенок.

Мигунов уверенно сделал несколько твердых шагов, развернул стул от света, непринужденно сел, закинув ногу на ногу.

Ремнев и Кастинский как-то сразу признали его доминантный статус и без лишних просьб встали и удалились, — хотя во время вчерашнего визита Семаго, который явно не обладал нужным набором властных флюидов, Юре пришлось настойчиво выпроваживать соседей, чтобы поговорить наедине с важным свидетелем.

— У меня ровно двадцать минут, — сообщил Мигунов. Причин своей занятости он объяснять не посчитал нужным, просто объявил, поставил перед фактом, как будто это капитан Евсеев напросился к нему на прием по важному для себя делу. — Я вас слушаю.

Юра заставил себя не торопиться. У человека всего двадцать минут, у очень занятого и солидного человека, добавим. И чувство вины откуда-то взялось, и толкало, толкало — ну, подсуетись, давай, вспотей, улыбнись жалко, потом быстренько выстрели своими глупыми формальными вопросиками, раз уж их обязательно надо задать… Ведь полковник, замначальника Службы правительственной связи, мог и не являться сюда по вызову — нет, приглашению — какого-то рядового опера, жалкого капитанишки, но проявил добрую волю, коль скоро не по своей вине попал в глупую и очень неприятную историю. Рядовой исполнитель, капитан, должен оценить добрую волю полковника и крупного руководителя.

Юра задавил этот холуйский голосок и в упор посмотрел на Мигунова.

Мигунов был хорош. С такими лицами не спят и не едят, как говорится в народе. Ими пользуются только по особым случаям. В глазах металл, лицевые мышцы расслаблены, но сохраняют привычную жесткую форму, словно накачанные бицепсы у боксера. Очень ухоженные широкие усы, как у Франко Неро. Простая на вид одежда, которую, возможно, производят в Лондоне или Милане в количестве десяти штук на модель. Юра вообще не понимал, откуда берутся такого божественного кофейно-кремового цвета пальто, он видел их только по телевизору, в голливудских фильмах, а в жизни вот встретил впервые. Пижон? Да нет. Любитель произвести впечатление? Очень ему надо производить впечатление на какого-то капитана…

— Меня интересуют обстоятельства смерти Игоря Катранова, — сказал Юра.

Мигунов не пошевелился.

— Вы последний, кто видел его живым. В сознании, во всяком случае.

Согласный кивок.

— Да. Я еще вызвал «скорую» в ресторан. Нас уже допрашивали, в прокуратуре.

— Что же у вас там произошло? — Юра не обратил внимания на последнюю фразу. Дескать, прокуратура — это прокуратура, а ФСБ — это ФСБ.

Мигунов пожал плечами: выпивали, разговаривали, потом Катранов внезапно выключился, упал головой на стол.

— Вы были вдвоем?

Полковник сдержал усмешку. Вчера возбужденный Семаго отзвонился, как только вышел из этого кабинета, и подробно рассказал — что у него спрашивали, да как он отвечал.

— Втроем.

— Кто третий?

— Сергей Семаго, наш однокашник. Вы его вчера допрашивали.

Юра изобразил смущение. Зеленый опер допустил серьезный прокол.

— Что вы пили? Не могли отравиться фальсифицированным спиртным?

— Семаго — коньяк. Мы с Катрановым — текилу. Ее вообще-то трудно подделать.

— Вы не чувствовали потом никакого недомогания, слабости, головокружения?

Симптомы Юра выбирал сознательно, прокладывая и посыпая песочком дорожку к обычному отравлению метанолом, очень удобному для предполагаемого убийцы.

— У меня даже голова не болела наутро, — отрезал Мигунов.

— А сколько вы выпили?

— Сергей глотал фужерами, а мы… Граммов по двести, около того. Я четвертую рюмку допил, Катран — не успел.

— Что-нибудь ели? Закусывали?

— На столе стояли бутерброды с ветчиной. Мы к ним почти не притрагивались.

Юра поджал губы, спросил сухо:

— Не находите ничего странного в такой внезапной смерти? Сидят трое людей, выпивают, закусывают… И вдруг один из них внезапно умирает?

В глазах Мигунова коротко вспыхнуло эдакое гусарское «да как вы, батенька, смеете?..», очень короткая вспышка — и тут же погасла.

— Нахожу, — ответил он ровно. — И странно, и подозрительно. Но прокуратура пришла к выводу, что это сердечный приступ.

— А в семьдесят втором году, в Дичково? Четыре молодых офицера красят статую Ленина, и вдруг один умирает.

Полковник сидел, невозмутимо глядя перед собой.

— Что же вы молчите?

— Но вы ни о чем не спросили. Вы напомнили про несчастный случай с Дроздовым, и все. Что я должен сказать?

— Разве это не странно и не подозрительно?

— Тоже странно и подозрительно. Но и тогда военная прокуратура дала заключение, что Дрозда убило током.

— А вам не кажется странным, что подозрительные смерти сопровождают вашу компанию уже тридцать лет?

Мигунов, прикрыв рот платком, зевнул.

«Культурная, сволочь…» — подумал Юра.

— Когда кажется, надо креститься, — назидательно сказал полковник. — Только нас воспитали атеистами. Я бы попросил задавать конкретные вопросы, отвечающие духу диалектического материализма…

— Диамат мы тоже учили, — ответил Юра уязвленным тоном, как и должен, на его месте, ответить недалекий зеленый оперок, у которого амбиции заменяют опыт. — Вы с Катрановым знакомы давно?

Мигунов поднял левую руку, глянул на часы.

— С курсантских лет. Поступили вместе в Ракетное училище в шестьдесят седьмом году.

— Дружили?

— Да.

— Вам известно, что Катранов служил на ракетном полигоне в Дичково?

Мигунов посмотрел на него, как на идиота.

— Я тоже служил в Дичково… Вы же знаете наверняка. Как это мне могло быть не известно, что со мной служит мой друг Катранов?

— Отвечайте на вопрос, пожалуйста, — Юра покрутил ручку в пальцах. Играть уязвленную посредственность ему определенно не нравилось.

— Да, известно, — сказал Мигунов.

— Дело в том… — Юра прокашлялся. — В общем, на полигоне в Дичково был обнаружен сканер-передатчик. Шпионская техника. Понимаете, да? Он передавал все секреты на спутник. Поэтому сейчас все, кто проходил службу на полигоне, проходят проверку…

Мигунов молчал. Юра понизил голос.

— Знаете, где был обнаружен шпионский прибор?

— Ну, откуда же мне знать…

— В голове Ленина. В смысле, памятника Ленину. Его как раз ремонтировали. Знаете кто?

— Конечно, знаю. Многие ремонтировали. И мы в том числе. В основном, конечно, мы.

— Точно! — обрадовался Юра. — Ремонтировали, в основном, четверо: Мигунов, Семаго, Катранов, Дроздов.

Верный своей тактике, полковник никак не отреагировал. Юра тоже молчал, словно подбирая правильные слова.

— В связи с этим у меня вопрос, — произнес он, наконец.

Мигунов чуть заметно наклонил голову: дескать, слушаю.

— Вот Катранов… Ммм… Его поведение в те годы не казалось вам странным?

— Нет, — сказал Мигунов после некоторого раздумья. Потом добавил: — Обычный парень был, как и все.

И все-таки тон полковника потеплел на долю градуса, отметил про себя Юра.

— А какие у него были отношения с Дроздовым?

Мигунов дернул плечами.

— Обычные отношения… Дроздов в последнее время… перед смертью, в смысле… не очень-то был расположен к общению. Перессорился со многими…

Вот такой намек, значит. Еще теплее. Хорошо.

— И с вами перессорился тоже?

— Почему тоже? Да нет… Просто, общаться стали меньше. Служба, режим.

— А вот уже сейчас, в Москве… — Юра опять вертел в пальцах эту дурацкую ручку и заметил, что взгляд Мигунова время от времени постепенно сползает на нее. — …Катранов не заводил с вами разговоров на профессиональные темы? О том, что касается работы Службы Правительственной связи, Генштаба? О лицах старшего офицерского состава?

Мигунов задумался. Он вспоминал. Просеивал события сквозь мелкое сито. Ясно, что Катранов друг и все такое, но истина все-таки дороже.

— Ну, о работе-то мы по-всякому говорили… Не все же о бабах…

Железный полковник Мигунов вдруг усмехнулся, снижая тон до грубовато-доверительного.

— Но и с понятием государственной тайны мы тоже не первый год знакомы. Не салаги уже… Тридцать лет под особым отделом ходим, сколько циркуляров прочли, инструктажей прослушали…

— Я понимаю. Но, может, как-то случайно проскакивали факты, цифры, имена? Особенно когда выпивали? У вас вот встреча выпускников была… Там многие языки развязали… А?

Наивный капитан Евсеев очень-очень хотел услышать хоть какое-то подтверждение своим грязным и примитивным гипотезам, в порыве рвения забывая, что его собеседник в таком случае собственноручно подписал бы себе приговор за разглашение.

— Нет, не помню такого, — буркнул Мигунов.

— А вот это он вам показывал когда-нибудь?

Юра жестом фокусника извлек из стола пластиковую пластинку со срезанным углом.

— Что это такое? — Мигунов не дрогнул.

— Информационный носитель, — обтекаемо ответил Юра. — Можете взять, посмотреть. Может, вспомните…

Мигунов с любопытством повертел в руках флеш-карту, положил на стол.

— Нет, никогда не видел.

Подумал и все-таки спросил:

— Это у Катранова нашли, что ли?

Юра неопределенно пожал плечами, давая понять, что тоже знает, что такое государственная и служебная тайна.

— О бдительности позабыли в наше время, вот что я хочу сказать, — посетовал он, почти слово в слово повторяя одну из любимых сентенций своего отца. — А бдительность — нужна! Даже в разговорах с лучшими друзьями детства!

Мигунов переложил ногу, слегка развел ладонями: что ж, он не спорит, нужна… За лучшего друга детства он не оскорбился.

Юра спрятал флеш-карту в стол.

— Хорошо. Теперь распишитесь. Здесь, здесь и здесь…

Полковник поставил подписи в нужных местах.

— Ну что, уложились мы в двадцать минут? — весело спросил Юра, вставая.

Мигунов еще раз глянул на часы, пробормотал без тени улыбки:

— Почти.

Как вежливый хозяин, капитан проводил полковника до двери. Уже у самого порога, придержав рукой ручку, Юра спросил самым непринужденным тоном:

— И все-таки, как вы считаете: был среди вас в Дичково шпион?

Мигунов был на полголовы выше его и заметно шире в плечах. Скала, глыба. Вместо того, чтобы сникнуть при этих словах, как сникают картонные шпионы в бездарных «патриотических» фильмах, он наоборот — словно вырос, навис над Юрой тяжелым каменным утесом. Как знать, если все это ошибка и Мигунов чист… или достаточно удачлив и изворотлив… если так, то когда-нибудь Юра может пожалеть об этом разговоре, ох как сильно пожалеть.

— Я… Я не знаю, — неожиданно дрогнувшим голосом вдруг ответил полковник. — Ничего не знаю. И ничему уже не удивляюсь, вы понимаете…

— Понимаю, — посочувствовал Юра.

— Все-таки думаю, что не было. Не было среди нас шпиона. Надеюсь на это, — с нажимом добавил Мигунов.

— Я тоже надеюсь. Искренне надеюсь. До свидания.

«Просел утес, ай, просел», — подумал Юра.

* * *

Грант Лернер смотрел на Кремлевскую стену и Мавзолей из окна «Боско-кафе», расположенного на первом этаже ГУМа. Где еще отдохнуть туристу Витторио Джотти, как не в итальянском ресторане в самом сердце Москвы? Хорошее место. Уютный светлый зал — то ли из-за зеркал, то ли от обилия затейливых светильников, то ли благодаря огромному окну над входной дверью. Радостные красно-желтые тона, по-апеннински черный, без оттенков, кофе, паста, тирамису, граппа и лимончелло, тихая приятная музыка плюс прекрасный вид на Красную площадь. Людей немного, и все они иностранцы — или только похожи на иностранцев, поскольку, как и Лернер, пялятся в окно, разглядывая главную московскую достопримечательность…

Нет, одна пара, за вторым от Лернера столиком: стройная брюнетка и ее носатый спутник, — эти точно иностранцы. Мэри Бинтли и Кевин Роу. Она — сотрудник секретариата, он — программист-компьютерщик, оба работают в посольстве США в Москве. Лернер знал, что Бинтли восемь лет как разведена с мужем, полицейским сержантом из Нью-Джерси, а носатый Кевин Роу терпеть не может женщин, и брюнеток в особенности. А сюда они пришли по распоряжению резидента ЦРУ Бицджеральда, работающего под прикрытием должности военного атташе.

Лернер хорошо представлял, как Бицджеральд надувает свои дряблые серые губы, поднимает глаза к потолку и скрипуче произносит: «В четверть двенадцатого вы должны быть на Красной площади, у ГУМа. Дважды пройдитесь вдоль витрины „Боско-кафе“ — туда и обратно. Не торопясь, прогулочным щагом, мотивированно. Словно любуетесь площадью или собираетесь что-то купить. В двадцать минут двенадцатого заходите в ГУМ и действительно что-нибудь покупаете. Какую-нибудь мелочь, в пределах пятидесяти долларов, больше я не оплачу. Потом вы свободны».

Инструкция звучит довольно непонятно и странно, но сотрудники посольства народ привычный и дисциплинированный, лишних вопросов не задают.

Правда, эти — Бинтли и Роу, наплевали на инструкции и пришли раньше на пятнадцать минут. Постояли немного у витрины, замерзли и… зашли в кафе. Идиоты! Кто вам говорил: «Зайдите в кафе»?!

Лернер — человек уравновешенный, это у него профессиональное, но такое явное проявление безалаберности его просто бесит. Им же ясно было сказано: в четверть двенадцатого! То есть в одиннадцать часов пятнадцать минут.

Без трех четвертей полдень. Черт, как тут еще объяснить? И что тут может быть непонятного? Или это такой своеобразный способ выслужиться, проявить служебное рвение: мол, мы такие старательные, мы пришли раньше?.. Странно. Если бы трубач в оркестре на десять тактов опередил дирижера — стал бы он рассчитывать на премиальные? Вряд ли…

Лернер отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце.

Его кварцевые «Сейко» показывали шесть минут двенадцатого. Погода улучшилась, площадь за окном заливали косые потоки зимнего солнца, в голове вертелась какая-то простенькая мелодия. Музыка всегда сопровождала его операции, да и помогала их разрабатывать. Наверное, он мог бы быть пианистом, флейтистом, композитором… Но музыкантом не стал, да и по полученной специальности радиофизика проработал только три года. Зато добился больших успехов в другой сфере…

Брюнетка и ее спутник встали и направились к выходу. Лернер бросил на них еще один взгляд, когда они мимо окон прошли по площади, направляясь к Васильевскому спуску. Прислушался к мелодии будущего концерта. Носатый звучал однозначно фальшиво, насчет его спутницы Лернер еще не определился. В любом случае делать окончательные выводы пока рано, главные герои еще не подошли на сцене.

Столик расположен у самого окна. Гид-переводчик, тот самый, что похож на хищную лисицу и, скорей всего, по совместительству «пасет» безобидного и бестолкового Джотти, знает, куда он направился, — погулять по Красной площади. Что может быть естественней и банальней этого желания? Из отеля «Националь» он и пришел сюда пешочком, неспешно, за десять минут. Если за итальянцем наблюдают, а скорей всего это именно так, то лишний раз могут убедиться в его искренности. Значит, добавлен еще один штрих к созданию нужного образа: безвредного простака-туриста, идущего по тропам, протоптанным сотнями тысяч его предшественников, и совершенно бесперспективного для оперативной разработки.

Итальянец ни с кем не встречался, только ездил на индивидуальные и групповые экскурсии и подолгу беседовал со своим прикрепленным гидом. Джотти проел ему все мозги глупыми просьбами помочь наладить бизнес. Какой-то совершенно несуразный бизнес: оформление театральных сцен под постановку каких-то суперсовременных пьес, написанных самим Витторио Джотти. Наверное, надзирающий гид написал в своем отчете, что он просто… мягко говоря, чудак.

Но это место выбрано «чудаком» Витторио Джотти далеко не случайно. На площади перед ГУМом постоянно толчется народ — и русские, и иностранцы. Прогуливаются неспешно, куда-то летят, поглядывая, как Лернер, на часы, назначают свидания, фотографируются на фоне Кремлевской стены, целуются, едят мороженое, кормят голубей. Тысячи человек, если не десятки тысяч. Хаотическое движение, спонтанные встречи… В такой толпе легко затеряться, зато очень трудно выловить закономерность лиц, связей, поступков.

Ровно в десять минут двенадцатого прямо напротив окна остановилась еще одна пара. С той встречи в Вене прошло около четырнадцати лет, но Лернер узнал их сразу.

Ее он видел только в окно, но запомнил очень хорошо. Есть женщины, которые с годами не стареют, не дурнеют, а словно расцветают, отшлифовываются, доводятся до совершенства, находят формулу абсолютной привлекательности. Сейчас перед Лернером, опять отделенная от него прозрачным стеклом, стояла одна из таких женщин. Гибкая, стройная, подтянутая, красивая, как девчонка. Она изменила прическу, густые темно-каштановые волосы стали короче, а в выражении лица появилась некая надменность, словно невидимое силовое поле, защищающее от любопытных взглядов. Даже опытный Лернер поддался было (хо-хо), опустил на мгновение глаза.

И он, надо признать — игрок высшей лиги: высок, моложав, с той же вельможной прохладцей в лице. Кто бы мог подумать, что он родился и вырос в провинциальном городке, славящемся главным образом своей рыбой и криминальными традициями, а она — в шахтерском поселке на юге России, где водопровод и канализация до сих пор в диковинку…

Об этой паре Лернеру тоже известно немало. Еще бы: сам Зенит с супругой собственными персонами… Как образовать существительное женского рода от русского «Зенит»? «Зенитка»? Нет, это пушка такая… Наверное, все-таки — «Зеница». «Зеница ока»… По русской поговорке, ее надо беречь… Точнее, сберечь надо их обоих. Вывести из-под строгого круглосуточного наблюдения и отправить за океан. А попутно выполнить труднейшее задание! Бред какой-то! До такого руководство Фирмы додумалось первый раз… Как можно совмещать столь разные вещи? Если в доме пожар, молодожены должны выбирать — трахаться или уносить ноги. Выбирать что-то одно. Ладно, это не его дело. Его дело — вытащить «Зенитов».

Красивые, благополучные на вид люди. Это они — главные герои предстоящего концерта, камертоны, по которым будут настраиваться инструменты остальных участников… Но в данный момент перед собой, перед друг другом, они лишь исполняют роль благополучных супругов — Лернер это сразу почувствовал. Причем исполняют не очень старательно, попадают мимо нот и сбиваются с ритма. Это усталость.

Лернер перевидал на своем веку немало агентов, обложенных, как медведи в берлоге, и надеющихся только на чудо — на эксфильтрацию. Ему хорошо знакомы все внешние признаки этого нечеловеческого напряжения, которое, кстати, редко способствует оздоровлению супружеских отношений. Но он не психолог, он — композитор и дирижер операции. Его дело — грамотно расписать партитуру, ну а уж скрипки, альты, трубы и даже самые распоследние литавры должны точно отыграть свои партии независимо от душевного состояния и настроения.

Мимо пробегал официант — молодой паренек в желтой рубашке, темном фартуке и пародии на униформированные джинсы. Лернер поднял палец.

— Еще кофе, — на плохом русском сказал он. — И лимончелло.

Официант кивнул и подбежал к круглой стойке посередине зала, выкрашенной в продольную желто-розово-красную полоску. С двух сторон она переходила в прозрачные витрины с мороженым, пирожными, фруктами. А над ней висело зеркальное панно в стиле хай-тек: четыре сегмента, на каждом две стилизованные человеческие фигурки. Человеческие ли? Может, это роботы? Восемь роботов. Или, скорее, четыре дисциплинированных, как роботы, пары… Которые выстраиваются в цепочку и стараются быть похожими друг на друга… Да, четырех пар будет достаточно.

В висках билась мелодия на четыре четверти, словно отзвук какого-то воспоминания. Что-то очень знакомое.

Зенит с супругой несколько раз прошлись вдоль витрины, словно ожидая кого-то. Шагах в десяти Лернер заприметил молодую пару. Парень и девушка, на обоих узкие курточки и широкие штаны унисекс — обычные студенты. Фотографируют друг друга на мобильники, улыбаются, воркуют. Вот только ракурс съемки каждый раз почему-то выбирается такой, что в кадр наверняка попадает не только молодое симпатичное лицо, но и прохаживающиеся у витрины Зенит с супругой. Лернер на всякий случай отодвинул свой стул от окна. А маршрут молодой пары, надо думать, обязательно совпадет с их маршрутом…

И точно. Время встречи истекло, Зенит берет супругу под локоток, они направляются в сторону Никольской улицы. А через полминуты им вослед с ясными улыбками на молодых лицах отправляется и парочка «унисекс». По быстрому и как бы случайному обороту головы Зенита («Дорогая, кажется, у тебя на пальто сзади нитка») Лернер понял, что тот знает о слежке.

Какие интересные перемены, подумал Лернер. Какие интересные, целеустремленные молодые люди. При Советах служба наружного наблюдения всегда отличалась своими сотрудниками, похожими на путешественников из недалекого прошлого. Когда в моду вошли французские удлиненные прически, «топтуны» щеголяли бритыми затылками в стиле 40-50-х; когда к середине семидесятых молодежь отпустила байроновские кудри до плеч, «наружка» позволила себе пару лишних сантиметров над ушами; в восьмидесятых с их пестрыми челками, налезающими на глаза, и высокими затылками сотрудник НН уже походил на человека из эпохи ранних «Битлз»… Да и работали там, как правило, люди за тридцать, неудачники-прапорщики, представители так называемого низового звена, давно махнувшие рукой на карьеру и служебные перспективы, но хваткие и злые: вцепится — не сбросишь.

Да, жизнь в России меняется. «Топтун» всегда был квинтэссенцией обычного человека из толпы, не привлекающего к себе лишнего внимания. Но если раньше, в течение многих десятилетий, это был практически один и тот же немолодой и несвежий мужчина, в мешковатой одежде темно-серых тонов, то сейчас, на заре двадцать первого века, что-то настолько перекосилось в консервативном российском обществе, что вот эта жизнерадостная парочка оранжево-зеленых «унисексов» и в самом деле способна смешаться с толпой.

Русские что — помолодели? Похорошели? Повеселели? Или просто здесь стало модно быть патриотом — точно так же, как носить унифицированную бесполую одежду?.. Ох-хо, не к добру это. Патриотические настроения в русском обществе обычно появляются перед большими войнами, как правило — мировыми.

В одиннадцать семнадцать, с опозданием на две минуты, вернулись Мэри Бинтли и Кевин Роу. Остановились перед витриной. Роу закурил, рассеянно глядя в сторону площади, его нос покраснел и словно раскис от холода. Бинтли что-то говорила ему — похоже, она здорово злилась. Роу время от времени кивал головой, пожимал плечами, но даже не повернулся в ее сторону. Ну и дурак, подумал Лернер. Для Мэри Бинтли холодный московский климат и злость явно на пользу: посвежела, разрумянилась, темные глаза сверкают. Лернеру она неожиданно понравилась. Есть в ней что-то такое, чего не увидишь ни на одном фото: внутренний стержень, спокойная сила. Если бы только не ее безалаберность…

В одиннадцать двадцать пять по Красной площади перед ГУМом прошлись дипкурьер Фил Монроуз с советником по культуре Каролиной Меоло. Монроуз раньше работал механиком в посольском гараже, и Лернер видел теперь, что это и был типичный механик, механик до мозга костей — он ходил загребая ногами, а руки держал на расстоянии от туловища, словно нес под мышками невидимые шины. На фотографии он выглядел гораздо интеллигентней. Но для того и были организованы эти «смотрины», чтобы Лернер мог оценить всех кандидатов вживую. Каролина Меоло, несмотря на испанскую фамилию и довольно удачное фото в досье, где она тянула на жизнерадостную «Мисс Техас», оказалась бледным хрупким созданием. Слишком хрупким, пожалуй.

Официант принес эспрессо и рюмочку ликера. Лернер глянул на часы — всего каких-то двадцать минут, чтобы выдоить кофеварку и длинную узкую бутылку, — взял двумя пальцами крошечную чашечку и осторожно отпил. Итальянцы пьют эспрессо в три глотка, а уроженцу Нью-Йорка здесь и на глоток не хватит. Теперь пригубить лимончелло… Вкус кофе перемешивался с ароматом маленьких итальянских лимончиков, создавая неповторимый вкусовой коктейль. Он удовлетворенно прикрыл глаза.

— Свежие газеты? — спросил официант.

Нет, спасибо, сегодняшнюю прессу Лернер успел прочесть… Ага, кстати, вот откуда в голове эта мелодия — мощная и плавная, как тело удава, «Get Back» Леннона-Маккартни. В «Нью-Йорк Таймс» писали, что некий московский банк, чье руководство, похоже, состоит сплошь из постаревших битломанов, закончил переговоры с Полом Маккартни о концерте в Москве, который завершит его мировое турне «Back In The World». Концерт должен состояться здесь, на Красной площади, в конце мая. Над площадью установят несколько огромных экранов, а здесь, в ГУМе, где тоже наверняка повесят дополнительные плазменные панели, будет не протолкнуться. Интересно, подумал Лернер, сколько будет стоить в тот майский день это место у окна-витрины, где он сейчас сидит?

Кстати, концерт — это мысль! Много народа, легко раствориться в общей массе и уйти от наблюдения, а если применить грим, накладки, смену одежды… Да, это очень перспективный вариант! И Кремль под боком! Рок-н-ролл у Кремля…

Грант Лернер хоть и не был битломаном, но сэра Пола, шестидесятилетнего патриарха рок-н-ролла, недавно овдовевшего и снова женившегося на какой-то одноногой модели, уважал как своего рода коллегу, собрата по цеху. За простоту и прочность его конструкций, за напористый мажор и неожиданные, парадоксальные решения… Что там еще? Ну да, еще его лаконичность. И этот жесткий цикл поп-формата: запев, запев, припев, опять запев, уложиться в три-четыре минуты звучания, в девяносто-сто тактов. Словно короткая поножовщина в баре или быстрое соитие в лифтовой кабине… Но это кажущаяся простота…

Работа Лернера на финальной стадии тоже занимает совсем немного времени: операция продлится не дольше, чем майский концерт Маккартни на Красной площади со всеми «бисами» и неизбежными техническими антрактами. А этому будут предшествовать долгие недели кропотливой работы, со стороны кажущейся бессмысленной и нелепой, как сбор разваренных чаинок с краев кухонной раковины… И ждать до мая нельзя: в мае Зенит, скорей всего, будет сидеть в подземной тюрьме Лубянки… Значит, рок-н-ролл надо танцевать в другом месте. А вначале выбрать это место и отработать все детали.

Он пригубил лимончелло и жестом подозвал официанта.

— Мне нужна программа культурных мероприятий…

Официант неплохо владел английским, но слова «культурные мероприятия» поставили его в тупик.

— Простите, мистер…

Лернер щелкнул пальцами.

— Концерты, спектакли, выставки!

— А-а-а, — официант просиял. — Теперь понял. Сейчас принесу.

Через несколько минут Лернер раскрыл яркий глянцевый буклет, приглашающий господ иностранцев на самые изысканные мероприятия Москвы.

В работе Лернера есть немало общего с композиторским искусством. Так думает не только он сам, но и многие люди в центральном аппарате Фирмы, не раз аплодировавшие его выверенным гармониям и контрапунктам, которые позволили сохранить десятки жизней и оставить в неприкосновенности многие опасные тайны.

Коллеги почему-то уверены, что Лернер неплохо разбирается в мировой классике и более того — любит ее всем сердцем. Но это большое преувеличение. Как он может любить классику, если все ее сюжетные линии — от моцартовского Двадцать первого фортепианного концерта до Одиннадцатой симфонии Шостаковича — проходят через страдания и муки, а мажорный аккорд финала означает лишь, что главный герой уже где-то на небесах? Если бы Лернер хоть раз позволил себе такой финал, его бы давно отправили на пенсию или перевели в архив, перекладывать папки с бумагами…

Поэтому свои сюжеты он выстраивает иначе: никаких страданий и метаний, никаких осечек и неожиданностей, плавное, однообразное скольжение в мажоре и мощный жизнеутверждающий финал в штаб-квартире ЦРУ, где по поводу благополучного окончания операции открывается бутылка старого «Бароло». Здесь идеально подходит обычный рок-н-ролльный ритм на четыре четверти, пульсирующий, энергичный, на котором можно выстроить не только шквальные номера вроде «Get Back», но и тонкие, нежные мелодии, которые прозвучат не менее мощно… Вот в супруге Зенита и Мэри Бентли определенно есть этот ритм!

Одиннадцать тридцать пять, Лернер оторвался от буклета: на авансцене появились Гарольд Вернер и Лайла Хеффер, последняя пара из отобранных Лернером сотрудников посольства. Они кормили арахисом замерзших голубей на площади, потом забежали в кафе и выпили по чашке шоколада. Все это время оживленно болтали, без умолку, постоянно дотрагиваясь друг до друга и обмениваясь нежными улыбками. Бицджеральд говорил, что у них роман на стадии увядания… Что-то непохоже — в смысле увядания. Хорошая, симпатичная пара, с ними было бы легко работать. Может, перекрасить рыжеватого Гарольда? Подкачать тонковатые икры Лайлы? Можно обойтись толстыми колготками… Поработать над ее суетливой походкой?.. Хм, а куда деть бравурные звуки свадебного марша, волнами исходящие от этой жизнерадостной пары?..

Общий результат «смотрин» не радовал, но следовало выбирать из того, что имелось в наличии. И принять решение придется сегодня, желательно прямо сейчас… Поскольку времени не осталось.

Он подозвал официанта, еще раз заказал кофе с ликером и углубился в театрально-концертную программу Москвы.

* * *

17 ноября 2002 года, Вашингтон

В американской столице было гораздо теплей, чем в промозглой зимней Москве, зато гораздо прохладней, чем во Флориде, — не больше шестнадцати градусов. Но лицо все равно потело, особенно когда он повернул на Висконсин-авеню и увидел белое кубообразное здание, с развевающимся на высоком флагштоке триколором. Пряно пахло наступающей осенью, клейкие листья иногда прилипали к подошвам новых туфель из страусиной кожи. То ли колодка была слишком узкой, то ли артрит обострился, но ноги горели, как в огне. Преодолевая боль и сохраняя обычный вальяжный вид, Сурен Бабиян, в серо-стальном, свободного покроя костюме и демократичной, под горло, водолазке, неторопливо шел по липовой аллее к российскому посольству.

Машину и своих людей он оставил в двух кварталах за углом, потому что проситель должен выглядеть смиренно и скромно, а не вызывать раздражение чиновников преуспеванием и богатством. Хорошо зная эту аксиому, Сурен все же сохранял достоинство и не ковылял, как угнетенный проблемами и невзгодами старик, а просто шагал, пусть пешком, но с достоинством, ибо, в отличие от сотен других просителей, имел на руках серьезные козыри и мог рассчитывать на уважительное отношение.

Пройдя вдоль кованой ограды под внимательным взглядом стоящего снаружи полицейского, он подошел к бетонно-мраморному КПП и нажал кнопку переговорного устройства. Через несколько минут он предъявил сотруднику внутренней охраны российский паспорт и был препровожден в комнату приема граждан, где его встретила кислая улыбка дежурного атташе — молодого, начинающего поправляться мужчины в строгом костюме с галстуком. У мужчины были невыразительное лицо и равнодушные глаза.

— Гражданин… э-э-э… — Дежурный заглянул в журнал приема, пробежал пальцем по неровным рукописным строчкам, нашел нужную. Голос его сразу окреп и приобрел назидательные нотки.

— Гражданин Бабиян, вы были на приеме три раза. Сотрудники посольства внимательно вас выслушивали и разъясняли, что поставленные вопросы не входят в компетенцию дипломатического представительства. Вам было рекомендовано вернуться на Родину и там уладить ваши проблемы с правоохранительными органами…

Мужчина выдержал красноречивую паузу. И тоном, которым обычно говорят: «Убирайтесь, наконец, к черту!»— произнес последнюю фразу:

— Итак, чем я могу вам помочь на этот раз?

Сурен покачал головой.

— Спасибо, на этот раз я пришел, чтобы помочь вам…

— Мне?! — На лице дежурного отразилось изумление.

С таким желанием посетителя он столкнулся впервые.

Надоедливые соотечественники обращаются обычно со всякими глупостями: у кого-то украли деньги и билеты, кто-то потерял паспорт, кому-то необходимо продлить основной документ гражданина России, у кого-то местная полиция арестовала родственника, и т. д. и т. п. — без конца. Поток бесконечных просьб захлестывает малочисленный коллектив посольства, отвлекая от куда более неотложных и важных дел, которые имеются у каждого из сотрудников и касаются их самих.

— Не вам лично, — пояснил странный посетитель. — России.

— России?! — еще больше изумился дежурный. У него возникла мысль, что перед ним сумасшедший.

— Да! — значительно кивнув, Сурен очень внимательно посмотрел в глаза своего собеседника. И это не был взгляд безумца. — Речь идет об обеспечении государственной безопасности нашей страны. Прошу связать меня с компетентным сотрудником.

Некоторое время дежурный сидел молча, напряженно размышляя. Почти наверняка это очередная хитрая уловка. Но она касается столь щекотливой сферы, что отфутболивать назойливого Бабияна никак нельзя — выйдет себе дороже.

— Хорошо, — наконец кивнул атташе. — Я попробую доложить о вашей просьбе. Посидите здесь немного…

Он удалился и отсутствовал довольно долго.

Сурен несколько раз вытирал лицо большим клетчатым платком. Он очень волновался, хотя старался не подавать вида. Чтобы успокоить отчаянно бьющееся сердце, он положил под язык маленькую таблетку транквилизатора. Это подействовало — пульс вошел в норму.

Наконец в приемную вышел высокий парень лет тридцати в официальной посольской униформе: темный костюм, белая сорочка, строгий однотонный галстук. Парень улыбался Бабияну так, будто после долгой разлуки нашел, наконец, пропавшего давным-давно отца.

— Здравствуйте, Сурен Гаригинович! — Он сердечно пожал руку посетителю, задержав ее в своей, и от души потряс.

— Моя фамилия Иванов, зовут Иван Иванович. Я готов выслушать все, что вы пожелаете мне сообщить.

Несмотря на тщательную обтекаемость фраз и безликое имя (а может, именно поэтому), Сурен понял, что перед ним действительно «компетентный сотрудник», который уже навел о нем кое-какие справки и мало верит в то, что он располагает серьезной информацией.

И действительно, представителя резидентуры российской внешней разведки звали совершенно по-другому, но какая разница сомнительному заявителю, как его зовут? Для таких случайных контактов существует универсальный псевдоним. Тем более что, скорей всего, перед ним мошенник, пытающийся решить свои проблемы, спекулируя на самом дорогом — государственной безопасности России, и придумывающий для этого всякие небылицы.

Но уже с первых слов все станет ясно. Обычно эта публика рассказывает о вербовке (попытке вербовки) со стороны ЦРУ, или о готовящемся террористическом акте, или об американском агенте в ФСБ, или еще о чем-то столь же малоправдоподобном, почерпнутом из дешевых книжек «про шпионов». Отличительной чертой всех этих басен является полное отсутствие конкретики и каких-либо реальных фактов, хотя бы косвенно подтверждающих душещипательный тревожный рассказ.

— Я слушаю вас, Сурен Гаригинович! — настойчиво повторил «Иван Иванович».

Сурен наклонился вперед.

— Три года назад в Тиходонске был арестован американский шпион Билл Джефферсон. Он интересовался какими-то секретами, связанными с ракетным атомным поездом. Его база находилась в поселке Кротово. Потом, непонятно по каким причинам, Джефферсона освободили и выпустили из России. Причем с женой одного из офицеров поезда Оксаной Кудасовой. Теперь ее зовут Оксана Джефферсон, она живет в Дайтона-Бич…

Сурен остановился, чтобы перевести дух. У него пересохло в горле, очень хотелось пить, но графина с водой в приемной не было, а попросить он стеснялся — сейчас время неподходящее. Он посмотрел на представителя разведки: какое впечатление производит его рассказ?

«Иван Иванович» посерьезнел. Конкретные имена, факты, названия населенных пунктов — все это не характерно для вымысла!

— Продолжайте, пожалуйста, Сурен Гаригинович, — заинтересованно попросил он.

— …А ее муж Билл Джефферсон недавно отправился в Москву выполнять очередное задание. Секретное название операции — «Рок-н-ролл»! Да, операция в Кротово называлась «Скорпион»! Вот то, что я хотел сообщить…

Сурен замолчал.

— Простите, пожалуйста, откуда вы знаете столь интимные подробности? — напряженным тоном спросил «Иванов». — Вплоть до названия секретных операций?

Посетитель полез во внутренний карман пиджака, извлек немного помятую фотографию и положил на стол перед собеседником.

— Оксана Джефферсон в прошлом — моя невеста. Она мне все и рассказала.

Разведчик внимательно рассмотрел снимок. На берегу океана гражданин Бабиян по-хозяйски обнимал молодую красивую девушку в откровенном купальнике, не скрывающем прелестей отличной фигуры. Красавица явно годилась ему во внучки.

— Да-а-а, — неопределенно протянул «Иванов».

— Этот негодяй, Билл, просто отбил ее у меня, — скорбно произнес Сурен, пытаясь добавить «человеческую мотивацию» своего поступка.

— Да-а-а, — повторил «Иван Иванович». И, опомнившись, сочувственно улыбнулся ценному заявителю: — Вам, она, конечно, гораздо больше подходит…

Сурен помолчал. Хотя в голосе разведчика не чувствовалось ни одной издевательской нотки, только идиот мог принять его слова за чистую монету.

— Сейчас речь не о том. Вы, конечно, знаете о моих проблемах?

Высокий парень кивнул.

— Финансовые махинации, хищение бюджетных средств, подкуп должностных лиц, неуплата налогов…

— По сравнению с действующим в России американским шпионом это сущая ерунда, — поморщившись, перебил его Сурен. — Я надеюсь, что вы оцените мою помощь и поможете мне…

— Конечно, Сурен Гаригинович! Посидите, пожалуйста, здесь, пока я наведу кое-какие справки. И не волнуйтесь. Мы всегда заботимся о людях, которые нам помогают!

Сурен облегченно вздохнул.

— Можно мне напиться?

«Иван Иванович» улыбнулся.

— Сейчас вам принесут чай или кофе или что захотите!

И действительно, немедленно появился давешний дежурный, с которым произошла чудесная метаморфоза: лицо выражало радушие и доброжелательность, а глаза лучились искренним участием и готовностью выполнить любое желание дорогого гостя.

— Пойдемте, Сурен Гаригинович, перекусим, стол уже накрыт! Да, извините, я не представился: Петр Васильевич!

— Очень приятно, — произнес Змей. Он понял, что на его наживку клюнули.

Петр Васильевич занимал его три часа. Они пообедали в специальном зале столовой для VIP-персон, выпили кофе с коньяком, потом черный чай с пирожными, потом зеленый — для утоления жажды. По предложению Петра Васильевича не очень успешно поиграли в шахматы, которых Змей не понимал, потом немного — в нарды, которые, наоборот — любил Сурен Гаригинович и не понимал Петр Васильевич.

Наконец, появился «Иван Иванович» с черной, даже на вид исключительно секретной, папкой под мышкой. Дежурный атташе немедленно испарился, а разведчик, сдвинув в сторону пустые чашки и тарелку с остатками пирожных, выложил на синюю скатерть несколько фотографий.

— Кого из этих людей вы знаете?

Сурен, не раздумывая, показал пальцем.

— Вот он, Билл Джефферсон, муж Оксаны, агент ЦРУ. В Тиходонске я знал его как Василия Федоровича Столярова, жителя Москвы.

«Иван Иванович» быстро собрал фотографии и спрятал их обратно в папку.

— Сурен Гаригинович, вы оказали нам большую помощь, — очень серьезно, значительно и торжественно сказал он.

Таким тоном говорят не от себя — от государства. Значит, все, что он произносит, согласовано на самом верху! Сердце Сурена возбужденно колотилось. Неужели его план удался?!

— И мы выполним вашу просьбу. Думаю, нам удастся убедить российские правоохранительные органы проявить к вам гуманность и добрую волю.

— Спасибо! — Сурен не смог сдержать широкую улыбку. — Большое спасибо!

— Но для этого необходимо определенное время. Позвоните мне через месяц и получите дальнейшие инструкции. Запишите телефон…

Из посольства Сурен вылетел на крыльях радостной надежды. Он сам, своим умом, добыл ключи от Родины! Точнее, от привычного уклада жизни, от основного имущества, от возможности делать деньги, такие деньги, которые здесь не снились даже Президенту! Конечно, дон Марио Винцетти тоже умеет делать большие деньги, но он глава мощной Организации… И очень важно, что Сурен обошелся без помощи могущественного покровителя, доказав тем самым свою значимость и авторитет. Впрочем, сделку по покупке акций надо довести до конца… Что ж, используем привычный рычаг…

Сурен набрал секретный номер. Этот телефон включен только тогда, когда нет опасности им пользоваться. Сейчас он был включен.

— Алло, — раздался в трубке тихий женский голос.

— Здравствуй, Лючия, — старательно изображая трепетного влюбленного, сказал Сурен. — Ты одна?

— Да, — еще тише сказала Лючия. — Марио надолго уехал…

— Зато я завтра приеду! Мы обязательно должны увидеться!

— Только помни об осторожности, — еле слышно произнесла она и отключилась.

Трепетность и влюбленность исчезли. Сурен тоже нажал кнопку отбоя. Лючия не идет ни в какое сравнение с Оксаной, но это деловой вариант. А Оксана — праздник. Отдых для тела и души. Может, действительно сделать ее своей американской женой?

Он вздохнул. Какая фигурка, какие ножки… Но… Девчонка очень ненадежна, она предала своего первого мужа, этого лейтенантика, предала второго… Нет, доверять ей нельзя… Тогда зачем связываться? Сколько можно найти молодых девушек с красивыми икрами? Много, очень много…

Важной походкой влиятельного и авторитетного человека Сурен подошел к машине. Алекс и Жора напряженно смотрели на шефа, пытаясь угадать, какие вести он принес.

— Все нормально, парни! — усмехнулся Сурен, разваливаясь на заднем сиденье. — Я порешал все вопросы!

* * *

18 ноября 2002 года, Москва

Вечером Лернер рассеянно слушал «Русалку» Дворжака в Государственном Кремлевском дворце, который раньше назывался Дворцом съездов. Снаружи концертный зал показался ему удивительно похожим на здание Кеннеди-Центра в Вашингтоне — это послужило еще одним аргументом «за» и заставило, в конце концов, выложить семьдесят долларов за билет. В антрактах он обошел вестибюль, спустился в цокольный этаж, где располагались туалеты, по мраморным лестницам поднялся на галереи, осмотрел ассортимент закусок и напитков в буфете, съел бутерброд с копченой колбасой и порвал костюм о торчащий из металлического стула винт… Но это не испортило настроения. Специалист по особым операциям Грант Лернер сделал три десятка снимков на мобильный телефон, присмотрелся к публике, а главное, окончательно сочинил сложную партитуру для очередного, особо важного, «концерта». Он подобрал свой знаменитый «ключ» к операции эксфильтрации, а также придумал для нее кодовое обозначение.

Когда-то пятнадцатилетний Грант зачитывался Фенимором Купером. Из всех мужественных и благородных героев особенно нравился ему охотник Натаниэль Бумпо по прозвищу Следопыт — великолепный стрелок, забивающий гвоздь пулей, выпущенной из длинноствольного карабина, который он любовно называл «оленебой». Больше того, вопреки русской поговорке: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь», — Следопыт сбивал одной пулей двух птиц. Для этого надо было рассчитать их траектории, предугадать, когда и где они пересекутся, и послать пулю именно в эту точку, и именно в это мгновение… Такое феноменальное мастерство произвело на юного Гранта неизгладимое впечатление.

Но теперь он тоже был виртуозом своего дела. Подобрать подходящую человеческую цепочку сложно, но это полдела. Если не четверть. Надо направить ее туда, где бурлит жизнь, где легко раствориться в толпе, где скрещиваются досуг и работа…

Расположенный над кремлевскими подземельями Дворец и стал той точкой, в которой пересекутся пути эксфильтрации Зенита и выполнения им последнего задания! Грант Лернер чувствовал себя Следопытом, которому предстоит сделать особо точный выстрел. Организовать «Рок-н-ролл под Кремлем»! Его распирало чувство радости и торжества. Хотелось выпить, но Лернер никогда не пил «на холоде».[22]

Зато в последующие три дня он трижды посетил Государственный Кремлевский дворец, отсмотрев и отслушав выступление народного хора Мордовии, проводимое Российским монархическим движением награждение императорскими орденами и концерт военного оркестра духовых инструментов. Сотрудники службы наружного наблюдения фиксировали каждый его шаг, но ничего подозрительного не обнаружили, хотя сам факт посещения столь разноплановых мероприятий свидетельствовал либо о всеядности гостя, либо о каком-то тайном, невыявленном умысле. Либо подтверждал вывод агента-гида о чудачестве заезжего итальянца.

Когда тур закончился, Витторио Джотти с сожалением распрощался со своим гидом, сообщив, что Москва ему очень понравилась, и он обязательно приедет еще, причем будет счастлив, если работать с ним станет именно этот молодой человек. Гид кисло улыбался и неискренне обещал еще раз встретить столь замечательного гостя.

Удобно развалившись в просторном салоне «боинга», выполняющего рейс Москва — Вашингтон, Грант Лернер с облегчением извлек декоративные контактные линзы, достал старомодную трехрядную расческу, привычно взъерошил прилизанные волосы и убрал пробор посередине головы. Человек с серо-зелеными глазами и универсальной европейской прической сразу утратил специфичность итальянской внешности: теперь его можно было принять за кого угодно — немца, бельгийца, шотландца…

Впрочем, если бы Грант готовился к соответствующей роли, то добавил бы несколько деталей, с первого взгляда не оставляющих сомнения в принадлежности к избранной национальности, — например, надел бы килт с клетчатым узором клана Мак-Грегоров… Или выкрасил волосы в рыжий цвет и нацепил излюбленные немцами круглые очки в блестящей стальной оправе.

Наверное, сейчас его внутренний настрой больше соответствовал образу сына вересковых холмов, потому что он выпил подряд три порции «Баллантайна». Впервые за семь дней. И вроде бы отвлекся и расслабился. Именно «вроде бы».

Глядя на стройные ноги стюардессы, обслуживающей пассажиров первого класса, он долго не мог понять, что ему в них не нравится. Потом догадался: слишком спортивные. У жены Зенита нет таких мышц. Он не отвлекся, он продолжал работать и по-прежнему «примерял» людей на роли в своем спектакле…

В восемь тридцать по местному времени «боинг» приземлился в аэропорту «Даллес», где ждал черный «Крайслер» с водителем. Утомленный нервным напряжением последних дней и сменой часовых поясов, Лернер задремал на заднем сиденье, широком, как полка мягкого вагона. Но отдохнуть по-человечески не успел. Когда в пятьдесят седьмом году начиналось строительство штаб-квартиры ЦРУ, Аллен Даллес поставил перед архитекторами задачу: создать атмосферу сельского городка, но при этом чтобы офицеры разведки были недалеко от политиков. Поэтому от центра Вашингтона до резиденции Фирмы было всего восемь миль, которые «Крайслер», пробираясь через пробки, преодолел за тридцать минут.

Изрядно помятый Грант Лернер вошел в холл старого здания со знаменитым панно на полу — орлом, восседающим над «розой ветров». Пройдя турникет под бдительным взглядом офицера внутренней полиции, он в лифте поднялся на четвертый этаж, откуда по стеклянному коридору перешел в новое здание, построенное в девяносто первом году в связи с ростом штатной численности персонала.

Вскоре он вошел в свой кабинет на пятом этаже южной шестиэтажной башни. Хотелось принять душ и выспаться, но вместо этого он по внутренней, тщательно закрытой от любого прослушивания линии соединился с офицером по связям с ФБР и переговорил с ним в течение пяти минут.

Потом набрал на компьютере отчет о командировке и набросал план операции «Рок-н-ролл под Кремлем». Высокий статус особо ценного специалиста позволял Лернеру напрямую выходить на заместителей Директора, но он никогда не пользовался такой возможностью: настоящие профессионалы не любят мозолить глаза начальству. Поэтому он закодировал оба документа и направил их начальнику русского отдела Фоуку. Пусть сам докладывает Директору или кому хочет…

Время до обеда он провел, изучая фотографии сотрудников штаб-квартиры, подготовленные кадровой службой по заданным параметрам: пол, возраст, рост, вес… Из более чем двухсот снимков Лернер, в конце концов, отобрал шесть, о чем тут же известил начальника отдела по работе с персоналом.

В четырнадцать ноль-ноль он спустился в столовую и занял столик в центре зала, за которым уже сидел человек из «персонелити». Один из отобранных Лернером кандидатов находился в данный момент за пределами США, остальные пятеро в течение следующего часа посетили столовую. Изабелле Хондерс и Роберту Ковальски, входившим в эту пятерку, сразу после обеда сообщили, что они временно переходят в распоряжение «дирижера специальных операций» Гранта Лернера. В профессиональных кругах Гранта называли просто Дирижер.

В десять минут четвертого Лернер принял обоих в своем кабинете.

— Завтра, когда вы придете на работу, ваши волосы должны быть вот такого цвета, — сообщил он миссис Хондерс, эффектной блондинке, четверть века отработавшей в информационно-аналитическом директорате. Он протянул ей каталог с образцами профессиональной краски для волос «Чилл'з»: нужный образец темно-каштанового оттенка был обведен фломастером. — Ни тоном ниже, ни тоном выше. У вас есть достаточно опытный мастер?

— Да, — после короткой заминки сказала Изабелла. Вряд ли ей понравилось это требование.

— Кроме того, придется изменить прическу, — продолжил Дирижер, протягивая несколько фотографий. — Покажете образец своему мастеру, он справится.

На снимках в разных ракурсах была запечатлена неизвестная женщина. Ее лицо тщательно заштриховано, хотя особенности укладки видны очень хорошо.

Изабелла напряглась, хотела что-то сказать, но сдержалась. Дирижер не терпел противоречий и пресекал их самым жестким образом.

Еще Лернер попросил их обуть завтра удобную обувь классического образца и в десять утра явиться в вашингтонский Центр искусств имени Джона Кеннеди.

Управление технической службы Лернер посетил перед самым окончанием рабочего дня.

Он предельно ясно обрисовал задачу, стоящую перед технарями. Несмотря на неурочный час, два сотрудника тут же выехали в крупную оптовую фирму, поставляющую технику и оборудование для парикмахерских и салонов красоты.

В восемнадцать сорок пять он открывал дверь кабинета управляющего вашингтонским Кеннеди-Центром. Тот уже ждал его и с вежливой настороженностью поднялся навстречу.

— Вы сможете работать у нас сколько понадобится, мистер…

— Смит, — подсказал Лернер.

— И в свободные часы, и во время концертов, мистер Смит. Только скажите, это не связано с какими-то угрозами нашему Центру? Например, со стороны террористов?

— Никоим образом! — успокоил управляющего Лернер. — Я могу начать прямо сейчас?

Некоторое время Лернер провел в концертном зале. Оркестр Теодора Куртензиса играл увертюру «1812 год» и три оркестровые сюиты Чайковского. Лернер высидел спокойно минут двадцать, после чего покинул зал и обошел все этажи Центра, заглядывая в технические помещения и туалеты для посетителей.

Потом он отправился в отель «Шератон», снял уютный номер-сингл, с прекрасным видом на ухоженный зеленый парк, принял, наконец, душ и заснул как убитый.

* * *

С семьдесят восьмого по восемьдесят второй год Изабелла Хондерс защищала цвета Пенсильванского университета на соревнованиях по легкой атлетике, волейболу и плаванию. У нее были прекрасные данные, с которыми она могла сделать карьеру как в области информационных технологий, так и в профессиональном спорте. Роберт Ковальски был в свое время чемпионом колледжа по боксу. Оба они сохранили хорошую физическую форму и спортивный азарт. И все же испытание, которому подверг их Грант Лернер в пустом здании Кеннеди-Центра, оказалось утомительнее, чем можно было ожидать. Сесть на одни места, выйти в холл, спуститься в цокольный этаж, зайти в туалет, вернуться в зал и сесть на другие места. Утомляла, прежде всего, бессмысленность этих перемещений — пять, десять, пятнадцать, двадцать раз! Дирижер следил за каждым движением, замерял время секундомером и постоянно делал замечания.

— Миссис Хондерс, ускорьте, пожалуйста, ваш подиумный шаг!.. Мистер Ковальски! Не бежать! Стоп! Бегают только гардеробные воры! Плавнее, пожалуйста!.. — раздавался под высокими сводами его резкий голос. Почему-то он напомнил Роберту и Изабелле голос павиана-самца, присматривающего за своим стадом. — Вы хотели сесть на прежние места, а это ошибка, хотя вы ее вовремя исправили… И расслабьтесь, напряжение привлекает к вам внимание!

— Может, вы просто скажете, что от нас требуется? — не выдержала, наконец, миссис Хондерс.

Она еще не привыкла к своему превращению из блондинки в шатенку, не привыкла к новой прическе и постоянно смотрелась во все встречающиеся зеркала, за что тоже получала замечания.

— В точности выполнять мои указания, — сказал Лернер. И смягчил резкий тон улыбкой. — Работаем дальше! Пошли!

До половины третьего Дирижер успел выжать их досуха. Потом пришел управляющий и сказал, что через полчаса начинается репетиция, и он не может гарантировать, что уважаемых сотрудников ФБР не увидят артисты и технический персонал.

— Спасибо, на сегодня мы закончили, — ответил Лернер.

— Почему ФБР? — спросил Ковальски, когда они вышли из здания.

— Потому что Фирма никак не проявляет себя на территории США, — ответил Грант.

После обеда занятия возобновились в одном из спортзалов в Лэнгли. Лернеру не нравилась походка миссис Хондер, а еще больше — привычка мистера Ковальски во время ходьбы ставить носки ботинок наружу… да и многое-многое другое. Он заставил пройти их по залу с десяток километров, добиваясь неизвестно чего, и отпустил где-то ближе к полуночи.

* * *

Сотрудники второго отдела управления технической службы проводили время куда веселее. Накануне, придерживаясь параметров, заданных Дирижером, они скупили двадцать две электробритвы и машинки для стрижки усов, имеющих автономный источник питания, компактные размеры и минимальный вес. Теперь они были заняты их тестированием.

Оставленные включенными на всю ночь, «Брауны», «Филипсы», «Панасоники», «Мозеры» и «Трайвы» несколько часов стрекотали бойко и однотонно, как сильные насекомые, потом некоторые стали сбиваться, понижать тон, терять силы и замолкать, а специально оставленный дежурный записывал результаты каждого образца в журнал. Потом машинки зарядили и повторили эксперимент. К утру уже определились устойчивые лидеры и аутсайдеры, но лишь по продолжительности работы машинки не отбраковывались, потому что Дирижер пояснил: продолжительность однократного контрольного бритья — минута-полторы.

Старший инженер, имеющий, по слухам, самый высокий IQ[23] в управлении (не исключая начальства), собирал и анализировал рекламации по каждой из представленных моделей. Особенное внимание обращалось на внезапные отказы — такой сигнал влек немедленное снятие образца с тестирования.

Рядовые сотрудники помоложе старательно стригли прикрепленные к стендам кусочки синтетического меха размером полтора на два дюйма. Время обработки каждого фиксировалось по хронометру, чистота «бритья» и малейшие повреждения на тканевой основе оценивались по десятибалльной шкале и заносились в протокол… Если стрижка занимала больше минуты, образец снимался с дальнейшего прохождения.

Машинки с моторами индукционного типа, которые чаще всего используются профессиональными брадобреями, были отбракованы еще на начальном этапе исследования: они сильно вибрировали и требовали известной сноровки, при отсутствии которой неподготовленный человек мог оставить на своем лице порезы. Роторные машинки были проще в использовании, но чистота бритья оставляла желать лучшего…

За время испытаний нашлись добровольцы, которые экспериментировали на себе: подбривали и даже сбривали усы, равняли бороды, виски и брови, в результате их внешний вид заметно изменился, а отзывы добавились в журнал испытаний. Как-то, то ли подчиняясь чутью, то ли привлеченный просочившейся информацией, в отдел спустился из заоблачных сфер технический гений профессор Лоуренс Кольбан. Он с интересом понаблюдал за происходящим, потом взял элегантный «Панасоник», сбрил не менее чем трехдневную щетину, провел рукой по щеке, удовлетворенно хмыкнул и убрался восвояси. Но его хмыканье было внесено в журнал испытаний как одобрение столь признанного специалиста.

И хотя никто из сотрудников не догадывался, что все это значит, у каждого был боевой настрой: второй отдел всегда наилучшим образом решал поставленные задачи.

* * *

На следующее утро восьмичасовым рейсом в Вашингтон прибыли сотрудники посольства США в Москве Мэри Бинтли и Фил Монроуз, который по приказу Бицджеральда уже начал отращивать усы. Из аэропорта их доставили прямо в Кеннеди-Центр, где они присоединились к репетиции. Им тоже пришлось курсировать по маршруту зал — холл — туалет — зал, покидая одни места и занимая другие, подстраиваться под энергичный и плавный ритм, который слышал один Грант Лернер, работать над собой, устраняя замечания и исправляя недостатки. Филу, например, вменялось в обязанность посещение интенсивного курса бального танца, чтобы избавиться от сутулости.

На третий день Дирижер привел с собой еще одну пару — неких Тома и Джейн, молодых сотрудников из отдела по работе с персоналом. Теперь они репетировали вшестером. Заняли места в зале, вышли, прошли маршрут, вернулись в зал и заняли другие места. Повторили все сначала. Повторили еще. Еще. Еще десять раз. Пообедали и отправились в спортивный зал или школу танцев, совершенствоваться и работать над собой.

К концу недели все научились выдерживать время, проходить маршрут без замечаний и возвращаться именно на те места, которые были им указаны. Больше того, участники спецоперации без труда могли выйти из зала, сходить в туалет с закрытыми глазами и так же вернуться обратно, хотя при этом они не могли избавиться от ощущения, что участвуют в спектакле абсурда. Но, не будучи оперативными сотрудниками и не работая «в поле», они прекрасно понимали, что авторитетный в Фирме Дирижер репетирует с ними не для забавы. Да и вообще — Центральное разведывательное управление США — не та организация, которая приветствует шутки и развлечения.

Через десять дней репетиции переместились в туалетные комнаты. Роберт, Фил и Том часами отрабатывали технику «реактивного» переодевания и обмена аксессуарами; тем же были заняты на женской половине Изабелла, Мэри и Джейн. Дирижер по-прежнему хронометрировал их действия, не стесняясь заходить и в женский туалет.

Когда из Управления технической службы доставили машинку для стрижки усов с какими-то хитрыми антитравматическими лезвиями, Филу Монроузу усложнили задачу: кроме смены одежды ему нужно было еще успеть «побрить» кусочек меховой ткани, не повредив основы и не оставив ни одного волоска. А в дальнейшем ему предстояло сбрить собственные усы.

— Хорошо, что не надо брить подмышки, — мрачно изрек Фил.

Репетиции продолжались, причем несколько последних проходили во время концертов, когда зал был заполнен нарядной публикой. Действовать в таких условиях оказалось труднее, в первую очередь психологически. Вид переполненного людьми зала, который Монроуз и другие привыкли видеть пустым, в первые минуты обескуражил и вызвал скованность… Да и в туалетах приходилось проявлять инициативу и находчивость, чтобы занять смежные кабинки. Но тренинг дал свои результаты: вскоре все три пары вновь устойчиво выполняли свои нормативы.

Настал день, когда Лернер посчитал подготовку участников законченной. Генеральная репетиция была назначена на вечер, когда в Кеннеди-Центре давали «Иоланту». Фил к этому времени успел отрастить жесткие рыжеватые усы, которые ему предстояло начисто сбрить в туалетной кабинке за 25 секунд… Агенты порядком успели осатанеть от бессмысленного механического снования по коридорам театра и были настроены весьма решительно. Но все, в конце концов, прошло отлично, и даже Мэри, чьи внутренние часы всегда на несколько минут отстают от лернеровских «Сейко», успешно справилась с заданием.

Итак, хотя подготовка и заняла три недели, но дала положительный результат. Дирижер был доволен. Репетиции прошли успешно. Можно переходить к основной операции.

* * *

Аварийная «Москанализации» прибыла по вызову в установленное нормативом время — один час. Трезвые и вполне прилично выглядящие в своих утепленных синих комбинезонах слесари сверили номер дома с заявкой в маршрутном листе, приготовили инструменты и стали открывать люк. Но он не поддавался. Слесари напрягали мускулы, срывали поясницы — бесполезно! Звенела монтировка, выгибался крючок из арматуры, но почти пудовая крышка упрямо сидела в своем гнезде.

— Да он, кажись, приварен, — тяжело дыша, сказал один. — Ну-ка, посвети… Точно! Совсем ох…ли…

— Придется через соседний, — пожал плечами напарник.

Но и соседний люк оказался заварен. И соседний соседнего. И все остальные люки на Тверской и прилегающих улицах, которые они не поленились осмотреть.

— Ну их на хер! — сплюнул, наконец, слесарь. — Нам что, больше всех надо? Поехали на базу — доложим, а начальство пусть разбирается.

Заваренными оказались и колодцы «Моссвязи», из-за чего сроки ремонта вышедших из строя телефонов откладывались на неопределенное время, и тепляки, и любые другие люки, ведущие под землю. В технические службы и в мэрию стали поступать многочисленные жалобы. Обычных жалобщиков, как правило, отфутболивали на раз-два, а уважаемым людям и начальникам (а эти категории почти на девяносто девять процентов совпадают) объясняли, что дело государственное, связано с госбезопасностью, поэтому надо потерпеть. Что ж, потерпим, дело привычное…

* * *

— Точно, это он самый и есть! — довольно усмехнулся Семенов, рассматривая фотографию Билла Джефферсона. — Значит, взяли гада?

— Да нет, не совсем, — пробурчал Юра Евсеев, составляя протокол опознания.

— Как так, «не совсем»? А фотка откуда? — удивился Семенов.

— Из прошлого. Личность установлена, а местонахождение фигуранта неизвестно, — объяснил Юра. И добавил: — Пока неизвестно.

«Колпаковского шпиона» опознали уже и Леший, и Бруно Аллегро, и жители села Колпаково, его объявили в розыск, а фотографии раздали постовым милиционерам, участковым и сотрудникам уголовного розыска. Сеть была заброшена широко, и шансы поймать рыбку резко увеличились. Только в последние годы сети очень часто оказываются дырявыми…

— А чего это по центру города люки заваривают? — спросил Семенов, подписав протокол. — Небось с этим гадом связано?

— С ним, — понизил голос Юра. — Но сами понимаете, Алексей Федорович, это информация ограниченного распространения…

— Понимаю, понимаю, — кивнул тот. — Только на улице заварили, а во дворе старой батареей придавили или груду кирпичей навалили. Я нарочно ходил, проверял… Показуха это все! Вон на Грузинской дом сносят, так вход в подвал деревянным щитом заколотили, на четырех гвоздях… На соплях, короче — дерни и заходи. А где-то вентиляционную шахту проволокой затянули — ее обычными ножницами разрезать можно. А ведь все отчитались: меры приняты!

Семенов с досадой махнул рукой. Точно так, как Евсеев-старший, когда Юра рассказал ему, что на Солянке вход в старые штольни тоже для вида забили досками — это он сам видел. И телефонограмму дали: указание выполнено в срок!

— Это все оттого, что порядка нет, — прокомментировал отец. — Был бы порядок, и кирпич бы нашли, и бетон, и цемент, и арматуру, каждую щелку замуровали бы, да еще ответственный человек совершенно добровольно рядом бы дежурил с ружьем или топориком… Потому что, если бы на его участке враг просочился…

Он не договорил и махнул рукой.

— Но это, конечно, в нынешнюю демократию не укладывается. Раз демократия и законность — тогда должен быть беспорядок!

Похоже, что отставник наружного наблюдения придерживался такого же мнения.

— А вы, Алексей Федорович, если еще повстречаете этого гражданина — сразу сообщайте в милицию или прямо мне, — напутствовал отставного «топтуна» Юра. — Только осторожно, он очень опасен.

Он протянул свою скромную визитку: только имя и телефон.

— Вы мой мобильник тоже запишите, — предложил «наружник». — Если вдруг понадоблюсь…

Когда Семенов ушел, Юра долго листал оперативно-розыскное дело, которое распухло до двух внушительных томов. По существу, работа шла к завершению. Фонотехники получили долгожданный акустический фильтр после монтажа и отладки, они уже на другом уровне исследуют голос курсанта из семьдесят второго года и экпериментальные аудиозаписи Мигунова. Сам Мигунов и его жена взяты под плотное круглосуточное наблюдение, их телефоны прослушиваются.

Правда, установить микрофоны в их доме не удалось — это была настоящая неприступная крепость, с несколькими рубежами электронной охраны. Бригада технического отдела, приставившая лестницу к забору, чудом не была захвачена тревожной группой вневедомственной охраны, прибывшей к дому через семь минут. Спасло сканирование радиоэфира, благодаря которому бригадир перехватил сигнал тревоги. По той же причине не удалось оборудовать машины фигурантов ОРД. Но все это не имело практического значения. Как только экспертиза установит идентичность исследуемых голосов, Мигунов будет арестован. А потом следователь Званцев раскрутит его на полную катушку, он ведь большой специалист в таких делах… Да и не только Мигунова придется раскручивать!

Считалось, что прослушка городского телефона Катранова положительных результатов не дала. И мобильного — не дала. И наблюдение за квартирой — тоже. Полковник не вел «шпионских» или просто подозрительных переговоров, не употреблял «ключевых» слов, немедленно привлекающих пристальное внимание, не принимал дома фигурантов розыскного дела. Но сегодня, когда Юра, не удовольствовавшись справкой, «на всякий случай» все же изучил распечатку мобильной связи, то оказалось, что Катранов неоднократно названивал Светлане Мигуновой, делая недвусмысленные предложения, и, наконец, договорился о свидании.

Адюльтер не является государственным преступлением, да и, в отличие от, например, США, не является преступлением вообще. Естественно, что сотрудники отдела ОТМ[24] не придали этому никакого значения. Юра поднял «отрицательные» сводки наружного наблюдения и нашел фотографию Светланы. Вход в подъезд, выход из подъезда… Ее визит, конечно, не изобличает полковника в шпионаже, а потому тоже не вошел в итоговый отчет ОТМ. Но теперь ясно, как флешка оказалась в цветке! Так что Званцеву придется раскручивать и Светлану Мигунову: соучастие в шпионаже в форме укрывательства, создание искусственных доказательств для обвинения другого лица в тяжком преступлении…

Вот как быть с Джефферсоном и операцией «Рок-н-ролл»? Этого Юра не знал. Он сделал все, что мог. Мачо объявлен в розыск, но результата пока нет. Обезопасить подземные ходы оказалось практически невозможным. Леший был прав: сотрудники правоохраны не могли работать на глубине. Кормухин предложил, воздействуя на патриотические чувства, использовать бывших сотрудников «Тоннеля». И хотя Юра сильно сомневался в их патриотизме, он попытался это сделать. Но… ни одного из тех, кто не утратил навыков, найти не удалось: все спрятались, опасаясь неведомой опасности. Комендантская служба Кремля объявила усиленный вариант несения службы, Федеральная служба охраны усилила режим на своих спецобъектах — вот и все. Да еще имитация активности на местах входа в подземный мир. В принципе, все вместе должно сработать… Если бы еще знать, в чем состоит суть операции «Рок-н-ролл»?

Но этого Юра Евсеев не знал.

Глава 12

Танцуем рок-н-ролл!

14 декабря 2002 года, Москва

Маятник на десятом ярусе Спасской башни отмахал положенное количество раз, соединив бронзовые стрелки в самой верхней точке главного циферблата страны. Полдень, половина дня, двенадцать ноль-ноль. Ничто не изменилось в окружающем мире, никакие знамения не выдают, что время перешагнуло какую-то важную черту. Лишь заклекотал механизм часового боя, сдвинулись могучие шестерни, молотки ударили в легкие «четвертные» колокола, а затем и в главный стотридцатипятипудовый колокол, разливая над заснеженной Красной площадью знакомую россиянам с детства мелодию. И — все.

Мелодия донеслась до Гранта Лернера, который брился перед зеркалом своего номера на третьем этаже «Националя». Для него это не был обычный московский полдень. Протяжный колокольный звон отмечал исходный момент готовности операции «Рок-н-ролл». Он посмотрел на свои верные «Сейко»: двенадцать ноль-ноль. Открыта очередная страница его тайной оперативной жизни. Той, которая составила ему репутацию лучшего специалиста Фирмы по эксфильтрации провалившихся агентов. Всего таких страниц было двенадцать. Какой-нибудь болван скажет, что это слишком тоненькая книжица для целой жизни. Но смотря что с чем сравнивать. Дюжина устриц с шабли за обедом — вряд ли запомнится до глубокой старости… Дюжина дешевых проституток из Бруклина — не очень значимая любовная победа… А вот дюжина медведей, заколотых кинжалом… Специалисты, да и просто умные люди понимают: двенадцать операций — это очень много! Тем более — успешных операций…

Их могло быть тринадцать. В восемьдесят пятом году под колпак КГБ попал ценный британский агент. «Интеллидженс Сервис» обратилась к «старшему брату» за помощью, и Лернер прибыл в Москву. Грант как всегда тщательно готовил хитроумную операцию, но у агента не выдержали нервы: он по экстренной связи вызвал английского резидента и потребовал немедленной эксфильтрации. А тот открыл багажник, посадил туда агента и вывез через финскую границу. Без какой-либо подготовки, экспромтом. Чистое безумие! Но… оно увенчалось успехом. Этот случай бросил тень на безупречную репутацию Гранта Лернера. Британские коллеги обвинили его в медлительности, что позволяло еще больше раздуть собственный успех. Но последующие семнадцать лет показали, какой стиль работы более эффективен. И англичане еще дважды обращались к нему за помощью, и он дважды выполнял для них свою работу. Как всегда ювелирно-тщательно и успешно.

А тогда, в восемьдесят пятом, Лернер использовал освободившееся время для неспешных прогулок по Старому городу, посетил несколько театров, попал в ресторан «Арагви» — словом, вел себя, как обычный беззаботный отпускник. Может быть, поэтому бедная, аскетичная, строгая и чопорная Москва-85 ему понравилась. Теперь русская столица совсем другая, и Витторио Джотти, побывавший в ней три недели назад, в этом убедился. Москва не по средствам разнарядилась, до неприличия раскрутила яркое колесо развлечений и до абсурда взвинтила цены.

Например, гостиничный номер Витторио Джотти стоил в два-три раза дороже, чем аналогичный в Риме, Париже, Барселоне или Вашингтоне. Правда, за окнами видны заснеженная Манежная площадь, Кремлевская стена и знаменитые башни с рубиновыми звездами. Однако, стоит ли замечательный вид трехсот евро, прибавляемых к среднеевропейской цене, — большой вопрос. Но сейчас Лернера эти вопросы не интересовали. Сейчас он не отдыхал, а работал. Ему оплачивались все расходы плюс очень приличный гонорар за работу «на холоде».

В Москве действительно настоящий русский мороз, пятнадцать ниже нуля. Выходя на улицу, Грант чувствовал себя здоровым, хрустящим и чистым, как та снежная баба, что стоит у входа рядом с украшенной гирляндами елкой. Зато сопровождающие его «топтуны» сильно мерзли, сморкались и вид имели далеко не геройский. Немудрено: они не могли заходить за ним в рестораны и постоянно находились на морозе. Грант их жалел, временами ему хотелось пригласить своих соглядатаев в бар и угостить коньяком для согрева и поднятия настроения. Но Витторио Джотти сделать этого не мог.

Джотти прилетел вчера в сопровождении стройной брюнетки с быстрыми глазами, типичной искательницы приключений. Этот тип туристки хорошо известен консьержам, барменам и жиголо всех стран. Состоятельные, пресыщенные, не обремененные заботами, без семьи и детей, они кочуют по свету в поисках самого аутентичного «мохито» на Кубе, самого исконного русского «ерша» в Москве или какой-нибудь волшебной травы, которой торгуют черные старушки на проселках под Кейптауном… Ну а попутно пополняют свои личные коллекции любовных побед и укрепляют давно сформулированное убеждение: «Мужики Везде Одинаковы».

По паспорту подружку Джотти зовут Анна Халева, она поселилась в одном из соседних номеров, где дрыхнет, наверное, после вчерашнего ужина, сдобренного аутентичными русскими напитками. Но коридорный на третьем этаже «Националя», в чью обязанность, кроме прочего, входит ежедневный рапорт об этих двух постояльцах, наверняка отметил, что к себе Халева вернулась только в восемь утра, а ночь провела в номере Витторио Джотти. Что правда, то правда. Если бы даже Лернеру и ей не приходилось в интересах дела изображать из себя обычную парочку в «отпускном» настроении, они все равно провели бы эту ночь вместе. Иногда перед важным заданием бывает необходимо снять напряжение, и сотрудники Фирмы по-товарищески помогают в этом друг другу. Хотя в данном конкретном случае в основе их отношений лежало нечто большее, чем товарищеская помощь, и оба они это чувствовали.

Анна Халева тоже слышала мелодию курантов. На самом деле она, конечно, не спала. Выпитые за ужином четыре рюмки «Кремлевской», которые наблюдателю показались доброй дюжиной, не нанесли ее организму ощутимого урона, равно как и занятия полуночной тантра-йогой с Лернером. Миловидная тридцатилетняя женщина в пижаме свободного подросткового покроя, она уже больше получаса сидит на полу в неподвижно-покойной позе лотоса, закрыв глаза и скрестив ноги подошвами вверх. Замедленно дыша животом, Анна медитировала, подготавливая свое хрупкое тело и трепетную душу к большим испытаниям — ведь в случае провала операции они с Лернером не могли рассчитывать на дипломатический иммунитет.

Но ее хрупкость и трепетность были только кажущимися. Анна Халева владела азами китайского ушу, в совершенстве знала «Камасутру» и освоила тантрический секс. Она умела держать удар и относила себя к касте кшатриев, воинов суровых и решительных, а если надо, то и беспощадных. Очень милая эклектика, правда? Но в этой ее самоидентификации не было никакого преувеличения, а уж тем более — ни капли кокетства. Впрочем, вопросы духовной практики Анна Халева ни с кем из сотрудников не обсуждала… Даже с теми, с которыми спала. Даже с Лернером.

С последним ударом курантов она открыла глаза, тут же встала и отправилась в ванную. Ей не надо было объяснять, что такое сегодняшний полдень.

* * *

— Начните с самого начала, Людмила Геннадьевна, — сказал подполковник Чикин и обвел добродушным взглядом сидящих вокруг приставного стола пятерых экспертов. — Надо ввести всех в курс дела.

Его небольшой кабинет был мало приспособлен для совещаний, поэтому такие заседания проводились здесь редко и только по очень важным делам. В последний раз речь шла о голосовой идентификации организаторов террористических взрывов в Москве.

— Хорошо, Иван Михайлович, — кивнула старший лингвоэксперт Людмила Дратько, утратившая за последние двое суток изрядную часть своего демонстративного обаяния и приобретшая темные круги под глазами. Только лак на длинных ногтях сохранил яркость и блеск.

— Мне было поручено сравнить лингвистические характеристики двух дикторов: молодого человека, предположительно двадцати лет, и пятидесятилетнего мужчины, полковника, занимающего ответственную должность в…

Людмила осеклась.

— В одной из специальных служб. Цель исследования: индексация параметров совпадения характеристик, которая позволит подтвердить или опровергнуть предположение о том, что оба диктора — суть один и тот же человек… ну, только в разные периоды своей жизни. С интервалом в тридцать лет…

Кто-то из экспертов вздохнул. Все уже знали, что Дратько два дня не уходит из лаборатории и почти не спит. И понимали, что речь идет о деле, из-за которого и подготовка к Новому году, и сам Новый год могут быть пущены псу под хвост.

— Положение усугублялось тем, что по данной теме нами уже давалось одно заключение, которое оказалось ошибочным и повлекло арест непричастного человека…

Все невольно посмотрели на Леню Лимановского — главного специалиста лаборатории фонографических экспертиз. Он раздраженно скривился.

— По действующим методикам выходило, что вероятность идентичности очень высока — девяносто целых и ноль-ноль-ноль десятых!..

— Тысячных, — тихо поправил Чикин. — Три нуля после запятой — это уже тысячные.

— Вот за это, наверное, мне и объявили выговор, — огрызнулся Леня.

— В моем распоряжении были две фонограммы общей длительностью семьдесят восемь минут, — продолжила Дратько. — Три тысячи двести одна лексическая единица на фонограмме семьдесят второго года и тысяча восемьсот тридцать шесть единиц на записях различного характера, сделанных в наши дни. Это и фонограмма допроса, и негласные аудиозаписи, и перехват телефонных переговоров… Лингвистический анализ положительных результатов не дал. Я могу доложить подробный разбор каждого из двадцати параметров, что займет определенное время…

Людмила Геннадьевна посмотрела на своего начальника. Тот покачал головой.

— Но суть везде одинакова — совпадений нет. Сами посудите — зеленый мальчишка, перепуганный, комплексующий… Синтаксический разброд, глагольные формы, сплошные «вроде» и «наверное»… да он не говорит, а, простите, мычит, как теленок!.. И — полковник, спокойный, уверенный в себе, снисходительный, который вещает, будто озвучивает отредактированный текст! Ну, какое здесь может быть…

— Спасибо, Людмила Геннадьевна, — деликатно перебил ее Чикин, снимая очки и растирая покрасневшую переносицу. — Доложите об отмеченном вами парадоксальном совпадении. Не о нулевых индексах — о совпадении. Что это за совпадение, и чем оно способно нам помочь…

— Да ничем! — отрезала Людмила Геннадьевна. — Весь парадокс состоит в том, что индекс совпадений лингвопризнаков отклоняется от нуля только при сравнении речи полковника с речью третьего диктора — «дяди Курта», того, который был собеседником молодого человека в семьдесят втором году…

— Кого? — переспросил Лимановский.

— Неважно, — ответил Чикин, не отрывая взгляда от Дратько. — Продолжайте.

— Иногда индекс приближается к единице — ноль восемьдесят пять, ноль девяносто. В общем, индекс очень высок, как если бы мальчишка в семьдесят втором году разговаривал сам с собой, повзрослевшим на тридцать лет…

Лицо Чикина как-то заметно обвисло. Он стал похож на печального бульдога, которому вместо обещанной кости подсунули пластиковый муляж. Он явно ожидал чего-то другого.

Зато оживился Лимановский.

— Интересно! А?.. — Леня весело осмотрелся, как бы приглашая коллег поудивляться вместе с ним. — Может, мальчишка… полковник то есть, всю сознательную жизнь старался быть похожим на этого дядю… Хотя сам себе не отдавал в этом отчета. Каково?.. Кто-то под Брюса Уиллиса косит, кто-то под Гагарина, кто-то под Элвиса Пресли, а этот — под «дядю Курта»… Кто он, кстати, такой, этот дядя?

— Увольте нас, пожалуйста, от ваших кошмарных парадоксов, Леонид Рудольфович, — сказал подполковник Чикин деревянным голосом. — Давайте держаться ближе к теме. Оперативные подразделения нас очень торопят. Очень и очень торопят! Именно поэтому я вас и собрал…

— Итак, лингвистический анализ положительных результатов не дал, — буркнул начальник отдела, водружая очки на нос. — Доложите перспективы акустической экспертизы.

— Сложность состоит в том, что прошло тридцать лет, — устало продолжила Людмила Геннадьевна. — Юноша превратился в мужа. Акустические характеристики изменились. Спектрограммы разные. Подобные экспертизы ранее не проводились. Иван Михайлович разработал совершенно новую методику по выделению основной составляющей голоса, которая не меняется на протяжении всей жизни.

— Скелетная частота, — не удержался Чикин и повторил еще раз название своего открытия. — Скелетная частота. А вчера закончен монтаж нового акустического фильтра, который способен эту частоту выделить. И что мы имеем, Леонид Рудольфович?

— Результата пока нет, — Лимановский поднялся, аккуратно сложил вместе пухлые детские ладошки. — Сейчас я рассчитываю частотные характеристики основной и экспериментальной фонограмм. Это уникальная аппаратура, но она требует уникальной обработки данных для ввода. Нужно практически разложить на атомы каждый кусок спектрограммы. Делать это приходится вручную… Для ускорения надо посадить за компьютеры людей. И чем больше, тем лучше!

— Вот мы и подошли к цели сегодняшнего совещания, товарищи! — Подполковник Чикин встал. — Объявляется аврал! Все придаются группе Дратько — Лимановский! Все остаются на рабочих местах! И я остаюсь на рабочем месте! Докладывать о любых положительных результатах немедленно! Наша работа облегчается тем, что из трех подозреваемых остался только один! И положительных результатов от нас ждут на самом верху! Причем уже сегодня!

Через пять минут озабоченные и недовольные эксперты разошлись по рабочим местам.

* * *

На проспекте Мира куранты не слышны — слишком далеко от центра. Вместо Кремлевских башен из окна видны раскинувшаяся далеко внизу территория бывшей советской ВДНХ, маленькая серебристая ракета и унылые постройки городской окраины. Да и тесный «дабл» в гостинице «Космос» не идет ни в какое сравнение с апартаментами в «Национале». Зато цена существенно ниже, к тому же группу американских туристов, прибывших неделю назад из Вашингтона и занимающих девять номеров на восемнадцатом этаже, «освещает» всего лишь один гид, который по совместительству работает на местную контрразведку.

Мистера и миссис Джордан «опекун» пока что никак не выделяет среди прочих… Да и с какой стати? Обычная американская пара: миссис Джордан интересуют антикварные и букинистические магазины, рестораны, клубы, бутики; мистер Джордан свободное от экскурсий время посвящает походам на Митинский и Савеловский радиорынки, где продается фантастически дешевое по американским меркам программное обеспечение… Янки, ох уж эти янки!

Опекун не знает, что под фамилией Джордан скрываются Изабелла Хондерс и Роберт Ковальски, иначе он бы изменил свое мнение, а к туристам с поддельными паспортами приставили бы персональное наблюдение.

Сегодня утром Изабелла встала с головной болью и першением в горле. Роберт попросил у консьержа градусник, измерил ей температуру: тридцать семь и три десятых! Было решено не ехать с группой на экскурсию в Сергиев Посад и остаться в номере. Она приняла двойную дозу аспирина, Роберт позвонил в бар, заказал подогретого вина, коньяк, лимон, кое-каких специй и большую фарфоровую кружку с толстыми стенками. Он быстро соорудил ей питье, что-то наподобие пунша, и, пока Изабелла пила, укутанная в два свитера и шерстяной плед, нервно вышагивал из угла в угол гостиной. Конечно, операция не может сорваться из-за легкого недомогания и небольшой температуры, это исключено. Но если к вечеру ей станет хуже? Если температура поднимется до тридцати девяти и выше?.. Сможет ли тогда Иза отыграть свою партию без запинки, как этого требует Лернер? Найдет ли в себе силы? Впрочем, другого выхода у нее нет. Роберт посмотрел на часы. Двенадцать ноль пять. Боевая операция началась. Уже невозможно что-то изменить, поправить или, тем более, отменить.

Иза забралась с ногами в кресло, вторым свитером Роберт заботливо укутал ей обтянутые толстыми колготками ступни. Иза благодарно улыбнулась и уткнулась в толстый журнал, украдкой наблюдая за своим напарником. Она видела, что тренировки в Кеннеди-Центре не прошли даром: даже сейчас Роберт, обеспокоенный, взвинченный, в «неконтролируемом режиме», двигался плавным пружинистым шагом, словно Лернер был где-то рядом и в любую минуту мог окрикнуть: «Не бежать, Ковальски! Не суетиться! Вы не на спортивной площадке!»

Между ними не завязалось никаких романтических отношений — ни тогда, в Вашингтоне, ни теперь, в Москве. Приятельские — возможно, да. Было два или три уютных вечера, которые они скоротали у телевизора с бокалом вина, пара неофициальных реплик, выдающих дружескую симпатию. Не более того. Что ж… Роберт недурен собой, чистоплотен, умеет пошутить и сгладить случайную неловкость; Изабелла… ммм, она тоже недурна (кстати, темные волосы ей очень идут), тоже умеет пошутить и тоже умеет сгладить неловкость. Вот так. Возможно, они слишком похожи друг на друга? Возможно. Или, может, сказывается излишнее волнение — ведь для Роберта и Изы это первая работа «на холоде». Неважно. Изабеллу Хондерс существующее положение вещей вполне устраивало. Да и Роберта, видно, тоже.

В двенадцать десять, как раз в то время, когда Лернер заканчивал бриться, а Халева принимала ванну у себя в «Национале», Иза отложила свой журнал в сторону, поставила пустую чашку на поднос и сказала:

— Все будет хорошо, Роберт, не волнуйся. Мне уже лучше. И перестань, пожалуйста, метаться, как тигр в клетке…

* * *

Не первый, не второй и даже не третий секретарь посольства США в Москве, а — увы! — обычная секретарша отдела культуры Мэри Бинтли закончила печатать пресс-релиз ровно на полтора часа позже, чем нужно. Последние листки еще выползали на лоток принтера, когда она позвонила шефу:

— У меня все готово, мистер Колдман.

Колдман явился через минуту, злой как черт и красный, как бакинский комиссар.

— Вы меня угробите! — прорычал он, хватая распечатанный релиз и потрясая им в воздухе. — Уже угробили! Конференция в четыре часа! В четыре!!.. А нам нужно еще успеть развезти это по редакциям!

Мэри Бинтли пододвинула к себе следующую стопку бумаг с правками и быстро взглянула на часы. Было три минуты первого. Время отсчета пошло. По сравнению с предстоящей операцией, то, о чем кричал шеф, представлялось совершеннейшей мелочью, не имеющей никакого значения. «Жирный кретин», — только и подумала она. А вслух сказала:

— В таком случае, насколько я понимаю, развезти релиз следовало еще вчера. Вчера он у вас не был готов, мистер Колдман, — заметила Мэри, выстукивая частую дробь по клавишам компьютера. Шеф на какое-то время онемел от возмущения, и она продолжила: — К тому же я нашла и поправила в тексте семь грубых грамматических ошибок. Думаю, русских журналистов они очень позабавили бы.

Тут фонтан Колдмана все-таки прорвало, и он взвился, клокоча и пенясь бурной пеной. Но очень скоро иссяк. Колдман вдруг вспомнил свой недавний разговор с главой миссии, в котором тот настоятельно советовал ему отправить в Вашингтон на конференцию по электронным СМИ именно эту стервозу Бинтли… хотя в отделе был полный завал, заменить ее было некем, и посол знал об этом. А ехать на конференцию вообще-то должен был сам Колдман, он даже договорился о нескольких встречах… Но поехала Бинтли. И с тех пор ведет себя так, словно ей все сойдет с рук. Да-да… Раньше Колдман просто не придавал этому значения. В отличие от многих сотрудников посольства, он никогда не был связан с ЦРУ, типичный «плюшевый тедди», «честняга», как снисходительно называют в Фирме сотрудников посольства, для которых рабочее место является не прикрытием, а тем, чем оно и должно являться, — работой. Потому он так долго пребывал в наивном неведении и только сейчас вдруг понял: Бинтли в общем-то уже не его подчиненная, и он может кричать сколько угодно, хоть сплясать перед ней танец с саблями, — ей плевать.

И он был прав. Мэри даже не слушала его, спокойно занимаясь своим делом. Когда Колдман ушел к себе, громко хлопнув дверью, она перестала печатать, встала из-за стола и подошла к окну. На автостоянке в посольском дворике трепались два механика в теплых комбинезонах. Они зябко ежились, делали движения руками и переступали с ноги на ногу, словно танцевали какой-то забавный ритуальный танец. И время от времени громко ржали, выпуская изо рта густые облачка пара. Неожиданно к ним подошел Фил Монроуз, ее кавалер на сегодняшний вечер. И тоже принялся переступать с ноги на ногу, двигать руками и ржать. «Вот идиот, ему все нипочем», — подумала она с невольной завистью. Уже два года Фил работает дипкурьером, но ведет себя по-прежнему, как служащий гаража: дружит с механиками, ездит с ними на рыбалку, смотрит футбол и дует пиво ящиками. Мэри никогда не интересовалась парнями в спецовках, для которых смысл жизни заключался в футболе и пиве, по этой причине с Филом она практически не была знакома, хотя оба работали в посольстве не первый год. И вот на тебе, подарок судьбы…

Фил заметил ее в окне и помахал рукой. Она вяло махнула в ответ. Фил что-то сказал механикам, они опять заржали, как кони.

Мэри отошла от окна.

Предусмотрительный Лернер предписал им время от времени демонстрировать, якобы невзначай, наличие некой интрижки. Неизвестно, как понимал Фил слово «интрижка», но вел себя так, будто мимоходом отымел ее во время обеденного перерыва и теперь, когда видит ее, вспоминает подробности этого акта. Но, надо отдать должное Лернеру, в последнее время неотесанный Фил изменился в лучшую сторону: он очистил свою речь, не сутулился, не загребал ногами во время ходьбы, как раньше, научился подавать даме пальто так, что ей не приходилось мучительно искать рукава, и даже его ботинки стали как будто немного чище.

«Ладно, переживем», — попыталась настроить себя на бодрый лад Мэри Бинтли. Ей, как и остальным участникам операции, ничего не сообщали о главной цели действа, которое должно произойти сегодня. Кое о чем Мэри догадывалась, хотя догадки ее, она это понимала, не имеют никакого значения. Главное, что даже при неудачном исходе ей лично, благодаря дипломатическому иммунитету, ничего не угрожает, зато в случае успеха она получит бонус в виде должности заместителя главы информационного отдела в афинском или римском посольстве, где обстановка спокойнее, а среднегодовая температура куда выше, чем в Москве.

Колдман вышел из кабинета, на ходу надевая пальто.

— Меня не будет до четырех. Потрудитесь составить подробный список всех звонков и разгрести к вечеру этот завал, — он показал на заполненный бумагами лоток, где дожидались своей очереди рукописи и тексты, предназначенные для правки и обработки.

— Я сегодня должна уйти раньше, — сказала Мэри, продолжая стучать по клавишам. — У меня концерт в шесть, а еще нужно привести себя в порядок и переодеться. Я вас предупреждала, мистер Колдман.

Колдман долгим взглядом посмотрел на ее обтянутую узкой юбкой задницу, мысленно хлеща ее своим брючным ремнем. Внезапно толстая драповая ткань исчезла, он увидел белые ягодицы, пересеченные красными полосами, и ощутил внезапный прилив возбуждения. Скучный, как оскопленный аскет, Колдман потряс головой.

— Идите, куда хотите. Хоть к черту на рога, — пробормотал он и вышел.

* * *

Ровно в двенадцать пропиликал будильник в наручных часах Сергея Мигунова. Веселое «ти-ли-ли» прозвучало в унисон с сигналом сканера штрихкода, и девушка на кассе, обслуживавшая в этот момент его корзину, подняла глаза.

— Опоздали? — с многозначительной улыбкой спросила она.

— Нет, я никогда не опаздываю, — Мигунов заставил себя улыбнуться в ответ.

Батарейки. Разовая зажигалка. Спички. Гигиенические салфетки. Плоская сувенирная фляга — из такой пил Семаго во время последней встречи, Мигунов тогда еще обратил внимание, насколько она удобна и вместительна. Шоколад. Коньяк. Большая упаковка презервативов «XXL — very strong» — это они вызвали у кассирши многозначительную улыбку. Ошибка. Это для денег и документов, чтобы не подмокли… Все. Когда человек собирается выехать за город на день-другой, ему нужно очень много вещей. Когда он рвет с прошлой жизнью и уезжает навсегда, его багаж умещается в карманах пальто.

Мигунов расплатился, упаковал покупки и направился к стоянке. «Хвост» пристроился следом у выхода. Сейчас это был долговязый парень в черной дубленке и ушанке. Они почти перестали маскироваться: реже менялись, подходили вплотную, да и машину вели с десяти метров. По дороге он заглянул в аптечный киоск, купил аспирин и несколько полимерных пакетов для быстрой остановки кровотечения. Парень в дубленке закурил. А может, сделал снимок зажигалкой. У них ведь тоже есть своя отчетность.

На обратном пути серый «Фольксваген» почти упирался ему в бампер. Заснеженная дорога была скользкой, если затормозить, они наверняка въедут ему в зад. Можно поднять скандал и посмотреть, как они будут выходить из положения. Но экспериментировать не хотелось. Да и смысла не было.

Когда он пришел домой, Света, полуодетая, яростно наглаживала его сорочку. Обычно она отдавала вещи в стирку и глажку. Но теперь на это нет времени, и жене приходится стараться самой. Она давно не держала в руках утюг, рукав сорочки пересекали две длинные косые складки, которые она пыталась разгладить.

— Родион звонил, у него все хорошо, — сказала она тихо.

Ее глаза покраснели и припухли, губы были плотно сжаты.

— Это ты ему звонила. Зачем? — с оттенком недовольства спросил Мигунов. — Мы же договорились.

Света промолчала.

Вчера он завел ее в ванную, открыл воду и тихо рассказал все, что им предстоит. Правда, коротко, без подробностей.

«Отрываемся от наблюдения — все будет подготовлено, получаем надежные документы, машина доставляет на вокзал, спокойно выезжаем на Украину, оттуда во Франкфурт, а потом в США… Все очень просто…»

Можно сказать, что он вообще ничего ей не рассказал. Светлана же не интересовалась подробностями.

— А как же Родион? — только и спросила она.

— А что Родион? Он уже в безопасности. А нам еще надо выбираться. Это очень хорошо, что он уехал.

— Хорошо… — мертвым голосом повторила Света.

Мигунов знал, что она так не думает. Надо ведь проститься с сыном по-человечески, что-то объяснить, если не оправдаться, то хоть дать последнее напутствие. Или, по крайней мере, услышать его голос. Но они договорились, что позвонят уже из-за границы, когда будут в безопасности. А она не выдержала. Лишь бы сейчас Света не дала волю чувствам, не раскисла…

— Ладно, — сказал он вслух. — Не прожги только мою рубашку, хорошо?

Они должны были надеть строго определенную одежду. Ту, в которой ходили в Театр Сатиры три недели назад. Тогда им дважды устраивали смотрины — возле ГУМа и на каком-то дурацком спектакле. Кто их рассматривал, Мигунов так и не определил, да особенно и не старался. Но в подробных инструкциях было подчеркнуто, что «Ромео и Джульетту» надо обязательно смотреть в той же самой одежде. Поэтому прожечь рубашку Света не имела права.

Он поднялся к себе в кабинет. Элвис Пресли, Эдди Кокран и другие легенды мирового рока рассматривали его с легким осуждением.

«Да что вы знаете, козлы! Что вы понимаете в сложной жизни? Что вы видели, кроме своих концертов, бабок и наркоты?!»

Мигунов подошел к окну. На заснеженной обочине стояли знакомый «Фольксваген» и серая «Волга». Стояли совершенно открыто, не маскируясь. Так гиены ожидают смерти раненого льва. Из «Волги» вышел человек в куртке, прошелся, разминая ноги, закурил, помочился в сторонку. Так ведут себя не тайные наблюдатели, а надсмотрщики!

— Ну, видел, чубатый? — Сергей зло уставился в стеклянный глаз Билла Хейли. Потом перевел взгляд на Элвиса и остальных. — Все видели? Тогда чего рожи надули? Что, мне сидеть сложа руки и ждать?

Элвис Пресли покаянно опустил голову.

— Вот то-то! — Мигунов погрозил пальцем своим кумирам. Бывшим. И, может, будущим. Сейчас у него не было кумиров. Была только забота. Одна-единственная забота.

Костюм, в котором ему сегодня предстояло идти, висел на платяной стойке. Мигунов аккуратно разложил по карманам универсальный ключ-идентификатор, обтянутые презервативами деньги — около тысячи евро в мелких купюрах и три пачки по пятьдесят тысяч, — больше не помещалось… Потом с сомнением устроил салфетки, полимерные пакеты, лекарства и запасные батарейки. Перелил коньяк во флягу, положил во внутренний карман. Туда же спрятал достаточно мощный фонарь в виде авторучки. Надел пиджак, придирчиво осмотрел себя в зеркало. Нет, не годится. Фляга оттягивает полу, карманы топорщатся, это сразу бросается в глаза. Надо переложить часть вещей Свете в сумку. А запасные батарейки придется обернуть в мягкую бумагу, чтобы не стучали при движении. Может, вообще выбросить все, к чертовой матери? Зачем им там коньяк и шоколад? И сейчас кусок в горло не идет.

Он осмотрел все остальное. Сверхкомпактную цифровую камеру с инфракрасной подсветкой, которую он с вечера ставил заряжаться, двадцать метров тонкого и прочного капронового шнура, нож со складным лезвием и пилкой… И это надо засунуть Свете в сумку. Хотя… Она же должна ее отдать! Лучше шнур обмотать вокруг пояса, а нож сунуть в задний карман. А камеру бросить… Да, от лишнего придется избавляться… Кстати, камин уже должен хорошо разгореться.

Закончив приготовления, он спустился вниз. Света примеряла перед зеркалом свой вечерний наряд: короткое платье серебристо-черного шелка и открытую черную кофточку-безрукавку от Кристиана Лакруа. Черт побери, она была, как всегда, неотразима и, как всегда, прекрасно понимала это. Но Мигунов, который на протяжении последних тридцати лет видел свою жену во всевозможных нарядах и без оных, сейчас находился в нервозно-возбужденном состоянии, а потому не воспринимал прелестей супруги.

— Сережа, на улице минус пятнадцать, я замерзну… Может, надеть что-то потеплее?

«Вот дура!»

Он сделал страшное лицо, приложил палец к губам и сказал обычным, «домашним» голосом:

— Что ты, Светуля, оно тебе очень идет. В машине не замерзнешь, а там пройти два шага…

Она вонзила в Сергея короткий взгляд, прочла в злых глазах его мысли и отвернулась, разглядывая себя в зеркало. Она поняла, что имел в виду ее муж-шпион. Сейчас ни платье, ни туфли, ни машины, ни дом — все это не имеет никакого значения. Имеет значение только одно — спастись, унести ноги! Как это можно сделать, она не представляла: машины наблюдения круглосуточно стояли у них под окнами, ни Сергей, ни она ни на миг не оставались без контроля. Поэтому спасение — в точном выполнении инструкций, а она про это забыла… Но она же не шпионка, ей простительно!

Сергей спустился в подвал. С утра он предусмотрительно растопил камин и теперь, присев на корточки, долго рассматривал клубящееся желто-красное пламя. Потом сходил в кладовку и принес большую спортивную сумку, туго набитую пачками стодолларовых купюр. Все утро он доставал их из вделанных в стены сейфов, из полостей в бетонных полах, из заложенных отверстий фундамента. Эти деньги он получал много лет — через камеры хранения, через тайники, через курьеров. Он даже не знал точно — сколько здесь. И уже не узнает…

Мигунов двумя руками стал доставать пачки и бросать их в огонь. Две, три, десять, пятнадцать… Казначейская бумага призвана противостоять огню, поэтому вначале пламя поутихло, расцвечивая искорками периметры черных прямоугольников, но постепенно одерживало победу, перекрашивая их в красный цвет. Сергей пошерудил в камине кочергой. Наконец, огнеупорная краска сдалась, пламя вновь разгорелось с прежней силой, только острый химический запах напоминал о том, что сожгли не обычную бумагу.

Следующую партию он бросал по-другому, предварительно разрывая пачки. Это ускорило дело: по отдельности зеленые банкноты быстро сдавались огню — корчились, обугливались и превращались в пепел. Но некоторые теплыми потоками выносились на железный лист перед камином, приходилось быстро затаптывать огонь и бросать их обратно. Мигунову не было жаль денег. Сейчас на них ничего нельзя было купить, значит, это не деньги, а улики.

Разорвать банковскую упаковку, растрепать пачку, бросить в огонь, потом следующую, собрать вылетевшие купюры, снова растрепать пачку… И когда они кончатся? Зачем вообще столько денег? Неужели все из-за этих сраных бумажек — Дрозд, Катран, двойная жизнь и расстрельный подвал впереди? Но они ему и не нужны — вон, все осталось… Тогда из-за чего? Из-за безродной девчонки из шахтерского поселка? Какой дурак! Дядя Коля предлагал познакомить с дочкой влиятельного папы — и распределение, и карьера, был бы уже генералом… Хотя с дядей Колей было бы то же самое и он сейчас точно так же жег бы иудины деньги, только в другом поселке и другом доме…

— Чем у тебя так воняет? — Светлана стояла на ступеньках, держа в руках его рубашку. С одного взгляда она поняла, что происходит.

— Ой! Ты что делаешь?! Зачем?!

— Мы не сможем все забрать, — сквозь стиснутые зубы произнес Мигунов.

— Но надо спрятать для Родика… Или взять с собой, сколько можно…

— Бери! Прячь! — Ногой он толкнул к ней наполовину опустошенную сумку и отряхнул испачканные гарью руки. Сумка перевернулась, тугие пачки стодолларовых купюр рассыпались прямо у Светы под ногами. Она закрыла лицо руками.

— Прости, это у меня вырвалось… — произнесла она сквозь ладони. — И еще прости, я все же прожгла твою рубашку…

— Ты просто дура! — взревел Мигунов. — Эта рубашка сейчас важней всех этих денег!

— Прости… Небольшая дырочка на локте, ее не будет видно…

— Но я еще никогда не ходил в театр в дырявой одежде!

— Не волнуйся, у тебя есть точно такая, совершенно новая…

Губы ее начали мелко дрожать.

Вспышка ярости прошла.

— Ладно, давай успокоимся. — Мигунов подошел, привлек жену к себе, погладил по спине. — Сейчас мы немного выпьем и продолжим наши занятия. Нервное состояние вполне объяснимо. И мы сумеем с ним справиться.

Света кивнула и заплакала навзрыд.

— Я бы хотела сейчас заснуть, — всхлипывая, проговорила она. — Или умереть. А когда все кончится — ожить снова…

Мигунов ощутил острый прилив жалости и стыд за недавние мысли. Он сильнее прижал Свету к себе, согревая своим большим сильным телом. Жесткие усы щекотали ее нежную щеку.

— Никто не перенесет нас в безопасное будущее, — тихо сказал он. — Мы сами должны туда попасть. И мы туда попадем!

— Да, попадем, — как зачарованная повторила она.

— Ну, вот и хорошо. Сейчас мы выпьем коньяку, ты успокоишься, и мы будем собираться на балет. Ведь в балете нет ничего страшного, правда, девочка?

Сергей рассмеялся.

— Правда, — механически кивнула Светлана.

* * *

Расстояние от Москвы-Сортировочной до Кремля по прямой — шесть километров. Через «систему», со всеми ее ответвлениями и перепадами высот — больше десяти. Средняя скорость под землей на этом участке — один и восемь десятых километра в час: Мачо замерял на компьютере, может, чуть больше по случаю того, что это последний долбаный раз и скоро уже домой. Получается пять с половиной часов. Накинуть два часа на всякие непредвиденные обстоятельства… Значит, семь с половиной… Округлим: восемь часов на дорогу. А на месте он должен быть ровно в 20.00.

В половине двенадцатого Мачо вышел на станции «Семеновская», несколько минут переждал в кафе-«стекляшке» наверху, грея руки о стакан бурды под названием «кофе», но ни одного глотка так и не сделал. Ничего подозрительного он не заметил и спокойно вышел наружу через грузовую рампу. Морозец, снег, солнце. Вокруг все чисто. Бетонный забор перемахнул шутя, чувствуя нетерпеливый запас силы в могучих мышцах. Билл Джефферсон досыта наигрался в агента «на холоде», теперь он хотел домой.

И он уже на пути домой. Через двое суток, если учитывать обязательный визит в Лэнгли, он там будет. Около пяти утра в Дайтону прибывает ежедневный рейс из Вашингтона, он успеет на него, если даже ему придется для этого прикончить Фоука, директора ЦРУ, сенатора, курирующего Фирму, да и любого другого, включая самого президента США… Он возьмет такси в аэропорту, огромный желтый «шеви» с четырехлитровым двигателем и по-американски просторным салоном… Он честно предупредит таксиста, что если тот не домчит изголодавшегося мужа до любимой жены за сорок минут, то ему живому вырвут трахею и пищевод. Таксист домчит. Он неслышно войдет в свой дом.

Оксана будет еще спать, она обычно встает после девяти. Мачо сядет рядом с кроватью, прямо на пол, чтобы не греметь стульями. Оксана спит тихо, как ребенок, и лицо у нее детское и беззащитное. Смотреть на нее очень приятно, он сядет и будет смотреть на нее, как дурак, пока она не проснется. А уж тогда… Он оближет ее всю — от теплых пальчиков на ногах до маленького аккуратного носика, он зацелует ее, закусает, задушит в объятиях… И лучше никому не стоять на этом его пути! И плевать, что путь к счастью лежит через московскую канализацию и кремлевские подземелья!

Вот он уже на территории железнодорожной станции. Крутой спуск с обледеневшей насыпи, еще тридцать метров. Гремят в морозном воздухе усиленные громкоговорителями голоса диспетчеров, руководящих погрузкой. «На шестой ветке, Данилыч, двести пятьдесят первый вагон! Двести пятьдесят первый, говорят тебе!.. С шифером…»

Снег истоптан, залит соляркой, то и дело попадаются желтые, проевшие наст пятна с каплями вокруг, валяются пустые бутылки, за которыми целеустремленно охотятся сборщики… Жизнь кипит: железнодорожные рабочие, грузчики, бомжи и алкоголики, многие из которых, по совместительству, как раз и являются грузчиками, — весь этот разношерстный люд кочует от состава к составу, от вагона к вагону. Чужие люди здесь не в диковинку, на них никто не обращает внимания. И здоровенный парень, в черном комбинезоне путейца и с черной сумкой, в которой обычно носят инструменты, не привлекал постороннего внимания.

Мачо заранее выбрал люк, расположенный между забитой пустыми вагонами веткой и забором. Какие-то идиоты навалили на него три шпалы, но это преграда только для бомжей. Причем для сумасшедших бомжей, которые вместо тепляка захотели бы спуститься в глубокий «канал».

Мачо легко растащил пахнущие смолой бревна, потом сбрызнул заледеневшие края люка по окружности теплым спиртом из термоса — русские присяжные только за это приговорили бы его к расстрелу, — приподнял и сдвинул тяжелую чугунную крышку. Еще раз осмотрелся. Хронометр подал короткий сигнал — 12.00, время «4».

В ту же секунду голос диспетчера объявил на всю станцию: «Ну, все, обед. У меня нормированный день, так что не звоните и не стучите…»

Мачо нырнул вниз, задвинул за собой люк, отрезая безалаберный шум станции и дурацкий голос динамика, и по стальным скобам принялся спускаться в двадцатиметровый колодец. На первой же площадке он надел и подогнал снаряжение, после чего продолжил свой путь домой.

…Первые двести метров от Сортировочной в сторону магистрального коллектора ведут трубы-«полтарашки», где рослому человеку, такому как Мачо, приходится сгибаться в три погибели. Осклизлая каша на дне не замерзает даже в сильные морозы, хотя вони меньше, чем в теплое время года. Но чтобы это сравнить, нужно прогуляться по московской канализации в середине июля — иначе не оценишь.

Дальше проход расширяется — непосредственно к магистрали выходишь через «семнашку», трубу диаметром один и семь десятых метра, выходишь, слегка распрямляясь и переводя дух. Магистраль, или Говнищев проспект, как называют ее в народе, идет вдоль шоссе Энтузиастов и является его отражением в параллельном, то бишь подземном мире. Сечение трубы два метра, здесь можно расправить плечи, прибавить шагу и даже закурить, если есть желание. Но эта магистраль не главная и не самая широкая. Настоящие подземные «проспекты» сечением до четырех метров — Бродвей и Елисейский Канал — расположены на оси север-юг, ведут они к Курьяновской и Люберецкой станциям аэрации. Но Мачо туда не нужно.

Красная треуголка Кремля венчает седой Боровицкий холм, а под ней — холодный закаменевший мозг, лабиринты, тупики, тайники, глухие завалы древнего кремлевского подсознания. Вот куда целеустремленно движется Мачо, словно скальпель нейрохирурга или нож убийцы… Или просто блоха, случайная искра, высеченная циклопическими жерновами большой политики. Но это роли не играет.

Вперед!

Все хорошо, вот только дорога идет под уклон и каждая следующая труба уложена немного ниже предыдущей, и ступеньки эти ощутимы — особенно если зазеваешься и, поскользнувшись на холодной слизи, чиркнешь копчиком по самому краю… Все хорошо, да вот только магистраль редко бывает верным попутчиком. Километр-два, а там пути ваши расходятся. Опять «семнашки» и «полторашки», иногда даже старые каналы со сводами из клинчатого кирпича, и все они рано или поздно тоже отклоняются от нужного курса, словно нарочно хотят увести тебя куда-то в сторону. Так что вся дорога проходит в ожидании подходящей «переброски», а пока ты ее ловишь, скользя фонарем по западной стене, в темноте тебя ждут водобойные колодцы, определяемые по шуму воды или по хрусту собственных костей, если в ушах торчат наушники от плеера, и лучший в мире «слепой бобслей» на резких уклонах, и «бетонный аквариум» во время контрольной прокачки насосов… и другие веселые аттракционы канализационного аквапарка, названия которым просто нет, потому что нет вернувшихся с этого веселья.

Все это — так называемая «техня», техногенные факторы, подчиняющиеся определенным законам. Опыт, знания, физическая подготовка и здравый смысл помогут пройти от Сортировочной до Кремля, тем более что ты опытный, видавший виды агент с обязывающим псевдонимом Мачо, который прошел огонь, воду и медные трубы, который в огне не горит, в воде не тонет и вообще движется с помощью спутниковой навигации по самолично проложенному и тщательно выверенному маршруту.

Двуногие отмычки помогли понять алгоритм подземных передвижений: где можно входить в «систему» и где выходить из нее, как переходить с мелкого уровня на глубокий и с одного направления на другое… И когда ты это понял, ты получил возможность сам прокладывать маршруты и сам ходить туда, куда хочешь. Потому что у тебя есть спутниковый навигатор, способный ловить сигнал на глубине до восьмидесяти метров, снабженный самой подробной картой подземных коммуникаций, включая все соединительные камеры, все линейные, узловые и контрольные колодцы, все природные пустоты, а также привязку к местности наверху. А двуногие отмычки с их глупыми животными кличками стали не нужны, и, что с ними произойдет, тебя совершенно не интересует. Вперед, домой, к гладкому нежному телу юной жены! И горе тому, кто станет на пути!

Но существует и другой фактор, который нельзя назвать ни техногенным, ни человеческим, ни каким-то еще. Это когда навстречу тебе, со стороны древнего Самотечного канала, по какой-то своей темной дремучей нужде выползает нечто, видом напоминающее то ли радиоактивного мутанта-карлика, то ли озверевшего от подземных излучений примата, то ли дикую помесь нескольких видов — с вросшей в плечи головой, напоминающей паучью головогрудь, с глазами без белков, с проворными лапами, сосчитать которые во время движения нет никакой возможности. Двуногие отмычки много говорили о нем, но ничего конкретного не знали сами. Может, это призрак? Но разведчики не верят в призраков, они очень рациональны и берут в расчет только материальные объекты. Нет, это просто некое, неизвестное пока, воплощение Зла, порождение царства Тьмы. В конце концов, если есть на свете яркое флоридское солнце, и прекрасная девушка в бикини под этим солнцем ждет тебя не дождется, то в противоположной точке мироздания должно существовать что-то именно такое… Ну, совершенно противоположное, страшное и мерзкое, которое призвано помешать вашей встрече…

Из какой щели оно выползло — неизвестно. Словно сам этот старый холм учуял тебя и сам исторг из недр своих некую субстанцию, призванную защитить его от вторжения. А как тебя учуяли, если ты еще только в Лефортово и никого пока что не трогаешь — и, главное, почему учуяли именно тебя, а не какого-нибудь хренова диггера Васю Пупкина? Непонятно. Дух чужой, нерусский, что ли, ноздри свербит? Или, может, просто жизнь так неудачно сложилась, что твой путь по чистой случайности пересекается с чьей-то звериной тропой?.. Кто его знает. Но вот рассказать-то об этой удивительной встрече и дать подходящее название этому явлению природы опять-таки, похоже, будет некому.

И, тем не менее — вперед!

Мачо, за два часа одолевший около половины своего пути, интуитивно чувствовал затаившуюся впереди опасность, хотя и не знал конкретно — что она собой представляет. Пока все складывалось удачно, он двигался с хорошей скоростью в «желтом» режиме боевой готовности и не сомневался в удачном исходе операции. Так, как он, никогда не был оснащен ни один диггер в мире. Да и вообще никто. На нем герметичный вентилируемый комбинезон, небольшой баллон со сжатым воздухом, на шлеме инфракрасные очки и экран спутникового навигатора. У него есть универсальные инструменты на любой непредвиденный случай, в том числе — баллончик с перечной пеной, девятимиллиметровый «глок» с глушителем, обоюдоострый боевой нож… Достаточно?

Мачо считал, что — да, вполне. Он преодолеет все препятствия и обнимет свою Оксану!

* * *

Звучала быстрая ритмичная музыка, сопровождаемая неразборчивым бормотанием, иногда переходящим в крик. «Какой-то старый рок-н-ролл», — подумала Оксана. Танцоров было трое, они быстро передвигались по кругу вокруг невидимой оси, делая энергичные ритмичные движения ногами, руками и всем телом, и время от времени — как раз тогда, когда раздавался истошный вопль певца, — вдруг застывали на секунду, словно по команде «замри». А потом все начиналось снова.

Оксана стояла неподалеку, одетая лишь в короткие старые шорты, в которых обычно прибирается по дому, она смеялась и прихлопывала в ладоши, подбадривая танцоров. Она совсем не стеснялась своей обнаженной груди, которая волшебным образом увеличилась с первого номера до третьего, налилась приятной тяжестью и подпрыгивала в такт хлопкам… Да и кого ей стесняться, ведь танцоры — это Билл, Сурен и Мигель, каждый много раз видел ее в самых откровенных видах!

Вот так дела! Они изо всех сил стараются, выкладываются, они танцуют для нее, даже немолодой «папочка» Сурен не отлынивает!..

Ага, вспомнила Оксана, кто перетанцует остальных, тому она и достанется — таковы правила игры. Что ж, это лучше, чем стреляться на дуэли. Отлично придумано!

По правде говоря, она не знала, кому желать победы. Мужчина должен быть сильным, богатым и преданным, а каждый из этих троих олицетворял собой лишь какое-то одно достоинство… Но, может, и не нужно никаких соревнований? Может, она останется со всеми троими?

Точно!

— Хватит! Стоп! — закричала Оксана. — Я кое-что придумала!

Удивительным образом ее голос вплелся в мелодию рок-н-ролла, оказывается, это были слова песни. Странно. И танцоры продолжали танцевать с удвоенным рвением.

— Нет! Да стойте же! Вы меня не поняли!

Опять вышло так, что музыка и ритм поймали ее слова в свои силки, превратили в шутку, в песню, и откуда-то уже послышались одобрительные крики и хлопки: у нее неплохо получается!

Оксана подошла ближе к танцующим, делая знаки руками: хватит, остановитесь! И тут увидела в руках у Билла и Сурена длинные шпаги, которых почему-то не заметила раньше, а Мигель размахивал каким-то ножом с загнутой рукояткой и скошенным, похожим на клык, лезвием.

Они не танцуют, поняла она с ужасом. Они дерутся. И Оксана стоит в центре этого круга, она и есть та ось, вокруг которой крутится этот смертельный танец.

Снова раздался вопль — и это был ее вопль, Оксана знала точно. Билл, Сурен и Мигель застыли на мгновение.

— Прекратите!!

Танец тут же продолжился, и тихо пропел клинок Сурена, легко вошел в грудь Билла и вышел со стороны спины, вытолкнув наружу небольшой фонтанчик крови. Билл рухнул на колени и посмотрел на нее из-под сдвинутых в мучительной гримасе бровей.

— Но ведь папочка должен позаботиться о своей Барби, разве не так? — пропел Сурен низким и бархатистым голосом какого-то рок-н-ролльного певца.

«Он такой заботливый», — подумала Оксана, оборачиваясь к Сурену. Но Сурен отступал от нее, беспомощно хватаясь руками за воздух. Его большой живот, обтянутый белоснежной сорочкой, был распорот наискось, и из страшного провала выпирало что-то черное, мерзкое.

— Это моя женщина! — выкрикнул Мигель. — Никто не смеет ее трогать!

Он перехватил окровавленную наваху в левую руку, обнял Оксану за плечи и удивительно плавным, выверенным движением нанес Сурену второй удар, располосовав его живот крест-накрест.

И тут же Оксана почувствовала тупую боль в паху — видно, Мигель случайно задел ее своим ножом. Вот дикарь! Бешеный дикарь!.. Внутренняя часть бедер тут же стала мокрой и липкой, кровь ручьем хлынула по ногам, собираясь в тапочках и на полу, быстро очерчивая вокруг нее тревожный красный круг.

— А кто же выиграл тогда? — спросила Оксана, словно это было сейчас самое главное.

Мигель молчал, дикими глазами осматриваясь вокруг.

— Да поди ж ты их разбери, кобелей твоих… — вдруг ответил ей сердитый мамин голос.

— Мама! — обрадовалась Оксана и проснулась.

Она лежала на широкой кровати в тысяча четыреста седьмом номере «Хилтона» на Мидвей-авеню. Было тихо и свежо. Утренний бриз шевелил тонкие гардины при выходе на террасу, пахло океаном и свежей выпечкой из кафе на первом этаже.

«Какой кошмар», — подумала Оксана с неимоверным облегчением.

Кошмар исчез, остался только бешеный стук сердца и зуд в паху, который, впрочем, постепенно утихал. Застудилась, подумала Оксана. Сегодня она купаться не пойдет.

Посмотрела на часы: половина седьмого. Сурен в это время обычно уже сидел в кабинете за компьютером, разбирал электронную почту, или разговаривал вполголоса с Гариком, или вел телефонные переговоры с такими же, как он, ранними пташками… Но сейчас Сурена нет, вчера он уехал в Вашингтон, по делам, у всех мужчин есть дела, что поделаешь, она будет ждать его в этом чудесном гнездышке, ждать столько, сколько потребуется…

А с ним ничего не случилось? Он здоров?

Все этот дурацкий сон… Ей очень хотелось, чтобы он скорей вернулся. Если не сегодня, то уж завтра точно… Пусть так и будет, пусть сбудется ее маленькая мечта.

С этой мыслью Оксана уснула снова.

* * *

Разбудил ее телефон.

— Доброе утро, миссис Бабиян! — раздался в трубке жизнерадостный женский голос. — Это Мэри, с рецепции. Как вам понравился наш отель? Обслуживание?

Она довольно легко разбирала смысл простых фраз. «Гуд моонин-н… Ресепшн… Ду ю лайк ауэ отель? Сервис?»

— Спасибо, все хорошо, — пробормотала Оксана. Она еще не успела толком проснуться и прийти в себя.

— Мы очень рады. Позвольте напомнить, что аренда вашего номера истекает ровно в 12.00. Пэй фо афтенуун… Вы намерены продлить срок проживания до завтра? Ду ю вонт пэй туморроу?

Оксана встревоженно села на постели. Ее лоб покрылся испариной. Любезная речь таила в себе неприятности.

— Что? Я не совсем поняла… Говорите медленней, пожалуйста…

— Номер оплачен до двенадцати часов. Вы хотите продлить аренду?

— Конечно, — сказала Оксана. От волнения она стала лучше понимать английский. — Мы обязательно продлим…

И тут же осеклась. Она была готова жить здесь сколько угодно, но ведь все деньги у Сурена, у нее на руках всего три с половиной сотни — все, что он оставил на карманные расходы.

— А-а… сколько стоит этот номер? — спросила она.

— Пятьсот долларов, мэм…

— В неделю?

— Ноу, мэм, в сутки.

— Пятьсот долларов в сутки?! Но у меня же нет таких… — Оксана с трудом подбирала английские слова. — Понимаете, Сурен… мой муж… он уехал в Вашингтон, но должен скоро вернуться…

Оксана сделала паузу. Трубка тоже выжидающе молчала.

— Он наверняка заплатил за номер. Проверьте, пожалуйста…

— Разумеется, миссис Бабиян.

Она услышала, как щелкает клавиатура компьютера. Конечно, это недоразумение. И сейчас оно разъяснится.

— Извините, мэм. К сожалению, оплаты нет.

— Значит, он сделал какие-то распоряжения. Или договорился с управляющим, — настаивала Оксана. Сердце ее колотилось где-то под горлом. — Проверьте хорошенько. В смысле — тщательно.

Несколько секунд ей не отвечали, наверное, Мэри проверяла что-то в своих записях или в дополнительных файлах компьютера. Потом сказала:

— К сожалению, ничего нет, миссис Бабиян. Извините.

— Но это невозможно! — воскликнула Оксана. — Он должен был!.. Он все оплатит, когда приедет!

— Может, вам стоит самой поговорить с управляющим о кредите? — предложила Мэри. Прежней жизнерадостности в ее тоне уже не было. — Правда, кредит мы предоставляем в исключительных случаях… Таково правило компании.

— В каких случаях? — упавшим голосом спросила Оксана.

— Ну, например… В случае внезапной болезни или смерти арендатора…

Оксана опешила.

— Ничего такого с моим мужем не произошло! С чего вы это взяли?!

— Не волнуйтесь так, пожалуйста, — успокоила Мэри. — Конечно, я не имела в виду ничего плохого. Будет лучше всего, если вы позвоните вашему мужу и попросите выслать нам по факсу или электронной почте подтверждение на продление аренды. Если он успеет до двенадцати, этот номер останется за вами… Да, только пусть обязательно укажет свои финансовые реквизиты — номер карточки или счет в банке. Вот видите, мы и нашли выход!

— А если он не вышлет?

Оксана посмотрела на часы: двадцать минут одиннадцатого.

— То есть? — не поняла Мэри.

— Нет-нет, ничего, — сказала Оксана и положила трубку. Она больше не могла разговаривать. У нее дрожали руки. Она не знала телефонов Сурена. Но дело даже не в этом. Она хорошо знала самого Сурена. Он всегда продумывал все до мелочей и никогда не допускал подобных проколов. Если умышленно не хотел их допустить.

На нервной почве вдруг жутко захотелось по-маленькому. В туалете она опять почувствовала зуд в том месте, к которому так стремились все ее знакомые мужчины. Тщательно подмылась интимным мылом, смазала кремом, как будто готовилась к серьезному сексу.

Потом переоделась и вышла на террасу. Увидела валяющиеся в шезлонге журналы, которые листала вчера вечером, пытаясь убить время. В тарелке на столике лежали высохшие косточки от манго, рядом стоял недопитый бокал с дорогим вином, которое она заказывала в номер после обеда. На глаза навернулись слезы. Вчера все было спокойно, сонно и скучно. Она много отдала бы сейчас за эту спокойную скуку…

Оксана зачем-то пригубила вчерашнее прекрасное вино, но сегодня оно было кислым и мертвым.

«Что ж, так — значит, так!»

Она вытерла слезы и подошла к телефону.

— Мэри, закажите мне такси на одиннадцать. И пришлите носильщика, у меня много вещей.

— Конечно, миссис Бабиян, — ответила девушка, как показалось Оксане — с облегчением. — Вы можете находиться в номере до двенадцати. А если хотите, я могу продлить до трех.

— Спасибо. Мне здесь нечего больше делать, — резко ответила Оксана.

* * *

Такси остановилось у самого крыльца. Вместо того, чтобы помочь ей выгрузить вещи, долговязый шофер в униформе уставился на разбитый «Лексус», а потом обошел его кругом, поджав губы и покачивая головой из стороны в сторону, будто ждал, чтобы его спросили, что он думает по этому поводу.

Оксана не стала ни о чем спрашивать, сунула ему двадцать три доллара по счетчику и принялась открывать дверь. Пока возилась с замком, вспомнила, что хотела выбросить эти ключи на помойку. Хорошо, что этого не сделала. Замок щелкнул. Она чувствовала, что теперь шофер спокойно и обстоятельно рассматривает ее обтянутый бриджами зад.

— Продается? — спросил он.

Оксана вздрогнула и резко обернулась. Она не поняла.

— Я говорю, машину свою продать не хотите? — уточнил таксист. Он вдруг смутился, забегал глазами. — Ремонт дорогой: разбит бампер, радиатор, и капот деформирован, и крылья… Придется много заплатить…

— Нет, — резко ответила Оксана. — Я ничего не продаю.

«Пошли вы все к черту», — добавила она про себя.

Она бросила вещи в прихожей — груду коробок и пакетов с одеждой, обувью, бельем, бижутерией. Тряпье и побрякушки. «Щедрые» подарки Сурена. Теперь впору брать его щедрость в кавычки. Кроме этого барахла, у нее осталось немногим больше трехсот долларов. Их, конечно, отберет Джессика и еще будет возмущаться: как же так, не отдала долг и исчезла на неделю! Чистоплюи проклятые! К черту вас всех!

Решительно направилась в гостиную, включила телевизор и, опустившись в кресло, уставилась на экран. Ей не хотелось видеть этот треклятый дом, ходить по комнатам, дотрагиваться до вещей, напоминавших ей о треклятой прошлой жизни, оставленной, как казалось, навсегда… Какого черта я здесь делаю, спросила себя Оксана. Какого черта?.. Где Сурен?! Нет, он не мог ее «кинуть». Хотя на это похоже, очень похоже, но — нет! Случилась какая-то накладка. У мужчин вечно свои дела, она никогда не лезла в них, но знает: не всегда все идет хорошо.

И у Сурена что-то произошло, что-то неожиданное и непредвиденное. Но он умный и опытный человек, он все обязательно поправит. А потом обязательно позвонит ей. И она опять уедет из этой лачуги. Так что нет смысла разбирать вещи, нет смысла вообще что-то делать.

Оксана поднялась, поискала телефонную трубку, нашла на полу за диваном — она швырнула ее сюда после разговора с Суреном, когда собралась в новую, красивую жизнь… Ох, лучше не вспоминать! Подняла, проверила, идет ли гудок. Гудок есть. Проверила автоответчик. Он срабатывал дважды, но ничего не записалось — наверное, мама звонила, она почему-то боится наговаривать на пленку.

Все. Успокойся. Жди.

Снова опустилась в кресло, чувствуя, как закипают в глазах слезы. Лихорадочно переключала каналы, в конце концов остановилась на каком-то сериале, и только начала успокаиваться — вдруг резко и требовательно прозвенел звонок.

Нет, не телефон. Звонят у ворот.

Она поднялась и, словно автомат, на негнущихся ногах пошла в прихожую. Кто? Сурен? Приехал за ней? Или нет… Неужели Мигель? Нет-нет, она его не пустит, пусть даже не мечтает…

По дороге выглянула в окно и тихо охнула. У калитки маячила огромная фигура в черном. Полицейский. Неужели убили Сурена?

Она вышла из дома, подошла к невысокому заборчику, распахнула калитку.

— Помощник шерифа Паддингтон, мэм. Добрый день.

Оксана облизала пересохшие губы.

— Да, — еле слышно произнесла она, вцепившись в штакетник. — Что-то случилось?

Сердце ударило несколько раз, прежде чем сержант ответил:

— На ваших соседей прошлой ночью было совершено вооруженное нападение. Вы ничего не слышали?

— Нет… Каких соседей?

— Мистер и миссис Хеннет.

Хеннет, Хеннет, думала Оксана. Кто такие?.. Главное, не Сурен, с ним ничего не случилось. Она вдруг почувствовала, как ее губы расползаются в дурацкой улыбке, и закрыла лицо ладонями. Хеннет, Хеннет… А, кстати, как фамилия Джессики?

— Ее случайно не Джессика зовут? — спросила она.

— Да, — офицер внимательно посмотрел на Оксану. — Миссис Хеннет потеряла много крови, но ее жизни сейчас ничего не угрожает… Вы были знакомы?

— Да, — пробормотала Оксана. — А… Джон, ее муж?

— Он умер, — сказал полицейский. Наверное, ему часто приходилось произносить эту ужасную фразу.

Она уставилась на верхнюю пуговицу его форменной рубашки, там четыре дырочки и нитки прихвачены крестнакрест. Ее мама никогда не пришивала пуговицы крестом, говорила: муж уйдет к другой, плохая примета.

— Какой ужас, — сказала Оксана. — Кто же это сделал?..

Помощник шерифа пожал плечами.

— Какой-то молодой парень, в маске, с револьвером. Он сразу начал стрелять, хотя причин для стрельбы не было: они не сопротивлялись. Наверное, псих. Или наркоман.

— Его поймали?

— Пока нет, но поймаем очень скоро. Дилетант, он оставил много следов…

Полицейский стоял, широко расставив ноги и отбрасывая длинную неподвижную тень. Похоже, он никуда не спешил и настроился на долгий разговор. «Наверное, следовало бы пригласить его домой», — подумала Оксана. Она почему-то почувствовала себя виноватой в произошедшем несчастье, сама не зная почему. Может, потому, что теперь не надо отдавать Джессике триста долларов?

— Бедный Джон, бедная Джессика… Они были такие… добрые. Не понимаю, кому они помешали. За что их убили?

— Ограбление, — сказал сержант. — Налетчик забрал три тысячи наличными, жемчужное ожерелье и дорогие швейцарские часы.

— Да, я видела эти часы у Джона, — сказала Оксана.

Помощник шерифа кивнул.

— Вы слышали выстрелы? Может, видели здесь в последнее время каких-нибудь подозрительных людей? Знаете, как бывает: ходят, предлагают купить всякое барахло…

— Нет, меня последнюю неделю не было дома, — сказала Оксана. — Я буквально пару часов назад вернулась из поездки.

— А кто-нибудь из домашних?

— Муж в командировке, — сказала Оксана. — Уже давно. Больше никого нет.

— Ясно, — сказал сержант с какой-то новой интонацией и впервые за время разговора пошевелился. Он достал из нагрудного кармана записную книжку и что-то там пометил. — А я-то думаю, почему вы так занервничали… Что ж, раз муж в отъезде, запирайтесь на все замки и будьте вдвойне осторожны. Если что, звоните мне… И не беспокойтесь так, пожалуйста. Налетчику недолго ходить на свободе. Мы его схватим и посадим на электрический стул!

Он протянул ей визитную карточку. Оксана взяла ее и, наконец, решилась посмотреть сержанту Паддингтону в лицо. Оно у него было совсем юное, мальчишеское, и все усыпано веснушками.

Вернувшись в дом, Джессика начала готовить кофе, но вдруг ее пронзило ужасное подозрение: настолько ужасное, что даже в жар бросило и ноги подкосились. Бросив раскрытой кофеварку, она подбежала к платяному шкафу, открыла дверцу, сунула руку под белье. Ничего! Рывком выбросила на пол простыни, наволочки, полотенца… Перевернула весь шкаф. Револьвер пропал! Оксана обессиленно опустилась на пол и заплакала навзрыд.

* * *

Беда не приходит одна. Тот орган, который всегда приносил Оксане радость и удовольствие, вдруг стал доставлять проблемы и беспокойство. Ближе к ночи появилась боль в нижней части живота и уже не отпускала. Утром, принимая душ, Оксана почувствовала сильное жжение и зуд. Она не на шутку испугалась. Кое-как позавтракав найденным в кухонном шкафу печеньем, взяла телефонный справочник Дайтоны и попыталась найти телефон врача с русской фамилией. Единственным, кто хоть каким-то боком подходил под это условие, оказался некто М. Выгодский, предлагавший широкий спектр услуг от общей терапии до урологии, «член Американской ассоциации терапевтов, действительный член Коллегии гинекологов Южной Флориды, почетный член Ассоциации мезотерапевтов США». Прямо какой-то гений, подумала Оксана и набрала его номер.

— Хорошо, — сказал М. Выгодский, — я приму вас в 12.30. Запишите адрес…

Деньги нужно было экономить, но садиться за руль в таком состоянии она не решилась и вызвала такси.

Проезжая мимо дома Джессики, увидела разбитое окно в кухне и желтую ленту, которой была запечатана дверь. Ей показалось, что оконная рама испачкана в чем-то черном…

Выгодский оказался молодым симпатичным человеком, чем-то похожим на кутюрье или поп-звезду, в эффектном ослепительно-белом халате. Халат ему очень шел. Длинные черные волосы были собраны сзади в аккуратный хвостик.

— Нет, я не русский, — улыбаясь, сказал он на чистом английском без акцента. — Мой отец приехал из Кракова, это в Польше. Но ведь Россия где-то там неподалеку, если не ошибаюсь?

Он выслушал ее, затем усадил на свое хромированное кресло в откровенно бесстыдной позе, тщательно осмотрел, взял мазки, а потом небрежно вставил в святая святых палец в тонкой перчатке, понюхал и неопределенно хмыкнул.

— Можете одеваться.

Оксана прошла за ширму. Хотя после того, что видел доктор, и после тех манипуляций, которые он с ней проделывал, это было чистейшим ханжеством. Или соблюдением приличий. Оксана застегивала бриджи, руки у нее дрожали, и она не сразу смогла вдеть пуговицу в прорезь. Наконец, она застегнулась и медленно, как во сне, вышла из-за ширмы.

Мистер Выгодский долго мыл руки, затем сел за стол и принялся заполнять медицинскую карту ровным круглым почерком.

— Что со мной, доктор? — нетерпеливо спросила Оксана.

Он поднял голову и профессионально-отстраненно улыбнулся.

— Ничего страшного. Завтра получим результат анализов и сразу приступим к лечению. Хотя клиническая картина позволяет уже сейчас предварительно поставить диагноз. Я почти не сомневаюсь, что у вас хламидиоз.

— Хламидиоз?.. Это венерическая болезнь?! — в ужасе спросила Оксана.

— Нет, она не входит в группу венерических. Это из группы так называемых заболеваний, передающихся половым путем. Вирусное ЗППП.

— Это опасно?

— Как вам сказать, — отозвался доктор. — Около миллиона американцев каждый год заражаются хламидиозом. И почти столько же излечиваются. Но требуется длительное и упорное лечение. Кстати, пока что воздержитесь от контактов с вашим партнером. А ему будет лучше тоже показаться мне. Скажем, завтра. Чтобы вы одновременно прошли курс… Так что завтра приведите и его тоже.

«Кого вести? Мигеля, Сурена или обоих?» — мелькнула ужасная мысль. Оксана начинала понимать, какие последствия повлечет эта болезнь.

— Когда я могла заразиться? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Инкубационный период — от одной до трех недель, в редких случаях больше.

Оксана заметила, что Выгодский смотрит на ее левую руку: есть ли кольцо на пальце? Инстинктивным движением она спрятала руки за спину.

— Судя по внешним признакам, скорее всего вы заразились… гм… недели три назад.

«Мигель! Грязная свинья, животное, скотина! И тот страшный сон — в руку…»

Она разрыдалась.

— Не нужно плакать! Ведь ничего страшного не случилось!

Доктор вскочил из-за стола, вид у него был испуганный, словно из-за плачущей пациентки его могут лишить лицензии и практики.

— Все нормально. Сейчас я приду в себя, — Оксана выставила руку.

Почему-то ей не хотелось, чтобы доктор М. Выгодский жалел ее. Она изо всех сил пыталась сдержать слезы. В Америке не принято проявлять слабость.

— Сейчас… Через минуту я буду в полном порядке.

— Почему вы так эмоционально к этому относитесь, — с каким-то даже удивлением спросил доктор. — Ведь дело, как говорится, житейское…

— Да… Я знаю. — Оксана искала носовой платок. — Скажите, мой новый… мм… партнер… Я познакомилась с ним около недели назад… Он может заразиться от меня?

— А сколько раз вы вступали с ним в контакт?

Оксана едва не рассмеялась сквозь слезы. Сколько раз?

Сколько? Она, думаешь, считает? Десять раз, двадцать… Нет, от двадцати Сурен точно откинул бы копыта…

— Я не помню, — сказала Оксана. — Много.

— Много — это плохо, — сделал вывод М. Выгодский и записал что-то еще в карте. — Думаю, что вероятность стопроцентная.

* * *

14 декабря 2002 года, Москва

К вечеру мороз ослаб, зато повалил густой мокрый снег. Крупные снежинки кружили в воздухе, искрились в свете желтых уличных фонарей и автомобильных фар. Столбы, плакатные растяжки, ветки деревьев, крыши машин, меховые шапки прохожих — все стало массивней и тяжелей от налипшей холодной массы.

«Кажется, спектакль уже начался», — подумал Лернер, поддерживая под локоть Анну на осклизших ступенях «Националя». В кармане у Лернера лежали билеты в Кремлевский дворец, на балет Большого театра «Ромео и Джульетта». Но сейчас он имел в виду другой спектакль. Не тщательно подготовленный и опасный «Рок-н-ролл под Кремлем», а пасторальную и прекрасную «Зимнюю сказку»…

И действительно, огромные снежинки казались искусственными, надерганными из ваты. Они заполонили все пространство авансцены, на которой два расхристанных пацана радостно швыряли снежки в проходящих девушек. На заднике, в ослепительных лучах софитов, вата обвела белым контуром искусно выполненную декорацию красной Кремлевской стены.

«Впрочем, вся наша жизнь — спектакль», — невесело усмехнулся Лернер, который сам десятки лет профессионально занимался тем, что очень натуральные спектакли и ставил. Но у русских даже снег — особое событие. Это не просто редкое стихийное явление, как в Америке: обычная замерзшая водяная пыль, падающая с неба и доставляющая неприятности. Нет, русские одушевляют снег: «Снег идет!» Здесь, в Москве, он именно идет, торжественно спускается вниз по небесной лестнице, словно король в горностаевой мантии, спешащий наложить исцеляющие руки на своих золотушных подданных.

— Ух ты! — сказала Анна, улыбаясь в подсвеченное рыжими фонарями темное небо. — Красиво. Как на рождественской открытке!..

— Будем считать, это хороший знак, — сдержанно сказал Лернер. Он не любил загадывать наперед.

Они шли по Манежной площади, которая уже превратилась в сказочный снежный заповедник, голоса звучали глухо и таинственно, словно в комнате, обитой толстыми коврами. Сзади, словно на невидимой веревке, тащился неприметный мужчина, который не сокращал и не увеличивал дистанцию. Анна была взвинчена и очень оживленно рассказывала о родительском доме в Колорадо, об охотничьей избушке отца в горах, о первом утре рождественских каникул, когда уже студенткой приезжала погостить к старикам.

«Нервничает», — отметил Лернер и крепче сжал предплечье девушки.

— Там тоже много снега, один год все перевалы завалило, так я до февраля просидела дома, не могла выбраться в Нью-Йорк. Но это дикий край, там это нормально воспринимаешь. А здесь — огромный город… И вдруг такой снег. Странно. Это как если бы на Манхэттене прямо из асфальта выросла скала.

— Здесь тоже дикий край, не обольщайся на этот счет, — сказал Лернер.

— А мне нравится, — помолчав, ответила Анна. — Когда все закончится, мы бы могли отдохнуть здесь пару дней…

Лернер посмотрел на нее и ничего не сказал. Это все равно что «отдыхать» в только что ограбленном банке.

— Ты замерзла? — Он наклонился, прислонился губами к гладкой холодной щеке. Скосив глаза, заметил, что неприметный мужчина беспечно перешел на другую сторону улицы и остановился на автобусной остановке. Зато из подъехавшей машины вышла парочка в темных неприметных одеждах и следом за ними направилась к Кутафьей башне.

Что ж, Лернеру ничего не оставалось, как только мысленно благословить их: в сегодняшнем действе этим людям тоже предстоит сыграть свою роль. Хотя она вряд ли им понравится.

Приближаясь к сердцу русской столицы, они не торопились: несколько раз останавливались и целовались, неловко бросались снежками, любовались пряничными видами Кремля.

«Все-таки какие мы разные, — думал Лернер. — Для русских пряник — символ успеха, вкусная награда, а для западного человека — это твердый пряничный дом, в котором живет злая сказочная ведьма…» Он тут же понял, что тоже нервничает. Ничего странного. В отличие от некоторых участников операции, у них с Анной нет дипломатического иммунитета. И сегодняшний спектакль вполне может кончиться для них реальной тюрьмой.

Ровно в 18.30, как он и рассчитывал, они оказались на ступенях Кремлевского дворца, в котором уже не было ничего сказочного. Гигантская бетонная шкатулка эпохи модерна. Даже снежные хлопья здесь приобретали углы и грани. Кстати, точно так же выглядит русское посольство в Вашингтоне. И вашингтонский Кеннеди-Центр очень похож на эту коробку. Причем, вопреки первому приходящему в голову предположению, не русские скопировали творение американских архитекторов: московская коробка возведена на десять лет раньше. Но Дом народных собраний в Пекине построен еще раньше, и возможно, именно он послужил образцом для архитектора Посохина — странная усмешка истории, если учесть, что сейчас китайцы копируют все и вся, словно взбесившийся ксерокс со сломанным выключателем.

Лернеру это сходство помогло — все участники операции прошли хороший тренинг, не выезжая из Вашингтона. Вот только Зениту и его супруге — главным героям «Рок-н-ролла» — придется играть свои роли экспромтом, без репетиций. Правда, они изучили составленные Дирижером краткие, хотя и очень емкие инструкции. Во всяком случае, должны были изучить.

Грант Лернер посмотрел на часы. 18.32. Если повернуться и уйти, то опасаться нечего и можно действительно прекрасно отдохнуть в Москве недельку-другую. А потом выйти на пенсию и жить в свое удовольствие на Гавайях… А Зенит… Пусть выкручивается сам. Он представил, какой ужас испытает человек, понявший, что спасительная соломинка оборвалась. И с каким ощущением он выйдет после спектакля из дворца. Вот по этим самым ступенькам…

18.34.

Воздух свеж и чист, даже вроде пахнет хвоей. Вполне может быть — тут много елей. Интересно, их удобряют чем-нибудь?

18.35.

Дальше откладывать нельзя.

— Ну что, малышка, пойдем?

— Я чувствую себя, как маленькая девочка в сочельник, — сказала Анна, разглядывая поток веселых нарядных людей, огибающий их и вливающийся в главный вход дворца. Пара наблюдателей остановилась на нижних ступеньках, делая вид, будто поджидает кого-то.

— Вот сейчас откроются двери в гостиной — а там елка с подарками!..

— Елка — это ладно. А неожиданных подарков я не люблю, — буркнул Лернер.

Они вошли в мраморный вестибюль, спустились на цокольный этаж и сдали одежду в гардероб. Потом вышли в фойе и по обычаю московской публики подошли к огромному зеркалу, чтобы привести в порядок одежду и прически. А заодно убедиться, на месте ли «хвосты».

Наблюдатели были на месте; избавившись от верхней одежды, они оказались гораздо старше, чем показались вначале. Однако и кавалер в неновом синем костюме, и потертая жизнью женщина в балахонистом платье с вышитым лифом — Анна со своей улыбочкой тут же окрестила их «Ромео» и «Джульеттой» — имели явно парадный вид, а дама даже туфлями запаслась и переобулась, — значит, о походе «объектов» в театр знали заранее. Ну да никто и не делал из этого особого секрета.

— У тебя вид, будто бросишься сейчас на кого-нибудь, — сказала Анна, не переставая улыбаться. — Рассказывай мне что-нибудь, не молчи.

Лернер просеивал глазами вползающую в фойе толпу. Он нервничал все сильнее. Хондерс и Ковальски к этому времени должны были находиться здесь. Они путешествуют в составе большой туристической группы, а все группы во избежание случайностей доставляют на место за тридцать пять-сорок минут до начала представления, не позже. Чаще даже раньше. К тому же они — единственная пара, у которой не должно быть персональных наблюдателей. Если бы они вдруг появились, для Лернера это был бы знак, что произошла утечка информации и операция под угрозой. Но Хондерс и Ковальски попросту не пришли в назначенное время — черт-те что! Может, по каким-то причинам задержалась вся группа? Или что-то случилось? Например, автобус перевернулся на скользкой дороге… Или застрял в пробке. Или… Можно ломать голову, выдвигать разные предположения, но толку в этом не было никакого.

Их не было. Не Мэри Бинтли, заметьте, не та Бинтли, которая умудряется опаздывать всегда и всюду, — опаздывали самые организованные — Иза и Роберт…

— О чем бы тебе хотелось услышать, дорогая? — произнес Лернер самым светским тоном.

— Ну-у… Ты же у нас эксперт по всякой классике. Расскажи мне про этот балет. Представь, что я простая деревенская девушка, спустившаяся с гор Колорадо.

— Ты не похожа на деревенскую девушку. Для этого у тебя слишком нежная кожа на руках и ногах.

— Не заигрывай. Сейчас не время для комплиментов.

— Ладно. Ты на чьей стороне — Монтекки или Капулетти?

— А Ромео кто?

— Монтекки.

— Тогда я за Капулетти.

В этот момент Лернер заметил Зенита. Нет, сперва его супругу. Так или иначе, Мигуновы сразу обращали на себя внимание: беличье манто Светланы с мастерски выложенным из кусочков меха рисунком птицы, апельсинового оттенка сапожки оленьей кожи, блестящие темно-каштановые волосы под сдвинутым набок рыжим беличьим беретом… а в качестве дополнения — элегантнейшее пальто Мигунова цвета маренго, черно-белый шарф, эпатирующая черная фуражка «капитанского» фасона и каплевидные очки со стеклами «хамелеон». Наряды балансировали между тонкими изысками Кристиана Диора и разухабистостью стиля купцов Демидовых; лишь холодная красота Светланы и светская небрежность Сергея удерживали их на этой грани. Но это охватывалось замыслом Дирижера. Лернер улыбнулся. Инструкция выполнена четко: не заметить эту пару было невозможно. Они прошли сквозь толпу, легко и естественно, как скользит расческа по мокрым волосам. Многие мужчины и женщины оборачивались вслед экстравагантной паре.

В нескольких метрах от Зенитов, даже не изображая конспиративности, неотступно следовали двое мужчин — один поплотнее, пошире в плечах, другой помельче. Лернер, не особо задумываясь, присвоил им клички Сало и Шпинат.

Мигуновы направились к лестнице, ведущей вниз, в гардероб. Грант и Анна стали на эскалатор и поднялись на второй ярус, чтобы иметь возможность наблюдать за фойе сверху.

— На входе, — негромко предупредила Анна.

Верно. Мэри Бинтли и Фил Монроуз. Мэри не опоздала — видно, ей это стоило невероятных усилий. Черное пальто до пят, скромная шляпка из черного бархата. На голове Фила красуется необычайно популярное среди московских джентльменов кепи, вокруг шеи — шарф «Миссони» в узкую продольную полоску различных оттенков коричневого цвета. Неплохо, если учесть, что до сих пор любимой одеждой Монроуза были брезентовые джинсы и куртки-«косухи».

Эта пара тоже отправилась в гардероб. Их старший наблюдатель — невысокий щекастый мужчина в ондатровой шапке, покрутился у зеркала и пошел следом. Конечно, через несколько минут он снимет и шапку, и пальто, но для Лернера он так и останется Грызуном. Второй наблюдатель — моложавый, худой, с нервным лицом — конечно, Мальчик.

— Поразительно, до чего они любят наряжаться.

Анна задумчиво смотрела вниз, опираясь локтями на перила.

— Я имею в виду русских. На улице они все какие-то одинаковые, будто казенная мебель в чехлах. А приходят сюда, снимают свои жутко дорогие шубы — и такое впечатление, будто ты на балу в честь английской королевы. Сплошные Гогенцоллерны, Стюарты и Бурбоны. В самом деле — сказка… Слушай, я смотрю вон на ту красотку в зеленом — как ты думаешь, эти побрякушки на шее и в ушах — это все настоящее?

Лернер нехотя повернул голову в ту сторону.

— Да, — коротко ответил он. — У них это называется «богатый внутренний мир».

В поле зрения снова появились Мигуновы. Сергей в темном, почти черном костюме, где едва проблескивает тонкая серая нить. Белая сорочка, яркий красный галстук. На Светлане черное с серебром короткое платье и кофточка-безрукавка в тон. На шее — золотое, с камнями, ожерелье, подчеркивающее безукоризненный рисунок шеи. Через плечо — изящная сумочка на длинном ремешке. Она закрывается на «молнию», вдобавок сверху перехватывается кожаным язычком, который может быть заперт на висящий здесь же небольшой замочек. Если верить приметам московского полусвета, сумочка характеризует свою хозяйку, как даму исключительно добродетельную и недоступную. Но Лернер не знал этих примет.

«Удивительная женщина, — подумал Грант. — Есть в ней какая-то изюминка… Ради такой Зенит мог продаться хоть ЦРУ, хоть самому черту!» Слабость, конечно, но такие слабости тысячи лет успешно используют и дьявол, и все разведки мира… А ведь в случае провала операции уже через несколько часов супруга Зенита, вместе со своей прекрасной шеей и всем остальным, может оказаться в глухой камере лефортовской тюрьмы. Или у нее в ожерелье имеется тайник с дозой цианистого калия?

В нескольких шагах за Мигуновыми неторопливо двигалась их замена. Монроуз был облачен в синий блейзер с золотыми пуговицами, который никоим образом не подходил к лаковым черным туфлям и черным брюкам в легкую серую полоску. Расстегнутый ворот белой сорочки дополнял облик разгильдяя, окончательно придавая ему расхристанный вид. Бинтли, в отличие от Изабеллы Хондерс, одета очень строго: длинное черно-серебристое шелковое платье и черная кофточка. Кокетливую шляпку из черного бархата она оставила на голове, что придавало ей некоторую пикантность. Специально перекрашенные темно-каштановые волосы были собраны ракушкой на затылке, открывая белую, словно мраморную шею.

Не хватало еще одной пары. А, вот и они!

— Ну, наконец-то… — с облегчением произнес Лернер.

В фойе ввалилась большая группа галдящих американцев. Хотя их средний возраст переваливал за пятьдесят, они были в обсыпанных снегом ярких, подростковых расцветок, пуховиках и шарфах, в легкомысленных джинсах, в каких-то дурацких кепочках и купленных на Черкизовском экзотических шапках ushanka. Лернеру необязательно было слышать их речь, чтобы догадаться, что перед ним дорогие соотечественники.

Изу и Роберта он заметил сразу — они были одеты более строго, по-европейски, к тому же женщина выглядела очень бледной — ей явно нездоровилось. Когда Иза разделась, на ней оказалось черное вечернее платье, открывающее плечи и спину. В руке она несла пластиковый пакет с надписью «Отель „Космос“». Роберт одет в строгий темный костюм с едва заметной серой полоской — точно такой, как у Мигунова, и из той же ткани, что брюки Монроуза. В руке он тоже держал пакет из бутика «Армани».

Конечно, трудно представить посетителей Венской оперы, парижской «Опера Гарнье» или лондонского «Ковент Гарден» с набитыми пакетами. Но суматошный московский образ жизни и безалаберный московский стиль такие вольности вполне допускали, а гости русской столицы этим пользовались и быстро перенимали дурные привычки.

«Что ж, похоже, все готово. С Богом!» — Лернер осторожно оглянулся. «Ромео» и «Джульетта» с преувеличенным вниманием изучали программку у соседней колонны. В эту минуту верхние секции гигантской люстры, освещавшей фойе, стали постепенно гаснуть, деликатно приглашая публику занять места в зале.

— Нам пора. Идем. — Лернер взял Анну за прохладную руку и повел к лестнице.

Кресла в партере зрительного зала были сгруппированы в шестнадцать небольших секций. Восемь центральных составляли середину и по четыре — левую и правую части. Лернер и Анна заняли места в двенадцатом ряду центральной секции, Грант осмотрелся.

Позади них в семнадцатом ряду сидели Мигуновы. Сергей что-то шептал на ухо супруге, его модные дымчатые очки от Гуччи загадочно поблескивали. Броская красавица Светлана слушала, наклонив голову, но разговора не поддерживала. Через проход справа в пятнадцатом ряду устроились Фил Монроуз и Мэри Бинтли. Мэри, подняв голову и придерживая шляпку, чуть развернулась и рассматривала в театральный бинокль правую часть амфитеатра, Фил сидел, сползши чуть не на спину, и, сцепив перед лицом ладони, сосредоточенно крутил большими пальцами — в такой позе он, наверное, смотрит дома свой любимый бейсбол по телевизору. Похоже, ему здорово не хватало банки пива в руке.

Из оркестровой ямы доносился рассеянный сумбур звуков: мягко били в грудь низкие фаготы и тубы, мурлыкали, стремительно взбираясь вверх по лестницам арпеджио, кларнеты, настороженно покрякивали гобои. Музыканты разогревали инструменты, шелестели партитурами и ждали прихода дирижера и поднятия занавеса.

Участники «Рок-н-ролла» находились в том же состоянии сосредоточенного ожидания. Правда, их Дирижер был на месте.

Фил Монроуз — безусловно, медный духовой инструмент, что-то вроде тромбона. Тромбонисты в оперном оркестре — это своего рода автомеханики в посольстве: кровь с молоком, всегда кучкуются на «камчатке», никогда не солируют и не мозолят глаза, тихонько посмеиваются над остальными «гуманитариями».

Мэри Бинтли — тоже медь, металл. Так отстаивать свое право опаздывать везде и всюду может только сильный и в то же время поэтичный инструмент. Валторна? Пожалуй, да. Охотничий рожок заблудившегося в трех соснах.

Роберт и Изабелла — из деревянной духовой секции, духодеры славятся своей дисциплинированностью. Роберт — мощный и мягкий контрафагот, Иза — кларнет, гибкий и подвижный — хотя такая, какой увидел ее Лернер сегодня, она больше похожа на прихрамывающий гобой.

Ну, Зенит с супругой — это скрипки, без всякого сомнения. Причем первые скрипки. От их игры сегодня зависит буквально все.

— Иза и Роберт опять задерживаются, — сказал Лернер, рассматривая шумную компанию американцев, появившуюся в зале.

— Все будет хорошо. Не волнуйся. — Анна накрыла его ладонь своей маленькой рукой.

Анна. Нежная. Точная. Как… Нет, хватит. Лернеру наскучили эти параллели. Пусть в руководстве ЦРУ что угодно говорят о его страсти к комбинированию, игре и классической музыке, но в такие минуты Лернеру хочется одного: чтобы операция удалась любой ценой. Без всяких изысков и прелестей, без хромых гобоев и заблудившихся валторн. Пусть стучит один-единственный барабан, стучит, стучит, главное, чтобы под его стук нужные люди оказались в нужном месте. И больше ничего.

Шум в зале поутих, раздались аплодисменты — появился дирижер. Свет в зале стал постепенно гаснуть.

В числе последних зрителей в зал прошли Роберт и Иза. Они заняли свои места в правой части центрального сектора — восьмой ряд.

Лернер выдохнул с облегчением: вся группа на местах. Она растворена среди сотен зрителей, поэтому не бросаются в глаза ни сходство тканей, фасонов и покроев одежды, ни совпадение комплекций, размеров ног и десятков других деталей. Незнакомого человека в толпе редко выделяют по признакам внешности, чаще — по броским приметам, запоминающимся деталям одежды и привлекающим внимание аксессуарам. Четыре очаровательные женщины и четверо мужчин в разных концах партера, не похожи друг на друга. Но Дирижер продумал все таким образом, что если место первой скрипки займет валторна, то это заметят далеко не сразу.

…Оркестр отыграл вступление. Занавес раздвинулся. Среди картонных декораций утренней Вероны загулявшие Ромео с Меркуцио в танце возвращаются домой и встречают танцующих Тибальта с друзьями…

Лернер смотрел рассеянно, задумавшись еще об одном игроке своего оркестра. Он его не инструктировал и даже никогда не видел, как, впрочем, и другие участники операции. Но если он не появится, то «Рок-н-ролл» сорвется, и, просмотрев спектакль, они просто разойдутся по своим отелям.

А путь этого неизвестного гораздо более тернист, чем у всех остальных. В эти минуты, когда на сцене князь Вероны встает между двумя ощетинившимися клинками компаниями, а в зале все удобно сидят в мягких креслах, дышат ароматами дорогого парфюма и наслаждаются спектаклем, он движется к Кремлевскому дворцу где-то глубоко под землей, в грязи и смраде канализационных стоков. И от него зависит очень и очень многое. Если не все.

* * *

Состав преодолел половину пути между «Курской» и «Площадью Революции», заглубляясь под небольшим углом в московские недра. Свет фар, до этой минуты привычно оглаживавший рельсы и щербатую кишку тоннеля, вдруг высветил далеко впереди нечто необычное. Нечто такое, чего тут быть заведомо не могло. Какая-то тень и короткий, как укол, сдвоенный блик. Как глаза кошки на ночном шоссе. Алимов выругался и чуть сбавил ход.

Он двенадцать лет гоняет составы по Арбатско-Покровской линии. Правая рука на кране, левая на контроллере, семь стареньких вагонов-«ежиков» послушно катятся следом, под завязку наполненные пассажирами. То ли день, то ли ночь — машинисту все равно, под землей луна не восходит и солнце не садится. Попервоначалу казалось — трудно. Одна Щелковская чего стоит: ад кромешный, людская каша. Но с годами становилось только хуже, так что старые времена Алимов вспоминает тепло. А теперешние — ненавидит. Теперь вседозволенность. На днях два перепивших засранца на перегоне между Чеховской и Боровицкой вскрыли кабину машиниста в последнем вагоне, забрались туда и стали крутить контроллер. Если б автоматика не пришла на выручку — состав как пить дать сошел бы с рельсов. А ведь это Серпуховская линия, там в любое время суток напряженка такая, что нам на Арбатской и не снилось… И это только одно происшествие из десятков и сотен — крупных и мелких, которые случаются здесь каждый месяц.

Так что Алимов почти не сомневался: за этим бликом на глухом перегоне кроется какая-то очередная пакость. Он напрягся и немного сбавил скорость.

И отчетливо рассмотрел выдвинувшуюся из ниши вентиляционного тоннеля маленькую темную фигурку… Ребенок?! Не может быть! Как он сюда попал? Неужели заблудился?

Резкий протяжный гудок разнесся в замкнутом пространстве тоннеля. Уа-аааа-а! Иногда дети появляются на рельсах, на открытых перегонах: подложить на рельс гвоздь, монету или петарду и посмотреть, что из этого выйдет. Но под землю они еще никогда не забредали… Гудок наполнил все подземное пространство, вдобавок Алимов включил прожектор, но фигурка не торопилась бежать от ревущего и слепящего монстра, сотрясающего длинные плети рельсов и гнавшего перед собой плотный воздух.

В этом было нечто противоестественное, у Алимова взмокрела спина. Потная рука вцепилась в ручку экстренного торможения, но тут фигура быстро вскарабкалась на стену, под самый потолок, и повисла, раскачиваясь из стороны в сторону. И машинист вдруг понял, что существо, к которому он приближается со скоростью сорок километров в час, — это не ребенок и даже, пожалуй, не человек. И вообще неизвестно кто.

Уа-ааааа-а-а!

Поезд промчался мимо, едва не задев раскачивающееся на толстых электрокабелях тело. Алимов успел заметить яростно оскаленную морду, которая надолго отнимет у него сон и аппетит, а еще длинные мощные лапы, похожие на передние конечности богомола, и густую свалявшуюся шерсть. Рассказывая потом мужикам в депо об этой встрече, он даже не сможет толком описать то, что увидел.

«Ну… как скрестили обезьяну с насекомым, типа того… И рожа такая… ну, будто схоронили еще в позапрошлом веке, а теперь он раскопался и вылез… Кажется, вот еще чуть-чуть, самую малость, и эта тварь влетит ко мне в кабину через лобовик…»

Алимов едва не проскочил Площадь Революции, затормозил в последний момент. Пришел в себя уже на залитой электрическим светом станции: тело под форменной рубашкой взмокло, руки дрожали. Впервые он ощутил радость и облегчение от яркого света и человеческой толчеи на перроне. Но тут же вспомнил, что сейчас ему снова нырять в темную бетонную кишку и… чуть было не сбежал на поверхность, бросив состав на произвол судьбы.

* * *

Мачо бежать было некуда, да он и не собирался. С каких-то пор — скорее всего, с тех самых, как навигатор сообщил, что он пересек Яузу, — он чувствовал чье-то присутствие. Не рядом, в темноте, и даже не за ближайшей северной веткой, куда ему, кстати, нужно будет свернуть, чтобы не пересекать снова петляющую здесь Яузу, а заодно обойти русло Москвы-реки, — а где-то далеко впереди. Откуда у него взялась такая уверенность, Мачо и сам точно не знал. Инфракрасные очки, газоанализатор, навигатор, прибор для измерения пустот и прочие ухищрения научно-технической мысли тут были ни при чем. Да и не на них, по большому счету, привык он надеяться.

Вот еле уловимый шлейф едкой вони, которая словно проедает насквозь респиратор и глушит устоявшийся в подземелье «букет». Слабый ток воздуха несет его навстречу Мачо, со стороны северо-западных веток.

Вот на него летит галопом обезумевшее крысиное семейство, не боясь ни его тяжелых ботинок, ни шума шагов. Уже четвертое за последние пятнадцать минут. И все бегут в одном направлении. Точнее сказать, из одного направления.

Несколько раз Мачо слышал далекий звук, похожий на детский плач.

Несколько раз он просто останавливался и стоял минуту-другую, пытаясь понять, какая конкретная причина заставляет его подкорку так настойчиво сигналить об опасности.

И потом двигался дальше.

Не пользуясь фонарем, только на инфракрасной подсветке, он благополучно миновал яузинские петли, почти километр отмахал по старому кирпичному коллектору и вышел в двухметровый канал, выше щиколотки забитый мусором и холодной слизью, по которому он должен пересечь Земляной Вал и попасть внутрь Садового кольца. На этом отрезке заканчивалась «прогулочная» часть маршрута и начинался самый сложный участок.

Мачо сделал остановку, включил «мегалайт» и осмотрелся. Окружающая обстановка стала более четкой и привычной. Где-то шумел высокий перепад, который ему еще предстоит пройти. Яркий свет выхватывал из темноты бурые мокрые спины крыс — с некоторых пор они двигались навстречу Мачо уже непрекращающимся потоком. Грызуны отчаянно работали лапами и задирали вверх острые мордочки, наиболее сообразительные бежали по спинам других, спеша уйти от невидимой опасности… и все это делалось без единого звука, без единого писка — только частое, как дождик, хлюпанье холодной жижи и далекий шум перепадного колодца…

Мачо заметил несколько плывущих бурых тел с оторванными головами. Одна обезглавленная крыса еще дергала лапой, словно отбивая затухающий ритм.

Вот так дела, подумал Мачо. Он проводил труп глазами и перевел фонарь вправо.

Крыс больше не было. Ни одной. Поток внезапно иссяк, будто его отрезали. Зато поперла дикая вонь, от которой у привычного ко всему Мачо перехватило горло. Мокрые крысиные шкуры в фекальном потоке могли сойти теперь за цветущий фруктовый сад.

Мачо развернулся лицом к течению. Не отрывая взгляда от освещенного участка тоннеля, он перехватил фонарь в левую руку, достал пистолет и пошел вперед.

Он успел сделать только несколько шагов, и опасность материализовалась.

Сперва жижа заволновалась, вытолкнув вверх что-то вроде смерча, который стремительно понесся на Мачо. Из глубины тоннеля сверкнули ярко блестящие звериные глаза, а в следующую секунду конус света пересекло в прыжке большое шерстистое тело.

Приглушенный выстрел прозвучал словно сам собой — инстинкт сработал быстрее разума. Взвизгнул рикошет, высекая искру из бетонной стены канала.

За короткое мгновение, что тлела эта искра, Мачо успел получить бешеный толчок в грудь, который не просто опрокинул, а буквально впечатал его в зловонную жижу. Фонарь вылетел из рук, описал короткую дугу и, подняв фонтан брызг, плюхнулся в канализационный поток, бессмысленно уставив яркий луч в грязный щербатый потолок.

Сверху, не давая подняться, тут же взгромоздилось, навалилось тяжестью и вонью нечто бесформенное, сильное, разъяренное. Если бы оно умело убивать, то Мачо вмиг пришел бы конец. Но, к счастью, существо такими навыками не обладало. Оно вдавливало его в мягко пружинящий мусор, беспорядочно молотило конечностями, хватало комбинезон, яростно дергая прочную ткань, визжало на разные лады, норовя нащупать горло. Мачо подтянул, насколько было можно, подбородок к груди, левой рукой уперся в нечто горячее, как едва остывший кусок сваренного прямо в шкуре мяса, попробовал отодрать это от себя. Одновременно изогнул правую руку и, ткнув глушителем в сплетение чужих напряженных мышц, дважды нажал спуск. Пух! Пух! В замкнутом пространстве хлопало гораздо громче, чем обычно.

И тут же раздался яростный звериный крик. А-а-а-й-я-я-я! Хватка, как ни странно, не ослабла, даже напротив: огромные лапы добрались до горла, смяли жесткий воротник, затрещали хрящи, а перед глазами разбегались яркие окружности. Мачо выстрелил еще — раз, второй, третий, разряжая восемнадцатизарядный магазин до тех пор, пока не перебил какой-то силовой канат, держащий в напряжении все мышцы нападавшего. Навалившееся на него тело вмиг размякло, ослабло и даже как будто стало легче. Мачо брезгливо скинул его с себя.

Потом он какое-то время лежал, собираясь с силами. Плотно набитый рюкзак поддерживал его голову над потоком. В нескольких метрах послышались какие-то неясные звуки, и Мачо встал. Поднял и отряхнул свой «мега-лайт», посветил на звук. Нечто было еще живо и успело отползти вверх по течению, оно напоминало кучу слабо шевелящейся ветоши. Мачо подошел поближе.

«Обезьяна», — подумал он с удивившим его самого безразличием, будто за время своих скитаний по московской канализации он только и делал, что встречался здесь с экзотическими представителями фауны.

Но когда существо медленно повернуло к нему свою безобразную, приросшую к груди морду, Мачо вынужден был признать, что ошибался. Это не обезьяна. Этот зверь гораздо опасней. В нем сидело не меньше пяти пуль, но он все еще цеплялся за жизнь. И взгляд… Взгляд похож на человеческий!

Мачо встряхнул головой. Сейчас не время для вопросов «почему» и «как такое возможно». Он не спит, не бредит, он выполняет задание, — а если все-таки спит, то попробует ответить на них, когда проснется.

Сквозь лохмотья окровавленной шерсти просвечивало голое и отталкивающе белое, словно гигантская личинка, тело. И слышалось тихое бормотание, в котором Мачо изредка улавливал смутно знакомые звукосочетания.

«Словенский, что ли? — рассеянно подумал он. — Болгарский?» Существо опять завыло, но Мачо перешагнул через него и пошел дальше. Его не интересовало ни происхождение этого странного существа, ни его дальнейшая судьба.

У него было свое дело и своя цель. Он шел домой и готов был на этом пути выдержать еще много подобных испытаний. Потому что далеко-далеко от темных, смрадных и опасных московских подземелий, в другом полушарии, в солнечной Дайтона-Бич, его ждала любимая жена, очаровательная и преданная. И он шел к ней, совершая подвиги, как Одиссей шел к своей Пенелопе.

Глава 13

Пир аллигаторов

Дайтона-Бич, США

— Что у вас, мэм?

Оксана молча подала в окошко рецепт. Антибиотики, витамины, свечи. Ей показалось, что женщина-аптекарь презрительно скривилась.

— Эти препараты не охватываются медицинской страховкой, — сказала она, рассматривая Оксану поверх старомодных очков. — Вам придется заплатить двести пятьдесят шесть долларов и четырнадцать центов.

Черт, это почти все ее деньги!

— Да, конечно, я заплачу, — пробормотала Оксана, мысленно кастрируя проклятого Мигеля.

Выкладывая на прилавок глянцевые коробочки, аптекарша осуждающе поджала губы. И на улице Оксана ловила осуждающие взгляды. Она шла, втянув голову в плечи. Центральная часть Дайтона-Бич, и без того истерично шумная, сейчас будто вскипела пестрой пеной. Столики кафе под навесами были заполнены яркими молодыми людьми, которые все знали про идущую по оживленной улице девушку. Они переглядывались, шептались и смеялись ей вслед.

На Белвью стояла огромная пробка. В дорогом серебристом кабриолете ревмя ревел перепачканный шоколадом карапуз, а молодая мамаша, сидевшая за рулем, пыталась вытереть ему лицо салфеткой. Малыш не давался, остервенело колотил ее руку, швырял салфетки и драл глотку что есть мочи. Мамаша реагировала на удивление спокойно, даже улыбалась и, в конце концов, прекратила свои попытки. Карапуз сразу утих.

Оксана почему-то расстроилась. Ей хотелось, чтобы он орал, чтобы мамаша била его и ругалась грязными словами и чтобы все показывали на них пальцем и говорили: ах, какая же она дрянь! Да она не мать, она просто шлюха!.. Тогда все осуждающе смотрели бы на нерадивую мамашу, а не на Оксану. И в городе, как минимум, были бы две шлюхи, а не одна. Ей бы стало легче, наверное. По крайней мере она бы знала, что еще кому-то в Дайтона-Бич так же несладко, как и ей.

Но нет. Им — сладко. Они едут в своих кабриолетах, они спешат в свои моллы и супермаркеты, а потом отправляются на свой дурацкий Интернешнл Спидвей, где ревут моторы, они выводят из доков свои яхты, чтобы встретить закат на заливе, сидят в ресторанах и кафе, пьют и едят, флиртуют, танцуют сальсу… и у всех такой идиотски счастливый вид, что начинаешь задумываться: а где же этот миллион несчастных американцев, болеющих хламидиозом? Они что, в другом штате проживают? Или они уже умерли?

Да им просто начхать на этот хламидиоз, вот в чем дело. Их жизнь от этого не рушится. Вылечились, пошли дальше. А вот ее жизнь — да, рушится. Сурен не простит ей «подарка»!

Она вдруг вспомнила кожаный диван в тиходонском офисе Сурена — необъятных размеров угловой диванище итальянской кожи, на который ушло, похоже, целое стадо элитных коров… и небольшой, сантиметра два-три, порез на диванной подушке. Впервые появившись здесь, Оксана была наповал сражена небрежной роскошью обстановки, размахом, каким-то нездешним ароматом добротных и дорогих вещей, окружавших одного из самых богатых и могущественных людей в городе. Даже кожаная корзина для бумаг, выполненная в форме слоновьей ноги, с обрывками факсов, скомканных салфеток и черновых бумаг, показалась ей исполненной высшего смысла.

А смысл такой: быть вещью Сурена, пусть даже корзиной для его бумаг, — это значит получить сертификат исключительности… Порез на диване появился немного позже, когда Оксана уже успела стать его вещью. Распалившись во время любовной игры, она столкнула диванные подушки на пол и разбила стоявший там фужер с вином, разбила очень неудачно, так что осколок разрезал толстую кожу до самого поролона. Сурен сказал: «Мелочь, не беспокойся». А на следующий день этого дивана уже не было, на его месте стоял новый, другой, но такой же огромный и роскошный — и, конечно, итальянский.

— А куда подевался тот диван? — спросила Оксана.

— Выбросил, — сказал Сурен. — Ребята отвезли сегодня утром на свалку. А может, к себе домой — это меня не касается.

— Зачем? Почему? — не понимала она.

— Он испортился. И стал мне неприятен.

До нее вдруг дошло.

— Из-за этого пореза?.. Но ведь… Он же совсем маленький!..

Она готова была сквозь землю провалиться. Ее родителям, чтобы купить такую мебель, пришлось бы заложить квартиру.

— Его ведь можно было заклеить! Да он и незаметный совсем, просто перевернул подушку на другую сторону — и все, ничего не видно!

Сурен усмехнулся.

— Кому не видно? Я-то ведь знаю, что подушка порезана! Хоть заклеивай, хоть переворачивай — ничего не изменишь.

— Можно ничего не менять, а просто считать, что пореза вообще нет!

— Нет, — сказал Сурен. — Я серьезный, уважаемый человек, Барби. И имею дело с серьезными вещами. Без обмана. Если у меня в офисе стоит диван — значит, это хороший диван, без малейшего изъяна, пусть даже этот изъян и не бросается в глаза. Если у меня машина — значит, это хорошая машина, которая даст сто очков любой другой машине…

Тут он улыбнулся, приблизился к ней и взял ее лицо в свои ладони. От него пахло дорогим одеколоном.

— А если у меня девушка — значит, это самая красивая девушка на свете. Это ты, Барби. Ты самая лучшая, самая чистая, самая умная, ты — принцесса.

Может, ему стоило выразиться как-то иначе и не ставить в один ряд диван, машину и девушку, которая привыкла считать себя особой — неординарной и выдающейся личностью. Но Оксане такое сравнение неожиданно польстило и даже возбудило. Они тогда замечательно обновили диван — «обошлось без разрывов», со смехом отметила она, — а потом, уже одеваясь, Оксана не выдержала и кокетливо поинтересовалась:

— А если у меня когда-нибудь вдруг появится изъян?

— Ты о чем? — поднял голову Сурен.

— Ну… Не знаю… Может, морщины или складки на животе.

Он уставился на нее и долго молча смотрел, так что у Оксаны пробежали мурашки по коже. А потом сказал очень серьезно:

— Морщины — ерунда. У меня самого полно морщин. Но если ты принесешь мне «подарок»… Ты понимаешь, о чем я говорю?

Помедлив, Оксана кивнула. Она уже жалела, что завела этот разговор.

— С этим не шутят, Барби! Я семейный человек, я люблю чистоплотность, поэтому не имею дела с грязными проститутками. А тебе я очень доверяю. И мне не хотелось бы в тебе разочаровываться…

Чем может кончиться «разочарование» человека, который носил с собой пистолет и имел прозвище Змей?

Скоро она это узнает.

…Оксана собиралась перекусить в пиццерии, но от волнения ее тошнило. Ей ничего не хотелось. Она в каком-то ступоре прошла пешком два квартала, потом почувствовала, что идти дальше не может. И как назло, ни одного такси. Она свернула с Мидвей, добрела до сквера Ветеранов и опустилась на скамейку.

Все против нее. Мигель, грязное животное, это он виноват, с него все началось. Как она его ненавидит! К тому же он украл револьвер. Может быть, Джон и Джессика — на его совести… Она поспешно отогнала затаенную, но постоянно всплывающую мысль. Нет, ерунда! Револьвером он, наверное, пугал своих бывших дружков Пако и Сезара. Он же считал себя ее рыцарем, защитником, ее надеждой и опорой! Да, конечно, он ей помог отделаться от этих бандитов. Но сейчас Оксана была готова разорвать его на куски. Ведь если бы не этот нищий подонок, она могла стать женой Сурена, женой миллионера, купаться в роскоши и носиться по городу в спортивном кабриолете… могла даже родить ребенка! Мальчика! Она была бы хорошей матерью, честное слово! На них бы с завистью и восхищением оглядывались: эх, кому-то повезло! такая красивая жена и такой замечательный сын! Ни одного изъяна, ни одной червоточинки! Добротная вещь! И Сурен никогда не бросил бы ее…

— Что-то случилось?

Оксана подняла голову. Кровь мгновенно отхлынула от лица — перед ней стоял Билл. Солнце садилось за его спиной, обрисовывая знакомый широкоплечий силуэт.

Она хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле.

— Вам плохо? — спросил он, склоняясь к ней ниже.

Она крепко зажмурилась и снова открыла глаза. Это был не Билл. Такой же крепкий, высокий, с англосаксонской челюстью — но не Билл.

— Нет. Все в порядке, — сказала Оксана и резко встала, чувствуя, как дрожат колени.

Молодой человек отступил на шаг, разглядывая ее.

— Просто вы одна, в таком месте… — Он кивнул на шумную группу латиносов, приближавшуюся к ним с противоположного конца аллеи. — Может быть, зайдем в бар и выпьем по чашечке кофе?

Оксана ничего не сказала и пошла в сторону улицы. Молодой человек шел рядом с ней.

— Так как насчет бара?

— А что потом? — дерзко спросила она. — Потом вы потащите меня в постель?

«Конечно, потащит, идиот. А потом принесет „подарок“ своей подружке! Или, еще лучше — жене! То-то она обрадуется…»

— Нет, я и не думал… Извините, — двойник Билла отстал.

То-то же. Здесь за сексуальные домогательства вполне можно попасть в тюрьму!

И тут ее осенило! Надо свалить все на Билла! Хорошая идея! Дорогой муженек нагулял на стороне дурную болезнь и заразил ее перед отъездом! Тогда она — несчастная потерпевшая сторона, пострадавшая от коварного изменщика!

Да, это идеальный план! В конце концов, Сурен ее любит, возможно, простит, и она все-таки заживет в его роскошном доме в богатстве и довольстве!

Только надо убедительно сыграть: слезы, отчаяние, попранная гордость… Ну откуда еще могла взяться эта зараза, Суренчик, дорогой? Ты же меня знаешь, я чистенькая, я не какая-нибудь подзаборная шлюха!..

На подобные дела голова у Оксаны работала хорошо. Мозг, получив пищу для размышлений, заработал быстро и четко. Можно подделать несколько электронных писем на его адрес. Мол, от нечего делать зашла на его ящик, нашла случайно… Это несложно: зарегистрироваться где-нибудь на «Yahoo!» сперва под вымышленным женским именем, а потом под именем Билла, создать два почтовых ящика и набросать туда какой-нибудь шелухи: люблю, целую, жду, это был прекрасный секс…

В глубине души копошились сомнения. Кто сказал, что Сурен будет вникать в подробности? Нет, нет, убеждала себя Оксана, он поймет, он поверит!.. По крайней мере, другого выхода у нее нет.

Она прошла еще несколько шагов, остановилась и обернулась. Молодого человека уже не было видно. Наверное, ушел быстрым шагом. Или убежал.

— Спасибо за подсказку, — неизвестно кому сказала Оксана и направилась к остановке такси.

* * *

Ровно в 19.30 человек в стареньком «Форде» позволил себе пару глотков воды из бутылки. У него было много вполне приличных имен и только одно прозвище, которое ему не нравилось, — Суслик. Когда-то он располосовал ножом щеку одному парню, за то, что тот его так называл. Сильно располосовал — от брови до подбородка. За это ему дали четыре года, но в колонии для несовершеннолетних его называли точно так же. И, в конце концов, он привык.

Суслик был раздражен. Дома зима в самом разгаре, в Тиходонске на неделе было минус двадцать, а у этих америкосов все не как у людей: духота, влажность, тучи по небу ходят — видно, опять или гроза, или ураган, или смерч этот долбаный. Климат в хваленой Америке, оказывается, очень хреновый.

Он вытер мокрое лицо, до пояса расстегнул клетчатую «шведку». Поднять бы стекла и включить кондер… Но нельзя, потому что в пригороде запрещено стоять с включенным двигателем дольше десяти минут. А по своему опыту Суслик знал, что ровно через десять минут какая-нибудь сука обязательно позвонит в дорожную полицию, и тогда придется убираться отсюда. Воду он не пил по той же причине — общественных туалетов в этой зоне не предусмотрено, а поссать на травку себе дороже обойдется.

Он торчит здесь уже полдня, но наконец повезло: только что вернулась домой та самая телка, из-за которой шеф затеял весь сыр-бор. Можно было бы наградить себя за такую удачу и глотком чего-нибудь покрепче, но на работе пить нельзя. Рискованно, все равно что наугад выстрелить себе в ширинку: шеф узнает — яйца вырвет. С шефом шутки плохи: Змей и есть Змей. У него мозги с вывертом. Что для другого западло, для него — самое то!

Вон ее дом, третий от конца квартала…

Суслик не выдержал и сделал еще глоток — пить хотелось страшно.

А вот рядом другой дом: дверь опечатана, разбитое окно заколочено щитом и крест-накрест перечеркнуто желтой полицейской лентой. По слухам, там недавно прикончили хозяина, ранили хозяйку и вынесли «рыжья» на пару тысяч. Наверное, черные. Или латины. Белые пацаны здесь все организованы, работают по уму. А это какой-то отморозок. Чего он полез, спрашивается, ночью, когда хозяева дома? О чем думал? Да здесь после полудня — пустыня: кто на работе, у кого сиеста, кто-то на океане отдыхает. Сразу видно: лох гопнул хату. Взял копейки, мокряк заделал, свидетеля оставил… Короче, глупость на глупости… Если копейки, то зачем мочить? А если мочишь, то зачем свидетелей оставлять? Америкосы, одним словом.

В 20.10 человек в «Форде» заметил, как осторожно бредущая вдоль газона фигура вдруг нырнула в калитку третьего дома. Он взял лежащую на соседнем сиденье трубку и набрал номер.

— Шеф, тут какой-то парень пожаловал.

— Хорошо, — ответила трубка голосом Сурена Бабияна. — Смотри в оба. Я заказал ужин, через час-полтора подъедем.

Суслик вздохнул. Он бы тоже был не прочь поужинать. Хотя бы гамбургер пожевать…

* * *

Мигель стоял как столб.

— Убирайся, сволочь! Убирайся вон! И не смей прикасаться ко мне! Не сметь!!.. — истерически взвизгнула Оксана, когда он сделал робкую попытку пошевелиться. — Ты мне жизнь сломал, подонок! И еще смеешь приходить сюда! Вон! Вон!..

Может, оттого, что большую часть своего монолога она произносила по-русски, может, по какой другой причине, но Мигель не уходил. Он вжал голову в плечи и приподнял руку, то ли пытаясь таким образом остановить поток брани, то ли прикрываясь, будто Оксана бросалась в него не словами, а камнями, утюгами и тостерами. Скорее всего, дошло бы и до тостеров, но в какой-то момент он стремительно надвинулся на нее и схватил за запястья. Оксана зашипела, как разъяренная кошка, попыталась вырваться, но он не отпускал.

— Прости меня! Я очень виноват перед тобой! Я не хотел!

Он опустился на колени, выпустил ее ладони и с силой обхватил за ноги.

— Да, я ходил к проститутке, но это было до тебя… Я ничего не знал. Даю тебе честное слово!!

Он тоже плохо говорил по-английски, особенно сейчас, когда был взволнован и расстроен, и вместо английских слов вылетали по большей части испанские, да и те были далеки от языка Борхеса и Кортасара. Мигель не понимал по-русски, Оксана не понимала по-испански, они оба не понимали друг друга, и в то же время для того, чтобы понять, им не нужно было никаких слов. Вообще никаких. Ни русских, ни испанских.

— Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Он говорил, вжимаясь лицом в низ ее живота и сквозь бриджи обжигая тело горячим дыханием, а Оксана клоками рвала черные жесткие волосы. Потом стала бить его по голове, сжимая костяшки пальцев, чтобы получилось побольнее. Ее лицо побледнело, исказилось в злобной гримасе, она лупила что есть силы, отбивая себе руки. А он будто ничего не чувствовал, не вздрогнул ни разу и только твердил:

— У нас все будет хорошо, вот увидишь… Мы оба вылечимся и начнем новую жизнь. Мы можем уехать отсюда хоть завтра… У меня есть деньги! Много денег!

Оксана даже перестала его колотить. Это было выше ее сил. Ее разбирал приступ истерического смеха.

— Какие деньги?! — взвизгнула она не своим голосом. — У тебя? Откуда?!..

— Смотри!

Он метнулся к сумке, которую бросил в прихожей, порылся и вынул пачку двадцати- и пятидесятидолларовых купюр, жемчужное ожерелье и часы «Лонжин».

— Этого нам хватит надолго! — радостно воскликнул Мигель. — Мы разбогатели и теперь сможем жить, как короли!

У Оксаны оборвалось сердце. Страшная мысль, которая шевелилась в ее душе и которую она безуспешно прогоняла, наглядно материализовалась в этом «богатстве».

— Здесь три тысячи? — омертвело спросила она, еще надеясь, что случится чудо, и все окажется простым совпадением.

— Нет, тут меньше, я купил машину, — сказал Мигель и осекся. — А откуда ты знаешь, что было три тысячи?

— Вижу… по толщине пачки… — медленно вымолвила Оксана.

Она смотрела на Мигеля округлившимися от ужаса глазами. Он сидел перед ней на корточках, возбужденный, растопырив руками ожерелье. Глаза маниакально блестели, к потной щеке прилипли несколько вырванных с мясом спутанных прядей, рот открывался и закрывался, оттуда вылетали какие-то слова, которые Оксана не слышала. Кажется, он предлагал ей померить это замечательное украшение.

— Ты такая умная! — радовался Мигель. — Когда мы с тобой уедем? Смотри, какие у нас есть часы! Мы теперь никуда не опоздаем… Ты довольна? Я все делаю для тебя! И еще буду делать!

Да, она узнала эти часы. Последний визит к Джессике: демонстративно-назидательная молитва перед обедом, холодная отстраненная вежливость хозяев… Джон смотрит на свой «Лонжин» и включает телевизор. Потом отчетливо представила, как Мигель снимал эти часы с убитого, как отстегивал окровавленный браслет, не обращая внимания на стоны раненой Джессики, как потом в своей квартире отмывал их под краном в умывальнике и как сам мылся в душе, оттирая мочалкой кровь… И все это он делал ради нее.

Ради нее.

Ее чуть не вырвало, она подалась вперед, прикрывая рот рукой.

Мигель неловко попытался обнять ее, она оттолкнула его руку: ей показалось, что она в крови. Собственно, так и было. Оттолкнула и испугалась. Ведь он ненормальный, убийца, он и ее может убить!

— Извини, мне плохо. Наверное, от лекарств.

— Ничего, моя королева! Так когда мы уедем?

— Завтра. А сейчас уходи, я очень устала, и у меня плохое настроение… И забери все это… Деньги должны храниться у мужчины…

Больше всего ей сейчас хотелось остаться одной. Подальше от Мигеля, от этого жалкого кровавого «богатства».

— Ты меня простила? — Он как щенок заглядывал ей в глаза.

— Да, да, простила, — сказала Оксана, нетерпеливо подталкивая его к двери. — Иди, иди, пожалуйста…

* * *

Человек в стареньком «Форде» набрал на телефоне прежний номер.

— Это молодой латинос, шеф, — сказал он в трубку. — Уже уходит. Что с ним делать?

— Пусть катится к черту! — ответил Сурен. — Он меня не интересует.

Суслик молча кивнул и убрал трубку в карман. Так — значит, так. Шеф приказал — они срываются из Лос-Анджелеса, летят в Майами, берут на прокат машины, едут в Дайтона-Бич, следят за его девчонкой… Думать ни о чем не надо: шеф сказал — купить четыре курицы и порубить каждую на четыре части, он именно так и сделал. Хотя зачем было их рубить? И почему именно на четыре части? Но это не его дело. Его дело — точно выполнять приказы шефа.

Прошло около часа. На темном небе не было видно ни одной звездочки. По горизонту то и дело пробегали длинные расщепленные молнии, иногда доносились отдаленные раскаты грома. За это время наблюдатель в «Форде» успел помочиться в пустую бутылку, разрешив одну из своих физиологических проблем. Но человек — такое животное, у которого подобные проблемы возникают одна за другой: теперь Суслик изнывал от жажды. Однако воды уже не было ни капли — только теплая желтая жидкость в пластиковой бутылке. Говорят, на космических кораблях мочу очищают, и ее снова можно пить. Но здесь очистителей не было, а до такого состояния, чтобы пить неочищенную мочу, он еще не дошел.

Наконец, улицу с северной стороны осветили стремительно приближающиеся мощные ксеноновые фары. Шеф! Наблюдатель обрадованно вышел навстречу. Через минуту он преданно смотрел на Сурена Бабияна, который, отдуваясь, выбрался из большого черного «Фольксвагена Туарега».

— В доме? — спросил Бабиян, осматривая свои широко расставленные короткие ноги и оправляя джинсы.

Суслик впервые видел его в джинсах.

— Да, — лаконично ответил он.

— Свободен, — бросил Змей. — Жди нас в отеле.

«Значит, без меня обойдутся,» — удовлетворенно подумал Суслик, уже чувствуя в руке живительную прохладу только что извлеченной из холодильника бутылки пива.

Что будет происходить здесь, его не интересовало.

* * *

…Оксана долго не подходила к двери, Сурен терпеливо ждал. Терпеливее, чем обычно.

— Кто там?

— Это я, Барби. Открой.

Щелкнул замок, дверь неуверенно приотворилась, потом распахнулась так, что зазвенело стекло.

— Сурен! Ты приехал!..

— Конечно, приехал. Куда я денусь? Почему ты не дождалась меня в отеле, как мы договаривались? Почему вернулась сюда? — Сурен был тих и ласков, как папочка, нашедший пропавшую дочь.

— Но… Ведь оплата за номер кончилась, а у меня не было денег…

— Дурак портье все перепутал, он не должен был тебя выселять. Его сегодня уволили.

— Ее…

— Что?

— Меня выселяла девушка. Мэри.

— Да какая разница. Я просто с ног сбился, пока тебя нашел!..

Оксана не знала, что сказать. В поведении Сурена, в его словах, в ускользающем взгляде — во всем была какая-то фальшь. Но сейчас все это казалось не важным. Главное, он здесь. Главное, что он, похоже, еще ничего не знает, и у нее есть шанс самой преподнести неприятную новость под нужным соусом. Она прижалась к его надежной груди, положила голову на плечо, обняла за плечи и не собиралась больше отпускать.

— Ну ладно, теперь все хорошо, — деловито сказал Сурен и провел горячей ладонью по тонкой маечке, обтягивающей ее узкую спину, — то ли погладил, то ли пот вытер.

— Но нам нужно возвращаться… Пора. Я заказал ужин в номер, скоро его принесут.

— В наш номер? Тысяча четыреста седьмой? — просияла Оксана, предвкушая сказочное погружение в роскошную, богатую жизнь.

— Конечно. Я же человек старой закалки, консерватор. Поехали.

— Сейчас. Только соберу сумку.

— Не надо, — махнул рукой Сурен. — Все, что надо, я приготовил.

— О, Суренчик, ты такой щедрый, и так меня балуешь, — растроганно воскликнула Оксана и вытерла повлажневшие глаза.

— Ты меня тоже, — с неопределенной интонацией сказал он.

* * *

— Что-то я не пойму, чего это Змей взбесился, — негромко сказал сидящий за рулем Алекс. — Роскошная телка, сама на него вешается…

Жора сделал вид, будто не услышал.

— Ты жену его видел? — не успокаивался Алекс. — Центнер сала копченого, ноги, как у слона. Да еще с усиками… И вашингтонская ведьма, эта Лючия, не лучше: черная, сухопарая, морщинистая, как мумия… Вот этих мне было бы пришить, как раз сморкнуться.

— Вашингтонскую уже пришили, — сказал Жора. — На куски порезали…

— Кто?! — встрепенулся водитель. — С таким-то мужем?!

— Вот и думай, — загадочно сказал Жора. Он был умней напарника, больше приближен к шефу и лучше ориентировался в происходящем. К тому же, когда вчера Змею позвонили из Вашингтона, он стоял за дверью и слышал весь разговор. Поэтому настроение у него было хреновым.

Алекс задумался. Его мозги скрипели и перегревались.

— А-а, вон оно что, — наконец догадался он. — Семейные разборки. Все равно ее не жалко.

— А эту? — вежливо поинтересовался Жора.

— Эту — жалко, — признался напарник. Помолчав, добавил: — Нет, конечно, приказ есть приказ… Но все равно жалко. Молодая, красивая. И смотрит на него, как на Киркорова…

— Сука она палёная, — процедил сквозь зубы Жора. — Туда ей и дорога.

— А кого она спалила-то? Нас с тобой, что ли?

Жора не снизошел до ответа. Из вчерашнего разговора он понял, что шеф подцепил какой-то триппер, заразил эту ведьму Лючию, а она своего муженька. Дон Марио Ванцетти разделался с изменщицей, а теперь ищет ее любовника. В общем, Змею хана.

И ему, Жоре, хана тоже.

И этому дураку, Алексу.

А все через эту сучку, Оксану… Больше Змею неоткуда было подцепить эту гадость. Жора точно знал, как лицо приближенное. Вот тебе и «роскошная телка»! Да и шеф хорош… Гондон он штопаный, а не Змей.

— И все равно, — упрямо бубнил Алекс. — Можно как обычно сделать. А то удумал херню какую-то, фильм ужасов…

— Ты что, шефа учить вздумал? — зло перебил его Жора. — Если он узнает, ты ей еще завидовать будешь!

* * *

Мигель сидел в припаркованном за углом «Шевроле»-пикапе, который, похоже, был ровесником первой высадки человека на Луну. Он купил машину за триста пятьдесят долларов и в полной мере ощутил сказочность своего богатства. Сейчас Мигель разговаривал по душам со своим другом.

— Зачем ты это сделал, амиго? Ведь они сами все отдали. Зачем ты их убил?

Друг не отвечал.

— Ты меня сильно подставил. Очень сильно. Если Оксана узнает — что я ей скажу? А она рассердится. И обидится. Почему я должен отвечать за тебя?

Друг по-прежнему молчал. Он не умел отвечать, объяснять, оправдываться. Он вообще не умел говорить — только стрелять. Мигель разговаривал с револьвером «смит-вессон» модели шестьсот девяносто шесть, калибра сорок четыре магнум: хромированным, пятизарядным, с мощной рамкой, коротким стволом в два с половиной дюйма[25] и колоссальной энергией выстрела. И хозяин, и его жена опрокидывались и отлетали на два метра, как будто их лягнула лошадь. Но ведь сам Мигель этого не хотел!

— Я же не нажимал на курок! Ну, признайся, не нажимал? Ты сам все сделал, — настаивал Мигель.

Револьвер виновато молчал, как бы полностью признавая свою вину.

— Ну, то-то же, — назидательно сказал один друг другому. — Никогда так больше не делай!

Мигель откинул барабан, вынул и бросил под ноги три стреляные гильзы. Достав из перчаточного ящика квадратную полупустую коробку, он вставил в свободные гнезда длинные тяжелые патроны с высверленными в пулях отверстиями. Потом положил почти пустую коробку обратно, туда же сунул «смит-вессон» и завел мотор.

Нужно спешить, готовиться к завтрашнему отъезду, к новой жизни, которая начнется с рассветом. Собрать нехитрые пожитки, выспаться перед дальней дорогой… Нет. Мигель точно знал, что не уснет. Он слишком взволнован, слишком взбудоражен, слишком счастлив. Оксана обещала, что будет с ним. Значит, простила. Значит… Завтра, завтра утром.

Он, наконец, тронулся с места, но домой не поехал: решил еще сделать круг вокруг ее дома — вдруг заметит, выйдет? В сердце торчала какая-то заноза, что-то недосказанное между ними, и хватило бы одной улыбки, одного взгляда, чтобы занозы не стало. А интуиция подсказывала, что он обязательно увидит свою возлюбленную. И интуиция его не обманула.

Оксана с каким-то пожилым человеком садилась в большой внедорожник, припаркованный возле ее дома. Карамба! Что это значит?!

Он медленно проехал мимо, расширенными глазами рассматривая незнакомую машину. Свет фонарей высвечивал лица в темном салоне. Оксана весело улыбалась и прижималась к старику с лицом обезьяны. Может, это и есть ее любимый дядюшка Сурен, у которого она пропадала целую неделю, а потом вернулась вся в слезах?

Через пару сот метров Мигель съехал на обочину и выключил фары. Что происходит? Он не мог даже допустить, что Оксана обманула его. Невозможно. Она обещала!

И, тем не менее — куда-то уезжает с неизвестными людьми, и не похоже, чтобы ее тащили силком.

Или все-таки…

Мигель был растерян. Взгляд инстинктивно упал на крышку перчаточного ящика. Хорошо, что у него есть друг…

Фары «туарега» приближались, и Мигель пригнулся. Когда машина проезжала мимо, он попытался разглядеть, что происходит в салоне, но ничего не увидел. Габаритные огни исчезли за поворотом. Мигель завел двигатель и, не включая свет, поехал следом. В низком небе то и дело вспыхивали зарницы. Пахло большим дождем.

* * *

— Мне так нравится наш номер, Суренчик! Оттуда замечательный вид, когда я его вспоминаю, у меня колотится сердце…

— Через километр дорога закрыта, ремонт, — хмуро объявил Алекс, переключаясь на пониженную передачу. — Придется объезжать.

Ему не нравилось происходящее, и Сурен это почувствовал.

— Ну так объезжай, — холодно велел он.

Они свернули с главной дороги на грунтовку, и в открытые окна вскоре потянуло землей и прелой травой, а позже — близкой стоячей водой и тиной. Грунтовка перешла в черно-зеленую целину, где густая плотная трава была выше бампера. «Туарег» подпрыгивал на кочках и, наконец, резко затормозил.

— Куда это мы приехали? — заинтригованно спросила Оксана.

— Сюрприз, — буркнул Сурен.

— Ты просто прелесть, — судя по жизнерадостному голосу, Оксана все еще думала, что это очередное приключение, которое Сурен устроил для своей ненаглядной Барби. — Мы выходим?

— Конечно, выходи.

Было темно, и свет фар нисколько не разжижал эту темноту — ксеноновые лучи выглядели, будто два ярких белых гвоздя, вбитых в срез черного дерева. Томоканские болота имели дурную репутацию. На западе течет Малая Томоко, на востоке — Большая Томоко, между ними — вонючая топь, прорезанная бетонной полосой шоссе девяносто два.

Гиблое место, к тому же кишащее аллигаторами. Несколько лет назад сюда возили туристов, чтобы показать первобытных чудовищ в естественной среде обитания. Но ничего хорошего из этого не вышло: аллигаторам бросали гамбургеры и колбасу, поэтому они стянулись сюда со всего болота, стали драться за территорию, а потом и нападать на людей. Экскурсии прекратили, а у съездов с шоссе поставили предупреждающие таблички: «Опасно, аллигаторы! Кормить запрещено!» Таблички уже проржавели и не читались, но местные жители и так без особой необходимости сюда не ходили.

Сегодня с утра Суслик бросил в болото четыре куриные тушки, порубленные на четыре части. Прикорм — вот как это называется. Причем сочные, пахнущие кровью, куры — это не какой-нибудь стерильный гамбургер! Сейчас в непроглядном мраке болото зловеще светилось десятками красных точек — словно тлеющими гнилушками.

Оксана ничего этого не знала, красные огоньки на черной болотной глади ей ни о чем не говорили, но, выйдя из машины, она вдруг почувствовала приступ страха. Слишком неподходящим для веселых приключений было это место, да и погода совершенно не располагала к развлечениям. К тому же уж очень мрачными были ее сопровождающие, а их биополя излучали явную враждебность и сулили опасность. Включая биополе Сурена.

— А… а где же сюрприз? — напряженно спросила она.

— Вот он! — Сурен резко взмахнул рукой.

Жора схватил Оксану за волосы, рванул, запрокидывая голову назад. Девушка негромко вскрикнула, Алекс тут же ловко заклеил ей рот скотчем. В темноте пропищала, словно передразнивая Оксану, ночная птица. Со стороны шоссе послышался далекий шум проезжающей машины и вскоре затих. По черному небосклону змеились молнии, погромыхивал гром.

Оксана вырывалась, но Жора мертвой хваткой держал ее за руки. Алекс озабоченно светил фонарем в высокую траву.

— Я собирался на тебе жениться, хотел сделать тебя счастливой, — тихо произнес Сурен. — Но ты меня разочаровала. Опозорила. У меня большие проблемы. Очень большие. И ради чего? Ради какого-то нищего грязного мексиканца…

Раздался громкий всплеск, будто большая рыба лениво взыграла в воде — совсем рядом.

Оксана мычала, ее глаза округлились и почти вылезли из орбит. Что она хотела объяснить жестокому и непреклонному Змею? Что Мигель вовсе не мексиканец, а пуэрториканец? Или что Мигель просто ее знакомый, и она не развратная шлюха, а жертва неверности своего мужа Билла?

Об этом никто никогда не узнает. Да это никого и не интересовало.

Змей снова махнул рукой.

— За ноги бери! — скомандовал Жора, и Алекс мгновенно выполнил команду.

Они без труда несли легкое тело, девушка дергалась и изгибалась, но освободиться, конечно, не могла. Размытые широкоплечие тени протянулись далеко вперед, не пригибая высокую сочную траву. Зато кочки мягко поддавались под ногами, выдавливая наружу затхлую черную жижу.

— Как бы на змею не наступить, — напряженно сказал Алекс.

— Не должны, они бегут от света и шума, — процедил Жора. — А аллигаторы — наоборот…

В туфлях охранников захлюпала вода, и они остановились в нескольких метрах от черной глади болота. Красные огоньки приблизились и стали гуще. Отчетливо слышались чавкающие звуки: это нетерпеливо шевелились тяжелые, чешуйчатые тела прикормленных рептилий.

— Давай! — сказал Жора. — Раз, два…

Раскачав Оксану за руки и за ноги, охранники на счет «три!» с силой швырнули ее в темноту. Изящная фигурка описала широкую параболическую траекторию и шлепнулась в липкую теплую грязь. Руки неожиданно уперлись во что-то живое — скользкое и твердое. Болото вскипело, вспучилось бугристыми, шипастыми телами и разверстыми пастями, напоминающими гигантские ножницы для резки металла. Дыхание перехватило, мышцы обмякли, как парализованные. Запертый скотчем крик едва не разорвал легкие…

И тут же ее стали кромсать на части.

«Клац!» — огромный, не меньше пяти метров, аллигатор перекусил пополам тонкую талию.

«Клац!» — острые зубы другого реликтового чудовища перемололи стройные ноги, которые так любили мужчины.

«Клац!» — исчезла в страшной утробе нижняя часть туловища, с органом, принесшим девушке много радостей и обусловившим, в конечном счете, эту ужасную смерть.

«Клац! Клац! Клац!» — отталкивая друг друга, твари поменьше спешили урвать свой кусок. Зубастые пасти заглатывали руки, плечи, маленькие груди… Добычи явно не хватало на всех, и потому аллигаторы торопились…

* * *

Мигель заплутал, преследуя их с выключенными фарами, потерял «Туарег» из виду и упустил драгоценное время. Без толку сунувшись в несколько проулков, он, было, отчаялся и запаниковал, пока не увидел указатель на шоссе девяносто два. Сам не зная почему, он вдруг понял: они повезут Оксану именно туда — не в роскошный отель на Мидвей-авеню, не на побережье, где ночные бары и веселье до утра, а — на запад, во тьму, в болота.

Он включил дальние фары и гнал на максимальной скорости, какую мог выжать из старенького пикапа, гнал, пока не увидел далеко в стороне от дороги размытое пятно света. Не раздумывая, он резко вывернул руль, едва не перевернулся, съезжая с шоссе, и поехал по проселку, подпрыгивая на пока еще твердых кочках. Чтобы не обнаружить себя раньше времени, он заглушил мотор, выскочил из машины и побежал, потом вспомнил про револьвер, выругался в полный голос и вернулся.

Мальчишка из пуэрториканских картонных трущоб, где быстрые ноги и сильное тело были не столько признаком здоровья и спортивности, сколько условием выживания, никогда еще он не бежал так быстро, как сейчас, — словно под ногами была не вязкая и опасная топь, а лучшее синтетическое покрытие олимпийского стадиона.

И все-таки опоздал.

Он увидел стоявший на берегу болота «туарег» и целый вихрь насекомых, бьющихся о горящие фары; увидел, как застыли, оцепенели в напряженных позах три силуэта, трое мужчин, перед глазами которых разворачивалось жуткое действо, которое они даже при всем желании не могли уже прекратить.

Пахло озоном, сверкали молнии, и грохотал гром, с неба срывались первые, пока еще редкие, тяжелые капли дождя.

Но Мигель ничего этого не видел. Он видел только осатаневших от крови и яркого света аллигаторов, их огромные клацающие пасти, бешено вращающиеся в болотной грязи черные тела-коряги и светлые животы… И что-то еще, бесформенное и неузнаваемое, и жалкое, и драгоценное, ради чего Мигель был готов, не задумываясь, отдать жизнь, — оно болталось сейчас в гнилостной жиже, словно куча тряпья, терзаемое и разрываемое мощными челюстями.

Мигель упал на колени, будто ему дали под дых, и с трудом сдержал рвущийся из души крик. Но очень быстро взял себя в руки. Ибо в том мире, в котором он вырос и обитал, действовал простой и ясный закон: если ты не сумел спасти близкого человека, то обязан отомстить за него! Он встал и пошел к тем, троим.

— Кто здесь? — хрипло каркнул Жора, оборачиваясь на звук шагов. Но Мигель небрежно отстранил его одним движением руки. Правда, в руке был зажат «смит-вессон», в последний миг он шевельнул пальцем, и здоровяк Жора с разорванным животом и вырванным через спину позвоночником отлетел на несколько метров и опрокинулся в сочную болотную траву.

Яркая вспышка и грохот выстрела растворились в природном коктейле из грома и молний. Они никак не подействовали на аллигаторов, но уцелевших мужчин ввели в ступор. Сурен метнулся за спасительную спину своего телохранителя, но Алекс застыл, как соляной столп, он даже не потянулся к пистолету, когда друг Мигеля сказал ему свое веское слово. Мощная пуля с высверленным концом снесла Алексу половину головы — от середины носа. Содержимое черепной коробки выплеснулось в лицо Сурену, и тот, обезумев, бросился в темноту.

Вслед ему не стреляли, и в сердце зародилась надежда. Но твердая почва вдруг ушла из-под ног, как будто земле надоело носить его грешное тело. Ноги разъехались, он упал на четвереньки, хотел приподняться, но под руками и коленями не оказалось никакой опоры — только густая вонючая жижа и пустые, как старое мочало, клочья болотной травы. Сурен дернулся и застыл, чувствуя, как трясина расступается под массой его тела и тянет вниз. При каждой попытке движения болото только цепче хватало его и всасывало в себя.

— Сурен, ты где? Выходи! — раздался из бесконечного далека разъяренный крик Мигеля.

Небо грохотало и слепило вспышками молний.

«Откуда он знает мое имя?»

Сурен попробовал оттолкнуться ногами, как делает пловец, выплывающий на поверхность, но это была пляска безумца, и единственным положительным результатом стало то, что тело приняло почти вертикальное положение, зато ушло в трясину до середины груди. Наверху остались только голова и руки, которыми он тщетно пытался вцепиться в пучки сухой и непрочной травы.

— Сурен, выходи, если ты мужчина!

Он не понимал этой смеси искаженного английского и неправильного испанского. Но хорошо понимал, что это голос смерти. И смерть зовет именно его. Поэтому отзываться нельзя. Ни в коем случае!

Внизу, под ногами, вдруг раздался отчетливый глотающий звук, и он провалилось вниз по самую шею.

— Эй!! — заорал Змей что было мочи. — Сюда, скорее!! Я заплачу! Что хочешь, сделаю! Спаси меня!..

Вблизи раздалось какое-то движение. Кто-то полз ему на помощь. Сурен не мог видеть, кто это или что, его глаза находились на уровне черной вонючей жижи, и подняться выше он уже не мог, словно и в самом деле превратился в пресмыкающееся, в настоящего змея.

— Протяни палку! Или дай руку! — сказал он, обращаясь к своему спасителю. — Я дам тебе много денег! Очень много! Только вытащи меня отсюда…

Но спаситель не отвечал, хотя Сурен явно чувствовал его приближение. Точнее, приближение чего-то большого и неуклюжего, с противным запахом то ли рыбы, то ли лягушки.

— Сурен, выходи! — снова послышался голос вдалеке.

Значит, это не мальчишка-мексиканец ползет к нему на помощь?! Но кто тогда?! Ведь больше тут никого нет!!

Небо расколол ослепительный зигзаг очередной молнии, и впереди блеснул мутный желтый глаз и мокрое, в наростах, тело, которое двигалось к нему медленно и неуклонно, как лента смертоносного конвейера.

— Пошел вон! Назад! Уходи! — что было сил заорал он.

Но тень никуда не делась. Когда Змей замолк, она тихо скользнула к нему по липкой теплой грязи, с хрустом вцепилась огромными челюстями в торчащую голову, рывком выдернула бьющееся в конвульсиях тело из болота и ловко поймала зубастой пастью. Раздался тонкий жалобный крик раненого зайца и тут же оборвался.

* * *

Мигель сидел на корточках, светил подобранным в траве фонарем и смотрел, как измазанная грязью рептилия выкручивается в болоте, как смыкаются страшные челюсти, как рвутся мышцы, лопаются кости, как летят в стороны кровавые ошметки дядюшки Сурена. Тем временем на берег выполз огромный аллигатор, нацелив корявую морду на труп Алекса. Следом вылезали другие чешуйчатые коряги. Мигель смотрел, как они стали пожирать телохранителей доброго дядюшки, как вылезали другие твари и, толкаясь, ударяя друг друга хвостами и пугая открытыми пастями, терзали беспомощно распростертые тела.

Он смотрел и все ждал, когда же станет легче. Легче не становилось.

Он поднялся на ноги и осветил ярким лучом все вокруг. Болото кишело аллигаторами, похоже, они стянулись сюда со всей округи, привлеченные запахом крови. Десятки тварей лезли на берег. Надо уходить. Но вначале довести месть до конца.

Огромный монстр, накренив морду, прихватил руку Алекса боковыми зубами и, встряхивая головой, забросил себе в пасть. Именно он сожрал Оксану… Придерживая револьвер двумя руками, Мигель прицелился в защищенную наростами голову, как раз между тлеющими, словно догорающие угольки, глазами. Громыхнул выстрел. Разрывная пуля легко проломила роговой панцирь, прошла навылет и воткнулась в мягкую землю. Когда чудовище в конвульсиях перевернулось на спину, в белом животе кровоточила дыра, размером с тарелку. Мигель выстрелил еще в двух тварей, но менее удачно, а потом патроны закончились, и он вернулся к своему пикапу. Мщение свершилось.

Он выехал на трассу девяносто два и направился к городу. Но через два километра «Шевроле» догнала полицейская машина. Мигель проигнорировал сине-красные огни — сигнал к немедленной остановке, тогда шоссе вдруг взорвалось звуками полицейской сирены, и яркий слепящий огонь прожектора насквозь прострелил кабину.

— Водитель пикапа «Шевроле», немедленно остановитесь! — раздался над дорогой усиленный динамиками грозный голос. — Иначе я буду вынужден открыть огонь!

Мигель знал, что американские, как, впрочем, и пуэрториканские полицейские не бросают слов на ветер. Вслед за светом кабину обязательно прострелит картечь из помпового дробовика. Ослепленные глаза слезились. Он зажмурился, сбросил скорость и остановился.

— Выйти из машины! Руки держать впереди! — раздался новый приказ.

Мигель схватился за револьвер, но барабан был пуст. Он полез в перчаточный ящик: в коробке оставалось еще два патрона, и патрульных только двое…

Но он не успел.

Из потоков света вынырнули две черные фигуры с наведенными револьверами.

— Выходите! Руки на капот!

Мигель забросил «смит-вессон» под сиденье и выполнил команду.

Сильные руки ловкими, отработанными движениями ощупали тело от щиколоток до подмышек, вытянули из кармана водительские права. Его рывком перевернули, приперли спиной к дверце пикапа и посветили фонарем в лицо, сличая с фотографией на удостоверении. Один полицейский осмотрел машину, сразу обнаружив «смит-вессон» и сумку.

— Ствол пахнет гарью, стреляли только что, — сообщил он, осматривая револьвер. — Барабан пуст.

Мигель прочел на нагрудной табличке: «Сержант М. Паддингтон».

— В кого стрелял, сынок? — обратился к Мигелю второй полицейский, постарше.

— На аллигаторов охотился, — сказал Мигель. — Это не запрещено.

Он не впервые сталкивался с полицией и надеялся, что и на этот раз все обойдется.

— На аллигаторов, говоришь… А что здесь?

Сержант Паддингтон потряс сумку, не дождался ответа, открыл замок и вывернул на сиденье ее содержимое.

— Вот оно как! — Патрульные многозначительно переглянулись. — А ты говоришь, аллигаторы…

На какое-то время воцарилось молчание. Старший полицейский присел на корточки, пальцем провел по ребру денежной пачки, как бы прикидывая общую сумму. Внимательно осмотрел часы, жемчужное ожерелье и глянул сперва на Мигеля, потом на своего помощника.

— Сдается мне, это все из дома Хеннетов…

Он протянул часы напарнику.

— Фирма та же, и гравировка на задней крышке.

Прежде чем взять часы, второй полицейский пристегнул Мигеля наручниками к дверце пикапа.

— Откуда они у тебя? — спросил он.

Мигель молчал. Паддингтон, тем временем, рассматривал жемчужное ожерелье.

— Похоже, что так. У миссис Хеннет пропало такое же. Сорок две жемчужины!

Он принялся считать бусины.

— Точно, сорок две!

— Я нашел его на улице, — с трудом проговорил Мигель. Его била нервная дрожь.

Полицейские еще раз переглянулись.

— Упакуй улики, — приказал старший напарнику.

Затем повернулся к Мигелю, внимательно посмотрел ему в лицо.

— Попался, сынок! Мы проверим твои отпечатки, проверим пули и гильзы. Не знаю, как оно все будет, но сдается мне, что тебя ждет электрический стул, — буднично сказал он.

Может, от этой будничности, а может, от всех событий сегодняшнего дня нервы Мигеля не выдержали. Свободной рукой он закрыл лицо и зарыдал навзрыд. В этот же момент хлынул давно собирающийся ливень. Плотные потоки воды обрушились на шоссе девяносто два, на Томоканские болота, на Дайтона-Бич и его окрестности.

* * *

В следующий полдень на Томоканские болота приехали несколько полицейских машин и микроавтобус с экспертами. Они тщательно осмотрели прилегавший к проселку участок берега, но нашли только труп огромного аллигатора с откусанными лапами.

«Туарег» минувшей ночью забрал отправившийся на поиски шефа и напарников Суслик. Ливень смыл кровь и все следы, а два раненых аллигатора сдохли где-то в камышах, их поглотили Томоканское болото и его вечноголодные обитатели.

Зато отпечатки пальцев налетчика, напавшего на дом Хеннетов, совпали с отпечатками Мигеля. А пули, ранившие хозяев, оказались выпущенными из его револьвера.

Предсказание шерифа начинало сбываться.

Глава 14

Операция «Рок-н-ролл»

14 декабря 2002 года, Москва

Занавес опустился, оставив влюбленного Ромео на лестнице под окном Джульетты. Смолкли аплодисменты. Отрезанный от веселой Вероны с ее тайнами и страстями, зал зажил собственной жизнью, наполнился светом и шумом. Возвышенная атмосфера высокого искусства отошла на второй план в предвкушении земных удовольствий — буфетных бутербродов, коньяка и кофе. Толпа потянулась к выходу в фойе, увлекая за собой Лернера и Анну.

Лернер деловит и сосредоточен, губы сложены в жесткую линию. Бросил короткий взгляд на Анну и отвернулся, высматривая в толпе знакомые лица. Отметил, как из бокового ряда, переступая маленькими шажками и обмахиваясь программками, спешили влиться в общий поток неразлучные «Ромео» и «Джульетта» — но не актеры из спектакля, конечно, а «топтуны» из ФСБ.

— Я пошла поправить прическу, — сказала Анна. — Подожди в буфете. И смотри, не напейся.

Лернер снова обернулся к ней. На какие-то мгновения его лицо расслабилось, он улыбнулся своей обычной улыбкой — открыто и чуть иронично. Возможно, они увидятся через десять минут. Возможно, через много лет. Или вообще никогда…

— Постараюсь. — Грант поцеловал ее в пахучую щеку, совсем рядом с маленьким розовым ухом. И добавил шепотом: — Будь осторожна. Удачи!

— Тебе тоже.

Анна растворилась в толпе. Какое-то время Грант держал в фокусе ее высоко поднятую голову и черную сумку Gucci с застежкой в виде двойной буквы G, потом потерял их из виду. Он снова стал прежним Грантом — жестким и сосредоточенным.

Он поднялся по лестнице на ярус балкона и, опершись на перила, посмотрел вниз. Огромное фойе, наполненное пестрой гудящей толпой, лежало перед ним как на ладони. Словно оркестровая яма. А он — за дирижерским пультом. Музыканты ждут взмаха палочки, хотя не все из них знают, что они музыканты и что они задействованы в этом спектакле.

«Топтуны» — вот они: раз, два… трое наблюдателей выжидательно застыли у своих литавров, больших и малых барабанов.

Опершись спиной о колонну и засунув руки в карманы, стоит Фил Монроуз. Он провожает взглядом каждую забористую женскую задницу, проплывающую мимо него, но не забывает время от времени поднимать глаза на Лернера. Тромбон выдал лихой мотивчик, приветствуя дирижера.

Роберт Ковальски рассматривает огромную люстру, но расположился так, чтобы держать в поле зрения также и Лернера. Их взгляды на короткое мгновение пересекаются. Контрафагот сыграл куценькое арпеджио — он готов к концерту.

Мигуновы уже на исходной позиции: у лестницы в цокольный этаж. С первой скрипкой дирижеру полагается обменяться рукопожатием, но ладно, обойдемся. Итак…

Лернер промокнул вспотевший лоб платком. Это сигнал к началу операции.

Мигуновы двинулись вниз, к гардеробным и туалетам. На несколько шагов отставали от них «Сало» и «Шпинат». «Шпинат» крутил головой и что-то говорил — губы его непрерывно шевелились. «Сало» молчал, сосредоточенно разглядывая в огромном вырезе платья спину идущей впереди Изабеллы Хондерс. Все остальные участники операции «Рок-н-ролл» тоже потянулись к лестнице.

А для Лернера толпа в фойе исчезла. Исчезли люди, исчезли все посторонние звуки, яркий свет провалился куда-то в черную дыру и съежился до размеров лампочек-«светлячков», которые освещают музыкантам ноты на пюпитрах. Лернер сосредоточил внимание только на этих крохотных островках света, мысленно проигрывая вместе с каждым музыкантом его партию.

* * *

За окном было уже темно, народ возвращался с работы. Заснеженная и залитая желтым светом уличного освещения Лубянская площадь кишела автомобилями и людьми.

— А что, дружище, не отправиться ли нам по домам? — спросил Ремнев, отодвигаясь от компьютерного монитора. — Эта Бинтли — обычная машинистка, а Монроуз вообще из гаражной обслуги, недавно выбился в дипкурьеры. Никогда ни в каких акциях ЦРУ они не участвовали. А в театр ходить сотрудникам американского посольства не возбраняется. И вообще — мало ли кто закатился на этот сраный балет! Так что, всех проверять, что ли? Пойдем, по дороге закатимся в кафешку, пивка попьем…

— Нельзя, дружище, — назидательно отозвался Кастинский. — Сегодня нам надо шпиона поймать и отчитаться. Кстати, ты когда-нибудь ловил шпиона?

— Это бабочек ловят! — раздраженно отозвался Евсеев. Он понимал, что коллеги обращаются не друг к другу, а к нему. Точнее, отпускают шпильки в его адрес. Потому что оба приданы ему на сегодняшний вечер, а если понадобится, то и ночь. И группа захвата в дежурной комнате придана ему. И вообще, как сказал генерал Ефимов, сегодня все силы и средства Управления будут задействованы на захват американского шпиона. Как только эксперты дадут отмашку, сразу по всем каналам пройдет команда «Фас!». А командовать будет он, Евсеев. Конечно, под руководством своего непосредственного начальника полковника Кормухина, который тоже сидит в своем кабинете и ждет заключения фоноскопистов. Но тот всегда руководит так, что надеяться придется только на себя.

— Ах, бабочек… А ты хоть видел живого шпиона?

— А вы видели? — огрызнулся Юра.

Кастинский оскорбительно захохотал.

— Конечно, видели! Он к тебе на допрос приходил. Только как пришел, так и ушел!

Ремнев тоже усмехнулся.

Но Юра перестал обращать на них внимание. Он задумчиво чертил на листе бумаги кружочки, треугольники, квадратики, соединял их стрелочками или пунктирными линиями, зачеркивал.

С чего это он пошел в Кремлевский дворец? Ну, Сергей Прокофьев, «Ромео и Джульетта», постановка Григоровича. Билеты в партере — от трех тысяч рублей… Ладно, деньги для них не проблема. Зачем это нужно, вот вопрос? Мигунов что — поклонник высокого искусства? Может, забегает между делом в Большой послушать арию Ленского, посещает премьеры, следит за культурной жизнью столицы?

Да ничего он не посещает и ни за чем не следит — в том-то все и дело. То есть Юра не мог точно знать, как обстояли дела раньше — полгода, год назад, но с тех пор, как установлено наблюдение, Мигуновы каждый вечер аккуратно, по-помещичьи, отсиживаются дома: ужин, чай, телевизор, ранний отбой… И все. Нет, впрочем, он пару раз выезжал внезапно в город… Было дело. Но вовсе не для того, чтобы насладиться высоким искусством.

А тут вдруг — «Ромео и Джульетта»! Юра переговорил с Людой Дратько — у девушки-лингвоэксперта как-никак абсолютный слух и годовой абонемент на концерты фортепианной музыки в ЦКЗ «Россия», и вообще она в курсе подобных дел. Люда несколько охладила его пыл: мол, это не тот спектакль, на который ходят ценители, обычное престижное тусилово — людей посмотреть, себя показать. Вроде как элита собирается. Всякий сброд, короче. И Мигунов в эту компанию вписывается.

А вписываются ли в московскую балетную тусовку сотрудники американского посольства Бинтли и Монроуз?

Английский военный атташе лорд Брэдд? Пятнадцать американских туристов? А известный в прошлом фарцовщик, судимый за антисоветскую агитацию и соучастие в шпионаже Семен Биткин — вписывается? А подозреваемый в связях с террористами Омар Хапкоев? А Переходкин из международной правозащитной группы? Это только те, кого опознали работающие по инокам[26] наблюдатели…

Может, это совпадение и Мигунов просто решил развеяться, снять напряжение, отвлечься от печальных мыслей? Может, конечно. Но отец учил не верить в совпадения. И Юра в них не верил. Подозреваемый отправился в Кремлевский дворец по какому-то делу. Ему нужно с кем-то встретиться. Что-то передать или что-то получить. Толпы людей, большая скученность, много входов и выходов, много помещений, наблюдение затруднено…

Он в очередной раз связался с дежуркой службы наружного наблюдения. И получил стандартный ответ: «Объект ни с кем в контакт не вступал…»

Юра сжал кулаки. Может, не вступал, а может, и вступал, но незаметно! Он бы много отдал, чтобы оказаться сейчас там, в Кремлевском дворце. Главное — не пропустить самый важный момент, уследить, угадать, успеть, переиграть, перехитрить шпиона. Кто это сделает — штатные «топтуны», отрабатывающие свою жалкую зарплату? Дудки!

Но делать нечего, оставалось только ждать.

* * *

Основной спектакль операции «Рок-н-ролл» разыгрывался в цокольном этаже, в совершенно не театральном месте: в примыкающем к туалетам курительном вестибюле и в самих туалетных комнатах.

«Джульетта», держась на средней дистанции — в толпе это не больше одного-двух человек до объекта, — проводила Анну Халеву до двери дамской комнаты и, немного выждав, зашла следом. Анна стояла у зеркала, вооружившись пудреницей, тампоном и салфеткой, и тщательно подправляла лицо. Рядом с ней на умывальнике стояла крохотная коробочка с тушью для ресниц.

«Нашла место и время!» — раздраженно подумала «Джульетта», направляясь к кабинке. Пробыв там около минуты, она вышла — Халева все еще наводила красоту.

«Джульетта» почувствовала укол зависти: молодая красивая сучка, живет за границей, раскатывается по всему свету, смазливая, стройная — какая нужда ей корячиться перед зеркалом? Но тут же заметила в отражении Халевой размазанное пятнышко туши в углу глаза. Может, провела неосторожно пальцем или кавалер неудачно поцеловал.

«Одной пряники, другой — шишки, — подумала „Джульетта“. — Ладно. Окон и второго выхода здесь нет, никуда не денется».

«Джульетта» вышла из дамской комнаты и грамотно выбрала позицию — метрах в трех напротив двери, у большого зеркала, среди небольшой группы мужчин и женщин, ожидающих свои половины, покуривающих, тщательно приглаживающих волосы… Достав расческу, «Джульетта» незаметно осмотрелась. Глаз сразу зацепился за невысокую сутуловатую фигуру у двери мужского туалета. Подчеркнуто «усредненный» неприметный облик, лицо, напоминающее упитанную мордочку грызуна, и острый взгляд, так не вязавшийся с этой мордочкой… Богданов из четвертой бригады! А вон и Ливеров из шестой… Сегодня здесь много иноков, потому и коллег немало. Но каждый работает по своей программе, без общей задачи и без связи друг с другом.

Она отвела глаза за какую-то долю секунды до того, как «Грызун» посмотрел на нее.

«Чего пялишься?» — хотел сказать он. Но, конечно же, ничего не сказал. Только шепнул «Мальчику»:

— Не знаешь, Краснянская замуж опять не вышла? Взгляд у нее какой-то голодный… По-моему — хронический недоёб!

— Откуда мне знать? — пожал плечами «Мальчик». — Я не доктор!

Сотрудники службы наружного наблюдения всегда дают клички своим «объектам», причем делают это мастерски, зацепившись за характерные черты внешности или поведения. Сегодня «топтуны» сами получили прозвища, но они об этом ничего не знали.

Страдающему избыточным весом и лоснящемуся лицом лейтенанту Макагонову мастер психологического портрета Грант Лернер присвоил псевдоним «Сало», а тот, в свою очередь, очень точно назвал Мигунова «Барином». Бесцветный и вялый младший лейтенант Бесков действительно напоминал шпинат или щавель, но и придуманное им обозначение «Краля» как нельзя лучше подходило к Светлане Мигуновой.

«Шпинат» вышел из туалета и присоединился к напарнику, приглядывающему из-за колонны за потоком людей.

— Ну, как? — спросил «Сало».

Тот пожал плечами.

— Сортир, как сортир. И делают там то же самое, что в любом сортире. Хоть в ресторане, хоть в пивной, хоть на стадионе. И великая сила искусства тут роли не играет.

«Сало» привычно повертел головой, будто разрабатывая шейные позвонки.

— Не пойму я этого искусства. Музыка, как кота за хвост тянут, эти танцы бесконечные, — выдохнул он сквозь зубы. — Хренотень какая-то… Сколько можно танцевать?

На что «Шпинат» едко заметил:

— Однако за эту хренотень люди по две-три сотни баксов выкладывают. А тебе — бесплатный билет.

* * *

Не успела Людмила Геннадьевна положить трубку селектора, а уже загромыхала-задребезжала стеклянная дверь и подполковник Чикин на всех парах влетел в лабораторию.

— Ну? Все получилось? Точно? — с непосредственностью ребенка выкрикнул он, сразу направляясь к столу Лимановского, у которого сгрудилась группа вольно одетых сотрудников — кто в растянутых домашних трениках, кто в легкомысленной пестрой маечке, кто-то, кажется, даже в домашних шлепанцах. С не свойственной для него бесцеремонностью профессор растолкал всех, навалился на стол, впился взглядом в экран компьютера.

Слева ровными рядами расположились десятки диаграмм, прорезанных неправильными синусоидами, словно нарисованными мелко дрожащей рукой; справа — такие же диаграммы и такие же синусоиды. На каждой из диаграмм отдельные зазубринки выделены ярко-желтым цветом — именно эти участки синусоид проходили проверку на идентичность.

— Ну, ну, — Чикин перевел взгляд на Лимановского. — Докладывайте по порядку!

— Да вот же оно все! — Лимановский торжественно кивнул на монитор. — В левой части эпсилон-волны голосового отпечатка первого диктора, в правой части — эпсилон-волны второго… Внизу, в отдельном окошке — вон там, над рабочей панелью — результаты идентификации. Ноль целых девяносто две сотых. Почти единица.

— Да я-то вижу…

Профессор растрепал седые волосы.

— Только когда буду докладывать, это «почти» может нам боком выйти. Начальство обязательно зацепится: «Опять приблизительность! Опять ваши фантазии!» И что я им скажу? Ведь я автор метода, заинтересованное лицо!

— А вы, Иван Михайлович, объясните, что больше ноль девяти — это уже единица!

— К тому же обработана только треть всех записей, — добавил высокий бородач в футболке с выцветшей эмблемой московской Олимпиады. — Чем больше объем информации, тем меньше погрешность. А мы просто не успеваем… При полной обработке будет ровно единица. Это мы гарантируем.

— Значит, мои эпсилон-волны работают? — в очередной раз уточнил профессор.

— Еще как работают, Иван Михайлович! — встрял бородач. — Это и есть единственная постоянная составляющая фонограммы. Она действительно не меняется. С шестнадцатилетнего возраста и до глубокой старости. Как генетический код. Просто она настолько мала, что обычный сканер ее не определяет…

Чикин внимательно обвел взглядом собравшихся.

— Значит, мы имеем аппаратный вывод, а не мои субъективные умозаключения и предположения? Объективный инструментальный результат?

— Конечно, — уверенно кивнул Лимановский.

— Железобетонно, — сказал бородач.

Остальные эксперты были полностью согласны с коллегами.

Профессор Чикин выпрямился и глянул на часы.

— Тогда я докладываю результат!

* * *

«Джульетта» ушла. В углу Анна заметила швабру. «Прекрасный штрих, — подумала она. — Грант меня обязательно похвалит!»

Она продолжала прихорашиваться перед зеркалом, избегая лишних движений. В дамскую комнату втягивались, завихряясь, благоухающие дорогими ароматами потоки прекрасной половины театральной публики, которым, в общем-то, тут и делать было нечего, ибо низменно справлять малую, а тем более большую нужду красивые и разнаряженные дамы, естественно, не могли. Разве что макияж поправить, да ручки помыть…

Анна видела в зеркале отражения всех входящих и выходящих. Разными потоками сюда занесло Изабеллу, Свету Мигунову и немного запыхавшуюся Мэри. «Молодцы, компактно идут!»

Мэри с ходу заняла удачно освободившуюся четвертую от входа кабинку. Анна нырнула в первую. Пластиковая стенка не доходила до низа, поэтому, заперевшись на защелку, она сразу поставила на пол сумку, закрыв тридцатисантиметровую щель.

Остальные участницы «Рок-н-ролла», не глядя друг на друга, занимались исключительно своей внешностью: приводили в порядок одежду и прически, крутились у зеркала, но по мере освобождения кабинок каждая занимала свою: Света — третью, а Изабелла Хондерс — вторую.

Занявшая свою кабинку последней, Изабелла дважды деликатно кашлянула: все на местах, все готовы. Негромкие звуки прозвучали для всех участниц, как оглушительный выстрел сигнального пистолета — старт, время пошло! А может быть, как первый требовательный взмах дирижерской палочки.

Скрипка, кларнет и валторна ушли в еле слышное пианиссимо, под пологом которого начались удивительные превращения.

Опустив крышку, Света присела на унитаз, быстро сняла свои яркие приметные сапоги на «шпильке» и сквозь щель внизу между кабинками просунула их Мэри Бинтли. Взамен она получила неприметные черные сапожки на плоской подошве.

«Крале» было крайне неприятно сидеть на унитазе, наступать ногами в тонких колготках на холодный туалетный пол, а тем более надевать чужую обувь. Но она, сжав зубы, проделывала все это максимально собранно, четко и быстро. Тем же путем она передала оранжевую сумку на длинном ремешке и золотое ожерелье. В сердце кольнула неуместная жалость утраты.

Мэри мгновенно сняла кофточку и шляпку, передала их Свете, а сама надела ожерелье и распустила стянутые в «ракушку» волосы. На этом трансформация не закончилась: ловким круговым движением она расстегнула скрытую нейлоновую «молнию» и отстегнула нижнюю часть юбки. Теперь она доставала до колена, как у Светланы.

Света передала кофточку и шляпку Изабелле, та мгновенно скрыла голые плечи и спину, сразу приобретя скромный и достойный вид Мэри Бинтли.

Потом Света отдала Мэри гардеробные номерки четы Мигуновых; Мэри вручила ей свои номерки, а Света передала их Изабелле. Изабелла, в свою очередь, просунула в щель пластиковый пакет с синим халатом уборщицы и синей косынкой. Потом, став на колени, помахала рукой и, когда Света, преодолевая отвращение, тоже стала на колени и наклонилась, шепотом передала указание Анны Халевой:

— Там в углу стоит швабра — возьми ее с собой!

Света натянула халат, повязала косынку. В это время Мэри, расчесав распущенные волосы, покинула кабинку.

Но это была уже не Мэри Бинтли, секретарь-машинистка при отделе культуры посольства США, это был другой человек. Осанка, походка — Мэри с удивительной точностью воспроизвела привычку Светы чуть отставлять во время ходьбы правую руку, одежда… Даже лицо, обрамленное густыми темно-каштановыми волосами, стало похожим на лицо Светланы. Во всяком случае, сама Мэри в это верила, а уверенность в любом перевоплощении — залог успеха!

Впрочем, наблюдатели не рассматривают черты лица — воспринимается лишь общий облик. Поэтому, когда Мэри вышла из дамской комнаты, «Грызун» лишь скользнул по ней равнодушным взглядом, зато «Сало» и «Шпинат» оживились.

— Веди «Кралю», — сказал «Шпинат», и напарник спокойно двинулся следом за «объектом».

Через минуту в вестибюле появилась Анна Халева. Старший лейтенант Краснянская, издевательски названная ею «Джульеттой», привычно взяла «объект» на трехметровый поводок. У нее действительно были нелады в личной жизни, и лейтенант Богданов, он же «Грызун», поставил ей правильный диагноз. Анна Халева спокойно стала подниматься по лестнице. Она выполнила свою часть задания, и теперь от нее больше ничего не зависело. Халева спокойно отправилась на верхний ярус, в буфет, где ожидал Грант Лернер. «Джульетта», как приклеенная, шла следом.

* * *

Грант Лернер стоит на балконе со стаканом виски в потной ладони. Он нервничает, сердце отбивает не меньше ста ударов в минуту. Но наблюдающий за ним «Ромео» ничего этого не замечает: внешне Грант никогда не проявляет волнения.

«Ромео» со вкусом пьет прямо из горлышка шипучую пепси-колу. «Объект» то и дело смотрит на часы. То ли боится опоздать ко второму действию, то ли с нетерпением ждет девчонку.

Лернер действительно часто смотрит на циферблат своих «Сейко». Острая черная минутная стрелка, как меч палача, застыла в безвременье. А тончайший стилет секундной дергается в два раза медленней, чем обычно. Или в три раза? Надо отвлечься… Лернер любил эти часы, отсчитывающие особое время — время боевых операций. Любил за точность, а особенно за интеллект. «Сейко-Премьер кинетик» имели память. Если оставить часы на некоторое время, они «засыпали» и могли «спать» четыре года. Но стоит взять их в руку и встряхнуть — они сами выставляют точное время, день недели, месяц и все другие показатели. Эта особенность превращала часы в почти одушевленный предмет, и сейчас Лернер искал у черных стрелок ответа: все ли идет по плану там, внизу? Прошло уже семь минут. Что происходит на поле действия? Мысленно он находился там, в цокольном этаже, и обостренные чувства воспринимали невидимую и неслышимую посторонними мелодию.

Со стороны дамской комнаты осторожно и тихо вступили скрипка, кларнет и валторна. Скрипка ведет основной музыкальный ряд, духовые поддерживают ее во второй и третьей партиях. Они повторяют, как заклинание, яркую нервную мелодию, растет крещендо, партии постепенно смещаются, дополняют ее новыми оттенками, расходятся и опасно сближаются: кварта, терция, малая секунда, грозящая вот-вот сорваться в металлический визг… и вот скрипка, кларнет и валторна играют в унисон, нота в ноту. Форте, меццо форте, фортиссимо!.. Пауза. Тишина. Дирижер переводит дух, и мелодия звучит снова — тихо, на пределе слышимости. Но… Погодите, как это возможно? Первую партию ведет уже не скрипка, а валторна, с удивительной для этого инструмента точностью выпевающая виртуозные скрипичные пассажи. Кларнет вдруг «провалился» в третью партию, на место валторны, он даже приобрел какую-то особую мечтательность медного рожка. А скрипка? Скрипка — где? Ее нет. Пропала!.. А вместо нее — там-там-бам-ба-бам! — пробивается наружу ровная унылая поступь литавров и барабанов — это «топтуны» сообщают всему произведению необходимые ритм и темп. Не останавливаться! Не запинаться! Ровный шаг!..

— А вот и я! — раздался сзади веселый голос Анны. — Как тебе спектакль?

* * *

В мужской уборной тем временем события разворачивались по идентичному сценарию. В первой кабинке кряхтел и возился какой-то неизвестный. Во вторую и третью зашли Сергей Мигунов и Фил Монроуз. Четвертую занял Роберт Ковальски. Среди них он единственный свободен от персонального наблюдения, поэтому именно Роберт принес пакет «Армани» с необходимым реквизитом.

Мигунов быстро разделся и, наклонившись, передал Филу свой приметный галстук, пиджак и дымчатые очки «Гуччи».

Монроуз мгновенно скинул блейзер и просунул его Роберту Ковальски, а сам надел пиджак Мигунова, его красный галстук и из расхристанного разгильдяя сразу превратился в респектабельного джентльмена. Тем более что ткань его брюк идеально совпала с тканью пиджака.

Ковальски сбросил свой пиджак, надел дурацкий блейзер с золотыми пуговицами, сунул в карман галстук и расстегнул ворот сорочки. Теперь он стал расхристанным разгильдяем. Свой пиджак разгильдяй через Монроуза передал Мигунову. Не по необходимости — просто его некуда было девать. Тем же путем Ковальски передал Сергею пакет, в котором находились действительно необходимые вещи: машинка для стрижки усов и униформа электрика — синий халат и такой же берет.

Человек в первой кабинке громко опорожнял кишечник. Запахи отнюдь не благородного происхождения заставили Сергея сморщиться. Надеясь на шумовое прикрытие, он включил бритву, но волноваться не стоило: она работала бесшумно. Несколько движений — и усы осыпались на пол. Ногой Мигунов заскреб их за унитаз, надел халат и берет. Все. Превращение завершилось. Униформа кардинальным образом меняет человека. Сергей Мигунов перестал существовать. Электрик положил в пакет бритву и ногой отослал его прямо в четвертую кабинку, Роберту Ковальски.

Пакет скользнул мимо ног Фила Монроуза, который, глядя в карманное зеркальце, аккуратно наклеивал усы, по форме и цвету один в один совпадающие с теми, какие только что сбрил Мигунов. Кажется, ровно. И выглядят вполне естественно. Фил надел затемненные очки Мигунова. Все. Очередная серия перевоплощений была закончена.

Из второй кабинки, куда четыре с половиной минуты назад зашел Сергей Мигунов, вышел безликий электрик, ополоснул руки под краном и придирчиво осмотрел свое отражение в большом зеркале. Похоже, он остался доволен увиденным. Но продолжил мыть руки.

Из четвертой кабинки, где находился Роберт Ковальски, появился Фил Монроуз… Ну, может, и не совсем Фил, и не совсем Монроуз — может, это по-прежнему был Роберт Ковальски, но благодаря дурацкому блейзеру на расстоянии его вполне можно было принять за Фила Монроуза.

Третью кабинку, занимаемую Филом, покинул Сергей Мигунов. В этом случае перевоплощение было самым удачным: яркий галстук и необычные очки сразу бросались в глаза. Он коротко глянул в зеркало, встретился взглядом с электриком и вышел в вестибюль.

Из первой кабинки вышел дорого одетый толстяк и, не отвлекаясь на такую ерунду, как мытье рук, направился продолжать встречу с высоким искусством балета.

…Изабелла еще в кабинке почувствовала приступ головокружения и не на шутку испугалась. Она знала, с какой внезапностью сознание может покинуть человека: мир вокруг вдруг начинает плавно скользить, будто наехал на лужу масла, а потом без всякого перехода — запах нашатыря, плафоны светильников на потолке и испуганные лица окруживших тебя людей. А сейчас любое отступление от сценария могло провалить всю операцию.

Она задержалась в кабинке, села и ожесточенно промассировала виски. Понемногу головокружение утихло, окружающий мир вновь обрел твердость и незыблемость. Изабелла рискнула пройти к умывальнику.

— Алло, вы в порядке, милочка? — прозвучал где-то в отдалении странно бухающий незнакомый голос, словно его обладательница говорила в пустую банку.

Изабелла, не поворачивая голову, выставила ладонь в успокаивающем жесте и улыбнулась, давая понять, что все в порядке. Она подошла к умывальнику, открыла кран с холодной водой, освежила лицо и посмотрела на себя в зеркало. По плану Лернера она должна была к этому моменту перевоплотиться в Мэри Бинтли… Да какая там Мэри! — даже на Изабеллу Хондерс это бледное, с запавшими глазами лицо походило мало. Ее охватила паника. Вдобавок она заметила в углу туалетной комнаты уборщицу в синем халате, которая неловко терла кафель шваброй, явно не зная, как надо это делать. Уборщица повернула голову — оказывается, это Мигунова, которая ждет, чтобы она вышла первой!

Время! Время!..

На дрожащих ногах она прошла к двери, толкнула ее, едва не сбив какую-то даму, пробормотала извинения на ломаном русском и буквально вывалилась в цокольный этаж. Гул толпы нестерпимо давил на уши. Закусив нижнюю губу, стараясь смотреть прямо перед собой и ни о чем не думать, Изабелла пошла вперед и остановилась за ближайшей колонной, прислонившись спиной к холодному камню. Ей казалось, люди с любопытством и подозрением оглядываются на нее: кто это такая? Почему она перекрасила волосы и вырядилась в чужой жакет?.. Что она здесь вообще делает?

Иза ошибалась. Никто на нее не смотрел. Даже «Грызун» и «Мальчик» не узнали в ней Мэри Бинтли! Собравшись с силами, Иза медленно стала подниматься по лестнице. Надо добраться до кресла, откинуться на спинку и закрыть глаза.

«Грызуна» долгое отсутствие «объекта» насторожило, и он проклинал начальство, которое направляет в НН за смешанными парами мужские бригады. Что ему теперь — в женский туалет заходить? Может, он пропустил ее? Кто вон там, за колонной?

Из мужской уборной тем временем вышел Фил, уверенно исполняющий роль Мигунова. Тут сработало без осечки: «Шпинат» мгновенно среагировал и отправился за ним следом.

Потом появился Роберт, перевоплощенный в Фила Монроуза. Запаниковавший «Грызун» уже метался по вестибюлю и не заметил его точно так же, как минуту назад не увидел Мэри. А «Мальчик» среагировал на блейзер и принял «объект», как положено.

Антракт должен был вот-вот закончиться — цокольный этаж постепенно пустел. «Грызун» быстрым шагом пересек его из конца в конец, вернулся, едва справляясь с одышкой. Безрезультатно. Мимо него прошла миловидная уборщица со шваброй в руках. «Грызун» скользнул по ней невидящим взглядом, забежал в мужской туалет. Там мыл руки какой-то работяга в синем халате. Тьфу ты!.. Монроуза в туалете не было.

Света быстро шла к лифтам, как и было условлено. Цокольный этаж практически опустел. И вдруг сзади послышались шаги.

— Ты куда мою швабру потащила? — услышала Света недовольный голос за спиной. — А ну постой!

Доведенный до отчаяния, «Грызун» вошел в женский туалет. Пусто! Мэри Бинтли не было тоже. Неужели они скрылись, оторвались от наблюдения?! Тогда плохо… Просто так от наблюдения не уходят… Значит, у американцев шпионское задание! А он их упустил. Все, конец карьере! Уволят — и дело с концом!

В службе НН работа — не сахар. К тому же званиями не балуют, да и груз конспирации досаждает. Но если уволят, то куда идти? А ведь надо еще выплачивать кредит за плазменный телевизор! И жена нетерпеливо ждет давно обещанное зимнее пальто с мехом ламы… На фиг им вообще эта «плазма»? И этот мех… В Москве не такие уж морозы! Старший лейтенант Богданов безвольно опустил руки и прислонился к стене. Что делать? Что делать?! Что делать?!!

В другом конце опустевшего цокольного этажа пожилая уборщица спорила с миловидной коллегой и отнимала у нее швабру. У всех свои разборки…

— Я хочу там лужицу протереть, — пролепетала помертвевшая от страха Светлана. Она стрельнула глазами по сторонам. Какой-то щекастый мужчина внимательно наблюдал за перепалкой. Кто это такой?!

— Какую там лужицу? Нет у меня никаких лужиц! — наседала полная женщина лет пятидесяти. Из-под косынки неряшливо торчали седые волосы.

— Извините… Раз нельзя, то не надо…

— Кто ты вообще такая? — наседала женщина. — Ты у нас не работаешь! Краля с вот таким ногтями?! Кто тебя подослал?

Со всем персоналом, работающим на территории Кремля, регулярно проводятся беседы о повышении бдительности. И сейчас настоящая уборщица вперилась взглядом в руки Светланы. Было совершенно очевидно, что ни одна уборщица в России не может иметь таких ухоженных рук, таких длинных красивых ногтей и такого модного маникюра.

— Нет, вы не так поняли… Я артистка… Мне надо уборщицу сыграть, вот и вхожу в роль, — импровизировала Света.

— А-а-а, артистка-аферистка! — женщина махнула рукой. — Знаю я вас, блядей…

И, держа швабру, как солдат ружье на марше, она вразвалку направилась к женскому туалету.

— Видали таких артисток? — сказала она «Грызуну». Но тот находился в прострации и никак не отреагировал.

Поглаживая рукой щеку, будто у него болят зубы, он через скрытый в рукаве микрофон вызывал напарника:

— Второй, ответь первому… Второй… Второй!

— На связи, — тихо ответил тот через спрятанную в ухе горошину приемника.

— Куда ты делся?! — зло повысил голос «Грызун». — «Объекты» пропали! Оба! А ты где-то шляешься!

— Я шляюсь? — В голосе «второго» слышалась откровенная издевка. — «Объекты» на своих местах и смотрят спектакль. А я их контролирую. Это ты где-то шляешься!

«Грызун» перевел дух и подпрыгнул на месте.

— Спасибо, Васек, — заорал он. — С меня бутылка!

И как уколотый, бросился вверх по лестнице. Из мужского туалета вышел электрик в синей униформе, но он не интересовал «Грызуна». Да и вообще никого не интересовал.

* * *

Черные острые стрелки обрели нормальную скорость. Грант Лернер пил третью порцию виски, а Анна допивала третий бокал шампанского. Они смеялись, трогали друг друга за руки, иногда обнимались. Когда тела соприкасались, между ними пробегали электрические разряды страсти. «Ромео» и «Джульетта» не могли понять, чему так радуются «объекты».

— Кажется, удалось! — шепнула Анна в самое ухо Гранта.

— Кажется, — суеверно ответил тот.

Антракт закончился. Уже замигали люстры, призывая зрителей занять свои места, где скоро погаснет свет, а человеческие лица и фигуры превратятся в тени. Никто из участников операции не прокололся, все уложились в отведенное время, и каждый из них вскоре займет свое новое — согласно только что произведенным пертурбациям — место. Пока что все идет по плану.

— За нас!

— За нас!

Анна и Грант выпили последний раз и поспешили в зрительный зал. На следующих в трех метрах сзади «Ромео» и «Джульетту» они не обращали никакого внимания.

Проходя по застеленному ковровой дорожкой проходу, Лернер быстро оценил обстановку. Фил и Мери сидели в семнадцатом ряду, на местах Мигуновых, дымчатые очки «Гуччи» по-прежнему загадочно отблескивали, а богатое золотое ожерелье все так же подчеркивало стройность белой шеи.

Изабелла и Роберт в соседнем секторе переместились на пятнадцатый ряд; золотые пуговицы блейзера и пикантная черная шляпка сигнализировали заинтересованным лицам, что здесь все в порядке. Правда, два места в восьмом ряду пустовали, но ни места, ни занимавшие их люди никем персонально не контролировались.

Замещение прошло удачно!

Грант глубоко вздохнул, обнял Анну за талию и поцеловал в щеку.

— Нашли место! — зло прокомментировала «Джульетта».

* * *

Коридоры и фойе Кремлевского дворца опустели. Нетвердым шагом прошел к эскалатору засидевшийся в буфете одинокий ценитель прекрасного. Две тетушки с неразборчивыми беджиками на груди, торгующие в антракте программками, подсчитывают выручку и негромко шушукаются о чем-то между собой. А на цокольном этаже и вовсе никого нет, только вернувшая себе швабру седая уборщица остервенело драит мужской туалет.

Двое в синих халатах — уборщица и электрик — свернули в длинный коридор, направляясь к служебному лифту. Любая униформа нивелирует личность, поэтому они не имели броских примет и отличительных черт — это был просто техперсонал. Расстояние от прежней жизни и от зрительного зала увеличивалось, но Света будто слышала доносящуюся мелодию, это «Тема прощания», которая звучит в начале второго действия. Когда-то, давным-давно, эта музыка вызывала у нее чувство неизбежной потери, печали, даже сухой комок вставал в горле… А сейчас — ничего. Почему?

Она хотела спросить об этом Сергея, который шел с нею рядом — хмурый, напряженный, чужой, верхняя губа непривычно голая и длинная, — и не решилась. Или не захотела.

В молчании они дошли до лифта. Молча ждали, когда кабина с тихим дребезжанием остановится и распахнет двери. Сергей достал из кармана магнитный чип, вставил в прорезь, трижды нажал кнопку нулевого этажа.

Света вдруг вспомнила свою давнюю глупую клятву, клятву девчонки из шахтерского поселка: никогда не спускаться под землю… Никогда…

Но лифт уже поплыл вниз. Ниже фойе и гардеробов, ниже подземных гаражей и хранилищ, камер кондиционирования и трансформаторных подстанций, ниже бесконечных многометровых пластов железобетона, за которыми открывались залитые жидким прокисшим светом пространства спецпомещений и спецтоннелей. Откуда, казалось, одинаково далеко как до солнечной Вероны, так и до заснеженной Москвы.

* * *

Томительное ожидание закончилось в 19.54. Когда Юра, кашляя с непривычки и испытывая отвращение к самому себе, тянул вторую или третью сигарету в своей молодой жизни, зазвонил телефон внутренней связи.

— Эксперты только что доложились, — сообщил Кормухин подчеркнуто официальным тоном. Чувствовалось, что он озабочен.

— Мигунов идентифицирован. Заключение основано на новых методиках и аппаратных средствах…

— Вас понял, товарищ полковник, — выдохнул Юра, чувствуя, как холодеет под ложечкой.

— Поступил приказ о немедленном задержании Мигунова, — продолжил Комухин. — О ходе операции докладывать мне немедленно.

— Есть! — почти крикнул Юра, вскакивая. И тут же взяв себя в руки, уже спокойно обратился к коллегам: — Что ж, дружища, поехали бабочек ловить!

Кастинский и Ремнев стали собираться. Больше они не шутили.

* * *

…Сближенье ваше сумраком объято.

Сквозь толщу туч не кажет солнце глаз.

Пойдем, обсудим сообща утраты

И обвиним иль оправдаем вас…

Несчастные старики Монтекки и Капулетти торжественно простирали руки над телами мертвых детей и, наверное, клялись в вечной дружбе, бодро гремела тема Джульетты, и занавес опустился над актерами, застывшими в пароксизме то ли горя, то ли восторга.

— Похоже на пресс-конференцию по поводу подписания договора об ограничении стратегических вооружений, — негромко прокомментировала Анна.

Зал аплодировал, занавес снова взлетал вверх и опускался, люстры постепенно наливались оранжевым светом.

— Надо понимать так, что тебе понравилось, дорогая? — сказал Лернер, оборачиваясь к своей партнерше.

Рядом вставали аплодирующие зрители, Лернер и Анна тоже встали. Она посмотрела на Лернера: тот улыбался, даже сиял. Все шло, как надо.

— В общем, ничего… Только с трудом верится, что они помирятся, — сказала Анна.

— Монтекки и Капулетти? Да это никому и не нужно, — бросил Лернер. — Завтра вечером опять соберется полный зал, они опять поссорятся… Потом опять помирятся. Это замкнутый круг.

Он повернулся и, придерживая сзади Анну за талию, повел ее к проходу между секторами.

— Кстати, в Вероне в самом деле проживали и Монтекки, и Капулетти, в пятнадцатом или шестнадцатом веке, не помню, — продолжал Грант, по ходу движения поднимая сиденья кресел. — Сохранился даже дом на Пьяцца делле Эрбе, где жила Джульетта, и тот самый балкон… И во дворе стоит бронзовая скульптура Джульетты. Бронзовая, заметь, хотя старый лис Монтекки, согласно Шекспиру, обещал поставить золотую. Статуи Ромео нет вовсе, даже деревянной. Так что обе стороны спокойно наплевали на все свои обещания.

— Неужели ты это выяснил специально к сегодняшнему спектаклю? Но это же не имеет никакого отношения…

— Не имеет, — согласился Грант, взглянув на свои «Сейко». — Но влияет на мой настрой на понимание окружающей обстановки, если хочешь…

— А их потомки — они живут там сейчас?

— Вот это действительно не имеет никакого значения, — пожал плечами Грант. — Но, думаю, вряд ли…

— Скорей всего, они враждовали до тех пор, пока не истребили друг друга, — с нервным смешком сказала Анна. — А как общее впечатление?

— Ты знаешь, хореография Кеннета Макмилана в «Ла Скала» мне показалась более выразительной.

— Не могу согласиться, милый. Сегодняшняя постановка просто гениальна!

Анна теснее прижалась к Гранту.

Подкравшаяся вплотную «Джульетта» постаралась запомнить последнюю фразу: точность влияет на премию. Но точно запомнить не смогла и написала в отчете: «Джотти спектакль не понравился, а Халева сказала, что он гениальный».

Дирижеру с помощницей пришлось остановиться у прохода и подождать, когда схлынет толпа. Фил и Мэри покинули свой ряд с другой стороны и теперь направлялись к выходу; «Сало» и «Шпинат» профессионально работали локтями, стараясь не потерять их из поля зрения. Изабеллу и Роберта Лернер не смог разглядеть — возможно, они уже были в фойе.

— Ты мне напомнил Ромео, — неожиданно добавила Анна. — Когда он надел маску, чтобы пробраться на бал к Капулетти… Помнишь?

Лернер посмотрел на нее.

— Я не Ромео, дорогая, — сказал он негромко, но отчетливо. — Запомни это. Я скорее Балтазар, его слуга… И ты, кстати, тоже. Мы оба всего только слуги.

— Балтазар? Этот тот, которого арестовали в конце? — Анна опять усмехнулась. — И что с ним потом будет?

Лернер пожал плечами.

— Об этом история умалчивает. Но скорей всего, отрубят голову. Слуги всегда отвечали за проступки господ.

* * *

— …Беличья шуба, меховой берет, яркие оранжевые сапоги, сумочка в цвет, — трещал в рации голос лейтенанта Макагонова. — На нем темное пальто, фуражка какая-то дурацкая, темные очки. Оба высокие. Да, и еще на нем шарф черно-белый, бросается в глаза… Уже подходят к Кутафьей башне, через пару минут увидите. Принимайте.

Из ворот Кутафьей в лучах прожекторов тянулся неторопливый людской поток, растягивался, расползался в стороны — к Воздвиженке, где станция метро, к Боровицкой и Манежной площадям. Юра видел два интуристовских автобуса и с десяток такси на Манежной, ожидающих пассажиров; кто-то из таксистов вышел из машины в одном легком пиджачке и курил, разглядывая толпу и зябко пританцовывая на утоптанном снегу.

— Я Утес, доложите обстановку! — прорезался в рации нетерпеливый голос Кормухина. — Взяли?

Начальник отдела очень хотел поскорей доложить генералу о громком успехе и не скрывал этого.

— Утес, я первый, ждем. Сейчас примем из-под НН.

— Докладывать немедленно!

— Есть!

Юра расположился метрах в пяти от ворот с таким расчетом, чтобы засечь Мигуновых еще до того, как они выйдут из-под свода Кутафьей башни. Толпа обтекала Евсеева, толкала, оттесняла, кто-то бросал обидные реплики типа: «Что стал, как столб на дороге? Другого места не нашел?»

Кастинский стоял в трех метрах сзади и чуть левее. «Конечно, весь успех присвоит начальство, — сказал он, когда они выезжали. — Но те, кто задерживают, тоже всегда попадают в сводку… — И озабоченно добавил: — Почти всегда». Ремнев ждал в трех метрах сзади и правее. Он тоже хотел попасть в победную сводку.

У ограды Александровского сада дожидалась черная «Волга» с гражданскими номерами и включенным движком. Восемь сотрудников на машинах контролировали выходы на Знаменку, Воздвиженку, Большую Никитскую и Тверскую улицы. Приметы Мигуновых знали все, и все, включая водителей, хотели отличиться.

Юра стоял, подняв воротник и засунув руки в карманы. Взмокшей рукой он ощупывал ПМ и чувствовал, как собирается под шапкой липкий пот. Вот она — настоящая боевая операция! Все как в кино. И все не так! Это на экране сплошь да рядом оперативники лихо бегают и удалецки стреляют, а в реальной жизни стрельба — это всегда провал, отступление от разработанного плана. Да и как стрелять в такой толпе? И как потом объяснять Кормухину и Ефимову, что застрелил подозреваемого Мигунова?! Это ведь только в кино начальники — как отцы родные: и поймут, и успокоят, и накормят-напоят…

Никакого удовлетворения он сейчас не испытывал: только дикое напряжение и звон натянутых нервов. Весь организм работал в режиме мобилизации: глаза сканировали толпу, препарировали каждого, прожигая насквозь, отыскивая среди пестрой человеческой мозаики сливающиеся с ней чуждые элементы.

И еще было нетерпение. Он шел к этой минуте, как альпинист к своей вершине, который целый год готовит снаряжение и маршрут, прикупает потихоньку тушенку и крупу, договаривается по телефону с проводниками, заранее просчитывает каждый свой шаг на этом пути и хранит в самом дальнем кармашке рюкзака заветный вымпел, который он закрепит на покоренном им пике… Если, конечно, пик покорится!

Только почему-то не оказалось при нем никакого вымпела, пуст кармашек, и не было радостного предвкушения, больше того, еще в машине, по дороге сюда, появилось неприятное ощущение, что все рухнуло и ничего не выйдет. И хотя все вроде идет хорошо: сопровождаемые «наружкой» Мигуновы, ничего не подозревая, движутся прямо к нему в руки, может, даже улыбаются друг другу, довольные спектаклем; но неприятное чувство не проходило. Наверное, нервы. Это ведь его первое задержание.

Снова рация.

— Ну, взяли? — раздраженно спросил Кормухин. — Что вы там дрочитесь?!

— Ждем. Выходят. Уже вижу.

В темной толпе под сводами Кутафьей башни вспыхнул белый с черным шарф. Вспыхнул и опять исчез. Юра подобрался, напружинился. Тут же увидел его снова. И шарф, и очки, и фуражку, и меховой берет, и оранжевую сумочку, а потом и яркие красивые сапоги рассмотрел. Интересно, какие у нее ноги?

Чета Мигуновых неспешно выходила из башни, обгоняемая другими, более торопливыми зрителями. Они о чем-то беседовали — Юра видел склоненные друг к другу головы, видел, как он слегка жестикулирует левой рукой в перчатке, правая согнута в локте, чтобы супруге было удобнее за нее держаться.

Юра сдвинул шапку набок. Это условный знак напарникам.

— Контроль, «объект» вижу. Принимаю, — передал он по рации.

— Мы снимаемся, — буркнул Макагонов.

Юра пропустил Мигуновых вперед и поплыл в толпе следом за ними. Кастинский и Ремнев поплыли впереди и по сторонам. Еще наслаждающиеся свободой Мигуновы, ничего не подозревая, оказались в треугольнике несвободы. Невидимая линия уже отделила их от остальных людей. Сейчас она материализуется и будет все утолщаться и утолщаться, превратившись, в конце концов, в толстые стены, решетки и колючую проволоку.

В очередной раз ожила рация.

— Взяли?! — зло спросил Кормухин.

— Да, — опережая события, сказал Евсеев. — Через минуту доложу подробно.

Толпа редела. Кастинский обернулся, ловя Юрин взгляд. Что это он такой бледный? И Ремнев обернулся — он, наоборот, багрово-красный. Юра кивнул: берем.

Когда Мигуновы стали спускаться по лестнице, треугольник начал сужаться. Юра ускорил шаг. Рука в кармане отпустила мокрую ручку пистолета и нащупала удостоверение. Раз, два, три… Все! И вот он уже рядом, совсем близко, он слышит легкий коричный запах туалетной воды и тонких нежных духов, он деликатно и твердо останавливает жестикулирующую руку Мигунова, крепко берет под локоть, плавно замедляет его неторопливый шаг и твердо выговаривает слова, мысленно отрепетированные давным-давно, долгожданные волшебные слова, мигом меняющие все вокруг:

— Федеральная служба безопасности. Вам придется пройти с нами, граждане.

Одновременно Кастинский берет под локоть супругу Мигунова, а Ремнев — молодец! — блокирует свободные руки обоих.

— Но позвольте… Это ошибка! — негромко, как-то даже доверительно сообщает Мигунов.

— Сейчас мы во всем разберемся. Вот сюда, пожалуйста…

Мигуновы оглядываются друг на друга, Юра не видит выражения их лиц, но они послушно идут с ним к ограде, где, урча двигателем, стоит эфэсбэшная «Волга», и двое оперативников уже выходят из салона навстречу, у одного непрерывно шевелятся губы — он докладывает обстановку в скрытый микрофон.

— Вы явно ошиблись, товарищи, — повторяет Мигунов с непонятной для Юры доверительностью и даже веселостью в голосе. — Не хотите взглянуть на документы?

Он держится на удивление спокойно и вежливо протягивает Юре два паспорта в прозрачной обложке, через которую видны распластанные орлиные крылья — правда, у орла почему-то всего одна голова, и цвет паспорта почему-то черный… Юра берет документы и ведет Мигуновых дальше — там, рядом с оградой, в луже света торчит чугунный фонарь в старинном стиле. Он останавливается, не доходя до машины, прямо под фонарем, кивает оперативникам: все в порядке. Те застывают на месте. Застывают и Ремнев с Кастинским. Они еще ничего не знают и не понимают.

Но Юра уже понял.

Задержанные стоят перед ним, держатся свободно и непринужденно. Мужчина улыбается и смотрит Юре в глаза, очень довольный. Здесь светло, и совсем необязательно открывать паспорт, чтобы наконец убедиться, что это никакой не Мигунов, не полковник и не ракетчик, а женщина, которую он по-прежнему галантно поддерживает под локоток, — никакая не полковничья жена. Оболочка, то бишь одежда — их, мигуновская, наблюдатели не могли ошибиться, да и сам Юра тоже не слепой, все внешние приметы совпадают. Ну и что дальше?

Лихорадочно соображая, он все-таки открывает черные книжицы, которые для спецслужб всего мира, кроме ЦРУ, разумеется, — что-то вроде фурункула на заднице.

Юнайтед Стейтс оф Америка. Дипломатический паспорт США. Выдан на имя Филиппа Дэвида Монроуза, такого-то года рождения. Внутри карточка аккредитации сотрудника технического отдела посольства США в Москве. Второй диппаспорт — на имя Марии-Анны Бинтли и карточка сотрудницы отдела культуры и печати в том же самом посольстве.

У Евсеева вытянулось лицо. Ремнев с Кастинским отвалили челюсти. Наступила тяжелая пауза.

Филипп Монроуз шмыгнул носом и весело пояснил на отличном русском:

— Черт, никак не привыкну к вашей московской погоде!

Выбросить документы в решетку канализации, закрутить ему руку, отвезти в Управление и выбить, где негодяй, которого он прикрывает… Юра отгоняет сумасшедшую мысль.

Он медленно протягивает обратно дипломатические паспорта и жалким тоном бормочет:

— Приношу свои извинения. Произошла ошибка. Вы можете идти.

Не глядя больше на лже-Мигуновых, Евсеев подходит к черной «Волге».

— У них диппаспорта, это ошибка, — говорит он изготовившимся к броску оперативникам. — Пусть уходят.

— Как это может быть? — спросил Кастинский. — А куда делись те, настоящие?

— Будем искать! — как можно тверже сказал Юра, хотя у него так кружилась голова, что он боялся упасть. И тяжелые молотки колотили по вискам.

В очередной раз на связь вышел Кормухин.

— Почему не докладываешь?! — разъяренно кричал он. — Немедленно доложить обстановку!!

Громче он кричать уже не мог, поэтому Юра доложил все, как есть:

— Задержанные оказались сотрудниками американского посольства с дипломатическим иммунитетом, товарищ полковник. На них одежда Мигуновых, но это не Мигуновы. Где находятся Мигуновы — неизвестно. Приступаю к поиску.

Он ожидал любой реакции: рева, мата, грома и молнии. Но ничего подобного не последовало.

— Что? — умирающим голосом спросил Кормухин. — Что вы сказали? Я уже доложил об успешном задержании…

Начальник отдела отключился.

Несмотря на молодость, Юра понял, что Утес обрушился и похоронил его под своими обломками. Он понял, кто окажется крайним в этой истории и на кого повесят все просчеты и ошибки проваленной операции. Он понял, что никакие объяснения в расчет приниматься не будут — только конечный результат. А значит, спастись можно только одним способом: найти, из-под земли достать, из любой щели выцарапать спрятавшихся шпионов!

Он вышел на общую волну группы оцепления.

— Всем немедленно рассредоточиться по своим местам и отслеживать Мигуновых по приметам. Всех подозрительных задерживать и сообщать мне!

Затем связался со службой НН:

— Немедленно возвращайте всех, кто работал в Кремлевском дворце! Работа провалена! Указанные объекты — не Мигуновы, произошла подмена! Встреча в фойе дворца через две минуты.

— Как это не Мигуновы?! — оторопел старший смены. — А кто?

— Американские дипломаты, вот кто! — рявкнул Юра. — Немедленно всех назад!

Юра безуспешно пытался связаться с Кормухиным, но его волна не отвечала. Тогда он вышел на дежурного по Управлению.

— Кормухин потерял сознание, его увезли в больницу, — прояснил ситуацию тот. — По приказу генерала мы связались с милицией, они объявили план «Перехват». Сейчас мы разошлем по райотделам фотографии подозреваемых. Весь личный состав поднят по тревоге. Вам приказано завтра в девять ноль-ноль явиться к начальнику Управления.

Ясно…

Юра отключил рацию и стремительным шагом направился к Кутафьей башне. Не пройдя и десятка шагов, он перешел на бег. Ремнев и Кастинский бежали следом.

* * *

В это время в одном из интуристовских автобусов, припаркованном на Манежной площади, метался по салону вспотевший испуганный гид, снова и снова пересчитывая по головам свою группу, только что вернувшуюся со спектакля. Тринадцать. Тринадцать. Снова и снова — тринадцать. А где еще двое?!..

Группа — а надо сказать, что это были типичные американцы, то есть неубиваемые оптимисты, — отнюдь не разделяла беспокойства своего гида.

— Эй, Джек! — Эти американцы всех почему-то называли Джеками. — Все нормально, Джек, остынь! Какой-то парочке, наверное, не понравился русский балет, и они уехали в гостиницу на такси. Вот увидите, мы приедем, а они уже будут там!

На 21.30 у группы был намечен праздничный банкет в гостиничном ресторане, они и так опаздывали, больше задерживаться было нельзя. Поэтому гид дал команду трогаться и всю дорогу созванивался с кем-то по телефону, что-то объяснял, иногда принимаясь стучать себя ладонью по груди, словно клялся кому-то в вечной любви.

Когда автобус был почти на месте, кто-то из туристов вдруг вспомнил, что некая миссис Джордан сегодня неважно себя чувствовала, и предположил, что ей во время спектакля стало плохо и она свалилась где-то по дороге.

Гиду в ту же минуту тоже поплохело, но возвращаться во дворец за умирающей, или уже умершей, миссис Джордан было поздно.

— Все нормально, Джек! — успокаивали его сердобольные американки. — У нее наверняка оформлена страховка!

Все обошлось. Как это и предполагалось, миссис и мистер Джордан по приезде обнаружились в гостинице, живые и относительно здоровые. Все оказались удивительно правы: миссис Джордан в самом деле не понравился русский балет, и она в самом деле почувствовала себя нехорошо во время спектакля, так что им пришлось срочно сесть на такси и вернуться в номер… Вот такие дела.

Гид еще пару раз хватался за сердце и грозил недисциплинированным Джорданам указательным пальцем, но во время банкета мистер Джордан специально оставил на несколько минут свою прихворнувшую супругу, чтобы угостить его отменным старым виски, и инцидент таким образом был исчерпан.

К чести Изабеллы Хондерс и Роберта Ковальски, надо заметить, что они в самом деле вернулись в гостиницу на такси и здесь ни на грамм не слукавили. Что же до причин этого поступка, то они крылись не только в плохом самочувствии Изы, но и в верхней одежде Фила и Мери, в которой Джорданы не могли появиться среди своих сотоварищей. К тому же «Грызун» и «Мальчик» немало бы удивились, если бы дипломаты полезли в туристический автобус.

Они и так были удивлены, когда «Фил Монроуз» и «Мэри Бинтли», вместо того, чтобы возвращаться в посольство, внезапно остановили частного извозчика и поехали в «Космос». Вначале наблюдатели объяснили это любовной интрижкой, но дело приняло таинственный оборот: следов «Фила» и «Мэри» в отеле отыскать не удалось, а постоянное наблюдение за посольством зафиксировало их возвращение в 21.45, как раз тогда, когда «Грызун» и «Мальчик» безуспешно искали их в гостинице. В 23.15, написав подробные отчеты для резидентуры, Фил Монроуз и Мэри Бинтли вновь покинули посольство и в сопровождении другой бригады наблюдателей отправились в ночной клуб «16 тонн».

После ужина на двоих, за которым был произнесен тост за будущую шефиню информационного отдела в римском посольстве, Фил и Мэри поднялись на второй этаж, где начинался концерт молодой панк-группы. Перед выступлением по традиции прозвучала знаменитая песня Мерла Тревиса, давшая название клубу. Прозвучала она в классическом исполнении Теннесси Эрни Форда: никаких бомб, никаких «фантомов», никаких взрывов в Нью-Йорке… обычная песня про обычного американского парня, добывшего за смену шестнадцать тонн угля девятой марки.

Фил, облаченный в элегантный костюм Мигунова и усвоивший за последнее время некоторые светские манеры, все-таки тоже был и остался обычным американским парнем. Когда певец завел последний куплет, где советовал всем подобру-поздорову убираться с его дороги, Фил нежно приобнял свою партнершу за талию и сказал ей на ухо несколько фраз. Мэри в ответ недоуменно посмотрела на него, затем встала и быстро покинула клуб. Фил не стал ее провожать. Он остался слушать молодых панков.

А «Грызун» и «Мальчик» весь вечер пытались объяснить своему начальству, как их «объекты» одновременно могли ехать в гостиницу «Космос» и предъявлять паспорта на выходе из Кутафьей башни Кремля. Эти объяснения не прояснили картину, но у руководства не было других, более удовлетворительных, поэтому наблюдатели получили по выговору, а сам факт пополнил длинный список таинственных историй службы наружного наблюдения.

Грант Лернер и Анна Халева, которые слишком вымотались, чтобы куда-то идти, скромно поужинали в номере Лернера, продолжая беседу о межклановых, межэтнических и международных отношениях, начатую еще в Государственном Кремлевском дворце. Потом они переключились на отношения межличностные, совместно приняли хвойную ванну и как могли вознаградили друг друга за трудный и плодотворный день. Завтра, в 14.50, оба должны были вылететь из «Шереметьево» в аэропорт «Даллес», Вашингтон.

* * *

Выйдя из кабины лифта, они оказались в длинном, довольно низком помещении, похожем на стрелковый тир. Только в дальней торцевой части, где в обычном тире стоят мишени, здесь свалены в кучу два больших железных вентилятора, огромная деревянная катушка с черным кабелем и что-то еще — Света не могла разглядеть. Грубая серая штукатурка в мокрых потеках. Обломки пенопласта на полу, белые крошки повсюду. По всей левой стене разнесены три широкие металлические двери. Разобранный теннисный стол у противоположной стены, сетка валяется прямо на полу. Тяжелый воздух, как в спортзале. И в то же время очень холодно.

— Где мы? — спросила Света.

— Узнаешь, милая, все узнаешь, — сквозь зубы процедил Сергей. — Только сейчас помолчи…

Лифт не уходил, и он копался в пульте управления, красный и раздраженный, что-то явно не получалось. Наконец он быстро убрал руки, дверцы захлопнулись, и Света услышала удаляющийся гул кабины.

Сергей принужденно улыбнулся.

— Поздравляю с успешным первым шагом. Мы свободны. Наблюдения больше нет!

Она огляделась.

— Вот это — свобода?!

Улыбка исчезла.

— Пошли.

Под ногами противно скрипели крошки пенопласта. Она подняла голову и увидела врезанные в потолок окна, как у них дома на мансарде. В окнах иногда мелькал слабый свет, словно кто-то ходил там, наверху, с фонариком. Ей стало страшно.

Сергей остановился перед ближайшей черной дверью с облупленной кое-где краской, приложил к желтому пятну печатку идентификатора. Вспыхнула и с тихим «тыц» тут же погасла крохотная лампочка, провернулся замковый механизм. Дверь отошла, открывая неширокий и бесконечный, как взлетная полоса, коридор. Он был не освещен. Подсвечивая себе маленьким фонариком, Сергей двинулся вперед, щелкнул каким-то тумблером — тут же, прочерчивая на потолке убегающий в бесконечность пунктир, один за другим зажглись длинные потолочные светильники. По стенам змеились провода. Толстые, средние и тонкие, разных цветов, в разной оплетке… Вид у них был серьезный и внушительный.

— Здесь никого нет? Неужели никто не охраняет? — спросила Света. Ее голос отдавался под сводчатым потолком необычным свистящим эхом. — Ведь это непростые провода?

Сергей усмехнулся.

— Очень непростые! Все здесь контролируется: тепловые датчики, видеокамеры, разные сюрпризы… Но не бойся, нам это не страшно.

Сам он не был в этом уверен на сто процентов. Сегодня на пульте дежурит старлей Бабин, и Мигунов по-дружески шепнул подчиненному, что в преддверии предстоящей проверки он проведет контроль бдительности, поэтому докладывать о сработках датчиков не надо. Но как парень выполнит эту рекомендацию? Впрочем, если с ним специально не беседовали, то выполнит: он уважает своего наставника и командира.

Потолок ощутимо давил сверху, Света втянула голову в плечи.

— Здесь мало воздуха…

— Да нет, вполне достаточно. Автоматическая подкачка, принудительная вентиляция.

Сергей говорил со знанием дела. Света поняла, что впервые видит своего мужа на его настоящем рабочем месте — не в кабинете, где он хранит папки с входящей и исходящей корреспонденцией, переговаривается по телефону и принимает посетителей, и не на секретной явке с представителем «цирюльников», как он однажды назвал своих заокеанских работодателей, — а именно там, где его мысль и энергия изо дня в день должны претворяться во что-то конкретное, вещественное и очень важное. А это место больше всего напоминало захламленный подвал. И Сергей понимал это. Потому и раздражался.

«Вот так познакомишься с интересным мужчиной, — подумала Света. — С мужчиной, который носит дорогие костюмы и разбирается в дорогих напитках, который не говорит банальностей и привык ходить по лезвию ножа… а потом вдруг случайно окажешься у него дома и увидишь дырявые носки, сохнущие на радиаторе отопления, заплесневевшие обои, забитый унитаз и гору грязной посуды на крохотной кухоньке. И понимаешь, что это и есть он настоящий, натуральный, в собственном соку, понимаешь, каких неимоверных усилий ему стоит пускать людям в глаза золотую пыль… Хотя нет, — оборвала она себя. — Нет. Дома-то у Мигунова как раз все в порядке, он не любит беспорядка, он безжалостен к беспорядку. А здесь развел такое болото, даже удивительно. С чего бы это?»

Светлана удивилась своим несвоевременным мыслям и глупым сравнениям и тут же поняла, что это защитная реакция, попытка отвлечься от пугающей действительности. Она глубоко под землей, в замкнутом пространстве, путь назад отрезан… Она с малолетства боялась подземелий и даже дала обещание никогда не спускаться под землю…

— Нам еще далеко идти? — спросила она, старательно выдерживая нейтральную интонацию. И ей это удалось — голос не дрожал.

— Еще? — Сергей глянул удивленно, подумал, усмехнулся. — Китайцы говорят: «Путь в тысячу километров начинается с первого шага». Но мы его еще не сделали…

— Я сниму этот дурацкий халат?

— Не надо, замерзнешь… Пошли!

Тоннель имел небольшой уклон вниз, идти было легко, особенно на плоской подошве. А ведь кто-то продумал весь этот маскарад. Чтобы «шпильку» заменить на более удобную обувь, чтобы она пришлась по ноге, чтобы все размеры совпали, чтобы переодевания прошли синхронно и результат их был убедительным. Этот неизвестный режиссер знал свое дело. Наверняка он продумал, как им выбраться отсюда. Наверное, с помощью какого-то секретного метро…

Они прошли метров сто, а может, и больше. Шаги гулко отдавались в голых бетонных стенах, отскакивали с цоканьем и причмокиванием, искажались до неузнаваемости, будто кто-то шел следом, выслеживая беглецов.

Какой-нибудь Король гномов или Каменный гость. Провода все так же бежали вдоль стен, разветвлялись, ныряли в пробитые в бетоне отверстия, проходили сквозь какие-то стойки с многочисленными приборами. На потолке появились круглые трубы из белой жести, наверное, вентиляция. Пару раз в правой стене встречались узкие стальные двери, очевидно, параллельно шел такой же тоннель. Или там находились какие-то служебные помещения. Значит, туда приходят люди… Вдруг они кого-нибудь встретят?

Неожиданно коридор выровнялся, и тут же на пути оказалась большая лужа — от стены до стены, не обойти. Прошли на цыпочках вброд, к счастью, неглубоко — пару сантиметров, удалось не замочить ноги.

«И то хорошо! — подбодрила себя Света. — Еще немного — и все останется позади — постоянный страх, круглосуточная слежка, дамоклов меч возмездия, раскачивающийся на утончающейся нити… Скорей бы!»

Лужи встречались еще несколько раз, мокрые пятна на бетоне — еще чаще. Очевидно, подтопления тоннеля предусматривались проектом, потому что через определенные промежутки в бетонный пол были врезаны решетки дренажной системы.

Светильники с треском включались впереди и гасли за спиной. Но вокруг ничего не менялось: серые бетонные полы и такие же стены, сводчатый потолок, напоминающие бесконечных черных змей провода особо секретной связи… Создавалось впечатление, что она идет и идет, а пол движется назад, и она остается там же, где была. Но широкая спина мужа маячила впереди, и это подтверждало, что они продвигаются вперед: Сергей не из тех людей, которые топчутся на месте.

Монотонное движение продолжалось довольно долго. Неожиданно Сергей остановился и наклонился над круглым решетчатым люком. Люк был утоплен в пол, а сверху перекрыт двумя скрещенными под прямым углом крепкими металлическими рейками. Сергей нашел, что искал: наклонился, руками расчистил небольшой пятачок рядом с люком — там обрисовалась круглая крышка с углублениями для пальцев. Он откинул крышку, достал из кармана черный короткий стержень, вставил в открывшееся отверстие. Что-то пиликнуло, металлические рейки вздрогнули с тихим звоном. Сергей сразу же схватился за перекрестье, подергал — рейки вышли из пазов, он убрал их в сторону. Затем просунул пальцы в решетку и сильным рывком отвалил люк. Чугунная крышка упала на пол с тяжелым раскатистым грохотом.

Он достал свой фонарик, посветил в колодец, щелкнув несколько раз выключателем, — это был условный сигнал. Подождал. Ответного сигнала не было.

Сергей глянул на часы: 20.10. Машинально посмотрел в темное отверстие колодца. Пусто. Проводник опаздывает на десять минут. В делах подобного рода это очень большое опоздание. Почти катастрофическое. Светлана буравила его тревожным взглядом.

— Еще есть время, — спокойно сказал он, поднимаясь с корточек. — Будем ждать.

И улыбнулся. Скрытое раздражение и даже злость на жену, которая временами представлялась виновницей всех несчастий, исчезло бесследно. Бедная девочка, у нее клаустрофобия! Путь под землей предстоит долгий, и она нуждается в поддержке. А за всю дорогу, которая, возможно, была их последней совместной прогулкой, последней в почти тридцатилетнем семейном марафоне, они обменялись от силы парой фраз, да и те трудно назвать приятной беседой.

— Как настрой, Варенька? — вспомнил он ее придуманное в юности имя.

Свете показалось, что лицо мужа дрогнуло, расслабилось, на секунду снова превратив его в Алена, в простого курсанта Серегу Мигуна, знакомого ей со студенческих лет…

Но это продолжалось только миг. Добрая улыбка исчезла, лицо окаменело, лоб пересекли морщины тяжелой задумчивости. Если проводник не придет…

— А что там? — Света кивнула на колодец.

Сергей прошелся взад-вперед, сунув руки в карманы.

— Тоже тоннель. Только не такой широкий, — сказал он и снова умолк.

— Но нам не надо будет в него спускаться?

Он помолчал.

— Думаю, обойдется…

Действительно, по плану они должны были выйти за Кремлевскую стену через спецтоннель. Может быть, только последний участок придется преодолеть по подвалам или известковым выработкам. Но точно в таких делах предугадать никогда нельзя.

— А куда мы выйдем?

— Куда-то на Зубовский бульвар.

— Так далеко?! А где именно?

— В районе метро… Точнее знает наш проводник.

— А если он не придет? Мы сможем спуститься и выбраться сами?

— Никаких «если» не будет, — ответил он сухо.

Наступила томительная и тревожная тишина.

* * *

В Москве объявлена общая тревога. В здании на Большой Лубянке, в городском управлении и районных отделах одновременно зазуммерили сотни телефонов, по всему городу затрезвонили домашние «ВЭФы», «Теслы» и «Панасоники», запиликали, загорланили, запели и затряслись в вибротанце мобильники всевозможной окраски и степени изношенности. Всему оперсоставу — срочно прибыть на свои места! Начальникам служб и подразделений — немедленно связаться с Управлением для получения инструкций!

На заснеженных и запруженных автомобилями московских улицах словно по команде вспыхнули десятки проблесковых маячков, зазвучали нервные отрывистые сигналы, залаяли устройства громкой связи — дорогу! дайте дорогу, разтак вас и разэтак! Общая тревога в городе!

Милиция и ГАИ, которая тоже милиция, два младших брата из сказки, всегда косо поглядывавшие на старшего, на ФСБ, который грязной работы избегает, а все равно ходит в любимчиках у родителя, — сегодняшним вечером получили новую порцию дров для костра застарелых обид: опять нет покоя, и не по своей линии, а по ихней!

Не убийцу ведь разыскивают, не педофила, не маньяка — это их хлеб, милицейский, и никто им не спешит на помощь — ни ФСБ, ни МЧС, ни ФСО… А когда у тех проблема — тут же милицию подключают! Вот и сейчас, забросали радиосообщениями, телеграммами, шифрограммами: «Внимание! Разыскиваются особо опасные государственные преступники! Мужчина на вид 45–50 лет, рост 185, темный шатен с проседью, телосложение среднее; возможно, принял меры к изменению внешности… С ним может находиться женщина на вид 40–45 лет, рост 175, волосы темные, стройная, эффектная; возможно, приняла меры к изменению внешности…» Ну и разыскивайте своих государственных преступников сами — мы ведь вас не просили помочь, когда банду Симцова искали — целый месяц без сна и отдыха! Да и кого можно найти по этим ориентировкам? Если бы дело происходило в Германии, Австрии или США, то из терминалов полицейских машин тут же полезли бы цветные фотографии преступников, и на экранах карманных компьютеров пеших патрульных высветились бы их установочные данные. А тут в лучшем случае развезут через два часа по райотделам черно-белые фотки, по которым их и мать родная не узнает!

Бурчат милиционеры или молча хмурятся, но приказы выполняют — они уже привыкли к роли безропотной рабочей силы, которую можно использовать семьдесят часов в неделю без оплаты и отгулов — как рабов. Правда, и эффективность рабского труда хорошо известна.

Горит свет в служебных кабинетах, создаются специальные штабы, временные центры управления, группы захвата. Снизу вверх идет информация, сверху вниз спускаются приказы. Последний раз подобный кипеж имел место в октябре, когда осаждали «Норд-Ост». Но тогда, хотя бы, было все ясно: вот негодяи, захватившие беззащитных людей, что с ними делать — тоже вполне понятно, оставалось только принять решение, как это выполнить. Сейчас преступники растворились в многомиллионном городе, исчезли, причем находясь под постоянным наблюдением!

Кремлевский дворец оцеплен, разбит на квадраты, секторы и сегменты, по каждому с видом ищеек снуют люди в штатском, заглядывают во все закоулки, открывают запертые двери и запирают открытые, ищут необычные факты, опрашивают всех, кого можно опросить. Весь техперсонал, не успевших уйти артистов, балетмейстера, реквизиторов, засидевшихся в буфете друзей дирижера, а также молодую парочку, занимающуюся любовью в одном из подсобных помещений, собрали в конференц-зале, с ними работают двое сотрудников следственного управления.

Профессиональный короткий опрос: «Обратили внимание на какие-нибудь странности? Нет? Спасибо, извините, свободны! Да? Тогда, будьте любезны, пройдите сюда…» И осведомленного свидетеля отводили в кабинет к замдиректора Дворца для тщательного допроса.

Евсеев рыщет по всем квадратам, хотя за старшего его тут не признают: в условиях тревоги полномочий капитана никто не подтвердил, и каждый сотрудник подчиняется своему начальству. Но работать Юре не мешают — и то хорошо.

Через десять минут обнаружилась первая странность: в гардеробе оставлены вещи — мужская куртка и женское пальто! Вещи оказались из дешевых отечественных — новые, явно одетые впервые, даже магазинный запах не выветрился.

— Никогда такого не было! — разводила руками грузная гардеробщица. — Воровали — да, случалось, хотя и редко. Получали чужое по потерянным номеркам — тоже было. А бросать польта — не бросали! Это в чем же они пошли, интересно? Мороз на улице! Или перепились в буфете?

Буфетчица эту версию не подтвердила: ни одна пара не напивалась вдрызг. Охрана тоже не заметила зрителей, выходящих без верхней одежды. Кинологи применили собаку, но безрезультатно: пес следа не взял. Вызвали экспертов-криминалистов, одежду тщательно изучили. Результат — ноль! Пустые карманы, никаких следов помады и пудры, ни одного отпечатка на пуговицах, даже ярлыки спороты!

В конце концов, оперативник, занимающийся гардеробом, пришел к выводу, что оставленная одежда никакого отношения к шпионам не имеет, а в задачи ФСБ вовсе не входит разгадывать все жизненные загадки. Это было взвешенное, а главное, ни к чему не обязывающее решение. Оно особенно ценно тем, что позволяет провести ночь в своей постели, а не в служебном кабинете или на улице.

Но Юра не был с ним согласен. Вещи приобретались явно затем, чтобы их бросить. Но с какой целью? Может, это одежда исчезнувших Мигуновых? Но наблюдатели Макагонов и Бесков в очередной раз поклялись, что «Барин» и «Краля» были в совершенно другой — дорогой и броской одежде, в ней они пришли на спектакль, в ней ушли, и в ней были переданы товарищу капитану.

— Это они? — Юра показал фотографии Мигуновых.

— Они! — уверенно подтвердили наблюдатели. — И в своей одежде!

— Да одежда-то их… А вот люди в ней другие! Как это могло произойти?

Офицеры «наружки» в очередной раз развели руками. Они были печальны, потому что понимали — им тоже предстоит стать козлами отпущения.

Заметив, что в кабинет замдиректора повели немолодую уборщицу с растрепанными седыми волосами, Юра отправился следом.

— …Молодая краля, с вот та-а-акими когтищами! Халат синий, косынка, а морда холеная, сразу видно — не на нашу зарплату живет… И тащит мою швабру невесть куда! Артистка, говорит! Знаем мы этих… артисток!

— А куда она несла швабру-то? — вмешался Юра.

— Дак, откуда мне знать? Шла куда-то по этажу… Лужу, говорит, подтереть!

Спустившись вниз, баба Оля показала место, где встретила «кралю». (Наблюдатели могли гордиться точным выбором псевдонима «объекту». Впрочем, от предстоящего увольнения это их не спасало.) Евсеев тщательно осмотрел весь цокольный этаж, но ничего подозрительного не заметил.

— Больше ничего странного не заметили? — спросил он у бабы Оли напоследок.

— Да вроде нет, — пожала плечами та. Про состриженные волоски в кабине мужского туалета она рассказывать не стала: чего рассказывать про такую ерунду!

Ремнев тем временем изъял записи камер видеонаблюдения, расположенных во дворце — как внутри, так и на входе. Но просмотр их — дело муторное и долгое. Кастинский обследовал возможные пути отхода Мигуновых из здания. Четыре служебных входа, гаражи, кухня с двумя грузовыми рампами, выход на крышу, пожарные лестницы. Нигде никаких следов замечено не было, к тому же каждый из этих вариантов отхода предполагал, что Мигуновы, скрываясь под чужой внешностью, давно вышли на улицу и успели скрыться в городе. Из чего следовало, что дальнейшие поиски внутри дворца ни к чему не приведут.

У капитана Евсеева опускались руки.

Глава 15

Попытка к бегству

14 декабря 2002 года, Москва

Через пять минут Сергей просигналил фонариком еще раз, немного подождал и уселся прямо на бетонный пол.

— А если все-таки не придет? — снова спросила Света.

«Тогда нам пи…ц!» — чуть не ответил Мигунов. Но удержался, хотя это была чистая правда.

Он опустил ноги в колодец и застыл в этой позе, как будто собирался спрыгнуть по первому сигналу. Посветил вниз. Дренажный тоннель был чистым, тонкая струйка воды бесшумно бежала по самому дну. И вдруг что-то изменилось. Вначале он почувствовал, что в тоннеле кто-то появился, и только потом услышал шаги. Опустил фонарик, снова пощелкал кнопкой выключателя.

И на этот раз темнота отозвалась — внутри колодца, разливаясь по стенам бетонного «стакана», трижды вспыхнул ответный сигнал. Сергей наклонился, вцепившись руками в железный обод, и наблюдал, как приближается, набирает силу острый белый луч. Потом произнес уверенно и громко:

— Let's dance a rock-and-roll?

«Станцуем рок-н-ролл?» Английское произношение Сергея было у них в доме поводом для множества застольных шуток и прибауток. Света и Родион свободно общались на английском, он был для них как второй родной язык, а вот Сергей, несмотря на свою фанатичную любовь к Элвису и Бадди Холли, язык знал на «троечку», а слова выговаривал твердо, железобетонно, без малейшей попытки попасть в акцент. Когда-то это казалось Свете очень смешным и забавным. Сейчас ей смеяться не хотелось.

Через несколько секунд послышался ответ:

— Always please. I've got a patephone.[27]

Из колодца показалась голова в шлеме и сдвинутой на лоб маске, похожей на водолазную, с круглыми окулярами. Мигунов понял, что это усовершенствованные инфракрасные очки. Потом появилось могучее тело, обтянутое тонким, прорезиненным комбинезоном. От комбинезона воняло, как будто по дороге сюда проводник выкупался в дерьме. На маске и на комбинезоне виднелись следы свежей крови. Света жадно вглядывалась в чумазое, блестящее от пота лицо их спасителя. Взгляд его холодных глаз был на удивление спокоен.

— Все в порядке? — спросил он по-русски.

— Да, — сказал Сергей. — А у вас?

— Были некоторые проблемы, но они разрешились, — и голос его был спокоен. — Извините за опоздание.

Потянув за веревку, проводник вытащил объемистый рюкзак.

— К делу. Вначале займемся патефоном! Где провод номер один?

Проводник, будто примеряясь, стал присматриваться к черным змеям на стене.

— Да нет, он в бетоне, — сказал Мигунов. — Надо зайти в отсек контроля… Пошли!

Они быстро двинулись дальше, Светлана отставала все больше и больше. Через сто метров встретилась очередная стальная дверь. Сергей открыл ее, и мужчины вошли внутрь. Они попали в небольшую квадратную комнату, в которой стояли стойки с контрольной аппаратурой и забранные в пуленепробиваемое стекло шкафы с электронной начинкой. Из бетонной стены выходили четыре кабеля, проходили через шкафы и коммутаторы и вновь скрывались в стене. Это был нервный узел коммуникаций российского правительства, через который проходила информация самого высокого уровня секретности.

Сергей осмотрелся, на всякий случай зачем-то перебрал кабели руками, уверенно выбрал один и кивнул спутнику.

— Вот он. Только имейте в виду, здесь емкостной контроль. Дополнительное подключение сразу изменит нормативные параметры.

— Ничего, конструкцией предусмотрена защита.

Проводник достал из рюкзака «патефон Кольбана» в новом исполнении — более толстый и длинный, черный, — он сливался с фоном и издали был почти незаметен. Повозившись, проводник сноровисто надел его на нужный кабель, закрепил, потом повернул крохотный тумблер и взглянул на компактный прибор со слабосветящимся экраном.

— Все, сигнал пошел, — с удовлетворением сказал он.

«Действительно все, — подумал Мигунов. — Осталось пристрелить нас со Светой — и все в порядке…»

Проводник будто прочел его мысли.

— Теперь мне осталось только вывести вас отсюда. И убраться самому… Как это у вас говорится — подобру-поздорову, да?

Света стояла в тоннеле. Вид у нее был обиженный и жалкий.

— Мне холодно, — ни к кому не обращаясь, сказала она.

Поэтому никто ей и не ответил.

— Ты слышал, Сережа? — звенящим голосом повторила она. — Я ведь говорила тебе, что надо надеть что-то потеплее.

— Я отдам тебе свой пиджак…

Их новый спутник с явным сомнением смотрел, как они переодеваются. Но ничего не сказал. О теплой одежде Зенитов никто не предупреждал. Да если бы и предупреждал: вряд ли можно совместить театральный наряд и одежду для «закидки».

— Готовы? — наконец спросил он. — Можете называть меня Мишей. Движемся гуськом на расстоянии трех метров: мужчина, я и женщина. До условленной точки надо пройти четыре километра…

— Так много?! — ужаснулась Светлана.

— Ну, может, три. Этот коридор довольно комфортный: дорога ровная, сухая, за час-полтора доберемся. Проблем здесь не будет?

Последний вопрос был адресован Мигунову.

Тот пожал плечами.

— Не должно. Только держаться надо кучнее. Чтобы все попадали в поле одного датчика. Думаю, все будет нормально.

Миша внимательно посмотрел на Зенита. Тот явно не был уверен, что в его хозяйстве все пройдет гладко. Это плохо. Но делать нечего.

— Тогда пошли! — приказал он.

* * *

— Что это, товарищ старший лейтенант? — спросил помощник — молодой прапорщик лет двадцати, с пухлыми юношескими губами.

На схематическом изображении главного тоннеля вспыхивала и гасла движущаяся красная точка.

— Что, что…

Взглянув на часы, дежурный пометил что-то в лежащем перед ним клочке бумаги.

— Ясное дело, крысы.

— А… Разве на них идет сработка?

— Конечно. Термодатчики даже на таракана реагируют.

— Во как… А говорят же, что здесь нет крыс?

— Ты еще скажи, что их едят подземные человечки, карлики. Это небось ты слышал?

Прапорщик немного смутился.

— Ну да.

— Так не слушай всякие глупости! Сходи лучше в ларек напротив, купи пепси-колы и печенья. Вот, держи деньги…

Старший лейтенант Бабин чувствовал себя так, будто из сиденья его стула торчат острия гвоздей. Он не мог понять, чем вызвано это ощущение. Может быть, тем, что аппаратура отмечает движение в сверхрежимных тоннелях, а он не поднял тревогу, не доложил об этом ЧП и не принял никаких мер к его пресечению?

Но замки помещения номер четыре и помещения номер шесть были открыты ключом-идентификатором заместителя начальника Службы полковника Мигунова, а он предупреждал, что пройдет по маршруту, который обязательно станет предметом изучения предстоящей инспекторской проверки. Значит, все в порядке. Почему же ему так тревожно?

Может, потому, что Мигунов не оформил наряд-допуск на внеплановую проверку? А он не записывает свои наблюдения в журнал дежурства? Ведь при всех проверках и учениях записи производятся! Товарищ полковник сказал, что если проверяющие найдут эти записи, то поймут, что к проверке готовились, специально натаскивали личный состав, и придумают дополнительные вводные. Вполне логично, кстати. Но ответственность за все нарушения ляжет на дежурного, то есть на него, Бабина! Завтра тот же прапорщик Вихров разболтает про крыс в тоннеле и особисты возьмут его за мошонку! Правда, товарищ полковник сказал, что он все уладит, но… Хотя нет — Мигунов порядочный человек! Он ведет себя с подчиненными, как с хорошими товарищами, никогда не кричит и не ругается матом. К тому же он замнач Службы — кому, как не ему, можно полностью доверять?

Точка продолжала двигаться. Зачем товарищ полковник так далеко уходит? Уже час, как он вошел в спецтоннель. Двадцать минут находился на третьей отметке, потом зашел в коллектор четырнадцать, а теперь быстро движется к периметру, к стене! Зачем так? Что-то непонятно…

Впрочем, ему виднее, он столько проверок пережил на своем веку! Завтра, сменившись с дежурства, он поедет к товарищу полковнику домой, покажет свой хронометраж, и они обсудят, как лучше отслеживать нарушителя в ходе инспекторской, какие применять средства и методы, а главное, в какой момент, — ради этого-то все и затеяно…

Бабин немного успокоился. Но червячок сомнений все же грыз его душу. Вдруг вспомнилось, как начальник первого отдела полковник Комаров расспрашивал его про режимный выход с Мигуновым в «колодец № 1». Подробно так расспрашивал, с пристрастием, хотя это пристрастие тщательно маскировал. И пропуска в Кремль у них отобрал, вроде как для замены. Но через несколько дней вернул, сказал, что пока и эти действительны. А когда Бабин расписывался за свой пропуск, то увидел, что подписи полковника Мигунова в ведомости нет! А ведь он должен был получить его первым: ясно как день — вначале руководители, полковники, потом рядовые офицеры…

Красная точка вплотную приблизилась к стене. Скоро рубежная решетка, она напрямую не открывается универсальным ключом — только после подтверждения с пульта. А дальше заградительный заслон — спецсредство «ПШ-2М». Во время учений и контрольных проходов его отключают. Но на это нужно специальное письменное распоряжение начальника Службы генерала Волохина, а в его отсутствие — заместителя, полковника Мигунова. И товарищ полковник Мигунов такое распоряжение дал. Но устное… Хотя какая разница — устное или письменное. Сказал же — все берет на себя…

Вдруг Бабин подскочил на своих гвоздях: красная точка на миг раздвоилась — была одна, стало две! Как это может быть? Странно… Он записал этот феномен в свой листок, указал время. Но откуда выскочила вторая? Старлей ломал голову, но никак не мог сосредоточиться. А через семь минут пришел запрос с датчика рубежной решетки: предъявлен идентификатор полковника Мигунова, подтверждается ли сигнал на открытие? Бабин машинально нажал зеленую кнопку: «Да, подтверждается».

И тут же в голову пришла отгадка: красная точка могла раздвоиться, если движущийся объект одновременно попал в поле действия двух датчиков! Но это возможно только тогда, когда объект имеет значительную длину — больше двух с половиной метров. Или… Или объектов несколько, и они растянулись на расстояние два с половиной метра! С кем находится в спецтоннеле полковник Мигунов? Он ничего не говорил об этом!

Гвозди в сиденье стула вылезли еще сильнее, заострились и раскалились докрасна. Бабин вскочил, нервно заходил вдоль пульта взад-вперед. Ночные спуски в спецтоннели запрещены! Даже ремонтные работы стараются производить днем. Разве что оборвется кабель № 1 или № 2, но тогда такой тарарам поднимется, что все будут в курсе дела…

Все сегодняшние действия полковника Мигунова — сплошное нарушение режима, перечеркивание всех приказов, инструкций и здравого смысла! И он, Бабин, этому пособник! Товарищ полковник, конечно, хороший начальник и замечательный человек, но что он делает ночью в спецтоннеле? С кем он там? Зачем он прошел под Кремль и вышел из-под Кремля? Почему делает это нелегально? Непонятно! А сколько инструктажей с ними проводили про бдительность! Сколько приводили примеров нарушений режима секретности, и каждое приводило к катастрофическим результатам! И где результат, старший лейтенант Бабин? Ты, как последний идиот, нарушил все, что только мог нарушить! Хорошо, если завтра непонятки разъяснятся, а если нет? Если Мигунов напился, сошел с ума, или еще хуже — если он ШПИОН?

От этой мысли у старлея Бабина внутри захолодело, и он рухнул обратно на свой стул. Да нет, такого, конечно, быть не может. Только больше к допущенным нарушениям дежурный по Службе не добавит ни одного! Если реальные учения, с соответствующей бумагой — тогда пожалуйста! А под устное слово — увольте! Мы так не договаривались, товарищ полковник! Извините.

— Вот ваша пепси-кола, товарищ старший лейтенант, — в дежурку зашел прапорщик Вихров с пластиковым пакетом. — А печенье все с шоколадом, дорогое, я бисквит купил…

* * *

Пиджак Сергея сильно не согрел — у Светы зуб на зуб не попадал. Скорей бы все закончилось! По дороге вновь попались лужи, в одной она промочила ноги. Остановилась, чтобы вытряхнуть воду из сапога, и немного отстала, но Сергей закричал страшным голосом:

— Сюда! Живо! Я тебе голову…

И осекся. Но и так ясно: хотел голову оторвать. Спасибо, дорогой муженек. За все спасибо!

Они прошли решетчатую дверь. Тоннель немного расширился. Миша оживился:

— Вышли! Значит, пока все работает!

— Да, — хрипло сказал Сергей. — Света, ты не сердись. Тут надо все четко… Короче, извини!

Она не ответила, но муж не обратил на это внимания. Он шептался с проводником, она расслышала слова: «Рубежный барьер, надо принять меры…»

Дальше они шли медленно, черепашьим шагом, будто по тонкому льду, который в любой момент может провалиться. Проводник впереди, Мигуновы за ним, как бы прикрываясь мощной фигурой. Сергей держал жену за руку. Преодолели какое-то небольшое расстояние — остановились. Постояли. Он так и не отпустил ее руку, словно боялся, что она убежит. Пошли дальше. И вдруг впереди на стене что-то шевельнулось.

— Стоять! — прежним страшным голосом крикнул Сергей.

Света успела заметить, как массивная давно устаревшая видеокамера на короткой лапе-шарнире медленно развернулась в ее сторону, так что показалось тонкое красное жало, спрятанное внутри, — и по глазам ударил режущий красный свет. Света вскрикнула и опустилась на корточки. Это никакая не видеокамера, поняла она, это орудие убийства! Сергей что-то испуганно крикнул, что-то типа: «Беги!» — а этот парень, Миша, он схватил ее за плечо своей железной рукой, развернул и толкнул, но больше они ничего не успели. В свете яркой вспышки она увидела, как тело Мигунова разошлось от предплечья до предплечья по невидимому шву, который, видимо, всегда у него был и о котором она, его жена, даже не догадывалась. Верхнюю часть тут же отбросило в сторону, размазало о потолок, а нижняя, фонтанируя кровью, рухнула на пол. Миша уже корчился рядом с ним, выкатив безумные глаза, пытаясь встать на ноги и страшно шлепая по полу своей полуоторванной рукой. Света металась по коридору, пытаясь увернуться от жалящего луча, а кругом рушился и плавился камень и вихрилась обжигающая пыль.

И в какое-то мгновение все разом утихло. Света обнаружила, что лежит, подтянув колени к подбородку, в кромешной тьме, сдавленная со всех сторон, и дышать почти нечем.

Как в шахте, подумала она. Как у них на «Первомайке», когда от взрыва метана рухнули опоры и почти одновременно оборвалась труба, по которой в шахту подавали сжатый воздух, и труба эта, падая вниз, срезала электрические кабеля, питающие лифт. И все — мертвые и живые, все сорок шесть человек, среди которых ее двоюродный брат, и ее дядья, и отцы нескольких ее одноклассников, — все остались там.

Она не могла пошевелиться. Рот забит землей, так что и крикнуть тоже не получилось. И без того невыносимая тяжесть наваливалась на нее все сильнее, словно кто-то там, наверху, все подсыпал и подсыпал землю, сооружая высокий могильный курган.

Одна. Под землей. Ей казалось, она навсегда убежала из своего поселка, от этой пыли и убогости, от ненасытной утробы «Первомайки», да еще показала ей на прощание язык: попробуй, достань меня! Москва, учеба, семья, годы скитаний по полигонам, которые позже растворились в приятных потрясениях столичной жизни… Свой дом, свое дело, такое бесконечно далекое от ежедневных забот и тревог ее сверстниц в шахтерском поселке… Убежала. Убежала, чтобы сгинуть опять-таки под землей, среди грязи и праха. И никто не поспешит на помощь.

Дикий первобытный ужас охватил ее. Неподвижное тело умирало, задыхалось, ломалось под невыносимой тяжестью, а перепуганная душа с беззвучным криком корчилась в неистовой пляске, не зная, чем ему помочь…

И вдруг наваждение прошло. Света сидела на полу, тело ее дергалось, Миша обхватил ее сзади, удерживая руки, зажав коленями елозящие по полу ноги; голова женщины мерно раскачивалась из стороны в сторону, с глухим стуком ударяя его по плечам.

Сергей испуганно наклонился и спрашивал охрипшим голосом:

— У вас есть аптечка? Нужен транквилизатор! Быстро!

— Красный кармашек в рюкзаке, — сказал Миша. — Открой. Футляр — видишь? Нет, другой, поменьше. Да. Две ампулы с иголкой. Бери любую. Задери ей рукав на предплечье, сними с иголки чехол и введи всю ампулу, до последней капли.

— Я не умею делать уколы, — проговорил Сергей.

— Тогда дай мне. А сам держи руку. Быстрее!

Сергей выполнил все указания, и Миша сноровисто воткнул стальную иглу в нежную кожу.

— Готово, — сказал он. — Скоро она будет в порядке.

Через минуту Света действительно перестала раскачивать головой и приоткрыла глаза.

Миша осторожно освободил ее руки и встал. Света осталась сидеть, съежившись, подобрав под себя ноги.

— Что случилось? — спросил Миша у Сергея.

— То, что мой план до конца не сработал, — сказал Мигунов и зло облизнул губы. — Тот человек, с которым вы должны решить вопрос завтра, не отключил «Психошторм». Он и так много сделал, но теперь я исчерпал лимит доверия. Что ж… Значит, меня не будет мучить совесть!

— Совесть? — усмехнулся Миша. — В нашей работе нет такого понятия. Но теперь я прикончу этого парня с удовольствием. У меня чуть мозги не вскипели. Как ты назвал эту штуку?

— «Психошторм», — поморщился Сергей. — Потому что инфразвуковые волны. Шторм. Тебя защитил шлем, а мы прикрылись тобой. Хорошо, что все успели убежать. Иначе могло быть хуже…

— Да, самострелы, конечно, эффективней, — сказал Миша без тени улыбки.

— Их демонтировали лет десять назад, — сказал Мигунов. — Наступили гуманные времена.

— Это нам на руку, — сказал Миша. — Вы можете отключить эту штуку?

— Нет. Надо искать другой путь.

— Гм… Боюсь, он вам не понравится, — скривился Миша. — Особенно даме.

Света уже чувствовала себя лучше, хотя была в угнетенном состоянии и почти не разговаривала. Она с каким-то мрачным удивлением смотрела на Мишу и Сергея, словно не понимала, откуда они здесь взялись, а потом вдруг принималась плакать. Миша достал фляжку и заставил ее выпить коньяку.

— Засиживаться нельзя. Мы пойдем другой дорогой, и она займет гораздо больше времени… Где здесь канализация?

— Мы только что прошли люк, — сказал Сергей. — Метров сто назад…

* * *

Из колодца поднимался густой смрад, от которого перехватило дыхание.

— Наденьте это…

Миша протянул Мигуновым прорезиненные чулки, которые иногда используют диггеры.

— Там наверху завязки. Но надо будет поправлять, они сползают.

Света машинально выполнила команду. Она еще не отошла от волнового удара, но из последних сил держала себя в руках и все время беззвучно плакала. Сергей, которому пришлось чуть ли не тащить ее на себе, тоже выглядел неважно.

— Спускаемся, — скомандовал Миша. — Впереди долгий путь.

Он нырнул в люк первым, потом спустилась Света. Сергей держал ее за шиворот, а Миша переставлял ноги по скобам. Потом наполовину влез Мигунов, с трудом поставил на место скрежещущую чугунную крышку и присоединился к остальным.

— Идете за мной, тихо, выполняете все команды, — строго сказал Миша, зажигая фонарь. — Не шуметь, не отставать. Лучше не хвататься за стены — старайтесь идти посередине и держать равновесие.

Маленький отряд двинулся вперед. Ноги Светы оскальзывались в какой-то гнили. Ноздри забивала удушливая вонь. Ей казалось, что весь этот ужас происходит не с ней. Транквилизатор спасал ее разум от непереносимого удара действительности.

Луч фонаря прыгал по стенам, полу и потолку — все было одинаковым, потому что они шли по бетонной трубе в человеческий рост. Пять метров, десять, пятьдесят, сто… Стены, пол, потолок — все смешалось, давило со всех сторон. Под ногами плескалась вонючая жидкость. Света поняла, что дальше будет гораздо труднее, и ей нужно держать себя в руках. Лучше отвлечься. Вспоминать что-то приятное, считать до миллиона, петь песни… Нет, песни не годятся…

Идти оказалось очень неудобно. Мешали теснота и то обычное для всех трубных коллекторов обстоятельство, что ровная поверхность, куда можно ставить ногу без опасности поскользнуться, занимает совсем узкую полоску, проходящую ровно по осевой линии трубы. Вот как нужно вырабатывать модельный шаг, отстраненно подумала Света, пытаясь подбодрить себя.

Но бодрости ее хватило ненадолго. Может, на полчаса, может, на час, может, на два. Время остановилось или исчезло. Они шли и шли, пересекая одни тоннели и сворачивая в другие, миновали две развилки, где Миша уверенно, без раздумий, выбирал нужное направление. Очень скоро начался довольно резкий уклон — ноги приходилось ставить на носок, компенсируя отрицательный угол и одновременно притормаживая. Ступни стала сводить судорога.

— Нам долго еще? — спросила она. — Я больше не могу!

Сергей промолчал, Миша прокашлялся, но тоже ничего не сказал.

Действие транквилизатора заканчивалось. На Свету с новой силой навалился ужас смрадного подземелья.

— Я хочу выйти! Ты слышишь, Сергей!! Выпустите меня!!! Или убейте!!! Да, да, убейте!!! Я больше не могу!!!

Истеричные крики метались в бетонной трубе, резонируя и уносясь вдаль.

— Не надо шуметь, это очень опасно, — сказал проводник, останавливаясь. Подсвечивая фонарем потолок, он что-то внимательно рассматривал. Потом повернул направо. Через десяток метров остановился снова.

— У нас низкая скорость, мы не успеем вовремя. К тому же до Зубовского бульвара еще два километра. Ваша дама пройдет такое расстояние?

Он обращался к Мигунову, но ответила Света:

— Нет, нет, ни за что! Я хочу на воздух! Выпустите меня!

Она была невменяемой, и Мигунов это почувствовал.

— Нет. Надо выйти раньше. Есть такая возможность?

— Есть, — сказал проводник после некоторой паузы. — Но придется отступить от плана. Я выведу вас наверх в другом месте, это совсем рядом, на Сивцевом Вражке. Но машины там не будет, вам придется взять такси.

— Хорошо, — кивнул в темноте Мигунов. — Годится.

На самом деле, ничего хорошего в отступлении от плана не было, и он понимал это лучше кого бы то ни было. Но и самые железные планы иногда летят псу под хвост. И сейчас был как раз такой случай.

— На вашу ответственность, — сказал проводник и повел их дальше. На первой же развилке они свернули на западную ветку, которая через два люка вывела их в бетонный квадратный ствол теплотрассы. Здесь было сухо, тепло, даже жарко, и не так тесно.

— Почти пришли, — обнадежил Миша.

Еще около получаса они молча шли вдоль горячих клокочущих труб. Светлана стала отогреваться, к тому же здесь было вполне достаточно воздуха. А потом они протиснулись через узкую щель, и вдруг трубы исчезли, стало тихо и просторно — они оказались в бойлерной, откуда вышли в обычный московский подвал с рядами дощатых дверей, увешанных амбарными замками, с запахами картошки и кошачьей мочи.

— Ну вот, мы на месте, — сказал Миша, оборачиваясь к своим спутникам.

Света, как ни странно, выглядела немного бодрее, хотя вряд ли кто-то из ее студентов или коллег узнал бы в этой изможденной женщине с растрепанной прической и утонувшими в темных кругах глазами элегантную госпожу Мигунову. За последние несколько часов к ней словно вернулись все ее пожилые годы, выторгованные когда-то у жизни. Да и Сергей сейчас мало походил на успешного и молодцеватого красавца-полковника.

— Что дальше? — спросил он.

— Эту дверь легко выломать, за ней лестница во двор, — буднично сказал проводник. — Выходите на улицу, не привлекая к себе внимания, берете такси и едете на вокзал. Дальше все по прежнему плану. Повторяю — не привлекайте внимания.

— Я так понимаю… вы уходите? — медленно проговорила Света, глядя куда-то в сторону. — Бросаете нас?

— Да, — просто сказал Миша. — Я сделал все, что мог. Больше я ничем не могу вам помочь. Завтра я поставлю точку в этой истории.

— Он сменяется в девять, — сказал Мигунов. — Фотография у вас есть. Выйдет около девяти тридцати. Не опоздайте.

— Не волнуйтесь. Я всегда прихожу заранее.

Света и Сергей промолчали. Миша вручил им паспорта, сунул Сергею в руки флягу с остатками коньяка. Потом хлопнул себя по лбу.

— Одну минуту!

И исчез в бойлерной. Но вскоре вернулся. В руках он держал мятый брезентовый плащ и вытертую до дыр фуфайку.

— На них спали местные обитатели. Но это лучше, чем синие халаты… Перед тем, как выходить, приведите себя в порядок. Это очень важно.

Оставшись одни, они уселись на пол. Сергей отпил из фляги, протянул ее Свете. Она покачала головой.

— Этот головорез завтра кого-то убьет?

— С чего ты взяла?

— Наверное, этого мальчика, твоего подчиненного?

— Не болтай глупости!

— Пойдем на улицу, — сказала она. — Мне нужен свежий воздух.

Они сняли порвавшиеся диггерские чулки, без особого успеха халатами вытерли обувь, кое-как выбили пыль из своих «обновок». Сергей надел фуфайку, Светлана — жесткий брезентовый плащ. Потом причесались, посмотрели друг на друга. Н-да-а…

— Надо держаться в темноте. И постараться купить что-то более приличное, — сказал Мигунов.

— Давай сначала выйдем отсюда.

Мигунов посмотрел на нее, медленно встал на ноги. Подошел к двери, навалился туловищем, пробуя на прочность. Снаружи тихо звякнул навесной замок. Мигунов отошел на шаг и резко ударил в дверь ногой. Потом еще раз. Сорванный замок беззвучно шлепнулся в снег, дверь широко распахнулась. Свежий морозный воздух волной обрушился на них.

Они вышли из подвала и, переводя дух, сели на заметенную снегом скамейку у подъезда.

* * *

«Скажем, электрик, — рассуждал Леший. — Чем не профессия? Москва строится, перестраивается, ремонтируется, электрики во как нужны. Да и вообще строители. Поработать год-полтора в бригаде, разобраться, что к чему, схватить самую суть, потом самому зашибать деньгу. Вот так-то…»

Он налил себе еще — ровно полстакана, взял из тарелки предпоследний лимон, разрезал его и выдавил сок в водку. В стакане помутнело, на поверхности запрыгали две лимонные косточки. Выпил. Косточки съел. Записал на листок: «Электрик. З/п от 30 тыс.».

Что там еще? Он отодвинул солонку, украшенную горкой сигаретного пепла, разложил газету поудобнее, перевернул страницу. Так… Агент по недвижимости, можно без опыта работы, десять процентов комиссионных. Хрен вам, подумал Леший. Агента нашли… Крановщик. Нет, какой из меня крановщик. Кровельщик. Облицовщик-плиточник. Нормально. Что там обещают с зарплатой?..

Леший задел локтем тарелку с лимоном, отшатнулся и вдруг оказался на полу.

«Надрался», — подумал он с какой-то вялой интонацией. Начал подниматься, но передумал. С Хорем они почти всегда пили по-римски — полулежа, или по-турецки — сидя на полу, в зависимости от настроения. Римляне ху…вы! Ну, римляне — не римляне, а за столом почему-то пили редко. Правильно, Хорь?..

Леший лег поудобнее, вытянулся. Не отзывается Хорь. «Закинулся» в вечный минус. Бродит по другим подземельям, откуда выхода нет, зато в каждой говнотечке валяются сундуки с пиастрами, в каждом бомбаре ждут веселые бабцы, а в каждом подвале среди банок с огурцами и помидорами обязательно найдется бутыль с самогоном. Ну, давай тогда выпьем за тебя, Хорь!

Леший с трудом приподнялся, схватил со стола бутылку и стакан, выпил и опять лег.

— А я туда не хочу, — сказал он. — Извини, Хорь. Не хочу в минус. В плюсе хочу жить. Вот ты посдирал напоследок все свои жвачки, сказал: хватит, наигрались, пора по домам. Помнишь? Но ты не успел. А я успею. Вот продам эту квартиру, куплю «однушку» где-нибудь на самой окраине, на самом высоком этаже, на двадцать пятом каком-нибудь. Буду поживать на оставшиеся деньги, смотреть сверху на город, а потом, если припрет, устроюсь электриком или облицовщиком. Нет, не смейся, я серьезно. Что делать в Москве профессиональному взрывнику? А-а, то-то и оно. Пусть уж обходятся без меня… как и риелторские конторы. Помню, помню, сам говорил: кто ищет сокровища, тот уже никогда не сможет ходить на работу, как нормальные люди. А я смогу. Не хочу больше никаких сокровищ, в гробу я их видал. Смогу. Или не смогу, — сказал Леший, подумав. — Как судьба повернется.

Испугался? Нет, Хорь, не испугался я. Ты же меня знаешь. Просто тошно стало. Обосрано там все. Не говном обосрано, говно там всегда было, к нему я привык и ничего против не имею. Тут другое, похуже говна. Гораздо хуже…

Леший услышал, скорее даже спиной почувствовал какой-то посторонний звук. Глухой удар. И несколько мелких ударов, словно камнем о бетон. Звуки шли снизу. Словно соседи, на ночь глядя, решили устроить дебош. Только никаких соседей, кроме крыс, внизу у Лешего не водилось. Это потом будут соседи, когда он переберется на двадцать пятый этаж в плюсе… А пока что он жил на первом. Вот так-то.

Он нахмурился, сел. Поднялся по стенке. Потопал в прихожую, снял ламинатные панели, встал на корточки и прислушался.

Кажется, голоса. Потом опять что-то ударило сильно… потом еще раз. И звякнуло железо.

«Ломают дверь в подвале, — понял Леший. — Изнутри ломают. Так. А как они туда попали, в подвал, если дверь заперта? В общем-то, есть такой маршрут, есть… и Хорь, например, знал его. Но Хорь мертв. А кто знал еще?»

Лешего качнуло сильнее обычного. Он понял — кто!

Метнулся к шкафу и, забыв набросить куртку, бросился к двери, натягивая на руку холодный кастет. Сшибив по дороге плечом вешалку, он выскочил из квартиры, выбежал во двор.

Было тихо и светло от недавно выпавшего снега, подсвеченного вечерними окнами и уличными фонарями. Снег лежал чистый и нетронутый, нарядный, будто праздничный десерт, — только на бетонном крыльце он сметен в сторону дверью, широкой, в четверть круга, дугой. Да еще к скамейке вели две пары грязных следов. И там, на скамейке у подъезда, Леший увидел сидящих мужчину и женщину, которые умывались снегом. Точнее, размазывали по лицам жирную подземную грязь. На мужчине была драная телогрейка, а на женщине какая-то мятая брезентуха, причем и то и другое показалось ему знакомым. А еще от них разило, будто они только что вернулись из похода по центральной говнотечке.

Увидев выскочившего из подъезда Лешего, оба подняли головы, а мужчина быстро вскочил навстречу.

— Нас ограбили, — чуть заикаясь, сказал он. — Можно, мы у вас умоемся? И купим какую-нибудь одежду? Я хорошо заплачу!

— Чем же заплатишь, если ограбили? — спросил Леший, спрятав за спину руку с кастетом.

Мужчина озадаченно замолчал и зачем-то провел пальцем по верхней губе.

— Неважно. Кое-что сохранилось. Можно зайти к вам на десять минут?

Лешего качало и мутило. Язык слушался с трудом. Но слушался.

— Ты уже зашел… А вот кто тебе показал дорогу? Где этот гад, Миша?!

Мужчина вздрогнул.

— Все, мы уходим, — он поднял свою спутницу, и они направились к выходу из двора.

— Не-е-ет, вы так просто не уйдете! — прорычал Леший, пикируя на них с пьяной заплетающейся поспешностью.

Он замахнулся, но мужчина обернулся, ловко поймал его руку и перебросил через себя, в сугроб. Потом, присмотревшись, сорвал блеснувший в свете фонаря кастет и забросил за гаражи.

— Я тебя и твоего Мишу! — Леший рванулся, попытавшись вцепиться противнику в шею.

И тут же получил сильный удар в челюсть, отбросивший его обратно в сугроб. Когда, матерясь и взметая фонтаны снега, он кое-как поднялся на ноги, двор был уже пуст. Он протер лицо снегом, набил рот пресной холодной массой, от которой заломило зубы. Осмотрелся. Подвал? Нет. Четко отпечатавшиеся на свежем снегу следы вели в противоположном направлении. Леший метнулся по следам и вскоре увидел вдали две темные фигуры, удаляющиеся в проходные дворы.

— Стой! — заорал он. — Куда?!

Он медленно побежал, на ходу трезвея от холода и злости, и вскоре заметил, что все же нагоняет. Женщина шла шатаясь, и вообще они двигались еле-еле, будто больные или смертельно усталые. Догнав, Леший хотел на ходу ударить мужчину в голову, но попал в плечо. Мужчина поскользнулся, упал на колено. Леший навалился на него, опрокинул на спину, взмахом руки отбросил в сторону женщину, которая с молчаливым остервенением вцепилась ему в волосы.

Где-то рядом закричали прохожие. Не обращая ни на кого внимания, Леший схватил мужчину за горло, встряхнул и неожиданно для самого себя заорал ему в лицо:

— Где Хорь?! Где, я спрашиваю?!..

И вдруг понял, что это не Миша. Не Керченец. Совсем незнакомый мужик. Он молотил Лешего в грудь и живот, пытаясь освободиться, ерзал под ним коленом, но тоже почему-то делал это молча. Леший слегка пристукнул его затылком о землю, чтобы успокоился, и сказал:

— Ты кто такой? Что делал в подвале?

Вместо ответа он получил мощнейший удар в правую скулу, который на долю секунды выключил сознание. Когда сознание вернулось, он уже сам лежал на снегу, распластанный, как лягушка, под двумя тяжеленными милиционерами в синих ватниках, рядом с его лицом, чуть не наступая, топтались казенные сапоги из грубой кожи, ярко светили автомобильные фары, слышался усиленный динамиком шорох и потрескивание рации, и кто-то докладывал с усталой обыденностью:

— …Сивцев Вражек, шестнадцать, драка на улице… Нет, на вид обычная пьянь… Прохожего за глотку взял… Что с ним делать-то?.. Понял. Да. Проводим задержание и продолжаем наблюдение…

Лешего резко подняли, чьи-то сильные пальцы сомкнулись на затылке. Руки рывком завели назад, защелкнули наручниками.

— Вперед пошел.

— Да ты не меня!.. — захрипел-завопил Леший. — Ты их держи! Узнай, чего они по подвалам шарились!

Его втолкнули в задние двери милицейского «УАЗа», попутно приложив дубинкой по почкам.

— Да что вы делаете?! Я же их задерживал!

— Закройся, суперагент! — засмеялся водитель.

— Уйдут! — орал Леший.

Никуда они не ушли. То есть ушли бы, наверное, — если бы успели… и если бы не рутинная обязанность каждого потерпевшего присутствовать при оформлении протокола.

— Мы никуда не поедем! — твердо сказал мужчина, отодвигаясь назад и поддерживая под локоть свою спутницу, которая, казалось, вот-вот упадет в обморок. — Нас и так ограбили… Нам надо умыться, переодеться, показаться врачу! А тут этот придурок прицепился, а теперь вы…

— Мне срочно к врачу надо, меня били, — слабым голосом сказала женщина.

— Их Мишка-керченец привел! — надрывался в машине Леший. — Он Хоря убил! У него навигатор подземный есть! Он на Штаты работает!

Лейтенант в ответ несильно стукнул дубинкой по дверце.

— Успеете, — равнодушно процедил он, обращаясь к мужчине и женщине. — Долго не задержим. Протокол составим, и идите куда хотите… Может, и ваших грабителей задержим, сейчас большая чистка в городе.

— А куда их сажать? — спросил напарник. — В «собачник», к этому алкашу? Он же их покусает по дороге…

И добавил шепотом:

— Да и воняет от них, как от говночистов… Может, пусть идут?

— А как этого документировать? — поинтересовался лейтенант. — Или тоже отпускать? А показатели?

— Нет, ну послушайте, это же просто смешно! — пыхтел мужчина, которому, судя по взволнованному виду, совсем не было смешно, даже напротив. — У меня престарелая мать, она ждет, волнуется наверняка!.. У нее сердце!.. Послушайте… Мы сами придем в участок! Переоденемся и придем. Только немного позже. Договорились?

— Все, дорогие граждане потерпевшие! Дискуссия окончена! — объявил лейтенант, подталкивая их к открытой утробе «УАЗа». — Через полчаса обнимете вашу маму, успокоите ее и сами успокоитесь. Извините. Такой порядок.

— Мы никакие не потерпевшие! — вскрикнула вдруг женщина. — Это насилие! Я никуда не поеду! — Она отбросила руку мужчины, испепелила взглядом лейтенанта и двоих рослых сержантов, стоявших рядом.

— Тш-ш. Нехорошо. Зачем же так? — с укоризной сказал офицер.

Их все-таки усадили в машину. Один сержант, деликатно сжав широкие плечи, уселся рядом, второй сел к Лешему. Хлопнула дверца, с лязгом повернулся замок. На переднее сиденье рядом с водителем упал лейтенант, раздраженно пробормотал под нос: «Надо же, как воняют. А с виду приличные…» Зажужжал стартер, «УАЗ» чихнул, завелся и покатился, с хрустом уминая свежий снег.

* * *

— Бухарик, бухарик… Из Бухары, значит, приехал? — рассеянно пошутил дежурный — сухопарый капитан с желчным лицом зануды, прилаживая между плечом и ухом телефонную трубку и одновременно пытаясь расписать на клочке бумаги ручку с застывшей пастой.

— Только не шуми, бухарик… Будь человеком… Да! — крикнул он в трубку. — Пишу. Синцов Алексей… Так. Есть. Адрес… Ага. Есть. Лады… А эти двое, Макаровы?.. Есть. Спасибо.

Он положил трубку на место.

— Да меня каждая собака на Сивцевом Вражке знает! И Крушинский ваш знать должен! Зови майора, он тебе все объяснит! — скандалил Леший.

Закованный в наручники, он сидел на жесткой, отполированной скамейке за облупившейся решеткой «обезьянника» и свирепо поглядывал то на затихшую в углу странно одетую парочку, то на капитана.

— Я там живу, на Сивцевом!.. Живу, понимаешь? А вот откуда они там взялись — это вопрос! Большой вопрос!.. И я знаю ответ!

— Вот и ответишь, раз знаешь, — ворчал капитан, заполняя журнал.

Зазвенел телефон, дежурный опять сорвал трубку:

— Да!.. Никак нет, товарищ майор! Пока без результатов. Один задержанный… Пьяный хулиган, напал на прохожих, — он неодобрительно глянул на Лешего.

— Фамилию ему мою назовите! — выкрикнул Леший. — Скажите, Синцов задержан!

— Нет, по розыскным ничего нет… Да, пьяного оформим, а потерпевших отвезем домой. Вот, алкаш требует, чтобы я сказал вам, что он Синцов! Да нет, раньше вроде не доставляли… Есть!

Капитан положил трубку, потер вспотевший лоб под фуражкой.

— Крушинский шпионов ловит, государственным делом занимается… Ему других забот нет, как на твою морду пьяную любоваться…

— Шпионов?! — обрадовался Леший. — Так они и есть шпионы! Самые настоящие! Они с Керченцем заодно! Они из минуса выкинулись, из канализации, я вам говорю! Проверьте их обязательно! Это те самые!

Потерпевший резко поднялся.

— Сколько можно терпеть? — сказал он дрожащим от возмущения голосом. — Нам обещали, что быстро заполнят протокол и отпустят… А вместо этого мы вынуждены сидеть здесь и выслушивать оскорбления!

— Две минуты, граждане! — успокоил дежурный. — Лейтенант сейчас освободится и быстренько оформит протокол… А вы пока напишите как все было, вон лежит бумага… И про ограбление можете написать.

— Даме надо в туалет, — сказал потерпевший. — Я провожу ее. Где тут у вас?

Капитан вздохнул, опять потер лоб.

— По центральному коридору направо… Табличка «Для посетителей», увидите…

— Да не отпускай их, балда! — заорал Леший, вскочив со скамейки и вцепившись скованными руками в решетку.

— Молчать! — Дежурный в сердцах грохнул кулаком по столу, и с полочки над столом посыпались ксерокопии розыскных ориентировок. Чертыхнувшись, он стал их собирать.

И тут вновь прозвонил телефон.

— Слушаю! Да, товарищ майор! Да-а-а, Синцов с Сивцева Вражка, — он озабоченно сдвинул фуражку на затылок и посмотрел на Лешего другими глазами. — Я понял… Ясно. Прислушаюсь!

Потерпевшие подошли к выходу из дежурной части и открыли дверь в коридор.

— Погодите… — вдруг сказал капитан. И добавил громче: — Стойте!

Не обращая внимания, потерпевшие вышли в коридор. Или не услышали, или не поняли, или не обратили внимания, или не подчинились.

— Стоять! — вдруг рявкнул дежурный. В его руках была последняя ориентировка с фотографиями мужчины и женщины. — Стоять, я сказал!

И, расстегивая кобуру, бросился следом.

Через минуту он под конвоем завел потерпевших. Те были заметно напуганы.

— В туалет пошли, а сами к двери намылились! А ну-ка, сядьте в тот уголок!

Он снова взял ориентировку с фотографиями и озадаченно переводил взгляд с нее на потерпевших. Из-под фуражки на лоб наползла большая мутная капля и остановилась напротив переносицы.

— Ручки попрошу держать на виду. Лишних движений не делать! — странным, строгим и одновременно заискивающим голосом произнес дежурный.

— Но… — осторожно начал мужчина.

— Сядьте, пожалуйста, — перебил дежурный. — Все. Сядьте и сидите. И никаких вопросов.

— Евсееву позвоните, капитану Евсееву! — в очередной раз крикнул Леший и продиктовал телефон. А капитан прилежно записал.

— Зарыгин! — зычно крикнул он, и тут же на пороге показался высокий и худой, как жердь, сержант с автоматом поперек груди. — Побудь здесь, пока я… Я сейчас. Чтоб никто никуда и чтоб все было тихо — понял?

Дежурный выразительно глянул на Зарыгина и вышел из-за стола, держа в руках ориентировку и клочок бумаги с телефоном Евсеева.

— А вы сидите, пожалуйста, отдыхайте, — он улыбнулся потерпевшим и выбежал в коридор.

* * *

Делать в Кремлевском дворце больше было нечего. Да и вообще ему было нечего делать нигде. Раскрученный маховик общегородской операции хотя и вхолостую, но крутился, и капитану Евсееву, вместо проваленного, в ней не был выделен отдельный участок. Тех, кто работал с ним в оцеплении, отозвали на выполнение других задач, только Кастинский и Ремнев сохраняли верность, да и то по незнанию обстановки и потому, что не получили другого приказа. Кормухин загремел в больницу — по-настоящему или притворно — неважно, главное, он соскользнул с острия ответственности. Значит, шкуру снимут с него. Впрочем, ему уже было все безразлично. Смертельная усталость гнула его к земле. Это психологическое перенапряжение. Хотелось вернуться домой, в семейную атмосферу, лечь в постель, накрыться одеялом, заснуть и видеть хорошие, не связанные со шпионами сны.

Когда зазвонил мобильник, Юра посмотрел на часы. 23:15. Отец или Марина.

— Да…

— Капитан Евсеев? Это из Арбатского отделения милиции. На Сивцевом Вражке случайно взяли мужчину и женщину, проходят как потерпевшие. Документы в порядке. Макаровы, муж и жена, москвичи… Похожи на фигурантов по сегодняшней ориентировке. Возраст, комплекция, все вроде сходится. Одеты странно, очень грязные. Тут такой Синцов говорит, что они вышли из какого-то подвала… Он и телефон ваш дал…

— Держать, глаз не спускать! — рявкнул Юра, так что Ремнев вздрогнул. — Это могут быть особо опасные преступники! Я сейчас буду!

«Волгу» по какой-то случайности не отозвали. Они мчались, огибая Кремль по северо-восточной дуге — Никольская, Богоявленский, Ильинка… Москворецкий мост перекрыт, оцепление, гаишник выставляет вперед свою палку и сам лезет под колеса. Гражданские номера, ничего не поделаешь…

— Превышение скорости, создание аварийной ситуации, — не представляясь, перечисляет безликий лейтенант, затянутый в черную кожу.

— Так что теперь? Сто баксов тебе дать? — прищурившись, спрашивает водитель.

— Сто баксов! — усмехается лейтенант. — Сегодня общегородская операция, меньше пятихатки не проходит.

— А это проходит? — водитель показывает спецталон.

— Это другое дело, — без капли смущения говорит гаишник. — Проезжайте!

Постовой тут же освобождает дорогу, и они летят дальше. Дорога по причине плохой погоды не загружена, очень скользко, стрелка спидометра прилепилась к отметке сто десять, шофер время от времени плавно подруливает, из-под колес с шорохом вылетает снежное месиво, где-то в области солнечного сплетения однажды возникает и уже никуда не девается сосущая пустота, как в самолете, попавшем в воздушную яму. Юра сидит прямо, незаметно упершись ногами в пол, он слышит, как сзади тихо переговариваются коллеги — что-то о кредитах и машинах.

От Кутафьей башни до Арбатского отделения домчались за семь минут. На крыльце уже топчется высокий худой сержант в одном кительке, но с автоматом, он почтительно замирает, когда эфэсбэшники взбегают на крыльцо.

— Где? — спрашивает Юра.

Сержант распахивает дверь, ведет внутрь. Пахнет куревом и казенщиной, пахнет простой едой: колбаса, сало, лук. Пахнет плохо. Еще одна дверь. Лихорадочно бьется сердце, в висках стучит кровь, Кастинский сунул руку под пальто.

— Здесь…

Юра хотел бы затормозить на секунду, придержать последнюю дверь, чтобы собраться с духом и с мыслями. Но нельзя. И дверь уже открыта.

В тесной желтой комнатке за обшарпанным столом корпит над бланком протокола худущий капитан — не кормят их здесь, что ли? Капитан что-то говорил: в момент, когда зашел Юра, губы его вытянуты, на лице все еще сохраняется делано-глуповатое выражение, но он уже видит решительных оперативников, и выражение лица меняется на официально-строгое.

А напротив него, по другую сторону стола — двое. Уставшие. Почерневшие. Проигравшие и вдруг понявшие это. Они не удивляются — по крайней мере, Мигунов… Он вперил в Евсеева тяжелый ненавидящий взгляд. Флюиды идентификации, те, что у зверей обозначаются запахами, а у хомо сапиенс имеют более сложную структуру… в общем, да, флюиды присутствуют. Но пахнет все равно плохо, гораздо хуже, чем казенщина. Канализацией пахнет. Будто доминантный самец, вожак, начальник, хищный и опасный — будто он наделал в штаны.

— Не двигайтесь, Мигунов, — сказал Юра. — Вы задержаны.

Трое оперативников бросаются вперед. Раз — наручники! Два — карманы! Три — воротники!

Ну и вонища! И что-то непривычное в облике утеса-полковника.

— А где ваши усы, Мигунов?

Но тот не ответил.

Медленно, очень медленно, Юра набрал номер Управления.

— Дежурный слушает! — задроченно рявкнула трубка.

— Капитан Евсеев. Разыскиваемые задержаны. Пришлите группу в Арбатское отделение милиции…

Юра зачем-то кивнул худущему сержанту, все еще продолжающему держать губы трубочкой. Тот кивнул и вышел встречать.

А капитан надвинул на лоб фуражку и спросил:

— Так у нас тут еще один задержанный, Синцов!.. С ним-то что делать?

* * *

— Второй подъезд, — сказал Леший.

Девятиместный «Фольксваген» притормозил, каким-то невероятным образом развернулся на узкой дорожке и стал к самому подъезду. Шесть автоматчиков в бронежилетах с надписями «ФСБ» на черных спинах высыпали на снег.

— Здесь, — Леший распахнул дверь, показал на лестницу, ведущую в подвал, оглянулся на старшого и пошел, поджимая мерзнущие в тапочках пальцы ног. Он почти протрезвел.

Двое обогнали его, забежали в подвал первыми. Леший еще подумал, может, переодеться, а то, вон — ноги голые, футболка дурацкая, джинсы на жопе светятся… Куртку ему, правда, кто-то одолжил, теплую спецназовскую куртку, но она, как ему казалось, только подчеркивала его общий клоунский вид. Но он решил не суетиться.

Перед ментами ему почему-то не было стыдно: ну да, пьяный, расхлюстанный, опустившийся, — только не ваше это дело. Но сейчас с ним были ребята из силового подразделения ФСБ, серьезные ребята, офицеры, мастера боевой работы… И Лешему стало не по себе. Он ведь тоже офицер как-никак.

Когда он спустился вниз, те двое успели осмотреть подвал, подали какой-то знак старшому. Леший открыл бойлерную, показал ход в теплотрассу.

— В общем, мужики, повторяю… Кроме Керченца, никто больше этой дорогой не ходил, — сказал он. — И никто не знал. Это точно. Только он мог привести сюда этих… Шпионов ваших.

— Хорошо, спасибо, — вежливо отозвался старшой и повернулся к своим. — Выходим, грузимся. Дьячук, блокируешь квадрат «шесть-ноль-шесть», Карлов, высаживаешься в «шесть-ноль-пять». Чигин — в «шесть-ноль-четыре». Под контроль все колодцы, люки, подвалы. Все. Пошли…

— Погодите, а как же теплотрасса? — не понял Леший, провожая взглядом спецназовцев, которые бесшумно, как тени, один за другим поднимались по лестнице. — Пойдем, я вам дорогу покажу! Под землей мы его мигом достанем!

— Мы не черти, под землю лезть, — сказал старшой. — И подготовки такой нет. Идите домой. Спасибо еще раз за помощь.

Леший открыл было рот, но старшого рядом с ним уже не было. Никого не было.

— Подготовки у них нет! — ворчал под нос Леший, поднимаясь в свою квартиру. — А у кого должна быть такая подготовка? У этих бандитов-«тоннельщиков»? Странно как-то, все с ног на голову…

Вот черт, дверь захлопнулась, а ключи он, конечно, не взял. Пришлось опять спускаться в подвал, заползать домой через люк. Леший побродил бесцельно по квартире, пришел в кухню, опять уселся на пол, вылил в стакан остатки водки, поднес было ко рту, но отставил. Расхотелось.

Хрен они его найдут! Отсидится спокойно пару дней и вылезет. А если спустится на второй уровень, его вообще никто не сыщет. А может, вообще выкинется в тихом месте и затеряется в городе. Он ведь скользкий, гад, ученый…

Голова раскалывалась, и он повалился на кровать, но сон не шел.

Опять появился Хорь. Бледный, озабоченный.

«И пацанва эта… Что с ней-то будет? Драгоны всякие, Крюгеры и Брюсы — а?»

«И чего это ты о них вдруг вспомнил, Хорь? — спросил Леший. — Ясно, выпить тебе там не с кем, ну да… А если серьезно?»

«Они же ненормальные, — сказал Хорь. — Вот попали тогда в переделку, ну, когда Крюгеру по лапам переехали — помнишь?»

«Помню», — сказал Леший.

«Ты их тогда выволок оттуда. Ты, Леший, — не я и не майор Крушинский. И других ты выволакивал… А теперь кто будет? Кто вскочит среди ночи, чтобы уберечь этих придурков от самих себя?»

«Не знаю, — сказал Леший. — Может, этих ребят, спецназовцев, подготовить надо. На подземную работу заточить. Как „тоннельщиков“, только по-настоящему, без дураков. Это их дело. Вон, у них наверху все по-серьезному, все на квадраты разбито, „шесть-ноль-два“ и все такое… Чего ты лыбишься, Хорь? Мы с тобой в казаков-разбойников там играли, клады искали, датчики всякие обходили, дурью маялись, — а они и минус разделят на сектора, уровни и все такое, да наведут порядок, ведь для них секретов никаких нет…»

«Плюсовые квадраты — это одно, а минусовые — совсем другое, — сказал Хорь со своей ухмылочкой. — А кто их готовить будет? Где они, эти подготовщики? Нету. И твой случай был бы идеальным. И боевой опыт, и навыки „знающего“…»

«Какой случай?» — не понял Леший.

«А тот самый, — сказал Хорь. — Наверное, в твоей газете не попалось ни одного объявления о приеме на работу в Центр специального назначения ФСБ?.. Что естественно, — добавил Хорь, — им ведь не нужны какие-нибудь раздолбаи с улицы. А нужны люди серьезные, обладающие хорошей физподготовкой и определенными навыками. А уж если они вдобавок еще имеют офицерское звание и боевой опыт… а еще знают московский минус как свои пять пальцев…»

Леший рассмеялся.

«Я — „ментол“ в погонах?.. Да ты что, с жерди упал?»

Но Хорь не смеялся.

«Погоди, — сказал он. — Не торопись. Выспись сперва, да протрезвей, товарищ старший лейтенант. Успеешь еще забраться на свой двадцать пятый этаж. Только главного оттуда, с верхотуры этой, не разглядишь, вот оно как. Потому что главное часто бывает скрыто глубоко, в самом глубоком минусе… Суть — понимаешь? Суть. Она, как перстень Софьи Палеолог или та библиотека Ивана Грозного, — то ли спрятана кем-то, то ли обронена и забыта. А докопаться до нее некому…»

И тут плавный ход его мыслей прервал телефонный звонок. В этот раз будить Лешего не пришлось, он и так не спал.

— Алексей? — послышался в трубке смутно знакомый голос. Явно не майор Крушинский. — Извините, что так поздно звоню…

— Ничего, — прокашлялся Леший, а сам подумал: «Что за китайские церемонии?»

— Это капитан Евсеев. Хочу попросить вас кое о чем.

Евсеев вопросительно помолчал, затем продолжил:

— Надо просчитать наиболее вероятные выходы Керченца на поверхность. Вы не можете нам помочь?

Леший сел на кровати:

— Я думал, вы его уже взяли.

— Возьмем, — сказал Евсеев просто, без бравады. — Просто под землей-то никому работать не приходилось. А вы специалист.

Леший подумал для виду, почесал голый живот и сказал:

— Чего ж не помочь.

* * *

Чего там скрывать — распрощавшись с Зенитами, Мачо вздохнул с облегчением. Как будто гири от ног отвязали. Он вообще презирал агентов и не без оснований считал их предателями, хотя, разумеется, никогда этого не показывал, наоборот — как все оперативники, гладил своих помощников по шерстке, не скупился на комплименты, выражал восхищение их смелостью, ловкостью и удачливостью. Но раньше он никогда не видел их на грани провала. А теперь налюбовался! Легендарный Зенит, который нанес невосполнимый ущерб обороноспособности своей страны, наложил полные штаны, хотя и старался этого не показывать. А Зенитиха потеряла весь свой лоск и превратилась просто в опустившуюся бабу, истеричку, бомжиху, которой и положено лазать по канализации в драном брезентовом плаще… На миг мелькнула мысль об Оксане: а как бы она выглядела в подобных обстоятельствах? Но Мачо тут же ее отогнал.

Он перекинул похудевший рюкзак на грудь, чтобы не шкрябал о трубы, натянул шапочку поглубже и исчез в коллекторе теплотрассы. Мачо сделал свое дело, по крайней мере, на сегодня. Мачо может идти. Может даже бежать. И побежал бы, если бы не десяток километров тоннелей за спиной, полсуток напряженной адовой работы. Мачо был выжат как лимон. А осталось-то всего ничего, последний рывок, чтобы спасти свою задницу. Уже только свою, родную, не чью-нибудь еще. Ради такого случая можно и постараться.

Он не чувствовал вони, холода, усталости и страха. Он шел домой. Хотя обосравшийся Зенит навязал ему еще одно дело: завтра следует ликвидировать молоденького парнишку — но это задача несложная, надо просто определиться с методом… Мачо склонялся к игле. Короткий укол в автобусе или метро — и дело сделано, никто ничего не заподозрит…

Выйдя из теплотрассы в «канал», Мачо присел на корточки, прислушался. Ничего не услышал. Все спокойно, можно не волноваться. Сработано чисто!

Прошел еще с километр и повернул на первой южной развилке. Он решил выкинуться в районе Садового кольца, где-то ближе к Зубовскому бульвару. Метров через сто попалась еще одна развилка; из восточной трубы доносился гул падающей воды. Мачо завернул туда, дошел до водобоя и сбросил в колодец аптечку, запасной фонарь — короче, большую часть своей поклажи, оставив только очки-навигатор. Надо думать, кого-то из рыбаков на Москве-реке ожидает интересный улов. Он опять вернулся на свой маршрут и теперь уже никуда не сворачивал.

Если бы была граната, можно было еще поставить «растяжку», устроить прощальный фейерверк. Хотя лишний шум ни к чему. Лишние смерти тоже. Вот и Хорь был лишним, в том смысле, что Мачо не собирался его убивать, он только предупреждал. Но Хорь полез на рожон, это уже его дело — мог и не лезть. А люди, которые, возможно, пойдут по его следам, они профессионалы, спецы, это их работа, они не могут не идти, им деваться некуда. Здесь есть какой-то тонкий нюанс… хотя дело, скорее всего, не в нюансах. Просто необходимости такой не было.

Пройдя еще около километра, Мачо понял, что пора выбрасываться наружу. Силы были на исходе. Да и место подходящее: судя по показаниям навигатора, впереди колодец, который выходил в треугольник, расположенный между двумя девятиэтажками и детским садом.

Но что это?! Впереди раздавался лязг, скрежет, треск и сдавленная матерная брань. Похоже, там кто-то работает!

Значит, надо выходить через фонтан в тихом заброшенном скверике. Этот сквер Мачо лично осматривал накануне, как и другие места возможной выброски. Он свернул направо, в узкое ответвление. Пол здесь был сухим и шел с заметным уклоном вверх. Этот ход привел в довольно просторный бетонный подвал с несколькими электромоторами, ржавым насосом и уходящими куда-то вверх трубами.

Он сел в угол и застыл, то ли заснув, то ли впав в забытье. Наконец, пришел в себя и снял комбинезон. Тот блестяще выдержал испытание: одежда под ним была чистая и почти сухая — только пропотевшая. Свернул его как можно туже, засунул под мотор: интересно, кому достанется? Под другой мотор зашвырнул навигатор, перцовый баллончик и нож. Пистолет он спрятал под куртку, а иглу положил во внешний карман, чтобы была под рукой.

До тошноты хотелось есть — это первое, что он сделает. Нет, второе. Первое — сменить одежду. Это здесь она хорошо выглядит, а на поверхности будет вонять, как спецовка ассенизатора. В центре должны быть ночные магазины. Потом поужинать, потом снять номер в хорошем отеле — там не бывает облав и не так придирчивы к документам. Поспать, а утром сделать последнее дело — и прямиком домой…

Мачо подошел к тонкой металлической двери, рванул несколько раз, определил, где находится замок, и выстрелил — раз, другой… Удары пуль о металл и щелканье гильз о бетон перекрыли уханье глушителя. Он ударил дверь ногой, замок вывернулся, и дверь распахнулась.

* * *

На периферии, где-нибудь в Кунцево, Долгопрудном и Чертанове, Москва уже погрузилась в сон, а в районе Садового кольца жизнь кипела, похожая на веселое суматошное дефиле. Сновали прохожие — их средний возраст ближе к полуночи таинственным образом снижался, приближаясь к отметкам «тридцать плюс-минус»; сновали автомобили, украшенные белыми шапками недавнего снегопада, — их средняя стоимость к полуночи, напротив, становилась выше. На этом праздничном, слегка нетрезвом фоне как-то по-особому выделялись хмурые озабоченные люди стандартной служебной наружности, явно ищущие здесь не развлечений, а чего-то другого. Более скучного, чем стриптиз или рулетка, но и более важного для государственной безопасности страны.

Таких людей в эту ночь было немало, больше, чем обычно, — практически весь оперсостав столичного управления ФСБ и в придачу к ним сотрудники милиции: уголовный розыск, участковые, ППС[28] и гаишники на своих карнавальных машинах…

После того, как Юра Евсеев написал рапорт о задержании Мигуновых и высказал свои соображения по дальнейшему розыску, — а его соображения вдруг резко возросли в цене, и к ним стал прислушиваться даже срочно прибывший в Управление генерал Ефимов, в дислокации заслонов, рейдовых групп, патрулей и постов стали происходить перестановки. Невидимая рука теперь расставляла всех вдоль линий подземных коммуникаций, лучами расползающихся из Сивцевого Вражка. Эфэсбэшники заняли места у точек возможной выброски, коих насчитывалось не менее сотни, а «приданные силы», срочно снабженные фотографиями Мачо, патрулировали этот район.

Но Юра не обольщался масштабами развернувшегося действа. Он знал, что поставленный невод был дырявым. Только «отпускные» цены возросли в пять раз.

Герой сегодняшней операции, обласканный начальством, находился у себя в кабинете. Ремнев и Кастинский, тоже попавшие в число героев, дремали в своих креслах, а диковато выглядящий в строгих интерьерах ФСБ Леший разглядывал карту центра Москвы и напряженно сопел, источая густой алкогольный запах.

— Думаю, скорей всего здесь, в Пионерском сквере, — наконец сказал он, ткнув пальцем с обкусанным ногтем. — Или здесь. А может, здесь…

И на вопросительный взгляд Юры пояснил:

— Это самые удобные места для выброски. Люк, фонтан и подвал. Они на одной ветке, в одном квадрате. Люк — слишком наглядно. Подвал… Не знаю, может, его сейчас запечатали. А вот фонтан — в самый раз. Там из «канала» узкий лаз в насосную, а оттуда выкинуться — раз плюнуть!

— Сто процентов? — спросил Евсеев.

Леший покачал головой.

— Ста процентов вообще никогда не бывает. Но я, если бы устал и чувствовал опасность, выкидывался бы через фонтан.

Юра позвонил дежурному.

— У нас есть свой резерв?

— Откуда? — недовольно отозвался тот. — Уже всех выгнали на улицу. Можем милиционеров перебросить.

Евсеев задумался.

— Не надо, — наконец сказал он и пояснил Лешему: — У меня свой резерв есть.

* * *

Бывший сотрудник Службы НН Алексей Семенов смотрел телевизор и все больше наливался раздражением.

— Итак, Анджела, какой, по-вашему мнению, реактор более эффективен: с вертикальным расположением урановых стержней или с горизонтальным? — лучезарно улыбаясь, спросила ведущая у кукольной блондинки с большим бюстом.

И нараспев закричала:

— На-а-по-о-минаю — в моей передаче знаменитая Анджела Бриллиантова-а-а! Сейчас она пытается выиграть миллион рублей! И я, Серафима Яхонтова, надеюсь, что ей повезет! Звоните в прямой эфир и принимайте участие в нашей замечательной игре! Итак, Анджела, ваше слово!

— Думаю, с вертикальным! — ослепительно улыбнулась блондинка и выставила грудь.

«Силикон, — подумал Семенов. — При такой талии и плечах такие сиськи сами не вырастут…»

— Блестящий ответ! — восторженно закричала ведущая. — А почему вы пришли к такому выводу?

— У меня была стиральная машина с горизонтальной загрузкой, а потом я купила — с вертикальной. Последняя гораздо удобней!

— Браво, Анджела! — Ведущая зааплодировала. — Очень логично! А что думает наша аудитория? Напоминаю, с вами я — Серафима Яхонтова, у меня в студии популярные певцы, стилисты, танцоры и два депутата Государственной думы, очень квалифицированные и компетентные специалисты, они помогут нам лучше понять сегодняшнюю проблему. Про-о-шу, го-о-лосо-о-вать! И зрителей прошу звонить в наш прямой эфир, ваше мнение очень важно!

Неожиданно зазвонил мобильник на тумбочке.

— Кого это в полночь раздирает? — возмутился Семенов, но трубку взял.

— Здравствуйте, Алексей Федорович, это Евсеев, — раздался по-юношески звонкий голос. — Нам нужна ваша помощь. Очень нужна.

— Ну… Пожалуйста, — немного растерялся Семенов. — Чем могу — помогу. Наверное, какая-то консультация?

— Да нет, — Евсеев изложил суть дела, и бывший «наружник» встрепенулся, как старая гончая, услышавшая охотничий рожок.

— Есть! Я все понял. Через двадцать минут буду на месте…

Он стал быстро одеваться.

На экране ведущая тоже приняла телефонный звонок. Зритель, представившийся бывшим инженером атомной электростанции, возмущенно говорил, что в реакторе не урановые, а графитовые стержни и что никакой вертикальной или горизонтальной загрузки в природе не существует…

— Огромное вам спасибо за ваше мнение! — радостно закричала Яхонтова. И пояснила всем окружающим: — В моей программе существует свобода слова и мысли. И я с уважением отношусь даже к мнению, отличному от общепринятого! Но продолжим! Анджела Бриллиантова получает еще одно очко и приближается к заветному миллиону! Кстати, на что вы его потратите?

Семенов резко выключил телевизор и вышел на улицу. Дул ветер, и он плотней запахнул ворот своего вытертого пальто. Хорошо, что сразу же удалось поймать такси, но плохо, что это торпедировало и без того хлипкий семеновский бюджет. Может, придется согласиться на лоток в метро… Хотя там замкнутое пространство и нехватка кислорода… А что делать?

Через четверть часа он высадился в квартале от Пионерского сквера.

«„Порше“ — ваша мечта как никогда близка», — лживо обещал рекламный плакат, протянутый через ярко освещенную улицу.

— Вот суки!

Он вышел в Кропоткинский переулок и пружинистой походкой, незаметно поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно принюхиваясь, направился к нужному месту. Вскоре свернул во дворы, в темную арку под эркером. Он любил старые московские дворы, эти «шкатулки с секретами», по которым когда-то, давным-давно, оттаптывал свои замысловатые маршруты. И сейчас мог часами бродить по ним, вспоминая свою молодость и удачу. Но только не сегодня. Сегодня не до воспоминаний. Сегодня он привлечен на боевую работу.

Пройдя под аркой в огромный двор, Семенов нутром почуял чье-то присутствие. Обернулся на ходу. Двое мужчин подпирали стену сразу за аркой, молча разглядывая его. Семенов внутренне усмехнулся. Да-а, квалификация у ребят уже не та… Естественности нет, вот в чем беда. Стоят и молчат, как истуканы. А кого вы изображаете, дорогие коллеги? Добрых соседей, которые за полночь решили покинуть свои теплые квартиры и вместе подышать свежим воздухом? Так дышите, гуляйте, беседуйте!

А что там за звук вдали? Семенов ускорил шаг, свернул на тропинку, ведущую к арке в противоположном конце двора. И вдруг на фоне дальних фонарей заметил впереди еще один силуэт. Вдруг — потому что силуэт возник из ничего, будто из-под земли вырос. Только что его не было, и вот он уже идет, быстро и беззвучно, как привидение, идет к соседней «свечке». Что это у него на плече?

Охотничий азарт заставил сердце учащенно биться. Здесь явно что-то не так. Он не верил в чакры, ясновидение, загробную жизнь, и в сказки про привидения он тоже не верил. А в вынырнувшего из-под земли шпиона — верил. Хотя если опросить тысячу москвичей, то окажется, что подавляющее большинство верит как раз в чудеса, а не в реальных шпионов.

Он притормозил и осмотрелся.

Ага. Люк канализации. Конечно, не заваренный. Крышка закрыта не до конца, а рядом берет начало цепочка темных следов, тянущаяся вслед за загадочным прохожим. В самом деле — из-под земли вырос…

Семенов пригнулся, щелкнув зажигалкой, осмотрел грязные следы, понюхал — запах канализации слышался вполне отчетливо. Поднял глаза и увидел, что силуэт исчез в темноте.

Семенов расстегнул ворот куртки — ему стало жарко. Беспомощно оглянулся по сторонам. И совсем рядом увидел двоих мужчин в штатском — кажется, тех самых, что были у арки. В руке у одного мигала красным огоньком рация.

— Постойте, гражданин! — раздался властный голос. — Ваши документы!

Тут же во двор заехал сине-белый «Форд» с включенным проблесковым маячком, откуда неторопливо выбрались еще двое в милицейской форме.

— Попался, голубчик! — Цепкая рука взяла его за локоть.

— Да вы что, ребята?! Вон того держите, он из люка вылез и пошел туда…

Яркий луч фонаря ударил в лицо.

— Ты нам зубы не заговаривай! Давай в машину!

— Кого, меня в машину?! — возмутился Семенов. — Я сотрудник ФСБ!

Порыв был искренним и потому убедительным.

Рука разжалась.

— Гм… Попрошу ваши документы!

Он достал пенсионное удостоверение, показал.

— Бывший сотрудник, — с сомнением покачал головой милиционер. — Может, все-таки проверить?

— Какая разница, — по-прежнему властно вмешался штатский. — Оставьте его в покое!

— Я ведь сам когда-то работал в НН, — сказал Семенов. — Он туда пошел, к двенадцатиэтажке! Догоняйте, уйдет!

Милиционеры, переглянувшись, забрались в свой «Форд». Штатские запрыгнули на заднее сиденье.

— Идите домой, папаша, отдыхайте, — сказал один напоследок. Вроде уважительно сказал, но прозвучало обидно. А может, это Семенов так воспринял.

«Форд» рванул с места. Через минуту синий маячок мигал у «свечки». Почти сразу оттуда послышались шум и возбужденные голоса. Когда Семенов подошел, милиционеры «винтили» какого-то дядьку в ватнике и резиновых сапогах, с мотком сталистой проволоки в руках. Штатские сдерживали небольшую толпу наспех одетых жильцов.

— Чего вы к нему вяжетесь? У нас засор, вот человек и чистит! — кричала полная женщина в пальто и тапочках на босу ногу.

— Ничего он никому не сделал, и трезвый…

— Да мы его давно знаем!

— Вы, что ли, дерьмо откачивать будете?!

Не обращая внимания на крики, милиционеры засунули дядьку в свой «Форд». Только проволока осталась лежать в сугробе.

«Ясно… Доставят работягу-сантехника в отдел, напишут рапорта и заработают „галочку“… А что после проверки бедолагу отпустят, так их не касается…»

Развернувшись, отставной «наружник» прошел через двор, вышел через вторую арку и попал в крохотный сквер, утыканный чахлыми липами. Посередине с незапамятных времен стоял запорошенный снегом фонтан, в середине которого гипсовый пионер на постаменте беззвучно дул в горн с отбитым раструбом.

Тускло светила желтая луна. Семенов присмотрелся к засыпанной снегом круглой каменной чаше. Следов на пороше не было. Он все же залез в фонтан, достал фонарик, нагнулся и, освещая ноздреватый наст косо направленным лучом, прошелся вокруг пионера. Что это? По ноздреватой белой поверхности тянулась утрамбованная полоса, будто оставленная широкой лопатой для чистки снега. А вот и сама лопата — валяется на аллее… Похоже, ею зачистили следы!

В задней части постамента виднелась дверца. Полоса начиналась от нее. Семенов подошел, взялся за ручку-скобу, потянул. Заскрипели ржавые петли, тонкая железная дверь открылась. Фонарь осветил вывороченный замок с двумя глубокими вмятинами. Луч пробежал по пыльному бетонному полу. Цепочка следов с характерным рельефом, блестящий цилиндрик гильзы… Да, здесь был не сантехник и не бродяга — здесь был настоящий шпион!

Семенов выскочил обратно на заснеженную аллею, осмотрелся, нервно крутясь вокруг своей оси, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом.

«Где?! Куда?! Ах, гад!!»

Впереди выход на Пречистенку, справа — Зубовская площадь.

«Нет, не уйдешь, догоню!»

Списанный охотничий пес бросился по холодному следу. Но не догнал.

«Ох! Ф-фух… Черт…»

Он остановился, тяжело дыша и вытирая ладонью взмокший лоб. Потом нагнулся, уперевшись ладонями в колени, покашлял и поплевался. Дыхалки уже нет, можно даже не дергаться.

«Это из-за курева проклятого, — подумал он. — Еще давно хотел от этой заразы избавиться. Если бы не тот патлатый америкос, давно бы бросил. Сегодняшний, видно, тоже америкос…»

Он выпрямился, отдышавшись, и перевел дух.

«Видно, важная птица, раз столько народу подняли. Даже про меня вспомнили… Только толку от меня мало…»

Семенову стало стыдно перед Евсеевым. А еще больше — перед самим собой.

Впереди, на Пречистенке, внезапно взвыла и тут же замолчала милицейская сирена.

«Наверное, поймали… Куда он денется…»

Семенов постоял немного, отдышался и пошел дальше, припадая на левую ногу. Вот еще напасть, подвернул, что ли?

Он вышел на улицу. Она была почти пуста, если не считать одинокого гаишника с жезлом, прохаживающегося вдоль тротуара, и веселой компании, вышедшей из кафе «Погребок». На другой стороне чинно шли своей дорогой несколько пар и с криками бросалась снежками стайка расхристанной молодежи. Редкие машины разбрызгивали жидкий грязный снег.

Серая «Волга» без опознавательных знаков остановилась возле «Погребка», из нее выпрыгнули люди в милицейской форме и в штатском, потребовали документы у веселой компании. Семенов смотрел на них — нервных, злых и бестолковых, и понимал — операция провалилась, весь пар ушел в свисток, в имитацию масштабного розыска… Ведь ни один из припозднившихся гуляк не подходит на роль выбравшегося из-под земли шпиона!

Отставник «наружки» постоял, раздумывая, и пошел по Пречистенке в сторону центра. На него ни милиционеры, ни штатские не обратили никакого внимания. Он даже расстроился. И нога разболелась пуще прежнего. Совсем уж стариковским шагом Семенов ковылял к метро «Кропоткинская», иногда останавливаясь, чтобы унять кашель. Домой, домой, домой… Заварить травку против простуды, выпить чудодейственный кефирчик, якобы снижающий холестерин… Зря он вообще ввязался в это дело — не по возрасту…

Редкие встречные прохожие поглядывали на него и отворачивались. А один, выскочивший из ночного универсама, даже не посмотрел, словно Семенова и вовсе не существовало в природе. Прошел себе мимо — широкая прямая спина, упругий шаг, новая, с иголочки, одежда — еще необмятые куртка и брюки, сияющие ботинки… Здоровый парень, атлет, не курит наверняка, следит за собой… И хорошо разбирается в оружии, даже про диковинный сверхмощный «Казюлл» знает…

Профессионально срисовавший лицо Семенов отметил, что вживую оно не похоже ни на композитный портрет, ни даже на фотографии. Но с момента их летней встречи парень практически не изменился — только бородку сбрил, да походка теперь естественная: уверенная, четкая, без искусственного сваливания, тигриная походка… А ботинки новехонькие, блестят, отталкивают уличную слякоть.

Молодец, господин шпион, за искусство маскировки — твердая пятерка!

Нога уже не болела, кашель прошел, только сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки. Семенов установил привычную дистанцию и шел за объектом, как привязанный, проклиная одышку и компанию «Филипп Моррис» со всей ее зловредной продукцией. Никаких больше сигарет, ни одной!

Опытный, гадюка! Всех обвел вокруг пальца, ускользнул от всех преследователей, прошел через дырявые неводы розыскной операции. Как ему это удалось? Может, забежал в сквозной подъезд, а там махнул через Малый Левшинский, затесался в толпу… Неважно. Ушел, главное. Патлатый, гад, в свое время тоже ведь сфинтил, до сих пор Семенову аукается…

Слева открылся темный проулок, в котором ярко светилась вывеска «Пиццерия». Объект свернул, направился к ней и вошел внутрь. Семенов нырнул во двор, убедился, что второй выход из «Пиццерии» отсутствует, и занял пост за толстым деревом, метрах в двадцати от входа. И только потом потянулся за мобильным телефоном.

* * *

— Кого они задержали? Кого?! Из люка?!

Евсеев привстал, намертво прижимая к уху трубку внутреннего телефона.

— По приметам подходит? Не очень? Гм… Так, может, он действительно сантехник? Ясно… Что ничего не ясно!

Дежурный, не дослушав, отключился. У него сегодня был сложный вечер. Юра медленно положил трубку на рычаг.

Ремнев продолжал сопеть. Его и без того простецкое лицо с приоткрытым ртом имело дебильноватое выражение. У Кастинского один глаз открылся, и вопросительно смотрел на Юру.

— В сто двадцать шестое отделение милиции доставили задержанного, он вроде из люка вылез, — пояснил Евсеев. — Объясняет, что сантехник, и в люке засор прочищал… А те долбачи ничего не проверили и нам рапортуют! Так что надо разобраться на месте. Кто поедет?

— Да я и поеду, — Кастинский потянулся и нехотя встал. — Чего Витьку будить…

Дверь за ним закрылась. А через несколько минут ожил личный мобильный телефон Евсеева.

— Я его нашел, — сдерживая волнение и конспиративно понижая голос, доложил Семенов. — Он в «Пиццерии», во Втором Малом переулке, рядом с Пречистенкой.

— Точно он? — без особого энтузиазма спросил Юра.

— Вроде точно. Но отпечатки пальцев я с него не снимал…

— Ясно…

Евсеев немного подумал. Точно — не точно, но надо ехать проверять.

— Сейчас приедем, — наконец, сказал он и принялся будить Ремнева.

* * *

Сквозь задрапированные инеем окна рассмотреть внутренность пиццерии не удавалось, а входить внутрь Семенов запрещал категорически.

— Да они же чувствуют опасность, они от любой тени шарахаются, — лихорадочно и очень убежденно твердил он. — Надо здесь ждать: рассредоточиться, пропустить мимо и навалиться неожиданно… Чего вас так мало-то? Он здоровый!

— Сколько есть, — раздраженно буркнул Евсеев.

«Потому что все тянут пустые билеты», — вот что следовало ответить. Но это было бы несправедливо по отношению к пенсионеру, который по первому зову вышел из дома в холодную московскую ночь.

— У тебя пистолет имеется? — не успокаивался Семенов.

— Ну, — кивнул Евсеев.

— Это хорошо. Приготовь на всякий пожарный… Лучше в карман положи…

— Значит, так! — не обращая внимания на советы отставника, сказал Юра, обращаясь к Ремневу. — Я становлюсь за дверь. Когда он выйдет, вы спрашиваете документы. Я оказываюсь за спиной, он меня не видит. Если что, я хватаю его за шею и опрокидываю… А вы блокируете руки. Ясно?

— Ясно, — зевнул Ремнев. — Только никакого «что» не будет…

Он неодобрительно покосился в сторону переступающего с ноги на ногу Семенова. Голову тот втянул в плечи, поднял воротник, причем по всей фигуре было видно, что это не для маскировки, а от холода. И из-за этого замерзшего старикана весь сыр-бор?!

— Когда закончим смену? — шмыгнув носом, спросил Ремнев. — Уже почти сутки на ногах.

— Проверим, там видно будет.

Контрразведчики стали по обе стороны от двери. Семенов распрямил согнутую спину и с нейтральным видом принялся прогуливаться вдоль фасада.

За следующие десять минут из пахнущего свежим тестом теплого нутра «Пиццерии» вышли две девушки с одним кавалером, потом три подвыпивших мужчины, а потом тот, кого они ждали, — атлетически сложенный человек без головного убора.

Ремнев заступил ему дорогу.

— Федеральная служба безопасности, — с некоторой ленцой произнес он. — Попрошу ваши документы!

— А что случилось? — удивился атлет. — У меня уже проверяли два раза…

— Попрошу документы! — повторил Ремнев, уже строже.

— Пожалуйста.

Руки проверяемого и контрразведчика соприкоснулись. Ноги Ремнева подкосились, и он неожиданно упал на затоптанный снег. У Юры перехватило дыхание. Он не успел ничего подумать, а тем более — предпринять. Атлет повернулся и оказался с ним лицом к лицу. Мощная рука потянулась к лицу Евсеева. Между пальцами что-то блестело. Юра отшатнулся.

Когда Ремнев упал, у Семенова в горле что-то екнуло, глаза вспыхнули, как прожекторы. Он не ошибся, это враг! Отставной «наружник» часто видел такое в ночных кошмарах: вот он, гад, совсем рядом, бери же его! А к ногам будто гири привязали, мысли в голове тяжело перекатываются, как булыжники, и гад убегает, и победоносно развеваются его длинные патлы…

Но на этот раз никаких гирь не было. В голове светло и ясно, как на детском утреннике. Семенов четко знал, что делать, больше никаких сомнений. Он закричал и бросился на могучего, как скала, врага, забыв о возрасте, больной ноге и всех своих проблемах. Он снова молодой, тридцатилетний, здоровый, как бык, да он готов горы свернуть!.. Голова врезалась во что-то твердое, оглушающее, как гранитная скала, в глазах потемнело, затрещали шейные позвонки. Скала покачнулась, подалась в сторону, вытянутая рука ударилась о стену и что-то выронила. А скала обрушилась пудовым валуном, который жестоко упал на грудь и смял, раздавил, придавил своей тяжестью.

Семенов опрокинулся на спину, но продолжал что-то кричать. Атлет повернулся и, расстегивая куртку, бросился бежать по пустынному переулку, туда, где свет фонарей заканчивался и начиналась спасительная тьма. Юра бросился было следом, но понял, что в поединке с офицером ЦРУ Биллом Джефферсоном его ждет судьба самонадеянного щенка, вступившего в схватку с матерым волком. Он остановился, будто ударившись о стену, посмотрел на Ремнева, поза которого не оставляла иллюзий того, что он еще жив, и услышал отчаянный крик Семенова:

— Шмаляй его, чего ждешь?! Шмаляй! Шма-а-а-ля-я-яй!

Хорошо, что он переложил пистолет в карман, но на темном фоне переулка мушки не было видно, а надо было стрелять, во что бы то ни стало стрелять и обязательно попасть… Эта задача непосильна даже для профессионального мастера практической стрельбы, а Юра в Академии редко стрелял на «отлично» — в основном на «четверку».

Японское боевое искусство кю до — стрельбы из лука — исходит из того, что успех достигается отнюдь не точным прицеливанием. Просто стрелок сливается с луком, а стрела становится продолжением его мысли, именно поэтому она точно попадает в мишень. Европейцу очень трудно постигнуть такую философию, но сейчас, сжав двумя руками мокрую рукоятку и намертво сцепив челюсти, Юра выстрелил наугад, всей силой своей души направляя пулю в цель. Яркая вспышка осветила переулок, грохот эхом отразился от близких фасадов, и это окончательно деморализовало молодого капитана, потому что стрельба в тире — это одно, а стрельба на московских улицах — совсем другое.

— Шмаляй, шмаляй, уйдет! — продолжал кричать Семенов, но что-то в окружающем мире изменилось, и Юра интуитивно понял — что именно.

Больше никто никуда не бежал. Метрах в тридцати, сразу за последним фонарем, на снегу что-то темнело. На негнущихся ногах, выставив вперед оружие, он подошел ближе. Опытный агент, выполнивший множество специальных заданий в разных уголках земного шара, «ликвидировавший», «терминировавший» или «стеревший» одиннадцать человек, лежал ничком, уткнувшись окровавленным лицом в холодный московский снег. В откинутой руке зажат пистолет с глушителем, которым он не успел воспользоваться и теперь уже не воспользуется никогда, потому что пуля начинающего контрразведчика вошла ему в затылок и, судя по расползающемуся темному пятну, вышла через лицо. Но, на всякий случай, Юра ногой отбросил пистолет в сторону, хотя и опасался, что мертвец схватит его за ботинок. Потом еще раз посмотрел на убитого. Темное пятно стало больше и выпустило щупальца. Его вырвало. Шатаясь, как пьяный, он отвернулся, отошел в сторону, постоял несколько минут, глубоко дыша низом живота, обтер лицо снегом.

Потом, подняв пистолет агента, Юра вернулся к «Пиццерии». Несколько человек в белых халатах обступили Ремнева, кто-то шарил по шее, нащупывая пульс, кто-то давал советы и комментировал — все как в кино.

— Да нет, уже холодный. Звоните в «скорую» и милицию, скажите — человека застрелили… А этот, второй, очухался!

Семенов действительно медленно поднимался на ноги.

— Ну что? Готов? — с жадным ожиданием спросил он.

Юра ничего не ответил.

Приземистый парень в поварском колпаке уставился на опущенные к земле пистолеты в его руках и громко крикнул:

— Вот этот стрелял! Он его убил!

У Юры не было сил ни объяснять, ни оправдываться. Зато у Семенова были.

— Спокойно, граждане! — уверенно и властно сказал он, как говорил когда-то, давным-давно, еще в прошлом веке. — Мы из ФСБ. Прошу всех соблюдать спокойствие и порядок. Лучше зайдите в помещение, чтобы не затоптать следы.

Как ни странно, его послушали.

А в кармане Евсеева зазвонил телефон. На связь вышел оживленный Кастинский.

— Это самый обычный сантехник! — доложил он. — Никакого отношения к нашей ориентировке. Даже близко не похож. Идиоты! Как там у вас дела? Ремнев проснулся?

Виктора всегда называли по фамилии. А отчества его Евсеев не мог вспомнить, как ни старался. Знал только, что он разведен, живет, а теперь уже жил, в общежитии какого-то завода и очень мечтал получить квартиру. Да и завести нормальную семью хотел.

Объяснять ничего не хотелось, и Юра отключился. Все нужные звонки сделал Семенов.

* * *

Вечером Юра вырвался пораньше, чтобы забрать Марину с занятий и поужинать вместе. Давно обещал, а вот никак не получалось. Трясясь в метро, он пытался вспомнить, когда они виделись последний раз. Неделя. Может, больше.

Когда работаешь без выходных, трудно вести счет времени. Марина звонила каждый день, но все как-то не вовремя, так что и разговоры эти постепенно ужимались до «привет — как дела — ну ясно, пока». И голос ее со временем как-то тускнел. Да. Сегодня, похоже, его последний шанс.

Он вышел на «Фрунзенской» за пять минут до окончания последней лекции, бежал бегом. Успел. В вестибюле толпились, одевались, галдели студенты… хотя по большей части все-таки студентки, ребят было заметно меньше. Зато все как на подбор — рослые, ухоженные гренадеры. «Их бы в нашу Академию, на факультет кремлевской комендатуры!» — внезапно подумал Юра.

Вот и Марина появилась в компании какого-то симпатичного скандинава в пальто из верблюжьей шерсти, поверх которого с истинно богемной небрежностью был наброшен длинный шарф. У Юры засосало под ложечкой. Все-таки они здорово смотрелись, ничего не скажешь: Марина с ее идеальными пропорциями, яркая и спортивная, и этот парень со стальными глазами.

Но тут же он забыл обо всем. Увидев его, Марина расцвела в улыбке, подбежала и неожиданно поцеловала его в щеку.

— Привет, — сказал Юра.

— Привет.

Скандинав проплыл к выходу, вежливо качнув свежевымытой шевелюрой.

— Это просто ухажер один, не обращай внимания, — сказала Марина уже на улице. — Любитель взглянуть, как выглядят балерины без пачек. Нормальный парень, в принципе. Но зануда, как и все здесь.

— А я думал, танцоры того… — сказал Юра. — Без четкой ориентации.

— Разные есть! — рассмеялась Марина. — Ты какой-то смурной… Случилось что-то?

— Да, на работе были сложности…

— Куда пойдем?

Они приземлились в кафе, название которого Юра даже забыл рассмотреть. Прикончив основательную порцию картофельных оладий со сметаной, Марина допила второй стакан чаю.

— Что так смотришь? — усмехнулась она. — Прикидываешь, сможешь ли прокормить такую жену?

Юра поднял глаза. Это была не шутка. В первую секунду он не знал даже, как отреагировать. Он смотрел на красивую стройную девушку, будущую приму… или просто будущую балерину, он всегда знал, что такие экзотические цветы взращиваются в тихих интеллигентных семьях в районе Садового кольца, знал, что они питаются йогуртом и фруктами, живут по расписанию, дружат с тихими мальчиками из таких же семей, тайно и безнадежно влюбляются в какого-нибудь лохматого и плоскостопого гения-пианиста с трудновыговариваемой фамилией, говорят голосом тихим и бесцветным, сексом они занимаются…

Занимаются ли они вообще сексом? Юра не знал. По крайней мере, не знал до последнего времени. Но вот такая девушка сидела сейчас перед ним, только что с удовольствием прикончив плотный «фермерский» ужин и выпив двойную порцию чая. С таким же, если не с большим, удовольствием она предавалась любви, а если говорить шире, то и жизни вообще. Вдобавок ко всему она только что со свойственной ей прямотой заявила, что не прочь связать свою жизнь не с тихим мальчиком-гуманитарием и не с плоскостопым гением, а — с капитаном ФСБ. Правда, сомневается только, сможет ли он удовлетворить ее жизненные аппетиты.

Марина смотрела ему в глаза и улыбалась.

— А ты такого мужа вытерпишь? — в тон ей ответил Юра. — Который появляется дома поздно вечером и не каждый день? Правда, у меня скоро будет орден!

Марина отодвинула стакан и сказала:

— Ну, раз орден… Все вытерплю. Вот увидишь. Я буду классной комитетской женой. Как твоя маман… Хоть она меня и невзлюбила.

— Зато отец в восторге.

— Это у нас взаимно, — кивнула она.

Юра замолчал. Перед глазами все еще мелькали лица Мигуновых, расползающееся темное пятно под головой Джефферсона, изломанная фигура Ремнева. Жизнь изобилует случайностями. Если бы Кастинский благородно не поехал разбираться с сантехником, то погиб бы именно он. А если бы Семенов не бросился на шпиона, то и сам Евсеев не сидел бы здесь, а лежал в холодной сырой яме… Брррр!

Почему-то страшно хотелось спать. Он просто забыл, что бывает другая жизнь. Он даже радоваться разучился.

— А как же твой балет? — спросил он. — Как международная карьера и плотный гастрольный график?

— Никакой карьеры не будет, — сказала она спокойно. — Эстрада, подтанцовки, что-нибудь такое… Преподы говорят, что с моей фигурой только в стриптиз-баре выступать. Для хорошей балерины чуть-чуть не хватает плоскости.

— Насчет стриптиз-бара я, честно говоря…

— Я тоже, — со смехом перебила она. — Только если под сенью домашней люстры. Перед мужем.

— Тогда, может, я буду чаще появляться дома? — впервые за последнюю неделю улыбнулся Юра.

Эпилог

17 августа 2003 года, Дайтона-Бич, США

Изрядно подержанный «Форд» медленно выкатился на нужную улицу. За рулем сидел двадцатипятилетний аспирант МГИМО Петр Малютин, прибывший по научному обмену в университет Майами. Приближение завершающей стадии операции заставило его сердце учащенно забиться. Хотя ему ничего не грозило. Американские законы не запрещают передавать письма землякам. Тем более от родной матери.

«Форд» ехал по аккуратной, тщательно убранной улице с ухоженными зелеными газонами и очень скромными, по российским меркам, домами. Ни одного белокаменного особняка в три-четыре этажа: одно-двухэтажные коттеджи из прессованного картона, иногда отделанные сайдингом, ровно подстриженные деревья, свежая краска на невысоких хлипких штакетниках.

«Бедненько, но чистенько» — эта расхожая шутка была бы здесь вполне уместна.

У Малютина вспотели руки, и он принялся успокаивать сам себя. Легенда у него железная: он действительно аспирант, действительно стажируется в Майамском университете, родом действительно из Тиходонска и действительно привез землячке письмо от матери! Да это и не легенда вовсе, это его жизнь…

Правда, ехать должен был Васька Астахов, сын замминистра внешней торговли, а в последний момент направили его, и именно потому, что он из Тиходонска. Но об этом можно никому не говорить. А несколько дней назад его нашел Иванов — высокий худощавый парень из российского посольства, преодолевший почти две тысячи километров от Вашингтона, и попросил передать обычное письмо обычной бывшей российской гражданке. Даже не попросил, а поручил. Или приказал. Но об этом тоже никто не знает, поэтому смело можно утверждать, что письмо ему дала в родном Тиходонске мама Оксаны Моначковой, по мужу Кудасовой, а теперь Джефферсон. И про свои подозрения об истинной профессии Иванова можно никому не говорить. И никто об этом не узнает.

Если, конечно, не применят «детектор лжи» и «сыворотку правды». Про эти вещи Петр читал только в шпионских триллерах и предпочитал не знакомиться с ними в реальной жизни. Если бы было можно, он бы отказался от этого гнилого поручения. Но тогда на загранкомандировках можно было бы поставить крест. А так «представитель посольства» обещал содействие и работу в ООН, торгпредстве или еще где-нибудь… Вот поэтому он едет по чистенькой, но бедненькой улице, вглядываясь в цифры, нарисованные на торцах вынесенных к дороге почтовых ящиков.

Вот и номер пятьдесят восемь. Ящик тронут ржавчиной, краска на штакетнике давно выгорела и облупилась, да и сад довольно запущен. Видно, бывшая землячка не очень хозяйственная женщина.

Стажер Петр Малютин остановил машину, приготовил письмо и на всякий случай паспорт гражданина России и по узкой асфальтовой дорожке направился через газон к забору. Было жарко, душно, высокая влажность затрудняла дыхание. Сердце колотилось так, что могло выскочить через астматически открытый рот. Господи, как проводят свои операции настоящие разведчики!

Кнопка звонка имела такой вид, будто безнадежно заржавела, и действительно, с трудом поддалась нажиму. Раз, другой, третий… Ничего не происходило. Не раздавались мелодичные трели, не распахивались окошки, не открывалась дверь, не стучали каблуки по ступенькам крыльца. Да и вообще дом имел нежилой вид. Петр покачал калитку. Она была незапертой, но входить без разрешения на частную территорию он не собирался. Тем более что две штакетины были перетянуты желтой липкой лентой с какой-то надписью. Похоже, вход опечатан…

Стажер осмотрелся. На соседнем участке стоял худощавый, дочерна загорелый старик с машинкой для стрижки газонов. Но работать почему-то не начинал и явно чего-то ждал. Широко улыбаясь, Петр направился к нему.

— Здравствуйте, прекрасная погода, не правда ли? — Он старательно демонстрировал все тридцать два зуба.

Подчиняясь американскому ритуалу, старик в ответ продемонстрировал свои — ровные и жемчужно-белые. Явно очень дорогие. Эти зубы характеризовали его материальное благосостояние в гораздо большей степени, чем дешевые джинсы, майка и достаточно скромный дом.

— Великолепная! Только очень жарко. Похоже, будет дождь, — он доброжелательно и заинтересованно смотрел на незнакомца.

Говорить с улыбкой до ушей Малютин не научился, поэтому пришлось несколько уменьшить оскал.

— Я аспирант из России. Привез письмо Оксане Джефферсон. От матери. Вы не подскажете, как я могу ее увидеть?

Старик перестал улыбаться.

— Она исчезла. Уже давно.

— Как исчезла? Уехала?

Он покачал головой и вздохнул. Даже неопытный стажер Малютин заметил, что заинтересованность пропала, да и доброжелательности поубавилось.

— Нет, просто исчезла. Никто не знает, куда она делась. Все вещи остались в доме, в том числе и новая, очень дорогая одежда. Полиция составила опись, опросила соседей, но ясности не достигла…

— А мистера Джефферсона можно увидеть? — проявил инициативу Петр. Спрашивать про мужа ему не поручали.

— Он тоже исчез, еще раньше. Уехал по делам и не вернулся. Странная семья. Но мы их плохо знаем: они недавно приехали сюда…

Старик включил газонокосилку. Рев мотора наглядно дал понять, что разговор окончен.

Прибыв в Майами, Петр Малютин вернул письмо «представителю посольства» и рассказал о результатах поездки.

Четыре раза рассказал. Под диктофонную запись. Вспоминая мельчайшие детали и точные слова диалога.

Затем столь же подробно изложил все письменно и даже дал подписку о неразглашении. Потом Иванов собрал в черную кожаную папку все бумаги, крепко пожал Петру руку и уехал, а стажер, как ему настоятельно рекомендовалось, постарался забыть об этой истории. И вспомнил Малютин о ней только через два года, когда совершенно неожиданно получил распределение в Комитет по культуре ЮНЕСКО.

А «Иван Иванович Иванов», вернувшись в посольство, доложил собранные материалы резиденту, закончив доклад словами:

— Так что привлечь к сотрудничеству Моначкову-Джефферсон не представляется возможным! Жаль, мы думали, она окажется перспективным агентом…

Резидент озабоченно кивнул.

— Я заподозрил нечто подобное после того, как пропал этот… Бабиян. ЦРУ не прощает предательства. И, кстати, правильно делает!

* * *

12 мая 2004 года, Париж

— Очень удачно, что мы так неожиданно познакомились, Боб. Для меня сейчас это особенно важно…

— Любая неожиданность, Родион, чаще всего является проявлением закономерности. Я не удивлюсь, если судьба и сейчас взяла верх над случайностью…

На Монмартре, как и положено, пахло жареными каштанами. Было ощутимо прохладно, и многочисленные туристы, позирующие знаменитым французским художникам, нахохлившись, как воробьи, сидели на раскладных стульчиках перед мэтрами, сосредоточенно колдующими над своими холстами. И настоящие воробьи присутствовали здесь в изобилии: скакали по мостовой, выклевывали начинающую пробиваться между холодными серыми булыжниками чахлую городскую зелень, лакомились крошками от дешевых бутербродов живописцев, которые, вопреки глупым заблуждениям романтиков, увы, не могли обходиться только духовной пищей.

Надо сказать, что, опять-таки вопреки распространенным представлениям о Монмартре, здесь было не много знаменитых художников, а точнее, совсем не было. И с французскими мастерами кисти тоже выходила напряженка: за мольбертами сидели Самвел из Еревана, Виктор из Ленинграда, Ахмед из Измира, Салим из Триполи и прочие ингредиенты многонационального коктейля под названием «Найти счастье в Париже»…

Раскаленные жаровни с каштанами и газовые обогреватели на открытых площадках возле многочисленных кафе притягивали десятки озябших гостей Вечного города.

Два молодых человека, дружески беседующих за крохотным столиком уличного кафе «На Монмартре», сидели достаточно далеко от обогревателя, а потому грели ладони о кофейные чашечки.

— Я ведь оказался оторван от дома, а здесь очень трудно найти отзывчивого человека. Да и никто не любит выслушивать чужие проблемы, — покусывая губу, говорил младший, которого собеседник называл Родионом. Он был высок, строен, с длинными, до плеч, волосами и пушистыми бакенбардами. Свободная одежда студиозуса, круглые очки в проволочной оправе. Он походил на француза и прекрасно говорил по-французски. А еще больше он был похож на своего отца в молодости. Только для полного сходства ему следовало снять очки, сбрить бакенбарды и привести прическу в соответствие с уставной нормой.

— Возвращаться назад я не хочу, а здесь возникли неожиданные сложности… Даже не сложности, а шероховатости…

Нет, внешне все хорошо, но разговоры об аспирантуре как-то сами собой прекратились, будто этого и не было в планах…

Его собеседник, которого Родион называл Бобом, внимательно слушал и сочувственно кивал. Он выглядел лет на пять-семь постарше. Тоже высокий, с умилявшей девушек ямочкой на квадратном подбородке боксера, с глубоко посаженными глазами и резкими носогубными складками, он напоминал героя голливудского вестерна. И он тоже был очень похож на своего отца.

— Я оказался в критическом положении, — продолжал Родион. — У меня вроде были друзья, девушки, но, когда я потерял успешность, все как-то незаметно отошли в сторону…

— Это обычное дело, — печально улыбнулся Боб.

Он знал, что Родион похож на отца, потому что видел фотографии. А Родион, естественно, ни о каком внешнем сходстве Боба с родителем и не догадывался.

— Но знаешь, Родион, я был прав: нас свел не случай, а судьба. И я помогу тебе, чем могу…

— Вы?! Поможете? Но почему? Мы видимся второй раз в жизни!

Родион удивленно рассматривал своего нового знакомого. Тот был одет строго и респектабельно, как и подобает корреспонденту серьезного издания.

— Это ничего не значит. Я напишу статью об этой истории. И прослежу вашу жизнь в России и здесь. До вашей семейной трагедии и после. Это будет серия очерков, они пойдут на первую полосу и принесут мне солидные гонорары…

— Ах, вот оно что! — Родион перестал удивляться и кивнул. Объяснение было вполне понятным и ставило все на свои места. — Что ж, со своей стороны я готов вам содействовать, чем смогу…

— Вот и прекрасно! Я помогу вам, а вы поможете мне. Кстати, у меня появилась интересная мысль! Через несколько лет вы можете вернуться в Москву и собрать материал для продолжения моих очерков!

Родион задумчиво почесал затылок.

— Но… Это может быть опасно… Не исключено, что меня арестуют, как и родителей…

— Нет, мы все продумаем… Думаю, моя газета сможет выхлопотать вам вид на жительство, и вы выберете себе французское имя… А с новыми документами вам ничего не грозит! К тому же мы хорошо платим, вы сможете нанять лучших адвокатов и добиться пересмотра дела…

— Да, пожалуй…

— Кстати, не зайти ли нам пообедать? Во-о-он, видите, напротив — «Кабачок мамаши Катрин»? Там очень мило…

— С удовольствием, честно говоря, я проголодался. Но… Там ведь, наверное, дорого?

Боб рассмеялся.

— Ерунда, у меня есть деньги. Сегодня я угощаю. Только когда вы разбогатеете, пригласите меня в «Максим»!

— Согласен!

Родион улыбнулся. Настроение у него улучшилось.

Через минуту Боб, обнимая своего нового друга, вел его обедать, просвещая на ходу:

— Этот кабачок — о! целая история. Он основан аж в тысяча семьсот девяносто третьем году!

Отношения между новыми знакомыми налаживались и укреплялись. По плану они должны перерасти в дружбу. С учетом того, что каждый копировал своего отца, так и должно будет случиться.

* * *

17 июля 2005 года, Колпаково, Московская область

— И стали мы его с Кульком выслеживать, — степенно рассказывал Архипыч, время от времени прихлебывая виски из специального — широкого и низкого, как полагается, стакана.

Он стал солидней, вальяжней, приобрел манеры лектора почившего в бозе общества «Знание» и донашивал фирменную одежду своего хозяина. Словом, узнать его, прямо скажем, было трудно.

Вообще, в деревне за последние годы многое изменилось. Вместо мордатого московского бизнесмена Окорока, который первым начал здесь строиться и развращать селян, пока его не застрелили — не за это, конечно, а за какие-то другие грехи, понаехало полтора десятка других Окороков, возвели красно-белокаменные дворцы с бассейнами, гаражами и площадками для барбекю, образовали здесь свое бизнес-сообщество, обратив колпаковцев в высокооплачиваемую прислугу, чем обнищавшие труженики полей были очень довольны, как и районная статистика, бесстрастно зафиксировавшая резкий рост уровня жизни сельского населения, несомненно свидетельствующий о возрождении российской деревни.

Даже знаменитый мехдвор, на котором безраздельно царил Архипыч со своим самогонным аппаратом, превратился в гигантскую стройку: баня с бассейном были уже готовы, а в доме, размером с пирамиду Хеопса, заканчивались отделочные работы. Но Архипыч продолжал здесь доминировать, правда, в другом качестве — старшего сторожа и героического рассказчика. И аппарат его знаменитый никуда не делся, только нужды особой в нем не было, ибо у героя всегда есть отменного качества выпивка и закуска.

— И выследили-таки гада, — старший сторож допил заграничный самогон, со стуком припечатал тяжелое донышко к гладкому деревянному столу и горделиво осмотрел слушателей — его личного Окорока-хозяина, чужого Окорока — хозяйского друга, и двух девиц, которые Окороков сопровождали.

— Он специальный прибор на московской линии установил: каждое слово, что в правительстве говорят, — сразу же американские шпионы в своем ЦРУ слышат!

Архипыч многозначительно поднял палец, сглотнул и вполне естественным движением наколол на вилку и отправил в рот толстый ломоть ветчины.

— А что это значит? — торопливо прожевывая, спросил он. — Это, считай, всей нашей обороне конец, всей экономике, всем финансам! Короче, всей России труба!

Девицы допили свое, переглянулись и захихикали. Чужой Окорок презрительно отквасил нижнюю губу.

— Мы его хотели живым захватить, только он как начал палить с двух рук — из нагана и маузера, пули как стали летать, так мы и повалились в грязь, а он выскочил на шоссе и убег…

— Это как ты определил, про наган и маузер? — прищурился чужой Окорок и медленно выцедил свой стакан до дна.

— Так видно же, — с достоинством пожал плечами Архипыч и улыбнулся. — И по выстрелам слышно, и по пулям… Чего ж тут хитрого?

— Давай, Архипыч, крой дальше, — поощрил свой Окорок, тиская девицу за коленку.

— А дальше так: спустились мы в колодец, сняли эту шпионскую елдовину, отвезли в Кукуев и сдали… Куда надо.

Рассказчик распрямил спину, налил себе полстакана, выпил и принялся закусывать.

— Фуфло это все, — сказал чужой Окорок. — Бред сумасшедшего. Бухать надо меньше!

Не прерывая своего занятия, Архипыч кротко улыбнулся светлой улыбкой привыкшего к наветам правдолюбца.

— Замажем? — спросил свой Окорок и вытянул растопыренную ладонь — толстую и короткопалую. — На пятьсот евро?

— Мажем! — Чужой Окорок махнул точно такой же ладонью, раздался звонкий шлепок.

— Давай, Архипыч! — многозначительно приказал свой Окорок.

Рассказчик, с видом монахини, обвиненной в проституции, направился к своей сторожке и вынес грамоту в рамке под стеклом.

— Только осторожно, желательно руки вытереть, — деликатно попросил Архипыч.

— Давай сюда! — Чужой Окорок вырвал рамку и уткнулся остекленевшим взглядом в хорошо известный россиянам герб — щит с мечом и надписью: «Федеральная служба безопасности».

Челюсть у него отвисла.

— Читай! Вслух читай, — потребовал свой Окорок.

— «Награждается Лысько Демьян Архипович за высокую бдительность и патриотизм, проявленные в деле обеспечения государственной безопасности Российской Федерации и срыве подрывных планов иностранной разведки… — по слогам прочел чужой Окорок. — Директор ФСБ России…»

— С тебя пятьсот евриков! — довольно захохотал свой Окорок.

— Подожди… А что, этот клоун и есть Лысько?

Свой Окорок перестал смеяться.

— Покажи паспорт, — повернулся он к Архипычу. И тихо сказал гостю: — Ты бы фильтровал базар, Вован… Он старший лейтенант ФСБ!

— А моего напарника, между прочим, в прошлом году отравили, — печально констатировал Архипыч. — Обставили, вроде он спирт метиловый выпил. Только Кулёк… в смысле товарищ Кульков, никогда гадость не пил. Ясно, что убили его. Не простили. И я вот с заточенной отверткой хожу…

— Кто отравил?! — поразился чужой Окорок.

— Кто, кто, — вошедший в роль Архипыч шмыгнул носом. — У ЦРУ длинные руки!

— Это точно! — Свой Окорок хлопнул девушку по заду и встал. — Ладно, мы пойдем париться. А ты приберись здесь и самоварчик поставь!

— Есть! — четко ответил Архипыч.

* * *

16 ноября 2006 года, Флорида, США

Американская юстиция, если прибегать к образному языку русских поговорок, медленно запрягает, да быстро ездит. Мигеля Хуареса судили с соблюдением всех демократических гарантий, предоставляемых Конституцией Соединенных Штатов любому человеку: гражданину Америки и иностранцу, честному налогоплательщику и закоренелому преступнику, взрослому и несовершеннолетнему, и даже, вопреки советским идеологическим страшилкам прошлых лет, — белому и цветному.

Маховик правосудия раскручивался неспешно и обстоятельно. Несовершеннолетнего Хуареса подвергли психолого-психиатрической экспертизе и тщательному медицинскому обследованию, социальные работники и педагоги внимательно изучили его прошлую жизнь, в которой были тяготы, лишения, хорошие оценки в пуэрториканской школе, недоедание, отсутствие надлежащего воспитания и родительского контроля, но были угон мотоцикла, кража в «Макдоналдсе» и драки, причем две — с применением холодного оружия. Была даже условная судимость… Взвесив все обстоятельства, жюри присяжных постановило — судить его, как взрослого.

Процесс «Соединенные Штаты против Мигеля Хуареса» начался почти год спустя и длился две недели. История с Николасом Кроу и стрельба у крокодильего болота не попали в поле зрения правосудия. Подсудимому вменялся в вину лишь один преступный эпизод: проникновение с целью ограбления в дом Джона Хеннета, с последующим расстрелом самого Джона и его жены Джессики. Но этого оказалось вполне достаточно. Вторжение в чужое жилище и расправа над хозяевами признается убийством первой степени, а Соединенные Штаты отнюдь не склонны снисходительно относиться к убийцам своих граждан. Поэтому никого не удивило, что Хуарес был приговорен к смертной казни.

Адвокаты, как и положено, подали апелляции, которые в порядке общей очереди были неспешно и обстоятельно рассмотрены Верховным судом. Приговор остался неизмененным, но последовало прошение о помиловании и выступления правозащитных организаций в защиту несчастного пуэрториканского мальчика, с которым так немилосердно обошлась жестокосердная Америка. Не обошлось без пикетов и демонстраций перед тюрьмой и канцелярией губернатора, но убийство мужа на глазах жены в собственном доме перевесило прекраснодушные рассуждения абстрактных «гуманистов». Прошение о помиловании отклонили, и через пять лет маховик правосудия провернулся в очередной раз — последний по данному делу.

В особорежимной тюрьме штата Флорида Мигеля Хуареса крепко привязали к электрическому стулу, надели на лицо кожаную маску, призванную скрыть ужасающие последствия экзекуции, пристегнули один электрод к ноге, а другой нахлобучили на бритую голову. Шериф, прокурор, начальник тюрьмы, помощник губернатора и два журналиста — из дневной и вечерней газет — наблюдали через стеклянную перегородку за конечным этапом исполнения правосудия. Родственники погибших Хеннетов тоже имели право убедиться в неотвратимости приговора, но они этим правом не воспользовались.

Ровно в полдень три исполнителя одновременно подняли рукоятки трех рубильников, из которых только один замыкал цепь, а остальные избавляли от угрызений совести, ибо никто точно не знал, кто именно отправил приговоренного на тот свет.

Поток электронов движется со скоростью света, поэтому от рубильника до прижатого к голове электрода смертельный удар должен был дойти мгновенно. Но мысль оказалась быстрее тока, и в последний миг существования Мигель Хуарес увидел благостную картинку своей несбывшейся мечты о семейном счастье: он работает пистольерос в родном Пуэрто-Рико, зарабатывая немалые деньги, и содержит семью в довольстве и достатке, а прекрасная Оксана нянчит их шестерых смуглых ребятишек. Сколько среди них мальчиков, а сколько девочек, он рассмотреть не успел, потому что разряд в двенадцать тысяч вольт сразу сжег его мозг. И следующие обязательные три минуты его тело сотрясалось и дымилось уже без всяких мыслей и ощущений.

* * *

7 июля 2007 года, Москва

На месте вырванного из челюсти Тверской улицы тусклого стеклянно-бетонного зуба «Интуриста» теперь стоит фешенебельный отель «Ритц-Карлтон», дворцовый фасад которого излучает запах роскоши и бешеных денег. Местные такси — черные удлиненные «Ауди А-8», терпеливо томятся в длинной очереди за отъезжающими гостями. Вместо мордоворота-отставника Василь Палыча, в потертом швейцарском мундире, отгоняющего приближающихся прохожих с яростью цепного пса, под длинным навесом дежурят серьезные рослые джентльмены вполне британского вида — в длинных плащах и английских шляпах. Они почтительно провожают выходящих и приветливо приглашают войти каждого, кто приблизится к высоким вращающимся дверям.

Если пройти через наполненный деликатными звуками фортепьяно просторный вестибюль — мимо толстых колонн из черного, в белых прожилках мрамора, с тяжелой золотой отделкой, под такими же помпезными черно-золотыми люстрами, мимо неожиданно аскетичной стойки рецепции, потом подняться в бесшумном дубовом лифте с зеркальными дверьми, хрустальной люстрой и вогнутыми хромированными кнопками, перемигивающимися красной светящейся окантовкой, на двенадцатый этаж, то окажешься в остекленном баре «О2 LOUNGE» с креслами-ракушками и огромной открытой верандой.

На веранде, погрузившись в мягкую подушку большого белого дивана, сидел человек и меланхолично ел суши под саке, разглядывая великолепную панораму российской столицы. Он смотрел на узорчатые башенки и золотые купола собора Василия Блаженного, рубиновую звезду и часы Спасской башни, сверкающее на солнце золото кремлевских соборов, зеленые крыши административных зданий Кремля, трепещущие на ветру трехцветные флаги и главный флагшток над куполом Сената, похожий на изящную, салютующую небу шпагу. Сейчас ее острие было пустым, свидетельствуя о том, что Президента в резиденции нет.

Человек ловко орудовал не слишком удобными остроконечными палочками, отправляя в рот морские деликатесы. Дальневосточный краб, тунец, лосось, желто-хвостая лакерда, сладкая креветка, осьминог… Рисовые пышки здесь лепили не очень плотными, и, когда он пытался пропитать их получше соевым соусом, изрядно сдобренным васаби, некоторые распадались. Это раздражало, но не сильно: у человека были тренированные нервы и желудок — он мог есть все, причем сырую рыбу не только без риса, но и без соуса, острого имбиря, резкой зеленой горчицы и теплой рисовой водки. Кроме того, когда он был в Москве тридцать пять лет назад, японской кухни здесь не было вообще. Зато ему пришлось три года питаться гороховыми супами, макаронами и кашами, на которых он даже прибавил в весе. Так что прогресс налицо, и поводов для раздражения нет…

Человеку было за шестьдесят, но широкие плечи, ровная спина и живые блестящие глаза свидетельствовали, что он в отличной физической форме. Волевое лицо с квадратным подбородком, выступающие скулы, уверенный, с легким прищуром взгляд делали его похожим на Клинта Иствуда. Он прожил несколько жизней, и одна была тесно связана с Москвой. За треть века здесь многое изменилось, и сейчас он поворачивал короткостриженую седую голову справа налево, рассматривая могучие, но аскетичные сталинские высотки и копирующие их современные новоделы с баснословно дорогими пентхаусами, ряды старых, потускневших от времени и явно требующих ультразвуковой чистки «зубов» Нового Арбата, голубоватые, похожие на стаканы для коктейлей небоскребы новейшего времени, красное с белым здание «Президент-отеля», гравированный купол храма Христа Спасителя, железную мачту скульптурного фрегата и поднятую руку Петра I… Он видел три полукруглые, похожие на ангары, галереи ГУМа и парящих над ними золотых двуглавых орлов… Слева он видел заурядное, ничем не привлекающее внимание иностранцев, но обязанное быть важным и значимым для российских граждан здание Государственной думы. Для человека, похожего на Клинта Иствуда, Дума никакого интереса не представляла. Он был американцем, и в одной из прошлых жизней его звали Кертисом Вульфом.

Человек доел суши и допил саке. Официант почему-то не появлялся. Несмотря на высокий класс отеля и умопомрачительные цены, обслуживание здесь оставляло желать лучшего. Может быть, потому, что «Ритц-Карлтон» открылся только шесть дней назад и персонал не успели вышколить. А может, потому, что русский сервис почти никогда не соответствует московским ценам. Но бывший Кертис Вульф никуда не спешил. Он закурил сигарету, откинулся на спинку дивана, глубоко затянулся и продолжал смотреть по сторонам. Он видел многочисленные строительные краны и красно-белые трубы на горизонте, видел огромный крутящийся знак «Мерседеса», рекламы «БиЛайна» и «Мегафона»…

А на забранном зеленой сеткой здании, строящемся на месте бывшей гостиницы «Москва», видел огромный плакат, призывающий москвичей покупать «Роллексы». Отовариться швейцарскими часами в русской столице было чрезвычайно просто: накануне в подземном переходе он видел «Омеги» по сто долларов, «Роллексы» по сто двадцать и даже «Патек Филипп» и «Вашерон Константин» по двести! Если бы владельцы и менеджеры известнейших в мире швейцарских мануфактур узнали, что их торговая марка продается как минимум в сто раз ниже реальной цены, они бы поседели, а может, и начисто лишились волос. Как может наглое пиратство столь откровенно процветать в центре столичного города, под самым носом у властей, человек понять не мог. В его прошлый визит ничего такого здесь не было. Да и быть не могло. Зато в церкви он по-настоящему влюбился, церкви необыкновенно красивые… Жаль, пленку отняли, можно было действительно прекрасный альбом сделать! И «Пентакс» отобрали, с длиннофокусным объективом и просветленными линзами. Им бы сейчас такие фото снять! Убрал резкость, слегка сбил фокусировку, изменил ракурс — и вот обычные предметы получают на снимке необычный вид…

Как и всякий разведчик, человек обладал образным мышлением, поэтому Останкинская башня казалась ему то ли идеолого-наркотическим шприцем с длинной острой иглой, то ли шампуром с недоеденным куском шашлыка. Ребристый цилиндр swiss-отеля «Красные холмы» напоминал вывернутый наружу шахтный ствол, а башни Кремля и Исторического музея — готовые к старту баллистические ракеты, которые как раз в таких шахтах и помещаются. В боевых ракетах Вульф знал толк. Тогда, тридцать пять лет назад, он завербовал молодого лейтенанта — выпускника ракетного училища, и это оказалась самая главная вербовка в его жизни. Как и положено, он дистанционно сопровождал агента долгие годы, знал детали его жизни, даже встречался с ним, когда была возможность…

Бывший Кертис Вульф встал и прошелся вдоль веранды. Внизу, по аллеям Александровского сада, по дорожкам Охотного Ряда, по проходам на Красную площадь, как по лабиринтам, вяло бродили толпы людей, чем-то похожих на муравьев. Вверх по Тверской неудержимо неслись стаи машин, которые вдруг останавливались, как будто наткнувшись на шлагбаум, надолбы или автоматные дула, но никаких непреодолимых препятствий не было, останавливала транспортный поток такая условность, как красный свет светофора, и это свидетельствовало о том, что в России все же порядка и дисциплины гораздо больше, чем в Сомали или Борсхане.

Кертис Вульф уже больше трети века тщательно изучал Россию и наблюдал за ней, он часто думал об этой стране и ее жителях. Но многое так и не мог понять. Вчера они с гидом были в зоопарке, и директор рассказывал о своей проблеме: посетители дают спиртное животным, и те становятся алкоголиками. Удивительно! Есть ли где-то еще в мире животные-алкоголики? И спаивают ли где-либо хомо сапиенсы не только друг друга, но и своих младших неразумных братьев? А что руководит людьми, покупающими поддельный «Вашерон Константин» за двести долларов? Желание присвоить себе более высокий материальный и социальный статус? Но ведь тогда надо купить поддельный гардероб фирменных вещей, поддельный «Бентли», поддельный загородный дом, поддельную свиту… Ведь каждому ясно, что линейный менеджер средней фирмы, толкающийся утром и вечером в метро, никак не может носить на руке настоящий «Вашерон Константин»! Странно… Объяснить эти странности он не мог.

Человек, которого когда-то звали Кертисом Вульфом, уже двенадцать лет не находился на государственной службе. В Москву он прибыл без специального задания — просто из любопытства и открывающейся в зрелые годы ностальгии по местам, где проходила молодость. На этот раз у него был настоящий паспорт, и въехал он в страну вполне легально. С юридической точки зрения он был совершенно чист, и предъявить ему какие-либо претензии было нельзя.

Он гулял по Москве, ездил на автобусные экскурсии, ходил в театры и музеи, даже однажды посетил Кремль. По вечерам он спускался в бар с серебряной вазой-осетром у входа, опускался в мягкое шелковое кресло, слушал нежную игру печально-одухотворенной пианистки, пил виски и с непривычной бесцельностью смотрел по сторонам.

Здесь пахло хорошим кофе, дорогими сигарами и нероссийским достатком. Зеркала в золотых багетах, солидные книжные полки, подлинные картины, авторские статуэтки вставших на задние лапы собачек. Вокруг вели переговоры и нервно перетирали реальные темы деловые мужчины — как респектабельно-джентльменского, так и небрежно-неряшливого вида. И те и другие были одинаково уверены в себе, а точнее, в своем кошельке. Некоторые из них имели откровенно криминальную внешность, но знатока России это не удивляло: так всегда бывает в государстве, которое не дает своим гражданам зарабатывать, но не мешает воровать. Крепкие телохранители с наушниками в ушах напряженно контролировали обстановку. Красивые расчетливые девушки в коротких юбках делали вид, что просто пьют кофе…

А бывший Кертис Вульф не был ничем озабочен, не имел каких-либо определенных целей, не нервничал и не напрягался. Напротив, он отдыхал и расслаблялся, получая удовольствие от жизни.

Единственную угрозу для бывшего американского шпиона представлял бывший сотрудник службы наружного наблюдения Алексей Семенов, который при встрече обязательно бы постарался набить ему морду. Если бы Алексей Семенов вздумал остановиться в «Ритц-Карлтон» или просто зайти выпить виски в баре, то они бы обязательно встретились, причем лейтенант узнал бы ненавистного «патлатого», несмотря на то, что он уже давно перестал быть таковым. Но Алексей Семенов зарабатывал вместе с пенсией двадцать тысяч рублей в месяц и близко не мог подойти к месту, где цена номера доходит до четырехсот тридцати тысяч в сутки, а бутылка виски из коллекции Macallan fine разлива тридцать восьмого года стоит шестьсот семьдесят тысяч. Поэтому их пути никак не могли пересечься.

Впрочем, и набить Кертису Вульфу морду было не таким легким делом, как кажется обычно простому русскому человеку. Так что он ничем не рисковал.

* * *

18 октября 2007 года, остров Огненный

«Сегодня сильный ветер. Но в прогулочном дворике его почти не чувствуется. Только свист слышен. Если бы подпрыгнуть, оттолкнуться ногами посильнее, да взлететь — пусть подхватит и унесет, все равно куда, только подальше отсюда… Хотя наверху толстая проволока, значит, нужны кусачки… В старых фильмах узникам передавали в пироге напильник и веревку для побега… Смешно! Какие пироги, какие веревки… Отсюда не убежишь, разве только на вертолете. Но „цирюльники“ про меня забыли.

Это животное, Блинов, опять грозит задушить ночью. И задушит — у него за спиной двенадцать трупов! Вот почему таких сволочей не расстреливают? Просил перевести меня в другую камеру, а долбаки только смеются. Им-то что! Похоронят в безымянной могиле, и дело с концом!

Светка прислала письмо. Ей через полгода освобождаться. Радуется, дура. Ну, а мне-то что? Мне еще двадцать лет сидеть до УДО.[29] Да и то если выпустят. И если доживу. Это сколько мне будет? Семьдесят четыре… А если не выпустят? Скажут: „Получил пожизненное, вот и сиди, шпионская морда, пока не сдохнешь…“ Светка обещает передачи, может, на хорошем питании протяну подольше. Хотя сколько тех передач… Лучше бы она меня не втягивала в это дело. Из-за нее ведь все! И с „цирюльниками“ связался, и попались из-за нее. Вначале отстала и во второй датчик попала, потом идти не смогла. А дошли бы до точки, сейчас бы сидел на веранде на берегу океана, дышал чистым воздухом, потягивал коньячок…»

— Вот сука! — Полковник внутренней службы Савичев брезгливо отодвинул дневник. В нем красным шариком были подчеркнуты слова: «взлететь», «побег», «вертолет», «цирюльники».

— Двух товарищей убил, всю жизнь Родиной торговал, и все ему виноваты! А он на берегу океана хочет жить и коньяк жрать!

Оперуполномоченный Марченко согласно кивнул.

— А обижается, когда его убийцей называют.

Начальник колонии для «пожизненников» поставил красную ручку в латунный стакан.

— Он на побег настроен, имей в виду. Не знаю, какие «цирюльники» от него отвернулись, только от ЦРУ всего можно ждать — и вертолет пришлют, и стену взорвут! Так что проинструктируй своего Блинова, пусть попробует выяснить его планы. И скажи, чтобы его не пугал. Зачем? Пусть наоборот — подружится, в душу залезет…

Марченко развел руками.

— Так ведь он того, чокнутый. На грани вменяемости. И вправду задушить может. Но свободных камер нет, а тасовать пары тоже плохо: все уже притерлись друг к другу, привыкли, освоились. А перетасуешь — может начаться мутилово. Не знаю, что и делать…

Полковник пожал плечами.

— А что делать? Суд ему назначил пожизненное заключение, вот мы и исполняем. Посадили в тринадцатую камеру, пусть и сидит с кем приходится. Это же не санаторий!

— А дневник ему отдать?

— Отдай. Пусть пишет. А ты читай и делай выводы.

В тринадцатой камере — бетонном прямоугольнике размером два на четыре метра, было холодно, сыро и смрадно. Две фигуры в полосатых робах лежали на соприкасающихся торцами шконках.

— Все равно я тебя задушу, паскуда! — истерически хрипел вибрирующий от скрытого напряжения голос пожизненно осужденного Блинова. — И глаза выем, шпион сучий!

— Заткнись, животное, — с усталым безразличием отвечал пожизненно осужденный Мигунов. — Смотри, как бы я тебе шею не свернул! Я тебе не женщина и не ребенок. Я тебя, душегуба, по стенам размажу!

— Сам душегуб, мразь! Что ты про меня знаешь?! Я не шпион, я секреты врагам не продавал!

Стемнело. По бетонному полу пробежала большая темно-серая крыса. Над островом зло дул порывистый осенний ветер.

* * *

10 апреля 2008 года, Москва, Лубянская площадь, 2

— Ну так что, так и напишем, что мы не можем обеспечить стопроцентную охрану спецтоннелей? — с некоторым раздражением спросил начальник отдела и отодвинул прочитанный рапорт. — А зачем мы тогда здесь сидим?

— Вообще-то, я не сижу в кабинете… У меня по нормативу подземных — восемнадцать часов в неделю. А я все сорок натаптываю…

Командир подразделения «Тоннель» слегка улыбнулся, но, наткнувшись на взгляд майора Евсеева, тут же согнал улыбку.

— Но канализационные и дренажные коллекторы — действительно наше слабое место. В дерьме решеток не поставишь, а если поставишь — они забьются, и дерьмо пойдет в спецтоннель…

Он помолчал. И снова заговорил своим негромким, маловыразительным голосом.

— И все же стопроцентную гарантию я даю. Мы составили списки всех «подземников», организовали профилактическую работу. Второй уровень расчищен полностью. Теперь там никого не встретишь…

Командир вздохнул.

— Хотя там, в основном, ходили только мы с Хорем. Да еще эти… Ну, которых уже нет. А кто подрастает, набирается опыта — те уже у меня в списке…

Теперь слегка улыбнулся Евсеев.

— А правда, что своих, ну диггеров, ты в эти списки не включаешь?

Командир пожал плечами.

— «Знающих»? А чего их включать? Их раз, два, и обчелся. К тому же я за всех ручаюсь.

Юрий Петрович покачал головой.

— Ты ведь больше не Леший! Ты — капитан Синцов. От тебя зависит государственная безопасность под землей!

— Знаю, знаю, — командир поднял руку. — И она обеспечивается как положено.

— Ну, ладно, — сказал Юрий Петрович. — А что там, наконец, с этим хранилищем? Существует оно вообще или нет?

На столе начальника отдела угловатый блестящий атлет безостановочно крутил «солнышко» на блестящем турнике. За прошедшие тридцать пять лет в бывшем кабинете полковника Еременко мало что изменилось. Тот же стол, тот же сейф, те же шкафы — платяной и книжный. Только вытоптанный толстый красный ковер, который с такой ненавистью и страхом вспоминал писатель Сперанский, он же агент Спайк, заменили на новый, современный, но его тоже вытоптали, и теперь он имел такой же вид, как и старый.

— Документов практически нет, видно, уничтожили, — сказал бывший Леший. — Но то, что из Госбанка СССР действительно вывезли две тонны золота в неизвестном направлении, — это факт. Проблема в том, что на третий уровень мало кто из моих бойцов может спуститься. Точнее, никто не может. Хотя двоих я уже почти подготовил…

За окнами светило яркое весеннее солнышко. И там шла совсем другая жизнь, чем тридцать пять лет назад.

Ростов-на-Дону, 2008 год

Примечания

1

Эксфильтрация — вывод агента с территории страны пребывания.

2

РВСН — ракетные войска стратегического назначения.

3

БЖРК — боевой железнодорожный ракетный комплекс — поезд, в котором скрытно перевозится готовая к запуску межконтинентальная ракета. БЖРК описан в романе «Атомный поезд».

4

«Знающий» — опытный диггер (сленг диггеров).

5

Абандонд — заброшенные подземные здания, сооружения (сленг диггеров).

6

«Закидка», «залаз», «заглубление» — спуск под землю (сленг диггеров).

7

Бомбер, бомбарь — бомбоубежище (сленг диггеров).

8

ЗКП — заглубленный командный пункт.

9

Каналы — канализационные трубы или тоннели (сленг диггеров).

10

О предыдущей жизни и приключениях Оксаны и Мачо повествует роман «Атомный поезд».

11

КПК — карманный персональный компьютер — наладонник.

12

НН — наружное наблюдение (профес. сленг).

13

«Ноль» — тайный агент (профес. сленг).

14

Нано — карликовый, крохотный; нанотехнологии — технологии объектов в пределах молекул.

15

Рыжие котлы — золотые часы.

16

Черная масть — авторитетные арестанты, блатные.

17

Мужики — правильные арестанты, не входящие в число блатных.

18

Козлы — осужденные, сотрудничающие с администрацией.

19

Петухи — пассивные педерасты.

20

Фирма — сленговое название ЦРУ в США. Аналогично в СССР КГБ называли Конторой.

21

Термин, производный от адреса: Лубянка, 2. Так называли здание КГБ СССР и УКГБ по Москве работающие в нем люди.

22

«На холоде» — действия разведчика в условиях враждебного и опасного окружения.

23

IQ — коэффициент интеллекта.

24

Оперативно-технических мероприятий.

25

6,3 сантиметра.

26

Иноки — сленговое обозначение иностранцев.

27

Легко. Патефон у меня с собой.

28

ППС — патрульно-постовая служба.

29

УДО — условно-досрочное освобождение.

Content

Данил Корецкий
Спасти шпиона

Глава 1 Знакомство в «Козероге»

Глава 2 Виртуозы тайных операций

Глава 3 «Двойная тяга»

Глава 4 Бросок гремучника

Глава 5 Диггеры и карлик

Глава 6 Жены шпионов. Американская жена

Глава 7 Жены шпионов — 2. Русская жена

Глава 8 Кто из нас шпион?

Глава 9 У каждого своя смерть

Глава 10 Cтарая любовь не ржавеет

Глава 11 ФСБ против ЦРУ

Глава 12 Танцуем рок-н-ролл!

Глава 13 Пир аллигаторов

Глава 14 Операция «Рок-н-ролл»

Глава 15 Попытка к бегству

Эпилог

Примечания