Роман Злотников

ГЕНЕРАЛ-АДМИРАЛ

НА ПЕРЕЛОМЕ ВЕКОВ

Пролог

— Вы знаете, что еще сотворил его непотребное высочество?! — громогласно вопросил, врываясь в гостиную, полный господин с потным, красным лицом, одетый в длиннополую бобровую шубу и шапку из того же меха.

Сэр Эфраим Эверсон, сидевший в кресле у камина и беседовавший с хозяйкой дома, генеральской вдовой Елизаветой Ивановной Чертковой, обернулся и уставился на нарушителя спокойствия.

— Акакий Аркадьевич, голубчик! — отозвалась Елизавета Ивановна, в знак извинения улыбнувшись сэру Эфраиму. — Ну что ж вы так — не раздевшись… ворвались… кричите… Не сомневаюсь, что ваше возмущение вполне оправданно, но у нас же гость, посланец Учителя! Что он о нас подумает?

— Ах да… — Полный господин слегка смутился, но не надолго. — Ну нет, вы только послушайте, что он придумал! — спустя мгновение снова заорал он, выпутываясь из шубы и сбрасывая ее на руки догнавшего его слуги, который, видимо, бежал за ним от самой прихожей. Вслед за шубой в руки слуги переместились шапка, шарф и щегольская трость, так что Акакий Аркадьевич наконец разоблачился и остался в дорогой тройке из английского твида. — Он принудил Морской технический комитет отказаться от рассмотрения проектов кораблей с отоплением котлов на угле! Вы понимаете, что это означает? — Толстяк возмущенно фыркнул. — О-о, это длительная политика! Уж мне-то совершенно ясно, что он собирается заставить флот перейти на нефтяное отопление котлов. И делает он это для того, чтобы расширить возможности сбыта его собственной нефти, добываемой на принадлежащих ему бакинских промыслах. Это… это… вопиющий пример казнокрадства!

Сэр Эфраим, сохраняя непроницаемое выражение лица, внимательно прислушивался к горячей речи толстяка. В этой компании никто даже не подозревал, что англичанин отлично владеет русским языком, поэтому в его присутствии все разговаривали свободно. Что полностью отвечало его желанию.

В эту страну (а в представлении большинства просвещенных сынов туманного Альбиона она была чем-то вроде Берега Слоновой Кости, расположенного гораздо севернее и населенного туземцами с белой кожей, ничуть не переставшими от этого быть дикарями) сэр Эфраим прибыл две недели назад с рекомендательным письмом от Гренвиля Огастеса Уильяма Вальдгрева, третьего барона Редстока, пылкого миссионера, который уже давно нес окружающим неугасимый свет открывшихся ему истин в самой свежей и, соответственно, самой истинной их интерпретации. Барон, несмотря на весь свой миссионерский пыл, никогда не забывал о том, что он подданный британской королевы и пэр Ирландии. Так что когда к нему обратился один из его собратьев-пэров с просьбой написать рекомендательное письмо, барон не стал задавать лишних вопросов и добросовестно исполнил требуемое. Тем более что обратившийся к нему за рекомендацией собрат считался человеком чести и ранее ни в чем предосудительном замечен не был, даже наоборот — успел прославиться как человек, несущий свет цивилизации народам, погрязшим в невежестве. И что с того, что этот свет зачастую в реальности являлся языками пламени, вырывавшегося из ружейных и орудийных стволов в момент выстрела?..

Обширная паства у лорда Редстока в столице обширной страны (только по недоразумению все еще продолжавшей именоваться северной, ибо попущением Господа и занятой множеством других проблем королевы Виктории южные границы этой страны уже давно достигли субтропиков и пустынь) появилась еще в 1874 году, когда он впервые прибыл в Санкт-Петербург со своими проповедями. Эти проповеди имели ошеломляющий успех и обеспечили барону сонмы последователей и учеников, в число которых входили княгини и графы, офицеры и генеральские вдовы, купцы и ремесленники. Сам Гренвиль Огастес провозгласил это благословением Господним, но сэр Эфраим, вследствие специфического жизненного опыта являвшийся куда большим прагматиком, чем третий барон Редсток, склонен был видеть тут обычное преклонение туземцев перед цивилизованными людьми. Эфраим Эверсон служил Британской империи в Китае, Индии, Африке, на Соломоновых островах и Цейлоне, в Японии и Сингапуре и не раз сталкивался с этим приятным и полезным для цивилизованных народов поветрием туземной элиты. Ну, когда представители этой самой элиты начинают активно лебезить перед «цивилизованными» иноземцами и демонстративно презирать все свое собственное — культуру, религию, традиции, историю и так далее. Порой доходит до того, что они либо совсем отказываются говорить на родном языке, либо изо всех сил уснащают свою речь иностранными словечками, как бы подчеркивая этим, сколь огромная дистанция отделяет их от достойной лишь презрения «посконности» их страны и народа и как сами они близки к свету «истинной» цивилизованности. Эти люди даже не догадываются, что их столь режущая слух манера изъясняться вызывает у большинства представителей тех народов, которых они считают «цивилизованными», все то же презрение. Ибо эти люди уже никак не могут считаться людьми. Нет, они были полезны, очень полезны, поскольку служили отличными инструментами для проведения выгодной цивилизованным народам политики в туземных княжествах, эмиратах или царствах, но именно и только лишь инструментами. Их покровительственно похлопывали по плечу, их награждали орденами, им присуждали премии, ими публично восхищались, их имена упоминали на первых полосах крупнейших газет, некоторых из них даже принимали в парламенте, а иные удостаивались аудиенции у самой королевы, но… между собой, в своем кругу, над ними презрительно посмеивались. Ну а как прикажете реагировать на говорящий да еще и пыжащийся инструмент?.. Других, даже какого-нибудь неграмотного, дикого вождя захолустного азиатского племени, возглавляющего жалкую сотню воинов, которые с кремневыми ружьями отчаянно противостоят вооруженному пушками британскому колониальному отряду, могли уважать, признавать как равноправную сторону в переговорах и, даже убив, все равно сохранить о них воспоминания как о достойных противниках. Этих же… ценили, но лишь так, как ценят удобную трость или калоши, — ни больше ни меньше. И сам Эфраим Эверсон относился к подобным людям (а к ним, несомненно, принадлежали и его гостеприимные хозяева) точно так же — ни больше ни меньше. Потому он и не подумал посвятить их не только в цели своего пребывания в этой стране, но и в некоторые относящиеся к нему самому подробности… типа знания языка и того, что проповеди барона он посетил всего два раза. Рассказ о первом посещении сэр Эфраим уже успел ввернуть в одной из ежевечерних бесед, заработав сим благоговейно-восхищенный вздох собравшихся в гостиной генеральши Захаровой, у которой он нынче квартировал. Ну еще бы, местная паства не видела Учителя, как они именовали барона Редстока, почитай с 1878 года, когда барону был запрещен въезд в Российскую империю (что в глазах верных последователей барона являлось еще одним подтверждением отсталости и дремучести их родной страны), и человеку, недавно слышавшему любимого Учителя, внимала как истинному мессии… Второй же случай он пока приберегал про запас, ибо не мог даже предположить, сколько ему еще придется пользоваться гостеприимством генеральши. Так что иметь в запасе возможность в нужный момент еще раз «подпитать» благоволение к себе ему показалось весьма предусмотрительным.

Нет, сначала сэр Эфраим не собирался задерживаться в Санкт-Петербурге надолго — неделя, максимум дней десять… потому что главное, для чего он прибыл в Россию, сделать, находясь в Петербурге, было нельзя.

Все началось дождливым октябрьским вечером в кабинете лорда Солсбери.[1] Третий маркиз Солсбери только что оставил пост премьер-министра, но поскольку это случалось не в первый раз, сэр Эфраим не сомневался ни в том, что, ежели будет на то его желание, Роберт Артур Толбот Гаскойн-Сесил вскоре вернет себе этот пост, ни в том, что, хотя в настоящий момент этот человек не занимает никаких официальных постов, он имеет право отдавать ему, Эфраиму Эверсону, любые распоряжения. Некоторые люди, не слишком приближенные к власти, часто находятся под впечатлением от названий различных высоких должностей и думают, что любая высокопоставленная персона непременно обладает всеми возможностями, которые по определению сопутствуют ее должности. Но сэр Эверсон уже давно вращался в среде, так сказать, самых действенных эшелонов британской политики и прекрасно знал, что на самом деле это не так. Все зависит от человека. И один человек на посту, скажем, министра иностранных дел может обладать куда большими полномочиями, чем те, которые данный пост предоставляет согласно закону и традициям, а другой не сумеет воспользоваться и десятой частью положенного и для всех посвященных останется лишь бледной тенью своего постоянного секретаря. Так вот, лорд Солсбери был очень влиятельной фигурой вне зависимости от того, занимал он какой-либо официальный пост или считался частным лицом. Поэтому, когда посыльный доставил приглашение от маркиза, сэр Эфраим не раздумывал ни минуты и уже через два часа предстал перед призвавшим его человеком.

— Рад знакомству, — сказал ему лорд Солсбери.

На самом деле это была всего лишь формула вежливости. Несмотря на то что по формальным признакам сэр Эфраим принадлежал к кругу дворян, его предки никогда не приближались к порогу палаты лордов, он не носил итонского галстука и даже не прослушал ни одной лекции в Кембридже. То есть сэр Эфраим Эверсон никаким боком не примыкал к числу лиц, знакомство с которыми могло бы хоть на йоту обрадовать лорда Солсбери… Но сам факт, что человек столь высокого полета обратил свое благосклонное внимание именно на него, Эфраима Эверсона, уже был лестным. Потому, вопреки своей любви к точным формулировкам, так уж зацикливаться на этой сэр Эфраим не собирался.

— Мне порекомендовали вас люди, которым я доверяю, — продолжил лорд Солсбери, когда гость, повинуясь короткому властному жесту, устроился в кресле напротив. — Дело в том, что я ищу человека для одного деликатного поручения.

Сэр Эфраим понимающе склонил голову. Да, деликатные поручения — это по его части.

Маркиз Солсбери окинул его оценивающим взглядом и попросил:

— Расскажите мне о себе.

Сэр Эфраим говорил долго, почти два часа. И максимально откровенно. Сначала он слегка заколебался, размышляя, стоит ли раскрывать перед собеседником детали ранее исполненных поручений, которые, при формальном подходе, могли бы поставить под вопрос его принадлежность к настоящим джентльменам, но маркиз пришел ему на помощь, несколькими емкими фразами показав, что он в курсе произошедшего и вполне одобряет решительность, проявленную сэром Эфраимом. А когда за окном стемнело и дворецкий принес им грог с горячими сырными крокетами, лорд Солсбери наконец прервал исповедь Эфраима Эверсона и коротко подытожил:

— Что ж, судя по всему, вы мне подходите. Я понял; что вы — человек дела, и не позволяете глупым догмам, приверженность коим более подобает священнику или монахине, не дать вам исполнить свой долг перед Британией. — Он сделал короткую паузу, прищелкнул пальцами, а затем усмехнулся: — Признаться, вы были лишь одним из кандидатов. И основная причина, по которой вы попали в мой список, — то ваше дело в Бенгази, что вы так старательно обошли в своем рассказе.

Сэр Эверсон старательно продемонстрировал требуемое смущение. Ни сам он, ни, как стало ясно после сказанного, его собеседник, не видели ничего предосудительного в убийстве двухсот пятидесяти туземцев — они посмели воспротивиться британской воле и таким образом сами избрали свою судьбу. Но любой цивилизованный человек, находясь в приличном обществе, просто обязан явить хотя бы внешние признаки сожаления, в связи с тем что среди казненных бунтовщиков оказалось несколько десятков женщин и почти три десятка детей.

Маркиз еле заметно усмехнулся и продолжил:

— На этот раз убивать вам никого не потребуется… вернее, я дам вам право самому решить, надо ли кого-нибудь убить или нет. И если надо, то каким образом это сделать. Но изначально перед вами будет стоять несколько задач, никак не связанных не только с убийством, но и вообще с каким бы то ни было насилием…

Сэр Эфраим слушал маркиза долго и внимательно. И с каждой фразой в его душе росло восхищение этим человеком. Маркиз, несомненно, был одним из самых выдающихся умов современности. Ибо то, что он предлагал, выходило далеко за рамки «деликатных поручений», которые Эфраим Эверсон исполнял до сих пор. Дело предстояло гораздо, гораздо более захватывающее…

Во-первых, сам объект оперирования. На сей раз это были не британские колонии и не земли диких туземцев, а страна, вроде как считающаяся цивилизованной. Впрочем, именно считающаяся. Британия никогда на самом деле не ставила ее в ряд цивилизованных стран. Как явные, так и тайные представители Британии всегда вели себя в этой стране с той же бесцеремонностью, с какой привыкли вести себя в собственных колониях. Достаточно вспомнить тот факт, что, когда Британии не понравилась политика русского императора Павла I, британский посол в Петербурге лорд Уитворт организовал заговор, приведший к убийству неугодного государя. И (это было во-вторых) сейчас сэру Эверсону предлагалось, ни много ни мало, пойти по его стопам… ну, почти. Нет, от него не требовалось никого покупать, вербовать, шантажировать. Надо было просто найти людей, одержимых идеей. Такие есть в любые времена и в любой стране. А в сегодняшней России их особенно много. И отыскать их не составит особого труда. Так вот, надо найти таких людей, потом оценить их идеи, а также способы достижения цели, выбрать тех, у кого либо идеи, либо способы их достижения, либо и то и другое — самые разрушительные для этой страны, и… просто помочь им. Понимаете, в чем смысл? Честные люди честно и, самое главное, неподкупно делают свое дело, искренне считая, что работают на благо отечества, во имя будущего или хотя бы просто восстанавливают справедливость, наказывая тех, кто творит произвол и беззаконие. И таки да, в данном конкретном случае, вполне вероятно, так и происходит. И в следующем тоже, и еще в каком-нибудь. Скажем, в девятом по счету… А то, что с остальными шестью все не так однозначно… так везде бывают издержки. Да и не факт, что эти остальные шесть действительно были ни при чем, как минимум — они молчали! Значит, тоже несомненно заслуживают наказания. Да и всех тех казнокрадов, узурпаторов, облеченных властью воров и так далее надобно как следует напугать… Все честно, все справедливо (ну, почти, но где вы вообще видели абсолютную справедливость-то?), все ради народа и не щадя своих сил и горящих возмущением сердец… А страна потихоньку, постепенно, под воздействием этих честных и чистых людей, которых только немного, чуть-чуть и совершенно бескорыстно, ничего не требуя взамен, поддержали, — скатывается в хаос. Так что пройдет всего лишь год, или пять, или, может быть, десять лет — и еще один потенциальный конкурент блистательной Великой Британии тщанием самых честных и чистых его граждан, получивших… нет, не некое задание, которое, даже если никто ничего не узнает (что в жизни бывает крайне редко, недаром говорят: все тайное когда-нибудь становится явным), сделает этих людей предателями как минимум в собственных глазах… получивших всего лишь чуть больше возможностей поступать по своему разумению и в соответствии со своей самой точной, самой новой и самой истинной теорией всеобщего счастия, заполыхает пожаром гражданской войны. Выгодной для Великой Британии войны, поскольку на ее ведение королевство не затратит ни пенса, а в ее горниле сгорят миллионы людей, будут разрушены сотни тысяч заводов и шахт, миллионы десятин земли зарастут бурьяном. И бывший конкурент надолго выпадет из обоймы стран, угрожающих величию Британии — самой гордой и цивилизованной страны в мире.

А потом… Ну а потом ему, сэру Эфраиму, и другим верным сынам туманного Альбиона придут на смену новые поколения столь же верных и мужественных сынов и разбираться с новыми угрозами империи будут уже они. Новому поколению — новые враги; пусть даже некоторые из них при прежнем поколении вполне могли считаться союзниками. Что ж, такова жизнь — у Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, постоянных союзников нет, как, впрочем, и постоянных врагов, а есть лишь постоянные интересы…

Часть первая

ФИЛИППИНСКОЕ МОРЕ

Глава 1

— А-а-а-кха! Кха! Кха-ах! — Я захлебнулся кашлем, с трудом подавил приступ и судорожно выдохнул. Вот ведь дьявол! Ну надо же было так не вовремя заболеть… — А-акх! Акх! Акх!

— Вот, ваше высочество, возьмите. — Высокий сухощавый человек, вполне еще молодой на вид, с аккуратной бородкой и усами, протянул мне дымящуюся кружку с каким-то отваром.

— Что это? — просипел я.

— Настой листьев австралийского дерева эвкалипт. Этим надобно прополоскать горло.

— М-м, — промычал я, хватаясь за кружку.

Этот гнусный кашель так меня измучил, что я готов был не только полоскать, но и пить любую дрянь, лишь бы полегчало… Впрочем, нет, не любую. Доктор Шпаумкопф, взявшийся лечить меня первым, настоятельно порекомендовал мне «чудесное патентованное средство» под названием — вы не поверите — «Героин»! Пришлось гнать его взашей и срочно начинать поиски другого врача. На мое счастье, в Москве, куда я прибыл всего два дня назад, оказался проездом русский врач Евгений Сергеевич Боткин, сын того самого старичка, который пользовал меня по просьбе Александра III, сразу как я из своего XXI века попал сюда, в Российскую империю. Евгений Сергеевич был молод (ему только должно было исполниться тридцать), но уже достаточно опытен. К настоящему времени он успел поработать в Мариинской больнице для бедных, два года постажироваться в Европе и защитить диссертацию на соискание степени доктора медицины. К тому же я был с ним шапочно знаком, поскольку в мае 1892 года он стал врачом Придворной певческой капеллы и мы с ним пару раз пересекались в Зимнем. Так что едва мне доложили, что он находится в Москве, я приказал немедленно прекратить поиски врача, способного вылечить меня без того, чтобы «посадить на иглу», и немедленно звать Боткина.

После полоскания мне действительно полегчало. Впрочем, я смутно припомнил, что настойка эвкалипта широко использовалась для полоскания горла и во времена моего детства. А возможно, и гораздо позже. Хотя ко времени, предшествующему моему переносу сюда, полоскание горла вообще стало не очень популярно. Большинство, зомбированное рекламой, при кашле предпочитало всякие леденцы и пастилки типа «Strepsils», «Доктор Мом» и так далее, либо ингаляторы, в просторечии именуемые «пшикалками». И я тоже, если честно. Однако могу заявить с полной ответственностью, что столь быстрого и явного облегчения, каковое я получил после всего лишь трехминутного полоскания горла настоем листьев эвкалипта, ни одно из оставленных в моем будущем популярных средств не давало.

— Уф, спасибо, Евгений Сергеевич, полегчало.

Боткин кивнул:

— Да, это очень хорошее средство. Но пока, ваше высочество, у вас наступило только временное облегчение. Вам надобны полный покой и активное лечение.

— Насчет лечения, доктор, я в полном вашем распоряжении, а вот насчет покоя, — я хмыкнул, — ничего не получится. Сами знаете, зачем я здесь, в Москве.

— И все же, ваше высочество, я настоятельно рекомендую вам несколько дней не покидать дворца. — Молодой Боткин грозно выпрямился во весь свой немаленький рост. — Ваши успехи на ниве промышленности явственно показывают, что у вас немало отличных помощников. Поставьте им задачи — и пусть работают. А вы проконтролируете их исполнительность немедленно, как поправитесь. Если же вы меня не послушаете, я откажусь далее быть вашим лечащим врачом, ибо просто не смогу нести ответственность за результаты своего лечения.

Я открыл рот, чтобы возразить, но снова закашлялся.

— Молчите! — сердито прикрикнул на меня Боткин, даже не поименовав высочеством. — Вам сейчас говорить тоже противопоказано.

Я скривился, но послушно замолчал. А что тут скажешь?

В Москву я прибыл 18 апреля нынешнего 1895 года в качестве председателя коронационной комиссии. Матерясь про себя. Мой племянник, взойдя на престол, немедленно вызвал меня к себе и начал активно предлагать мне занять при нем место, «достойное такого умного и развитого человека, как вы, дядя». Сначала он предложил мне пост министра финансов, пообещав при этом оставить меня и на всех прочих, уже занимаемых мною должностях. Если учесть, что должность премьер-министра в настоящее время являлась скорее номинальной и служила этакой синекурой для лиц, вышедших из доверия, министр финансов по влиятельности являлся вторым лицом после государя. Ну а принимая во внимание, что я остался бы и генерал-адмиралом, и начальником Главного артиллерийского управления, кроме того, похоже, не так давно стал еще и самым богатым человеком России (ну, после императора, понятно), а Николай пока находился только в начале своей карьеры самодержца, я сделался бы чуть ли не первым…

От сего поста мне удалось отбояриться. Также я последовательно отверг предложения стать военным министром, министром двора, премьер-министром (с обещанием наделить сей пост реальной властью и возможностями) и создать под меня некое новое мегаминистерство «промышленности, торговли и развития». После чего накричал на самодержца, заявив ему, что негоже императору перекладывать на чужие плечи заботу о стране. Ежели же он считает себя неспособным править столь огромной державой, то нечего искать отдельных лиц, а надобно принимать конституцию и проводить выборы Государственной Думы, коей поручить формирование ответственного правительства. Николай насупился и обиженно заявил, что конституциями, мол, пусть французы балуются — уже третью республику учредили, а всё одно толку никакого. Ну, насчет толка я бы мог с ним поспорить, но не стал. Поскольку знал, что на Третьей республике дело не закончится: в оставленном мною будущем французы жили уже при Пятой…

В конце концов мы с племянником сошлись на том, что я займу при нем некую неофициальную должность ближайшего советника. Ну а в нагрузку он взвалил на меня два поручения. Первое было связано с его женитьбой, а второе — с коронацией.

С женитьбой все обошлось благополучно. Никакой Алисы Гессенской на горизонте так и не возникло. Переболев страстью к Эшли Лоутон, а затем утешившись с Матильдой Кшесинской, Николай припомнил свой интерес к племяннице Леопольда II и отправил ей письмо, на которое, естественно, получил ответ. Роман в письмах развивался с 1893 года и к моменту кончины Александра III уже близился к логическому завершению. То есть к свадьбе. Планируемое породнение русского императорского дома с «королем-маклером» вызвало некоторую оторопь во всех царствующих домах Европы и даже инициировало ехидный комментарий старого ненавистника России, австрийского императора Франца Иосифа. (Впрочем, весьма короткий комментарий. У него самого в этом отношении рыльце было в пушку. Его ныне покойный сын и наследник был женат на бельгийской принцессе, причем не племяннице, а родной дочери Леопольда II. Хотя принца немного извиняло то, что в момент переговоров о браке торговые таланты его будущего тестя еще не особенно проявили себя. Со временем же они расцвели пышным цветом…) Мой братец Александр, узнав о желании сына жениться на бельгийской принцессе, по первости слегка осерчал. Мне даже пришлось вступиться за племянника, который закусил удила и стоял на своем, причем не столько от великой любви, сколько назло отцу. Несмотря на то что отца он безмерно уважал и даже боялся. Но за последние три года Николай столько от него натерпелся, что просто устроил бунт. Тот самый — бессмысленный и беспощадный. Я это прекрасно понял и поддержал племянника. Не потому, что так уж мечтал о соединении «любящих сердец» — любви-то там особенной не было, сплошная прагматика (хотя я разделял мнение, что браки по расчету — самые крепкие, если расчет правильный). Парню явно надо было одержать хоть одну победу в противостоянии с отцом, а то слишком уж Александр на него давил. Впрочем, буря продолжалась недолго. Матушка Николая сумела успокоить благоверного, а король Леопольд не упустил момента и щедрой рукой отвалил за племянницей царское во всех смыслах приданое — кусок Катанги, богатейшей провинции своего Свободного государства Конго… После того как я объяснил братцу, что мы получаем, тот тоже быстро утихомирился и пошел на попятный.

Надо сказать, что и щедрость его бельгийского величества имела вполне прагматичный характер. Свободное государство Конго, являвшееся личным владением короля Леопольда II, вовсю сотрясали восстания племен бататела, а привлечь для их подавления бельгийские войска в достаточном объеме король не мог. Как раз вследствие того, что Свободное государство Конго было не колонией Бельгии, а личным владением короля и это очень не нравилось бельгийскому парламенту, жаждавшему завладеть богатствами, выкачиваемыми из Конго. Вот они и вставляли своему королю палки в колеса где только могли, принуждая его «поделиться». А пока не соизволит — пусть наводит там порядок за свой счет.

Я знал, что король справится и без нашей помощи: бельгийцы сидели в Конго до 60-х годов XX века, и выкинуть их оттуда сумел только тот самый Лумумба, в честь которого в Москве назван Университет дружбы народов. Но вот сам Леопольд, как видно, после мощного восстания 1890–1892 годов был не слишком уверен в своих силах. И решил подстраховаться, организовав племяннице приданое, защищать которое русские совершенно точно пришлют своих ставших уже легендарными казачков. И ведь не ошибся стервец этакий! Сразу по заключении предварительных договоренностей насчет свадьбы штаб казачьих войск уже вполне официально провел набор среди казаков, отслуживших в моем отряде стражи в Трансваале и вернувшихся домой, для «обеспечения безопасности русских владений в Конго». Мол, люди опытные и к климату привычные… А там было что охранять. Катанга — золотая шкатулка Центральной Африки, ничуть не менее богатая, чем Трансвааль. И хотя Леопольд исхитрился провести границу так, чтобы почти не отдать нам ничего из уже разрабатываемых рудников, я по своей старой работе неплохо знал конголезские активы и отлично представлял себе, что бельгийцы не вскрыли еще и четверти богатств Катанги. Даже из числа тех, которые можно добывать уже сейчас, то есть не говоря об алюминии, уране или тантале. Причем существенная часть этого богатства находилась на отдаваемой нам Леопольдом территории.

Решение Леопольда вызвало некие подвижки среди европейских держав. Англичане прислали раздраженную ноту. Немцы сдержанно приветствовали появление России «в ряду колониальных держав», и за словом «колониальных» явственно слышалось «цивилизованных». Французы отреагировали более бурно, ну да они нынче готовы бросать вверх чепчики от любых наших телодвижений, уж больно мы им нужны. А вот австрийский император промолчал. Впрочем, за него ответили венские газеты, разразившись целой серией статей о том, как вели себя в Африке бельгийцы; журналисты изложили все подробности — от отрубания негритянским детишкам рук за неисполнение нормы по сбору каучука, до не менее «милых» карательных операций «Общественных сил»,[2] — и дружно стенали по поводу того, что начнется в Конго, едва лишь туда прибудут «эти жестокие казаки».

В общем, все сложилось вполне ожидаемо. И когда через три месяца после кончины Александра III в Санкт-Петербург прибыла Генриетта Бельгийская, сопровождаемая братом Альбером и мною (ну а кого еще племянник мог отрядить за невестой?), там ее уже ожидали делегации практически всех европейских держав. В том числе и Австро-Венгрии. Да, неприязнь — неприязнью, а политес — политесом.

Свадьба прошла довольно сдержанно — двор еще был погружен в траур по почившему императору, — а медовый месяц молодожены провели в свадебном путешествии. Я к ним присоединился, совместив полезное с приятным, когда роскошный свадебный поезд завернул в Магнитогорск. Транссиб строился достаточно активно, благодаря неуемной энергии назначенного еще моим братом министра финансов Витте, бывшего ранее начальником железнодорожного департамента Министерства финансов, но сквозное движение еще не было открыто. Так что путешествие «в эту страшную Сибирь, еще более ужасную, чем эта жуткая Австралия»,[3] как выразилась молодая императрица, царский поезд совершил по моей ветке. Тем более что эта ветка, в отличие от законченных к настоящему времени участков Транссиба, уже была переведена на тяжелые рельсы и с точки зрения безопасности выглядела куда надежнее, чем еще строящийся Великий Сибирский путь. Впрочем, и с ним дело теперь обстояло лучше, чем в старой реальности. Ну, мне так казалось (уж извините, точных графиков постройки Транссиба я не помнил), потому как я сам принимал активное участие в строительстве этой важнейшей для страны дороги, да и Николай уделял ей большое внимание. Еще будучи цесаревичем, он стал председателем комитета по сооружению Транссиба, и я использовал это его назначение для того, чтобы на практике показать ему некоторые приемы управления и контроля. Что, несомненно, благотворно повлияло не только на навыки и умения племянника, но и на строительство самого Транссиба. Ибо, судя по всему, и строился он куда быстрее, и воровали на нем куда меньше, чем в другой истории.

Ускорению строительства Транссиба способствовали и некоторые другие моменты. Например, упоминавшаяся выше ветка, протянутая мною до угольных залежей Экибастуза, столицей коего сейчас являлся городок с поэтичным названием Степной, добралась до Новониколаевска,[4] что позволило, хоть и кружным путем, забрасывать грузы для строительства Великого Сибирского пути практически в самую середину его маршрута железной дорогой. Это заметно удешевило и ускорило строительство. Вначале была идея вообще отказаться от перегона Екатеринбург — Новониколаевск и использовать вместо него мою уже построенную ветку. Да, придется давать кругаля, но ведь дорога-то уже готова! Впрочем, от этой идеи отказались. Уж не знаю, что послужило тому причиной — нежелание отступать от утвержденного проекта, взятки подрядчиков или разумение, что для активного заселения и развития Сибири железная дорога непременно нужна. Я этим не интересовался. И тот, и другой путь развития событий были для меня равно желательными. Конечно, если уже построенную и находящуюся в моем владении ветку включат в Транссиб, я заработаю на этом заметно больше. Но с точки зрения развития страны дублирование магистралей на этом участке было предпочтительнее. Ведь я деньги-то зарабатываю отнюдь не для того, чтобы самолюбие потешить или с золота жрать, а именно чтобы страну развить. Так не все ли равно?

В Магнитогорске в принципе все было в порядке. То есть обычный рабочий бардак. Заводы дымили, по межзаводским веткам медленно скользили огромные гусеницы грузовых составов с углем, рудой, металлическими слитками, прокатом и так далее. Молодая императрица во все глаза смотрела на это грязное, дымное, вонючее, но все же великолепие. А уж когда группа инженеров и мастеров из Льежа, трудившихся на моих заводах, преподнесла ей в дар изумительную кованую вазу, наполненную такими же коваными цветами, она вообще пришла в восторг.

Из Магнитогорска молодая чета отправилась дальше — инспектировать на две трети построенный Транссиб. Я же, задержавшись еще на неделю, чтобы разобраться уже с собственными делами, вернулся в Москву готовить церемонию коронации, назначенную на май. К сожалению, так до конца ни с чем и не разобравшись. Но время поджимало, так что пришлось бросать всё и ехать. И вот заболел…

— Ваше высочество, — спустя минуту продолжил уже более мирным тоном Боткин, — я понимаю вас. Ежели бы мне было поручено нечто столь же ответственное, я бы тоже всеми силами стремился самолично везде успеть и все проконтролировать. Но поймите и вы: вам просто необходимо вылежаться. Еще инфлюэнцы[5] нам с вами не хватает.

Я кивнул и задумался. Вот черт, в последнее время меня тут регулярно прихватывали всякие простуды, насморки, начали побаливать колени и поясница. И лет мне пока вроде не так много — сорок пять, а со здоровьем уже что-то не то творится. На медицину же здешнюю надежд нет. Здесь, даже банальное воспаление легких — болезнь в большинстве случаев смертельная. Антибиотиков-то нету… И тут я уставился на сидящего передо мной доктора заинтересованным взглядом. Ну да — нет, и я про них совершенно ничего не знаю, кроме, того, что господин Флеминг выделил первый антибиотик из какой-то плесени и назвали, его как раз по аналогии с этой самой плесенью — пенициллином. Но это же классическая управленческая задача: есть знание решения, есть знание методики его достижения — организуй структуру и наполняй ее людьми и ресурсами.

— Что? — недовольно спросил Боткин-младший, поежившись под моим взглядом.

— Нет-нет, ничего, Евгений Сергеевич, — рассмеялся я. — Так, мысли кое-какие в голову пришли. О будущем. И… я исполню ваши предписания. Пару дней готов поваляться в постели.

— Пару или не пару — это мне решать, — сварливо отозвался Боткин.

А я старательно обдумывал пришедшую мне в голову идею. И она мне нравилась все больше и больше. Да, вполне возможно, ничего не получится. Во-первых, я, хоть убей, не помнил, откуда Флеминг взял плесень, из которой выделил антибиотик. Ну не всякая же подходит! Значит, предстояли тысячи, а то и сотни тысяч экспериментов только с этим. Во-вторых, даже если мы и найдем подходящую плесень, еще не факт, что удастся выделить из нее биологически активное вещество. Возможно, пригодных для этого технологий пока не существует. В-третьих, даже если все получится, опять же не факт, что я сумею развернуть фабричное производство препаратов. Не исключено, что они так и останутся единичными экземплярами, продуктом уникального индивидуального мастерства считаных ученых.

Впрочем, это я уже увлекся. Мне хватит и первых образцов. Фабричное производство — бизнес, а антибиотики меня сейчас волнуют не с точки зрения бизнеса, а с точки зрения собственного выживания. И с этой точки зрения Боткин-младший как руководитель структуры, которой предстоит открыть пенициллин, устраивает меня со всех сторон — прекрасно образован, молод, но уже обладает неплохим практическим опытом и навыками, сын известнейшего медика и исследователя, что весьма пригодится для легализации результатов. Правда… идеалист. Явный. Значит, непременно будет стараться осчастливить все человечество… Ну и что? Людей без недостатков не бывает. А с идеализмом как-нибудь справимся. Да и справляться-то надо будет не вечно, а года три-четыре. Озадачим Евгения Сергеевича исследованием отдаленных последствий и прочего, а сами за это время развернем фабрики. Ну а потом патент можно будет вообще бесплатно отдавать — все равно у нас покупать будут… Я хмыкнул. Что-то я опять увлекся и на бизнес перекинулся. Главное — препарат получить, а выйдет из этого бизнес или нет — там посмотрим. Боткин этого моего «хмыка», слава богу, не заметил, а то еще ненароком обижу его. Талантливые люди — они такие, обидчивые и себе на уме, но если уж работать — так именно с ними. Послушная посредственность, кою предпочитают некоторые столь же посредственные руководители, себя никаким образом не окупит, как ни крути…

Коронация Николая, вернувшегося из путешествия изрядно отдохнувшим и окрепшим, состоялась 11 мая 1895 года. Кое-кто из высшего света бурчал, что, мол, слишком спешно, года еще не прошло после смерти прежнего императора, не по канону. Но я гнал. У меня и без того дел много, и в Трансвааль ехать надобно — что-то там добыча упала. Слегка, но упала. И перевооружение армии разворачивается, да и с флотом возни невпроворот. Как выяснилось, здесь представления о серийном производстве были крайне своеобразные, особенно в судостроении. До начала строительства моих крейсеров «золотой» серии я даже не догадывался, насколько. Раньше я в судостроение вообще не лез. Ну, почти. Создал опытовую станцию, где отрабатывались свежие идеи, регулярно проводил ревизии, более или менее регулярно торжественно присутствовал при спусках на воду новых кораблей да время от времени ввязывался в драку Чихачева[6] с Министерством финансов. Серьезное вмешательство позволил себе один-единственный раз — когда наотрез отказался поддержать популярную в это время идею «таранной атаки». Ну не помнил я никаких удачных таранов кораблей с механическими двигателями — вообще не помнил! И что с того, что на самом деле они были и именно таранной атакой выиграно первое крупное морское сражение броненосных кораблей?[7] Если к XXI веку эта битва забыта — значит, ничего такого больше не случалось. Следовательно, разработка и строительство кораблей, предназначенных для использования подобной тактики, — пустой перевод денег… В процессе этих жаркий баталий по поводу проектов кораблей я просто до печенок осознал истинность изречения Черчилля: «Генералы всегда готовятся к прошлой войне». И тот факт, что в моем случае это были не генералы, а адмиралы, ничего не менял. Большинство считали таран главным оружием корабля, а все остальное, по их мнению, было призвано лишь подготовить и облегчить атаку. Но тут я встал на дыбы, сразу же и категорически зарубив проекты броненосцев с одной башней главного калибра в носу и переутяжеленным носом-тараном. Насколько принятые проекты, которые к тому же обошлись заметно дороже, чем предлагаемые «таранные», были лучше — не знаю, но выглядели они не в пример менее ублюдочно, чем те, что собирались воплощать сторонники таранной тактики. Да и большинству моряков они нравились гораздо больше. Так что, вероятно, они и правда были лучше. В конце концов, всем известно, что красивая техника и работает эффективнее, и ломается меньше. Вот такой вот закон природы…

Так вот, как я уже упоминал, в судостроение до «золотой» серии я особенно не лез. Не с моим опытом и знаниями в этой области давать советы. А вот когда начали строиться первые крейсера, я принялся наведываться на верфи регулярно. И в один прекрасный день происходящее там перестало мне нравиться. Случилось это вследствие того, что я, пробираясь по внутренностям уже спущенного на воду корпуса третьего из моих крейсеров, со всего маху приложился в коридоре об откос, коего на первых двух крейсерах, уже прошедших ходовые испытания, в этом месте точно не было.

— Ах ты господи, ваше высочество! — всплеснул руками ответственный за постройку всей серии полковник Субботин, сопровождавший меня в путешествии по кораблю. — Ушиблись!

Я же сидел на заднице и, потирая лоб, пялился на откос. Это была явно не времянка — сверху по откосу как по опоре тянулись какие-то трубы!

— Ваше высочество…

— Что это? — зло прошипел я, поднимаясь на ноги и указывая подбородком на откос.

— Что? — удивился Субботин.

— Вот это что? — Я ткнул пальцем.

— Э-э… ваше высочество, это конструкционный элемент.

— Я вижу и прошу объяснить мне, откуда он тут взялся. На двух предыдущих крейсерах этой серии ничего такого не было.

Субботин несколько мгновений рассматривал злополучный откос, а затем пожал плечами:

— Не могу немедленно ответить, ваше высочество, но… я уточню.

— Уточните, и побыстрее, — буркнул я, слегка остывая.

Рядом с откосом мне пришлось проторчать почти сорок минут. Сначала прибежали двое инженеров, затем бригадир, потом приволокли какого-то мастерового, который испуганно пялился на меня, мял в руках картуз и блеял что-то типа: «Надысь тута никак не подлезть было. Котельные-то, эвон, тама паропровод протянули, вот нам тута и пришлося…» Короче, выяснилось, что все мои крейсера были собраны отнюдь не по проекту, а, так сказать, на живую нитку. То есть в общем-то по проекту, но на самом деле — как в данный момент и конкретному мастеровому удобнее.

Я стоял и молча свирепел. Вот так-так… мы тут проекты рассчитываем — прочность, остойчивость, размещение брони, помп, схему непотопляемости, а простой мастеровой с верфи, которому надобно паропровод или какую иную трубу протянуть, ничтоже сумняшеся в математически рассчитанной переборке, предназначенной для того, чтобы выдержать определенную нагрузку и давление, вертит пару-тройку лишних дырок там, где ему удобнее, и тянет эту самую трубу так, как ему удобнее будет к ней подлезть! И какой тогда толк от моей опытовой станции и вообще от всей судостроительной науки?!

Ревизия, устроенная мною на первых двух уже построенных крейсерах, выявила такие внутренние отличия кораблей, что я просто взбесился. И устроил форменный разнос на Морском техническом комитете. Даже формы котлов разнились!.. После этого вся программа судостроения была пересмотрена и все эллинги, пригодные для строительства крупнотоннажных кораблей, были заняты моими крейсерами. Двадцатилетняя судостроительная программа была коренным образом изменена, в качестве базовой морское министерство взяло «крейсерскую» стратегию, так что и идеологическое обоснование такому массовому строительству нашлось. Хотя многие ворчали, что принятое водоизмещение сделать нормальный крейсер-рейдер никак не позволит, что следует переходить на более крупные корабли, что ставка на бронепалубные вообще неверна и необходимо строить броненосные. Мол, мы не англичане, нам столько крейсеров вообще не надобно, а ежели какие и надобны, так не такие.

Но мне-то по большому счету все эти стратегии были до лампочки. Я понял, что, если не успею достаточно быстро отработать технологию производства, все мои потуги, призванные обеспечить победу или хотя бы не столь разгромное поражение в Русско-японской войне, пойдут псу под хвост. Русские корабли будут тонуть быстро и часто, просто потому что построены абы как и имеют к реальному проекту весьма отдаленное отношение. А повышать техническую культуру, добиваясь действительной, а не «примерной» серийности, лучше на крейсерах (желательно не слишком большого водоизмещения), чем на массивных, сложных и дорогих броненосцах. Ну а как отработаем технологии — вернемся к броненосцам.

Так что к настоящему моменту моя «золотая» эскадра уже вовсю плавала. Еще шесть крейсеров уже следующего проекта, являвшегося развитием «золотой» серии, со слегка увеличенным водоизмещением и появившимся броневым поясом (хотя и не слишком толстым), которые отличались друг от друга куда меньше, чем шесть «золотых», находились на достройке у заводской стенки. А шесть корпусов третьей серии, с еще немного возросшим водоизмещением и первыми образцами котлов на нефтяном отоплении, готовились к спуску на воду. И на этой серии мы уже должны были полностью перейти к абсолютной взаимозаменяемости всех машин, механизмов и элементов конструкции. Скажем, паровая машина или котельные установки, изготовленные для первого крейсера, безо всяких проблем и подгонок должны были сесть на предназначенные для них места в корпус пятого или шестого крейсера серии, что было невиданным делом для русского кораблестроения. Ну, если все получится как планируется, на что была большая и вполне обоснованная надежда…

А еще, вследствие того что я уделял строительству третьей серии кораблей максимальное внимание и не только сам регулярно появлялся на верфях, но еще и практически на постоянной основе держал там наблюдателей из числа инженеров, закончивших обучение на кораблестроительном факультете по программе Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей, удалось снизить стоимость постройки крейсера до четырех миллионов рублей и уменьшить сроки до года и девяти месяцев. Причем мои ревизоры божились, что при строительстве следующей партии есть возможность сократить сроки строительства вообще до полутора лет. Что в будущем обещало адекватно сократить сроки строительства и других типов кораблей, от крейсеров первого ранга до броненосцев.

В принципе я был не против, только вот что делать русскому флоту с таким количеством сходных по характеристикам крейсеров? Русско-японскую войну-то одними крейсерами не выиграть. Да и вообще никакую не выиграть. Осложнить жизнь противнику — да. Устроить ему существование впроголодь — возможно, при условии, конечно, что он сильно зависит от поставок морем. Заставить тратить на войну гораздо больше средств, чем он ранее планировал, — очень вероятно. Но выиграть войну… Так что тупиковость «крейсерской» стратегии к настоящему моменту была видна уже и мне. Впрочем, я никогда и не считал ее истиной. Просто надо было как-то обосновать строительство такого количества крейсеров, не оснащенных серьезной броней и не способных драться в линии, вот я ее и приплел. Да даже и не сам приплел, а просто поддержал тех, кто продвигал эту идею. И она свою задачу уже в общем выполнила. Ну, почти. Была еще мысль опять же на базе этого проекта поставить во Владивостоке крупный сухой док, в котором можно было бы не только отремонтировать, но и, если понадобится, построить какой-нибудь корабль крупного тоннажа. Делать там верфь смысла пока не было, поскольку всё — от металла для корпуса до машин и вооружения — пришлось бы туда везти, но вот иметь возможность в случае необходимости не только отремонтировать, а и построить там полноценный боевой корабль ой как не помешает… Впрочем, если честно, это уже был некоторый перебор. И так по окончании достройки заложенных кораблей мы получим восемнадцать крейсеров с довольно близкими характеристиками. Не одинаковыми, нет (в конце концов, от серии к серии крейсера совершенствовались, и уже вторая серия формально могла бы считаться броненосной, а третья — даже и не формально), но близкими.

После коронации я подошел к радостно-возбужденному племяннику. Толпа рвущихся поздравить только что коронованного императора беспрекословно расступилась — о наших особых взаимоотношениях с Николаем знали многие.

— Дядя, — он оттащил меня в сторону, — я еще раз хочу обратиться к тебе с просьбой о том, чтобы ты принял на себя…

Похоже, церемония привела парня в состояние эйфории, так что его слегка понесло. Но, во-первых, все уже было сказано и обсуждено не раз, а во-вторых, ну кто ж обсуждает такие вопросы в Успенском соборе, не сняв ни корону, ни огромную, тяжеленную мантию?..

— Государь, — прервал я его, — мы же все это обговаривали. Пойми, я делаю все, что могу. Все, на что способен. Ты одних налогов с моих предприятий имеешь уже более миллиона в год, мы вот-вот начнем самую современную крупповскую броню[8] варить, а ты меня в политику тянешь. Я и так там закопался глубже некуда, свои дела почитай забросил. Дай мне хоть чуть-чуть передохнуть!

Николай вздохнул и махнул рукой:

— Ну, как знаешь…

Отходя, я поймал на себе завистливый взгляд брата Сергея. Как московский генерал-губернатор, он рассчитывал, что именно его назначат председателем коронационной комиссии, и, узнав, что им стал я, расстроился и теперь относился ко мне с прохладцей. А тут он, похоже, до кучи еще и услышал нашу с племянником короткую беседу… Впрочем, мы с Сергеем и ранее были не слишком близки, в первую очередь из-за моих собственных опасений, так что пусть. Все одно я старался максимально сократить родственные контакты. Да и времени на них не было.

С царской трапезы в Грановитой палате я удрал через два часа, раньше не получилось, и потащился на Ходынское поле, где через несколько дней планировались народные гуляния с раздачей подарков. Я припоминал, что во время этой раздачи были какие-то кровавые события — то ли давка, то ли теракт. И если со вторым я поделать ничего не мог, то вот от первого вполне себе подстраховался.

— Ну как тут у вас? — поинтересовался я у полицейского, подскочившего к моему экипажу, едва лошади встали.

— Все в порядке, ваше высочество! — браво отрапортовал он. — Ямы засыпали, сейчас строим новые павильоны. И заборы к им. Всё как вы велели.

Я окинул Ходынку взглядом. Поле было традиционным местом гуляний, но во время моего первого появления здесь оказалось к таковым совершенно не приспособленным. Оно было все в ямах, рытвинах и промоинах, оставшихся после добычи здесь песка и глины, а также от металлических павильонов, в настоящее время демонтированных и перевезенных на ярмарку в Нижний Новгород. Сейчас ямы были засыпаны и утрамбованы, а в схему размещения павильонов, первоначально располагавшихся только по периметру, были внесены изменения. Кроме того, подходы к ним были огорожены, а к ограде вели специальные коридоры, вроде тех, что в покинутом мною времени устраивают около стадионов или в аэропортах у регистрационных стоек, дабы избежать скучивания и давки.

Я прошелся по полю, потоптался на засыпанной яме и, кивнув полицейскому, сел в экипаж. Темнеет, а мне еще больше часа до Кремля добираться. Хотя расстояние-то — тьфу. Да, пора обзаводиться автомобилем. В Магнитогорске уже работали довольно большие мастерские, выпускавшие по три автомобиля в месяц. Это были усовершенствованные модели прикупленного мной «Моторвагена» Карла Бенца, имевшие четыре колеса, подвеску на двух поперечных рессорах и двухцилиндровый двигатель мощностью почти три лошадиные силы. Наклепали таковых уже сорок штук, и все они были предоставлены в аренду агрономам, ветеринарным и обычным фельдшерам, которые занимались обслуживанием наших новоиспеченных фермеров. Причем в аренду автомобили отдавались вместе с механиком, заодно выполнявшим и обязанности водителя. Агрономов и фельдшеров у нас пока еще было мало, а клиентов много и на огромной территории. Потому автомобили нас сильно выручали, поскольку имели максимальную скорость двадцать четыре километра в час, а крейсерскую — не менее пятнадцати-семнадцати, и запас топлива, обеспечивающий пробег до ста километров. Так что и агрономы, и фельдшеры могли достаточно оперативно обслужить обширные участки. Ну а мастерские за счет весьма интенсивной эксплуатации техники нарабатывали статистику и копили опыт. Ибо механики не только обслуживали и ремонтировали машину, но еще и вели скрупулезный учет всех поломок и отказов, а также регулярно подавали предложения по усовершенствованию авто. Кое-какие из них даже уже были внедрены. Но пока на полноценный автомобиль эта коляска никак не тянула. Хлипка, капризна, ломуча, да и комфорта никакого. Куцый тент сверху — и всё. Нет, агрономам и фельдшерам она по вкусу пришлась — всё лучше обычной телеги, да еще и аренда стоит копейки, — но мне совсем не годилась…

Торжества по случаю коронации закончились в 20-х числах, после чего я наконец-то скинул с себя неподъемный груз. А то, смешно сказать, с этими хлопотами я даже ни разу не прошелся по корпусам последних строящихся крейсеров. Ревизоры-то ревизорами, а свой глаз ничем не заменишь. Но едва я вернулся в Петербург, меня встретил мрачный Канареев и молча передал письмо.

— Проблемы, Викентий Зиновьевич? — поинтересовался я, вскрывая конверт.

— Да, и серьезные, — ответил он. — Впрочем, я думаю, в этом письме вам все будет изложено более подробно. Хотя и мой доклад тоже наготове.

Я вынул лист, пробежал глазами текст, задумался, потом хмыкнул:

— Значит, Папаша Пауль решил соскочить с крючка?

Канареев кивнул.

— Что ж, — вздохнул я, — значит, надо подумать, в чем мы здесь можем… выиграть.

Глава 2

— Ы-ых, пошли, родимыя! — Сосед Афиноген огрел правого из пары своих битюгов концом вожжей по крупу, и лошади, всхрапнув, послушно сдвинулись с места.

Отец бросил придирчивый взгляд на Митяя, укутанного по самое не могу в шерстяное одеяло и укрытого поверх него овчинным пологом, потом отвернулся, сунул руку за отворот тулупа, покопался там и достал стеклянную фляжечку.

— Эй, сосед, будешь?

Косматая, заросшая рожа Афиногена расплылась в доброй улыбке:

— Казенная?

— А то ж, — солидно отозвался отец, — княжья, медовая с перцем.

— От доброго продукта грех отказываться, — так же солидно заметил Афиноген и, ухватив фляжку, сделал гулкий глоток. — Х-хор-роша-а-а! — протянул он, занюхав рукавом тулупа, скорее по привычке, чем по необходимости: казенная славилась свой мягкостью. — Лексир!

— Не говори, — покивал отец, в свою очередь прикладываясь к фляжке. — Умеет благодетель товар сделать, чтоб душа пела и радовалась.

— А то ж, — теперь уже покивал сосед.

После чего оба замолчали, задумавшись каждый о своем. А Митяй просто повернул голову и уставился на удалявшееся подворье. В первый раз он покидал дом так надолго.

На хуторе Глухом они обосновались четыре года назад. Вернее, три, если уж сказать «обосновались». Поскольку четыре года назад, по весне, они появились в этом распадке голыми и босыми. Митяю тогда шел пятый год, и он мало что помнил о прошлой жизни. Только по рассказам знал, что до того, как перебрались сюда, он жил с отцом, матерью, старшим братом и младшей сестренкой в деревне в Тверской губернии. Жили скудно. Единственное, что Митяй помнил отчетливо, — это чувство голода. Ему постоянно хотелось есть. Всегда. Даже летом. Хотя летом-то можно было найти чего пожевать — щавель, лебеду, грибы, а вот по весне… Одной такой весной, когда было особливо голодно, все его семейство и стронулось из родимой сторонки. Почему да отчего — Митяй не ведал, но догадывался, что, видно, особенно припекло.

Дорога вышла трудной, такой, что сестренка ее не пережила и остался от нее маленький холмик на одном из безымянных полустанков. Мать долго горевала и едва сама не преставилась, но обошлось. Нонича же у Митяя бегал по дому очередной братишка полутора лет от роду, а мать снова уже была на сносях. Именно поэтому они с отцом и ехали всего лишь вдвоем. Старший брат Митяя, Евфим, коему исполнилось уже двенадцать, остался «на хозяйстве» — в помощь матери, у которой изрядно округлился живот, ну и как старший мужик в доме.

Так вот, в тот, первый, год они слезли с телеги и растерянно огляделись.

— Ну вот, — хмыкнул землемер, — твоя земля, Никодим Евсеич.

Отец суетливо сдернул с головы поношенный донельзя картуз и поклонился, отметив про себя, что такой важный господин, как землемер, назвал его со всем уважеством — по имени-отчеству.

— Благодарствую, господин землемер.

— Не меня благодари — великий князь Алексей Александрович вам, переселенцам, поспособствовал. Ты ссудный-то договор подписал?

— Дык ить… — Отец замялся и обреченно мотнул головой: — А куды деться-то было? Ведь ни сохи, ни лошаденки… — Он махнул рукой.

Землемер рассмеялся:

— Да не страдай ты так. Все у тебя будет. Чай не первый ты здесь оседаешь. Повидал я вашего брата. Всех поначалу оторопь берет, а потом — ничего. Образцовое-то подворье видел?

— А то как же, — отозвался отец и, прижмурившись, выдохнул: — Лепота превеликая!

— Вот и у тебя такая же будет, коль стараться станешь.

— Дык это мы завсегда, — заверил отец.

А землемер кивнул:

— Ну ладно, выгружайтесь. Мне еще обратно возвращаться. Завтра жди, твою ссуду начнут привозить.

— Дык хорошо бы! — Отец суетливо бросился к телеге, на которой был свален их небольшой скарб…

До здешних мест они добрались лишь к осени. Поначалу отец пытался пристроиться в городе, перебиваясь случайными заработками, но к сентябрю окончательно понял, что с такой обузой, как семья, ничего не получится. И рискнул-таки поверить вербовщикам из странной конторы, зазывавшим переселенцев куда-то в далекие дали и обещавшим просто чудесные условия. Это-то и останавливало. Крестьянина же завсегда обманывают…

Ехать пришлось долго и уже по холоду. Так что младшенькая простудилась и померла. Ну а как приехали, их расселили в огромные бараки и велели дожидаться весны. А покамест ходить на занятия, которые вели какие-то студенты. Отец было решил на это плюнуть, но когда прошел слух, что за хорошие оценки на этих занятиях будут платить, да еще по весне их итоги учтут при распределении земли и очередности расселения, загнал на учебу не только старшего сына, который подходил по возрасту, но еще и жену, несмотря на ворчание таких же, как и он, мужиков-переселенцев о том, что «неча бабам грамоте учиться, голову лишком забивать». Ну а Митяй все время рядышком вертелся. И даже сумел заработать пять копеек, первым бойко ответив на какой-то вопрос. Студент рассмеялся и торжественно вручил мальцу монету. Конечно, на фоне остальных членов семьи, кои за зиму заработали ажно четыре рубля и еще три гривенника, это было не шибко заметным достижением, но и Митяя-то никто в тот момент за ученика не держал… Рвение ли такое сказалось, либо еще что, но по весне их семья оказалась в числе самых первых счастливчиков, которых отправили на поселение, на выделенные им земли. Так они и очутились в этом голом и пустом распадке.

Разгрузились быстро. До вечера поставили казенный шатер из толстенной мешковины, или как там называлась эта материя, и установили в нем казенную же чугунную печку. Их, после того как семья обустроится, надлежало вернуть. Либо, ежели придут в негодность, — оплатить. А стоили шатер и чугунка вместе — страшно подумать — аж сорок рублёв! Отец по первости даже брать их не хотел. А ну как те, кто будет потом принимать, придерутся и заявят, что он сдает вещи негодные? Это ж сорок рублёв! Но его убедили взять. Ночи-то были еще холодные, по утрам всё в инее, да и дожди здесь дюже шибкие. А ежели вообще мороз ударит? Так и помереть недолго… Два мешка угля привезли с собой. Это и составило основной скарб, загруженный на телегу землемера. Своего-то было всего ничего.

Ночью Митяй несколько раз просыпался и видел отца, неподвижно сидевшего у печки и смотревшего на огонь. Видно, опасался, что угорят… Впрочем, возможно, глава семьи не спал не только и даже не столько поэтому — он мучился вопросом, не совершил ли ошибку, сорвав семью с насиженного места и отправившись куда-то на край земли, в глухую степь. Нет, зиму-то они пережили неплохо, во всяком случае неголодно, а вот как оно теперь-то повернется…

К обеду следующего дня прибыли несколько возов с кирпичом. В каждой упряжке было по два громадных жеребца, с легкостью тянувших тяжело нагруженные телеги.

— Хозяин! — зычно окликнул главу семейства крупный мужик, ехавший на облучке первой телеги вместе с возчиком.

Митяев отец, испуганно пялившийся на возы, как услышал это обращение, тут же приосанился.

— Хозяин, вопрос тут к тебе имеется. — Мужик спрыгнул с облучка и подошел к отцу. — Никифор я, Голеватый. Артельный строительный. Ты какое подворье ладить хочешь — времянку или доброе?

Отец озадаченно почесал затылок:

— А времянка — это как?

— Ну, времянку мы тебе за три дни сварганим. И на нее вот этого кирпича, что возы привезли, вполне хватит. А ежели доброе — так нам не меньше двух недель провозиться придется. Да еще и кирпича в пять раз более на то уйдет. Зато и дом зимой промерзать не будет, и лошадей, когда сильно холодно, укутывать не надо будет. Да и вообще простоит все, пока сам перестраивать не соберешься. А времянка дай бог года три продержится. Да и промерзает она зимой дюже. В сильный мороз вокруг печки жаться будете. Зато и стоит всего ничего.

— А… это… — Отец замялся.

— Не бойся, крестьянин, — усмехнулся мужик, — твоей ссуды на доброе подворье вполне хватит. И на остальное останется. Тут такие люди всё считали — куды нам… Но тебя я спрашиваю, потому как вы у нас — первые. Остальным-то всем времянки ставить будем, а то за лето не успеем всех обустроить.

Отец еще пару мгновений раздумывал, а потом сорвал с головы старый, драный треух и жахнул его о землю.

— Давай доброе!

Первой поставили конюшню, затем — фундамент под дом, потом — сарай. Едва поставили конюшню — пришла пара возов с черепицей. Так что крышу конюшни накрыли сразу же. А как накрыли, артельный посоветовал Никодиму Евсеичу перебраться с семьей из палатки в свежепостроенную конюшню. Мол, и от ветра лучше защищает, и конюшня от печки просохнет быстрее.

Как видно, тут все уже было отработано, потому что не прошло и трех дней после того, как они заселились в конюшню, а на подворье уже пригнали пару лошадей, запряженных в телегу, на которой лежал сельхозинвентарь. Все привез уже знакомый землемер.

— Вот, хозяин, принимай, что положено. И пойдем, покажу тебе, где твоя земля кончается. Завтра приедет агроном, скажет тебе, где и что сеять, — и можешь начинать пахать.

Отец закивал. За зиму грамоте научились все, кто был старше Митяя. Кто едва-едва, а кто и вполне сносно, так что ссудный договор отец прочитал самолично. И все его условия запомнил назубок. Потому и не удивился. В ссудном договоре прямо было указано, что никакой воли в том, что сажать и сеять, здесь у них не будет, покамест они со всеми долгами не расплатятся.

Агроном приехал не на следующий день, а через три. Отец за это время лично исходил весь положенный ему клин, время от времени останавливаясь, опускаясь на колени, раздвигая короткими, заскорузлыми от мозолей пальцами пожухлую траву и подкапывая горсть-другую земли. После чего подносил ее к лицу, нюхал, прижимал к щеке, чуть ли не пробовал на вкус. Так что, когда агроном приехал, отец молча его выслушал, задал несколько вопросов, понимающе кивнул, а сразу после его отъезда запряг обеих лошадей и выехал в поле. Когда он запрягал, было видно, что руки у него трясутся — за год изголодался крестьянин по пахоте-то…

Первый год пережили добро. Свежевспаханная земля, засеянная в точно рассчитанные и уже опробованные учеными сроки, да еще и отборным, специально подготовленным семенным материалом, полыхнула невиданным урожаем. Собирать урожай закончили, когда ночами уже начало прихватывать морозцем. Построенного амбара, который по весне казался излишне, просто невероятно большим, для урожая не хватило, и почти четверть собранного зерна осталась снаружи в мешках на жердях, поднятых на обломки кирпича, укрытая тем казенным шатром, где они ютились по весне. Однако по условиям ссудного договора половина урожая уходила на покрытие ссуды, так что отец не шибко нервничал. Скоро должны были прийти возы и забрать положенное на погашение.

Вместе с возами на подворье прибыл и ветеринарный фельдшер. Он осмотрел коней, вручил отцу какую-то банку и велел мазать ее содержимым бабки, после чего подписал у отца чек и собрался откланяться.

— Это… мил человек… — остановил его отец. — Вопрос у меня имеется.

— Слушаю, — несколько недовольно отозвался фельдшер. В отличие от землемера, который любил поговорить, он был дядькой молчаливым и внешне суровым.

— А где тут ярмарки устраивают?

Фельдшер окинул отца насмешливым взглядом:

— А на что тебе?

— Ну дык… — отец сдвинул картуз на затылок, — опять же зерно продать. Рухляди прикупить, а то совсем поизносились. Живности какой…

Ветеринар усмехнулся:

— Живности, говоришь? Это тебе что, по паре коров, коз, свиней, овец и по десятку кур и гусей мало?

Отец заискивающе улыбнулся:

— Дык эта… маловато. Да-а. Зерна-то эвон сколько… и сена накосили с пара добре. Поболее прокормим. А мясцо-то — оно того… подороже выйдет.

Ветеринар покачал головой:

— Ну ты и куркуль… Нет у нас пока никаких ярмарок. Какие тут ярмарки, ежели вокруг все только первый-второй год на землю сели? Но ежели тебе что из живности надобно — пиши, я заявку подам. Правда, получишь только по весне. Но ежели еще совет добрый хочешь, стакнись с соседями, и заведите маслобойку на паях. Сами договоритесь, у кого из вас она на подворье встанет. Вам же тут от подворья до подворья — верста-две много. Так что каждый день можно молоко к маслобойке свозить. Масло же и хранится долго, и стоит прилично… Что же касается рухляди — тоже пиши, и это передам. Рухлядь-то можно и ранее получить. Еще до сильных холодов.

— Да нам бы самим товар глянуть… — замялся отец.

— Негде пока глядеть, — отрезал ветеринар. — Ежели только образец в лавке при станции. Но тебе до нее неделю добираться. Да и незачем. Там пока покупать еще нечего. Они тоже только заказы собирают. Товар обещают позже подвезти. Когда с перевозкой зерна справятся.

— А прицениться? — с последней надеждой в голосе спросил отец.

Фельдшер хмыкнул и выудил у себя из сумки какую-то тощую книжицу:

— Вот, держи. Тут и цены, и размеры. И вот еще сантиметр портняжный. Обмеряйтесь. Там указано, какие размеры на больший, на средний и на меньший приходятся. Так в заявке и пиши — тулуп, мужеский, размеру среднего, ну или большого… какой тебе придется. Только быстро давай, мне еще до вечера на соседнее подворье успеть надо…

Следующие три года пролетели как один миг, поскольку были похожи один на другой. Ну, может, обновок на третье лето у них прибавилось. Митяю купили первую в его жизни новенькую рубашку (до сего дня он донашивал перешитые от старшего брата), а также красивый картуз с блестящим лаковым козырьком — на ярмарке, что стали теперь проводить раз в месяц в пристанционном поселке, коим оброс небольшой полустанок, где раньше никакие поезда вообще не останавливались. Ну, окромя тех, что приходили именно сюда, завозя заказанные по осени товары и сельхозинструменты, живность и рассаду, или вывозя передаваемые окрестными крестьянами в покрытие ссуды хлеб, овощи и скот. Митяй вместе со старшим братом поступил в школу, устроенную там же, в пристанционном поселке, где жили и местный агроном, землемер и оба фельдшера. Все новые. Старые остались на старом месте, на большой станции в неделе пути от них. Зато новые теперь навещали их подворье пару раз в месяц, в отличие от старых, коих иногда за все лето можно было увидеть раза два, много — три. При школе была спальная изба, где к тому же и кормили. Так что отец отвозил их с братом на санях в школу в воскресенье утром, когда семьи хозяев подворий со всей округи съезжались в построенную в пристанционном поселке церкву на обедню. После Митяй с братом прощались с семьей и отправлялись к себе в комнату, где жили с еще десятью пацанами с соседних подворий всю неделю. Забирали их домой вечером в пятницу. Суббота была банным днем, а при школе бани не было.

Учиться Митяю нравилось. Тем более что учеба продолжалась с середины октября до середины апреля, прерываясь только на святки, а зимой все одно делать дома, на подворье, особенно нечего — только за скотиной ухаживать, которой набралось уже почти сорок голов. Но на третью зиму отец нанял для ухода за скотиной старого киргиза, тот и жил на скотном дворе, не испытывая никаких неудобств, а чистить стойла и выполнять какую иную работу по дому Митяй с братом приноровились по субботам. До бани. Так что не только их батя, к образованию относившийся оченно положительно, но и другие хозяева, почитавшие учение дурью и пустой тратой времени, со школой в общем смирились и ничего супротив нее не имели. А что? Весной, летом и осенью, когда и есть самая страда и любые рабочие руки, даже детские, на вес золота, все на месте и при деле. А зимой — да пусть балуются…

Но в этом году, перед самым Рождеством, когда отец уже привез их с братом из школы домой на все святки, они услышали треск чудной колесницы, в которой прошедшим летом начали разъезжать по подворьям агрономы и фельдшера. Ох и чудное это было чудо! Митяй, когда его первый раз увидел, сразу сховался в овин и вылез оттуда, только когда приехавший на колеснице агроном укатил восвояси… Называлась та повозка, умеющая двигаться без лошадей и волов, — антанабиля…

— Привет, хозяева, — весело поздоровался, заходя в дом с мороза, уже знакомый и ставший почти родным Митяю агроном Ксаверий Петрович.

— И гостю дорогому привет, — степенно поздоровался с ним отец Митяя.

За прошедшие три года Никодим Евсеич успокоился, набрал известной уверенности в себе и теперь говорил и вел себя с большим степенством. Ну да и как иначе-то? Хозяин. Да Немалый — сотня десятин земли, четыре лошади, стадо коров в восемь голов, овцы, свиньи, маслобойка на паях… И ладно, что в долгах как в шелках, — касса, с коей ссудный договор заключен, ведет себя по-честному, лишку не требует, процентом не прижимает. Так что отдадим. Никуда не денемся. И так уже четверть долга вернул, а ежели бы жилы рвал и торопился, то к сему дню с такими урожаями и половины долга не было бы. Только зачем? Лучше эдак — спокойно, преумножая хозяйство.

Мать быстро наметала на стол, отец с гостем приняли по чарке — с морозу, потом еще по одной — с устатку, после чего гость расслабился и перешел к делу, с которым приехал:

— Вот что, Никодим Евсеич, есть к тебе одно предложение. Да не от меня, а от самого великого князя.

Отец насторожился:

— От самого? Мне?

— Ну, не прямо тебе. Не уверен я, что великий князь точно знает, что живет тут, в сотне верст от Николаевска, на своем подворье Никодим Евсеич Полуянов. Но прислал он нам письмо, в коем просит обратиться к справным хозяевам, к каковым ты, сам понимаешь, точно принадлежишь, с малой просьбою… — Агроном сделал паузу, протянул руку и, ухватив стакан, отхлебнул горячего взвару. После чего продолжил: — Так вот, просит вас, крепких хозяев, благодетель ваш съездить сейчас, пока зима, к себе в родные места да рассказать бывшим землякам о своем житье-бытье. Честно. Без утайки.

Никодим на некоторое время задумался, затем спросил:

— А на что это благодетелю-то? — И поспешно добавил: — Нет, ты не подумай, Ксаверий Петрович, ежели надобно — съездим. Эт за нами не заржавеет. Только лучше б понимать, что там делать надобно.

Агроном пожал плечами:

— Ну, об этом в письме ничего не сказано, но по моему разумению дело вот в чем. Благодетель наш, великий князь Алексей Александрович, очень озабочен заселением этих земель, для чего и целую систему приема переселенцев тут обустроил. Вот вспомни, как вас тут принимали, — хоть ты и поздней осенью досюда добрался, а от морозов не помер, зиму в сытости пережил, а по весне сразу же на свою землю сел. Да не голым-босым — а с семенами, лошадьми, скотиной и домом. Ныне же, сам видишь, строительные артели прошлым летом последние времянки разбирать и дома на их месте строить закончили, да и нас, агрономов, фельдшеров теперь в округе — в достатке. Школу вон открыли, следующим летом больничку опять же строить будут. В церкви уже третий год службы идут… А те бараки, где ты первую зиму провел, второй год пустуют. Иссякли переселенцы-то. А система, чтобы переселенцев принимать и обустраивать, осталась. Не хотелось бы, чтоб она простаивала. Да и места эти, сам знаешь, еще заселять и заселять.

Никодим понимающе кивнул. Митяй, лежавший на печке за занавеской и подглядывавший в щелку, видел, что отцу совсем не хочется никуда ехать, но и отказаться напрочь он не решается. Как-то не по-людски это — великий князь-то свое слово сдержал, всё, что обещал, выполнил, а он, Полуянов, тут кобенится…

— Ну а кто согласится, — продолжил между тем агроном, — тому велено выписать проездной на два лица для отбытия к указанному им месту и обратно.

— Это что-сь, — вскинулся Никодим, — за билет платить не надобно будет?

— Точно, — усмехнулся агроном…

До Магнитогорска Митяй с отцом добрались за два дня. Там, как им велел агроном, когда отец согласился-таки съездить в родную деревню и разговор перешел в конкретную плоскость, обратились в лавку при крестьянской кассе, от коей они имели ссуду, и им не только вручили билет, но еще и отоварили всем, что душе было угодно. Причем по ценам на четверть меньшим, чем обычно. Такая вот скидка была положена путешествующим по письму великого князя. Чтоб, стал быть, подарками да гостинцами закупиться могли. Денег у них с собой было немного, но отец уже давно большую часть вырученного от продажи своей доли урожая и приплода оставлял на личном счете в кассе, с коего и расплатился за все отобранное. После чего они с отцом, изрядно отягощенные гостинцами, отбыли на вокзал, а затем — подумать страшно! — в самую Москву.

В свою бывшую деревеньку Полуяновы въехали на десятый день после того, как покинули Магнитогорск. Митяй, сидя под неизменным одеялом на попутных санях, владелец которых, будучи из соседней деревни, за двугривенный согласился сделать крюк и забросить их куда надобно, во все глаза пялился на окружающий пейзаж. И кое-что вспоминал. Хотя смотрел на эти покосившиеся, заваленные снегом домишки с некоторым удивлением. Ну никак они были не похожи на их обширное подворье с большим домом, баней, скотным двором, овчарней, амбаром, ледником и иными дворовыми постройками. Да как же тут люди-то живут?!..

У третьего от околицы дома Никодим спрыгнул с саней, отдал вознице двугривенный, который тот сразу же попробовал на зуб, сгрузил два баула с гостинцами и новомодный в их краях фибровый чемодан, купленный опять же на четверть дешевле в той самой лавке при кассе, после чего, громко хлопнув калиткой, весело закричал:

— Эй, кум, гостей примешь?!

Дальнейшее отложилось в памяти у Митяя как сплошная суматоха, во время которой его все время тормошили, куда-то тащили, гладили по голове, что-то совали в руки или в рот, так что осознал он себя уже на печи, где устроился с двумя сыновьями хозяина дома, братьями-погодками, младший из которых был на полгода старше его. И вот там уж Митяй развернулся вовсю, рассказывая пацанам о своем житье-бытье, которое отсюда, из этой дальней тверской деревушки, смотрелось куда как красочно. Ну еще бы — и свое подворье, и с агрономом ручкаются, и сам великий князь письмо прислал, а главное — антанабиля! Рассказом о ней Митяй и закончил свое повествование, посасывая петушка на палочке, из тех, что отец накупил еще в Твери, на вокзале, в качестве гостинцев, а ныне роздал всем детям, не обойдя и родного сына. Ну, чтоб Митяю не обидно было, а также вследствие того, что детей у кума оказалось на одного меньше. Младший сынок — в этом году ему должно было исполниться пять лет — о прошлой зиме помер.

— А чегой-то я не понял, — недоверчиво произнес старший из погодков, — что это за такая самая антанабиля?

— А повозка такая, что без лошадей ездит.

— Врешь!

— Вот те крест! — размашисто перекрестился Митяй.

Братья переглянулись, потом старший снова недоверчиво спросил:

— Как это можно-то, без лошадей-то?

Митяй снисходительно улыбнулся:

— А тама такая вещь стоит — мотора называется. Туда всякого керосину, от которого лампы горят, льют, он в моторе той самой горит и от этого огня колеса крутятся.

Погодки снова недоуменно переглянулись.

— А повозка от того огня, что, не горит?

— Не-а. Только шумит громко и воняет дюже.

— Врешь!

— Вот те крест! — снова перекрестился Митяй и мечтательно добавил: — Я, как подрасту, в город поеду — на энтого… на механика учиться пойду.

— На кого?

— На механика, — снисходительно повторил Митяй, чувствуя себя намного более умным и знающим, нежели два его собеседника из этой глухой тверской деревушки, пусть они и старше.

— Механики — это те, которые за этой самой антанабилей смотрят. Ну навроде как конюхи за лошадьми.

Братья переглянулись в очередной раз, после чего младший насмешливо протянул:

— Так тебя батяня и отпустит!

— Отпустит, — уверенно заявил Митяй, потом подумал, насупился и добавил: — А не отпустит — сам сбегу! От нас до станции всего-то двенадцать верст. За ночь пробежать можно. А там кажин день составы до Магнитогорска идут с углем. Доберусь — и уеду.

На этот раз братья переглянулись уже с уважением и ясно читаемой во взглядах завистью. Им-то до станции было пилить и пилить. Да и незачем им ехать — таких чудес, как волшебная повозка, именуемая антанабилей, никто поблизости не видел. Впрочем, что там оно было в большом мире, братья и не догадывались. Даже в ближайшем к ним городке Весьегонске никто из них не был, чего уж говорить о чем-то более отдаленном…

За столом же, за которым собралось едва не полдеревни, между тем шла своим чередом беседа взрослых. Отец Митяя, небрежно откинувшись на лавке и опершись спиной о стену, степенно окунул гречишный блин в домашнюю сметану и отправил его в рот. Степенно, потому как ясно давал понять окружающим, что совсем не голоден, но хозяйскую закусь уважает. Тем более что закусь поглощалась аккурат под привезенную им четверть «казенной». Да еще какой! Самой что ни на есть «княжеской» — очищенной, на меду и с перцем. Причем сам энтот красный перчик наличествовал, скромно лежа на дне четверти, в количестве полудюжины штучек, как бы подтверждая, что все по-честному и название соответствует содержанию. Из самого Магнитогорска земляк флягу привез. Уважил. Понимать надо!

— Так, говоришь, сколько у тебя землицы-то? — снова задал вопрос Ануфрий, крепкий, кряжистый мужчина сорок годов от роду, приходившийся кумом Никодиму.

— Сто десятин, — степенно отозвался отец Митяя, дожевав гречишный блин и аккуратно отерев рукой бороду и усы.

Собравшаяся за столом честная компания промолчала, переваривая ответ.

— И все твои? — подал голос еще кто-то.

— А то ж!

На сей раз пауза оказалась еще длиннее, чем при первом упоминании этой цифры. Это было невероятно, немыслимо. Здесь, в Тверской губернии, достойным наделом считались три десятины на семью, кто же владел пятью, что означало, что он «прибрал» себе либо купчей, либо чаще всего арендованной у помещика земельки, — уже слыл зажиточным. А тут в двадцать раз больше?!

— А лошадей у тебя сколько?

— Да четыре ноне. Три — битюги, а один — немчиновой породы. Как фершал ветеринарный говорит, першалон именуется, — степенно отозвался гость и с деланой озабоченностью вздохнул: — Овса жруть — жуть просто сколько, зато за один ден тройным плугом ажно три десятины прохожу.

Присутствующие переглянулись. Нет, ну надо ж как поднялся земляк-то — лошадей овсом кормит! Да и лошади-то какие… Что такое немецкий «першалон» — никто здесь не знал, но вот о битюгах Хреновского завода были наслышаны. Лошадь дорогая и силы неимоверной. Не рысак, конечно, но для крестьянского хозяйства — самое то. Да только такого, как обычную крестьянскую лошадку, сеном точно не прокормишь.

— А с чего это ты так разжился-то, Никодим? — наконец задал мучивший всех вопрос кум.

— А ссуду взял, — не стал тянуть всем нервы многозначительным молчанием бывший земляк.

— Ссу-уду! — разочарованно протянули все сидящие за столом.

Ссуда — это понятно, это знакомо. О ссуде все слышали. Да что там слышали — многие и брали. У соседа, у помещика, у мельника. А еще говорили, что в Твери вон даже банк специяльный объявился. Крестьянский. Так у него тоже вроде бы взять можно.

— И под какую долю? — поинтересовался кум, слегка расправивший плечи. Ссуда-то — оно, конечно, хорошо, да только занимаешь чужие, а отдавать-то приходится свои, кровные, потом и жилами заработанные. Так что собравшийся за столом народ слегка расслабился. По сказкам-то у бывшего земляка все вроде складно, от зависти ажно живот сводит, да вишь как оно обернулось-то. По всему выходит — не его это богатство, никак не его, покамест ссуду не отдаст. А отдаст ли, нет — Бог то ведает, человеку же, жизнь повидавшему, лишь гадать приходится, на жизненный опыт опираясь. Жизненный опыт же прямо вещал, что ссуду земляку нипочем не отдать…

— Под двадцать пятую.

— Эх ты! — невольно охнул Ануфрий.

А народ за столом пораженно замолк. Ну да и то, у помещика или зажиточного соседа Никифора можно было занять токмо под пятую долю занятого в год, а мельник вообще драл четверть. А тут такой фарт!

— И где ж под стольки занимают-то?

— Да в княжьей крестьянской кассе.

Все переглянулись.

— А чевой-то у нас никто про енту самую кассу и не слышало ничего? — подал голос Дедюня, не являвшийся ни кумом, ни сватом, ни каким иным родственником ни одному из собравшихся, да и в друзьях ни у кого не числившийся, но без него, так или иначе, не проходило ни одной гулянки во всей деревне. Как ему это удавалось — никто из мужиков объяснить не мог. Вроде не звали, более того, кто иной и вообще побить обещался, а всё одно через некоторое время — глядь, а он тут как тут, сидит на лавке да свою чарку под питие подставляет. Ну бывают такие люди на свете, кому ничего особенно-то не удается, но как где выпить да закусить — никак от них не отвяжешься.

— Так у вас ее и нетути, — отозвался бывший земляк и, потянувшись к четверти, ухватил ее обеими руками и неторопливо, степенно опять же, как и положено солидному человеку, разлил «казенную» по разномастной посуде. — Ну, спаси Господь! — солидно возгласил он, после чего опрокинул в себя очередную порцию и потянулся за новым блином.

Все последовали его примеру.

— А вот скажи, кум, — задумчиво произнес хозяин дома, хрустя моченым яблоком, — много ль занял-то?

— Тышшу рублёв, — ответствовал гость под слитный вздох всех сидевших за столом.

Такие деньжищи всем тут и представить себе было страшно. Не говоря уж о том, чтобы их занять. Да и кто им столько дал бы? Да и полстолька, и четверть столько. И во много-много раз менее тоже. Максимум, сколько кое-кому из присутствующих приходилось занимать, — это пять-шесть рублёв. Семян там прикупить, струмент какой не вовремя сломавшийся справить… И то отдавать их было дюже как трудно. А тут — тышша!

— Токмо я их и не видел, считай. В руки-то всего десять рублёв дали, — продолжил Никодим, — остальное семенами получил, струментом, конями, кирпичом. Конную сеялку справил, сенокосилку опять же, плуги, бороны. Опять же каменщики, что дом строили, из энтих денег оплату получали. За фершала ветеринарного оттуда же оплата идеть, за агронома, за учителя.

— Так у тебя что, и дом каменный? — удивился Ануфрий.

— Ну да, — недоуменно кивнул гость, — а там деревянных-то и нету. Леса-то почитай и нет совсем. То есть ныне-то уже есть, но не лес, а энти… лесополосы.

— Хтось?

Никодим терпеливо пояснил:

— У нас-то, по ссудному договору, положено все точно как агроном и фершал ветеринарный говорят делать. Сеять, что велят и столько, сколько велят.

— Это чтой-то, совсем крестьянину никакой воли нетути? — насупился Ануфрий.

Бывший земляк окинул его снисходительным взглядом, будто тот сморозил что-то совсем уж непотребное, но ерничать не стал:

— Так это ж мне выгодно. Агроном же все по делу, по науке советует. Опять же семена через него закупаю. Вот, скажем, у вас тут в лучшие годы едва сам-семь выходит, а у меня все три года сам-тридцать…

И вновь над столом взвился удивленный гомон, а в твердокаменных крестьянских головах с грохотом защелкали костяшки счетов. Урожай сам-тридцать, да с сотни десятин, да по десять копеек пуд — это ж о-о-ой… Но гость слегка скорректировал эти расчеты.

— Да вы не думайте мужики, — усмехаясь, произнес Никодим, — у меня засеяно токмо пятьдесят десятин, да и не все хлебом. Гречей вон засеваю, опять же горох сею, свеклу и под паром много землицы лежит. Треть почитай. Остальное под подворьем и огородом. Ну и неудобья имеются. Да и семян шибко много не дают.

— А чего своим-то зерном не сеешь?

— Да пробовал у нас в уезде один, так едва-едва сам-двадцать вытянул. Токмо те, что через агронома покупаем, добрый урожай дают. — Тут гость слегка посмурнел, вздохнул: — Да и никак иначе-то нельзя. Эвон у нас в соседнем уезде один вздумал было агронома не послушать. По-своему все сделал — не стал чересполосицей засевать, с паром перемежая, как агроном велел, а всё сплошь посеял. На клевер вообще ни клинышка не отвел. Да и лесополосу не высадил скольки указано. Так его быстро за шкирку, десять рублев в зубы и взашей с подворья. Оно же у княжьей кассы в залоге. Покамест долга не отдадим — все не наше. А все, что он за тот год, что на хуторе ломался, заработал — в возмещение ушло. — Никодим опять вздохнул. — Год хутор без хозяина стоял. А ноне там новый хозяин обживается.

Народ за столом, уже начавший прикидывать, как по весне рванет в эти обетованные места, где текут молочные реки с кисельными берегами, а у каждого крестьянина свой каменный дом, несколько лошадей, сеялки, веялки и конные косилки, снова задумался.

— Но ежели ссудный договор в точности соблюдать — так все нормально, — закончил бывший земляк. — С урожая в возмещение токмо половину берут, и с приплоду тож. Остальное твое — трать, как сам пожелаешь. Кто ссуду побыстрее гасит, кто себе еще живности, струмента покупает. У кого работных рук поболее, так землицы себе еще в аренду прирезает. А кто себе уже и дом побольше ладить начал.

— А чегой-то ты там про лесополосу глаголил?

— Так степь у нас там, — пояснил гость, — ветра бывают — жуть какие. Ежели лес не сажать, вообще зерно сдуть может, прежде чем оно примется. Так что кажин год нам агроном наряд дает, где и каких деревьев высаживать.

— За свой кошт?

— Да не, ежели с усердием да умением те саженцы, что агроном выделил, посадить, то оне бесплатно обходятся. А вот ежели какие не приживутся, так те — да, за свой кошт прикупать приходится. — Никодим снова повздыхал. — По первости чуть не треть пересаживать приходилось, но нынче уже приноровились. В этом годе, даст Бог, не более двадцатой части пересаживать будем. Остальные навроде как прижились.

— Эк вас там, — хмыкнул хозяин дома, — примучивают.

— Так свою ж землицу от ветров бороним, — пожал плечами Никодим.

— Да покамест не свою, — сварливо влез Дедюня. — А ну как тебя завтрева взашей с твово хутора, как энтого, о котором ты глаголил. И вообще, чегой-то мы, мужики, насухую сидим? Нешто выпить неча?

— А за что это меня взашей, — удивился бывший земляк, послушно разливая «казенную», — ежели я все по ссудному договору делаю?

— А ну как неурожай какой и ты положенных кассе денег не отдашь?

Никодим расплылся в улыбке:

— Так в договоре все указано. Ежели недород большой и вообче меньше сам-десять урожай вышел, так с нас никто ничего брать не будет. И никакой пени не положено. Всё на будущий год переходит.

— Ишь ты, — изумленно отозвался Ануфрий, — как у вас все складно да ладно выходит. А токмо я отсель никуды все одно не поеду. У меня тута хоть и не твои сто десятин, а всего пять, но оне уж совсем мои. И из избы моей меня никто взашей не выкинет. Вот так-то, земляк.

И все сидевшие за столом поддержали его одобрительным гомоном, не заметив, что гость улыбнулся в бороду. Он своих земляков знал как облупленных. Стронуть их с места, пока не припекло, — оно, конечно, сложно. Но можно. Его рассказ у каждого в башке засел накрепко. Как гвоздь. Так что похорохорятся они сегодня, а завтрева сызнова к нему прибегут да опять расспрашивать примутся. А у него еще на дне щегольского чемодана лежит конверт с десятком фотографий, что ему в лавке вручили вместе с билетом. А на фотографиях — образцовые подворья. Все шесть. Ой не устоят мужики… Не устоят! Не все, конечно, но одного-двоих его рассказы с места сдернут. А еще слухи и по соседним деревням пойдут. Короче, благодетель будет доволен тем, как он его просьбу выполнил. Точно.

Глава 3

— И что, сколько процентов рынка они у нас оттяпали?

— Шестнадцать, — мрачно доложил Гоорт Грауль.

Я покачал головой. Ли-ихо. Согласно докладу Канареева, на момент моего отплытия из Санкт-Петербурга новая Трансваальская оптово-розничная компания только организовывалась, а к моменту прибытия на юг Африки они уже отхватили шестую часть рынка. С учетом того, что абсолютной монополии у нас не было года с 1893-го, когда в Трансваале стали появляться английские, немецкие, французские, голландские и бельгийские компании, получалось, что в данное время мы контролируем всего лишь где-то пятьдесят семь процентов рынка… Да уж, лихо начали ребята. Ну да они считай представляют все руководство страны. Еще бы им не развернуться…

До Трансвааля я добрался только сейчас, к середине декабря 1895 года. Уж больно много хлопот было дома. Сразу после коронации Николая я снова уехал в Магнитогорск, где скопилось дел на вагон и маленькую тележку. Из девятнадцати запланированных к строительству заводов одиннадцать уже работали. Остальные активно строились. И среди них были четыре военных — пороховой, снарядный, по производству стрелкового оружия и артиллерийский. Мне нужна была база, способная в кратчайшие сроки провести перевооружение русской армии, а затем обеспечить оную всем необходимым в мировой войне. Дабы не требовалось покупать необходимое за золото у союзников. Пусть лучше русское золото работает здесь, в стране и на нас самих. А имеющихся мощностей казенных предприятий для подобной задачи было совершенно недостаточно. Хотя я как начальник ГАУ и в них вкладывался активно. Вот только выделяемых на это военным министерством денег было слишком мало. Свои же деньги я в это дело вкладывать не собирался. И не потому, что я жадный или у меня изменились жизненные приоритеты, а просто если России нужна стабильно и эффективно работающая военная промышленность, механизмы ее финансирования и развития должны быть выстроены абсолютно объективно и независимо от воли конкретных личностей. Ибо личности — фигуры случайные. А ну как помрут — так что, военная промышленность полностью остановится? Поэтому переоснащение заводов происходило строго на государственные средства… ну и частично на заработанные самими заводами. Нынче почти три четверти продукции заводов, производящих стрелковое оружие и патроны, прямиком шли на экспорт. В первую очередь в Трансвааль, но также и в Португалию, Латинскую Америку, Сиам, а в портфеле были заказы и еще от нескольких стран. Новые русские магазинные винтовки конструкции Мосина шли на внешнем рынке на ура. Правда, сама русская армия ими пока перевооружалась весьма медленно, в связи с чем у меня были постоянные напряги в общении с военным министром Ванновским. Нет, в принципе он, конечно, был прав — прежде всего следовало перевооружить собственную армию. Но… до Русско-японской войны оставалось еще почти десять лет, начаться раньше она вряд ли могла: не успеют японцы перевооружиться, никак не успеют. А ни с кем больше мы до того времени не воевали. Хотя абсолютных гарантий никто дать, естественно, не мог. История-то уже совсем по-другому идет. И промышленный потенциал России к настоящему моменту едва ли не на четверть выше, и супруга у молодого императора не та, и флот у нас не такой, какой был у Российской империи в известной мне истории. По мощности залпа и водоизмещению, возможно, и поменьше будет, я ж строительство броненосцев и броненосных крейсеров прекратил, пока верфи технологии сборки не отработают. А с другой стороны — может, и нет. Ежели в той истории адмиралы свои «таранные» корабли все ж-таки продавили, то мои-то всяко сильнее будут. Раза в полтора…

Однако, поскольку я изо всех сил старался во внешнюю политику не лезть, была у меня надежда, что там пока все идет более или менее по проторенной дорожке. С французами дружим; с немцами тоже еще окончательно не рассорились; австрийцы нас не любят, вероятно ничуть не сильнее, чем в другой истории. Англичане — это да, зубами щелкают куда громче. Но они в одиночку либо с таким слабым союзником, как Австро-Венгрия, на нас по-серьезному не попрут. А более никто за них при современном состоянии дел не подпишется. Да и насчет того, что австрийцы подпишутся, — далеко не факт. Так что все шансы за то, что англичане по своей извечной привычке попытаются делать нам пакости исподтишка, а если в открытую — то чужими руками. В подспорье же у них пока никто, кроме японцев, не просматривается, а тем еще до того уровня, чтоб на нас наехать, — расти и расти. Впрочем, и японцы, как мне доносили, тоже пока не особенно жаждут к англичанам в помощники идти. Нет у них пока ни особенной любви ко всему британскому, ни большой ненависти к нам, русским. Вот я и гнал на правах начальника ГАУ новейшие русские винтовки за границу, используя заработанные на этих поставках средства на переоснащение казенных оружейных заводов и выводя их производительность на новый уровень. Даст бог, году к 1897-му, если все будет нормально, техническое перевооружение Тульского, Сестрорецкого и Ижевского оружейных заводов закончится и они выйдут на такой уровень, что, если присовокупить еще ввод в строй моего собственного завода, мы сможем закончить перевооружение армии всего за пару лет. А потом приступим к накоплению мобилизационных запасов. Для войны с Японией даже в страшном сне нам никакая мобилизация не потребуется — армии мирного времени вполне хватит. Ну максимум — частичный призыв резервистов в восточных округах. А для них вооружение к 1904-му будет. Вернее, даже к 1902-му. Не позднее. Да и русских людишек на Дальнем Востоке к тому моменту будет заметно больше, чем в той истории, которую я знал. А вот у японцев, наоборот, финансовые проблемы обострятся. Потому что теперь их рыбакам приходится платить за право вылова рыбы у русского побережья Японского и в русской части Охотского морей. Что они делают довольно аккуратно. А куда деваться, если их браконьеров вовсю гоняет наша Тихоокеанская эскадра? Всё одно она в основном состоит из донельзя устаревших кораблей, винтовых клиперов типа «Крейсер» постройки 1875 года да иных похожих, которые я собрал и отправил на Дальний Восток, и ни на что более серьезное по большому счету не годится. Вот и плавает эскадра до износа машин и корпуса, заодно тренируя экипажи. Все равно году к 98-му эти корабли надобно будет списывать и экипажи переводить на новые. Те же крейсера «золотой» и последующих серий туда и отрядим. Оставим штуки по четыре на Балтийском и Черноморском флотах, а остальные — туда. Большим эскадрам в запертых лужах Балтики и Черного моря делать особенно нечего. А вот на Дальнем Востоке — вполне есть где развернуться.

Так что сейчас японцам приходилось изрядно отстегивать нам за право на рыболовства в наших территориальных водах, что, естественно, снижало их доходы и повышало наши. За счет этих их выплат, а также реализации задержанных клиперами японских браконьерских судов в казну ежегодно поступало дополнительно до пяти миллионов рублей. И львиная доля этих средств оставалась в распоряжении приамурского генерал-губернатора генерала от инфантерии Духовского, с которым у меня был очень добрый контакт. Чрезвычайно энергичный был дядька и деятельный. Приезжал даже ко мне в Магнитогорск, не столько посмотреть на передовую промышленность, сколько поинтересоваться моим опытом в реализации переселенческой программы… Ну, передовым я бы свой опыт не назвал, но кое-что Духовский для себя полезным счел. И сейчас вовсю сманивал крестьян из центральных губерний на вольные земли Приамурья и Приморья. До моих темпов ему, конечно, было далеко, но тысяч по тридцать — тридцать пять душ в год он у себя на землю сажал.

Да и Владивосток строился куда более быстрыми темпами. Во всяком случае, полноценная верфь, способная строить корабли водоизмещением до трех тысяч тонн, там должна была появиться уже в следующем году. Даже без моей помощи. И я планировал использовать ее для строительства эсминцев или, как здесь их еще называли, истребителей миноносцев, проект которых сейчас тщательно дорабатывали, испытывая как масштабные модели, так и отдельные образцы машин и механизмов. Хотя, на мой взгляд, они больше тянули именно на эсминцы, поскольку, кроме артиллерийского и торпедного вооружения, несли на себе еще и минное. Причем постановка мин у них была механизирована с использованием разработок лейтенанта Степанова, предложившего проект специализированного корабля, названного им минным заградителем.[9]

Я про такие корабли ничего не помнил, поэтому с ходу на него окрысился. На кой хрен нам специальные минные заградители, если, как я смутно припоминал, эсминцы вполне себе нормально осуществляют минные постановки? Но — упс! — оказалось, никаких эсминцев еще не существует, а минными постановками во всех флотах мира занимаются все корабли — от миноносцев до броненосцев. Вот только как они это делают! Сначала корабль должен застопорить машины, потом спустить на воду специальный минный плотик, а уже на него — мину с помощью кран-балки. После чего плотик (часто даже веслами!) выводится в точку установки мины, с него замеряется глубина, в соответствии с которой вручную устанавливается длина якорного троса, а затем, опять же вручную, мина сталкивается в воду. Всё — после часа геморроя мина установлена и можно грести к броненосцу или крейсеру за следующей.[10]

Когда у меня прошла оторопь от столь передового и обалдеть какого суперэффективного способа действий, я срочно затребовал проект Степанова и вызвал к себе Кутейникова, коему и поставил задачу разработать проект крупного мореходного миноносца, способного при необходимости осуществить быструю механизированную установку сотни-полутора мин. Задача была нетривиальной, а вернее, в поставленных условиях просто невыполнимой. Минные галереи в корабль с таким водоизмещением не влезали, сколько инженеры над этим ни бились. А корабль, рассчитанный под работу с минными галереями, никаким образом не мог называться миноносцем. Да и военным кораблем я его не назвал бы. Скорее, страшнообразным убоищем водоизмещением почти в четыре тысячи тонн и с весьма посредственной скоростью хода. Попытки урезать понемножку и там, и там привели к тому, что получившийся проект оказался почти без артиллерии, с запасом мин всего в пятьдесят штук и без каких бы то ни было преимуществ даже перед номерными миноносцами.

Я уже готов был свернуть проект, но всё решили два момента. Во-первых, я вспомнил словосочетание «минные рельсы». И во-вторых, было принято решение разрабатывать все в комплексе — и сам корабль, и мины, и способы их постановки, адаптируя под задачи. После чего дело потихоньку сдвинулось с места, и к настоящему моменту эскизный проект был уже почти готов. У нас получился корабль водоизмещением слегка за тысячу тонн, с четырьмя орудиями калибра семьдесят пять — сто семь миллиметров (с этим еще не определились), с парой двухтрубных торпедных аппаратов под новый, принятый в качестве стандартного для русского флота калибр «мин Уайтхеда» — четыреста шестьдесят миллиметров — и двумя минными рельсами, протянувшимися вдоль бортов к корме, на каждом из которых можно было установить по сорок шесть новых сферических гальваноударных мин на минных тележках-якорях конструкции лейтенанта Погребельцева, имеющих заряд в четыре пуда пироксилина. Впрочем, пироксилин использовался только на экспериментальных образцах, серийные должны были снаряжаться тринитротолуолом. Под рельсами была протянута цепь с приводом от вала отбора мощности и редуктора. Причем, поскольку постановка мин могла осуществляться только при скорости хода до десяти узлов и, соответственно, вне видимости противника, удалось добиться вполне приемлемой численности экипажа, за счет того что при постановке мин их подготовку и обслуживание осуществлял состав артиллерийских и торпедных расчетов. Ну и то, что в качестве двигательной установки на этих кораблях должны были использоваться паровые турбины с нефтяным отоплением, также сему изрядно поспособствовало. Одних кочегаров потребовалось на десять человек меньше, чем при угольном отоплении котлов. Ну а как бонус шло то, что без мин на минные рельсы ставилась пара двадцатиместных баркасов, их спуск на воду осуществлялся благодаря тем же легким кран-балкам, с помощью которых на минные рельсы устанавливались мины. Это позволяло использовать истребители миноносцев и в десантных операциях. По прикидкам, на эсминец могло вместиться около роты десантников. Правда, доставить их можно было недалеко и при не слишком сильном волнении. Ну да и на том спасибо…

В Магнитогорске я проторчал почти полтора месяца. И основные напряги у меня на этот раз были связаны не столько со строительством и разворачиванием производства на моих предприятиях, сколько… со взаимоотношениями с отдельными инженерами и предпринимателями, которых я сам в свое время втянул в бизнес. Сейчас они уже оперились, подзаработали денег и начали оглядываться по сторонам, решая, как бы им избавиться от опеки и стать совершенно самостоятельными. Самая сложная ситуация сложилась во взаимоотношениях с Теслой — он, как выяснилось, обладал невероятным честолюбием и уже успел развернуться по полной. В Магнитогорске Тесла владел не только частью капитала гидроэнергетической компании, сосредоточив в своих руках уже треть ее акций, но еще и двумя заводами по производству проводов и электрического кабеля, а также электрического оборудования, которые он построил на взятые у меня льготные кредиты. К тому же он имел долю в предприятиях по производству электрогенераторов и активно лез в капитал «Уральского каскада» — серии гидроэнергетических станций, которые в настоящий момент строились на реке Урал и были предназначены не столько даже для выработки электричества, сколько для создания условий для судоходства на реке Урал вплоть до Магнитогорска. Проект был затратный и не особенно финансово эффективный, но если учесть, что, кроме всего прочего, он имел еще и демографическую задачу по привлечению в эти места русского населения, а также созданию здесь достаточных запасов воды для повышения эффективности и снижения рисков земледелия, я финансировал его недрогнувшей рукой.

Вообще, американский опыт сильно повлиял на Теслу. Если подавляющее большинство инженеров, которых я привлекал — не только русских, но и немцев, чехов, бельгийцев, французов, — все-таки относились ко мне с пиететом, в глазах Теслы я был всего лишь кем-то вроде Джона Дэвиса Рокфеллера или Джона Пирпонта Моргана. То есть в лучшем случае старшим партнером, а то и конкурентом. Поэтому Кац время от времени прибегал ко мне с жалобой на «этого разбойника»… Но никаких санкций я к Тесле применять не собирался. Еще не дай бог уедет из России. А мне такой Тесла, какой у нас тут получился — то есть не только талантливый инженер и изобретатель, но еще и довольно богатый делец и предприниматель, — нигде, кроме как в России, был не нужен. Пусть здесь работает, на благо страны, а не где-то там, против нее…

С Теслой мы пообщались несколько раз за эти полтора месяца, после чего я сделал ему предложение, от которого он, если уж вспоминать «Крестного отца», отказаться вполне мог, но все-таки после серьезных раздумий его принял. Я предложил ему сосредоточиться на том, чтобы стать монополистом в производстве продукта, который в настоящий момент в мире производился в мизерных количествах, но имел серьезнейшие рыночные перспективы. А именно — алюминия. Если учесть, что в покинутое мною время самым распространенным способом получения алюминия являлся электролизный, требующий огромных затрат энергии, Тесла подходил для организации такого производства больше, чем кто бы то ни было. Уж в электричестве он разбирался едва ли не лучше всех в мире. И я предложил ему построить алюминиевый комбинат и большую гидроэлектрическую станцию для него в районе Красноярска — там имелись и богатые залежи бокситов, и река Енисей, на которой можно было устроить могучую гидроэлектростанцию, опыт сооружения и эксплуатации каковых у Теслы уже имелся. Я же обещал ему полную организационную и значительную финансовую поддержку. В случае успеха, в котором ни я, ни Тесла не сомневались, он становился не одним из младших партнеров великого князя Алексея Александровича о котором уже ходили легенды, что он чуть ли не реинкарнация царя Мидаса и что буквально все, чего он ни коснется, превращается в золото, а вполне себе самостоятельной и влиятельной фигурой. Причем как в России, так и в мире. Это заметно сняло напряженность в наших с Николой отношениях, зато побудило еще несколько серьезных фигур среди моего персонала высшего уровня обратиться ко мне с просьбой о содействии в разворачивании их собственных проектов. Желающие нашлись не только среди русских подданных, но и среди нанятых мною иностранцев, решивших попытать счастья в пределах огромной и, как им казалось отсюда, из Магнитогорска, бурно развивающейся России. Что ж, хотя и было жаль их отпускать, но ничего другого я не ожидал. Большинство из волевых, амбициозных и умных людей, то есть как раз таких, которые и способны успешно продвинуть наиболее сложные и прорывные проекты, рано или поздно решают покинуть привычную нишу наемного работника и начать собственное дело. Не все, конечно, но большинство. И удачи им в этом. Пусть в России возникнет как можно больше новых производств, возглавляемых талантливыми руководителями. Это только усилит страну. Для чего и работаю, в конце концов… Тем более что я уже знал, кем заменить уходящих.

Программа Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей уже охватывала более одиннадцати тысяч человек, так что количество молодых русских инженеров, химиков, оптиков, металлургов, архитекторов, ежегодно вливающихся в мои предприятия, неизменно росло. Первые же выпускники этой программы были вполне способны заменить покидающих мои проекты людей. Ну, или очень скоро станут способны. Блестящее образование, предоставленные возможности для роста и развития и бешеная мотивация отлично делали свое дело. Тот жуткий кадровый голод, с которым я начинал свои промышленные проекты, теперь остался в прошлом. Не окончательно, конечно, но во многом. К тому же теперь ко мне рвались не только питомцы этой программы, но и выпускники университетов и институтов. И выбор для должностей инженерно-технического персонала был… Теперь мне скорее не хватало специалистов среднего звена — мастеров, технологов, квалифицированных рабочих. Больше половины этих должностей у меня все еще занимали иностранцы — немцы, бельгийцы, чехи, шведы, но и русская поросль постепенно подрастала.

Переселенческая программа также двигалась довольно успешно. Вокруг Магнитогорска и вдоль железнодорожных веток Магнитогорск — Николаевск — Акмолинск — Степной — Павлодар — Барнаул уже осели около полутора миллионов человек. Еще тысяч триста обустроились вдоль дороги Николаевск — Свинцовая гора, как назывался городок при руднике и медно-свинцовом обогатительном комбинате, расположенном в районе, где в мое время стоял казахский город Джезказган. В настоящий момент переселенческая программа полностью перешла на самофинансирование. То есть прием новых переселенцев осуществлялся за счет тех сумм, которые выплачивались уже принятыми ранее и посаженными на землю крестьянами в погашение полученных ими ссуд. Нет, девяносто процентов первоначальных расходов я не вернул и не верну уже никогда, но вот текущие закрывались вполне себе нормально. Даже с запасом. Поток поселенцев, утихший на второй-третий год программы, теперь, после кое-каких предпринятых мною мер, снова набрал силу и составлял около трехсот тысяч душ в год.

Кстати, Магнитогорском мои поездки теперь не ограничивались. И дело было не в одних переселенцах. Мои заводы нынче располагались не только в Магнитогорске, но и в других городах. Например, в Николаевске был возведен медеплавильный. В Павлодаре — завод строительных и мостовых конструкций, который поставили именно там, поскольку в ближайшие десять лет его основным рынком все равно будет Транссиб. Завод же сельскохозяйственного оборудования и инвентаря построили в Акмолинске. Кроме того, сейчас на нескольких станциях вышеупомянутых железнодорожных веток строилось аж несколько десятков достаточно крупных элеваторов самой современной конструкции, а при них еще и скотобойни, и промышленные холодильные базы, оснащенные холодильным оборудованием с компрессорами системы Карла фон Линдэ суммарной загрузкой на сто пятьдесят тысяч тонн мяса. Что позволяло полностью переработать весь отдаваемый переселенцами в счет погашения ссуды скот и не торопясь продать его на внутреннем и мировом рынках. Ставка на урожайность целинных черноземов меня не обманула, и я уже диктовал на внутреннем рынке цены на зерно, мясо и масло, да и на цены в Европе моя торговая компания также оказывала заметное влияние.

Однако большую часть времени я проторчал в Магнитогорске. Основной заботой был военно-промышленный сектор моего холдинга. С пороховым заводом все было в порядке. Он сразу строился под менделеевскую технологию пироколлоидного пороха, на который должны были в скором времени перейти и казенные пороховые заводы. Так что мы уходили от производства гигроскопичного пироксилина и переходили на более стойкий и технологичный пироколлодий. Тем более что серной и азотной кислоты для его производства под боком было достаточно — чай металлургическое производство рядом… И к настоящему моменту на нем уже устанавливалось оборудование. На оружейном же и артиллерийском заводах еще только строились корпуса. Причем на артиллерийском одновременно со стройкой вовсю шли опытно-конструкторские работы.

Дело в том, что я наконец-то решил пустить в ход все свои прошлые знания и сейчас собранная мною группа молодых офицеров-артиллеристов и инженеров с технологами занималась разработкой артиллерийских орудий в рамках конкурса, объявленного мною же по праву начальника Главного артиллерийского управления. Так называемая «прогрессивная» пресса уже объявила этот конкурс фарсом, а его итоги предопределенными, но мне было на это наплевать. Ну да, мои орудия с почти стопроцентной вероятностью выиграют, но вовсе не потому, что я сам буду определять победителя, а потому что они совершенно точно будут самыми лучшими, ибо конструкторскую группу подпираю я, опираясь на опыт следующих ста лет развития артиллерии. Пусть мой опыт неполон, не всеобъемлющ, да еще и непонятно, как его использовать при современном уровне развития технологий, но у других нет и такого. И кто что может этому противопоставить? Да и многое доступно уже сейчас. Например, та же грабинская ЗиС-3, на базе которой и разрабатывался наш начальный образец, собиралась в условиях войны руками полуголодных пацанов и женщин, то есть не слишком квалифицированного персонала, и при ее изготовлении практически не применялись высококачественные легированные стали. Вот и здесь как-нибудь приспособимся.

Кроме того, на мою победу в конкурсе должно было сработать и то, что я собирался представить не просто один-единственный образец, а… комплексную систему полевой артиллерии. В принципе конкурс проводился именно на легкую полевую пушку. Причем калибром ее был избран восьмидесятисемимиллиметровый. По поводу калибра я думал долго. Очень. В конце концов, мое решение определит магистральную дорогу развития русской артиллерии на ближайшие лет пятьдесят. Так что поразмыслить надо было крепко. Нет, не будь у меня артиллерийского образования, я бы, вероятно, особенно не задумывался. Чего тут думать-то? Самым массовым калибром полевого орудия русской армии на протяжении обеих мировых войн оставались три дюйма, то есть семьдесят шесть и две десятых миллиметра. Так что бери и пользуйся. Чем плохо-то? Самое массовое орудие во всей истории артиллерии — знаменитая грабинская ЗиС-З, которую я и избрал в качестве прототипа, — обладало именно таким калибром и отлично себя проявило. Но… скажем, осколочно-фугасный снаряд у орудия калибра восемьдесят пять миллиметров весит девять килограммов против шести с половиной у трехдюймовки и имеет в полтора раза больший заряд взрывчатого вещества. Да, больший калибр означает меньший возимый боезапас и более тяжелую конструкцию, но русские артиллеристы и до этого года, и после, например в начале Первой мировой, имели проблемы с боезапасом, которые никак не были связаны с весом снарядов. Что же касается тяжелой конструкции, я считал вполне возможным даже с имеющимися технологиями удержать вес орудия в боевом положении в пределах одна и три — одна и четыре десятых тонны. Русская же трехдюймовка образца 1903 года, как я помнил из занятий по военной истории, весила приблизительно столько же. Так что здесь, будем считать, получается равенство. А фугасное и осколочное действие восьмидесятисемимиллиметрового снаряда куда мощнее. Тем более что, скажем, во Вторую мировую нам пришлось прямо в процессе боевых действий менять калибр и зенитных, и танковых орудий с семидесятишести- на восьмидесятипятимиллиметровый, а немцы со своим восьмидесятивосьмимиллиметровым спокойно прожили всю войну. Так чего не помочь потомкам? Разворачивать массовое производство орудийных стволов нового калибра — не очень-то тривиальная задача даже в мирное время. Вот я, основываясь на том, что главным полевым орудием русской армии в настоящий момент являлась полевая легкая пушка образца 1877 года калибром в три и сорок пять сотых дюйма, то есть восемьдесят семь миллиметров, и объявил новый конкурс на новую пушку того же калибра, но уже под унитарный патрон с бездымным порохом.

Вся система полевой артиллерии, по моим прикидкам, должна была состоять из двух дуплексов, о принципах разработки которых в это время никто пока даже не подозревал. Первый будет из двух орудий — пушки уже упоминавшегося калибра в восемьдесят семь миллиметров и максимально облегченной короткоствольной гаубицы калибром сто семь миллиметров, использующих один и тот же лафет. Эти орудия должны стать массовыми и состоять на вооружении, начиная с уровня дивизий. А может, даже и полков. Конечно, калибр сто семь миллиметров для гаубицы несколько маловат, но немцы обе мировые войны прошли со стопятимиллиметровой гаубицей в качестве основного полевого орудия. Так что и мы справимся. Если денег хватит. Зато выигрыш в унификации лафетов получается значительный. А более крупный калибр потребует утяжеления лафета, иначе тот окажется недостаточно прочным и надежным.

Второй дуплекс также состоит из пушки, но калибром сто двадцать миллиметров, разработанной на базе морского орудия Канэ, и гаубицы калибром сто пятьдесят два миллиметра. Он предназначен для вооружения корпусной артиллерии и отдельных артполков более высокого подчинения. Все эти калибры в русской армии уже существовали, но орудия под них были очень разнобойными — от современных, образца 1877 года разработки Круппа, до переделок чуть ли не из медных гладкоствольных пушек.

Вообще, что касается условий конкурса ГАУ, на меня было вылито очередное море грязи. Сейчас все артиллерийское сообщество было буквально очаровано французской идеей «универсальной пушки». Французы предложили изничтожить разнообразие калибров полевой артиллерии и создать одну-единственную, но совершенную пушку. Легкую, скорострельную, мобильную и делающую на поле боя все! С одним-единственным, но совершенным снарядом, в качестве которого они выбрали шрапнель со взрывателем, устанавливаемым как «на подрыв», так и «на удар». В последнем случае шрапнельный снаряд должен был играть роль фугасного. А что, мощность используемых в артиллерии зарядов и зарядов для снаряжения снарядов с переходом на бездымные порохи резко возросла — значит, те же самые задачи, для которых ранее использовались более тяжелые пушки, можно выполнить меньшим калибром. При меньшем калибре пушка получится легче и скорострельней. За счет скорострельности же можно добиться успеха и там, где калибр будет недостаточным. А сколько выигрышей сулит возможность производства только одной пушки и одного типа снарядов! Да это просто фантастика!..

Это было то самое очень красивое, простое, всем понятное неправильное решение, которые все мы так любим. Но ошибочность этой концепции, как оно и произошло в известной мне истории, проявит только большая война. Пока же все умозаключения выглядели вполне убедительно. Поэтому мне пришлось выдержать чудовищный прессинг по поводу условий конкурса на новое артиллерийское орудие. Со всех сторон раздавались голоса, призывающие меня и уменьшить калибр, и отказаться от «идиотского и устарелого разнотипья снарядов», и вообще поступить так, как делают все «цивилизованные державы». Но я выдержал…

Кроме того, я планировал через некоторое время, поближе к Первой мировой, объявить конкурс на разработку еще одного дуплекса, уже относящегося к осадной артиллерии, калибром от двухсот трех — двухсот тридцати миллиметров до двухсот восьмидесяти — трехсот десяти миллиметров и этим закрыть большую часть номенклатуры ствольной артиллерии как армии, так и флота. Если мне удастся все задуманное, самые массовые стволы армии и флота у нас будут изготавливаться на практически серийной оснастке и по относительно дешевым технологиям, что обещает снижение и стоимости, и трудоемкости производства. Да еще и на считаных серийных вариантах лафетов. А это уже обещает огромный выигрыш и по стоимости, и по скорости производства в сравнении с любой другой державой. Впрочем, изобретения в военной области никогда не оставались надолго привилегией одной страны. Если, конечно, другие страны обладали технологиями, позволяющими повторить их. Так что я не обольщался. Если и будет у России выигрыш, то ненадолго…

После возвращения из Магнитогорска я поприсутствовал на заседании Государственного совета, в котором принял участие чисто формально, а затем на два дня заперся с отцом Иоанном. Еще до смерти брата мы с племянником активно обсуждали церковную реформу, а в более широком масштабе и вообще изменение всей системы взаимоотношений между государством и религиозными организациями. В первую очередь с Русской православной церковью. В настоящий момент она являлась для империи чем-то вроде идеологического отдела КПСС, то есть государственной структурой, организационно и идеологически включенной в систему государственного управления. И финансируемой им же. Я же считал это огромным недостатком, ибо вследствие подобного подхода Русская православная церковь с течением времени неминуемо приобретала все недостатки крайне бюрократизированной, громоздкой управленческой машины империи. И полностью разделяла с ней ответственность за случившийся в 1917 году крах… Кое-какие шаги для изменения этой ситуации мы с племянником наметили, но предпринимать их, пока обер-прокурором Святейшего Синода оставался всесильный доверием к нему Александра III Победоносцев, было бесполезно. Тем более что и воззрения самого Александра III также шли вразрез с нашими мыслями. Сейчас же, когда вся полнота власти оказалась в руках Николая II, пришла пора переходить от общего планирования к конкретному, а затем и к практическим действиям. И первым из них должно было стать разворачивание общецерковной дискуссии о восстановлении поста Предстоятеля Русской православной церкви и об отделении церкви от государства. Инициатором этой дискуссии, по нашим мыслям, и должен был выступить отец Иоанн Кронштадтский.

Выслушав меня, отец Иоанн впал в некоторую задумчивость, вызванную не самой идеей — ее он полностью поддерживал, — а сомнениями в том, что ее можно воплотить в жизнь в данной ситуации. Но когда я заявил, что, несмотря на отделение, финансирование Русской православной церкви со стороны государства сохранится в прежнем объеме, Иоанн слегка воодушевился. Ибо основной проблемой для нашей идеи он считал как раз прекращение финансирования, которое напугает клир. Для меня же ключевым моментом в финансировании было именно «сохранение в прежнем объеме». Доходы казны росли, инфляция тоже не дремала (хотя ее уровень был совершенно не сравним с тем, который я оставил в покинутом мною будущем), и соответственно, рос уровень финансирования церкви. Мы же, в случае успеха реформы, его заморозим, одновременно получив и снижение государственных расходов, и дополнительный стимул для церкви перестать почивать на лаврах и активнее работать, доказывая людям свою необходимость. А то в 1917 году она рухнула вместе с государством. Я смутно припоминал, что, когда после Февральской революции для солдат отменили обязательное присутствие на службах в полковых храмах, их посещаемость упала сразу в пять-шесть раз. Ну и куда это годится?

Затем я снова совершил забег по верфям, слегка поскрипел зубами и решился-таки запустить строительство еще одной партии крейсеров, являющихся развитием «золотой» серии. Правда, куда девать аж двадцать четыре крейсера со схожими характеристиками, я пока представить себе не мог. Но уж больно серьезные изменения должны были произойти с шестью верфями, которые сейчас занимались производством крейсеров, на следующем шаге. После скрупулезного разбора ситуации с моими ревизорами и руководством всех верфей выходило, что, сделав этот шаг, мы сможем подтянуть кораблестроение вплотную к английскому и немецкому уровню. А то и превзойти их. Во всяком случае, если производство орудий и броневых сталей достигнет нужных нам объемов, сроки строительства броненосных крейсеров, разработка проектов которых вступала в решающую стадию, сократятся едва ли не до двух лет. Броненосцев же, проект которых только разрабатывался, — максимум до двух с половиной. А что делать с такой толпой близкотипных крейсеров — сообразим. На худой конец просто заплачу в казну стоимость половины серии. Денег хватит. Хотя… есть такая пословица: если хочешь разорить небольшую страну — подари ей крейсер. А я ведь этими двадцатью четырьмя не обойдусь. Ой, думать надо…

Последним, что я сделал перед отплытием в Трансвааль, была инспекция полка морской пехоты Черноморского флота. До Севастополя я добрался всего за три дня на личном поезде. Полк «отстрелялся» нормально, сдав и стрельбы, и марш, и десантирование, и абордажную подготовку. Это означало, что система боевой подготовки в полку отработана вполне приемлемо. Так что можно было разворачивать полки морской пехоты в Кронштадте и Севастополе в бригады, а батальон, базирующийся во Владивостоке, — в полк. Но денег на это в бюджете флота не было. Всё съедали эти чертовы крейсера, строившиеся сумасшедшими темпами…

А вот стрельбы броненосной и крейсерских дивизий Черноморского флота меня совсем не порадовали. После подсчета числа попаданий я пришел в оторопь. Уж чего-чего, а статистики у меня накоплено было достаточно, и согласно ей, процент попаданий на дистанциях эффективного огня из артиллерийских орудий главного и среднего калибра по стандартной цели с использованием системы управления огнем никак не мог быть ниже четырех с половиной процентов. Здесь же корабли показали два.

Расследование, проведенное по горячим следам, установило, что половина (!) командиров кораблей просто игнорируют электромеханические системы управления огнем производства фабрики Однера-Давыдова. Мол, главное — глаз матроса-комендора, а все эти механические штучки — генерал-адмиральская блажь…

Да-а-а, такого разноса флот, похоже, еще не видывал. Сняты были аж шесть старших командиров — от командующего флотом до двух командиров дивизий. Два адмирала были отправлены в отставку, причем один из них осмелился даже подать прошение на имя государя с нижайшей просьбой разобраться с допущенной по отношению к нему несправедливостью. Вот сволочь!

Так что на борт флагмана моей «золотой» эскадры, крейсера «Алмаз», я взошел только 6 ноября. Естественно, из-за потери времени все мои планы по пути заскочить в Бельгию, Голландию и Португалию полетели псу под хвост, и три корабля, составлявшие крейсерский отряд, двинулись сразу же в Лоренсу-Маркиш…

В Преторию Филадельфию я прибыл перед самым Рождеством, предварительно основательно разобравшись с тем, что творится в высших эшелонах власти Трансвааля, и наметив план действий. Вернее, изначально планов было несколько. Один из них, разработанный Гоортом Граулем, в случае успешной реализации обещал если не полное восстановление, то существенное увеличение доходов. Другой, предложенный Петром Горлохватовым, который нынче являлся главой моей службы безопасности в Трансваале, должен был на достаточно долгое время обезопасить меня в этой стране от любых попыток на ходу менять правила игры и отбирать у меня бизнес. Я же выбрал третий…

Новый год в Трансваале, как, впрочем, и в большинстве стран, в конце XIX века не являлся таким уж значимым праздником, в отличие от Рождества. (А что тут праздновать-то? Подумаешь — календарь перелистнули. Так, может, и первое число каждого месяца отмечать?) Поэтому человек, появившийся на пороге моего дома 1 января, был одет совсем не празднично. Возможно, дело было в том, что он являлся фанатичным приверженцем протестантизма и не только не позволял себе, но и гневно осуждал всякие попытки как-то украшать тело и ублажать его деликатесами. Хотя против изысканного обеда я от него никаких возражений не услышал, и приготовленным моим поваром супу из сушеных грибов и телятине с картофелем и спаржей он отдал должное. А также принесенным в конце обеда дижестиву и сигарам. Как бы там ни было, когда подали коньяк и сигары, настало время переходить к серьезному разговору.

Я сделал небольшой глоток и задумчиво уставился на визави. Многим мой сегодняшний выбор собеседника показался бы удивительным. Лука Мейер был одним из влиятельнейших членов правящий партии и… одним из моих наиболее последовательных противников. Никому и в голову не пришло бы, что я способен привлечь его на свою сторону. Крюгера или там Жубера я еще мог бы попытаться переманить, но даже если бы мне это не удалось, сам факт встречи со мной им поставили бы в вину. А вот Луке Мейеру подобного обвинения бросить никто не осмелится. Он был моим врагом с момента моего появления в Трансваале. И оставался таковым до сих пор. Поэтому на личную встречу со мной согласился совершенно спокойно — для него это было нечто вроде разведки боем в стане неприятеля.

Да-а, задачка убедить его принять мои предложения — нетривиальная. Но куда деваться? Можно сказать, во многом ради этого разговора я и влез в Трансвааль. Если, конечно, вывести за скобки золото…

Гость приступил к серьезной беседе первым:

— Я, конечно, как вежливый человек должен поблагодарить вас за обед, но… не буду этого делать. В конце концов, пообедать я мог и дома. Причем той пищей, к которой привык и которую люблю. Поэтому позволю себе поинтересоваться — зачем вы хотели меня видеть?

Я мысленно поморщился. Экий он ощетинившийся! Ни обед, ни дижестив не помогли…

— Что ж, уважаемый господин Мейер, я готов перейти к делу. — Я сделал короткую паузу, а затем спросил: — Не соблаговолите ли поделиться со мной вашим видением перспектив дальнейшего развития вашего государства?

Лука Мейер насупился:

— Они достаточно просты. Мы и далее будем во славу Господа нашего обрабатывать свою землю, отвергая прелести отступивших от заветов Его.

Я усмехнулся:

— И меня вы относите к таковым?

— Да! — Ответ был прям и резок.

— А, скажем, маркиза Солсбери?

Глаза Мейера полыхнули. Да уж, англичан он ненавидел сильнее всех на свете. Однако его ответ был максимально, я бы сказал, политкорректен:

— Вы одинаковые.

— Вот как? — Я рассмеялся. — Не думал, что и я, и лорд Гаскойн-Сесил одинаково опасны для Трансвааля.

— Вы оба одинаково отвергаете заветы Господа нашего… — гневно начал Мейер, но я резко прервал его. Невежливо, грубо, даже опасно для всего дальнейшего разговора, но если я хотел, чтобы гость начал слушать то, что я ему говорю, следовало для начала вывести его из равновесия. Иначе наша беседа превратится в спор немого с глухим.

— Не передергивайте! Я говорю не об этом. Ваши усилия по организации Трансваальской оптово-розничной компании не имеют никакого отношения к заветам Господа нашего и направлены в первую очередь против меня. А Торговая компания Капстаада и Наталя, являющаяся прямым проводником интересов англичан в Трансваале, наоборот, одарена вами существенными льготами.

— А-а-а, так вот как вас зацепило! — торжествующе вскричал Мейер, но я снова прервал его:

— Мне на это плевать! Я ни в малейшей степени не намерен добиваться каких бы то ни было эксклюзивных преференций для теперь уже ставшего — вашими усилиями — практически моим единоличным Русско-Трансваальского торгово-промышленного общества по отношению к любым другим иностранным компаниям. Но я хотел бы справедливости. А также понимания вами того факта, что, как только вы выдавите меня из Трансвааля, его немедленно попытаются захватить англичане.

Мейер удивленно вскинул брови, а затем на его губах заиграла пренебрежительная усмешка. Он открыл рот, собираясь бросить мне в лицо что-то очень саркастическое, но я вновь не дал ему этого сделать:

— Однако я совершенно согласен с вами в том, что, если я останусь в Трансваале на любых, даже самых льготных условиях, это, во-первых, не остановит англичан, и во-вторых, не заставит Российскую империю прямо вступиться за Трансвааль, если, или, вернее, когда англичане решат подгрести его под себя.

Мейер, уже набравший в легкие воздух, шумно выдохнул и удивленно уставился на меня. По его разумению, я только что признался в страшной лжи, которой иезуитски опутал буров, заставив их плясать под свою дудку и с которой он так долго и непримиримо боролся. Но Мейер был политиком и знал, что такой человек, как я, никогда подобных признаний не сделал бы. Даже один на один. Я же не книжный злодей, который, прежде чем убить и… съесть положительного героя, выкладывает ему все свои самые страшные тайны. А значит, если это произошло, он, Мейер, чего-то не понимает про всю ситуацию.

— Ну и какой в этом случае прок нам от того, что вы загребаете себе большую часть нашего золота? — сумрачно осведомился он спустя некоторое время, как видно, так и не придя ни к какому выводу и решив просто подождать — а ну как я проговорюсь еще о чем-то, что сможет прояснить для него положение вещей.

— Выигрыш времени, — спокойно ответил я. — Если вы выдавите меня — нападение последует немедленно, если же нет — вполне возможно, у вас есть еще десять-пятнадцать лет, чтобы получше приготовиться.

Мейер упер в меня напряженный взгляд.

— Значит, десять-пятнадцать лет? — усмехнувшись, произнес он.

— Мне достаточно десяти, — спокойно ответил я, — после чего мне будет даже более чем достаточно быть твердо уверенным в том, что трансваальское золото не достанется англичанам.

Мейер недоверчиво качнул головой. Похоже, он совсем не ожидал от меня ничего подобного.

— Я вам не верю, — заявил он мне спустя несколько минут напряженных раздумий. — Отринувшие заветы Его никогда не отказываются от проклятого металла.

— Верить мне или нет — решать вам, — сухо отозвался я. — Я же могу в подтверждение моих слов сообщить вам, что все это время я тратил добытое здесь золото не на балы и любовниц, а на строительство у себя в стране заводов, рудников, железных дорог и переселение крестьян на новые земли. Проверить мои слова просто — обо всем, что мною сделано, широко известно у меня на родине. Пошлите кого-нибудь либо езжайте сами. Посмотрите, пощупайте. Заводы, рудники и железные дороги — это трудно не заметить… К настоящему времени они построены и приносят доход. Так что трансваальское золото мне по большому счету уже не сильно нужно. Все свои дальнейшие планы я смогу осуществить и за счет тех денег, которые заработаю у себя в стране.

— Ну и зачем же вам десять лет?

Я пожал плечами:

— Ну… как говорят у нас в России, запас карман не тянет. К тому же эти десять лет в первую очередь нужны вам, а не мне. Мне же они в первую очередь потребны для того, чтобы вы смогли как следует подготовиться для встречи англичан.

Мейер насмешливо фыркнул:

— Англичане… Да в тысяча восемьсот восьмидесятом мы…

— В этот раз, — холодно прервал я его, — они привезут сюда армию, которая будет в несколько раз больше, чем все население Трансвааля и Оранжевой республики вместе взятые. С детьми и стариками.

— А чего ж они не сделали этого в…

— Золото, — кратко подвел я итог нашей дискуссии. И это был аргумент, против которого нечего было возразить. Да, во время первой англо-бурской войны трансваальское золото еще не было открыто.

Мейер снова замолчал, меряя меня испытующим взглядом.

— Значит, враг моего врага… — усмехаясь, протянул он.

— На дружбу я не претендую, — усмехнулся я в ответ, — тем более на вашу. Мои предложения не только никак не поколеблют вашего реноме как одного из самых больших и последовательных моих ненавистников, но и приведут к тому, что, несмотря на мое богатство и на то, что я обладаю многочисленным боеготовым отрядом в Трансваале, ваша страна довольно скоро станет значительно сильнее меня. Так что вы сможете контролировать то, как я буду соблюдать условия нашего с вами соглашения, опираясь на силу, а не на доверие ко мне. — Тут я снова усмехнулся. — Тем более что ничего подобного у вас ко мне и нет…

На этот раз Лука Мейер молчал долго. Очень долго. А затем нехотя произнес:

— Ладно, я выслушаю вас…

Глава 4

— Ты опять скоро уедешь? — прошептала мне в ухо Эшли.

— Да, — еле слышно отозвался я. Вопрос был риторический, но мне захотелось ответить.

— И опять надолго?

Я кивнул. Мы некоторое время помолчали, а потом Эшли оперлась на мою грудь и села на кровати, обхватив плечи руками и уставившись в окно. Я молчал.

— Я старею, — внезапно произнесла Эшли.

Я не выдержал и хмыкнул.

— Да! — Она развернулась ко мне и ожгла меня гневным взглядом. — Между прочим, мне уже тридцать три!

Я не выдержал и захихикал. Эшли несколько мгновений ошеломленно смотрела на меня. А затем, схватила подушку и с яростью врезала мне по голове. Я заржал во весь голос:

— Хватит, хватит! Забьешь еще старика, как мамонта!

— Как кого? — озадаченно спросила Эшли, прекратив яростно избивать меня подушкой.

— Мамонта. Был такой зверь, — пояснил я, переводя дух. — Большой. Как слон. Только весь в шерсти.

— Никогда о таком не слышала, — после пары секунд размышлений отозвалась Эшли.

— Он давно был. А сейчас вымер. Старый был, наверное… Ну не как ты, конечно, но… Ой! Все-все, больше не буду. И вообще, это не гуманно — избивать человека, который старше тебя больше чем в полтора раза.

Эшли опустила подушку и посерьезнела.

— Ты — другое дело. И вообще, для вас, мужчин, внешность — не главное. Вы и в старости прекрасно себя чувствуете. А вот для нас, женщин, каждая морщинка — это трагедия. А у меня их уже… — Тут она оборвала свою горячую речь и погрустнела.

Я тоже сел, наклонился к ней и обнял ее за плечи.

— Хм, — усмехнулась она спустя некоторое время, — закатила тебе скандал как какая-то добропорядочная жена. Смешно…

— Ну, скандал — не страшно. Я вообще где-то слышал, что женщины способны сделать из ничего три вещи — прическу, салатик и скандал.

Эшли засмеялась, а я закончил:

— Главное, чтобы скандал не перерос в войну…

Тут мисс Лоутон оборвала смех и, резко отстранившись, уткнула в меня требовательный взгляд:

— Да, кстати, кое-кто обещал мне войну. Ну и где она?

— Будет, — убежденно заявил я. — Непременно будет. Потерпи еще чуть-чуть.

— Терпи-терпи… Я все время терплю. Эти твои долгие отлучки, наши редкие встречи… Ты-то там развлекаешься, ворочая своими сотнями миллионов, а я? Я так и перебиваюсь одиннадцатью миллионами долларов, которые успела заработать до встречи с тобой. Разве это честно? Поманил девушку обещаниями и совсем не торопишься их выполнять. Все вы мужчины одинаковы, — фыркнула она.

Я усмехнулся и ласково провел рукой по ее волосам. Она на мгновение прильнула ко мне, а затем скинула ноги с кровати и, вскочив, скомандовала:

— Одевайся! Уже светает.

Когда я подошел к двери (лазать в окно теперь не было необходимости), Эшли внезапно окликнула меня:

— Алексей…

Я остановился, не оборачиваясь. Что-то в ее голосе вызвало у меня большие сомнения насчет того, что я захочу ответить на вопрос, который она собирается задать, глядя ей прямо в глаза.

— Да?

— А ты не хотел бы, чтобы у нас с тобой был ребенок?

Ну я ж так и знал!

— Нет, — глухо ответил я и, распахнув дверь, вышел из комнаты.

Вот ведь женщины, всегда задают самый неудобный вопрос в самый неудобный момент. Впрочем, этот вопрос был для меня неудобным, пожалуй, в любой момент времени. Ну не хотел я никаких детей в преддверии тех потрясений, которые ожидали мою страну в будущем. Ну ладно, возможно ожидали, поскольку моя деятельность здесь вполне могла, да и, скорее всего, уже как-то изменила будущее. Но достаточно ли было этого изменения для того, чтобы десятки миллионов русских в уже совсем близком XX веке не погибли бы как на своей земле, так и во множестве иных краев, — я не знал. И потому не собирался обзаводиться потомством. Ибо если грядущие потрясения все-таки придут в Россию, защитой от них не послужит ничего — ни статус и принадлежность к высшим слоям общества, ни богатство, ни образование и желание честно трудиться. Царскую семью вон полностью уничтожили. Да не одну, а со всеми домочадцами. Среди которых, кстати, был и вылечивший меня в Москве Евгений Сергеевич Боткин, в 1918 году являвшийся лейб-медиком семьи Николая II и последовавший за бывшим императором в ссылку в Екатеринбург. Господа революционеры и его грохнули за компанию. А еще за время Гражданской войны из-за террора, эпидемий и эмиграции Россия потеряла по разным отраслям от семидесяти до девяноста процентов инженерных кадров. Отчего Сталину и потребовалось восстанавливать старые и открывать десятки новых институтов. Нужно же было хоть как-то утолить жесточайший кадровый голод возрождающейся промышленности. Только уровень подготовки у них, понятно же, был аховый. Потому что даже учить некому было. В результате аварийность на производстве в стране просто зашкаливала. Но нельзя же обвинять «новых, передовых советских инженеров» в технической неграмотности. Вот и начали их напропалую сажать за «вредительство» вкупе с последними остатками грамотных технарей, получивших образование еще в царское время. Что отнюдь не ускорило индустриализацию, которая на протяжении первой пятилетки, то есть конца 1920-х — начала 1930-х годов полностью, а на протяжении второй и третьей — в существенной части была лишь восстановлением того, что Российская империя уже имела к 1913 году.

Да что тут так уж мудрствовать-то… До всех этих революций в России уже было несколько автомобильных заводов — «Руссо-Балт», «Лесснер» и другие, с объемом производства, вполне сравнимым с объемами производства многих иностранных заводов того времени, и они уже выпускали не только лицензионные модели, но и собственные оригинальные конструкции, многие из которых к тому же оснащались и моторами своей разработки. А первый советский автозавод — ГАЗ — появился только в 1932 году. Через двадцать лет! Причем и конструкция, и технология производства как автомобилей, так и двигателей были тупо куплены у «Форда». То есть в 1932 году в СССР просто повторили то, с чего первые русские автозаводы начинали в году этак 1900-м.

К началу Первой мировой войны в России было и несколько авиационных заводов — «Дукс», тот же «Руссо-Балт», — серийно производивших самолеты и оснащавших их в том числе и двигателями собственной разработки. Недаром Россия вступила в Первую мировую с самым большим воздушным флотом среди всех воюющих держав и единственная на тот момент имела на вооружении тяжелый бомбардировщик. А первый советский самолет был построен только в 1924-м. Более, чем через одиннадцать лет!

За время Первой мировой войны русские корабельщики построили и передали флоту семь (!) линкоров, то есть кораблей, сосредоточивших в себе все самые высшие достижения науки и техники того времени. СССР за время своего существования так полностью и не восстановил технологии постройки таких кораблей.

Да, он попытался. Да, помешала война. Но все семь линкоров царской России также достраивались во время мировой войны. И были достроены!

Вот такую Россию разрушили революция и Гражданская война… Так вот я не хочу оставлять даже шанса моим потомкам попасть в эту мясорубку. Пусть лучше их вообще не будет. А заводы, рудники, железные дороги, институты и фабрично-заводские училища — будут. Они-то и станут моими детьми, которым суждено жить в моей стране, какой бы режим в ней ни правил и какой бы строй в ней ни установился. Да даже если все пойдет как в той истории, о которой я знал, и Россия опять потеряет девяносто процентов инженеров, всё же десять процентов, оставшиеся от тридцати-сорока тысяч и, скажем, от миллиона, — это же очень разные десять процентов…

До штаб-квартиры я добрался к обеду. Там меня уже ждали Грауль и Горлохватов. Перед отъездом к Эшли, у которой я провел на этот раз целых три дня (для пары ее самых близких и верных слуг наши отношения уже не были секретом, а иных она в загородный дом не брала), я поставил им задачи, вытекающие из наших договоренностей с Лукой Мейером. И похоже, у них уже было о чем отчитаться.

С Мейером мы проговорили долго, очень долго. Он все пытался понять, где и как я хочу его обмануть. И так до конца мне и не поверил. Жаль. Я говорил ему правду. Мне действительно уже не так нужно было трансваальское золото. Нет, если будет — отлично! Тем больше у меня появится возможностей для маневра. Глядишь, замучу еще какую-нибудь переселенческую программу, уже для Сибири и Дальнего Востока. Но сейчас для меня главным в Трансваале было уже не золото. Главным было сделать так, чтобы оно не досталось англичанам… а если даже и досталось, то после таких затрат и в таком состоянии приисков, восстановить и окупить которые они не смогут еще лет тридцать-сорок. Так что по большому счету недоверие Мейера ничего не решало. Более того — он все равно начал бы делать то, что я предложил, просто потому, что был патриотом Трансвааля. Не всё, не сразу и не полностью, поскольку не обладал сходным с моим объемом информации и не владел теми навыками анализа, которыми владел я, но то же самое. Ибо такова была внутренняя логика развития ситуации. К тому же я не просил ничего из ряда вон выходящего. Да собственно, вообще ничего не просил — ни сделать, ни даже отменить. Мне нужно было только одно — стабильность.

— Вижу, есть что доложить, — усмехнулся я, усаживаясь в кресло в столовой. После бурной ночи и двух часов скачки верхом жрать хотелось сильно.

— Это-о так, — наклонил голову Грауль. А Горлохватов лишь усмехнулся.

В принципе обо всех планируемых бурами изменениях я узнал еще до встречи с Мейером. Частично от Горлохватова — его информация содержалась в докладе, предоставленном мне Канареевым, — частично из письма Эшли. Вернее, из письма Эшли я узнал намного больше, чем смог разнюхать Горлохватов. Она переправила мне копии не только всех планируемых к принятию законов, но и полный текст доклада, который был прочитан перед верхушкой буров и в котором обосновывалась необходимость принятия данных законов в изложенном виде. Это был блестящий доклад, несколько тенденциозный по отношению ко мне, но достаточно точный, с графиками, таблицами и математическими формулами… Ну дык, поскольку эти изменения в первую очередь били по мне как по самому крупному и влиятельному иностранному предпринимателю в стране, естественно, сведения о них более всего берегли именно от моих структур. Поэтому наказывать Горлохватова я не собирался. Он и так сделал все, что мог, учитывая уровень оказываемого ему противодействия.

А Мейер был очень неприятно удивлен, когда я выложил ему весь планируемый расклад по повышению акцизов на добычу золота и введению дополнительных налогов на все товарно-денежные операции компаний с иностранным участием. Похоже, в руководстве Трансвааля не сомневались, что им удастся сохранить все в тайне вплоть до ключевого заседания парламента… Но еще сильнее Мейер удивился, когда услышал от меня, что я не требую отказаться от этих планов и что все мои громогласные протесты и кое-какие финансовые уловки, которые я буду применять, — не более чем ритуальные шаманские пляски. И что я готов даже время от времени подкидывать ему информацию о том, как можно поймать моих людей на каком-нибудь шельмовстве, чтобы усилить его собственные позиции в руководстве страны.

— В этом нет необходимости, — гордо заявил Мейер в ответ на мое предложение. — Мне достаточно того авторитета, коим уже одарил меня Господь!

— А я считаю, что нет, — весьма нагло заявил я ему в ответ. Его глаза яростно полыхнули, но я снова успел раньше, чем он разразился гневной отповедью. — Скажите, а все эти законопроекты разработаны, случайно, не Жубером, ну или кем-то из его прогрессистов?

Мейер запнулся, несколько мгновений сверлил меня напряженным взглядом, затем с подозрением спросил:

— А почему вы этим так интересуетесь?

— Просто, когда я ознакомился с законопроектами, а особенно с докладом, обосновывающим необходимость их принятия… блестящий, кстати, доклад, поздравляю… то сразу понял, что здесь чувствуется очень серьезная экономическая проработка, которую, увы, здесь у вас никто обеспечить не может. А уж когда я узнал, что полтора года назад Уильяму Каннингему[11] был заказан расширенный анализ экономики обеих бурских республик…

Мейер еще больше нахмурился. Похоже, тот факт, что я знаю не только общее содержание планов, но еще и знаком с полным текстом законопроектов и с докладом, обосновывающим их принятие именно в предложенном виде, его окончательно добил. Настолько, что он попытался увести наш разговор в сторону от этой неприятной темы… задав именно тот вопрос, которого я ждал:

— Кто такой Каннингем?

— Британский экономист, — спокойно пояснил я, — очень большой специалист в этой области. Вероятно, самый большой на данный момент. Я собираюсь отправить к нему на стажировку несколько своих людей, поэтому собираю о нем подробные сведения. — Я помолчал и, слегка добавив в голос яду, осведомился: — Скажите, Лука, вы действительно думаете, что англичане совершенно бескорыстно подсунули прогрессистам великолепно проработанные проекты законов, направленных на резкое увеличение доходов вашей страны и… создание серьезных проблем для бизнеса иностранным предпринимателям, среди которых есть подданные британской короны?

— Я вам не верю, — спустя минуту твердо произнес Мейер.

— В чем? — удивился я. — В том, что эти законы проработаны так хорошо, как здесь, у вас, проработать невозможно? Ну нет у вас экономистов столь высокого уровня, и с математиками тоже не слишком хорошо. Или в том, что это сделали англичане?

Мейер насупился и промолчал. А что тут можно было ответить? Тексты всех планируемых к принятию законопроектов, а также великолепный доклад, обосновывающий их принятие, он помнил, вероятно, ничуть не хуже меня. Да еще и, возможно, гордился тем, как все скрупулезно рассчитано и как четко, логично изложено. Мол, знай наших! И даже не задумывался, кто и как все это рассчитал и выверил…

— Все равно я не буду выступать против принятия этих законов, — твердо заявил он после нескольких минут раздумий над полученной информацией.

— Да ради бога, господин Мейер, — усмехнулся я. — Я же вам уже говорил, что не собираюсь просить вас об этом.

Мейер снова задумался. Черт! Прости, Господи, за поминание нечистого, этот разговор просто выворачивал ему мозги. Перед началом беседы для него, верного слуги Господа нашего, Иисуса Христа, все было ясно и понятно. Вот верные последователи Его, вот отринувшие волю Его, и среди них этот сидящий перед ним русский, обманом и ложью наложивший лапу на то, что Он даровал верным детям Его, и теперь нагло набивающий свои карманы. Поэтому и сама встреча была для Мейера скорее удовлетворением собственного любопытства. До сих пор он знал этого русского шапочно, так почему бы не познакомиться поближе? К тому же, чего греха таить, было и греховное желание слегка потешить самолюбие, посмотреть, как великий князь, брат покойного императора, будет лебезить и заискивать перед ним, уговаривать, просить, сулить разные блага… а он, Мейер, как и подобает верному рабу Божию, твердо и с достоинством отвергнет гнусные соблазны, заставляя лукавого, чьим приспешником и слугой, несомненно, является этот русский, визжать от злости в аду. Но все пошло кувырком. А может, он, Мейер, все-таки чего-то не понял?..

— Давайте-ка разберемся, ваше высочество, — неожиданно терпеливым тоном обратился ко мне мой гость, заставив меня довольно усмехнуться про себя. Как-никак он впервые назвал меня высочеством… Просто поразительный прогресс!

— Готов приложить к этому все свои силы, уважаемый господин Мейер, — с максимально возможной почтительностью ответил я. Баш на баш, так сказать: вы ко мне с почтением, ну и я к вам. А то сидит, понимаешь, корчит из себя верховного судию…

— Вы не собираетесь ни бороться против принятия фольксраадом новых законов о налогообложении, ни каким-то образом обходить их, я так понял?

Я усмехнулся уже в открытую:

— Не совсем. И бороться, и обходить я планирую, причем так, чтобы любой внешний наблюдатель считал, что я делаю это совершенно искренне. Но… я обещаю вам, что все мои самые громкие усилия, во-первых, не приведут к тому, что эти законы не будут приняты, и, во-вторых, большинство моих ухищрений по сокращению сумм, которые мои компании должны будут выплачивать в соответствии с новыми законами, на самом деле формально не будут их нарушать. О тех же, которые будут, я обязуюсь тем или иным способом уведомлять вас, дабы вы, поймав меня, так сказать, «на горячем», еще более упрочили свой авторитет среди своих коллег и избирателей.

Мейер задумчиво пожевал губами.

— И зачем это вам?

Я терпеливо повторил:

— Потому что для меня главным теперь является не допустить сюда англичан. А лучшим залогом этого я считаю вас как одного из самым непримиримых их противников, лучше всех способного подготовить буров Трансвааля к грядущему столкновению с Британией.

Мейер пропустил мою лесть мимо ушей и снова уточнил:

— Но серьезно препятствовать принятию законов вы не собираетесь?

— Нет, — кивнул я и пояснил: — Максимум пять-шесть проплаченных статей в англоязычной прессе для ойтландеров[12] и несколько патетических бесед с Крюгером, Жубером и еще парой-тройкой господ, кои числятся в моих друзьях.

Мейер усмехнулся, явно обратив внимание на мое «числятся», и еще раз уточнил:

— То есть вы готовы смиренно принять закон, даже несмотря на то что он, по вашим словам, разработан англичанами?

— Не только несмотря, но и во многом благодаря этому, Лука, — ответил я. — Вспомните, я же задавал вопрос, насколько вы верите, что англичане сделали это бескорыстно.

Мейер медленно кивнул, не отрывая от меня напряженного взгляда. Я широко улыбнулся:

— Вот в этом-то и дело! Они при разработке уже заложили в законы экономические механизмы, которые позволят английским компаниям спустя несколько лет полностью подгрести под себя всю добычу золота в Трансваале.

— Как? — ошарашенно выдохнул Мейер.

— А я вам покажу, — усмехнулся я. — Скоро. Как только начнут действовать эти законы.

— Вы?!

— Ну да. Ведь эти механизмы на самом деле не эксклюзивны. Их сможет использовать любой, у кого здесь есть достаточная база. И для меня они подходят едва ли не больше, чем для самих англичан, поскольку англичане здесь все-таки вторые после меня.

Ну еще бы! В этом мире не было никого, кто знал бы больше меня о слияниях и поглощениях. И у кого была бы хотя бы десятая часть моего опыта деловых переговоров. Нет, я отнюдь не считал себя самой крупной деловой шишкой этого мира. Здесь и сейчас живут и действуют такие глыбы, как Карнеги, Рокфеллер, Морган и многие другие. Не люди — легенды! Но их успех связан в первую очередь с тем, что они были первыми. Они делали то, что до них никто и никогда не делал, то, чего до них не существовало, то, против чего не придумано было никакого противодействия… В том же мире, который я покинул, все бизнес-приемы (ну, мягко говоря), с помощью которых они разоряли конкурентов, подгребали под себя их бизнес и строили свои гигантские империи, могли бы сработать только против владельца пары ларьков. Да и то смотря где. Во Франции или там в США — это да, а наши ларечники, прошедшие беспредел 1990-х, этих Рокфеллеров и Морганов на своем… болте бы вертели.

— Что же касается других условий, здесь мы англичан уже переиграли. Хотя бы потому, что состоялся наш сегодняшний разговор, — закончил я.

— Но… я не понимаю… — озадаченно начал Мейер.

— Все просто, — перебил я, — англичане никак не рассчитывали, что я кое-что смыслю в экономике. Я для них просто баловень судьбы, родившийся с золотой ложкой во рту и удачно воспользовавшийся шансом. Ну, в крайнем случае дилетант-самородок. Так что, по их расчетам я должен, едва только до меня дойдет слух о планирующихся изменениях, сцепиться с вами в глубоком, как это называется в их боксе, клинче, отстаивая свои привилегии. А я для вас, уж простите, слишком крупная рыба, и выйти из этого клинча без посторонней помощи вы не сможете. — Я хитро прищурился. — Не подскажете мне, кого вам пришлось бы звать на помощь в этом случае? Кто еще действительно смог бы вам помочь в борьбе со мной, а не просто оказать моральную поддержку? — Тут я сделал короткую паузу, а потом закончил: — И заглянем чуть дальше: чем бы вам пришлось в скором времени расплатиться за эту помощь?

Мейер посидел, опустив взгляд и обдумывая все сказанное, затем глухо выругался. Я одобрительно кивнул. А что вы хотели, ребята, — тягаться с зубрами, у которых за плечами столетия интриг и разводок даже не отдельных личностей, а целых государств и союзов?

— Но все равно, — поднял он на меня глаза, — я не совсем понимаю, что означают эти ваши «десять лет».

— Ваши десять лет, — поправил я. — Причем, возможно, совсем и не десять, а гораздо меньше. Я был бы уверен всего в четырех-пяти годах — далее в настоящий момент планировать можно лишь очень приблизительно…

— То есть вы готовы помочь нам подготовиться к нападению англичан, — кивнул Мейер, решив, что нашел-таки мой настоящий интерес в этом деле. — И естественно, заработать на этом деньги.

— Я бы выразился немного не так, — с легкой насмешкой сказал я, представляя, как мои следующие рассуждения еще больше запутают бедного Мейера. — Если мы с вами хотим получить как можно больший срок для подготовки, нам следует убедить англичан, что все развивается по их плану. То есть что я и высшее руководство Трансвааля на самом деле сошлись в клинче и теперь являемся непримиримыми противниками друг для друга. Такое развитие событий послужит прекрасным обоснованием того, почему вы начнете поспешно укреплять свою армию… Вот только я, боюсь, в этом случае буду вам не помощник. Ну согласитесь, смешно же будет, если тот, против кого вы станете вооружаться, возьмется поставлять вам оружие.

Мейер снова задумался. Было видно, что верить он мне не хотел, но никаких иных удобоваримых объяснений, кроме тех, что были приведены мною же, пока найти не мог.

— То есть вы просите, чтобы эти десять лет…

— Вы не будете никак мешать мне действовать на основании принятых вами законов, а так же не будете ужесточать их, при этом строго наблюдая за тем, чтобы я тоже неукоснительно их соблюдал. А я обязуюсь выплачивать вам все положенное по этим законам… ну, за исключением тех случаев, по поводу которых я найду в законах лазейки… Ну и существенную часть этих выплат вы будете тратить на увеличение собственной обороноспособности, — подытожил я.

Мейер несколько мгновений сверлил меня напряженным взглядом, а затем медленно наклонил голову.

— Но учтите, — произнес он, — я буду внимательно следить за вами.

— А через пару-тройку лет еще и будете иметь возможность силой заставить меня пожалеть о любом моем нарушении своего обещания, — подытожил я очередной этап нашего разговора.

Мейер кивнул и поднялся.

— Прошу вас еще немного задержаться, — обратился я к нему. — У меня есть некоторые мысли по поводу вашего будущего противодействия англичанам, и я хотел бы ими поделиться.

— Мы сами решим, как и чем нам ответить англичанам, если они посмеют напасть на нас, — набычился Мейер.

— Около двадцати лет назад, — мягко начал я, — я участвовал в войне с Османской империей, государством мусульман у нашей южной границы, с которым Россия воюет уже на протяжении трехсот лет. Война продлилась больше года, в ней столкнулись армии численностью в сотни тысяч солдат и тысячи орудий. Мы победили. Но когда мы были уже в шаге от столицы османов, в Мраморное море вошел флот англичан и… — Я на мгновение запнулся, но почти сразу же продолжил: — У нас украли большую часть нашей победы. Победы, оплаченной десятками тысяч жизней наших людей… — Я сделал короткую паузу и закончил: — Неужели вы не хотите услышать пару советов от человека, который прошел через такую войну?

Мейер смотрел на меня долго, очень долго, а затем медленно наклонил голову:

— Мне кажется, я понял вас, ваше высочество и… да, я выслушаю ваши советы.

— Ну что ж, докладывайте, — разрешил я своим помощникам, расправляясь с омлетом.

Первым начал Грауль:

— На-ачну с конца. То есть с мер, которые мы сможем предприня-ать, чтобы уменьшить наши выплаты с то-оварно-денежных ра-асчетов. Я тут набро-осал… перевод всех поставок в пре-еделах Трансвааля на бартерную основу… Короче, если мы выведем наш о-основной расчетный центр в Ло-оренсу-Маркиш, то максимальная сумма выпла-ат, которую мы будем о-обязаны вносить в казну Трансвааля, после принятия но-овых законов, с проектами ко-оих вы меня о-ознакомили, не превысит по-олутора миллионов. Кроме того, я считаю, что мы смо-ожем уменьшить выпла-аты еще и сле-едующим образом…

Я слушал его, поглядывая на Горлохватова и думая о том, насколько Мейер воспользуется моими советами. Я выдал ему несколько предложений. Во-первых, я порекомендовал ему строить транспорты для созданной ими Трансваальской оптово-розничной компании сразу же как вспомогательные крейсера. Пока они пользовались арендованными судами, но если они действительно хотят серьезно потеснить меня с рынка, им непременно нужны собственные корабли… А когда Мейер с озадаченным видом поинтересовался, что я имею в виду, я рассказал ему о том, как себя проявили вспомогательные крейсера РОПиТ в русско-турецкой войне 1877–1878 годов,[13] о пароходах Доброфлота, уже заранее спроектированных как вспомогательные крейсера с подкреплениями палубы для установки орудий и с артиллерийскими погребами. Он выслушал меня слегка скептически и покачал головой:

— Мне кажется, нам это не подходит. Если у России есть свои моряки, то у нас их нет. И я не вижу, откуда они смогут появиться. Мы должны в поте лица своего обрабатывать землю, которую дал нам Господь…

— Мальчишки, бредящие морем, рождаются в любых семьях, Лука, — не согласился я. — К тому же помните — десять лет… Да и я знаю, где вы сможете взять людей, которые не только будут водить ваши суда в мирное время, но и, вероятно, не откажутся встать к орудиям в военное.

— И где же?

— На родине ваших предков и… здесь.

Мейер озадаченно посмотрел на меня:

— Здесь?

— Да, — кивнул я. — За десять лет работы моей конторы по найму в Голландии сюда приехали около пятнадцати тысяч голландцев. После того как вы обнародуете свои новые законы, многие окажутся не у дел. Предложите им работу на кораблях. Что же касается ваших людей… их понадобится не так много — три-четыре человека в командный состав и полсотни либо чуть больше в расчеты артиллерийских орудий и в конвойные команды на случай захвата вражеских кораблей на каждое судно… вернее, на корабль, поскольку тогда они уже будут считаться военными. А выигрыш может быть существенным. Доставить сюда войска англичане могут только морем, и если ваши вспомогательные крейсера начнут действовать — англичанам придется перейти к системе конвоев, что существенно замедлит переброску войск и усложнит их снабжение. Так что у вас появится шанс перемалывать английские войска частями. Да и их торговому судоходству вы сможете весьма навредить. А у британского льва кошелек — самый чувствительный орган…

Мейер задумался. Я не ждал, что он мне вот так сразу поверит, но мысль я у него активизировал. Причем такую, до которой он сам никогда в жизни не додумался бы. И даже не одну, а две — насчет вспомогательных крейсеров и насчет вербовочной конторы. Отбросить их он со своим упертым характером уже не сможет. Найдет знающих людей, поспрашивает, возможно даже съездит в Голландию, посмотрит, что там к чему. И что-нибудь решит. Даже если решит отвергнуть — что ж… я сделал все, что мог. Но отвергнуть — вряд ли. Корабли они и без того будут заказывать, так почему бы действительно не заказать их с прицелом на то, чтобы использовать в качестве вспомогательных крейсеров? По деньгам выходит не намного дороже — а ну как и пригодится? Вот тут-то Мейер и попадет в мою ловушку. Когда в руках есть некое оружие — руки так и чешутся его применить. Особенно если здесь начнется война. Эффективность применения этого оружия — уже другое дело. Но тут уж я ничем им помочь не смогу. Как справятся — так справятся…

Закончив обдумывать мысль, Мейер снова поднял на меня взгляд:

— Что-то еще?

— Бронепоезда, — коротко ответил я.

Мейер удивленно воззрился на меня.

— Ну, у меня же есть бронепоезда, не так ли? — усмехнулся я. — А я с вами после опубликования всех этих законов буду на ножах. Вот вам и надо уровнять шансы. А то и увеличить свои относительно моих… Кроме того, я бы очень рекомендовал, помимо артиллерии, создать в вашей армии еще и пару-тройку регулярных драгунских полков.

Мейер насупился:

— Наши люди способны…

— Так это же против меня, — пояснил я. — У меня же отряд охраны почти в полторы тысячи человек и несколько артиллерийских орудий. И что вы сможете мне противопоставить, если я, скажем, озлобившись от всех этих ваших законодательных инициатив, решу захватить Преторию Филадельфию? А тут у вас будет своя вооруженная сила. Пусть по большей части наемники. Ну так и у меня сейчас в охранном отряде русских менее трети… К тому же после принятия ваших новых законов многие переселенцы потеряют работу, чем будут очень недовольны. Вы их сами разгонять станете?

Мейер в который раз недоверчиво уставился на меня. Я спокойно выдержал его взгляд, а затем улыбнулся и добавил:

— Ну а если, мой дорогой Лука, бронепоезда вам потом пригодятся для чего-нибудь еще — кто будет против? Я здесь таковых не вижу…

Мейер окинул меня теперь уже раздраженным взглядом, и я тут же убрал улыбку с лица. Что-то я расслабился. Не стоит его нервировать. Только-только установилось хоть какое-то взаимопонимание…

— Что-нибудь еще?

— Пулеметы, — произнес я. И пояснил: — Эти машинки, обслуживаемые парой солдат, в обороне вполне могут заменить сотню стрелков. Вы же будете именно обороняться, так что пулеметы помогут вам хоть как-то справиться с численным перевесом англичан.

Мейер задумчиво кивнул:

— Я видел пулеметы, но они не произвели на меня такого уж большого впечатления.

Я пожал плечами — мол, хозяин-барин, — но опять пояснил:

— А вот представьте, что будет с колонной английского пехотного полка, если по нему с расстояния в сто-двести ярдов откроют огонь три-четыре пулемета… ну а как они с ним закончат — их можно легко увезти даже вьюками…

Мейер, похоже, представил, потому что его слегка передернуло. Я же закончил:

— Да и оснастить артиллерию современными пушками тоже не помешает. Те, что у вас сейчас, — все под дымный порох. А это уже вчерашний день.

Лука некоторое время помолчал, затем вновь упер в меня недоверчивый взгляд:

— И вы беретесь нам все это поставить?

Я широко улыбнулся и помотал головой:

— Вы что? Мы же с вами будем на ножах. Какие поставки оружия?! — Тут я сделал паузу и задумчиво произнес: — Разве что пулеметы. Наших новых винтовок вы уже закупили чуть ли не по две на каждого возможного бойца, что весьма предусмотрительно, поскольку во время войны оружие имеет свойство теряться, ломаться и всякими иными способами выходить из строя, да и патронов у вас тоже с запасом. Так что переходить на другое вооружение я особого смысла не вижу. Вот чтобы не множить калибры — может, и стоит закупить пулеметы под тот же патрон. Остальное — сами, сами. Корабли вам пусть строят немцы. Кстати, у них стоит закупить и полевую артиллерию. Да и пулеметы вам придется покупать через третьи руки. Ну не думаете же вы, что после того как вы тут со мной поступите, я буду поставлять их вам? Нет-нет, мы с вами тотчас же и окончательно рассоримся.

Мейер задумчиво почесал бороду.

— Мда-а, хорошо, я подумаю над вашими предложениями. И возможно, пойду на то, чтобы сделать все, что в моих силах, дабы дать вам десять лет без дальнейшего изменения законодательства. Но помните — только десять лет.

Я кивнул. На том мы и расстались…

— Хорошо, — произнес я, когда Гоорт Грауль закончил свой доклад. — Даже можно сказать — отлично. Особенно меня порадовало, что вы совместно с Горлохватовым уже прикинули свои действия по установлению нашего контроля над теми золотодобывающими предприятиями, которые после введения всех новых налогов, окажутся на грани банкротства. Одобряю. В составе нашего треста они будут вполне себе прибыльными, а мы за их счет вполне компенсируем те дополнительные четыре процента акциза, которые с нас будут сдирать Крюгер и компания, и полностью сохраним доходы.

— Как бы да-аже и не увеличим, — хмыкнул Грауль.

— Ну тем более. Еще что-то?

— У меня всё, — коротко сообщил Грауль, а Горлохватов слегка повел головой, показывая, что у него есть кое-что, но он хотел бы обсудить это со мной наедине.

Я понимающе кивнул.

— Ваше высочество, — начал Горлохватов, когда мы остались одни, — как долго вы еще собираетесь оставаться в Трансваале?

— Пока не выгонят, — усмехнулся я.

Горлохватов удивленно вскинул брови. И я пояснил:

— Ну, после того как мы с вами реализуем все наши задумки, мои отношения с местным бомондом очень обострятся. А уж когда они поймают нас на какой-нибудь из тех фишек, что придумал Грауль, разразится такой скандал, что я вообще окажусь тут персоной non grata.

— Вы думаете, они смогут разобраться в…

— А мы им кое-что подскажем, — весело заявил я, допивая кофе.

Брови Горлохватова опять поползли вверх.

— «Надо, Федя, надо», — процитировал я неизвестный в этом времени фильм из моего детства. — Дело в том, что все эти новые законы — происки англичан, которые в большой степени просто разводят трансваальцев, их же руками готовя захват их страны. А я англичанам в этом очень сильно мешаю. Одно дело, когда ты нападаешь на десяток-другой фермеров, на которых почти всем в этом мире наплевать, а другое — когда это нападение затрагивает интересы члена царствующего дома одной из мировых держав. Вот им и нужно поскорее выдавить меня отсюда.

Горлохватов задумался. Он пока ничего не понял, но задавать вопрос, почему, собственно, я в этом случае не приложу все усилия, чтобы сорвать англичанам игру и остаться здесь на прежних правах, не стал. Если уж я собираюсь подыграть англичанам, значит, это в какой-то мере и в моих собственных интересах. Или в интересах России…

И он был прав. России ни в коем случае не следовало ввязываться в войну с Англией. Потому что даже в случае очень вероятной ничьей или почти невероятного выигрыша, в стратегическом плане для нас это все равно будет проигрыш. В настоящей момент Англия владела мировой торговлей, и сдвинуть ее с этого места могло только поражение в долгой, затратной и кровопролитной войне сродни мировой, а не в короткой и периферийной, в коей только у России пока и были против нее шансы. Даже если произойдет чудо и мы, ввязавшись в эту тяжкую, кровопролитную войну, все-таки в ней победим, то воспользоваться победой нам никак не светит. Ею, без всяких сомнений, воспользуются в первую очередь немцы, а также французы, итальянцы и уж несомненно американцы. Нам же, как обычно, останется лишь моральное удовлетворение и малый кусок от завоеванного, а еще… сотни тысяч, а то и миллионы убитых и покалеченных вкупе с совершенно расстроенной финансовой системой. Не надо нам такого удовольствия. Во всех остальных случаях положение Англии во главе мировой торговли пока непоколебимо, и без нормальных отношений с ней нам нечего и думать занять в мировой торговле достойное место. Без этого же на дальнейшем развитии России можно ставить крест — на внутренних ресурсах мы много не вытянем. Так что для меня настало время потихоньку начинать нормализовывать хотя бы личные отношения с Англией. Для чего я должен был хотя бы внешне не оказывать никакой помощи бурам в предстоящей Англо-бурской войне. А лучше бы и Россия в целом в нее никак не ввязывалась…

— Сам посуди, — слегка приоткрыл я свои планы Горлохватову, — англичане же должны как-то отреагировать на то, что все их попытки прижать меня к ногтю и уменьшить мое богатство и влияние привели к тому, что я стал только богаче. Не могут же они мне это просто спустить. Вот я им и подставлюсь. После чего они должны вполне удовольствоваться тем, что окончательно выдавят меня из Трансвааля и какое-то время не будут особенно наседать на вас, на тех, кто здесь останется.

— Ага, — понимающе кивнул Горлохватов, — поэтому вы и поставили мне задачу нащупать связи среди португальских контрабандистов.

— В том числе, — задумчиво произнес я.

На самом деле я собирался облегчить работу Мейеру, если он последует моему совету и озаботится закупкой наших пулеметов. Да и для поставки патронов во время войны это также будет отличный канал. Португальцы приняли на вооружение нашу винтовку Мосина, так что никаких проблем с образованием трехэтапного маршрута поставки Россия — Португалия — Трансвааль я не видел. План был такой: португальцы легально закупают у нас все, что нужно, потом довозят до собственного порта — Лоренсу-Маркиша, после чего их контрабандисты совершенно спокойно, даже не выходя со своих складов, поставляют все необходимое бурам, которые с комфортом вывозят оружие привычным маршрутом по железной дороге Лоренсу-Маркиш — Претория Филадельфия. Но чтобы это понимать, надо было знать о том, что вскоре здесь разразится война. А я посвящать в это знание Горлохватова пока не хотел. Не время еще. Да и не мог я себе позволить сидеть в Трансваале. Потому что меня ждала еще одна война…

Глава 5

— Прости, дядя, но я решительно отказываюсь понимать, зачем нам эти острова!

Я смотрел на Николая II, прищурившись. Вот, значит, как — «отказываюсь»… Похоже, пока меня здесь не было, племянника уже обработали. Раньше он и не подумал бы мне возражать. Ну разве что попросил бы меня объяснить, зачем я все это затеваю. А сейчас сразу встретил мое предложение в штыки, даже не попытавшись разобраться, на кой хрен я его вообще внес. Интере-есно, насколько глубоко все зашло?..

— Ваше императорское величество, — холодно начал я, — могу ли я попросить вас снять с меня обязанности вашего личного советника и никогда более не обращаться ко мне за каким-либо советом?

Николай заерзал.

— Дядя, я вовсе не имел в виду, что не собираюсь прислушиваться к вашим советам…

— Конечно, ваше величество, вы их вообще слушать не желаете.

Племянник слегка покраснел.

— Насколько я помню, должность советника подразумевает, что оный будет давать советы в том случае, когда его попросят, а не когда ему самому в голову придет, — ядовито заметил он.

— Насколько я помню, — не менее ядовито отозвался я, — я еще не давал вашему величеству ни единого повода предполагать, что я хоть что-то делаю не после всестороннего и тщательного обдумывания ситуации и взвешивания любых, даже самых маловероятных и отдаленных как положительных, так и отрицательных последствий, а лишь потому, что мне это всего лишь пришло в голову.

Николай стушевался.

— Дядя, я… прошу меня простить, но не могли бы вы мне пояснить, чем все-таки вызвана такая ваша настойчивость? Я действительно не вижу никакого проку от того, что мы купим у испанцев один остров и возьмем в аренду на долгий срок другой. Зачем они нам?

— Каучук, — коротко ответил я.

— Что?

— Там можно заложить большие плантации гевеи. А нам очень нужен каучук. Уже сейчас. Спрос на провода в России ежегодно возрастает в три-четыре раза, а каучук — отличный электроизолятор. Кроме того, он великолепный гидро- и аэроизолятор, а также отличный амортизирующий материал. Поэтому чем дальше, тем его нужно будет все больше и больше. И не только нам, а всем в мире. Так что мы окупим все затраты на острова уже лет через двадцать… Ну и как пункты базирования, и опорные порты для торговых маршрутов эти острова нам не помешают.

Николай слушал меня внимательно. Очень. И по-видимому, искренне пытался понять. Я вздохнул и решил раскрыть карты:

— Ну и… есть еще одна причина.

— Какая же?

— Я просто не могу придумать никакого другого способа втюхать испанцам миллионов тридцать золотом.

— Что-о-о?

Я снова вздохнул. Что ж, придется дать племяннику урок геополитики. А тут еще и слова-то такого не существует…

— Понимаете, государь, — мягко начал я, — самым выгодным для любого государства является ситуация, когда действия, направленные против его врагов, соперников или даже тех, кто является в настоящий момент нейтралом, а то и союзником, но в не очень далеком будущем непременно станет соперником, будет предпринимать не оно само, а… кто-то другой. Скажем, другое государство. Которое при этом будет действовать, считая, что делает оно это исключительно из своих собственных интересов. И в этом случае в наших интересах будет сделать так, чтобы у этого самого государства, сражающегося за себя и свои собственные интересы, но при этом и за наши тоже, было достаточно возможностей принести максимальную пользу и нашим собственным интересам…

Краткий экскурс в геополитику я закончил минут через двадцать обзором того, как изменится глобальная ситуация в мире в результате безусловной победы САСШ в Испано-американской войне, которая, по моим предположениям, уже не за горами. Нет, на самом-то деле это были не предположения, а точное знание. В покинутом мною будущем в Гаване всем туристам показывают то самое место, на котором американцы подорвали свой броненосец, дабы, так сказать, поднять волну и иметь повод для нападения на испанцев, владевших Кубой до Испано-американской войны. А поскольку я был на Кубе раз пятнадцать, то и время, и место сего происшествия у меня в голове отложились намертво. Ну а вследствие того что в Западном полушарии я еще не успел никак наследить, шансы на то, что все пойдет строго по накатанному, были максимальны. Так что говорил я очень убедительно. Поэтому Николай все сказанное мною воспринял весьма тревожно и осторожно поинтересовался по окончании моего спича:

— Значит, ты говоришь, наилучшим образом в этом стиле действуют англосаксы?

— Да, — кивнул я, — я же тебе привел примеры и показал, почему у островных цивилизаций[14] это получается лучше всего. Я был недостаточно убедителен?

— Да нет… просто для меня все это так ново и необычно…

— Хорошо, — кивнул я. — Подумай над всем, что я тебе рассказал, а потом давай еще раз встретимся и снова все обсудим.

На этом моя первая по прибытии встреча с Николаем и завершилась.

Из Трансвааля я приехал в мае 1896 года. И сразу началась кутерьма. Встреча с племянником была первой из череды. Затем была встреча с отцом Иоанном. Запущенная им внутрицерковная дискуссия оказалась разорвавшейся бомбой. Как внезапно (для меня) выяснилось, в настоящее время в среде наиболее образованной части русского духовенства бродили мысли о новом объединении христианских церквей. Причем эти идеи имели популярность не только в нашей церкви. Они так же горячо обсуждались еще и старокатоликами,[15] и англиканами. Но Русская православная церковь, благодаря своему статусу части имперской государственной машины, никак не могла подключиться к этому процессу настолько, чтобы значимо влиять на него. Везде в мире она воспринималась именно как часть управленческого аппарата Российской империи и не более того. Поэтому идея о восстановлении поста Московского патриарха и некотором отдалении церкви от государства этой частью российского духовенства была воспринята почти с восторгом. А если учесть, что в состав этой части входили столь авторитетные в церкви люди, как Выборгский архиепископ Антоний (Владковский), ректоры Санкт-Петербургской, Московской и Казанской духовных академий, то идея получила мощнейшую поддержку, способную преодолеть отчаянное сопротивление обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева. Посему ему не удалось сразу же, в зародыше, задавить разворачивающуюся дискуссию, а затем стало уже поздно. Страна буквально взорвалась. Меня даже оторопь взяла, насколько все вокруг напоминало конец 1980-х — начало 1990-х и первые съезды народных депутатов. Тогда цеха и заводы останавливались, потому что все рабочие собирались у телевизоров и радио и, замерев, слушали жаркие баталии депутатов. Здесь депутатов не было, зато газеты буквально рвали из рук. Мальчишки-разносчики, выходившие из типографий, пошатываясь под грузом пачек, уже спустя полчаса вприпрыжку влетали обратно. Народ как будто сошел с ума. Впрочем, разве в конце 80-х было по-другому? Я даже испугался, не разнесет ли эта взвинтившаяся до небывалого накала дискуссия страну по кусочком, как это произошло в оставленном мною времени… Но нет, мало-помалу все начало возвращаться в пристойные рамки.

К моему удивлению, очень активное участие в дискуссии принял Лев Толстой, выступивший ярым сторонником обновления церкви. Но он пошел еще дальше, призывая вообще отказаться от какой-либо структуры и вернуться, как он писал, «к традиции первых христианских общин, где между Богом и человеком не стоял никто». Ему весьма метко ответил архиепископ Антоний — сообщил, что этим путем уже прошли протестанты, которые изначально также отвергали кого бы то ни было «между Богом и человеком», однако в настоящий момент уже создали свои мировые церкви со строгой иерархией, учебными заведениями, съездами и так далее, то есть все равно вернулись к тому, от чего так яростно призывали отказаться, просто в новой, так сказать, упаковке. Ну и напомнил, к чему привело яростное отвержение «изначального, православного, христианского учения, уже два тысячелетия хранящего и преумножающего животворную лозу учения Христа», — от костров инквизиции до массовых казней в Женеве во время попытки Кальвина превратить ее в «Святой град» и трагедии Салемских ведьм.[16] Теперь все шло к тому, что по осени впервые за долгое время будет собран Поместный собор Русской православной церкви. Отчаянное открытое письмо Победоносцева к государю, опубликованное в паре наиболее консервативных газет, осталось без ответа, а внутри церкви борьба между сторонниками и противниками изменений постепенно переходила в борьбу за место на этом соборе.

Следующая встреча с Николаем по поводу покупки и аренды островов у Испании произошла в начале июня. На этот раз он был не один, а с Шишкиным[17] и Витте, с которым до сего момента у нас были вполне приличные отношения. Я вполне благосклонно принял его планы денежной реформы и усилия по ускорению строительства Транссиба, а он хоть и со скрипом, но в полном объеме финансировал мои экзерциции в армии и флоте. Но сейчас мы схлестнулись намертво. Витте ядовито осведомился, готов ли я на сию покупку пожертвовать половину бюджета флота. Я слегка завелся и уточнил, означает ли это, что мне стоит перестать размещать свое золото в государственном казначействе. Витте прошелся по моему патриотизму… Короче, встреча едва не переросла в мордобой, и лишь вмешательство Николая остановило развитие событий по негативному варианту. После чего все разошлись, напутствуемые повелением Николая еще раз рассмотреть все «за» и «против» данного решения.

Для меня все было понятно, так что я просто с головой погрузился в свои дела, и некоторые из них меня порадовали. Так, наконец-то начала приносить реальные результаты моя программа поддержки изобретателей. Блинов создал первый вполне рабочий вариант гусеничного экскаватора. Эта машина уже не ломалась каждые два дня, хотя по-прежнему требовала ежедневного обслуживания и наладки. Ее экипаж состоял из трех человек, а, обладая ковшом объемом около четверти куба, по грузоподъемности крестьянской телеги, за день она могла сделать работу примерно десяти-пятнадцати человек. В условиях населенных, областей европейской части страны экскаватор проигрывал артели землекопов вчистую, ибо только оплата двух квалифицированных членов экипажа и одного кочегара практически полностью покрывала зарплату десятка землекопов. А стоимость самой машины? А уголь для двигателя? А материалы и запасные части для ее обслуживания? Но вот в отдаленных областях… Там было все немножко по-другому. Например, применение экскаватора на Дальнем Востоке позволяло резко уменьшить приток китайцев на стройки в русских областях. Это несколько снимало остроту демографической ситуации и должно было хоть немного затруднить работу агентов японской разведки в предстоящем конфликте. А уж в некоторых местах Транссиба экскаваторы вообще должны были стать настоящей панацеей.

И еще у нас полетел самолет. Плохо, низко и недалеко, но полетел. Благодаря новому двигателю мощностью около девяти лошадиных сил, разработанному в моих автомобильных мастерских по типу двухтактного двигателя Бенца. Двигатели, которые мы разрабатывали на основе модели Даймлера и Майбаха, пока использовались у нас только в качестве либо судовых, либо стационарных. Впрочем, сейчас на вагоноремонтном заводе, активно строившемся в Барнауле, заканчивали первый вариант мотодрезины с четырехтактным бензиновым двигателем мощностью уже около сорока лошадиных сил. Но для автомобилей этот агрегат не годился, потому что весил почти тонну. Ну да я и не гнал лошадей. Мне пока не особенно нужны были автомобили. Мне нужна была школа их создания. А поскольку все автомобили, которые выходили из моей мастерской, не продавались, а сдавались в аренду, причем эксплуатировали и обслуживали их механики, состоящие в штате мастерской, опыт как производства, так и эксплуатации мои ребята приобретали очень быстро. Так что я рассчитывал уже года через три-четыре выйти на рынок с парой-тройкой действительно классных моделей как в массовом (ну, относительно, насколько вообще этот термин применим к авторынку в настоящее время), так и в эксклюзивном секторах. Причем сразу же откусить от этого рынка добрый кусок.

Так вот, в принципе приоритет в создании самолета уже был за нами. В подтверждение сему имелись все необходимые свидетельства — фотографии, запротоколированные рассказы очевидцев и даже небольшой киноролик, снятый одним из офицеров, прошедшим обучение во Франции у братьев Люмьер. Он запечатлел на пленке, как самолет стоит на месте, причем погода почти безветренная, как заводится двигатель, как машина «разбегается», взлетает в воздух, пролетает около трехсот метров, опускается на землю и после небольшого пробега останавливается. Вот только поворачивать в воздухе самолет еще не умел. Нет, управляющая плоскость в виде руля, прикрепленного к килю, у него была, но стоило аппарату хоть чуть-чуть накрениться, он тут же падал на землю. Так что все свидетельства полета у нас собрались только с шестого раза и на третьей по счету машине, когда Господь дал нам совершенно безветренную погоду. Ну а лейтенант Покровский, выступавший в роли пилота сего аппарата, к тому моменту потерял два зуба, а также стал обладателем дюжины ушибов и двух переломов. В общем, считать это самолетом я пока отказывался — ну где тут продукт, который я начну производить и продавать? А потому все фотокиноматериалы велел покамест положить в архив и дорабатывать аппарат. Скорее всего, дело было в первую голову в недостаточной мощности двигателя.

В июне мы торжественно заложили серию броненосных крейсеров и броненосцев. Крейсеров строили сразу четыре, а броненосцев — два. На Черном море. По поводу последних у меня были некоторые сомнения. Какие-то странные они получались в моем представлении. Те же броненосные крейсера, только с более толстой броней и более крупнокалиберной артиллерией, ну и с меньшей скоростью хода. А так — один черт. Я представлял себе броненосцы как-то слегка иначе… Впрочем, во время обсуждения проекта на Морском техническом комитете я больше молчал, а после посмотрел схему бронирования уже построенных броненосцев. Там с броней, пожалуй, было еще похуже. Может, так и надо? Ладно, в это лезть не будем. В этом я понимаю куда меньше, чем большинство членов МТК, а они, как мне хотелось надеяться, понимают в этом поболее себя самих из другого варианта реальности. В конце концов, в моей истории не было никакой опытовой станции и флот плавал куда меньше нынешнего. Да и технологические возможности русских заводов были слабее как минимум на треть. А может, даже наполовину… Вот более совершенную систему перезарядки главного калибра — это да, я пробил. С учетом ее выходило, что наши броненосцы должны стрелять процентов на сорок быстрее, чем самые современные английские, которые еще только закладывались на стапелях. Ну, если сведения, которые раздобыл мой Департамент морской и береговой информации, не были целенаправленной дезой. Минимальное время между выстрелами для главного калибра составляло менее минуты. Хотя боевая скорострельность, несомненно, должна была быть существенно ниже…

Лето промелькнуло незаметно. К августу мы утрясли с Николаем и Шишкиным все мои пожелания по Испании и вышли на испанского министра-президента Кановаса. Он слегка обалдел, а затем ухватился за наше предложение обеими руками. Испания сидела в глубокой жопе, и обещанный нами «золотой дождь» показался Кановасу манной небесной. Тем более что Гуам испанцам был на хрен не нужен. Что же касается более чувствительной для них темы — Филиппин, так там мы просили только аренду, не более. Так что процесс пошел.

А в начале сентября я велел Бурову, который теперь руководил Департаментом морской и береговой информации, успев за это время вырасти в чине до капитана второго ранга, подобрать для меня из числа его подчиненных шестерых офицеров. Достаточно молодых, но уже опытных.

Я принял их в своем дворце на набережной Фонтанки.

— Присаживайтесь, господа, — радушно предложил я, когда они появились в моем кабинете.

Пока молодые люди рассаживались на широком диване, я задумчиво смотрел на них. Интересно, как они отреагируют на мои слова? Ведь здесь еще практически не существует агентурной разведки…

— Господа, — начал я, когда все расселись. — Я хочу обратиться к вам с просьбой, которая, возможно, покажется вам неожиданной… Но сначала я собираюсь задать вам несколько вопросов. Итак, первый: сумеете ли вы отличить японца от китайца?

Все шестеро недоуменно переглянулись.

— Ну а, скажем, китайца от корейца?

Ответом мне снова было молчание. Я вздохнул:

— Плохо, господа, очень плохо… Россия заканчивает строительство железной дороги на Дальний Восток. То есть мы становимся первой страной, которая будет способна торговать с Китаем, Кореей и даже Японией без оглядки на Англию, а также сумеет предоставить такую же возможность любому другому государству мира. Неужели британцы никак на это не отреагируют? А в Департаменте морской и береговой информации, призванном противодействовать британской морской мощи, никто даже не имеет представления о том, что творится на нашей азиатской окраине.

— Ваше высочество, — подскочил один лейтенант, — прошу прощения, но нам не ставилась такая задача!

Я вздохнул:

— В том-то и беда… Ну да ладно. Пока еще есть время хоть что-то исправить. И в связи с этим мой второй вопрос. Служить Родине можно по-разному. Кто из вас готов поступиться карьерой, славой, чинами, уйти в безвестие, но для того лишь, чтобы наилучшим и самым нужным Родине образом исполнить долг офицера и дворянина?..

Через несколько месяцев после этого разговора четверо молодых англичан объявились в нескольких английских портах — от Лондона до Бомбея, — дабы отплыть оттуда в Китай и Японию. Двое из них должны были на некоторое время осесть в Гонконге и Сингапуре, а остальные ехали дальше. Навстречу им, с другой стороны Тихого океана, двигались два молодых американца…

Осень прошла ожидаемо. Не сказать, чтобы спокойно, но все было в пределах нормы. Я смотался на Черноморский флот, который сейчас активно крейсировал в Средиземном море в связи с резким осложнением ситуации в Турции, затем проехался по Кавказу, посетил свои нефтяные промыслы, потом поднялся по Волге до активно расширяющегося своего же нефтеперерабатывающего завода в Чистополе. Место было выбрано с учетом последующей постройки нефтепровода до альметьевских промыслов, до которых у меня все никак не доходили руки. Затем я снова вернулся в Петербург, где погонял своих морпехов, а потом заехал к Мосину, и тот представил мне третий образец ручного пулемета. Ну, на совсем уж ручной он не тянул, поскольку весил более десяти килограммов, зато был способен выпустить всю ленту емкостью пятьдесят патронов одной длинной очередью. У предыдущих образцов при таком режиме огня просто перегревался ствол и заклинивало затвор; этот же можно было запускать в производство. В конце ноября на заседании ГАУ его приняли на вооружение, хотя многие недоумевали, зачем русской армии аж два разных пулемета.

В ноябре я сформировал и отправил на Филиппины военно-морскую комиссию, призванную оценить возможности Испании защитить свои передаваемые в аренду России заморские территории, и на этом основные дела года завершились.

Рождество и святки прошли относительно спокойно. А в конце, февраля меня отыскал Боткин, только что вернувшийся из Европы.

Я еще год назад закинул ему удочку насчет нашей совместной работы. Подготовительный этап разработки пенициллина подходил к концу. Здание медицинской лаборатории неподалеку от Магнитогорска, совсем рядом с опытовой станцией Тимирязева, нынче разросшейся в целую сельхозакадемию, уже строилось (пусть господа ученые ходят в гости друг к другу и обмениваются идеями). На моей стекольной фабрике вовсю разворачивалось производство лабораторной посуды и линз для микроскопов. А команда Курилицина начала подбор персонала. Так что проект можно было запускать уже в 1896-м. Но Боткин находился на стажировке в Германии, и я не хотел его оттуда срывать. Хотя провести кое-какие предварительные телодвижения все-таки решился. Поэтому, едва от Канареева поступили сведения о том, что Боткин объявился в Петербурге, я немедленно пригласил его на обед. Ну, чтобы прельстить доктора предстоящей работой и привести его в соответствующее расположение духа. А то очень уж Евгений Сергеевич любит демонстрировать свою независимость.

Обед прошел ожидаемо приятно. Все-таки беседа с образованным человеком из числа мастеров-практиков — это истинное удовольствие. Но именно с практиком, доказавшим делом свой профессионализм. Терпеть не могу философствующих интеллигентов! А после обеда, когда мы наслаждались дижестивом и кофе, Дима вкатил на тележке в столовую большую коробку и торжественно поставил ее рядом с доктором.

— Что это? — спросил Боткин.

Я улыбнулся:

— Подарок. В благодарность за ваше прекрасное лечение.

Боткин посмотрел на меня и этак брезгливо поджал губы:

— Я… извините, не беру…

— А вы посмотрите — вдруг понравится? Я ж не просто так, я столько времени думал и искал то, что, как мне кажется, должно вас непременно порадовать.

Боткин пару секунд сверлил меня напряженным взглядом, а затем протянул руку и подвинул к себе коробку. Я его понимал. Ну что может подарить этот богач и баловень судьбы, великий князь? Какой-нибудь глупый сервиз или блюдо… Коробка еле слышно звякнула. На лице Евгения Сергеевича нарисовалась разочарованная гримаса (ну вот, так он и думал), с каковой он и вскрыл коробку… а в следующее мгновение на лице доктора включилось ошарашенное выражение. Именно включилось. Вот так, сразу — мгновение назад его лицо демонстрировало крайнее разочарование, а мгновение спустя уже служило яркой иллюстрацией полного ошеломления. Хоть в учебник актерского мастерства вставляй в качестве пособия по эмоциям человека.

— Что это? — хрипло произнес он.

— Это малый больничный медицинский набор, — сообщил я. — Четыре автоклава, три десятка шприцов четырех типоразмеров, пять стетоскопов, три набора хирургического инструмента… ну и еще кое-что по мелочи. Если мои консультанты не ошиблись, одного такого набора хватит для оборудования средней земской больницы.

Боткин сосредоточенно рылся в ящике, уже не обращая на меня внимания. Я откинулся на спинку стула и не мешал ему. Сразу было видно, что человек занялся любимым делом… Наконец Боткина слегка отпустило. Он распрямился, бросил еще один придирчивый взгляд на скальпель, который держал в руках, и деловито спросил:

— Чье производство? Никогда не видел такого клейма.

— А качество устраивает?

Боткин пожал плечами:

— Сразу не скажешь, но на первый взгляд — вполне. Немцы?

— Нет, — усмехнулся я, — производство моей новой фабрики медицинских инструментов в Акмолинске.

— Вот как? — Боткин удивленно покачал головой. — Не ожидал, ваше высочество, не ожидал… А что же это вас вдруг на медицинские инструменты потянуло? Неужто я произвел на вас такое сильное впечатление своими талантами, что вы решили облагодетельствовать еще и русскую медицину?

— Ну, ваши таланты на меня действительно впечатление произвели. И в связи с этим у меня будет для вас одно предложение. Что же касается этого дела… — я кивнул в сторону набора, — сами понимаете, за столь короткий срок завод-то построить можно, но вот развернуть его работу так, чтобы он начал выпускать широкую номенклатуру продукции — вряд ли. Все началось гораздо раньше того момента, когда вы пользовали меня в Москве… Просто у меня на металлургическом заводе имеется очень большая опытовая лаборатория, разрабатывающая и изучающая разные сплавы — ну там твердость, прочность и так далее, а также их взаимодействие с различными химическими веществами. Вот там и подобрали несколько сплавов, которые, с одной стороны, довольно дороги, а с другой — чрезвычайно интересны. Прочны, долго держат заточку, химически инертны и так далее. Вот я и стал думать, куда бы их лучше приспособить. Ну и надумал.

Боткин усмехнулся — мол, поня-атно, а что еще ожидать от дельца?

— И сколько все это стоит? — Он кивнул на коробку.

— Дорого, — вздохнул я, — но все-таки почти в полтора раза дешевле, чем если покупать все это по отдельности у немцев.

— А если по отдельности у вас?

— Ну… процентов на десять дешевле, чем у немцев. Но можете мне поверить — этот инструмент лучше, чем немецкий. Намного. Лет через пять немцы сами у нас будут его покупать. А может, и раньше.

Боткин недоверчиво покачал головой. А потом принялся укладывать все, что вытащил, обратно в коробку. Я усмехнулся:

— Ну, я так понимаю, берете?

— Беру, — серьезно кивнул Евгений Сергеевич, не отвлекаясь от упаковки, — с благодарностью.

— Ну вот и отлично! — расплылся я в улыбке. — Кстати, насколько я помню, вы вскоре возвращаетесь в Европу. Маленькая просьба — прихватите это с собой. Похвастаетесь коллегам. Пусть знают, что и мы тут, в России, не лаптем щи хлебаем.

Боткин окинул меня взглядом, в котором читалась легкая насмешка. Мол, понимаем, зачем вы мне подарочек подогнали — на иностранный рынок надеетесь… Но насмешка была с этаким одобрительно-покровительственным оттенком. Как видно, он и сам был не прочь похвастать тем, что в России умеют делать подобный, очень неплохой на первый взгляд, медицинский инструмент. Но тут его внимание привлекло непонятное устройство.

— А это что, не подскажете?

Я улыбнулся:

— Это новая модель стетоскопа. Я ее уже запатентовал. Вот смотрите, это металлическая воронка с тонкой целлулоидной пленкой, от нее идут трубочки из каучука, а вот эти вот обтянутые каучуком же металлические трубки следует вставить в уши. Попробуйте.

Боткин попробовал и на некоторое время выпал из реальности, прикладывая головку стетоскопа то к своей груди, то к запястью. На лице его при этом блуждала восторженная улыбка. Надо же, как человек любит свою работу…

— Великолепно, просто великолепно! — Он смущенно улыбнулся. — Простите, пожалуйста, ваше высочество, а нельзя ли у вас приобрести несколько штук таких новых стетоскопов? Я бы хотел сделать подарок моим…

Я махнул рукой:

— Ну что вы, конечно! И какие деньги, Евгений Сергеевич?! Вы же, по существу, поработаете там, за границей, кем-то вроде моего коммивояжера. Так что — никаких проблем. Десяти приборов вам хватит? — И я потянулся к стоящему у меня на столе телефону производства моего собственного завода.

— Да-да, конечно, но мне крайне неудобно вводить вас в расходы…

— Дима, зайди! — Я бросил трубку и снова развернулся к Боткину: — Евгений Сергеевич, позвольте уж мне решать, какие для меня расходы приемлемы, а какие — необходимы. Договорились? Отлично!.. Дима, позвони на склад Шовкунова, пусть упакует десять новых стетоскопов и пришлет Евгению Сергеевичу. Адрес он скажет.

Когда за моим секретарем закрылась дверь, Боткин как-то подобрался и решительно произнес:

— Ваше высочество, вы упоминали, что у вас есть ко мне какое-то предложение. Я — весь внимание.

Я усмехнулся про себя. Ну да, благородный человек ощущает за собой долг чести и намерен немедленно предпринять все усилия, дабы этот долг был отдан.

— Об этом чуть позже. Вам же еще осталось около года стажировки в Европе? Вот после нее и поговорим. Так что, как вернетесь, прежде чем принимать какие-то предложения — найдите меня.

Боткин кивнул, но все-таки поинтересовался:

— А может, хотя бы намекнете?

— Нет, — мотнул я головой, — боюсь сглазить. Какая-то уж больно мистическая история получается. А для того чтобы я поверил в мистику, мне нужны очень веские реальные доказательства. Так что сейчас несколько десятков человек носом землю роют, дабы найти мне эти доказательства. И если найдут, то… вы мне понадобитесь. А если нет — что ж, просто выпьем с вами бутылочку хорошего вина по случаю окончания вашей большой европейской стажировки. — И я весело рассмеялся…

И вот теперь Боткин вернулся из-за границы и предстал перед моими очами. В этот раз он был настроен ко мне куда благожелательнее, чем в прошлый, и уж тем более в позапрошлый. И причина тому была проста — деньги. Евгений Сергеевич за прошедший год сумел заработать около ста тысяч рублей. С моей помощью, естественно. Поскольку с медицинским инструментом все прошло именно так, как я и рассчитывал. Вернее, даже лучше, чем я рассчитывал. Не говоря уж о самом Евгении Сергеевиче. То ли на немцев стетоскопы произвели такое впечатление, то ли наши инструменты действительно настолько превосходили все то, что предлагалось на немецком рынке медицинского оборудования, но количество заказов нарастало лавинообразно. Фабрика по производству стетоскопов уже работала в две смены. И все равно не справлялась с потоком заказов. Третью смену сделать не получалось вследствие недостаточных мощностей электростанции, ибо работать с необходимым качеством при керосиновом освещении не получалось. Но после запуска новой электростанции, работавшей на угле, с доставкой коего с экибастузского месторождения не было никаких проблем, вопрос должен был решиться положительно. Более того, поставки на внутренний рынок практически прекратились — все уходило на экспорт. Даже повышение цены на двадцать процентов практически не отразилось на том ажиотаже, который сначала немцы, а вслед за ними французы, австрийцы, датчане и даже высокомерные англичане создали вокруг нашей продукции. Впрочем, внутренний спрос пока был небольшой. У нас привыкли смотреть в рот иностранцам и пока еще по привычке закупали медицинский инструментарий у немцев, бельгийцев, англичан, с пренебрежением относясь к отечественной продукции. Но, несомненно, вскоре и до наших должна дойти новая берлинская, парижская и лондонская мода на медицинские инструменты русского производства. Вследствие чего я начал спешную постройку еще одной фабрики… Вот процент от поставок и капнул в карман Евгению Сергеевичу, позволив ему не отказывать себе ни в книгах, которые он хотел прикупить, ни в других радостях жизни. За что доктор Боткин как честный человек был мне весьма благодарен.

Когда мы покончили с обещанной бутылочкой и наступило время серьезного разговора, я предложил переместиться в малахитовую гостиную, к камину, и побеседовать там.

— Евгений Сергеевич, — начал я давно планируемый разговор. — Как вы относитесь к возможности стать отцом девы Панацеи?

Боткин сначала удивленно воззрился на меня, а спустя некоторое время улыбнулся:

— Это как раз та самая мистика, о которой вы упоминали при нашей прежней встрече?

Я кивнул, оставаясь при этом серьезным.

— Что-то… африканское?

Я улыбнулся:

— Уже нет. И это самое «уже» оказалось последним и самым весомым доводом, побудившим меня принять решение профинансировать едва ли не самый многообещающий исследовательский проект в области медицины.

— Вот как? — Боткин заинтересованно развернулся ко мне. — А не поведаете ли подробности?

И я поведал…

Боткин слушал меня с весьма скептическим выражением лица. А как еще он мог отреагировать на историю о мелком африканском племени, которое выживало на протяжении сотен лет только потому, что его шаманы умели лечить сепсис, пневмонию, менингит, гнойные язвы и даже справляться с чумой?

— Весьма занимательно, — подытожил он, когда я закончил, — вот только не могу понять вашего доверия ко всей этой чуши. Примитивные культуры не владеют особенными медицинскими познаниями, и, как правило, все разговоры о чудодейственных препаратах примитивных народов — не более чем сказки. Могу я поинтересоваться составом целебного средства, о котором вам поведали столько интересного?

Я пожал плечами:

— Состав я не знаю. Нам удалось выяснить только то, что средство приготавливалось на основе вытяжки из какой-то плесени.

— А кал летучих мышей и кровь девственницы в его состав не входили? — со смехом полюбопытствовал Боткин.

Я покачал головой:

— Нет, вроде ничего такого не было. Зато нам удалось отыскать свидетельства восьмерых европейцев, которых вылечил тот шаман. Вот отчеты моих людей. — Я протянул Боткину папку с десятком листков, напечатанных на двух разных машинках Ремингтона. Я отпечатал их сам, на бумаге, которую специально привез из Трансвааля, предварительно состарив и замусолив ее с использованием местных компонентов. Я не думал, что доктор Боткин станет привлекать к экспертизе сего труда какой-нибудь полицейский чин, но на всякий случай решил подстраховаться. А ну как доктору вздумается сохранить эти «исторические» документы для потомков? А уж там, в будущем, кто-то вздумает провести экспертизу, которая покажет, что документы, якобы созданные в Южной Африке, напечатаны на бумаге, продававшейся только лишь в Петербурге, и не имеют в себе ни единой крупицы почвы или там бактерии, которые встречаются в указанном районе мира.

Боткин внимательно прочитал все написанное мною, а затем бросил на меня задумчивый взгляд:

— Я мог бы встретиться с этими людьми?

— Увы, никого из них нет в живых.

— Ну вот видите. Возможно, вашему шаману и удалось добиться некоторой ремиссии, но она явно оказалась весьма недолгой, и все пациенты вскоре отправились в мир иной. Это, несомненно, еще раз доказывает, что примитивная медицина просто не способна…

— Доктор, ни один из них не умер от болезни, — прервал я его.

— То есть? — Удивление Боткина было неподдельным.

— Ну сами посудите, — улыбнулся я, — какой образ жизни должен быть у человека, чтобы в тот момент, когда его так прихватило, у него под рукой не нашлось бы никого способного оказать ему помощь, кроме шамана маленького африканского племени? Так что всех восьмерых убил их образ жизни, а непосредственной причиной их ухода на тот свет послужили более прозаические предметы — в основном пули, но в паре случаев нож и один раз веревка.

Боткин помолчал, переваривая информацию, и спросил:

— А шаман?

Я развел руками:

— Увы, я начал поиски слишком поздно. Земля этого племени понадобилась ойтландерам из англичан. Так что теперь этого племени больше нет.

Доктор разочарованно вздохнул:

— И что вы хотите от меня?

— Панацелина, — ответил я.

— Увы, тут я вам вряд ли могу помочь, — пожал плечами Евгений Сергеевич. — Видов плесени — великое множество. Не будем же мы искать методом тыка…

— Будем, — перебил я. — Непременно будем. Тем более что метод тыка нам не грозит. Вот, почитайте еще этот материал.

— Что это?

— Это статья из одного итальянского медицинского журнала. Я специально велел своим людям отслеживать все публикации, в которых упоминается плесень. Подавляющее число подобных материалов, естественно, относится к сырам, но вот эта статейка меня обнадежила. Некий господин Гозио сообщает о своих исследованиях плесени Penicillium. Он утверждает, что выделения этого грибка серьезно подавляют рост колонии бактерий.

Боткин взял у меня листок и углубился в чтение. Изучив статью, он некоторое время раздумывал, покусывая ус, и наконец спросил:

— Вы сможете купить эту культуру?

Я кивнул.

— Хорошо. — Боткин энергично махнул рукой. — Я готов этим заняться. Но… вы же понимаете, после этого, даже если мы добьемся успеха, я не смогу считаться первооткрывателем.

— Вы сначала добейтесь, а славой с господином Гозио потом поделитесь. К тому же я собираюсь и его пригласить поработать у меня. Если вы, конечно, не возражаете. Но мне нужен руководитель, которому я могу доверять. Вас я знаю и вам доверяю. — Я замолчал.

Боткин тоже молчал, а взгляд у него был уже совершенно отрешенный.

— Так вы согласны, Евгений Сергеевич?

— А?.. Да-да, конечно!

— В таком случае — собирайтесь, — закруглил я разговор.

— Собираться? Куда?!

— В Магнитогорск. Там вас ждет большая и прекрасно оборудованная лаборатория. Насчет персонала — кандидатуры обсудите с господином Курилициным. У него уже кое-кто отобран, но если захотите пригласить кого-то еще — не вижу проблемы. То же касается и оборудования. Если что-то потребуется — составьте список. Недели вам хватит, чтобы разобраться со всеми текущими вопросами?

— Да, но… это как-то неожиданно. Я несколько растерян…

— И?..

Боткин шумно вздохнул:

— Нет, ничего. Я готов… э-э… буду готов к отъезду через неделю.

— Вот и отлично!

Глава 6

Адмирал Паскуаль Сервера-и-Топете откровенно скучал. Этот дурацкий прием действительно навевал на него скуку. Как, впрочем, и на его подчиненных, вынужденных торчать здесь, в парадном зале Зимнего дворца, на приеме, который его императорское величество Николай II дал в честь подписания акта передачи между Российской империей и королевством Испания по случаю покупки у оного острова Гуам и пятидесятилетней аренды одного из Филиппинских островов — Самара. Ну, возможно, кроме пары молодых лейтенантов. Эти крутили головами, таращась по сторонам с затаенным восторгом.

В последние несколько лет русские довольно сильно активизировались в Азии. Сначала у них установились теплые отношения с Сиамом. Ну, после того как нынешний русский император, еще будучи цесаревичем, посетил это королевство. Затем они заключили союзный договор с Китаем, а год назад предложили Испании купить у нее Гуам и арендовать Самар, остров Филиппинского архипелага. Если честно, Гуам был Испании совершенно не нужен. Более того, адмирал не совсем понимал, на черта он России. Нет, в принципе интерес русских к Азии вполне объясним. В конце концов, Россия — единственное европейское государство, вклинившееся глубоко в Азию. Русские, просто исходя из конфигурации своих границ, обречены так или иначе принимать участие в азиатских делах. Но Гуам-то им зачем? Бесполезный остров, от обладания которым у испанской короны не было никаких прибылей. Одни убытки. Так что стремление русских к покупке столь бесполезного испанского владения можно было бы только приветствовать. Какая разница, зачем русским этот остров, если они готовы снять с вечно пустой испанской казны бремя его содержания, да еще и заплатят за него полновесным золотом? Милости просим!.. Хотя то, что Испании приходится распродавать земли, которыми она владела более трехсот лет, Паскуаля Серверу-и-Топете все-таки слегка коробило. Но кое-что еще примиряло его с этим фактом — то, каким образом должны были распределяться средства, вырученные испанской короной от продажи одного острова и аренды другого.

Русские подошли к делу основательно. Пока готовился договор, они отправили на Филиппины инспекцию, и та представила правительствам обеих стран крайне неприятный доклад по техническому состоянию и уровню боеспособности испанского флота. Вывод был категоричен: если насчет продажи никаких сомнений нет, то, что касается аренды, совершившая инспекцию комиссия очень сильно сомневается в способности испанского флота в текущем его состоянии защитить владения католического короля на Филиппинах.

Среди испанских моряков этот доклад вызвал крайнее возмущение. Нет, если честно, все изложенное в докладе было правдой. И техническое состояние кораблей испанского военного флота было далеко не блестящим, и выплаты жалованья офицерам и матросам частенько задерживались, и углем военный флот снабжался крайне нерегулярно, вследствие чего и выучка команды была на крайне низком уровне, но… не русским же, всего двести лет назад начавшим робко протискиваться в ряды морских держав, об этом рассуждать! Овеянный славой испанский флот даст отпор любым врагам, и никто из моряков не сомневался, что мужество и готовность без раздумий отдать жизнь за родину, которыми всегда славились испанцы, остановят любого агрессора. Но на их мнение никто в правительстве не обратил внимания. На кону был такой куш, что русским согласны были пойти навстречу очень во многом. Тридцать миллионов рублей! Огромные деньги. Даже половины этой суммы должно было хватить на то, чтобы окончательно разобраться с мятежниками на Кубе и тех же Филиппинах, где войска короны давили мятеж уже два года. И всё никак не могли задавить. Отчего вместо прибыли, которую Испания должна была получать от эксплуатации сих территорий, выходили просто чудовищные убытки.

Впрочем, на Кубе все уже почти пришло в норму, а вот на Филиппинах положение пока еще было тяжелым. Но если Испания получит от русских деньги, она сможет значительно увеличить группировку войск на Филиппинах и довольно быстро покончить с мятежом и там. Поэтому Карлос Мануэль О’Доннель Альварес-и-Абреу, министр иностранных дел Испании, назначенный всего год назад (впрочем, люди на этом посту последние лет пять менялись как перчатки, так что срок можно было считать большим), буквально стелился перед русскими, соглашаясь практически на все их требования. А когда о них узнал адмирал, его мнение о русских заметно изменилось. Причем в лучшую сторону. Потому что, во-первых, русские настояли на том, что Испания купит у них два бронепалубных крейсера их постройки. Адмирал был не слишком высокого мнения о русском кораблестроении, но когда он немного узнал о предлагаемых кораблях, вынужден был согласиться с тем, что, если все те характеристики, которыми, по словам русских, обладают эти корабли, окажутся правдой, это будет весьма неплохое приобретение. Конечно, он предпочел бы, чтобы это была пара броненосцев, но те, что могли бы предложить русские, его не устроили бы, а думать, что русские пропишут в договоре непременное выделение средств на покупку кораблей у других государств, означало отказывать им в элементарном здравом смысле. Во-вторых, русские включили в договор пункт, обязующий Испанию показать России через год после заключения, договора, насколько она улучшила состояние своего военного флота. За что Сервера был им весьма благодарен, поскольку это означало, что хотя бы в текущем, 1897 году, уголь для учебных походов и снаряды для практических стрельб испанскому флоту будут выделять регулярно. Ну, хотя бы некоторым эскадрам… И в-третьих, русские брали поставки угля для Филиппин на себя, пообещав привозить на острова уголь со своих месторождений на Сахалине. Посему можно было надеяться, что поставки будут осуществляться регулярно.

Подготовка к заключению договора еще велась, когда две сформированные с бору по сосенке команды испанских моряков прибыли в Россию, дабы принять от русских два крейсера, которые они втюхали испанскому флоту. И старшим над этим сборищем никчемных неудачников назначили адмирала Серверу, от чего его настроение сильно испортилось. Насчет качества человеческого материала в этих экипажах у него особых сомнений не было — полное дерьмо! Ну не будет же капитан корабля, получив приказ штаба откомандировать матроса или офицера, отдавать лучших специалистов. С чем он сам-то останется? А переход вокруг всей Европы с такой командой, да еще и на незнакомых кораблях, был чреват самими неприятными последствиями, каковые непременно и самым печальным образом скажутся на его собственной карьере. Несомненно, назначение его на этот пост являлось результатом интриг недоброжелателей, хотя внешне выглядело едва ли не поощрением.

Однако выяснилось, что русские имели свой взгляд на то, как и каким образом передать испанцам два новых корабля. По прибытии Сервера узнал, что его отряду предстоит пройти специальное обучение. Во-первых, потому, что установленные на приобретаемых кораблях машины и механизмы, а также артиллерия довольно заметно отличаются от тех, к которым привыкли испанские матросы. Ну и во-вторых, эти корабли оснащены несколькими устройствами, каких в испанском флоте отродясь не было, — системой управления артиллерийским огнем и станцией беспроводной связи.

Первое же знакомство испанских моряков с их русскими инструкторами окончилось массовой дракой, в которой погибли шесть русских моряков и двое испанцев. В основном вследствие того, что испанцы, все поголовно, были вооружены пружинными баскскими ножами, русские же дрались тем, что под руку подвернется. Впрочем, дело могло закончиться еще более масштабными потерями, но комендант военно-морской базы быстро поднял в ружье дежурную роту морской пехоты, и та, прибыв на место, расшвыряла дерущихся как кутят. Против этих монстров испанцам не помогли даже ножи. В итоге почти сорок человек из числа испанцев угодили в больницы с различными травмами — от переломов до сотрясения мозга. Русские моряки, при появлении новых действующих лиц мгновенно прекратившие сопротивление, обошлись куда меньшими потерями. И это понятно — они были гораздо ближе знакомы со своими морпехами, чем испанцы.

После того происшествия Сервера решил, что его карьера в военно-морском флоте Испании закончилась. Но на удивление, все обошлось. То есть обошлось для него. Бутовщикам же из состава экипажей пришлось кисло. Из Испании прибыла высокая комиссия, которая вместе с русскими провела расследование происшествия, после чего четверо зачинщиков драки с испанской стороны были вздернуты прямо тут, в Кронштадте, уровняв сим безвозвратные потери русских и испанцев. Еще пара попыток испанских моряков покачать права стоила и так уже некомплектным экипажам нескольких сотрясений и переломов, поскольку сразу после той драки на территории расположения испанских экипажей был выставлен пост морпехов. Лихая испанская вольница решила более не испытывать судьбу, и новичков, прибывших из Испании на замену выбывшим вследствие виселицы и травм, останавливали уже свои.

К удивлению Серверы, ранее относившемуся к российскому военно-морскому флоту весьма пренебрежительно, моряками русские оказались очень неплохими. А уж учителями вообще великолепными. В июне 1897 года его крейсера вышли в Ботнический залив для проведения совместных маневров с практической эскадрой русского Балтийского флота уже с полностью испанскими командами.

Маневры вызвали у испанского адмирала смешанные чувства. С одной стороны, его экипажи показали себя неплохо. А если вспомнить, как и из кого они формировались, так просто отлично. Оба крейсера держали строй, своевременно исполняли все маневры, а отстрелялись так, что едва ли не с двойным запасом перекрыли существующие в испанском флоте нормативы (Сервера и не помнил, когда хоть какой-то испанский корабль в них вообще укладывался). Русские приборы управления огнем проявили себя превосходно. Впрочем, дело было не только в них. Русские явно уже давно отработали систему боевой подготовки на своих кораблях, позволяющую экипажу проводить полноценные занятия даже во время стоянки кораблей у причальной стенки. Для этого у них было все — и болванки тренировочных снарядов, причем не самодельные, а фабричного производства, и методические пособия, и инструкции по мерам безопасности «При проведении тренировок орудийных и торпедных расчетов и команд борьбы за живучесть в условиях базового содержания кораблей». Испанцы учились по тем же методикам, что и русские моряки. Так что недовольство казарменным положением, на которое попали испанцы сразу после той драки, очень быстро сошло на нет. Они выматывались так, что вечером едва успевали доползти до кроватей. И это принесло плоды, заключавшиеся в том, что сейчас испанцы на фоне русских смотрелись вполне достойно.

В общем, адмиралу было чем гордиться. Но с другой стороны, его обуяла зависть. Ну почему, черт возьми, у русских все устроено так толково, а у них, испанцев, чей флот имеет древние традиции, чьи адмиралы бороздили океаны, когда те же русские умели плавать, лишь скромно держась берега, чей адмирал Христофор Колумб, в конце концов, открыл новый континент, ничего такого нет?! Да что там нет — с теми порядками, которые царили в испанском флоте, подобное было просто невозможно. Вследствие полного безденежья, испанские корабли не ходили в учебные походы и не тренировались в ведении огня на учебных стрельбах, а в основной своей массе понуро ржавели у причальных стенок. Офицеры же не давали себе труда не то что организовать занятия и тренировки, но даже на корабле появлялись не чаще раза-двух в месяц…

Долго предаваться печальным размышлениям Сервере не позволили. Сразу по возвращении с учений к адмиралу наведался человек из испанского посольства в Санкт-Петербурге и привез указание прибывшего в столицу за день до окончания учений министра иностранных дел Испании явиться вместе с его офицерами на подписание акта передачи России острова Гуам и договора об аренде острова Самар. Так что вместо отдыха после учений Сервера и шесть его офицеров, которых он счел возможным оторвать от забот по приведению в порядок кораблей, оказались здесь, в Зимнем дворце.

Впрочем, начавшийся после официальных церемоний прием вполне можно было считать отдыхом. Во всяком случае, молодые офицеры, похоже, были в восторге от выпавшей на их долю удачи попасть во дворец русского императора. Хотя сам Сервера с большим удовольствием просто выспался бы.

— Устали, адмирал?

Паскуаль Сервера развернулся и… невольно вытянулся. С человеком, обратившимся к нему, он был знаком шапочно, зато хорошо знал, какое неподдельное уважение испытывают к нему все русские моряки.

— Ничего, ваше высочество, — с легкой улыбкой отозвался испанец, — это приятная усталость. — И с некоторой грустью добавил: — К сожалению, в испанском флоте ни мне, ни моим сослуживцам уже давно не доводилось так уставать.

Генерал-адмирал Романов ответил легким кивком, означавшим, вероятно, как согласие, так и то, что собеседник разделяет сожаление Серверы.

— Пройдемся, — предложил он.

— С радостью, — кивнул Паскуаль.

И они двинулись по залу.

— Извините меня, адмирал, за излишнюю прямоту, но мне хотелось бы знать, как вы оцениваете перспективы Испании в скорой войне.

— В войне? — Сервера озадаченно уставился на русского. — С кем же?

Великий князь в свою очередь удивленно воззрился на него:

— То есть вы ничего не знаете?

— Прошу простить… но до меня не доходило никаких сведений о том, что в скором времени Испания собирается с кем-то воевать.

Русский натянуто улыбнулся:

— Прошу простить меня, адмирал, я… не предполагал ввести вас в смущение. Сочтите мои слова глупой и неудавшейся шуткой. — И, учтиво склонив голову, покинул крайне взволнованного испанца.

Сервера едва дотерпел до конца официальной части мероприятия, после чего накинулся на сияющего от удовольствия Карлоса Мануэля. Ну еще бы ему не сиять — министр только что получил для Испании так необходимые ей деньги. До момента подписания акта о передаче островов русские осуществляли поставки Испании только натурой — теми же крейсерами и услугами по обучению их экипажей, углем, хлебом и другими товарами, и лишь теперь испанцы получали в свое распоряжение живые деньги. Не всю сумму и не сразу, тем более что русские ясно показали, что собираются серьезно проконтролировать заложенное в договор обязательство Испании резко повысить обороноспособность Филиппин. Но как минимум пять миллионов золотом Испания получит уже в следующем месяце. А еще пять миллионов — до конца года… Поэтому министр не обратил внимания на обеспокоенный вид прорвавшегося к нему сквозь толпу адмирала.

— Карлос, — сразу же взял быка за рога Сервера, — нам нужно поговорить. — Он знал О’Доннеля Альвареса-и-Абреу не слишком хорошо, но оба принадлежали к верхушке испанской власти и не раз пересекались на различных мероприятиях.

— О, адмирал, отлично! — широко улыбнулся министр. — Я как раз хотел уточнить у вас, как дела с подготовкой вашего отряда. Насколько добросовестно русские относятся к своим обязанностям? Я, конечно, понимаю, что испанские моряки мало чему могут научиться у этих русских…

— С кем Испания собирается воевать в ближайшее время? — оборвал разглагольствования этого напыщенного петуха Сервера, едва они скрылись за колонной, куда адмирал его оттащил.

— Испания? Воевать? — Министр иностранных дел удивленно воззрился на него. — Вы в своем уме, Сервера? Зачем нам с кем-то воевать? И как это делать, если все наши военные силы находятся в предельном напряжении из-за борьбы с мятежниками?

Адмирал задумался.

— То есть в правительстве нет не только решения о войне с какой-либо страной, но даже и слухов об этом не ходит?

— Слухи, мой дорогой адмирал, — снисходительно отозвался Карлос Мануэль, — ходят всегда. И всегда имеются внешние враги, которых следовало, бы поставить на место. Вы понимаете, о чем я говорю?

Паскуаль кивнул. Это проклятые янки… Если бы не они, мятеж на Кубе был бы подавлен уже давно. Но нет, янки, прикрываясь громкими словами о свободе, о праве народов самим избирать свою судьбу, постоянно снабжали мятежников оружием и отправляли им в помощь отряды наемников. А между тем, когда от них самих попытались отделиться несколько южных штатов, как раз и руководствуясь так громко декларируемым правом народа этих штатов самим определять свою судьбу, все громкие слова были забыты. И Конфедерация южных штатов была задавлена с жестокостью, которой ранее цивилизованный мир не знал. О том, что творилось в концентрационных лагерях[18] американцев, в испанской Вест-Индии было хорошо известно… Впрочем (Сервера вздохнул), не испанцам упрекать американцев в этом. Испанская армия сама вовсю пользуется на Кубе американским опытом, сгоняя население районов, охваченных мятежными настроениями, в такие же концентрационные лагеря…

— Значит, никакой войны? — уточнил он.

— Успокойтесь, адмирал, — высокомерно-покровительственно отозвался министр. — Правительство короля не допустит, чтобы Испания была втянута в какую-нибудь ненужную нам войну.

Сервере пришлось приложить немалые усилия, дабы сохранить невозмутимое выражение лица. Его доверие к управленческим способностям политиканов, сменявших друг друга на испанском политическом Олимпе с такой скоростью, что он не всегда успевал запомнить их по именам, было чрезвычайно слабым. Те правительства, которые Испания имела последние лет двадцать, были способны только на одно — просрать все, что только возможно было просрать. И никакие деньги, никакие новые русские крейсера изменить это не в силах…

Следующую неделю адмирал не находил себе места. Тот короткий разговор с великим князем не шел у него из головы. Русские явно что-то знают. Но что? Ведь генерал-адмирал Романов говорил не просто о войне, а о скорой войне. Значит, времени осталось мало. Но что он, адмирал Сервера, может сделать? Кандидат во враги, по зрелом размышлении, у Серверы остался только один — САСШ. Тем более что это было вполне в русле их политики, сформулированной более восьмидесяти лет назад президентом Монро: «Америка для американцев!» Ну, с некоторой модификацией. Например, Монро обещался не лезть во взаимоотношения европейских государств и их колоний, но это положение было отброшено американцами уже давно. Ни одно восстание, ни одна революция в Центральной и Латинской Америке не обходились без вмешательства САСШ. Более того, поддержав повстанцев против Испании или Португалии, САСШ совершенно спокойно предавали тех, кого еще недавно именовали своими друзьями и заверяли в неизменной поддержке, с ловкостью разрубая и разделывая образовавшиеся после отпадения от европейских империй бывшие колонии, будто мясник бычью тушу. И препарировали их под собственные нужды, убивая или иным способом расправляясь с честными и неподкупными лидерами мятежников и беззастенчиво нагибая, покупая и проталкивая на высшие посты самых беспринципных и продажных.

Но как американцы собираются обставить начало войны? Просто напасть? Невозможно. Испания, конечно, в настоящее время «больной человек Европы», но вряд ли европейские державы потерпят столь вопиющий факт неспровоцированного нападения на своего соседа с тысячелетней историей, связанного с ними множеством нитей, начиная от родственных и заканчивая экономическими. Американцы со своей доктриной Монро у многих давно уже кость в горле… Нет, заступаться за Испанию военной силой никто из европейцев не станет, это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой, но даже временное, из солидарности с Испанией, введение повышенных таможенных тарифов нанесет американской торговле с Европой и владениями европейцев в Азии столь большой ущерб, что война не окупится — или окупится так не скоро, что лучше ее и не начинать. Гордых испанцев такие соображения не остановили бы, но янки — другое дело. Янки — торгаши и привыкли считать деньги. Значит, они придумали нечто такое, что не позволит европейцам предпринять хоть какие-то действия против них. И русские об этом узнали…

Промаявшись целую неделю, Сервера обратился к курировавшему их подготовку контр-адмиралу Авелану с просьбой устроить ему встречу с великим князем. Авелан слегка удивился и сообщил, что в настоящий момент его высочество находится на Черноморском флоте — отбыл туда в связи с напряженностью на Средиземном море из-за греко-турецкой войны. Русский Черноморский флот ни в каких боевых действиях не участвовал, но активно «демонстрировал флаг», и генерал-адмирал в Севастополе, так сказать, держал руку на пульсе. После недавней замены командования Черноморским флотом он следил за оным куда тщательнее, чем за находящимся под боком Балтийским… Однако, как только он вернется, контр-адмирал постарается все устроить.

В последующие две недели Сервера пытался отвлечься от мучивших его мыслей работой. Два его крейсера три раза выходили на стрельбы, и всякий раз орудия двух крейсеров выстреливали столько снарядов, сколько вся эскадра, командование которой он оставил, отправившись в Россию, не выпустила за несколько лет… Но отвлечься не очень-то получалось, потому что каждый вечер, едва он ложился в кровать, в его голове появлялись тяжкие мысли. На самом деле Сервера был уже там, на будущей войне, старался найти для родной Испании возможность избежать поражения и… не находил ее. Если предположения верны и Испании предстоит сражаться с флотом САСШ — его страну неминуемо ждет разгром. Даже если допустить, что выставленные русскими условия, подкрепленные вливанием русских денег, сделают свое дело и находящиеся в ремонте и достройке броненосец «Пелайо» и крейсер «Карлос V», а также другие корабли успеют войти в строй до начала боевых действий, все равно испанский флот уступает американскому по суммарному водоизмещению более чем в два раза, а по мощности залпа — еще сильнее. И ведь это не единственная проблема…

Адмирал совсем уж было решил сразу по возвращении из России подать в отставку, чтобы не принимать участия в том позоре, который ожидает испанский флот, да и всю Испанию в скором (он в этом теперь уже не сомневался) будущем, но тут Авелан сообщил, что генерал-адмирал вернулся в Петербург и готов принять его. И Сервера предпочел отложить окончательное решение до своей беседы с великим князем.

Во дворец великого князя адмирал Сервера приехал в обед, добравшись из Кронштадта до Санкт-Петербурга на предоставленном ему комендантом Кронштадтского порта новом турбинном катере. Причем прибыл, так сказать, прямо к парадному подъезду, потому что дворец располагался на набережной Фонтанки и имел собственную пристань. Катер был не слишком большим, но способным развивать невероятную скорость, наглядно демонстрируя превосходство нового типа двигателя, который русские начали активно внедрять на своем флоте. Этот двигатель не был чисто русским изобретением. Над подобным типом двигателя активно работали англичанин Парсонс и швед Густав Лаваль, но именно русский инженер Павел Кузьминский[19] сумел добиться наибольшего успеха. И не мудрено. Как Сервера узнал, генерал-адмирал не только уделял работе Кузьминского самое пристальное внимание, но и скупил все патенты в этой области, от сопла Лаваля, до конструкции неподвижных лопаток, которые могли бы хоть немного продвинуть конструирование двигателя данного типа. И вот результат — налицо, так сказать. Вернее, под ногами — слегка бьет в подошвы легкой вибрацией палубы… Конечно, пока образцы этого двигателя могут использоваться только на не слишком больших кораблях, но среди русских офицеров уже ходят слухи о том, что в разработке находятся проекты двигателей для броненосных крейсеров и даже броненосцев. Впрочем, это представлялось делом достаточно отдаленного будущего. А вот перевод отопления котлов боевых кораблей с угля на нефть в Российском флоте был уже реальностью. Адмирал Сервера прекрасно представлял себе, что это значит для военного флота. Во-первых, довольно заметно сокращается экипаж, поскольку нефтяное отопление котлов не требует такого количества обслуживающего персонала, в первую очередь кочегаров, какого требовал уголь. Во-вторых, емкости с нефтью можно изготавливать практически любой формы и располагать их почти в любом месте корабля, поскольку, в отличие от угля, как для загрузки, так и для доставки нефти к топкам не нужно обеспечивать доступ к емкостям для хранения нефти людям и погрузочным механизмам. Можно обойтись парой небольших труб: одной для закачки нефти, а другой — для доставки ее в топку. В-третьих, нефть обладает на треть большей теплотворной способностью, чем уголь, из чего вытекает, что ту же скорость и дальность хода обеспечит меньшее по весу и объему количество нефти. А сэкономленное на этом, как и на сокращении экипажа за счет кочегаров (то есть еще и мест для их размещения, и необходимых для них запасов пищи и воды), водоизмещение можно — это в-четвертых — использовать либо под более сильную артиллерию, либо для более мощного бронирования. В-пятых, нефть куда меньше загрязняет топки, чем даже самый качественный кардифф…[20] Но среди всех морских держав (а после всего увиденного здесь испанец однозначно отнес Россию к числу сильнейших) только Россия ныне могла себе позволить перейти на нефть, поскольку обладала почти половиной всей разведанной нефти земного шара (больше, чем в России, нефти было только в САСШ)… Ну да, Россия и, пожалуй, САСШ. Испании это вообще не светило. Впрочем, и Россия также была пока только в начале пути, а в САСШ еще даже и не думали ни о чем подобном. И адмиралу оставалось лишь возблагодарить за это Господа и пресвятую Деву Марию.

Ждать в приемной Сервере пришлось недолго, но даже эти несколько минут дали ему представление о том, почему русский флот столь разительно отличается от испанского. Если испанское военно-морское министерство, да и морской штаб тоже больше напоминали дворцы благородных идальго, предназначенные скорее поражать воображение и служить подпиткой тщеславия для обитателей их кабинетов, то в России даже личный дворец генерал-адмирала производил впечатление крупного штаба, ну или штаб-квартиры крупного треста. Его коридоры были заполнены людьми, очереди у дверей кабинетов двигались довольно быстро, и большинство из тех, кто туда заходил, в отличие от всего виденного испанцем на родине, чаще всего покидали эти кабинеты с воодушевленными лицами. Оставалось только позавидовать тому потоку энергии, который бурлил в этих стенах.

Великий князь принял его в своем кабинете, расположенном на третьем этаже присутственной части дворца.

— Добрый день, мой дорогой адмирал, рад встрече, — с улыбкой поприветствовал он испанца на английском, который знали оба, поднимаясь из-за массивного стола. — Прошу вас, проходите, присаживайтесь… Кофе, чай или, может быть, орчаты?

Сервера удивленно воззрился на великого князя. Тот рассмеялся:

— Ну, полной идентичности этого напитка я вам не гарантирую, все-таки ингредиенты у него не совсем аутентичные, но… русскую подделку под него обещаю.

Сколь бы ни были тяжкими причины, которые привели его сюда, Паскуаль Сервера невольно улыбнулся. Орчата была приветом из Испании, причем добрым приветом, а он успел соскучиться по добрым приветам с родины.

— Я рискну — орчаты.

Когда испанец продегустировал принесенный секретарем напиток, на самом деле напоминавший орчату весьма отдаленно, но все-таки напоминавший, и развернулся к хозяину кабинета, великий князь встретил его взгляд спокойно. Адмирал одним глотком опрокинул в себя орчату и решительным, движением поставил на стол опустевший стакан.

— Ваше высочество… — начал он.

— Вы хотите узнать, почему я назвал будущую войну скорой? — прервал его хозяин кабинета.

Сервера осекся, а затем молча кивнул. Раз хозяин решил сразу же взять быка за рога — что ж, испанец будет последним, кто выразит по этому поводу свое недовольство.

Генерал-адмирал усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

— Потому что я очень уважаю янки и даже где-то преклоняюсь перед ними.

Адмирал поежился. Тон великого князя был чрезвычайно далек от преклонения. Скорее в нем сквозило презрение.

— Они создали такую систему власти, которая позволяет им не делать ничего из того, что не требуется им самим, не обращая внимания на ранее принятые обязательства. И наоборот, делать то, что им выгодно, точно так же не обращая внимания ни на какие свои обязательства. — Тут великий князь снова усмехнулся: — А что, очень удобно. Что бы ни произошло — ответ один: «Это были обязательства прежней администрации».

— Я… не совсем понимаю, — робко начал Сервера, — как это связано с…

— Будущей войной?

— Да.

— Очень просто. Янки уже подготовились к войне. Флот развернут и превышает испанский по водоизмещению в два раза, а по мощности залпа — в два с половиной. Армия, недавно составлявшая чуть более двадцати пяти тысяч человек, увеличена втрое. И могу вас уверить, с началом войны увеличится в разы. При их экономическом потенциале и численности населения они вполне могут развернуть армию даже в миллион человек… К тому же у них прочные связи с кубинскими и филиппинскими инсургентами, поэтому американцы рассчитывают также и на их поддержку. И имеют для того все основания. Испания же, если я не ошибаюсь, дошла до крайнего предела напряжения всех своих военных сил. Во всяком случае в той части, которую она способна задействовать за пределами своей европейской территории… Так что пушки заряжены. Нужно только поджечь затравку.

— Но у американцев нет повода нападать на Испанию! — возмущенно воскликнул Сервера. — Они не могут пренебречь всеми нормами международного права! Это, это… это обойдется им очень дорого. Европейские державы не потерпят такого беззакония по отношению к Испании, своему соседу. И если я не рассчитываю, что какая-то из европейских держав решится открыто встать на сторону Испании в военном конфликте, то сомнений в том, что солидарность с нами будет выказана иным, причем очень неприятным для янки способом, у меня нет.

Генерал-адмирал хмыкнул, вероятно оценив деликатное «иным, причем очень неприятным для янки способом», и негромко произнес:

— Если повода нет — его следует создать.

— Как?

— Не знаю. Возможно, вы где-то подставитесь. Например, убив в какой-нибудь кубинской деревне чуть больше, чем обычно, местных жителей, поддерживающих мятежников. Или захватив, — губы великого князя саркастически изогнулись, — мирное американское судно, выполняющее обычный торговый рейс, естественно, лживо обвинив его в перевозке на Кубу военной контрабанды. С такими акулами пера, которые есть у господина Херста,[21] американскую публику можно будет убедить в чем угодно. Даже если повод окажется не слишком значительным. Более того… — Великий князь замолчал, а на лице его появилось выражение, будто ему только что в голову пришла некая мысль, в которую он сам пока не может поверить. — Более того, — повторил он спустя некоторое время, — я не исключаю, что столь беспринципная личность, как господин Херст, будет готова пойти даже на то, чтобы лично, не обращаясь в правительство, организовать какую-нибудь грязную провокацию. Настолько грязную, что ни одно правительство, даже янки, никогда бы не пошло ни на что подобное. Херст же вполне на это способен. — Великий князь вздохнул. — Впрочем, это всё предположения. Факты же таковы. Американцы очень не любят держать под ружьем слишком много народа. Это дорого и непроизводительно. И опасно для их системы власти. Поскольку их президент может решить, что он действительно чего-то значит и способен как-то трепыхнуться против денежных мешков, поставивших его на это место. И я не вижу никаких объективных оснований для подобного увеличения численности армии… Ну, кроме желания американцев вмешаться в ваш конфликт с кубинскими мятежниками и принудить Испанию передать опеку над Кубой в руки САСШ. Тем более что об этом уже давно говорят множество влиятельнейших американских политиков, промышленников и военных, например тот же Мэхэн. А вышеупомянутый господин Херст давно раздувает антииспанскую истерию. Так что вывод однозначен — война. И скоро.

Сервера некоторое время обдумывал слова великого князя, затем, вздохнув, произнес:

— Не нахожу никаких серьезных возражений против этого вывода, но все же хочу надеяться, что на нечто совсем уж грязное янки не пойдут. А это дает надежду на то, что нам удастся привлечь на свою сторону Европу, которая сумеет остановить агрессию. Потому что в противном случае мы никак не сможем противостоять янки…

В глазах великого князя мелькнуло нечто похожее на насмешку. Впрочем, мелькнуло и пропало, оставив только сочувствие. А потом он наклонился к испанцу и мягко потрепал его за плечо:

— Что ж, будем надеяться на то, что Господь не оставит Испанию своим благоволением. Потому что надеяться на кого-либо еще я бы не стал. И снова напомню, что я больше грешу не на правительство, а на… ну, скажем так, частную инициативу отдельных лиц. Даже если американское правительство и не пойдет на откровенную провокацию, я почти уверен, что среди американских мультимиллионеров найдется несколько лично заинтересованных в войне настолько, что они профинансируют любую провокацию. САСШ уже давно лелеют планы утереть нос французам и проложить-таки канал, соединяющий Атлантический и Тихий океаны. Но для того чтобы обезопасить его, им потребуется собственная опорная база на Карибах. И Куба — лакомый плод, готовый упасть в их загребущие ручонки. Причем именно сейчас самый удобный момент его сорвать. — Тут генерал-адмирал зло усмехнулся и произнес весьма странную фразу: — Все как обычно: «Ничего личного — только бизнес…»

Сервера молчал. Долго. А затем поднял взгляд на великого князя и тихо спросил:

— И что же делать?

Русский пожал плечами:

— Не знаю. Я тоже не вижу для Испании возможностей устоять. Максимум, на что можно рассчитывать, — это не потерять всё, а ограничиться всего лишь Кубой. И сделать так, чтобы янки не подняли ее как лежащее на земле яблоко, которое можно сразу же засунуть в карман, а умылись бы кровью гораздо больше, чем вы.

После этих слов лицо испанца окаменело. Он вскочил и несколько мгновений боролся с собой, чтобы не бросить в лицо этому высокомерному русском дворянину все, что, по его мнению, должен был высказать испанский гранд и офицер в ответ на подобное, но сумел-таки справиться со своим возмущением. Между тем русский еще не закончил:

— Да и на это есть надежда, только если в Испании тоже найдутся люди, способные проявить частную инициативу. Ведь Латинская и Центральная Америки говорят по большей части на испанском языке лишь вследствие именно такой инициативы, проявленной вашими предками. Неужели испанцы не способны воспрянуть хотя бы на время?

Сервера с горечью усмехнулся. А генерал-адмирал тоже поднялся и подошел к испанцу вплотную:

— Я все понимаю, адмирал, но никто, кроме испанцев, не спасет Испанию от катастрофы… — Он замолчал и сильно сжал плечи Серверы.

Испанец несколько мгновений молча стоял, затем встряхнулся, будто эстремадурский мастиф, и произнес:

— Могу ли я рассчитывать, что вы ознакомите меня со всеми вашими мыслями по поводу ожидаемой вами скорой войны?

— Да, — твердо ответил русский, — но только если вы обещаете мне, что ознакомитесь с ними вы один, после чего переданный вам документ будет уничтожен.

— Но…

— Я настаиваю, — мягко, но непреклонно произнес великий князь, — чтобы все выводы, которые вы сделаете, прочитав предоставленный вам документ, были обнародованы, если вы решите сделать это тем или иным способом, от вашего имении. — Он помолчал и закончил слегка извиняющимся тоном: — Мы и так уже сделали довольно много, чтобы помочь вам. Более в ваши дела мы вмешиваться не будем.

А Сервера замер, внезапно осознав, что всё, что делали русские — и покупка островов, и продажа крейсеров, и включенные в договор требования о повышении боеготовности испанского флота, — было вовсе не капризом и даже не заботой о сохранности арендованной собственности, а… прямой подготовкой Испании к предстоящей войне. Он не был наивным — несомненно, русские исходили из каких-то собственных интересов, но они делали это. То есть русские делали за испанцев то, что испанцы, если бы они хоть чуть-чуть думали о своей стране, должны были сделать сами.

Вернувшись в Кронштадт, Сервера не поехал на корабли, а заперся в небольшом домике, который арендовал в городе на все время пребывания здесь, в России. И основательно напился. Достойного испанского вина здесь, в Санкт-Петербурге, он не нашел, а наливаться французской кислятиной не хотелось. Поэтому испанец обошелся двумя бутылками русской водки. И так и заснул за столом кабинета в обнимку с бутылкой и опрокинутым стаканом, который не смог опустошить до дна.

Проснулся он в своей постели. Раздетый. И разбитый. Причем совершенно не помнил, как и когда он разделся и очутился в постели. Сервера несколько мгновений лежал, молча страдая, а потом до его слуха из-за неплотно прикрытой двери спальни донесся голос горничной:

— …лег шибко поздно… приболеть изволил…

Но поскольку она произносила эти слова по-русски, испанец ничего не понял. Ну, кроме того, что кто-то пришел и желает его видеть. Сервера тихонько застонал. Судя по тому, что горничная говорила по-русски, это, по счастью, не его офицеры. А то хорош бы он был, представ перед ними в таком виде. Но и перед кем бы то ни было иным предстать в том состоянии, в котором он находился после жуткого русского пойла, было совершенно невозможно. Так что Сервера остался лежать, прикрыв глаза и стараясь не двигать головой.

Однако, похоже, посетитель был настойчив. Потому что спустя еще пару минут голос горничной стал приближаться:

— …ажралси… еще иностра-анец… — бормотала она себе под нос незнакомые русские слова, уже заметно тише, чем при разговоре с неведомым гостем.

И адмирал понял, что встречи не избежать. А вслед за тем ему внезапно пришло в голову, что это может быть посланец великого князя. Поэтому Сервера, едва слышно постанывая, приподнялся и сел на кровати. В этот момент двери спальни распахнулись и между створками просунулась голова горничной:

— Встали, ваша милость? — спросила она по-испански.

— Да… Кто там?

— Не могу знать. Сказали, от господина великого князя.

— Хорошо. — Сервера поморщился. По испанским меркам эта женщина вела себя просто вызывающе, но ничего поделать было нельзя. Найти здесь, в Кронштадте, прислугу, говорящую по-испански, оказалось неожиданно трудно. Эта горничная и так обходилась ему в совершенно неприличную сумму, и не платить ей никакой возможности не было, потому что других кандидаток просто не сыскать. — Передай — сейчас буду. И… угости там чем-нибудь. Хотя бы чаем.

Горничная кивнула и исчезла.

К гостю адмирал вышел только через полчаса, проклиная коварную природу национального русского напитка. Даже после виски ему не было так хреново. А это уж такое дерьмо, что дальше просто некуда! Впрочем, он никогда и не выпивал не просто такого же, а хотя бы даже сравнимого количества виски.

Гость, терпеливо дожидавшийся его все это время, поднялся из-за стола и, поприветствовав хозяина, раскрыл небольшой саквояж и протянул Сервере нетолстую пачку листков весьма низкого качества.

— Что это? — удивленно спросил адмирал. Он рассчитывал на что-то другое — а тут пачка дрянных листочков, исписанная от руки.

— Мой господин велел передать вам это. — Гость коротко кивнул и вышел из комнаты.

Сервера, проводив его непонимающим взглядом, сел на край стула и поднес к глазам первый листок.

Когда через несколько минут в гостиную заглянула горничная, адмирал сидел за столом, теребя бороду и внимательно вчитываясь в разбросанные по столу листки.

— Ваша милость, завтрак подавать?

— Что? А-а… нет. Принеси чая. Сюда. И… что-нибудь от головной боли. Мне надо поработать.

Спустя пять минут, когда горничная сгружала с подноса чайник, чашку и вазочку с печеньем, ее взгляд зацепился за отчеркнутую ногтем испанскую фразу: «Первое нападение, скорее всего, произойдет не на Карибах, а на Филиппинах, поскольку сил, имеющихся там, абсолютно недостаточно…»

Горничная едва заметно пожала плечами и вышла из комнаты. Чего еще ждать от мужчин, пусть даже они иностранцы, — только игр в войну и пьянок…

Глава 7

И-иэха-а!

Стоявшая на грубо сколоченном деревянном столе бутылка с квасом подпрыгнула и едва не опрокинулась. Я инстинктивно втянул голову в плечи, а потом распрямился и стряхнул с волос просыпавшийся с потолка блиндажа песок. Знатно жахнуло, вот только как-то слишком близко. Это что, уже износ стволов начал сказываться? Вроде рановато еще. С того момента, как поля нарезов орудий начали покрывать хромом, живучесть стволов возросла очень существенно. Скорее всего, просто сорвало ведущий поясок. Да… похоже, все-таки придется делать двойной, а это опять увеличит стоимость снаряда.

Я протянул руку и, сцапав бутылку, сделал большой глоток. Хор-рошо! Куда там всяким кока-колам… Впрочем, это уже дошло и до покинутых мною современников из начала XXI века. Потребление кока-колы, на которую изголодавшийся по «обетованной загранице» народ позднего СССР набросился сразу после падения «железного занавеса», все последние годы перед моим переносом сюда неуклонно снижалось, а кваса, наоборот, росло. Несмотря на все рекламные компании. Кстати, довольно талантливые. Тенденция оказалась настолько ярко выраженной, что в 2007 году сама компания «Кока-кола» озаботилась производством кваса… Ну а здесь, похоже, есть шанс вообще не пустить едкую американскую газировку не только на российский, но и на европейский рынок. Либо сделать из нее обычный «нишевой», то есть слегка маргинальный бренд. Хотя вообще-то производство кваса в бутылках я затеял в основном из-за того, чтобы получить рынок сбыта для запатентованной мною пробки. Однако идея оказалась плодотворной и сама по себе. Так что сейчас мои созданные на паях с братьями Ковалевыми заводы выпускали уже пятнадцать видов кваса — русский, с хреном, белый, петровский, ржаной, сухарный, медовый, ягодный, красный, фруктовый и так далее. Если честно, в России они продавались в относительно скромных объемах и скорее вследствие удобства упаковки, зато в Германии и Франции, к моему удивлению, пошли на ура.

И-иэха-а!

На этот раз блиндаж лишь слегка тряхнуло. Во-от, этот явно пошел нормально. Ближе к центру эллипса рассеивания. Как ему и положено.

Грохот выстрелов над полигоном звучал уже третьи сутки без перерыва. Огонь вели орудия двух калибров — триста пять и двести три миллиметра. Именно эти калибры станут главными на строящихся броненосных крейсерах и броненосцах. Броненосные крейсера планировалось вооружить четырьмя восьмидюймовками с классическим расположением по два орудия в носовой и кормовой башне и восемью шестидюймовками Канэ всё в тех же, уже практически стандартных, двухорудийных полубашнях, которыми оснащались крейсера «золотой» и следующих серий. Но там они выступали в качестве главного калибра, а на броненосных крейсерах и броненосцах должны стать средним… Разница была только в несколько увеличенной длине ствола, ну и еще в кое-каких усовершенствованиях, сделанных по результатам эксплуатации этих орудийных установок на крейсерах. На броненосцах же главным калибром должен был выступать двенадцатидюймовый. А в качестве среднего рассматривался либо все тот же шестидюймовый, либо восьмидюймовки. Третьим, как это сейчас называлось, противоминным калибром всех кораблей будут новые восьмидесятисемимиллиметровки, совпадающие по калибру с новыми же армейскими полевыми орудиями.

Курс на унификацию калибров я выдерживал жестко. Хотя суммарный выигрыш от него оказался несколько меньше, чем я предполагал. Полностью совместить технологии никак не получалось. Морские пушки были тяжелее, с более длинными и толстостенными стволами. Так что унификация производства стволов удалась лишь частично. Да и это было немало… А так вообще полевые пушки вышли просто на загляденье. Но пока на вооружение был принят только первый дуплекс. Причем, вопреки моим опасениям, проект прошел на ура. Введение в конструкцию достаточно мощных противооткатных устройств позволило сделать лафет с раздвижными станинами, что тут же увеличило угол горизонтального обстрела орудия до сорока пяти градусов, в то время как у типичных для этого времени орудий на лафете с одной станиной он составлял едва пять градусов. Угол вертикальной наводки тоже увеличился. У стосемимиллиметровой гаубицы он составлял почти шестьдесят пять градусов. У пушки был в полтора раза меньше, но тоже значительный. Вследствие чего наши новые орудия получили не только увеличенную дальность стрельбы, но и просто несопоставимые с другими образцами возможности для маневра огнем.

Вообще, раздвижные станины произвели фурор. И не то чтобы они были недоступны технологически, нет. Просто это пока не пришло никому в голову… Смысл в лафете с одной станиной сохранялся до тех пор, пока орудия не начали оснащаться противооткатными устройствами. Пока этого не было, при выстреле отдача орудия гасилась откатом его назад. При такой конструкции орудия станина лафета, расположенная по оси ствола, служила этаким примитивным противооткатным устройством, передавая отдачу на землю и гася ее с помощью собственной упругости и силы трения опорной лапы о землю. Но такая конструкция, при всей ее простоте и дешевизне, во-первых, сильно замедляла боевую скорострельность орудия, поскольку для следующего выстрела орудие требовалось выкатить на старую позицию, вновь навести, зарядить и лишь затем выстрелить, а во-вторых, вследствие того что единственная станина должна была при выстреле располагаться очень близко к оси канала ствола, ограничивала угол горизонтального наведения орудия узким сектором в пять-шесть градусов. Если требовалось перенести огонь по фронту за пределы этого сектора, расчету надо было прекратить стрельбу и вручную развернуть орудия. Как только орудие получило возможность компенсировать отдачу не примитивным откатом назад, а работой соответствующих механизмов, необходимость в лафете с одной станиной тут же отпала. Однако для того чтобы не просто понять преимущества лафета с раздвижными станинами, но и хотя бы представить себе возможность подобной конструкции, в том варианте истории, которую преподавали мне на занятиях в нашем военном училище, потребовалось порядка двадцати лет. На протяжении Первой мировой войны орудия все еще имели лафеты с одной станиной. Для меня же лафет с раздвижными станинами был совершенно естественным. Настолько, что мне пришлось специально разбираться с тем, что мешает применить подобную конструкцию здесь.

Впрочем, разработка этого орудия шла очень тяжело. Приходилось бороться за каждый килограмм веса и за каждый рубль стоимости. Именно из-за необходимости удешевления орудия пришлось отказаться от дульного тормоза, а вследствие отказа от него — заметно укоротить ствол. Иначе отдача оказывалась слишком сильной, вызывала быстрый износ противооткатных устройств и трещины в станинах. Что опять же приводило к снижению дальности выстрела до девяти километров, хотя снаряд позволял стрелять заметно дальше. В итоге упали начальная скорость и настильность траектории, а следовательно, и точность огня.

У конкурентов, правда, дела с этим обстояли не лучше, а даже хуже. Зато тщательная ревизия конструкции по всем, в том числе и финансовым параметрам, позволила уложиться в очень неплохие массогабаритные и стоимостные характеристики… Хотя, если уж быть совершенно честным, кабы не мои собственные металлургические заводы, ничего бы не получилось. Достаточно сказать, что, для того чтобы уложиться в определенные весовые и стоимостные характеристики, мне пришлось организовать производство специального сорта проката, предназначенного для изготовления пустотелых станин. Ибо станины, произведенные по прежним технологиям, то есть сборкой вручную из вырубленных металлических пластин, соединенных заклепками и болтами, либо выводили стоимость орудия за, так сказать, пределы добра и зла либо, если использовать более дешевые материалы и простые технологии, доводили вес орудия до двух с лишним тонн в боевом положении… Мне также пришлось слегка поломать голову над тем, как использовать этот сорт проката в гражданских целях. Ибо сносная себестоимость данного проката выходила только при таких объемах производств, которые производством одних орудийных лафетов не закроешь ни в какую. Ну да и с этим справились… Естественно, помогло еще и то, что в производстве орудия должны были широко применяться те новые технологии, которые в достаточной мере освоили пока только на моих заводах, например холодная и горячая вырубка (штамповка) и различные типы точного литья. Так, штампованное стальное колесо с каучуковой шиной, используемое на моем лафете, обходилось дешевле, чем такое же, но изготовленное из дерева и железа на лафете образца Обуховского завода, и при этом обладало гораздо большей прочностью, чем первое, и обеспечивало большую скорость передвижения по дорогам. Впрочем, скорость здесь определялась скорее не конструкцией лафета, а физическими характеристиками лошадей упряжки…

Так вот, проект дуплекса моего завода был принят на ура. Уж слишком внушительным оказался отрыв по характеристикам от других образцов, представленных на конкурс. И победа моих образцов на конкурсе ГАУ прошла при почти полном молчании «независимой прессы». Ибо никто из действительно разбирающихся в артиллерии людей не мог бы сказать, что победа была незаслуженной. Нет, кое-какое ворчание было. И обвинения в том, что я как председатель ГАУ избрал не тот калибр, тоже звучали (эвон французы да немцы «по-умному» уменьшили калибр, и у них чудо как хороши орудия вышли — легкие, скорострельные, не то что наши…). Но звучали они глухо. Поскольку во многом благодаря моему деятельному участию в проекте у нас действительно получился шедевр. Это признавали почти все. Даже мои противники… А жалкой кучки журналистов и издателей, которых любое мое действие интересовало лишь как повод для обвинения в очередном смертном грехе, для разворачивания очередной шумной компании против меня оказалось явно недостаточно. Более того, некоторые из этой своры, в ком еще теплились хоть какие-то остатки порядочности, вынуждены были хоть и сквозь зубы, но признать, что на этот раз великий князь не воспользовался своими полномочиями, чтобы обеспечить собственные заводы жирным куском государственного заказа, «как он это делал всегда», а честно выиграл конкурс.

Сейчас оба орудия дуплекса вместе с новым восьмидесятисемимиллиметровым морским орудием также проходили обширную программу испытаний. Но не здесь, а на артиллерийском полигоне неподалеку от Джезказгана. Здесь же грохотали морские орудия…

Прошлый, 1897 год был для меня весьма удачным.

Во-первых, в Николаевске (ну, который потом стал Кустанаем) на трубопрокатном заводе вступил в строй трубопрокатный стан для производства бесшовных труб по технологиям братьев Маннесманн. И это была очень хорошая новость. Потому что, если все пойдет по моему плану, сразу после начала Испано-американской войны европейские страны введут повышенные торговые пошлины против САСШ. А то и вообще торговое эмбарго. А сие означало, что у меня появится шанс схарчить европейский нефтяной рынок, который уже вовсю подгребал под себя Рокфеллер. (Рынок еще не очень большой, но уже вкусный. И нечего там лазать американцам. Приняли свою доктрину Монро — вот и сидите в своей Америке.) Но для этого мне требовалась возможность резко увеличить поставки нефти и керосина в Европу, для чего сейчас быстро строился новый нефтепровод от альметьевских нефтепромыслов, которые я только начал разрабатывать, до Чистополя, где у меня уже имелся нефтяной терминал. Оттуда нефть «наливняками», а керосин самоходными баржами в запаянных банках доставлялись через Мариинскую водную систему на Балтику, где после перегрузки на морские суда они должны были расходиться по всей Европе. В Германии, Дании, Бельгии, Швеции, Франции и Англии еще в прошлом году были выкуплены участки земли, на которых уже строились склады и танки под нефть. Нет, подгребать под себя мелкооптовую и розничную торговлю нефтью и керосином я даже не планировал — бесполезно, не дадут. В этом деле я собирался плотно сотрудничать с местными фирмами. Склады же и терминальное хозяйство нужны были мне для обеспечения бесперебойной поставки нефти и керосина местным торговым фирмам в зимнее время, когда внутренняя навигация по рекам и озерам в России прекращалась, вследствие чего и поставки нефти на экспорт прекращались тоже. Южный же трубопровод, предназначенный для доставки бакинской нефти до Черного моря, а оттуда уже до портов Средиземноморья либо в Центральную Европу по Дунаю, был построен Шуховым по заказу моего нефтяного товарищества еще в прошлом десятилетии. Впрочем, подобных нефтепроводов на Кавказе уже было много. Шухов начал их строить еще в 1878-м для братьев Нобель. Они до сих пор владели почти третью бакинской нефти, но вот никого более из иностранцев в Баку не было. Ротшильды продали мне свою долю в 1893-м в обмен на долгосрочный контракт с фиксированными ценами. Впрочем, эти цены были зафиксированы весьма относительно. Когда на европейский рынок начал атаку Рокфеллер, мне пришлось скинуть цену для Ротшильдов почти в два раза…

Во-вторых, мы наконец-то начали испытания артиллерийских снарядов, снаряженных тринитротолуолом, — на них я планировал перевести сначала флот, а затем и вообще всю артиллерию. Сделать это раньше было проблематично. Вернее, испытания были вполне возможны, но вот развернуть широкое производство… Толуол — это отходы процесса перегонки нефти. И только в том случае, если этот процесс широко распространен, объемы толуола и цена на него будут достаточными для того, чтобы организовать производство тринитротолуола и использование его для оснащения снарядов по приемлемым ценам. Иначе он обойдется слишком дорого. И только год-полтора назад российская (да считай моя) нефтехимическая промышленность достигла такого уровня и объемов перегонки нефти, которые позволили надеться на то, что флот, а затем и армия получат тринитротолуол в необходимом количестве. Поэтому я дал команду форсировать разработку этих снарядов. Но снаряжение их тринитротолуолом было не единственным отличием. Макаров, буквально вцепившийся в программу разработки новых снарядов для русского флота, постарался выжать из нее все, что только возможно…

Вообще-то Степан Осипович был еще тем прожектером. При близком знакомстве с ним мое благоговение перед легендарным Макаровым слегка притухло. Нет, не исчезло совсем. Это был энергичный, увлекающийся человек, открытый всему новому. И его недостатки, как и у любого из нас являлись продолжением его же достоинств. Так, завершив титанический труд по разработке теории непотопляемости корабля, он отчего-то решил, что вследствие полученных результатов, то есть резкого увеличения запаса плавучести корабля, при использовании в его конструкции положений этой теории ему вообще не нужна будет броня. Мол, корабль окажется способным выдержать количество попаданий ничуть не меньшее, чем такой же, но оснащенный броней. Так зачем она нужна? Лучше тот вес, который тратится на броню, использовать на что-то другое — на увеличение мощности артиллерии, достижение более высокой скорости и дальности хода, ну и тому подобное… И отстаивал он эту точку зрения со всей неуемностью своей души, объявляя противников ретроградами или профанами. Только мое вмешательство, основанное на знании о том, что вплоть до конца Второй мировой войны броня боевых кораблей будет лишь увеличиваться, смогло переломить его настойчивость. Тем более что я осадил и его оппонентов, заявлявших, что все эти штучки с непотопляемостью, контрзатоплением отсеков и всем таким прочим — никому не нужная чушь, и лучше будет совсем отказаться от чего-либо подобного, а за счет сэкономленного водоизмещения сделать что-нибудь полезное. Например, прибавить толщину броневому поясу. В конце концов пришли к компромиссу — нужно и то и другое. А бурную энергию Степана Осиповича мне удалось направить на разработку противоторпедной защиты. Здесь еще ни о чем подобном даже не задумывались.

Еще одной фишкой Макарова были специальные облегченные снаряды. Он рассчитал, что облегченные снаряды будут иметь большую начальную скорость и, соответственно, большую кинетическую энергию, а следовательно, и большую бронепробиваемость. Кроме того, облегчение снарядов имело и другие выигрыши — облегченный снаряд, что естественно, был дешевле, меньше изнашивал ствол, общий боезапас их при тех же массогабаритных характеристиках артиллерийских погребов, должен быть больше… Вот только вся известная мне история артиллерии учила, что вес снаряда с развитием артиллерии лишь увеличивался. Некоторое отступление от сего правила внесли только кумулятивные и подкалиберные снаряды. Но ни те, ни другие мы сейчас не потянем технологически. Да и не нужны они во флоте. Корабль — не танк, ему подкалиберный снаряд, не обладающий зарядом взрывчатого вещества, — что слону дробина. Если нужно нанести кораблю значимый ущерб, требуется после пробития брони так жахнуть, чтобы стенки нескольких соседних отсеков снесло на хрен, чтобы паровые машины со станин сорвало, чтобы котлы превратились в дырявое решето… Да и преимущество в бронепробиваемости за счет более высокой начальной скорости у облегченных снарядов действует лишь на коротких и части средних дистанций. Более легкие снаряды и скорость теряют быстрее. А использование на русских кораблях системы управления огнем давало наиболее существенный выигрыш при ведении огня именно на больших дистанциях…

Так что я воспротивился и этому нововведению Степана Осиповича, облегченные снаряды тоже не прошли. Хотя здесь Макарова очень активно поддерживало министерство финансов. Любая, даже самая незначительная возможность уменьшить финансирование флота только радовала Витте. После истории с покупкой Гуама и арендой Самара мы с ним окончательно рассорились… Но справились. Новые бронебойные снаряды были даже несколько тяжелее тех, что ранее использовались для орудий схожего калибра. Вследствие того, что были более удлиненными, а за счет использования более качественной стали имели чуть менее толстые стенки и несли в себе увеличенный заряд взрывчатого вещества. Ну а по фугасным снарядам разница в весе взрывчатого вещества со снарядами старого образца составила почти полтора раза. Возможное падение начальной скорости более тяжелых снарядов частично скомпенсировали увеличением длины ствола, и сейчас новые пушки, кроме всего прочего, испытывались еще и на живучесть. Отчего расход боеприпасов был просто бешеный. Ну да мы с Витте и без того на ножах, так что ничего страшного…

Еще одним бросающимся в глаза отличием снаряда была его форма. И наличие так называемого «макаровского колпачка»,[22] что слегка примирило обидчивого Степана Осиповича с моей персоной… И вообще, вероятно, это были первые русские артиллерийские снаряды, чья форма разрабатывалась в строгом соответствии со всеми современными достижениями аэродинамики. Хотя аэродинамическая труба для баллистических исследований в России применялась с 1878 года…

В-третьих, у Русской православной церкви наконец-то, впервые с 1700 года, появился патриарх, коим стал первенствующий член Святейшего Синода, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Палладий. Бурная общественная дискуссия затянулась почти на полтора года, но в конце концов общество успокоилось и выработало некий консенсус, заключавшийся в том, что патриарх — нужен, и церковную жизнь, а также взаимоотношения церкви и государства следует реформировать. Но не резко, а постепенно, не разрушая уже достигнутое и избавляясь от отжившего с осторожностью. Дабы, так сказать, не выплеснуть с водой и ребенка.

Несмотря на вроде бы достигнутый консенсус, рубка на Поместном соборе была страшная. Ибо взгляды делегатов оного на то, что может считаться достижением, а что точно является отжившим, разнились кардинально. Группа, объединившаяся вокруг Победоносцева, ставшего делегатом почти автоматически и участвовавшего в Соборе более чем активно, насмерть схлестнулась с группой, возглавляемой прогрессивным крылом церкви, лидером которого был архиепископ Выборгский и Финляндский Антоний. Я в Поместном соборе официально не участвовал, хотя меня там желали видеть очень многие, и вместо себя отправил на него брата Павла. Не захотел слишком заметно влезать в это дело, вызвавшее столь бурный общественный резонанс. При горячей «любви» ко мне «прогрессивной» прессы занятая мною позиция тут же вызовет безудержное желание смешать меня с грязью, что может негативно повлиять на некоторых не слишком разбирающихся в дебрях наших с прессой взаимоотношений депутатов. А это несомненно затруднит продвижение церковной реформы в направлении, которое я считаю предпочтительным. Так что я шифровался как мог, вообще отказываясь комментировать течение общецерковной дискуссии, а на работу Собора воздействовал путем личных встреч с кое-какими влиятельными делегатами, а также через брата — он появлялся у меня во дворце каждый вечер на протяжении всех пяти недель заседаний с подробнейшим докладом.

Впрочем, полностью сохранить видимость собственного неучастия в процессе мне так и не удалось. Когда я ознакомился с уже почти согласованными итоговыми документами Собора, которые приволок мне избранный в редакционную комиссию брат Павел, выяснилось, что группе Победоносцева удалось протащить в них несколько положений, каковые я считал категорически неприемлемыми. Причем, судя по всем раскладам, вероятность их принятия была очень высока… Над тем, как этого не допустить, я ломал голову почти всю ночь, а рано утром, так и не выспавшись, нанес несколько визитов, результатом которых стало, с одной стороны, исчезновение из итоговых документов всего, что меня не удовлетворяло, а с другой — опубликованная тем же вечером во всех газетах сенсационная новость о создании Всероссийского православного попечительского совета. Да, вот так, лидеры мелких фракций и не примкнувшие ни к одной группировке депутаты Собора были мною попросту куплены. Куплены обещанием того, что в обмен на исполнение моих условий они получат возможность «порулить» довольно солидными финансовыми потоками. Ну еще бы, я обязался сразу же перечислить на счет данного совета три миллиона рублей и посулил перечислять столько же и в последующие годы… Вот только никто из свежеиспеченных членов попечительского совета даже не догадывался, что большая часть этих денег уже была запланирована мною на, так сказать, демографическую программу. Семьи здесь и так были многочисленными, но я решил максимально простимулировать рождаемость. Уж больно сильное впечатление на меня произвели статьи в покинутом мною будущем о так называемом «русском кресте». И я хотел перед грядущими испытаниями «накопить» как можно больше русских. Тем более что обойтись это мне должно было по сравнению со всякими «материнскими капиталами» XXI века просто в копейки.

Идея была в том, чтобы, привязавшись к слову «семья», выдвинуть пусть и слегка спорное с точки зрения строгой логики, но весьма красиво звучащее утверждение, что, мол, в истинно русской семье должно быть не менее семи этих самых «я», под которыми подразумевались дети. И по рождении седьмого ребенка счастливым родителям вручалась весьма существенная по крестьянским меркам сумма в размере опять-таки семи рублей. За восьмого выплачивалось восемь, за девятого — девять рублей, и так далее. При среднем приросте населения в два с лишним миллиона новорожденных, с учетом того, что часть из этих новорожденных является первыми, вторыми, третьими и далее детьми в семье, а также что около четверти из оных рождается не в православных семьях, общие расходы на программу должны были составить как раз около двух с небольшим миллионов рублей плюс накладные расходы, плюс содержание аппарата контроля, плюс расходы на пропагандистскую компанию… Короче, для «руления» членам попечительского совета оставались сущие крохи. Ну да и хрен с ним…

Кроме того, развернувшаяся общественная дискуссия привела к еще одному неожиданному результату, охватив довольно широкие слои студенческой молодежи и хотя бы на время заставив их отвлечься от поисков «самой точной и абсолютно верной формулы настоящего всеобщего счастия», к которому — ну это ж совершенно понятно — можно прийти только путем бескомпромиссной вооруженной борьбы, осуществляемой в виде революционного террора либо социальной революции… Мне было совершенно ясно, что этот эффект для большинства продлится недолго. Но, даст Бог, за это время десяток-другой молодых людей проскочит период юношеской экзальтации, вследствие чего число местного варианта шахидов-смертников, то есть бомбистов и стрелков-террористов со снесенными гормональным взрывом мозгами и юношеской склонностью к «простым, всем понятным, легко достижимым неверным решениям»,[23] слегка уменьшится. А вот число жутко необходимых стране молодых и образованных профессионалов, наоборот, возрастет ровно на эту же цифру…

…Когда орудия прекратили грохотать, я выбрался из наблюдательного блиндажа и потряс головой. Хотя огневые позиции находились от нас почти в двух километрах, а мишени еще в два раза дальше, рев орудий неслабо давил на уши. Но я улыбнулся. Как в молодости побывал.

Сервера убыл на родину в начале августа. Перед отходом его крейсерского отряда мы встречались с ним еще раз. И он меня порадовал. Адмирал был сух, деловит и лишен иллюзий. Он поинтересовался у меня возможностью поставок нами испанцам снарядов для испанских орудий и получил от меня заверения в том, что мы готовы поставить любое потребное количество, причем по очень привлекательным ценам. Все равно нам надо было освобождать склады от старых снарядов, потому что использовать их даже для учебной стрельбы не представлялось возможным. Уж очень разной была баллистика. Так что старые снаряды я готов был продавать кому угодно и по цене металлолома. Меньше геморроя с разборкой и утилизацией. Поэтому предложение Серверы нашло у меня самый горячий отклик. Впрочем, и испанцы выигрывали немало. По моим ценам они приобретали два, а по некоторым калибрам и три снаряда за ту же цену, в которую им ранее обходился один. Жаль только, что калибры у нас совпадали в очень небольшом диапазоне. Во всяком случае, морские. С сухопутными было полегче…

Между тем события в Испании разворачивались в довольно благоприятном направлении. По-видимому, по возвращении из России Сервера смог-таки кое в чем убедить опытнейшего Прахедеса Мато Сагасту, вернувшегося во власть после падения правительства Кановаса. Тем более что адмирал был с ним отлично знаком, поскольку в 1892 году входил в правительство Сагасты в должности морского министра. И Сагаста сейчас активно задабривал кубинцев, что сразу же снизило накал сопротивления. К тому же полученное от нас золото позволило энергично заняться ремонтом кораблей, до того проводившимся ни шатко ни валко, а также мероприятиями по повышении) боеспособности армии и флота. Так, например, было дополнительно набрано и отправлено на Филиппины еще около десяти тысяч штыков пополнения. Войска на Кубе тоже были пополнены. Похоже, Сервера так и не внял моему совету — оставить Кубу. Впрочем, возможно, дело было не в Сервере… Кроме того, были дополнительно закуплены вооружение, боеприпасы, продовольствие и амуниция, существенная часть которых была направлена экспедиционным корпусам на Кубе и Филиппинах, а также размещены заказы на их дополнительное изготовление. Только у нас за прошедшую осень испанцы закупили два корабля, изрядно опустошив армейские и флотские склады. Ну да при таких-то ценах…

В принципе я рисковал. После этих торговых операций у нас на складах практически не оставалось резервных боекомплектов к тем орудиям, которые совпадали с испанскими по калибрам, и напади сейчас кто на Россию, воевать нам было бы тяжеловато. Но пока желающих напасть на Россию на горизонте не наблюдалось. Да и калибры, как уже говорилось, у нас с испанцами совпадали в очень узком секторе. Во всяком случае, с боекомплектами главного и среднего калибров большинства наших кораблей все было почти нормально. Поэтому я посчитал подобный риск оправданным. Тем более что выигрыш от этого решения тоже был существенным. Ибо все мои нововведения имели один, но очень большой недостаток: они требовали денег, и гораздо больше, чем все старые, привычные решения. Так что я не брезговал ни единой возможностью заработать хоть сколько-нибудь…

Вообще-то, как я себе это представляю, если бы не резкий рост промышленного потенциала России, вызванный в первую очередь строительством моих заводов, а затем, по цепочке, и общим оживление промышленности и строительства в стране, подавляющее большинство моих нововведений, скорее всего, не появилось бы на свет. Просто не на что было бы исследовать, разрабатывать, конструировать и принимать на вооружение. И единственным выходом для страны оставался бы тот, который она пыталась использовать в прошлой истории: брать «лучшие зарубежные образцы» и повторять их на своей базе, с отставанием в лучшем случае на три-пять, а то и вообще на десять-пятнадцать лет. И все вопли насчет отсталых царских чиновников, гнобящих отечественных изобретателей и стелящихся перед иностранцами, — чушь. И про чудовищную коррупцию — тоже.

Нет, коррупция в России была. Точно. Но, прожив в этом времени уже пятнадцать лет, я был совершенно уверен, что по уровню коррупции Российская империя никак не превосходит ту же Францию, или Италию, или, скажем, САСШ. А по уровню мошенничества так и отстает от них. До таких афер, как французская Панама или некоторые американские акционерные компании по постройке железных дорог, собиравшие десятки миллионов долларов, но не уложившие за время своей деятельности ни мили рельсов, Россия дожила только в 90-е годы XX века. Ибо сравниться с ними могли лишь пресловутые залоговые аукционы. Так что дело не в этом. В стране банально не было денег на осуществление широкомасштабных исследовательских и доводческих программ. Ведь из десяти перспективных разработок до промышленного образца, как правило, доходит одна. Но ведь чтобы получить эту одну, оплачивать разработки экономике приходится по всем десяти. А вот компенсируется потом только та разработка, которая пошла в производство. Все остальное — деньги на ветер… Нет, компенсация потом может принести в разы больше, чем затраты на все десять проектов, но это же потом… а чтобы раскрутить маховик, требуются крупные первоначальные вложения с возможностью длительное время нести безвозвратные потери. У меня такая возможность, вследствие бесперебойного потока достаточно дешево обходившегося мне южноафриканского золота, была (ну да для того все и затевалось). И я сумел запустить этот процесс. Поэтому экономика страны с некоторым скрипом, похоже, сумела в 90-е годы XIX века слегка прибавить темп и начать разгоняться, параллельно с этим изрядно наполнив казну и постепенно переходя в состояние, при котором она уже могла себе позволить разворачивать широкомасштабные исследовательские и доводческие проекты.

Ну а еще одним следствием этого в первую очередь экономического, а уж только потом технологического рывка стало то, что я, как генерал-адмирал, мог распоряжаться куда большим бюджетом, чем в той истории, что осталась ныне только в моей памяти. Ну да суммарный бюджет-то, по моим прикидкам, вырос уже как минимум на треть по сравнению с тем, что Российская империя имела в эти года в истории покинутого мною времени. А я так думаю, что доля флота в этой прибавке была даже непропорционально крупнее. Ибо и авторитет мой тут был гораздо выше, чем у моего «донора» в реальной истории, вследствие чего я отхватил себе такой кусок от общего бюджетного пирога, какой ему ни за что не достался бы. Что в свою очередь позволило мне вполне успешно реализовать некоторые мои задумки по флоту, а теперь уже и по армии. И то ли еще будет…

…Со стороны огневых позиций послышался треск. Я повернулся. Ко мне, стрекоча двигателем, приближался «Скороход-50». Новая модель моего автомобильного завода. Он по-прежнему имел открытый кузов с кожаным тентом, но уже был четырехместным. Эти машины начали производить только в конце прошлого года, и первые десять образцов я передал безвозмездно в ГАУ и Военно-морское ведомство, а также преподнес в дар императору. Две из них обслуживали данный артиллерийский полигон. А что? Расстояния здесь — мама не горюй, а максимальная скорость у «Скорохода-50», как следует из названия, — пятьдесят верст в час. Никакой тарантас не угонится. Количество же инженеров, конструкторов и высокопоставленных военных, по своему статусу и образу жизни растерявших, а порой и не имевших навыков верховой езды, в среднем куда больше, чем во многих других местах. Так что эти машинки быстро были оценены. Правда, первое время пассажиры зачастую передвигались на них зажмурив глаза и вцепившись в борт, а ведь до полной скорости проинструктированные механики пока не разгонялись. Но и сорок километров в час здесь казалось невообразимой скоростью. Конечно, некоторые поезда ходили и побыстрее, хотя средняя скорость оных не превышала тридцати пяти верст в час, да и породистые рысаки на ипподромах могли развить большую скорость. Но в вагоне скорость чувствуется куда меньше, чем в открытом автомобиле, а среди пассажиров автомобилей пока не встретилось ни одного, кто имел бы опыт работы жокеем.

— Ваше высочество! — лихо выпрыгнул из автомобиля начальник полигона, полковник морской артиллерии Сиворад.

— Впечатляет, господин полковник, весьма впечатляет, — благосклонно кивнул я. — Как орудия?

— Великолепно! — Лицо полковника расплылось в широкой улыбке. — Хромовое покрытие ствола повышает его живучесть минимум на треть. А может, и более. Мы уже подошли к пределу живучести старого ствола, без оного покрытия, а эллипс рассеивания увеличился всего на пять процентов. Из старых пушек мы бы уже давно палили в белый свет как в копеечку.

— А серии полностью стандартные? — спросил я.

— Да, двух типов. Один ствол отстреливает серии по пятьдесят выстрелов, с часовыми перерывами имитируя долгий эскадренный бой, а второй, того же калибра, — по двадцать, с таким же перерывом. После чего геодезисты производят съемку эллипса рассеивания, а затем все имеющиеся воронки засыпаются, и наутро начинаются новые серии.

На это мне сказать было нечего. Только порадоваться. Что ж, исследовательскую работу в масштабах как армии, так и флота я наладил довольно успешно. Будем надеяться, это как-то повлияет на боеспособность и одной, и второго. Хотя здесь, скорее всего, большее влияние оказывает система боевой подготовки. И если во флоте с этим так же все было более-менее; стрельбы и учебные походы проводились регулярно, то с армией дело обстояло гораздо хуже. Генеральный штаб и военный министр очень ревниво относились к любому моему вмешательству в военные дела. Так что в армии мне удалось частично воздействовать на подготовку лишь двух категорий военнослужащих — пулеметчиков и, пока еще в небольшом, но довольно быстро увеличивающемся масштабе, артиллеристов. И то под маркой внедрения в войсках нового вооружения. К настоящему времени общее количество пулеметов в русской армии составляло сто единиц. Они были объединены в десять пулеметных рот по десять пулеметов в каждой. Расчет пулемета составляли пять человек (наводчик, его помощник, заряжающий, подносчик лент и возничий, являющийся еще и подносчиком патронов), перемещающихся вместе с пулеметом на специальной двуколке. На ней перевозились сам пулемет на треножном станке с быстросъемным креплением, напоминающим станок для пулемета Шварцлозе времен Первой мировой, пулеметный щиток, расчет пулемета, три коробки с пулеметными лентами на двести пятьдесят патронов, ящик с винтовочными патронами и две канистры по шесть литров для воды, предназначенной для наполнения охлаждающего кожуха пулемета. Роты планировалось придавать дивизиям, но пока они были не пришей кобыле хвост и по молчаливому, скорее даже не одобрению, а… непротивлению армейцев отданы мне на откуп. То есть их формированием, оснащением и боевой подготовкой занимался лично я. Тем более что еще по одной точно такой же пулеметной роте имелось в составе двух бригад и одного полка морской пехоты. На этом пока было все. Увеличивать количество пулеметных рот военное ведомство в ближайшее время не планировало. И остальная продукция пулеметного цеха моего оружейного завода прямым ходом шла на экспорт. Я вообще старался максимально охватить международный рынок оружия. Поскольку это позволяло, во-первых, развивать производственные мощности за счет поступления денег от зарубежных контрактов, и во-вторых, впоследствии еще и содержать избыточные мощности по производству оружия и боеприпасов. Причем содержать опять же не за свой, а за чужой счет. Оружие, как и любое техническое устройство, имеет свойство в процессе эксплуатации изнашиваться, ломаться, для поддержания его в боеготовом состоянии требуются запчасти, и чем больше наших винтовок и пулеметов мы сейчас продадим, чем большее их количество окажется на вооружении других государств, тем больший рынок мы создадим. И тем большие мощности будем содержать для его обслуживания. Что должно очень пригодиться стране в грядущей мировой войне… Поэтому я иногда и демпинговал, стараясь перебить контракты у немцев, французов или американцев. Не хрен им отдавать наши деньги. Даже если эти деньги пока находятся в руках у кого-то другого… К тому же большие объемы производства всегда и везде вызывают снижение себестоимости единичного образца. Даже винтовка для нашей собственной армии при суммарном производстве в десять миллионов единиц обойдется пусть не намного, но дешевле, чем она же, но при производстве всего четырех-пяти миллионов единиц. А если разница в объемах производства окажется еще значительнее… А что? Автомат Калашникова (тоже русская, кстати, разработка) в мое время по некоторым подсчетам вообще занимает пятую часть всего выпущенного на Земле оружия. А если брать аналоги, так того же «Маузер-98» в различных вариантах за время его производства выпущено около ста миллионов. А он тут еще даже не создан… ну или как минимум не принят на вооружение. Причем я бы не сказал, что эта винтовка имеет ключевые преимущества перед тем вариантом «мосинки», который принят на вооружение у нас. Так что кое-какая фора у нас пока еще есть. И почему бы нашей «мосинке» не повторить успех маузера? Ну или хотя бы не приблизиться к нему насколько возможно…

С полигона я уехал вечером на собственном «Скороходе-50» в сопровождении еще одного, в котором сидели четверо охранников из состава четвертой роты Гвардейского флотского экипажа, вооруженных новыми немецкими пистолетами-карабинами, появившимися в продаже только полтора года назад. Согласно разработанной Канареевым инструкции, охранник на переднем сиденье моего автомобиля во время движения обязан был держать в руках маузер без примкнутого приклада в полной готовности к немедленному открытию огня. Во втором автомобиле водитель и охранник, занимавший переднее сиденье, не брали оружия на изготовку и в случае нападения обязаны были немедленно выпрыгнуть из автомобиля и броситься мне на помощь. А вот те, кто устроился на заднем сиденье второго автомобиля, держали маузеры с присоединенными кобурами-прикладами и находились в готовности к немедленному открытию огня. Данная инструкция появилась после того, как жандармское управление раскрыло аж две боевые группы эсеров, готовивших покушение на мою особу. Похоже, я нынче стал крайне раздражающей фигурой для революционеров всех мастей, поскольку, незаметно для себя, сделался неким олицетворением двух постулатов, ставящих крест на их надеждах и помыслах. Вследствие того что, во-первых, показывал реальную альтернативу развития страны без восстаний и революций и, во-вторых, своей деятельностью как бы подтверждал право Романовых и далее царствовать в России. Поскольку «Скороход-50», в отличие от блиндированной кареты, не имел закрытого бронированного кузова, пришлось увеличить охрану и разработать меры на случай попытки покушения в дороге. Отказаться же от поездок на автомобиле я не мог. Неторопливость, передвижения на тяжелой блиндированной карете, как, впрочем, и на любом средстве передвижения мощностью в одну-две или даже шесть живых лошадиных силы, меня уже достала… Слава богу, сама скорость автомобиля, превосходившая скорость тяжелой блиндированной картеры раз в пять-семь, уже являлась неплохой защитой — стрелять по движущейся цели куда сложнее, да и с бомбометанием все непросто. Запалы мгновенного действия местные террористы практически не использовали, поскольку эти запалы, сделанные в кустарных условиях, частенько взрывались даже не в руках метателя, а прямо в подпольных лабораториях. Запалы же с замедлением давали такой разброс времени взрыва, что поразить им автомобиль, несущийся на сумасшедшей скорости сорок верст в час, было практически невозможно. В общем, фора перед террористами как минимум в два-три года у меня есть. А там и автомобили с закрытым кузовом, который можно будет забронировать, подоспеют…

Первым, кого я встретил по прибытии во дворец, был Канареев. Я кивнул ему и молча двинулся вверх по лестнице. Похоже, у Канареева серьезные новости — значит, поговорим в кабинете.

— Ну? — коротко спросил я, усаживаясь в кресло.

— В Гавану прибыл американский военный корабль, — коротко доложил он. — Броненосец второго класса «Мэн».

— Уже? — слегка ошалел я.

О том, что этот американский корабль, послуживший главным поводом для начала Испано-американской войны, взорвался на рейде Гаваны вечером 15 февраля 1898 года, я знал. Но когда он туда прибыл — не представлял. Сейчас же еще январь. Это что, американцы перенесли провокацию на более ранний срок или как? Черт, как все зыбко…

Канареев молча ждал. Я напряженно размышлял. Для информационного обеспечения Испано-американской войны мы разработали специальную операцию, целью которой было вытащить на белый свет всю подноготную провокации с «Мэном». Но я исходил из того, что «Мэн» прибудет в Гавану перед самым подрывом. Так что, если я в этом прав, информационную компанию против САСШ надо разворачивать уже завтра-послезавтра… Вот дерьмо, разработанную операцию придется серьезно корректировать!..

И тут я задумался. А если «Мэн» и в оставленной мною истории тоже пришел в Гавану приблизительно в это время и сейчас все идет своим чередом?.. И что мне делать, если он спокойно простоит на рейде до злополучного 15 февраля? Начать информационную компанию раньше? Так мы спугнем авторов провокации, и… броненосец может вообще не взорваться! Тогда вся информационная операция пойдет прахом и выставит прикормленных моими агентами журналистов полными болванами… да еще и сделает их нашими врагами. А это есть очень и очень плохо. Мы скрупулезно отбирали лучших, и если они захотят работать против нас… Конечно, никто из моих агентов, контактирующих с журналистами, не выступал перед ними не то что в роли моих доверенных лиц, но даже и в качестве русских подданных. Большинство уже проплаченных материалов не имели никакого отношения к России и в основном лили, так сказать, воду на мельницу других государств. Ибо на данном этапе главным было привязать ко мне журналистов регулярными денежными выплатами, а что они там будут писать, пока являлось второстепенным… А подобное развитие событий просто обнулит все вложенные в создание этой сети усилия и деньги. Ну а если, не дай бог, кто-нибудь из этих ушлых ребят еще и вычислит, кто же на самом деле их подставил…

Но и это было не самым страшным. Если мы спугнем американцев и они решат отказаться от идеи начать войну в текущем году, это может обернуться куда большими потерями. Ведь испанцы именно сейчас подходят к пику боеготовности. Эвон как активно стараются. Деньги, полученные от нас, тратят не жалея. Но находиться в таком состоянии они способны недолго. Год, максимум полтора. А потом всё — у них закончатся и деньги, и энтузиазм. Так что совсем скоро они снова погрузятся в дремоту, у подготовленного личного состава истекут сроки службы, и через два-три года испанские армия и флот снова придут в свое привычное полуразрушенное состояние. И если американцы ударят именно тогда, все будет еще хуже, чем в уже известной мне истории. Потому что испанцы окажутся на том же самом уровне, а американцы за это время станут куда сильнее…

С другой стороны, опоздать — тоже плохо. Нет, есть надежда, что испанцы на этот раз пустят янки больше крови, чем в том варианте истории, который здесь знал только я, но… если мне не удастся компания по вытаскиванию за ушко да на солнышко истинных виновников начала этой войны, то никаких тарифных войн и эмбарго против американцев не будет. И это значит, что я ухнул в трубу почти десять миллионов рублей золотом, которые потратил на подготовку своих действий в условиях жесткой конфронтации Европы и Америки. А также тридцать миллионов из казны страны. Более того, истинные виновники этой войны на ней еще и заработают. Как деньги, так и немалый международный авторитет. И что меня особенно бесило, это будут именно те деньги, которые я собирался положить в собственный карман. Что же делать, что делать?..

Канареев молча ждал.

— Значит, так, — принял решение я. — Весь план переигрываем. Пусть наши ребята подберут какие-нибудь совсем уж мелкотиражные газетенки. Желательно, связанные с портами, моряками, ну и так далее. Может, орган профсоюза докеров или что-то местное — не важно. В данный момент важен сам факт появления информации заранее, до провокации, а охват, наоборот, нужен минимальный. Чтобы не спугнуть… Еще один ключевой момент — пьянство. То есть потребны репортеры или даже владельцы… в мелких газетенках часто бывает так, что владелец еще и сам себе репортер, наборщик, да и печатник, нередко, тоже… пьющие. Подобрать таких, напоить и поведать им историю — ну типа подкупили меня, я заложил мину, которая должна отправить наших же хороших ребят на дно, а сейчас сердце мучается — потому и пью. О, так ты газетчик? Слушай, а напечатай — пусть ребята прочитают и держат ухо востро.

Канареев мотнул головой:

— Не напечатают.

— Напечатают, — не согласился я. — Если собеседник, мучимый совестью, еще и сунет в лапу десять фунтов или двадцать марок… нет, лучше двадцать долларов, как раз из «грязных» денег… так почему бы и нет? — Я замолчал, поразмыслил и добавил: — А если даже и не напечатают — в день выхода номера напоить до изумления и внести изменения в макет. Чтоб, если репортер-владелец заметит, он думал, будто все сделал сам, по пьяни.

— Заметить действительно могут. И исправить.

— Заметят так заметят, — вздохнул я. Как все было просто в первоначальном плане: подкинуть информацию профессионалам, подгадав таким образом, чтобы сенсация появилась на страницах европейских газет за несколько часов до того, как будет подорван «Мэн». В этом случае американцы никак не отвертелись бы. А теперь…

— Страны те же?

— Да, Англия, Франция, Германия и Швеция. Причем согласуйте так, чтобы заметки появились не одновременно. Как будто наш «раскаивающийся» плывет неким маршрутом по европейским морям, а по пути пьет и треплет языком.

— Время?

Я дернул щекой.

— Не критично, но тянуть не стоит. Все может произойти уже завтра, тогда мы точно опоздаем. Но спешить тоже не надо. Можем упустить какие-нибудь детали, которые нам потом помешают. Опоздаем так опоздаем. И из этой ситуации постараемся вытянуть все, что сумеем… — Я минуту подумал. — Да и если придется прибегнуть ко второму варианту, то есть спаиванию, пусть поработают над стилистикой. Заметка должна быть максимально похожа на стиль пьяницы.

— Понятно. Уже подготовленных людей из числа писак не будем задействовать?

— Возможно, будем… — Я снова задумался. — Сделаем так. Пусть после появления заметок в этих газетенках агенты купят несколько экземпляров. Если до назначенного срока операции «Мэн» не взорвется, включим и уже подготовленный вариант. Для наших подкормышей даже будет более убедительно, если все то, что мы им подсунем, окажется уже где-то напечатано, хоть и в таких «подтираловках»… Ну и в этом случае будет неплохо «забыть» еще экземплярец-другой в каком-нибудь публичном месте. Лучше там, где собираются журналисты или, скажем, адвокаты. У тех тоже языки что помело… Да еще и как-нибудь выделить, ну там отчеркнуть или обвести нужную заметку. Но это уже на следующий день после того, как все произойдет. И с этим не перебарщивать. Два экземпляра — не более. Если даже они не сработают — ну и пусть… Короче, что я тебя учу? Давай готовь план операции и мне на утверждение.

Канареев кивнул и вышел. А я потер лицо ладонью. Черт, какой тяжелый день…

Конец января и первые две недели февраля прошли в напряжении. Макаров, сменивший по отношению ко мне гнев на милость, прислал телеграмму из Англии, где на верфях Ньюкасла строился первый ледокол, предназначенный для арктических льдов. Он сам напросился наблюдать за этим проектом, когда испытания новых снарядов перешли в фазу рутины.

Я не помнил, когда в реальности был заложен «Ермак», но здесь, у нас, он был заложен в начале прошлого года после окончания работы большой проектной комиссии, в которую входили около десяти человек, в том числе Менделеев. До позапрошлого года я о ледоколах и не вспоминал, но затем ко мне обратился Макаров и с воодушевлением принялся убеждать меня в необходимости постройки такого корабля. Тогда-то я и припомнил «Ермака». И прикинул, что, если здесь Русско-японская война будет развиваться примерно так, как это было в реальной истории, и придется собирать вторую тихоокеанскую эскадру, то от Питера до Владика через Северный морской путь всего около четырнадцати тысяч километров. А если я правильно помню, вторая тихоокеанская эскадра вынуждена была пройти более тридцати и — с измученными командами, изношенными механизмами и заросшими днищами — вступить в бой. Если же она без боев проскочит во Владивосток (а это вполне реально, при условии, что мы успеем накопить опыт эксплуатации «Ермака» и через пару-тройку лет построить еще несколько линейных ледоколов), там экипажи слегка отдохнут, подшаманят корабли, почистятся, и… Ой как интересно получается.

Что же касается дальности хода, все новые корабли сейчас закладываются с нефтяным отоплением котлов; слава богу, на крейсерах, являющихся развитием моей «золотой» серии, оно уже отработано, а заправка кораблей с танкеров в море — это вам не перегрузка угля с угольщиков. В разы легче и быстрее. Тем более что сделать это в море, с учетом одной промежуточной заправки в Архангельске, придется всего один раз…

Короче, деньги на постройку «Ермака» я выделил из собственных средств, так что заказ был оформлен молниеносно, и все это время я весьма активно отслеживал процесс постройки ледокола. Но сейчас мне было не до него… Более того, я отодвинул в сторону даже разработку проекта укреплений Порт-Артура. Наши корабли заняли его еще в декабре 1897-го. Причем это произошло так, что я долго и воодушевленно плевался. Потому что государство, да еще такое, как Россия, просто не может себе позволить уподобиться, скажем, бандитам 1990-х. Мы просто… отобрали Порт-Артур у китайцев. Внаглую. Наплевав на все заключенные у нас с ними договоры. Поступив так, как до сего момента позволяли себе поступать только англичане и немцы. Ну и чем мы тогда лучше их?.. А японцев наш поступок взбесил. Потому что всего лишь два с половиной года назад мы вместе с немцами и французами заставили их уйти из захваченного ими по результатам Японо-китайской войны Порт-Артура. Сделав умное лицо и призвав их к непременному соблюдению морали и норм международного права. А затем немцы оттяпали себе Циндао, и сразу же после этого мы подгребли под себя Порт-Артур. Безо всяких оснований и всего лишь за банальную взятку. М-мерзко…

Но делать было нечего. Сам же отказался от всех постов, на которые меня тянул Николай, вот потому и возможностей проконтролировать подобные ляпы у меня слишком мало. А с другой стороны — незамерзающий порт на Тихом океане России нужен? Да уж не помешает. Возможности погреть руки в Китае и Корее тоже, скорее всего, благотворно отразятся на нашем бюджете. Причем, если мы с доброй миной от таких возможностей откажемся, это отнюдь не означает, что те же корейцы и китайцы смогут использовать свои ресурсы для себя любимых. Все равно они попадут в чьи-нибудь загребущие руки — немцев, японцев, англичан. Так пусть лучше мы…

Так что поначалу за разработку планов укреплений Порт-Артура я взялся с жаром, тем более что у меня для этого имелись и личные впечатления, и фотографии, сделанные во время посещения гавани Люйшуня во время моего первого и пока единственного путешествия на Дальний Восток на крейсере «Владимир Мономах». Впрочем, естественно, это были только прикидки. Действительный план укреплений будет разработан только после проведения геодезической съемки и привязки на местности. То есть после работы проектной группы в самом Порт-Артуре. Куда она и должна была отправиться в марте сего года на пароходе Доброфлота. Я же приказал начать накопление цемента, арматуры, проката и других строительных материалов, чтобы немедленно по утверждении проекта начать их заброску в Порт-Артур. А также предусмотреть в бюджете флота покупку минимум пяти экскаваторов и заказ на постройку во Владивостоке большой драги для углубления гавани. Опять репортерская свора начнет визжать, что я растранжириваю бюджет флота на покупку ненужных вещей у себя самого…

Но сейчас все это отошло на второй план. «Мэн» стоял в Гаване, и более ничего мне в голову не лезло.

И вот наконец наступило 15 февраля.

Глава 8

— И сим утверждаю представленный устав… — Николай торжественно поставил свою подпись и выпрямился, окидывая собравшихся горделивым взглядом.

Я молча стоял, слушая нашего царя и самодержца. И настроение у меня было просто великолепное. Впрочем, оно оставалось таковым уже почти четыре месяца. А причин тому с течением времени становилось все больше…

Все началось 16 февраля. «Мэн» взорвался. Из осторожности мы не стали, как это было в первоначальном плане, заранее выпускать акул пера крупного калибра. Зато, едва только сообщениями о взрыве вскипели все телеграфные агентства, акулы развернулись на полную катушку. В ход пошло всё. И что сведения о том, что американцы собираются сами взорвать свой корабль, появились аж за двадцать дней до взрыва, и ехидные вопросы. Почему это практически весь экипаж «Мэна» оказался укомплектован исключительно чернокожими? Как это сообразуется с практикой комплектования команд в американском флоте? И как так получилось, что при взрыве корабля не погиб ни один белый офицер? И многое-многое другое, что в основном было истинной правдой — очень неприятной правдой — и лишь отчасти даже не ложью, а… ну, не слишком достоверными предположениями. Или просто этакой яркой иллюстрацией. Типа того, как господин Колин Пауэлл, убеждая Совбез ООН в наличии у Хуссейна оружия массового поражения, потрясал пробирочкой со спорами якобы «сибирской язвы». И что с того, что ни «сибирской язвы», ни какого-либо другого оружия массового поражения у Хуссейна потом не обнаружили? Дело-то было сделано…

Янки держались стойко и отвергали любые обвинения, твердя, что американский военный корабль взорвался в испанской гавани и что все указывает на признаки применения мины. Испанцы резонно заявляли, что результатом взрыва мины была бы пробоина снаружи корпуса, а не взрыв изнутри, разваливший корабль пополам, как оно получилось в данном случае. К тому же вон европейские газеты пишут, что дело не такое простое и есть свидетельства того, что… Испанцам здесь, в Европе, в сложившейся ситуации верили больше, поэтому некоторое время я опасался, что американцы не рискнут атаковать. Но мне помогли сами американцы. В частности, их пресса. Херст, и так уже взвинтивший градус антииспанской пропаганды до предела, с таким напором принялся марать грязью и всю Европу в целом, что американцы начали воспринимать приближающуюся войну как что-то вроде второй войны за независимость. Мол, на этот раз на свободолюбивую Америку ополчилась уже не греховная Англия, а вообще вся Европа, так что отстоим родные дома и нивы, защитим детей и стариков… ну и все такое прочее. В такой обстановке пойти на попятный для любого американского политика означало мгновенную политическую смерть. Поэтому Конгресс быстренько выделил деньги, начался новый набор в армию, а морской министр затеял переговоры о срочном приобретении военных кораблей. Я с радостью предложил им наше старье типа «Князя Пожарского», «Владимира Мономаха» или «Дмитрия Донского», что же касается их попыток приобрести что-то более современное, согласился вернуться к этому вопросу в будущем, когда строящиеся корабли поступят на вооружение нашего собственного флота. Мол, все, что можно, уже продали. Тем же испанцам. Остального себе не хватает. Так что от нас американцы отстали. Да и в Европе их встретили не слишком ласково. Но англичане кое-что продать согласились. Впрочем, мелкое и тоже не особенно современное. Немцы же категорически отказались, как и французы. И американцам оставалось лишь перекупать корабли у латиноамериканцев — уже имеющиеся и еще строящиеся, причем в большинстве своем на европейских верфях. Это должно было обойтись янки в круглую сумму.

Короче, все шло хорошо. А после того как американцы начали захватывать испанские корабли, открыв тем самым боевые действия, все пошло еще лучше…

— Поздравляю вас, господа, и желаю вам всяческих успехов на этом, вне всякого сомнения, достойнейшем из поприщ, — торжественно закончил Николай II свою короткую речь.

Все оглушительно захлопали. Я огляделся. А что, комитет у нас что надо. Историк, архитектор, издатель, пара академиков, три художника, с десяток промышленников и… великий князь. Самые сливки, так сказать. Только и создавай политическую партию. Правда, Думы нет, так что избираться некуда. Да и дело, которое затеваем, пользы стране принесет, надеюсь, куда больше, чем любая Дума.

Идея принадлежала братьям Васнецовым, хотя изначально они считали ее безумной, а ко мне обратились вследствие того, что видели во мне, во-первых, не меньшего безумца, чем они, и во-вторых, человека близких эстетических предпочтений. Ну, так они выразились. Всем же было известно, что и свои заводы, и сам город Магнитогорск я застраивал зданиями в псевдорусском стиле. Так что они надеялись найти во мне соратника. Заключалась же идея в следующем. Оба брата Васнецовых — Виктор и Аполлинарий, полагали, что детям надлежит расти… в сказке. В русской сказке. А превратить в сказку можно то, что пока еще является недостижимой мечтой для многих крестьянских детей и детей с городских окраин. Поэтому они нарисовали несколько теремков и пошли уговаривать меня начать строить школы для бедных по их проекту, правда, не очень-то надеясь на положительное решение. Но в том, что я их непременно выслушаю, Васнецовы были уверены. Я и выслушал. Затем посмотрел эскизы, вернее картинки, поскольку на эскизы то, что они нарисовали, не тянуло совершенно, хмыкнул и сказал, что подумаю.

В принципе заниматься повышением уровня образования в стране было необходимо. И я собирался принять в этом участие. Потому что на тот процесс, в котором так или иначе не участвуешь, ты никак повлиять не можешь. Нет, повозмущаться любят все. А особенно «интеллект и совесть нации» под названием интеллигенция, сидящая на кухне и под бухло гундящая о том, какие у нас поганые президент, премьер, милиция, олигархи, начальник, соседи и вообще вся страна. Или отрывающаяся на ту же тему в Интернете. Я этого никогда не любил. Не нравится что-то — иди и исправь. Не можешь — заткнись и занимайся тем, на что способен. А все свои оправдалки насчет того, что ты «имеешь право» гундеть или там «не хочешь лезть в это дерьмо», — засунь себе в жопу. Если я хотел, чтобы русское образование помогло мне создать страну, которую я мечтал получить на выходе, то есть после всех своих усилий, мне в это рано или поздно все равно следовало влезть. Причем с ногами и руками. Я, правда, планировал этим заняться чуть позже, после Русско-японской, но если уже появились люди, готовые взяться за это прямо сейчас, да еще с такой отличной идеей, — почему бы и нет? Тем более что момент вполне себе подходящий. Витте сейчас, несмотря на нашу с ним взаимную неприязнь, буквально ест у меня с руки. Ему с его денежной реформой очень нужно золото, а три четверти всего золота, имеющегося в России, — у меня. Так что пока никаких палок в колеса он мне ставить не сможет по определению. Так чего бы не начать?

…Ко мне тихонько подошел Сытин[24] и, потирая руки, прошептал:

— Сейчас только сообщили: Сервера потопил еще два корабля янки в Атлантике.

Я усмехнулся. Все идет отлично…

Адмирал меня не подвел. По-видимому, он очень внимательно прочитал те листки, которые я передал ему. Ничего особенного в них не было — просто обоснование обрывков той информации о реальном течении Испано-американской войны, которые сохранились у меня в памяти. А сохранилось там не много. Если коротко, так только то, что американцы начали боевые действия на Филиппинах. Сведения о «Мэне» я в записки не включил, поскольку никак не мог обосновать их появление. Нет, о разгроме эскадры Серверы я тоже кое-что помнил. Но этого я так же привести не смог, потому что тогда получилось бы пророчество, а не серьезный документ. В общем, я приготовил выжимку из части своих воспоминаний, более или менее убедительно пояснив, почему будет так, а не иначе, ну и до кучи — экономический анализ торговых путей и финансовых интересов американцев в различных частях света. А также прикидки их возможных действий, исходя из имеющихся в их распоряжении сил и средств.

До начала боев испанцы успели-таки привести в полный порядок крейсера своей практической эскадры и вплотную занялись броненосцами. Относительно современным у них был только один — «Пелайо», но они начали спешно доводить до ума вообще все, что только смогли наскрести. Когда в конце февраля Сервера отбыл с крейсерской эскадрой, состоявшей из трех броненосных крейсеров типа «Инфанта Мария Тересия», на котором он держал свой флаг, броненосного крейсера «Кристобаль Колон» итальянской постройки и двух купленных у нас и получивших в испанском флоте имена «Эль Сид» и «Фердинанд Католик», вроде как на Канарские острова, испанцы лихорадочно пытались сделать хоть какое-то подобие броненосной эскадры из ничего. И спешно достраивали «Эмперадор Карлос V». Официально в задачи Серверы входило, во-первых, препятствование попыткам американцев захватить Канары и сделать их своей базой для операции в Европе, а во-вторых, дождавшись подхода нескольких броненосцев, он должен был двинуться оттуда к Кубе. «Вроде как на Канарские острова», потому что в начале апреля его корабли встали под угольную загрузку в Акабе. Никаких американских агентов в этой африканской дыре не было и быть не могло, а отношения с европейскими странами у янки к тому моменту оказались столь натянутыми, что информация об этом факте дошла до них только после разгрома эскадры Девея. Больше всего вопросов вызвало то, как испанцам удалось незамеченными пройти Суэцкий канал. Похоже, англичане и на этот раз попытались сыграть в свою любимую игру, с одной стороны — согласившись продать американцам пару боевых кораблей, а с другой — позволив Сервере дойти до Филиппин незамеченным…

Так что на этот раз у янки на Филиппинах с самого начала все пошло не так. Во-первых, испанцы были чуть лучше подготовлены. «Чуть», потому что, несмотря на подкрепления, численность испанских войск на Филиппинах все равно казалась мне недостаточной. Да и с тяжелым вооружением дело было не очень. За прошедший год испанцы сумели усилить Филиппины только пехотой и двумя батареями закупленных у Круппа дальнобойных крупнокалиберных орудий. Кроме того, эскадра Монтехо, хоть и несколько поднявшая в последнее время интенсивность боевой подготовки, не была усилена ни одним боевым кораблем. Что меня, регулярно получавшего сведения обо всем, что творилось не только в Испании и САСШ, но и на всех предполагаемых театрах боевых действий, довольно сильно волновало.

Как выяснилось чуть позже, мои волнения имели под собой основания. Испанцы к войне на Филиппинах подготовились из рук вон плохо, и многое из того, что они вроде как сделали, оказалось обыкновенной туфтой. Но, как это не парадоксально, туфта их и спасла.

Девей подошел к Маниле рано утром 1 мая. Монтехо и береговые батареи его прошляпили, так что он сумел выйти на траверз стоящих на якоре испанских кораблей незамеченным. Тревогу испанцы сыграли, когда он уже начал обстрел. И к тому времени, как испанцы стали отвечать, американцы уже добились нескольких попаданий и одна из канонерских лодок Монтехо горела. В общем, начали они хорошо. Но затем ситуация развернулась на все сто восемьдесят градусов…

Как позже выяснилось, крупповским пушкам не нашлось места на уже оборудованных батареях, прикрывавших Манилу, поэтому их выгрузили у арсенала Кавите. Там они торчали, мозоля глаза начальнику арсенала, почти месяц, после чего он приказал убрать их с глаз долой и оборудовать батарею на самом конце мыса. Чем испанцы занялись, как обычно, ни шатко ни валко. И к моменту прибытия американцев никакой полноценной батареи там не оказалось — не были оборудованы артиллерийские площадки и расчищены сектора обстрела, орудия стояли вразнобой, снаряды лежали где ни попадя. Да и личный состав ночевал далеко от своих орудий — в рыбацкой деревушке, которая была расположена в полумиле от будущей батареи. С началом обстрела артиллеристы, продрав глаза, бросились к своим пушкам, однако добрались до них уже после того, как эскадра Девея прошла, отстрелявшись, мимо испанских кораблей и удалилась на север. А вот когда американцы вернулись…

Похоже, Девей собирался воспользоваться мысом как прикрытием, чтобы подойти к испанским кораблям поближе и расстрелять их в упор сосредоточенным огнем. Ответного огня он не боялся. Испанская эскадра была слабее американской в разы, если не на порядок. Максимум, чего стоило опасаться, — это поцарапать краску на башнях. Но о наличии на мысу артиллерийской батареи весьма крупного калибра американцы даже не подозревали. Ну не было там ничего, что хотя бы отдаленно напоминало батарею, — заросли и заросли…

О том, что случилось далее, предположения разделяются. Кто-то говорит, что на этой недоделанной испанской батарее нашелся толковый артиллерийский офицер, который, увидев, что американцы идут на расстоянии всего около мили от берега, решил дождаться момента максимального приближения американской эскадры к свой позиции. Кто-то утверждает, что, если офицер там и был, то обычный, а все дело в том, что у испанцев не были расчищены сектора обстрела и они смогли стрелять только после того, как американские корабли оказались прямо напротив батареи… Как бы там ни было, первый выстрел прозвучал, когда расстояние до американских кораблей было всего чуть больше мили. Практически в упор. И батарея сразу же добилась накрытия. Так что испанцы после первого же залпа перешли на беглый огонь, и уже на третьем залпе в идущую во главе кильватерной колонны «Олимпию» попало два снаряда. Флагман Девея не имел бортовой брони, поэтому оба снаряда, выпущенные с расстояния всего одной мили, нанесли ему страшные разрушения, разбив одну из паровых машин и повредив рули, отчего «Олимпия» мгновенно окуталась паром, резко снизила скорость и выкатилась из строя, заложив правую циркуляцию, вследствие чего еще более приблизилась к берегу. Испанцы дали по ней еще три залпа, не добившись попаданий (что явно показывало уровень подготовки их расчетов), после чего перенесли огонь на третий американский корабль в линии. Опять же, скорее, не столько вследствие некой осмысленной тактики ведения боя, а вследствие того, что «Олимпия» была уже не видна наводчикам орудий из-за нерасчищенных секторов обстрела, а второй крейсер в линии американцев также почти скрылся из их поля зрения. Это лишь подтверждало вторую версию причины столь удачного открытия огня. Третий крейсер обошелся одной сбитой трубой и небольшим пожаром на юте, а вот на пятом корабле Девея — мореходной канонерке — испанцы оторвались по полной. Спустя шесть залпов она взорвалась, заставив следовавшие за ней корабли отклониться севернее.

И в этот момент произошло еще одно событие, ставшее для Девея впоследствии роковым. «Олимпия», продолжая циркуляцию, выскочила на мелководье и села на мель. Перед американцами встала дилемма: бросить один из самых современных и сильных кораблей своей эскадры и уйти, поскольку сражение явно не задалось, или, пользуясь все еще сохраняющимся подавляющим превосходством своего флота (даже флагманский корабль испанцев «Рейна Кристина» был лишен брони и обладал чрезвычайно слабой артиллерией), попытаться додавить испанцев. После некоторого размышления адмирал Девей принял промежуточный вариант. Рисковать и ввязываться в бой он не решился. Если уж на этом с виду пустом мысе у испанцев откуда ни возьмись появилась замаскированная батарея, то что там ждет дальше — вообще непонятно. А испанцы, вот сволочи, не собираются покидать порт и выходить для боя в открытое море. Поэтому он решил блокировать парой своих наиболее мощных кораблей все попытки испанцев приблизиться к месту, где сидит на мели «Олимпия», после чего снять с мели свой пострадавший флагман и уже тогда удалиться. Однако для этого сначала следовало подавить так сильно нагадившую им испанскую батарею. И Девей приказал остальным американским кораблям сосредоточить огонь на злополучном мысе. Испанцы тоже не сидели сложа руки и, где-то подрубив ветки и расчистив сектора, где-то просто перетащив орудия на новые места, сумели открыть ответный огонь по противнику. «Олимпия» же в перестрелке участия не принимала — сев на мель, она завалилась на правый борт так, что ее орудия лишились возможности вести прицельный огонь по берегу и оказались беспорядочно направлены в разные стороны. Однако капитан «Олимпии» решил разрядить главный калибр выстрелом, на чем ее участие в перестрелке и закончилось. Испанцы тоже перестали ее обстреливать, сосредоточившись на тех кораблях, которые вели огонь по ним самим.

Артиллерийская дуэль продолжалась до темноты, но, возможно вследствие того что американцы оттянулись от берега на четыре мили, а условия для стрельбы испанцев никак нельзя было назвать не то что идеальными, но и просто приемлемыми, не привела к серьезным результатам. Комендоры янки явно были опытнее испанцев, но те сидели в густых зарослях. Итогом перестрелки стало то, что американцы заставили замолчать три испанские пушки, а испанцы добились нескольких попаданий, на этот раз вызвавших всего пару небольших пожаров…

Вернее, один результат был. И серьезный. Более того, повлиявший на все течение этой войны. Пара американских двухсоттрехмиллиметровых снарядов, выпущенных из беспорядочно задранных вверх пушек кормовой башни «Олимпии», долетели до Манилы. Один из них разорвался на окраине, свалив дерево и ранив привязанную к забору соседнего дома козу, а вот второй… Второй попал для американцев очень неудачно — в дом. И ладно бы, ну подумаешь, погибли бы несколько испанцев, а то и вообще филиппинцев — эвон их в нескольких милях от Манилы, у Кавите, пачками убивают. Но, к несчастью для американцев, этот дом принадлежал не филиппинцам и не испанцам, а представительству «Ллойда», где в тот момент собрались на совещание несколько десятков подданных Британской империи, озабоченных важнейшей проблемой повышения страховых тарифов на морские перевозки вследствие начавшейся войны. После взрыва крупнокалиберного снаряда из двадцати семи человек в зале заседаний выжили шестеро. Все они остались прикованными к кровати инвалидами. Правда, двоим через два месяца пришлось покинуть свои кровати и выступить в парламенте на слушаниях, посвященных введению торгового эмбарго Америке…

Между тем, после того как стемнело и прекратился обстрел, американцы приступили к лихорадочным работам по снятию с мели «Олимпии». Но тут оживились испанские корабли, до сего момента и носа не показывавшие из бухты Кавите. Рисковать своими крупными кораблями Монтехо не стал. А вот малые безбронные крейсера испанцев попытались в темноте приблизиться к американским кораблям и атаковать. Американцы довольно быстро отогнали их, повредив почти все, но одна из выпущенных испанцами мин Уайтхеда добралась-таки до американского легкого крейсера и отправила его на дно. Он просто разломился на две части. Так что к трем часам ночи испанцы, несмотря на свою вроде как крайнюю слабость, выигрывали у американцев «по очкам». Потеряв всего один слабый корабль, они серьезно повредили сильнейший американский крейсер и потопили два других судна противника. Но Девей пока не считал это катастрофой. В конце концов, перед его эскадрой стояла задача не захватить Филиппины, а лишь защитить американское судоходство в этом районе. Он просто посчитал, что исполнит ее наилучшим образом, если уничтожит единственные имеющиеся здесь испанские боевые корабли. То есть все еще можно было исправить… Когда же американцам удалось около шести утра сдернуть «Олимпию» с мели и дать ход в семь узлов, американский адмирал стал рассматривать вопрос, а не закончить ли начатое дело. Даже со всеми потерями и без учета «Олимпии» его эскадра все равно значительно превосходила испанскую, а в том, что уже имеющиеся к настоящему моменту итоги сражения очень не понравятся Конгрессу, сомневаться не приходилось. Так что он, оттянувшись мористее, вызвал к себе капитанов всех кораблей, чтобы устроить совещание. И именно в этот момент, как ангелы мщения, появились крейсера Серверы…

На Тихом океане Сервера резвился почти месяц. Количество захваченных его крейсерами американских кораблей исчислялось десятками. Ну еще бы — его эскадра была самой мощной в этой части океана. К тому же, прибыв из России с новыми крейсерами и приняв командование над самой боеготовой эскадрой испанского флота, он сумел за короткое время резко поднять ее боеготовность. Он больше не писал безответных рапортов. Он не взывал ни к кому в Кортесах[25] или в высоких кабинетах. Он не выступал в газетах. Адмирал делал дело. В ход шло все — взятки, договоренности с нужными людьми, влияние родственников и друзей, которым он пользовался беззастенчиво, а также разжалования, порки и даже каторга. Похоже, Сервера принял близко к сердцу мои слова о частной инициативе частных лиц, когда-то подарившей Испании огромную империю. Поэтому сейчас в его руках находилась одна из лучших военных эскадр нынешнего времени — с полностью исправными и отлично оснащенными кораблями. Даже снаряды для орудий, принимаемые на борт, проходили тщательный контроль. Ей не хватало только боевого опыта. Но у Кавите она начала его получать. А потом продолжила…

«Ллойд», сразу после гибели сотрудников поднявший стоимость страховки американских грузов в Тихом и Атлантическом океанах до запретительных величин, вследствие чего американские грузы теперь страховали только американские компании, потирал руки, видя, как разоряются его американские конкуренты. Товаропоток между Азией и Америкой в течение месяца упал на полтора порядка; он бы вообще иссяк, если бы Серверу не отозвали в Атлантику, где ситуация разворачивалась противоположным образом. Однако испанцы были воодушевлены своей первой победой в этой войне и пока совершенно не собирались сдаваться. К тому же на Филиппинах оставалась еще эскадра Монтехо, которая вскоре должна была пополниться новым мощным боевым кораблем. «Олимпию» испанцам удалось-таки захватить, и сейчас они лихорадочно приводили ее в порядок…

После окончания приема у императора я пригласил Ивана Дмитриевича в свой автомобиль. Сытин был возбужден.

— Я думаю, ваше высочество, американцы сдадутся еще до Нового года!

Я усмехнулся. Если бы все было так просто… Нет, положение у них пока действительно складывалось аховое. Сервера со своей эскадрой наводил шорох на американские торговые суда у Атлантического побережья. Он изначально выбрал довольно интересную тактику. Вернувшись в Кадис и подремонтировав корабли, а также дав отдых команде, он, приняв под охрану конвой транспортов с боеприпасами, продовольствием и подкреплениями для Кубы, выдвинулся на Канарские острова, где присоединил к своей эскадре наконец-то закончивший ремонт «Пелайо», спешно введенный в строй «Эмперадор Карлос V» и несколько более-менее мореходных испанских миноносцев. После чего добрался до Праи, где и оставил все броненосцы, транспорты и «Кристобаля Колона», не обладавшего необходимым для его планов радиусом дальности, а сам двинулся к Карибам эскадрой из шести крейсеров в сопровождении одного угольщика.

На Пуэрто-Рико он прибыл 20 июля. Вот так, внаглую, под носом у американцев, которые его прошляпили. Ну да их эскадра в первую очередь была занята блокадой Кубы и поддержкой своих войск… Загрузившись углем и дав экипажам два дня на отдых, Сервера вышел на охоту на трансатлантические маршруты. Время у него было. Несмотря на то что американцы уже высадили на Кубу войска, силы испанцев там держались довольно стойко. Ну еще бы, их армия воевала на этом острове уже который год и вполне адаптировалась к местным условиям. К тому же им еще до начала войны успели закинуть припасы и снаряжение. Ну а кроме того, на стороне испанцев, ко всеобщему удивлению, сразу после высадки американцев выступили еще и около двадцати тысяч бывших мятежников. К американцам же примкнули только около семи тысяч таковых. Возможно, дело было в том, что Сагаста до начала войны дал мятежникам многое из того, за что они воевали. А никаких иллюзий насчет большого северного соседа никто из местных не строил. Поэтому к моменту подхода Серверы к Пуэрто-Рико испанцы успели дважды ликвидировать попытки американцев высадиться на остров, а третья высадка могла считаться условно успешной только вследствие того, что высадившиеся на Кубе американские войска днем и ночью поддерживались крупнокалиберными орудиями американских броненосных крейсеров и броненосцев. Американцам противостояли не только испанцы и местные ополченцы, но еще и климат, и враждебная природа острова. Уже через две недели после высадки в американской армии началась эпидемия малярии. Дело усугублялось еще и тем, что снабжение и медицинское обеспечение у американцев было поставлено из рук вон плохо. А последней каплей стали партизанские наскоки испанцев и их союзников из числа бывших мятежников, которые за три года, пока они гонялись друг за другом по острову, очень в этом поднаторели. В итоге, несмотря на то что первая высадка американских войск на остров началась еще 17 мая, а успешная, третья попытка, состоявшаяся под охраной стянутой к месту высадки всей эскадры адмирала Сэмпсона, в которую вошли самые современные корабли американского флота, пришлась на 6 июля, вплоть до начала августа никаких наступательных действий американцы там не вели. Только отбивались от «булавочных уколов» испанцев и укрепляли свой лагерь. Отчего командующего войсками янки даже вызвали на слушания в Конгресс — сенаторы были крайне недовольны таким затягиванием войны. По всем расчетам, они уже должны были полностью захватить Кубу, а вместо этого результатом развязанной войны стали только жуткие потери американской торговли из-за действий «этого испанского пирата Серверы» в Азии и торгового эмбарго, объявленного крупнейшими европейскими державами. Россия, благодаря моим усилиям, вызванным кое-какими планами на будущее, к эмбарго официально не присоединилась, но добровольно соблюдала его условия. Партнерами американцев в Европе, с которыми они могли продолжать торговать, остались лишь парочка нейтралов. И вот как раз в это время у атлантического побережья САСШ появился Сервера…

— Не думаю, что американцы сдадутся, Иван Дмитриевич, — не поддержал я Сытина. — Они — люди упорные. А и денег, и людей у САСШ куда больше, чем у испанцев.

— Дык они же такие убытки несут! А пока они войну не закончат, никто эмбарго с них снимать не будет. Нет у них никакого резона войну-то продолжать. Этот испанский страх Господень, адмирал Сервера, на них такого ужаса нагнал, что им и деваться-то некуда. Непременно мира запросят.

— Ну, я бы на это не рассчитывал, — снова, не согласился я. — Нынешней администрации никак на мир при нынешних условиях идти нельзя. Побед у них покамест нет, а если закончить войну одними поражениями, так Мак-Кинли не только не светит второй срок, о котором он явно мечтает, но республиканцы вообще могут с треском проиграть выборы.

Сытин изумленно уставился на меня:

— Да как же это… да что же это… да как же можно так-то… чтобы люди гибли за то, чтобы какие-то дурацкие выборы выиграть?.. — Он потерянно замолчал.

А я снова усмехнулся про себя. Ой, Иван Дмитриевич, Иван Дмитриевич, сколько еще печальных открытий принесет нам грядущий век…

Появившись на трансатлантических маршрутах, Сервера не стал заморачиваться захватом и продажей призовых американских судов (как он делал в Азии, наполняя и собственную мошну, и кошельки команд своих крейсеров, что являлось одной из причин того обожания, с каким команды относились к адмиралу), а начал их просто топить, забирая с кораблей только уголь из угольных ям и деньги и ценности из корабельных сейфов. Почти неделю он действовал безнаказанно, утопив за это время семнадцать американских судов, в каковой охоте ему очень помогло наличие на «Эль Сиде» и «Фердинанде Католике» радиостанций. Но затем одну из шлюпок с американским экипажем, высаженным Серверой с уничтоженного им корабля, после того как испанцы перегрузили с него уголь, подобрало португальское судно, и до американцев наконец дошли чрезвычайно печальные известия. Это немедленно привело в движение все американские морские силы. Из эскадры Сэмпсона тут же была выделена Летучая эскадра коммодора Шлея, в которую вошли самые быстроходные американские корабли. Она двинулась в Атлантику искать Серверу, а особая северная сторожевая эскадра покинула рейд Нью-Йорка и принялась барражировать вдоль Атлантического побережья САСШ. Эскадра же Сэмпсона, временно ослабив блокаду Кубы, оттянула большую часть сил на север. То есть сделала то, чего Сервера и добивался, выходя на трансатлантические маршруты. Так что остальная испанская эскадра, состоявшая из броненосцев, миноносцев и транспортов с подкреплениями и снабжением для испанских сил на Кубе, которую Сервера оставил у Праи, благополучно добралась до Пуэрто-Рико и встала на якорь на рейде Сан-Хуана. Положение на некоторое время зависло в неустойчивом равновесии. У американцев было больше сил и возможностей, а испанцы пока обыгрывали их тактически. Все должно было решить следующее крупное сражение. А в том, что оно не за горами, — сомневаться не приходилось.

…Иван Дмитриевич отобедал у меня. Все это время он твердил, что американцы непременно сдадутся к осени, и приводил массу весьма убедительных аргументов. А я, глядя на него, вспоминал, как зимой 2008–2009 годов, когда кризис жахнул по России, появились толпы высокомудрых гуру, которые «уже давно» знали о кризисе и «сильно заранее» предупреждали о том, что он неизбежен. А главное, все эти гуру аргументированно доказывали, что буквально через месяц, ну два, ну максимум этой осенью доллар рухнет, американская экономика посыплется, а вслед за нею и весь мир. Голоса этих гуру по-прежнему громко звучали и в 2010-м, чуть тише — в 2011-м… а потом я перенесся сюда. И таю и не узнал, рухнул ли доллар со всей американской экономикой или оне, болезныя, все еще держатся. Так вот, сейчас Иван Дмитриевич очень напоминал мне этих гуру. Ох уж эта вечная привычка русской интеллигенции знать все обо всем… Хотя чего это я? Ну какой Сытин интеллигент? У него ж профессия есть…

Следующие несколько дней прошли спокойно. Я занимался своими делами, которые из-за торгового эмбарго, объявленного САСШ практически всеми значимыми европейскими державами, шли просто великолепно. Нет, вследствие резкого сокращения потока поступающих в Европу американских товаров выиграли почти все — от местных производителей до тех же аргентинцев. Но я-то был подготовлен к этому куда лучше остальных. К тому же Россия способна была заместить своей продукцией большую часть того, что ранее поставляли американцы — от нефти и керосина до зерна и угля. В принципе нечто подобное произошло в той истории, которую здесь знал только я, во время Первой мировой войны. Только с обратным знаком. Россия из-за мировой войны, а также навалившихся на нее позже бедствий в виде революции и войны гражданской, потеряла европейские рынки, которые тут же оказались заняты американцами, канадцами, австралийцами и прочими, кто успел подсуетиться. Ну а в настоящий момент все получилось наоборот. Так что на самом деле ничего из ряда вон выходящего не произошло. Всё обычно и привычно. Необычным было только одно — то, что Россия не потеряла, а приобрела, причем больше других, поскольку, кроме всего прочего, мы откусили едва ли не самую крупную долю тех рынков, что потеряли американцы. Но всё вполне логично. Как я уже говорил, у России было что предложить и я заранее подготовился к такому развитию событий.

Сейчас первоначальный ажиотаж уже спал. Захват рынков осуществился, теперь предстояло на них основательно устроиться. Ибо в отличие от моего варианта истории, здесь, похоже, все затянулось надолго. Так что время было. А вот моего непосредственного участия эти дела требовали уже не слишком сильно. Поэтому я с головой погрузился в свой новый проект.

В настоящий момент начальное образование в России было в основном представлено церковно-приходскими школами, которых насчитывалось более сорока тысяч и в которых обучалось более полутора миллионов человек. Образование по местным временам в них давалось не то чтобы совсем никакое — во всяком случае, читать, писать и считать учили, а тем, кто проходил четырехлетний цикл, преподавалась еще и история… Я вот даже задумался: а откуда возникло представление о том, что русский народ был забит и неграмотен? Нет, цифры официальной статистики я тоже знаю. Но не даром же говорится, что есть ложь, есть большая ложь и есть статистика. Эвон в покинутом мною будущем так же регулярно публиковали цифры инфляции. Ну и кто им верил?.. А вот косвенные факты давали совершенно другую картину. Скажем, суммарный тираж сытинских календарей составил в 1900-е годы пятьдесят один миллион (!) экземпляров, а ежегодный тираж лубочных книг, то есть русского варианта комиксов, причем с куда большим количеством текста, составлял четыре миллиона.

А еще про Сытина, пусть и одного из крупнейших, но далеко не единственного издателя в стране, ходит такая байка. Однажды ему предложили издать собрание сочинений Гоголя тиражом пять тысяч и ценой два рубля экземпляр. Он что-то там подсчитал на бумажке, а потом заявил: «Не годится. Издадим двести тысяч, но по полтиннику». И ведь не только издал, но еще и продал!

А тиражи «Нивы», которые к началу XX века составляли до двухсот тысяч экземпляров в год? И ведь тот же Сытин был не один, подобных ему издателей насчитывались десятки. Кто все это читал-то во вроде как совершенно неграмотной стране?..

Однако несмотря на это, в настоящий момент образование, которое дети получали в церковно-приходских школах, слабо отвечало потребностям страны. Особенно в области математики. Естественно, одними церковно-приходскими школами дело не ограничивалось. Были и другие учебные заведения, от реальных училищ до гимназий различных типов — обычных, коммерческих, военных, ведомства императрицы Марии, — но мало. Куда меньше, чем церковно-приходских школ… Так что порыв художников Васнецовых я решил поддержать. Вот только начали они немного не с того. Ну да что еще можно было ожидать от людей, воспринимающих мир в основном визуально и эмоционально?.. Поэтому я вызвал Каца и велел ему посчитать, сколько требуется денег для того, чтобы все население империи обеспечить хотя бы семилетним качественным образованием. С учетом того, что его будут получать в школах-сказках.

Кац ужаснулся сразу. Ну вот даже еще не начав считать. Потом ушел. Посчитал. И ужаснулся еще раз. Во-первых, в России катастрофически не хватало школьных зданий. Ученики большинства церковно-приходских школ ютились в церковных сторожках, домах священников, пристройках и так далее. Исходя из того, что в каждую школу-сказку планировалось набирать не более двухсот — двухсот пятидесяти учеников, по приблизительным подсчетам стране нужно было еще около ста тысяч (!) школьных зданий. Конечно, если подходить к вопросу прагматически, дело было не в них. Обучать можно в обычной крестьянской избе, с чего, кстати, начинала советская власть, чей проект реформы образования был содран с проекта царского министра народного просвещения Игнатьева. Но идея-то братьев Васнецовых была другая — получать образование в сказке… И она мне нравилась! Поэтому мы начали искать, где бы сэкономить. Но сэкономить никак не получалось. Увеличивать количество учеников было нельзя. Потому что это было максимальное количество, которое позволяло нам ограничить педагогический коллектив школы двенадцатью учителями. Откуда взялась эта цифра? Согласно исследованиям психологов, проведенным в покинутое мною время, двенадцать человек — это максимальный состав творческого коллектива. Если их больше — коллектив непременно начнет рассыпаться. Либо его придется делить на подгруппы, то есть усложнять и разветвлять систему управления, что для творческого коллектива есть зло, резко снижающее его потенциал. А для школ-сказок мне нужны были именно мобильные и готовые творить команды учителей.

Типовой проект школы-теремка на двести — двести пятьдесят учащихся и десять-двенадцать учителей с гимнастическим и актовым залом, разработанный архитектором Клейном по эскизам Васнецовых, должен был обойтись в постройке приблизительно в сто тысяч рублей по самым скромным подсчетам. И это типовой… Всего было разработано аж двенадцать проектов. Ну, чтобы не так уж часто повторяться. К тому же в каждый проект были заложены возможности усовершенствования. Так, школьное здание можно было дополнить теплицей, пристроить конюшню, мастерские, зал для игры в мяч. В этом случае стоимость школы при максимальном ее развертывании возрастала чуть ли не в три раза…

В школе, построенной по типовому проекту, предусматривалось по два класса трехгодичной первой ступени, дающей базовые знания, а затем еще по одному классу четырехгодичной второй ступени, что в сумме составляло десять классов. Численность каждого класса приняли за двадцать человек. Удвоенное количество классов первой ступени появилось вследствие того, что часть учеников после окончания данной ступени, должны были плавно переместиться в специализированные учебные заведения — ремесленные и сельскохозяйственные училища. Потому что детям крестьян и мелких ремесленников, которые не пылали желанием продолжать обучение, зато должны были унаследовать подворья и мелкие частные мастерские родителей, не было никакой необходимости изучать, скажем, основы высшей математики или классические языки. Зато основы агрономии для одних или черчение с материаловедением для других были бы весьма полезными предметами. Так что ни число классов, ни дополнительные помещения резать никак нельзя было. А когда мы начинали резать что-то другое, даже при удешевлении проекта хотя бы на треть у нас вместо школы-сказки тут же получалось угловатое убоище, представляющее собой лишь карикатуру на наш замысел.

Наконец, помучившись, я решил пойти проверенным путем. Создал Благотворительное общество вспомоществования народному образованию и от его имени объявил конкурс проектов. Согласно условиям, к рассмотрению принимались любые предложения, способные удешевить стоимость постройки и содержания школ. С содержанием, кстати, тоже вылезли гигантские проблемы. По нашим подсчетам, годовое содержание такой школы, с учетом зарплаты учителей, закупки учебников (их издание принял на себя Иван Дмитриевич Сытин, пообещав работать совсем без прибыли, только в возмещение затрат) и регулярного ремонта, должно было уложиться в сумму от восьми до десяти тысяч рублей. И если не брать с учеников платы за обучение — а иначе смысл всего просто терялся, — то бюджета министерства просвещения, составившего в текущем году двадцать миллионов рублей, хватит на содержание всего двух тысяч таких школ. И это если не учитывать никаких других расходов министерства, то есть даже на зарплату министра.

В настоящий момент предложений на конкурс поступило уже более восьми сотен, причем поступали они не только от русских подданных, но и из-за границы. Поэтому я, следуя правилу всегда влезать в те дела, в успехе которых кровно заинтересован, по восемь часов в день торчал на третьем этаже своего дворца, в помещениях, отданных под работу комиссии. Именно там меня отыскал Сытин, ворвавшийся к нам, размахивая газетой:

— Сервера разгромил американцев! Наголову!

Все повернулись к нему, но он подскочил ко мне:

— Ну, что я говорил, ваше высочество! Теперь им просто деваться некуда. Вот попомните мои слова — они немедленно запросят переговоров…

Сервера таки дождался своего второго большого сражения. И выиграл его, потеряв при этом лишь несколько миноносцев и доставив-таки в Гавану транспортный конвой. Американцам же пришлось туго…

Все подробности этого сражения до нас пока не дошли, но даже то, что дошло, заслуживало самого пристального внимания. И одобрения… Похоже, Сэмпсону повезло всей своей эскадрой застать в Сан-Хуане прибывшие туда «Пелайо», «Кристобаль Колон», а также миноносцы и транспорты испанцев. А может, он просто получил информацию, скажем, от одного из пароходов, которые покинули Пуэрто-Рико после прихода туда испанцев. Как бы там ни было, Сэмпсон решил плюнуть на приказ, предписывающий ему искать Серверу, и атаковать испанцев по частям. Это был отличный план. Даже очень. Ведь если бы ему удалось уничтожить хотя бы те корабли испанцев, что находились в Сан-Хуане, это почти обесценило бы все действия эскадры Серверы в Атлантике. Потому что, во-первых, испанцы понесли бы безвозвратные потери в кораблях, и во-вторых, войска на Кубе не получили бы припасов и подкреплений, а сам Сервера остался бы с пятью крейсерами против всего американского флота и без какой-либо надежной базы. Шанс на это у американца был, и неплохой: Сан-Хуан укреплен из рук вон плохо, а сосредоточенная в нем эскадра даже по объективным показателям слабее эскадры Сэмпсона раза в три-четыре. А если учесть, что команды испанских кораблей сильно уступали по выучке не только командам крейсеров Серверы, но и американцам, то это соотношение дотягивалось едва ли не до порядка. Ну откуда взяться выучке у команд, чьи корабли не так давно вышли из ремонтных доков? К тому же Сервера, комплектуя свою крейсерскую эскадру, нагло ободрал остальные корабли испанского флота, забрав оттуда лучших людей. Так что Сэмпсон все рассчитал правильно. Но в дело опять вмешался случай. Впрочем, кто-то весьма точно заметил, что любая случайность — это еще не понятая закономерность…

Американцы подошли к Сан-Хуану во второй половине дня, и до вечера береговые батареи испанцев кое-как продержались. А атаковать находившиеся в порту и на внутреннем рейде испанские боевые корабли ночью янки не решились. Испанцы же, рассудив, что попали в отчаянное положение, наоборот, склонялись к ночной атаке. Тем более что они имели преимущество над американцами только в одном типе боевых кораблей — в миноносцах, коих у испанцев было восемь против трех американских. И ночь для атаки этими кораблями — самое время. Днем у них против американских крейсеров и броненосцев не было ни единого шанса. Впрочем, это же понимал и Сэмпсон. Поэтому он принял все возможные меры для предупреждения ночной атаки испанских миноносцев. Единственное, что ему нужно было для победы, — это без потерь дождаться утра. Как только рассвет позволит открыть артиллерийский огонь — испанцев уже ничто не спасет. Сэмпсон оттянулся слегка мористее и выставил у выхода из порта свои самые быстроходные корабли — миноносцы и легкие крейсера, чтобы сразу заметить испанцев, если те отважатся на ночную атаку. Ну а остальные корабли должны были в этом случае поддержать их огнем. Он вроде бы всё предусмотрел. Но фортуна опять распорядилась иначе…

Несколько месяцев назад Сервера, еще во время подготовки экипажей в России оценивший, насколько расширились благодаря радиостанциям возможности управления кораблями в бою, добился того, что в дополнение к радиостанциям, уже стоявшим на приобретенных у русских крейсерах, были закуплены отдельно еще две такие же. Однако сделать так, чтобы их установили еще хотя бы на одном боевом испанском корабле, ему так и не удалось. Несмотря на его неоднократные напоминания, никто в испанском флоте не собирался возиться с этой непонятной штуковиной. А держать дело на личном контроле у адмирала не получилось — слишком многим ему пришлось заниматься после возвращения из России. Оба комплекта оборудования провалялись в ящиках до того момента, пока овеянный славой адмирал не вернулся с Филиппин. После этого они были благополучно погружены на транспорты и отправлены на Кубу вместе с прославленным возмутителем спокойствия. Мол, сам заставил купить — сам и делай с этими ящиками что хочешь. Уходя с крейсерской эскадрой с островов Зеленого мыса, Сервера строго повелел распаковать хоть одну станцию и установить ее на какой-нибудь корабль. Но ни один из капитанов крупных боевых кораблей не захотел поганить свои владения какой-то ерундой, а на миноносцах ее просто некуда было впихнуть. Однако игнорировать прямой приказ адмирала тоже никто не посмел. Вот так радиостанция была установлена на один из транспортов. Слава богу, двое русских, отправленных с радиостанциями, дабы помочь испанцам освоить доселе не виданное ими оборудование, послушно последовали за оным не только в Испанию, но и на борт транспорта. Поэтому, когда к готовящемуся к самоубийственной атаке капитану броненосца «Пелайо», оставленному Серверой за флагмана, ввалился посыльной и сообщил, что на связь вышел адмирал и требует его, тот сначала даже и не понял, о чем речь… А когда разобрался — пришлось тащиться на катере на транспорт.

Как бы там ни было, к трем часам ночи, с матом, переводом с испанского на русский и обратно, а затем на азбуку Морзе, действия испанских сил, находившихся в гавани Сан-Хуана, и подходящей к острову эскадры.

Серверы были скоординированы. Около четырех утра «Пелайо», «Карлос V» и остальные крупные корабли отряда двинулись к выходу из гавани. А за ними, прикрываясь от американцев их корпусами, шли испанские миноносцы.

Атака крейсеров Серверы оказалась для американцев неожиданной. И страшной. Янки считали, что испанский адмирал со своими волками все еще свирепствует на трансатлантических маршрутах, так и не догадавшись, что это был всего лишь маневр Серверы, осуществленный для того, чтобы заставить их оттянуть свои силы на север и позволить его эскадре добраться до Кубы без потерь. Как стало ясно адмиралу после получения сообщения по радио, в полной мере маневр не удался. Что ж, если не помогла хитрость — значит, оставалось надеяться на стойкость и доблесть. Тем более что, судя по расположению кораблей, американцы никак не ожидали нападения со стороны моря. Так что крейсера адмирала, погасив огни и обойдя эскадру Сэмпсона по небольшой дуге, начали подкрадываться к американским кораблям с запада. Испанцы сумели незамеченными выйти на позицию открытия огня. Ночь была темной — наступило новолуние, а звезды заслоняли облака. Но не полностью. Выставив на носу кораблей пары впередсмотрящих и установив сигналы взаимодействия, испанцы подошли к американским кораблям совсем близко — до двух крайних крейсеров осталось не более мили. Волнение было весьма умеренным, опытные комендоры Серверы наводили пушки практически прямой наводкой. И в половине пятого утра, когда небо на востоке уже слегка посерело, рельефно очертив силуэты американских кораблей, испанцы открыли огонь.

Броненосные крейсера типа «Инфанта Мария Тереза» несли две двухсотвосьмидесятимиллиметровые пушки, по одной в носовой и кормовой башне, и десять стосорокамиллиметровых в казематах, по пять на борт. Каждый крейсер обрушил на противника огонь обеих одиннадцатидюймовок и пяти стосорокамиллиметровок. Два корабля русской постройки несли по двенадцать шестидюймовок в шести полубашнях, и вести огонь по противнику с одного борта могли аж восемь стволов. Да, испанские пушки были несколько устаревшей конструкции, но после первого же сражения на Филиппинах все ненадежные детали были усилены или заменены на новые. Да, они обладали меньшей скорострельностью, чем американские, но первые три залпа испанцы сделали безответно. И к концу третьего три из пяти американских кораблей, по которым стреляли крейсера Серверы, превратились в пылающие развалины, а на двух других пожары уже разгорались. Ну еще бы, по этим кораблям вели огонь лучшие комендоры испанского флота. В упор. С места. По неподвижным целям. При отсутствии какого-либо противодействия противника. Идеальные условия! А потом крейсера Серверы развернулись и начали уходить, прикрываясь гибнущими кораблями и продолжая добивать их скупыми залпами. Снарядов у испанца оставалось не так чтобы очень много. Несмотря на то что он во время охоты в Атлантике старался не расстреливать корабли, а топить их, так сказать, дешево, путем открытия кингстонов призовыми командами или подрыва обшивки подрывными патронами. Ну, когда мог. Однако случалось и другое, поэтому на крейсерах Серверы было израсходовано от четверти до трети боекомплекта. Пока еще снаряды были. Но бой обещал быть жестоким, и комендоры Серверы стреляли экономно.

Бой продлился семь часов и наиболее эффективными в этом сражении показали себя «Эль Сид» и «Фердинанд Католик», закупленные у русских. Благодаря установленной на них системе управления огнем и отличной артиллерии они могли поражать корабли янки с дистанции более пятидесяти кабельтов, довольно быстро добиваясь накрытия, а затем и попаданий. После чего, когда у противника оказывалась выбита часть артиллерии, Сервера подтягивал поближе свои броненосные крейсера, и те, пользуясь толстым бронированием, характерным скорее для броненосцев, чем для броненосных крейсеров, и одиннадцатидюймовым главным калибром, быстро доводили американские корабли до состояния плавающих костров. Ну а затем в дело включались испанские миноносцы. Впрочем, выучка экипажей этих кораблей оказалась настолько плоха, что только за уничтожение флагмана Сэмпсона, броненосного крейсера «Нью-Йорк», пришлось заплатить двумя миноносцами. И еще одним — за второй из самых современных американских кораблей в эскадре Сэмпсона, броненосный крейсер «Бруклин». Да при том, что на каждом из этих избитых кораблей действовало всего по одному-два орудия.

К обеду эскадра Сэмпсона перестала существовать. Как потом выяснилось, добраться до Майами удалось лишь одному американскому миноносцу и двум канонерским лодкам. Еще одна канонерка дошла до Ла-Романы, где была интернирована. Впрочем, к моменту прибытия в этот порт она пребывала в таком состоянии, что ее все равно дешевле было затопить, чем отремонтировать. Остальные корабли были потоплены, в том числе экспериментальный динамитный крейсер «Вулкан», который Сэмпсон притащил сюда, чтобы использовать против береговых батарей Сан-Хуана. Более трех тысяч американцев — все, кого смогли подобрать, — попали в плен. Это был разгром. Полный. Абсолютный. Нет, и на Филиппинах поражение янки также было разгромом, однако после подхода крейсеров Серверы перевес сил безоговорочно оказался на стороне испанцев, что американцы изо всех сил и подчеркивали, когда где-то заходила речь о том сражении. А вот здесь силы были почти равны. Причем это «почти» было явно в пользу американцев. Так что крыть им больше было нечем.

Уже к вечеру объединенная испанская эскадра двинулась в сторону Гаваны. Сервера даже не стал пополнять боезапас и подгружать на свои крейсера уголь. Топлива его отряду осталось только-только на переход, а со снарядами дело вообще было швах… Но судя по последней информации, он уже успешно добрался до Гаваны. По пути крейсера Серверы сделали небольшой крюк до районов высадки американских войск и перепахали их остатками снарядов — уничтожили, все построенные американцами причалы и склады, а заодно потопили несколько американских транспортов, стоявших под разгрузкой. После чего вся эскадра укрылась в порту Гаваны…

Итоги конкурса подвели в октябре. Интересных предложений было масса. Но наибольшую пользу должны были принести те, которые требовали создания новой индустрии строительных материалов. То есть разворачивания производства неполнотелого кирпича, керамзита и керамзитобетонных блоков, а также бетонных плит перекрытия. И у меня забрезжил свет в конце тоннеля. Нет, расходы на программу в целом никак не уменьшались. Но ведь под маркой этой программы я вполне могу развернуть новые производства, которые начнут выпускать востребованные продукты. Ну и пусть я лет десять, а то и пятнадцать не смогу получить с них никакой прибыли. Зато потом…

Подведение итогов конкурса состоялось в Зимнем дворце. В присутствии императора. Победителей оказалось десять человек, среди них четыре иностранца. Два испанца (один как раз и предложил нечто напоминающее керамзит, а проекты второго должны были вывести производство сантехники на уровень как минимум 80-х годов XX столетия), один бельгиец и один англичанин. Все они получили по десять тысяч рублей и предложение организовать производство в России — либо самостоятельно (ну, деньги-то на старт-ап у них появились), либо на паях с председателем Благотворительного общества вспомоществования народному образованию великим князем Алексеем Александровичем Романовым, то есть со мной. Еще около пятидесяти человек получили вторую премию в тысячу рублей и предложения по работе на предприятиях великого князя, а также некоторых других промышленников — членов комитета. Поощрительных премий в сто рублей было роздано аж двести пятьдесят. И торжественно объявлено, что, хотя конкурс закончился, комиссия по рассмотрению новых предложений, пусть и в урезанном составе, работу будет продолжать. Так что предложения можно подавать и далее. И если какое-то из них комиссию заинтересует, автору предоставят возможность его реализовать.

После этого началась рутина. Я крутился, согласовывая сроки создания новых педагогических училищ и программы обучения в них (поскольку имеющиеся никак не могли обеспечить нам необходимое количество учителей), планы размещения, сроки строительства и выхода на рабочий режим новых производств, графики расширения старых, и старался не обращать внимания на нападки «прогрессивной» прессы по поводу того, что, мол, Благотворительное общество вспомоществования народному образованию отчего-то строит не школы и ремесленные училища, а заводы и фабрики, становящиеся собственностью великого князя.

А к октябрю пришло сообщение, что Сервера одержал новую блестящую победу. Которая в моих глазах стала предвестником скорого поражения Испании. Но об этом пока догадывались очень немногие…

Глава 9

Сервера сидел напротив меня и пил кофе, а в глазах у него читался вопрос. Я молчал. Нет, рано или поздно ответить на этот вопрос мне придется. Но что бы я ни ответил, вряд ли это полностью удовлетворит сидящего передо мной человека, которого я очень хотел бы считать своим другом. Адмирал Паскуаль Сервера-и-Топете в данный момент был самым прославленным флотоводцем мира. Герой битв у Кавите, Сан-Хуана, Майами, Сент-Питерсберга, где он потерял свой единственный броненосец, окончательно уничтожил американский флот в Чесапикском заливе, лишившись почти всех броненосных крейсеров. Еще три месяца после этого он зверствовал на Атлантическом побережье САСШ и в Мексиканском заливе двумя оставшимися у него крейсерами нашей постройки, захватив и отправив на дно сотни американских судов. Правда, большинство из них водоизмещением не превышали тысячи тонн, но около восьмидесяти были весьма крупными кораблями. А потом у американцев появился новый флот. (Семь кораблей были куплены американцами у нас, у русских, в том числе три крейсера, являвшиеся развитием тех, что остались у Серверы. Испанскому адмиралу мы продали корабли из первой серии, поскольку только они были с угольным отоплением котлов, а американцы купили у нас крейсера уже следующей серии, с нефтяным отоплением. Они могли себе это позволить, поскольку, в отличие от испанцев, нефти у них было в достатке…) И началась агония. Но даже в этих условиях Сервера показал себя великолепным флотоводцем. Янки за уничтожение двух его последних крейсеров пришлось заплатить пятью своими кораблями, один из которых был нашим. Однако, когда его избитый донельзя крейсер «Эль Сид» наконец добрался до кубинского берега и выбросился на мелководье в трех милях от Матансаса, всем стало понятно, что это конец. Максимум, что теперь могли противопоставить американцам испанцы, — это шесть крайне устаревших боевых кораблей, да в непонятно, насколько отдаленном, будущем три ни шатко ни валко достраиваемых крейсера типа «Принцесса де Астуриас». И хотя из купленных американцами боевых кораблей как минимум двенадцать тоже не отличались особой прогрессивностью конструкции (мы, например, кроме крейсеров — наследников «золотой» серии, продали им четыре далеко не новых броненосца, два типа «Чесма» и еще два типа «Император Александр II»), но против того, что сейчас осталось у испанцев, они были куда более боеспособны, чем все, что имелось у американцев в данный момент. Ибо, скажем, из броненосцев у американцев уцелели только реконструированные океанские мониторы с весьма слабой мореходностью.

Конечно, закупка у нас такого старья вызвала жуткий скандал в Конгрессе, но деваться американцам было некуда — они до скрежета зубовного желали получить корабли, способные на равных противостоять «волчьей стае Серверы», как писали газеты Херста. А два корабля русской постройки, опять же благодаря газетчикам, считались едва ли не главной ударной силой испанского адмирала, поскольку из «бойни в Чесапикском заливе» смогли вырваться только они. Причем без каких-то критических повреждений. Мы же соглашались продать американцам наши новые крейсера только в комплекте со старыми. Они скрепя сердце согласились. И не прогадали. Несмотря на все вопли, именно появление этих кораблей и положило конец бесчинствам Серверы у берегов САСШ. А затем прекратились и конвои испанцев на Кубу…

Возможно, дело было и в том, что через пару-тройку месяцев после того как это старье вышло в море под американским флагом, у САСШ появились и новейшие корабли. Янки приобрели их у латиноамериканцев — аргентинцев, бразильцев, уругвайцев. И все эти корабли были лучшей европейской постройки. Некоторые из них носили флаги государств, которые их заказали, всего несколько недель, то есть лишь во время перехода с верфей Англии, Франции и Италии до Нью-Йорка, Норфолка и Ки-Уэста. Кроме того, на верфях Крампа в Филадельфии, а также на множестве других верфей в Нью-Йорке, Бостоне, Норфолке и так далее были заложены или даже спущены на воду и поставлены к достроечной стенке десятки новых мощных боевых кораблей их собственного производства.

Впрочем, на самом деле все началось еще раньше. Сразу после битвы у Сан-Хуана, в Европе, в основном в Англии и во Франции, стала потихоньку разворачиваться компания за отмену торгового эмбарго. Причин тому было несколько. Во-первых, Англия и Франция были совершенно не заинтересованы в резком повышении международного авторитета Испании, после блестящих побед Серверы взлетевшего на небывалую высоту. Во-вторых, некоторые американские товары, например виргинский табак, заменить было просто нечем. А запасы на складах уже иссякали. Поставки же новых партий, вследствие того что они осуществлялись через посредников в лице шведских и швейцарских фирм (из которых три принадлежали структурам, находящимся под моим контролем), обходились заметно дороже, серьезно снижая прибыль английских, французских, немецких и голландских торговых и табачных компаний. Ну а кто будет спокойно смотреть, как прибыль, которая должна быть твоей собственной, оседает в чужих карманах? Так что уже в конце 1898 года началась активная возня, и к январю 1899-го вопрос смягчения, а то и снятия режима эмбарго был уже не за горами. Несмотря на то что война еще не закончилась… Ну а когда газеты взорвались сообщениями о том, что русские, которые вроде бы и не объявляли никакого эмбарго, но до сих пор строго поддерживались его условий, подписали большой контракт на продажу американцам кораблей и поставку военного оборудования и снаряжения на сумму почти в сорок миллионов рублей, скорая отмена эмбарго стала всем очевидной. Особенно громко возмущались британцы, которые после того происшествия в Маниле и гибели сотрудников «Ллойда» заблокировали уже почти согласованную сделку по продаже американцам своих кораблей. Однако в тоне большинства газет других стран, комментировавших это событие, в адрес англичан то и дело проскакивали ехидные нотки. Мол, потому так громко орете, что сами не успели. Но наиболее болезненно эта сделка была воспринята в Испании, где многие расценили ее как предательство. Все помнили, сколько сделали русские для побед Серверы, и сообщение о том, что теперь они пошли навстречу врагам, вызвало у испанцев шок…

Я вздохнул. Что ж, пришла пора поговорить и об этом.

— Скажите, адмирал, сколько еще ваше правительство могло бы содержать эскадру?

Сервера помрачнел. А что тут говорить, если последние два месяца существования его эскадры — январь и февраль 1899-го — жалованье экипажам выплачивалось из средств, собранных по подписке со всей Испании? Если в свой последний рейд он ушел с половинной загрузкой угля, рассчитывая лишь на то, что будет пополнять запас с захваченных кораблей, и с половинным боекомплектом, пополнить который он уже не рассчитывал?

— А вы не помните, когда прошел последний конвой с военными грузами на Кубу?

Сервера помрачнел еще больше. Снабжение испанской армии на Кубе прекратилось еще в конце 1898-го. И не потому, что испанцы испугались возродившегося американского флота. Что бы там громогласно ни заявляла республиканская администрация, оправдывая в Конгрессе свои столь критикуемые демократами расходы, истинной причиной почти полного прекращения снабжения испанской армии на Кубе стало то, что у испанцев кончились деньги. Совсем. Полностью. Им просто больше не на что было воевать. И именно этим объяснялось появление здесь, в России, Серверы, раненного во время последнего боя и вывезенного с Кубы одним из последних транспортов, прорвавшихся в Испанию до установления американцами полной блокады острова. Появление в стране, которая, как думали миллионы испанцев, предала их, но от которой они все еще надеялись получить помощь. Сервера, как и множество других высокопоставленных испанцев, разъехавшихся по всей Европе, прибыл в Россию, где не так давно провел более полугода, принимая корабли и обучая экипажи, чтобы попросить денег для продолжения войны. Войны, которую Испании все равно никогда не выиграть.

— Значит, вы не предоставите нам кредит? — негромко спросил он.

— Ну почему же? — пожал я плечами. — Возможно, предоставим. Но… подумайте, вам действительно надо продолжать эту войну?

— Мы обязаны это делать! — гордо произнес Сервера. — Мы обязаны защищать свою страну, пока у нас есть для этого силы и пока наши руки способны держать оружие.

Я кивнул и тихо продолжил:

— А потом вы все равно потеряете Кубу и останетесь после окончания этой войны без флота, потому что янки утопят все, что вы, адмирал, сможете вывести в море, без армии, потому что максимум через год она сдастся, расстреляв последний патрон, зато с огромной кучей долгов. Или вы можете хоть сколько-нибудь обоснованно предположить другие результаты ваших действий в настоящих условиях?

Сервера молчал. Я тоже. А что тут было говорить? Мы некоторое время пили кофе, а потом я заговорил снова:

— Паскуаль, друг мой… я надеюсь, что, несмотря на все произошедшее, все-таки имею право обращаться к вам таким образом… неужели вы думаете, что нам так уж были нужны Гуам или Самар? Мы пошли на эту покупку лишь потому, что хотели дать вам шанс хотя бы начать войну не в долг и попытаться закончить ее быстро, прежде чем чудовищная мощь экономики САСШ нависнет над вашей несчастной страной. Да, мы сделали это по своим причинам, которые я не буду вам называть, но с вами мы были абсолютно честны. Честны даже в ущерб себе. Потому что если хотя бы часть того, о чем мы с вами говорили тогда и говорим сейчас, просочится наружу, мы потеряем очень многое. Но мы дали вам шанс — пусть мизерный, но шанс на победу. Вам не удалось его использовать…

Сервера вскинулся, но я не дал ему начать:

— Нет-нет, вы сделали всё, что смогли. Причем именно вы, адмирал, сделали гораздо больше того, на что вообще можно было рассчитывать в этих условиях. Я восхищаюсь вами и преклоняюсь перед вашим гением — как военным, так и административным. Но… Испании не удалось склонить Америку к миру в тот единственный момент, когда на это была хоть какая-то надежда. Вы не смогли в достаточной мере напугать янки, чтобы они отказались от своих планов. Причем, еще раз повторюсь, вы лично сделали больше, чем можно было ожидать. Но янки оказались более стойкими и упорными, чем вам хотелось бы. Теперь — всё. У вас не осталось никаких шансов на победу. Коалиция европейских держав, которая изначально поддерживала вас, пошла на попятный, у вас больше нет серьезной международной поддержки, у вас больше нет флота, нет в достатке вооружения и нет денег, чтобы все это купить. Поэтому я утверждаю — вам следует как можно быстрее заключить мир. Пока американцам еще памятны их поражения. Пока Испания в их глазах еще является достойной стороной для переговоров, с которой нужно договариваться, а не требовать от нее что угодно. Пока вы еще можете, отдав многое, сохранить остальное. Потому что еще несколько месяцев — и положение полностью изменится. Тогда вам придется отдать все, что потребуют янки, и потерять многое из того, что вы могли бы пустить на пользу Испании, — жизни ее мужчин, вновь возродившуюся славу ее моряков и миллионы песо, которых так не хватает ее крестьянам, рабочим, инженерам, промышленникам, чтобы изменить свою страну к лучшему.

Сервера думал долго, очень долго, а затем медленно наклонил голову:

— Я понял вас, ваше высочество. И… я обязуюсь по возвращении домой приложить все усилия, чтобы закончить эту столь несчастную для нас войну.

— Спасибо, друг мой, — с благодарностью отозвался я.

— За что? — грустно усмехнулся испанец. — За то, что я поступаю на благо своей стране?

— За то, что вы заставляете себя думать и размышлять, а затем поступать разумно и честно, вместо того чтобы громко кричать то, что нравится толпе, — серьезно ответил я.

— Не за что, друг мой. — Сервера впервые за все время нашего с ним разговора улыбнулся. — Я испанец и офицер, действовать по-другому я не способен. И… я так и не понял, вы дадите нам кредит?

— Приложу к этому все свои усилия, друг мой, — улыбнулся я в ответ.

Через полторы недели адмирал Сервера, единственный из официальных лиц вернувшийся в Мадрид из поездки с уже подписанным договором о кредите на пять миллионов рублей, выступил в Кортесах с сенсационным призывом к началу мирных переговоров с янки. А когда один из «патриотических» депутатов, вскочив с места, бросил ему в лицо обвинение в том, что он «заразился предательством от этих предателей русских», адмирал ответил:

— Русские продали нам корабли, снаряды и обучили экипажи. Русские стояли с нами под снарядами янки. Русские не обманули нас ни в едином слове и не сделали ничего из того, что обещали не делать… — Тут он усмехнулся. — Много ли здесь, в Кортесах, где, как мне говорят, собрались лучшие среди испанцев, найдется таких, кто сможет сказать о себе хотя бы то же самое?

Он покинул заседание Кортесов под свист и улюлюканье, но спустя две недели Испания и САСШ объявили о достижении соглашения о прекращении огня и начале формирования делегаций для переговоров о мире. К этому моменту флот САСШ насчитывал уже сорок крупных боевых кораблей. И еще не менее десятка должно было вступить в строй не позже, чем через год.

Мирный договор был заключен через три месяца, в июле 1899 года. Эта война обошлась САСШ более чем в полмиллиарда долларов, а общие потери страны от действий «волчьей стаи Серверы» и кораблей эскадры Монтехо, после отбытия Серверы с Тихого океана принявшего эстафетную палочку, а также от торгового эмбарго превысили десять миллиардов. К тому же САСШ потеряли довольно перспективные рынки, и восстановление позиций на них должно было занять довольно много времени. А по кое-каким позициям это восстановление вообще виделось проблематичным. Еще одним результатом войны были огромные людские потери. Безвозвратные потери составили более ста пятидесяти тысяч человек. Причем убитыми янки потеряли не более тридцати четырех тысяч — остальные умерли от болезней. Раненых и искалеченных было почти в два с половиной раза больше. Прежде чем сдаться, испанцы сумели изрядно потрепать американцев. Поэтому в САСШ появилось новое ругательство: «Да пошел ты на Кубу!». Но Кубу они получили. Правда, не сразу. Испанские войска ушли с острова почти без вооружения. Предприимчивые кубинцы, не питавшие иллюзий насчет того, кто собирается командовать на их острове после ухода испанцев, развернули отличный бизнес, массово выменивая на продукты и ром у испанской армии, к тому моменту почти полгода не обеспечивавшейся снабжением, оружие, боеприпасы и иное военное снаряжение. Так что им было чем встретить янки после ухода испанцев.

Чтобы окончательно покорить Кубу, американцам потребовалось еще почти десять лет, около двухсот тысяч жизней солдат, три четверти которых также умерли от болезней, и несколько сотен миллионов долларов. Да и покорение это все равно оказалось неполным. По существу, они получили рядом с собой нечто вроде Ольстера или Чечни, которая постоянно тянула из них деньги, силы и средства… А еще им пришлось довольно долго содержать в своем флоте около полутора десятков вконец устаревших кораблей. Потому как выяснилось, что это были единственные корабли американского флота, овеянные хоть какой-то славой побед…

После всех этих подсчетов даже Кац вынужден был признать, что ему не может прийти в голову, как Россия смогла бы инвестировать тридцать миллионов рублей лучшим образом. Тем более что все потраченные деньги были уже с лихвой возвращены в бюджет продажей американцам наших кораблей, боеприпасов и иного снаряжения и имущества. А кроме того, мы должны были получить немалую прибыль за счет увеличения торговых оборотов, вследствие того что наши компании заняли в европейской торговле те ниши, которые ранее занимали американцы. Короче, испанцы совершенно точно заслужили те пять миллионов рублей кредита, которые увез от нас Сервера.

К весне 1899 года произошли два знаменательных события.

Во-первых, в воздух поднялся первый в мире полноценный самолет, сумевший совершить полет вокруг аэродрома по квадрату с длиной стороны пять километров. Полет был снят на кинопленку, и получившийся двадцатиминутный фильм мгновенно стал в мире настоящим блокбастером, а лейтенант Покровский, пилотировавший этот самолет, — героем похлеще Гагарина. Так что в мае было принято решение совершить всероссийское турне, почти сразу переросшее сначала во всеевропейское, а затем и во всемирное. Закончилось оно в апреле следующего года в Париже, на очередной Всемирной выставке, где Покровский летал до самой осени в рамках российской выставочной программы. За время турне, сделавшего Покровского довольно богатым человеком, хотя и добавившего ему три перелома и куда большее количество ушибов и ссадин, были заменены три планера и двадцать восемь моторов, но публике казалось, что летает один и тот же самолет. Поэтому мой выросший рядом с опытовыми мастерскими первый в мире самолетостроительный завод буквально засыпали заказами. Всего за год нам заказали сто сорок три самолета. А Магнитогорский моторостроительный завод, на котором был произведен мотор, поднявший в воздух это, как его обозвали журналисты, «последнее чудо XIX века», получил заказов на триста сорок «авиационных моторов». Большинство пионеров авиации, которых после полетов Покровского появилось очень много, решили не рисковать и поставить на свои строящиеся «полотняные птицы» надежный русский двигатель. В мире началась эпоха авиации…

Ну и во-вторых, я отыскал человека, который должен был построить мне дизельный двигатель. С самим Дизелем у меня как-то не заладилось. Ехать в Россию он отказался, патент на свой двигатель продал Нобелю, с которым я уже был на ножах из-за нефтяных дел, так что я решил на время оставить попытки развивать дизельное двигателестроение и сосредоточиться на двухтактных и четырехтактных бензиновых моторах. В тот момент дизель не был мне так уж сильно нужен. Однако к настоящему времени выяснилось, что паровые экскаваторы Блинова подошли к своему пределу и завод, который и ранее-то не отличался особой прибылью, выживая лишь на заказах, что подкидывались ему с моей подачи, вообще приближается к грани банкротства. Последний заказ, от имени флота, на одиннадцать экскаваторов, предназначенных для строительства базы в Порт-Артуре, мог позволить ему протянуть еще максимум год. Но затем — всё. Дорогие и по цене, и в эксплуатации машины при тех характеристиках и той цене на рабочие руки, которая существовала в России, оказались совершенно не востребованы рынком. А выпускать их дешевле было невозможно. Паровые машины обладали слишком низким КПД,[26] чтобы сделать производство экскаваторов рентабельным. Необходимого же этим машинам дизеля у меня не было. Однако терять школу конструирования экскаваторов, на заводе уже вполне сложившуюся, я не хотел. Так что волей-неволей мне пришлось бы либо идти на поклон к Нобелю и закупать дизели у него, либо, что мне нравилось еще меньше, вообще начать отовариваться у немцев…

И тут Курилицин сообщил мне, что на Путиловском заводе один студент, по фамилии Тринклер, строит собственный двигатель, по принципу работы очень напоминающий дизель, но значительно превосходящий его по КПД. И я тут же пригласил его на работу к себе. Особенных патентных претензий со стороны Дизеля я не опасался, так как на Западе началась волна обвинений против него. Дизеля обвиняли в том, что он на самом деле ничего не изобрел, что все, что именуется двигателем Дизеля, — на самом деле компиляция изобретений других людей, что двигатель, описанный в патенте, и реальный образец, представленный Дизелем, имеют между собой чрезвычайно мало общего. В принципе я даже не исключал, что спустя некоторое время мне удастся затянуть к себе и самого Дизеля. Ну, под таким-то давлением… Но наличие своего самородка радовало несказанно. Тем более что мне тоже было что внести в копилку русских дизелей. Первые двигатели Дизеля работали, как и большинство моторов, на керосине. Я же знал, что более эффективно они работают на другой нефтяной фракции — солярке.

В конце мая в состав флота были торжественно приняты два новейших броненосца — «Ретвизан» и «Цесаревич». Не знаю, были в русском флоте в известной мне истории броненосцы с таким названием (вроде как о «Ретвизане» я что-то слышал), но для меня поднятие флага на них являлось крайне важным событием. Это были первые броненосцы того русского флота, который должен через пять лет сражаться с японцами. Деньги на флот нашлись. Вкупе с очень удачной сделкой по продаже американцам наших кораблей мы не менее удачно расторговались и далее. Крейсера «золотой» и последующих серий, так прекрасно зарекомендовавшие себя сначала в эскадре Серверы, а затем и в американском флоте, расходились как горячие пирожки. Ибо проявили себя кораблями, способными при скромном водоизмещении противостоять куда более крупным и дорогим кораблям. Кроме тех двух кораблей, что получили испанцы, и тех трех, что после купили американцы, мы продали еще одиннадцать крейсеров. Их приобрели как латиноамериканцы (аргентинцы, бразильцы, уругвайцы, удачно потратившие деньги, вырученные за корабли, которые они продали во время Испано-американской войны янки), так и кораблестроительные державы — Англия, Германия, Франция и Швеция. Несомненно, их интерес был в первую очередь в том, чтобы как следует разобраться в конструкции корабля и перенять полезные технологии. Но я пошел на продажу совершенно спокойно. С того момента, когда был разработан и воплощен в металле этот проект, наши возможности ушли далеко вперед и мы в этом году смогли заложить сразу четыре броненосных крейсера и четыре броненосца.

Вообще, скорректированная в прошлом году кораблестроительная программа, рассчитанная до 1905 года, должна была дать русскому флоту четырнадцать новых броненосцев, двенадцать броненосных крейсеров первого ранга и шестнадцать бронепалубных второго и третьего. Причем где-то половину кораблей из этого числа я планировал к 1903 году сосредоточить на Дальнем Востоке. Не знаю, достаточно ли этого будет… но я был совершенно уверен, что боевые корабли наших новых проектов на голову превосходили любые корабли любой другой страны. Хотя, возможно, я был просто очарован нашими проектами. Впрочем, кое-что давало для такого вывода вполне объективные предпосылки. Во-первых, нефтяное отопление котлов. За счет этого мы смогли не только заметно уменьшить экипажи, но и обеспечить нашим броненосцам отличную скорость хода в девятнадцать узлов и возможность поддерживать ее не менее семи часов подряд. При угольном отоплении котлов, вследствие резкого ухудшения на полной скорости хода работы кочегаров, держать подобную скорость более часа-двух корабли не могли. Ну да и то — температура в кочегарках на полном ходу поднималась до семидесяти градусов по Цельсию. Какая уж тут работа? Во-вторых, русские корабли по всем расчетам должны были намного превзойти по живучести однотипные корабли других стран. За счет того что в русском флоте появился новый тип кораблей — эскадренные миноносцы, или эсминцы, как теперь с моей подачи стали называть истребители миноносцев, нового проекта, которые по запасам морских мин способны были заменить два-три корабля любого другого класса, а по скорости их установки, так и вообще десять, а то и более, на броненосных крейсерах и броненосцах новых проектов более не было предусмотрено размещения морских мин и средств для их установки. Кроме того, на новых броненосцах не устанавливались торпедные аппараты и в комплект корабля уже не входили пушки Барановского. Для десанта теперь были специальные войска — морская пехота, имеющая на вооружении артиллерию. Было еще и многое другое, что позволило сэкономить немалое по сравнению с однотипным проектом кораблей других стран водоизмещение, которое было полностью отдано для программы повышения непотопляемости. И Степан Осипович Макаров развернулся здесь не на шутку. По его расчетам выходило, что теперь, чтобы утопить русский корабль, потребуется чуть ли не вдвое больше попаданий, чем для любого другого корабля сходного водоизмещения и бронирования. Даже если его утверждение разделить на три, это все равно давало нашим кораблям солидную прибавку живучести. Ну и в-третьих, что касается артиллерии, то система управления огнем нового поколения и два дальномерных поста должны были обеспечить нашим кораблям в этой области абсолютное преимущество перед любым противником. Если, конечно, всем этим железом будет управлять обученный и мужественный экипаж. Но вот это уже было полностью в моей компетенции. И я не собирался пускать эти вопросы на самотек…

А 2 июня я запустил еще один проект, призванный слегка наполнить золотую реку, питающую другие мои проекты. Потому что очень скоро река должна была сильно обмелеть. Ну, как только англичане захватят Трансвааль…

Все началось с того, что Канареев и Кац вошли в мой кабинет в сопровождении высокого человека с курчавыми черными волосами и смуглой кожей, что вкупе явственно свидетельствовало об его итальянских корнях. Я окинул его холодным взглядом, но он в ответ только ухмыльнулся. Что ж, нервы у него крепкие. Это неплохо. Деловая хватка, по свидетельству Канареева и Каца, также вызывает уважение. Что же касается жадности и беспринципности… для того дела, в которое я собирался его запрячь, это, скорее, положительные качества.

— Садитесь, синьор Болло.

Итальянец молча уселся на стул напротив меня и воткнул мне в лицо бесцеремонный взгляд. Пару минут мы молча бодались взглядами, затем Болло демонстративно отвел свой, показывая, что вовсе не проиграл, а просто не видит смысла в дальнейшем соревновании. Потом он небрежно оперся левой рукой о стол и этак лениво произнес:

— Эти господа сказали, что у вас есть ко мне деловое предложение. Я слушаю…

Я усмехнулся, аккуратно выдвинул ящик стола и, ухватив лежащий в нем узкий стилет, резким ударом пришпилил руку Болло к столу.

Кабинет огласил дикий вой. Я дождался, пока он слегка утих, а затем чуть повернул голову, уставившись на Канареева:

— Убейте его. И найдите мне другого.

— Нет-нет… не надо, нет… я прошу вас… — забормотал итальянец, мгновенно растеряв весь свой апломб.

Канареев наклонился над ним и, ухватив за подбородок, резким движением откинул голову назад, будто собираясь полоснуть ножом по горлу. Итальянец заверещал и протянул ко мне дрожащую руку. Одну. Вторая была пришпилена к столу. Я молча вскинул палец. Канареев отпустил подбородок гостя и сделал шаг назад.

— Я… я всё… всё… — судорожно всхлипывая, продолжал бормотать итальянец.

Роберто Болло (если это, конечно, было его настоящее имя) появился в поле зрения службы безопасности компании Трансваальские золотые прииски полтора года назад. И сразу обратил на себя внимание невиданной давно уже в этих краях дерзостью. А именно — на третий день своего пребывания в Крюгерсдорпе он организовал подпольный игровой притон. Местный представитель СБ, придя от такой наглости в некоторую оторопь, порядка двух недель выяснял у соседей и начальников, не является ли этот странный тип с наглыми глазами навыкате и презрительной улыбочкой, будто прилипшей к полным, чувственным губам, чьим-то протеже, или подставой, или агентом вышестоящих структур, которые проводят какую-то операцию и по ошибке не поставили его, представителя СБ, в известность. А потом нанес ему визит. Болло попытался сразу же перевести отношения с представителем местной власти на деловую основу, но предложил так мало, что эсбэшник оторопел еще раз. Всем в Крюгерсдорпе было известно, что здесь имеют право работать только два типа игорных заведений — официальные, на действия которых бурами было наложено множество ограничений, и «вроде как подпольные», на самом деле все равно полностью контролируемые местной СБ. Основной функцией «вроде как подпольных» игровых притонов, кроме, естественно, зарабатывания денег, львиная доля которых шла в казну компании, было служить точкой сбора информации, ну и еще этаким пугалом для буров, показывающим им, до какого непотребства доходят люди, если загнать их в, так сказать, подполье. Хозяевам таких притонов предоставлялась определенная свобода деятельности, а некоторым особо покладистым дозволялось даже снова открыть заведение после одного-двух закрытий, которые местная стража осуществляла регулярно. Но затем наступал предел. И лучшее, что хозяева могли сделать, — это тихо и спокойно покинуть Трансвааль, забрав с собой некую сумму, которую компания позволила им заработать. Эти правила игры были здесь всем известны и священны. И никем не нарушались. Именно поэтому представитель СБ так долго выяснял, не является ли работа нового игорного притона какой-нибудь операцией прикрытия. Ни ему, ни кому-то другому и в голову не приходило, что на территории компании можно действовать с такой наглостью. А уж когда ему, пришедшему разбираться, в чем дело, предложили даже не взятку, а подачку, достойную максимум уличного городового, то… Короче, первая попытка итальянца развернуть игорный бизнес в Трансваале закончилась множеством синяков и двумя трещинами в ребрах.

Вторую попытку он предпринял через четыре месяца, показав себя блестящим организатором, поскольку сумел развернуть игру прямо в старательских лагерях. Эта попытка была более успешной, поскольку на сей раз ему удалось продержаться не две, а одиннадцать недель. И как минимум половину денег, которые успел заработать, Болло сумел укрыть.

Третья, ставшая верхом его организаторского таланта, продлилась почти пять месяцев. И только на последнем этапе СБ сумела вычислить, кто же за всем этим стоит. Потому, когда Канареев доложил мне все детали операции, я велел доставить этого типа ко мне. Что ж, все слухи о его наглости оказались правдой. Посмотрим, окажутся ли правдой слухи о его организаторских способностях.

Я легким движением выдернул стилет, позволив итальянцу оторвать руку от стола.

— Я… Мне нужен доктор!

Я усмехнулся:

— Викентий Зиновьевич, не могли бы вы оказать помощь нашему…

— Нет-нет, спасибо, — итальянец поспешно вскинул здоровую руку, испуганно покосившись на Канареева, — я надеюсь, наша встреча не слишком затянется. Так что я потерплю. — И, достав из кармана носовой платок, он замотал им раненую руку.

— У меня есть к вам предложение, — негромко начал я, — от которого вам… не стоит отказываться.

— Слушаю вас очень внимательно, — вежливо отозвался синьор Болло.

— Я предлагаю вам создать круизную компанию.

— Что?..

— Не перебивайте, — все так же негромко произнес я, а Канареев за спиной моего собеседника пошевелился. Это сразу же заставило итальянца окаменеть в кресле и преданно уставиться на меня. — Я говорю о судовой компании. На первом этапе она будет владеть двумя кораблями, которые станут ходить по маршруту Бристоль — Шербур — Гавр — Дюнкерк — Лондон — Антверпен — Амстердам — Копенгаген — Киль — Росток — Штеттин — Данциг — Кенигсберг — Рига — Ревель — Санкт-Петербург — Гельсингфорс — Стокгольм — Гетеборг — Амстердам и далее до Бристоля в обратном порядке.

Итальянец озадаченно смотрел на меня. Он как-то не предполагал, что ему могут предложить заниматься пассажирскими перевозками.

— Суда будут оборудованы роскошными каютами, — спокойно продолжал я, — кроме этого, на судах будет несколько ресторанов, концертных и кинозалов, а также магазины парижской и лондонской моды для мужчин и женщин, лавки колониальных товаров, ароматические лавки и специальная расчетная касса, чтобы те, кто не озаботился взять с собой необходимую сумму или думал, что способен удовлетворить свои аппетиты меньшей суммой и просчитался, могли снять деньги со своего счета в любом банке любой страны. Ну мало ли, может, путешественникам понравится какое-нибудь платье или новый кожаный саквояж, а денег на эту покупку им не хватит. — Я усмехнулся и закончил: — А еще там будет казино. И каждый пассажир при заселении в каюту получит в качестве подарка от фирмы десяток-другой фишек. На случай, если он захочет поразвлечься…

Синьор Болло несколько мгновений удивленно пялился на меня, затем его лицо расплылось в жадной улыбке.

— Я понял вас, ваше высочество, — произнес он, заставив Канареева нервно дернуться.

Я же воспринял его обращение совершенно спокойно. Да, итальянцу никто не говорил, к кому его привели. Но этот мошенник уже доказал, что обладает острым умом, и вычислить, что за человек сидит перед ним, ему не составило особого труда.

— Я понял вас — и я согласен. Какова будет моя доля?

Канареев снова дернулся.

— Десять процентов, — невозмутимо ответил я. — Для начала. Об изменении оной поговорим после того, как я увижу, насколько вы полезны.

— И как я ее буду получать?

— Ежемесячно. Одно ограничение. Ваша доля считается только от денег. Закладные, акции, патентные права и так далее — не учитываются. Однако если они будут проданы в течение года после того, как получены, вы так же получаете десятую часть от цены реализации.

— Насколько я могу быть свободен в своих решениях? — деловито уточнил итальянец.

— Ни на сколько, — отозвался я. — Деньгами, в том числе предназначенными для инвестиций, будет распоряжаться другой человек. И для того чтобы потратить деньги на что-то, вам придется убедить его в необходимости этой траты.

Губы Болло скривились в недовольной гримасе. Но я не обратил на это ни малейшего внимания. Если действительно понадобится — убедит. А так будет меньше соблазна что-то стырить.

— И кстати, не рекомендую вам покидать нас. Если вы попытаетесь это сделать, я… совершенно точно начну этот проект с другим человеком.

— Не сомневайтесь, ваше высочество, — Болло прижал к груди раненую руку, — я полон желания работать с вами.

— Вот и отлично, — снова усмехнулся я. — Значит, договорились. Что вы желаете в первую очередь — посетить врача или обсудить первоначальные вложения?

Итальянец несколько мгновений раздумывал, затем бросил взгляд на свою руку и решительно заявил:

— Сначала — финансы, рука подождет…

Когда он в сопровождении Каца покинул мой кабинет, Канареев осуждающе покачал головой:

— Зачем вы пообещали ему долю прибыли? Мы могли бы контролировать его…

— Может быть, — задумчиво прервал я его, — может быть, хотя совершенно уверенным в этом я бы не был. Он вполне способен выкинуть фортель и исчезнуть. К тому же без личной заинтересованности человека, ведущего проект… заинтересованности в чем угодно — в известности, в деньгах, всеобщем признании своих прекрасных душевных качеств или просто в возможности что-то доказать самому себе… любой проект обречен на крах. У этого типа самая простая личная заинтересованность: он жаден до денег. И я совершенно уверен, что синьор Болло очень скоро просчитает, что в случае, если этот проект реализует весь заложенный в него потенциал, дело станет приносить ежегодно до миллиона фунтов стерлингов прибыли, сто тысяч из которых будут его собственными. Хороший куш, просто очень хороший. Конечно, он будет страдать, что остальное проходит мимо него. Но я сильно сомневаюсь, что он отыщет в предложенных условиях хоть один шанс заработать больше.

Канареев понимающе кивнул. Он прекрасно понял подоплеку моего спектакля со стилетом. Болло ехал сюда, думая, что встретится с аристократом, ограниченным сотнями условностей, всякими там понятиями о чести и совести, правилами приличия, представлениями о том, что должно и позволено высокопоставленному аристократу, а что — нет. В принципе он был прав. Да, я такой и есть. Понятия «честь», «совесть» и, как ни странно, «добродетель» для меня не пустой звук, хотя, конечно, отличаются от идеально-христианских воззрений на них. (Именно поэтому, кстати, для руководства проектом плавающего казино я искал человека со стороны. Своих в это дерьмо погружать очень не хотелось…) Но вот Болло показывать эту свою сторону я совершенно не собирался. Наоборот, он должен был решить, что перед ним хищник, не имеющий никаких ограничений. Надо убить — убьет. Надо украсть — украдет. И любые законы, а также наличие полиции, судей и всего такого прочего — для него лишь досадные препятствия, которые требуют чуть более тщательного продумывания операций, ну и, возможно, чуть больших расходов на них. Это Болло понимал и уважал. И, как я надеялся, сделал для себя правильные выводы, а именно — пока он работает на меня, он может заработать, причем много; как только он перестанет работать на меня, сразу превратится в дичь, за которой пойдут многочисленные и безжалостные охотники. Так что, какие бы многообещающие аферы он ни пытался провернуть, сбежав от меня, ему всю оставшуюся жизнь придется оглядываться через плечо и нигде не задерживаться надолго. Ни первый мотив — возможность заработать, ни второй — опасность для жизни в случае предательства, по отдельности его не удержали бы. А вот вместе…

На следующий день я уехал в Магнитогорск. Там на 11 июня была назначена церемония закладки первой новой школы. Вернее, не только там. Всего, по всей стране, в этот день должны были заложить сто новых школ. Несколько в крупных промышленных городах — по три в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве, а также в Магнитогорске и по две в Одессе, Екатеринбурге, Челябинске, Киеве, Харькове, Лодзи, Тифлисе, Саратове и Баку. По одной еще в тридцати городах, а прочие — в сельской местности. Двадцать в крупных селах центральной России, пять в Сибири и остальные вокруг Магнитогорска и железнодорожных трасс Магнитогорск — Новониколаевск и Магнитогорск — Джезказган. То есть в тех землях, что скромно именовались моей «вотчиной». Полностью Обществом финансировалась постройка восьмидесяти школ. Еще двадцать строили частично за счет земств, которым понравились наши проекты, а частично за счет того же Общества. В этих двадцати наша доля составляла от пятнадцати до шестидесяти процентов…

Время пришло. За минувший год было открыто одиннадцать средних педагогических училищ, первый выпуск которых, планирующийся на июль следующего года, вместе с выпуском уже имеющихся учебных заведений педагогического профиля полностью закроет все вакансии учителей вновь строящихся школ. Кстати, в этом году число набираемых для обучения будущих педагогов как в новых училищах, так и в старых должно было еще увеличиться; кроме того, будут открыты еще два десятка учебных заведений. Закладываемые же сейчас школы откроются к 1 сентябрю 1900 года, который пресса тут гордо именовала «первым годом нового века». Даже лозунг такой появился: «В новый век с новой школой!». Впрочем, в покинутом мною времени журналисты тоже через одного совершали похожую ошибку, именуя 2000-й началом нового тысячелетия, хотя он являлся последним годом старого.

В принципе собранных комитетом денег хватило бы и на большее число школ, и это даже если не учитывать мои собственные ресурсы, которые я собирался выделить на образовательную программу. Но созданные за год производственные мощности пока не заработали в полную силу — мы не могли построить школьных зданий больше, чем уже заложили. А сто — очень красивое число. На будущий год, когда производства новых строительных материалов наберут темп, заложим уже двести, а то и двести пятьдесят. А уж там как деньги будут. Тем более что мы даже сто новых школ к началу учебного года еще не до конца доделаем. Их еще надо будет расписать (сказка так сказка) и оклеить ниши-арки многоцветными и многолистовыми литографиями, технологию производства которых сейчас отрабатывает Сытин. С сюжетами на тему русских сказок.

В Магнитогорске я оставался до конца июля, занимаясь даже не столько своими коммерческими, сколько флотскими делами. Впрочем, все переплелось. На моем артиллерийском заводе морское ведомство разместило заказ на изготовление восьмидюймовых орудий для новых броненосных крейсеров и броненосцев. И этот же калибр я пробил для вооружения изрядной части береговых батарей Порт-Артура и Владивостока. Всего в Порт-Артур планировалось отправить тридцать пять орудий этого калибра, а во Владивосток — двадцать. Ну, естественно, мои «доброжелатели» из числа журналистов сразу же разъяснили всем «истинные» причины такого распределения заказов. Впрочем, на этот раз они были недалеки от истины. Ну да, я отдал заказ своему заводу, потому что собирался заработать. Причем у моего завода прибыль должна была стать несколько больше, чем у любого другого, который взялся бы за этот заказ. Просто за счет того, что мой артиллерийский завод обладал продвинутыми технологиями и производство орудий на нем обходилось, заметно дешевле. Но дело было не только в этом — лишь в отношении моего завода я мог быть абсолютно уверен, что столь крупный заказ не сорвется и все орудия будут изготовлены, а главное, достигнут наших военно-морских баз точно в срок. Я бы и от производства двенадцатидюймовок постарался бы солидный кус отхватить. Сделали бы. Но к сожалению, пока еще не существовало технологии, позволяющей транспортировать крупнокалиберные стволы по железной дороге на столь дальние расстояния. Так что пришлось ограничиться восьмидюймовками… ну и солидной частью заказа на шестидюймовки.

Остаток года — август, сентябрь, октябрь и ноябрь — я провел в поездках. Сибирь, Екатеринбург, Нижний Новгород, Баку, Тула, Челябинск, Астрахань, Севастополь, Пернов, Рига… Добрался даже до Байкала, где этой весной развернулось интенсивное строительство Кругобайкальской железной дороги. И вообще, похоже, Транссиб здесь заработает уже в будущем году. Максимум в начале 1901-го. Не слишком интенсивно, но протащить до Владивостока и Порт-Артура четыре-пять поездов в сутки уже будет можно. А это значит, строительство крупного сухого дока во Владивостоке, способного принимать корабли водоизмещением до восемнадцати тысяч тонн, и военно-морских баз там же и в Порт-Артуре можно будет заметно ускорить. Впрочем, то, что по Транссибу начнут ходить поезда, вовсе не будет означать, что дорога закончена. По моим прикидкам, достраивать ее еще и достраивать. Лет семь как минимум, а то и все десять. Половина переходов через реки, в том числе через все крупные, еще представляют собой времянки, три четверти дистанции имеют одну нитку рельсов, а без ввода в строй Кругобайкалки переправа через Байкал возможна летом только паромами, зимой — опять же по времянке, то есть по рельсам, уложенным прямо на лед. Но даже такое начало движения дает надежду, что мы успеем подготовиться к Русско-японской войне куда лучше, чем в другой истории.

На Рождество я присутствовал на приеме у племянника, он уговаривал меня отправиться на Дальний Восток, в Китай, где разворачивались волнения. Впрочем, судя по тому, каким напряженным было лицо Витте в тот момент, когда я разговаривал с государем, и какое облегчение на нем нарисовалось, когда он понял, что я согласился, эта идея принадлежала не Николаю. И вообще, наши с ним отношения с момента его коронации изрядно охладели. Не знаю, было ли это результатом работы придворных интриганов, либо Николай просто посчитал, что он уже достаточно вырос и оперился, чтобы вести сольную партию без всяких «подпорок», однако он почти перестал приглашать меня во дворец, все больше и больше ограничиваясь официальными мероприятиями. Что ж, я же ведь так и предполагал с самого начала. Так что несколько лет искренней близости сначала с наследником, а затем с молодым императором, во время которых я смог хоть что-то сделать, будем считать приятным бонусом к изначальным планам. А теперь настало время, вернуться к ним… Согласился я на это предложение легко. Пора было собственными глазами взглянуть, как идут дела в Порт-Артуре и Владике. Два новых броненосца и четыре броненосных крейсера, принятые в состав флота осенью прошлого года и весной нынешнего, уже закончили этап предварительного слаживания экипажей, и было бы очень неплохо проверить их дальним морским походом. К тому же я еще ни разу лично не инспектировал части морской пехоты во Владивостоке и Порт-Артуре. Нет, надежда на то, что там все нормально, была. Все офицеры и унтера прошли отличную школу учебного центра в Пернове, и многие перед отправкой на Дальний Восток успели еще и послужить в частях морской пехоты Балтийского и Черноморского флотов. А уж там-то я появлялся регулярно и гонял их в хвост и в гриву.

Новый год встретили узким кругом: Канареев, Кац, Курилицин, все заматеревшие и поседевшие. Впрочем, не все… у Мефодия Степановича волос почти не осталось. Ну да ему через два года должно было исполниться шестьдесят пять. Каждый из них уже «стоил» несколько миллионов, а состояние Каца вообще вплотную приблизилось к отметке в сто миллионов рублей. Но тут уж ничего не попишешь. Кто с чем работает, тот от того и имеет. Тем более что Кац все это заслужил. Он научился из любого проекта выжимать максимум возможного. Ну вот, кажется, что такого можно выжать из демонстрационных полетов первого в мире летчика на первом в мире самолете? (Кстати, весь мир теперь называл эти аппараты именно самолетами; точно так же когда-то всему миру стали известны русские слова «спутник» и «космонавт».) Ан нет. Вследствие введения большинством европейских держав эмбарго на торговлю с САСШ мы сумели отхватить себе солидный кусок европейского мясного рынка, поставляя на него замороженные туши. И в стране образовался избыток кожи, что быстро обнаружил Кац. Но ведь он, этакий стервец, не стал тупо скупать по дешевке кожу и продавать ее с наценкой. Нет, этот волк делового мира все сделал тоньше. Он одел и самого Покровского, и всех техников, и вообще весь персонал, обеспечивающий мировое турне самолета, в специально разработанный и запатентованный им «костюм летчика» — из кожи, с молниями, кнопками, ремнями, стягивающими голенища щегольских сапог, со специальными «очками летчика» и так далее, и организовал продажу подобных комплектов везде, где проводились полеты. По последним подсчетам, он продал уже более шести миллионов «шлемов летчика», а также не менее миллиона курток и сапог и где-то полмиллиона кожаных галифе. А об очках и шарфах, являющихся самым дешевым аксессуаром из всего комплекта, и говорить нечего. Но Кац всегда делился. Четверть его дохода шла в общую копилку, а десятая часть распределялась между теми, кто обеспечивал турне. Именно благодаря этому Покровский прибыл в Нью-Йорк, где его тут же попытались перекупить американцы, уже миллионером. Так что все их попытки пропали втуне. Нет, я не сомневался, что русский офицер, теперь уже штабс-капитан, Покровский и так бы отверг эти деньги. Менталитет никуда не денешь. Русского в это время купить было почти невозможно. А уж русского офицера-то… Но как же ему, наверное, было приятно плевать на все их предложения! Чего сулят-то? Нешто у нас самих нету?..

Вечер закончился хорошо. Хотя когда все разъезжались, я поймал на себе несколько задумчивых взглядов. У меня с моими ближайшими соратниками уже давно, почти с самого начала нашей совместной деятельности, установилось нечто вроде негласного соглашения. Естественно, они как наиболее близкие ко мне люди время от времени слышали от меня нечто, не слишком укладывающееся в существующие рамки и правила. Всякие там словечки, оговорки и прочее. Но все делали вид, что все идет как положено и вопросов у них нет. В число этих нестыковок входило и то, что их руководитель, как правило, был способен безошибочно предсказывать некоторые будущие проблемы. Не все, отнюдь не все. Но если уж он сказал, что будет так — так оно и будет. И вот сейчас все они дружно готовились к войне, которую непременно должна была в этом году развязать Великобритания против бурских республик. Между тем год закончился, а никакой войны нет. И я не знал, что им ответить. Либо я просто не совсем точно запомнил сроки, либо… ситуация изменилась настолько, что никакое мое, пусть и довольно скудное, но вроде как имеющееся послезнание уже не работает. Мир изменился. Все предстояло познавать заново…

Часть вторая

БРИТАНСКАЯ ПУЛЯ

И ЯПОНСКИЙ ШТЫК

Глава 1

— Вира!

Я стоял на мостике, опираясь на ограждение, и смотрел на перегрузку бочек. Беспрерывно материть себя я закончил еще в конце января, к моменту отправки эскадры. Но когда моя тупость в очередной раз становилась столь очевидной, на меня снова накатывало это неконструктивное желание.

Ситуация в Китае обострилась. И не только там. Резко увеличилось количество нападений хунхузов на русских подданных на русской же территории — в Приамурье и на Дальнем Востоке. На экстренном заседании правительства, состоявшемся сразу после Крещения, было принято решение начать переброску войск на Дальний Восток и в Китай, а также ускорить отправку эскадры. Пришлось срочно собирать штаб и готовить эскадру к дальнему переходу. И вот тут-то, на первом же совещании, посвященном этому вопросу, я и осознал, насколько «попал». Как совершить поход дальностью двенадцать тысяч миль (для крейсеров и эсминцев, способных пройти по Суэцкому каналу) и около восемнадцати тысяч миль (для броненосцев, которым придется пилить вокруг Африки), если у кораблей нефтяное отопление котлов, а вся инфраструктура мирового судоходства заточена под уголь? То есть никакой нефти ни в одном порту по пути следования нет и не предвидится. Как и заправочной инфраструктуры… Нет, на наших базах она уже начала создаваться. Но, во-первых, до наших баз еще надобно добраться. А ведь максимальная дальность перехода тех же броненосцев составляет всего три с половиной тысячи миль экономическим ходом. Ну не стали мы ее увеличивать, потратив резерв водоизмещения, образовавшийся вследствие перехода на нефтяное отопление котлов, на увеличение боевых характеристик и улучшение непотопляемости кораблей. Это казалось более разумным. У броненосных крейсеров она была больше — шесть с половиной тысяч, но и ее на переход явно не хватало. А у эсминцев, или вернее, по действующей классификации, истребителей миноносцев, — не более полутора. С мореходными же танкерами — жуткая напряженка. Нет, они есть (когда перехватывали нефтяной рынок у американцев, пришлось срочно строить), но большинство крайне тихоходны, скорость парадного хода не более одиннадцати узлов, и с мореходностью у них не очень. Строились-то они под конкретные маршруты, которые проходили по зажатым между побережьями морям — Балтийскому, Северному, Черному, Средиземному. Да и было их не слишком много — еле-еле справлялись с коммерческими поставками. Более того — часть мореходного нефтеналивного флота у нас вообще парусная… А чему вы удивляетесь? Несмотря на вроде бы полное господство пароходов, довольно много грузов все еще перевозят парусники. Так дешевле выходит. Пусть парусники и требуют большей команды, зато не сжигают дорогое топливо, не требуют регулярной бункеровки в портах и так далее. Потому такие грузы, как зерно, стройматериалы, руда, полезные ископаемые типа чилийской селитры, то есть те, в стоимости которых транспортная составляющая цены имеет существенную долю, перевозятся как раз парусниками.[27] Вот только нам-то такие суда снабжения никак не подойдут.

Но даже если эскадра доберется до места назначения… дело в том, что инфраструктура-то только начала создаваться. В Кронштадте и Севастополе — да, огромные цилиндрические танки под нефть уже возвышались неподалеку от пирсов и заправочная сеть была почти готова. А вот во Владивостоке и Порт-Артуре еще конь не валялся. Блиновские экскаваторы только-только приступили к закладке котлованов для бетонных оснований топливных складов… Я места себе не находил от злости! Черт, тоже мне сталинский стратег. Те вон так же загоняли в штаты танковых корпусов по тысяче танков, а потом получилось, что все это стадо снабжать либо нечем, либо приходиться это делать гужевым транспортом. И как я мог так опростоволоситься?! Нет, с точки зрения тех же диаграмм Ганта, все было в ажуре. Ровно через два года, когда планировалось резко усилить дальневосточную эскадру, самыми современными кораблями которой в данный момент являлись четыре крейсера — наследники «золотой серии», в состав Российского флота должны были войти девять танкеров, вернее «наливняков»-восьмитысячников (ну не прижилось пока это слово — «танкер») — по три на каждый флот. А строительство нефтехранилищ и всей сопутствующей инфраструктуры предполагалось закончить на всем протяжении российских границ от Либавы до Владивостока. Ну, возможно, за исключением свежеприобретенного Гуама. Но, твою ж мать, какого дьявола я забыл, что военно-морской флот — средство быстрого реагирования на развитие ситуации?! Вот и мучаюсь теперь, ем себя поедом…

В январе, конечно, выход из ситуации нашли. Недаром один из моих преподавателей в Стокгольмской школе бизнеса, профессор Гуннар Эклунд, утверждал, что русские — лучшие в мире логистики. Ну да с нашими-то расстояниями и особенно путями-дорогами это немудрено… Так что — справились. С матом, с криком, с критическим снижением товарных запасов наших нефтяных складов в Англии и Франции, с угрозами срыва поставок, с фрахтом десятка дополнительных транспортов удалось выстроить логистику движения. Крейсерский отряд, обладавший наивысшей дальностью хода без дозаправки, выходил первым, в конце января. Через льды Маркизовой лужи его должен был провести ледокол «Ермак», осенью вернувшийся из навигации по Северному Ледовитому океану. Я планировал дать ему два года поплавать по Северному морскому пути, после чего заказать еще пару, а то и тройку таких же, как для развития нового торгового маршрута, так и на случай необходимости переброски дополнительных морских сил на дальневосточный театр боевых действий. Но неуемный Макаров в последнем плавании слегка повредил ледокол, и тот был вынужден вернуться на Балтику, на ремонт. Так что январь «Ермак» встретил у стенки Адмиралтейского завода…

Крейсера совершат бросок до Порт-Саида, до которого их дальности хода хватало, хоть и впритык, там вновь зальются нефтью под завязку с подошедших из Черного моря пароходов и «наливняков», после чего часть разгруженных транспортов вернется обратно, а остальные вместе с крейсерами двинутся дальше. Промежуточная заправка должна была состояться, в зависимости от условий плавания и, соответственно, расхода топлива, либо в Мадрасе, либо в Сингапуре, ну а дальше — как получится. Из Сингапура крейсера вполне способны дойти до Порт-Артура без дозаправки, а из Мадраса — с одной заправкой. Но особой проблемой это не было. Поскольку европейские державы действовали в Китае сообща, англичане обязались предоставить нам все условия для заправок в своих портах. Впрочем, похоже, дело было не только в этом. Англичанам было любопытно поближе посмотреть на новые русские корабли, а также оценить их возможности оперирования на торговых трассах. Но на это мне было наплевать. Годом раньше — годом позже, всё равно все узнают.

И вот сейчас мы торчали у причальной стенки сингапурского порта борт к борту с пароходом Доброфлота «Саратов», из трюмов которого его кранами и нашими собственными выстрелами[28] перебрасывали нам на палубу связки бочек с нефтью. Слава богу, таскать их, как уголь, никуда не приходится — нефть из бочек сливают с помощью резиновых шлангов. Но и палуба, и матросы, и даже море вокруг корабля уже изгвазданы донельзя. Впрочем, угольная погрузка тоже никогда не отличалась чистотой, так что в этом отношении мы ничего не потеряли.

— Майна!

Стрела со связкой бочек пошла вниз, опуская ее на палубу моего флагмана, новейшего крейсера первого ранга «Рюрик».[29]

— Ваше высочество, — раздался за спиной голос капитана корабля, капитана первого ранга Вирениуса, — извольте отобедать с офицерами. Просим.

Я прекратил терзать себя и повернулся к капитану:

— Непременно, Андрей Андреевич, непременно…

Обед прошел ожидаемо хорошо. Народ за столом, как обычно, обсуждал свой корабль. Хотя мы отправились в этот поход на кораблях совершенно новых проектов и некоторые из них были еще не вполне освоены экипажами, пока они не доставляли нам особых хлопот. Нет, проблемы были — где-то что-то подтекало, где-то что-то подгорало, где-то что-то искрило, но в общем и целом, несмотря на новизну, корабли пока показали себя на удивление хорошо. Иные, уже прилично поплававшие, корабли старых проектов зачастую доставляли больше хлопот. Скорее всего, дело заключалось в том, что многие системы и механизмы корабля были уже по отдельности более-менее отработаны. Так, например, наши корабли впервые были спроектированы с учетом создания экипажам хотя бы минимальных комфортных условий. Скажем, крейсера оборудовали не только специальными отопителями во всех матросских кубриках и каютах офицеров, но и — впервые в мире, заметьте, — установкой охлаждения воздуха на базе компрессоров системы Карла фон Линдэ. За что меня опять умыли грязью в «прогрессивной» прессе, поскольку все холодильное оборудование было поставлено с моего завода, на котором, кстати, генеральным конструктором уже год как трудился сам Карл фон Линдэ. Мол, не заботой о матросиках все это вызвано, а естественным для такого, как я, урода желанием лишний раз залезть в карман государству… А компрессоры и охладительные системы Линдэ годами работали на моих бойнях и холодильных базах. Или, скажем, башни главного калибра были оборудованы мощной приточной-вытяжной вентиляцией с двойной системой фильтрации, поскольку дым, например, угольными фильтрами не задерживается. Так вот эта система вентиляции у нас уже давно прошла проверку на трансваальских шахтах. Несложно предположить, что и это было поставлено мне в вину, поскольку данные системы в России так же производились только на моем заводе. Так что, хотя я сейчас здесь, в России, занимался тем, что считалось благотворительностью (я же называл это инвестициями в будущее), то есть тратил на развитие начального образования в стране или помощь в получении высшего образования детям из малоимущих семей почти по пятьдесят миллионов рублей в год, что составляло практически всю свободную прибыль от деятельности моих предприятий на территории России, поскольку большую часть средств я вкладывал в расширение действующих производств и создание новых, меня продолжали регулярно полоскать в среде интеллигентов. Мол, большего казнокрада и двурушника еще свет ни видывал. И новая десятилетняя программа развития флота на 1895–1905 годы принята в столь раздутых рамках, не отвечающих, мол, никаким реальным потребностям страны, исключительно для того, чтобы насытить заказами мои собственные заводы и дать мне возможность положить в свой карман еще больше денег, чтобы еще больше наслаждаться жизнью в своем дворце и развлекаться с пейзанками в своей «вотчине». А между тем дети голодают, нищие побираются, народ мрет от болезней в темноте и неграмотности… Ну хоть бы посчитали, что ли, сколько и куда денег я трачу, идиоты!

Между тем моряки обозвали новые корабли «княжьими дворцами». С тонким намеком, так сказать. И это было для меня панацеей от той грязи, которой меня поливала «страдающая за Россию-матушку» (чаще всего похмельем) наиболее образованная и, так сказать, «прогрессивная» часть ее населения. Что ж, всё как всегда…

После обеда я заперся в своей каюте и принялся разбирать телеграммы от Каца, доставленные мне на борт. В них не было ничего срочного — обычная рутина.

С прошлого года мы начали активную экспансию на рынок телефонной связи. До сих пор в России безраздельно главенствовал Белл, чему я не сильно и сопротивлялся, ибо считал его компанию скорее не конкурентом, а… рекламным агентом. Распространяемые Беллом однопроводные линии обеспечивали не слишком хорошее качество связи, требовали держать в доме аппаратуру весом почти восемь килограммов, а абонентская плата за возможность говорить по телефону начиналась с двухсот пятидесяти, рублей. Если же абонент располагался на расстоянии более трех верст от центральной станции, то ему еще приходилось доплачивать по пятьдесят рублей в год за каждую лишнюю версту. При этом, скажем, роскошная хорьковая шуба стоила всего восемьдесят пять рублей. Зацените разницу! Ну какой это был конкурент? А вот к удобству пользования телефоном Белл народ приучал…

Наши же первые двухпроводные телефонные сети мы начали строить еще в 1892-м. Сначала это были внутризаводские сети, затем внутридворцовая, потом появилась и городская, в моем Магнитогорске, а затем уж я начал оснащать ими и другие города и поселки, где были расположены мои предприятия. Но я не форсировал развитие событий, пока не купил у американца Строуджера патент на производство его автоматической телефонной станции декадно-шагового типа.

Алмон Браун Строуджер производил такие станции с 1892 года и продвигал под девизом: «Телефон без барышень и проклятий». А патент я купил в 97-м. Пока-а до меня информация дошла… Но нет худа без добра — за это время Строуджер успел прилично усовершенствовать конструкцию и ликвидировать большинство «детских болезней». Так что, купив патент, я сразу же начал строить фабрику по производству автоматических телефонных станций. Затем оснастил ими свои уже развернутые сети, оттестировал и только после этого дал отмашку на выход на рынок телефонных услуг страны. С прошлого года стоимость телефонных услуг в России рухнула до ста рублей в год, причем никаких доплат за отдаленность абонента в случае его нахождения в пределах городской черты не предусматривалось вовсе. А нынешней весной мы вообще собирались опустить цену рублей до шестидесяти, а то и пятидесяти пяти. Мы гарантировали нашим абонентам еще и полную конфиденциальность переговоров, ибо никаких телефонных барышень на наших коммутаторах не было и не предвиделось. Да и качество связи, по сравнению с белловским, существенно возросло. Поскольку и сами телефонные линии мы прокладывали по стандартам куда более позднего времени, в коробах и колодцах, а не как у них — воздушками. Пусть заметно дороже при прокладке и монтаже, зато потом монтерам меньше мотаться на регулярные обрывы.

Так же активно продвигался и Филиппинский проект. Посадки гевеи уже провели на десяти тысячах десятин, выкупленных у местных жителей. Для обеспечения же оставшихся без привычного занятия филиппинцев работой было открыто пятнадцать вербовочных контор, которые к настоящему моменту завербовали и отправили на стройки Транссиба, Дальнего и Порт-Артура уже около пятидесяти тысяч рабочих. Причем этот поток только набирал силу — едва через открытые в Калбайоге и некоторых других крупных поселениях острова отделениях нашего банка семьям первых завербовавшихся начали поступать вполне солидные по местным меркам деньги, отбою от желающих не стало. Кац писал, что управляющий нашими делами на Филиппинах даже опасается, что мы будем испытывать трудности с обслуживанием плантаций гевеи, когда через пять-семь лет настанет время собирать каучук. Мол, все уедут на заработки. Прочитав это сообщение, я усмехнулся. Отлично, похоже, у нас появляется возможность слегка смягчить демографические перекосы Сибири и Дальнего Востока конца XX — начала XXI века, создав там между нашими и китайскими землями некую «подушку» из филиппинцев. А что, работники они отличные, недаром в покинутом мною времени большинство домашних слуг в мире — выходцы с Филиппин. Целую индустрию ребята создали, причем мировую, охватывающую все развитые и большинство значимых развивающихся стран. Да и вояки они вполне себе ничего и под таким демографическим давлением могут стать нам приличными союзниками. Филиппинцы не любят китайцев, которых и на архипелаге достаточно, к тому же подавляющее большинство филиппинцев — христиане, что опять же дает нам некоторый бонус. Ну, если все грамотно сделать… В принципе у меня в прикидках были еще планы на эту тему, но время для них наступит чуть позже. После Русско-японской войны.

От Канареева никаких сообщений не поступало, хотя сейчас все усилия моей службы безопасности были направлены на выяснение причин того, почему Англо-бурская война не началась в ранее определенные сроки. У меня слишком многое было завязано на эту войну — и большая финансовая игра в САСШ, и продвижение русского оружия на новые рынки, и… начало нового этапа развития англо-русских отношений. Пора было наводить мосты в отношениях с англичанами.

К Первой мировой войне я собирался подойти в той же самой конфигурации противоборствующих коалиций, каковая сложилась в известной мне истории. Ибо, как ни парадоксально это звучит, я, как и подавляющее большинство соотечественников, искренне считал Германию естественным союзником России в Европе. Но вот только никаких равноправных союзов между государствами не существует по определению. Что бы там ни писалось в официальных документах и ни говорилось с высоких трибун, в любых союзах всегда присутствуют ведущие и ведомые. Так вот, при современном состоянии дел, несмотря на все мои усилия, Германия все еще существенно опережала Россию во всем. И я сильно подозревал, что до самого начала Первой мировой, если она состоится в те же сроки, что и в покинутой мною реальности, эта ситуация не изменится… а если Германия, в союзе ли с Россией, либо просто при ее неучастии, выйдет из войны победительницей, так даже еще и усугубится. Мне же нужно было, чтобы в нашем с Германией союзе все было наоборот. Поэтому, прежде чем выстраивать с Германией союзнические отношения, ее желательно сначала победить, а затем и опустить, и лишь потом выступить в качестве великодушного партнера и надежного союзника… Кстати, и с точки зрения развития ситуации как в самой Германии, так и в мире это был бы наиболее предпочтительный вариант. Ибо, чего уж тут скрывать, расовая теория Ганса Гюнтера, принятая идеологами Третьего рейха, выросла не на пустом месте, а из все той же классической немецкой философии уходящего XIX века. Великогерманские воззрения были сейчас страшно популярны в среде немецкого образованного класса. И до какого предела великогерманский шовинизм сможет дойти при условии, что Германская империя не проиграет, а выиграет Первую мировую войну, мне было даже страшно представить. Как и то, как жутко все остальные будут «мочить» немцев, которые непременно попытаются воплотить все свои теории в жизнь. Ковровые бомбардировки немецких городов и трагедия Дрездена на этом фоне покажутся детскими играми. Так что, прежде чем дружить с немцами, им непременно нужно наглядно показать, кто в доме, то есть в Европе, может и должен быть хозяином. И тем заставить их внести в свои расово-философские умопостроения некоторые крайне полезные для них же самих изменения.

До Порт-Артура наш отряд добрался в начале мая. И тут выяснилось, что вроде как слегка устаканившаяся к зиме ситуация за время нашего путешествия резко обострилась. Ихэтуани, или «боксеры», как их называли европейские газеты из-за того, что многие повстанческие отряды были образованы на базе школ цюань, традиционного китайского кулачного боя, сожгли храм и школу русской православной миссии. В Мукдене произошли нападения на иностранцев и китайцев-христиан, а в городах Ляоян, Инкоу, Гирин и нескольких других огромные толпы возбужденного народа носились по улицам и громили лавки и магазины. И все это под лозунгами изгнания «длинноносых дьяволов».

Вице-адмирал Евгений Алексеев, главный начальник Квантунской области и командующий Тихоокеанским флотом, на плечи которого все это навалилось, встретил меня с огромным облегчением.

— Все развивается просто катастрофически, ваше высочество, — взволнованно начал он, едва усевшись передо мной в моей адмиральской каюте на «Рюрике». — Между тем войск для подавления восстания у меня крайне мало…

Я выслушал его доклад и задумался. Похоже, мысль, возникшая у меня в Сингапуре после получения телеграммы Каца о наших филиппинских делах, реализуется куда раньше, чем я рассчитывал. Этим восстанием можно воспользоваться, чтобы выдавить максимально возможное число людей, однозначно идентифицирующих себя с Китаем и готовых за него сражаться, из Маньчжурии как можно дальше на юг. Но вот с войсками-то для этого, судя по докладам Алексеева, дела действительно обстоят худо. Нет, бунтовщиков-то мы раздавим. Насколько мне помнится, китайцев во всех войнах и восстаниях второй половины XIX — первой половины XX веков с легкостью громили войска европейских держав в соотношении один к ста и даже более. И восстание «боксеров», о котором я имел крайне смутное представление (ну слабо я знаю историю даже родной страны, чего уж тут о Китае говорить), также было разгромлено едва ли не молниеносно. И это теми силами, которые по-любому меньше нынешних. А уж сейчас, когда у меня под рукой имеются дополнительно как минимум два полка морской пехоты да со своими пулеметными ротами… Но вот для проведения операции масштабного вытеснения китайцев доступных мне войск мало — вряд ли удастся собрать более двадцати пяти тысяч. Критически мало. Значит — что? Значит, придется истребовать их из центральной части страны… Вот дьявол, знать бы еще, дадут мне их или нет! Пойдет Николай мне навстречу или послушает поднявшее вой окружение во главе с Витте? А в том, что вой поднимется и Витте будет играть в этом хоре роль ведущего, у меня лично не было сомнений. Ибо я собирался истребовать не менее двух-трех корпусов, то есть более ста тысяч штыков, переброска которых сюда, на Дальний Восток, обойдется в кругленькую сумму. Миллиона в два-три как минимум. А в бюджете таких средств не предусмотрено… Да и хрен с ним! На то Сергей Юльевич и министр финансов, чтобы деньги сыскать. Я вон тоже всё планировал к 1902 году, а переться на Дальний Восток пришлось аж на два года раньше, проклиная собственную тупость и еще не созданную вследствие оной инфраструктуру. Вот и он перетопчется… К тому же Транссиб уже технически почти готов. Согласно последним данным, нитка рельсов полностью уложена, хотя на довольно большом участке по временным схемам. Недостает только части объектов инфраструктуры — всяких там водокачек, угольных складов, погрузочно-разгрузочных станций. Но для переброски войск это не критично. Обойдутся подручными средствами. Будут по два тендера к паровозу цеплять или еще что придумают… Да и служба военных перевозок обретет столь необходимый для будущей войны практический опыт, а многие солдаты и офицеры познакомятся с дальневосточным театром боевых действий.

Решено! Переброску войск надо продавить любой ценой…

— Хорошо, Евгений Иванович, я понял, — обратился я к Алексееву. — Вы не возражаете, если к лично приму на себя ответственность за все действия наших сил в китайских пределах?

На лице адмирала нарисовалась радость:

— Никаких возражений и быть не может, ваше высочество! Сказать откровенно, моей власти для успешных действий против этих бунтовщиков совершенно недостаточно. А все мои призывы к приамурскому генерал-губернатору помочь войсками остаются без ответа. Своих же сил — кот наплакал.

Ну, тут он, пожалуй, слегка слукавил, но я не собирался его подлавливать. Передо мной стояли куда более сложные задачи.

— Ничего, и с этим справимся, — успокоил я Алексеева.

А через два часа в Санкт-Петербург ушли две телеграммы: Николаю, с подробным планом действий по усмирению бунтовщиков в Китае и потребным для сего расчетом сил и средств, и Кацу, с требованием немедленно развернуть еще несколько десятков вербовочных пунктов на Самаре, а также и на других островах Филиппинского архипелага для скорейшего обеспечения рабочей силой всех русских проектов в Маньчжурии. Естественно, в телеграмме Николаю я указал не все детали своих действий, ведь он несомненно доведет ее содержание до множества заинтересованных лиц. И Витте в этом списке стоит первым номером, а ему совершенно незачем знать, что я собираюсь на какое-то время лишить его любимые стройки — Транссиб и коммерческий порт в Дальнем — рабочей силы. К тому же я прекрасно понимал, что первым результатом моей телеграммы станут не действия по предложенному плану, а ответные телеграммы с просьбами уточнить, подтвердить обоснованность, предоставить более развернутые расчеты и так далее. Что ж, с неделю поиграть в эти игры я был готов. А вот потом Николая ждала бы еще одна телеграмма с жестким ультиматумом: либо мои требования будут приняты в полном объеме, либо я подаю в отставку со всех своих постов. Не думаю, что сейчас он готов пойти на это…

Третья телеграмма ушла в Хабаровск, столицу Приамурского генерал-губернаторства, где ныне начальствовал соратник и помощник моего близкого знакомца и даже приятеля Духовского — Николай Иванович Городеков. Я потребовал мобилизовать не менее двадцати тысяч солдат и казаков и отправить их в мое распоряжение. Поскольку Городеков был неким образом обязан мне своим назначением, ибо именно я помог Сергею Михайловичу Духовскому протолкнуть, так сказать, на оставляемую им должность генерал-губернатора своего помощника Городекова, я был уверен, что Николай Иванович исполнит мое требование со всей старательностью и уже через пару недель можно ожидать прибытия первых частей усиления.

Кроме того, ближе к вечеру, после расширенного совещания, я отправил телеграммы начальнику отдельного корпуса жандармов князю Святополку-Мирскому и министру внутренних дел Сипягину с требованием немедленно увеличить контингент полиции и жандармерии на Дальнем Востоке, поскольку вполне вероятны волнения в китайских общинах на территориях, принадлежащих Российской империи, а имеющихся сил для их предупреждения и пресечения, по докладу приамурского генерал-губернатора, явно недостаточно. Еще я попросил отправить в мое распоряжение группу полицейских и жандармских чинов в составе не менее сорока человек для действий на территории Китая. Предпочтение должно быть отдано лицам, знающим китайский или маньчжурский языки, а в случае отсутствия таковых командированных ко мне офицеров надлежит обеспечить переводчиками «из числа лояльных Российскому государству лиц маньчжурского или китайского происхождения» в соотношении не менее одного переводчика на трех офицеров.

Я понимал, что до получения высочайшего одобрения моего плана никто никаких действий предпринимать не будет. Более того, было совершенно не исключено, а наоборот, весьма вероятно, что после получения подобных телеграмм, вносящих в размеренную жизнь Министерства внутренних дел изрядную сумятицу, и Святополк-Мирский, и Сипягин тут же начнут всеми силами противодействовать принятию императором моих предложений. Но я рассчитывал, что даже при негативном развитии ситуации мой запланированный ультиматум Николаю перевесит суммарное противодействие. Получение же подобных телеграмм заранее, по моим расчетам, должно было заметно ускорить действия после принятия племянником положительного решения. Ради чего я им потом еще по одной телеграммке отправлю — с недвусмысленным намеком на то, что лиц, отнесшихся к высказанным мною требованиям спустя рукава и подошедшим к ним лишь с формальной точки зрения, буду считать личными врагами.

А потом события понеслись вскачь. Бунтовщики атаковали российские и иностранные миссии и объекты по всей Маньчжурии, 14 мая была сожжена русская православная миссия в Бэйгуане, атаке подверглась Китайско-Восточная железная дорога — в первую очередь станции и капитальные сооружения, но бунтовщики начали даже разбирать пути. Не менее быстро обострилась обстановка и в столице страны, Пекине. Вследствие чего все обошлось даже без моего ультиматума. После пяти дней проволочек и согласований Николай II принял мой план и наделил меня полномочиями наместника Дальнего Востока. И уже в 20-х числах мая по основным адресам полетели грозные телеграммы, требующие установить персональную ответственность должностных лиц за соблюдение графиков переброски войск и поставки грузов. Я собирался использовать эту ситуацию еще и для дрессировки нашей непробиваемой бюрократии. Авось после того как по итогам их деятельности в процессе этого конфликта я упеку десяток-другой чинуш туда, куда Макар телят не гонял, поставки и перевозки во время Русско-японской войны будут осуществляться четко и аккуратно.

Первые войска начали прибывать в Маньчжурию уже 10 июня. И самыми первыми прибыли три эскадрона Уссурийского казачьего войска под командованием генерала Чичагова. Я этому сильно обрадовался и сформировал на их базе и базе Порт-Артурского полка морской пехоты с его пулеметной ротой и артиллерийской батареей, уже оснащенной современными восьмидесятисемимиллиметровыми орудиями, сводный отряд, который отправил в Харбин, где имелась крупная русская колония и располагалась дирекция пути, дабы обезопасить маршрут переброски войск. Я собирался заниматься по большей части Маньчжурией, не желая так уж сильно влезать в континентальный Китай. В конце концов, у нас с Китаем договор, а обращения от китайского правительства с просьбой о помощи в подавлении бунта пока не поступало. Вот пусть союзники сами и разбираются… Ну, не совсем сами, но с минимальной нашей помощью. Поэтому и в состав объединенной эскадры, 16 мая прибывшей в Дагу, я отправил только один крейсер и четыре канонерские лодки. Остальные корабли Тихоокеанского флота остались в Порт-Артуре и Владивостоке. Сам же я вплотную занялся планированием действий в Маньчжурии.

Шестнадцатого июня в Дагу на борту нашего броненосного крейсера «Россия» состоялось совещание командующих всеми национальными контингентами войск, на котором было поставлено на голосование решение предъявить китайскому правительству ультиматум о сдаче всех приморских городов и укреплений. Но решение не прошло, потому что я велел присутствовавшим на том совещании адмиралу Алексееву и генералу Линевичу максимально сдерживать наших европейских союзников. В конце концов, мы все еще считались союзниками Цинской империи, поэтому я надеялся, что нам удастся немножко поиграть роль посредника. Ведь известно же, что посредник всегда несет наименьшие потери, но получает наибольшую выгоду. Недаром эту роль так любят примерять на себя англосаксы…

Однако 17 июня эти идиоты китайцы открыли огонь из своих фортов по союзным кораблям, стоявшим в акватории Дагу. Артиллерия фортов была довольно быстро подавлена огнем с союзных кораблей, хотя две наши канонерские лодки были изрядно повреждены, а японский миноносец вообще утоплен. Это было для китайцев невероятным успехом, так как большая часть их пушек представляла собой давно устаревшие системы под дымный порох. А сразу после подавления артиллерии форты были взяты штурмом, в котором отличились наши морпехи. Две роты захватили по форту каждая — Южный и Новый, а также установили контроль над расположенными поблизости от Южного верфями. Поврежденные канонерки-то надо было приводить в порядок. Кстати, после допроса нескольких попавших в плен китайских офицеров выяснилась одна любопытная деталь. Несмотря на то что на совещании решение о направлении ультиматума китайцам так и не было принято, командовавший китайскими войсками генерал Ло Юнгуань был совершенно уверен, что ультиматум утвержден, и даже направил запрос по телеграфу наместнику Чжилийской провинции Юй Лу. А тот повелел фортов не сдавать и оказать агрессорам сопротивление. Ой, кажется, я знаю, чьи это ушки тут торчат…

В 20-х числах июня ситуация достигла пика. Ихэтуани, вошедшие в Пекин еще 11 июня и бесчинствовавшие там все это время, начали решительную осаду посольского квартала, и в первый же день погиб германский посол в Цинской империи фон Кеттлер. А 21-го императрица Цы Си, властвовавшая в Китае после организованного ею отстранения от власти собственного племянника и приемного сына, императора Гуансюя, столь воодушевилась успехами повстанцев, что объявила войну всем европейским странам и Японии. Сразу скажу, что союзными державами это объявление войны было принято с удовлетворением, поскольку развязывало им руки. И только я один отправил телеграмму с уточнением, действительно ли Россия, «которая все это время сдерживала свои войска, занимаясь исключительно охраной своих граждан и своей собственности, полученной в строгом соответствии с заключенными ранее с империей Цин договорами», входит в число стран, коим империя объявила войну? Но у бабушки на троне, похоже, совершенно снесло крышу — ответом мне была крайне высокопарная телеграмма, обвиняющая Российскую империю в полном комплекте смертных грехов и еще десятке-другом в придачу. Если уж быть честным, далеко не все эти обвинения были так уж необоснованны, но, блин, надо ж и головой думать! Неужто она решила, что имеет хоть какие-нибудь шансы на победу? На протяжении шестидесяти лет, с Первой опиумной войны, китайцы ничего не могли противопоставить ни европейцам, ни впоследствии рискнувшим двинуться их путем японцам. Что же так изменилось, чтобы Цы Си могла надеяться, что на этот раз ей удастся противостоять агрессорам? Увы, ничего… Но несмотря на это, она отвергла единственный шанс сохранить хоть одного союзника, способного если не остановить, то хотя бы сдержать остальных.

Ой как мне эта ответная телеграмма напомнила наших ура-патриотов, громогласно доказывающих, что страшный и злобный ЗАПАД спит и видит, как захватить, разорвать и сожрать бедную, но стойкую Россию, и на этом основании отвергающих любые контакты с гадским ЗАПАДОМ, кроме танковых атак и ракетных пусков. Ребята, если этот самый пресловутый страшный и монолитный ЗАПАД существует — значит, наших правителей стоит вздернуть на ближайшей осине. Ибо этот самый ЗАПАД никогда не был и никогда не будет однородным. Причем самые крупные линии раздела просматриваются даже столь примитивным и невооруженным взглядом, как ваш. Есть англосаксы, которые, да, в подавляющем большинстве случаев — враги, и враги старые, системные, с которыми возможны лишь временные альянсы. Есть романо-германский мир, с ним мы частенько долго и вполне себе успешно дружили; впрочем, и дрались не менее часто. Есть скандинавы — предельные прагматики, готовые прислониться к тем, кто в данный момент сильнее. Есть Средиземноморье, та же Греция, которая является нашим естественным союзником, чему порукой служат и одна вера, и вся история взаимоотношений наших стран. А стоит чуть копнуть, так этих различий вылезет столько, что мама не горюй. И я спрашиваю вас, какими же надо быть придурками, чтобы сделать так, чтобы весь этот калейдоскоп, весь евро-атлантический салат вдруг единодушно встал против нас?..

Ну да ладно, все это лирика. А прагматика заключалась в том, что я существенно изменил свои планы насчет Маньчжурии. Если сначала я собирался только слегка почистить ее от китайцев, вернув их, так сказать, на историческую родину, да разбавить местных филиппинцами, то сейчас после долгих размышлений я решил готовить регион к тому, чтобы лет через десять-двенадцать (когда произойдет в Китае Синьхайская революция, я не помнил, но точно до Первой мировой) он объявил о своей самостоятельности. А что — маньчжурская династия будет смещена с трона, и тогда ни маньчжуров, ни монголов, ни тех же уйгуров ничто более формально не удержит в составе Китая. Когда-то их предки присягнули маньчжурским властителям, чьи потомки и основали династию Цин. И с ее низложением присяга аннулируется…

Так что я отправил Цы Си телеграмму, в которой холодно заявил, что испытываю в связи с таким решением императрицы глубокое сожаление, считаю все ранее заключенные договоры расторгнутыми и предлагаю возвратиться к этому вопросу по окончании объявленной империей Цин войны. После чего союзная эскадра в Дагу была усилена еще двумя русскими крейсерами, а совместный экспедиционный корпус — батальоном морской пехоты из прибывшего в Порт-Артур Владивостокского полка и двумя батальонами Первой восточно-сибирской бригады из Уссурийска. Командование этими силами было поручено генералу Линевичу.

Конец июня и начало июля прошли в кровавом кошмаре. В ночь с 23-го на 24 июня в Пекине началась резня христиан, сразу получившая название «Варфоломеевская ночь в Пекине». На объектах Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог вспыхнули бунты строителей-китайцев, сопровождавшиеся убийствами верхушки туземного персонала — десятников, учетчиков, кладовщиков и прочих, но разрушения большинства капитальных объектов удалось избежать, поскольку на них были заранее размещены гарнизоны из состава сводного отряда морпехов и казаков под командованием генерала Чичагова. Морской пехотинец лейтенант Лопатников придумал использовать для контроля путей импровизированные бронепоезда, представлявшие собой паровоз с тендером и парой-тройкой обложенных мешками с песком платформ с установленными на них двумя-тремя пулеметами и одним полевым орудием. После того как десяток банд ихэтуаней и просто хунхузов, решивших под шумок славно пограбить и пытавшихся вырезать гарнизоны станций, были почти поголовно уничтожены такими «псевдобронепоездами», быстро прибывшими по вызову со станций базирования либо просто отправленными проверить, почему с данной станцией или полустанком потеряна связь, нападения на КВЖД и ЮМЖД практически прекратились. Хотя бунтовщики продолжали гадить по-мелкому, регулярно разбирая кое-где полотно.

Двадцать шестого июня англичане и присоединившиеся к ним американцы, высокомерно рассудившие, что способны разогнать «это узкоглазое быдло» одними стеками, хорошенько умылись кровью у Тан-Те и сразу умерили свою спесь, принявшись уговаривать нас увеличить русский контингент войск в составе коалиционных сил. На что я, после того как 5 июля была закончена переброска войск, мобилизованных в Приамурском генерал-губернаторстве, пошел с легким сердцем. В конце концов, и в Пекине, и в Тяньцзине среди прочих отбивались от ихэтуаней и наши люди, а в Центральной России уже грузились первые воинские эшелоны. Да и прямая просьба англичан в это время немалого стоит.

Шестого июля ко мне первым же «техническим» поездом, который протащили через полуготовый Транссиб, прибыли полицейские и жандармские офицеры. Я тут же поставил им задачу организовать разворачивание разведывательной и осведомительской сетей, причем по большей части из маньчжуров. Ибо подавляющее большинство китайцев на территории Маньчжурии в ближайшее время будут насильственно интернированы, а затем и депортированы. Нет, и в их среде тоже было бы неплохо иметь своих агентов, но их сразу надо нацеливать на работу в условиях депортации. Кроме того, полицейские должны были озаботиться подготовкой к разворачиванию фильтрационных пунктов…

А 10 июля около ста тысяч ихэтуаней, поддержанных правительственными войсками, атаковали Харбин. Благодаря регулярным рейдам казаков Чичагова по окрестностям, о накоплении бунтовщиками сил для атаки города было известно заранее, так что их встретили пулеметами и артиллерией на подготовленных позициях. Это была бойня, сразу после нее казачки Чичагова в сопровождении пулеметных двуколок (пулеметы они после столь наглядной демонстрации оценили весьма высоко) вновь прошлись по окрестностям, зачищая мелкие отряды, на которые развалилась атаковавшая Харбин армия по окончании неудачного штурма. В итоге под Харбином на пару месяцев установились тишина и благолепие.

Четырнадцатого июля китайцы начали артиллерийский обстрел Благовещенска, приведший меня в бешенство. Что ж, вы хотели войны — вы ее получите! За ту резню, что состоялась в ответ на это, я специальным указом запретил кого бы то ни было наказывать.

Ну а 16-го на железнодорожной станции Харбина встал под разгрузку первый эшелон войск, переброшенных на Дальний Восток из европейских губерний России. После чего я облегченно выдохнул. Мой план начал воплощаться в жизнь.

Глава 2

— Алексей Александрович, к вам Яков Соломонович.

Я оторвался от бумаг и отодвинул их в сторону.

— Зови.

Дима исчез, а вместо него в проеме двери возник Кац. Я усмехнулся, выбираясь из-за стола.

— Ну, привет, птица ты моя перелетная. Вернулся! — И я крепко облапил его за плечи.

Кац довольно хмыкнул и пробурчал:

— Тогда уж переплавная, а не перелетная. И должен тебе сказать, это путешествие окончательно доказало мне, что я никак не разделяю твоей страсти болтаться в железной лохани на поверхности заполненной водой лужи глубиной в несколько верст. Отныне я согласен передвигаться исключительно поездом.

— Ну, кто знает, как еще повернется судьба. Но я постараюсь учесть твое пожелание, — примирительно отозвался я. — Чаю?

— Позавтракал, — буркнул Кац, — на корабле еще. Давай уж доложусь и отправлюсь отсыпаться. Есть хоть где?

— Обижаешь, — заулыбался я. — Чай уже два года тут торчу — обжился. Так что лишняя кровать найдется.

— Ладно, тогда какой тебе доклад нужен — короткий или подробный?

— Ты начинай, — подбодрил я его, — а там посмотрим — продолжать или прерваться.

— Ну, если коротко — я договорился. Кредит нам дадут…

Восстание ихэтуаней закончилось полным разгромом. Пекин был взят 10 августа, а императорский дворец — 17-го. После этого Цы Си переметнулась на сторону Альянса восьми держав и отдала приказ регулярным войскам повсеместно преследовать и уничтожать ихэтуаней.

Четырнадцатого сентября, через два дня после высадки в Тяньцзине германского экспедиционного корпуса, ко мне прибыл ее личный представитель с пространным посланием, в котором императрица выражала крайнее сожаление о своем решении объявить войну России и предлагала «вернуть времена союза и процветания». Я на это письмо ответил довольно жестко, но с некоторым намеком на то, что при определенных условиях могу рассмотреть эту идею. После чего у нас с Цы Си развернулась активная личная переписка, первым результатом которой было подписание этой весной нового союзного договора с империей Цин. Правда, я так выстроил формулировки, что, при желании, его можно было истолковать как договор не с государством, а с династией. Ну как пригодится?.. По этому договору Россия обязывалась вывести свои войска с территории Маньчжурии после окончательного подавления бунта. Взамен ей передавался Ляодунский полуостров. Не насовсем, как Гонконг англичанам, а в аренду, но уже не на двадцать пять, а на девяносто девять лет. Китайско-Восточная и Южно-Маньчжурская железные дороги, а также все другие русские хозяйственные объекты, как имеющиеся, так и строящиеся, получили права экстерриториальности. Более того, вдоль Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог создавалась полоса отчуждения шириной в одну версту с каждой стороны полотна — там дозволялось проживать только с разрешения дирекции этих дорог, все стоящие в полосе отчуждения деревни подлежали полному выселению. Для охраны российской собственности при дирекции КВЖД и ЮМЖД создавались охранные отрады; их численность должна была определиться позднее. Если учесть, что к тому моменту оба берега Амура были полностью освобождены от китайского населения, а долины рек Сунгари и Уссури тоже основательно подчищены, весь север Маньчжурии переходил под полный контроль российских властей, который сохранялся даже после вывода войск.

Кстати, и сама депортация прошла куда менее напряжным для нас образом, чем я предполагал. Потому что осуществили ее в основном сами китайцы. Императрица, напуганная русскими войсками, численность которых в Маньчжурии к началу 1901 года превысила двести тысяч человек, повелела своей армии оказать нам всю возможную помощь, дабы побыстрее устранить формальный повод для пребывания русских войск на территории Китая. Для чего в Маньчжурию вошел стосемидесятитысячный корпус цинских войск. Ну а тут уже между нашими и китайскими войсками выстроились вполне себе партнерские отношения. Совершенно понятно, что в бой китайцы не рвались, зато вопросами интернирования и депортации занялись с огромным удовольствием. Чему я весьма порадовался. Потому что вся ненависть людей, срываемых с мест, где многие из них не только прожили всю свою сознательную жизнь, но и родились, оказалась направлена не на нас, а на цинские войска, чьи солдаты не упускали ни единой возможности поживиться. Русские же тут зачастую выступали как спасители. Китайские «союзники» действовали настолько старательно и воодушевленно, что депортируемые нередко добирались до временных лагерей обобранными до нитки и практически голыми. Впрочем, маньчжуры и остальные местные племена, которых депортация не затрагивала, так же участвовали в этом процессе с не меньшим воодушевлением, подчищая за солдатами в оставленных китайцами деревнях и городских домах все, что плохо лежит, и активно «стуча» цинским командирам на своих соседей-ханьцев, которых по каким-то причинам пропустили при зачистке. Все как обычно — своя рубашка ближе к телу, а безнаказанно пограбить соседа — святое дело.

Цы Си прислала мне по этому поводу пару встревоженных телеграмм, в которых завуалированно интересовалась, не является ли эта деятельность подготовкой к тому, что Россия собирается отторгнуть Маньчжурию от Цинской империи. Но я, подсластив пилюлю еще и высокой оценкой эффективности действий цинских войск, заверил ее, что подобных планов не имею, а вся депортация осуществляется в рамках лишения бунтовщиков поддержки местного населения и в строгом соответствии с законами Цинской империи.[30] И что сии операции несомненно приведут к тому, что русские войска покинут территорию Маньчжурии даже несколько раньше, чем я планировал.

Вряд ли Цы Си и ее окружение мне безоглядно поверили, но судя по всему, для императрицы и ее правительства важно было как можно быстрее удалить с территории Маньчжурии основную массу русских войск. Ибо такого количества войск было достаточно для того, чтобы не только взять Пекин, но и захватить вообще весь Китай. И осознание этого факта императрицу чрезвычайно нервировало. Так что парой телеграмм все и ограничилось.

Впрочем, наши действия в Маньчжурии отнюдь не являлись самой сильной головной болью Цы Си. Седьмого сентября 1901 года, до полного окончания боевых действий, когда русские войска еще гоняли остатки ихэтуаней, а также обычных хунхузов по Маньчжурии, а германские и английские экспедиционные части жгли китайские деревни в центральных китайских провинциях, правительство Цин было принуждено к подписанию Заключительного протокола. С одной стороны договор заключило цинское правительство, с другой — США, Япония, Германская империя, Австро-Венгрия, Российская империя, Великобритания, Франция, Италия, Испания, Бельгия и Нидерланды.

Согласно Заключительному протоколу, Китай брал на себя следующие обязательства:

1. Направить в Германию особого посла с извинениями за убийство главы германской дипломатической миссии фон Кеттлера. Также китайские власти должны были поставить фон Кеттлеру памятник.

2. Направить в Японию особого посла тоже с извинениями, но за убийство советника японской дипломатической миссии Сугиямы.

3. Казнить всех лидеров повстанцев.

4. Восстановить старые и поставить новые памятники на всех христианских кладбищах Цинской империи.

5. В течение двух лет не ввозить в страну оружие и боеприпасы.

6. Уплатить контрибуцию в размере четырехсот пятидесяти миллионов лян серебром (из расчета по одному ляну за каждого жителя империи Цин). Выплаты будут вестись до 1939 года (причем каждый год оставшаяся сумма увеличивается на четыре процента) и распределяться по специальной формуле, связанной с авторитетом державы и количеством ее войск, задействованных для подавления бунта. Россия должна была получить тридцать пять процентов, на долю Германии пришлось семнадцать, САСШ — шесть, и так далее по нисходящей.

7. Допустить постоянную военную охрану в Посольский квартал и во все важнейшие учреждения страны. Также в Китае теперь постоянно находятся иностранные войска.

8. Срыть форты в Дагу.

9. Предоставить странам-победительницам право возвести двенадцать опорных точек на пути от Пекина к морю.

10. Запретить все общественные организации религиозного толка, направленные против иностранцев.

11. Китайским властям запрещается сбор налогов.[31]

Китай был не только побежден, но и ограблен до нитки и лишен большей части своего суверенитета. Что ж, я получил еще один наглядный пример того, как «цивилизованные» страны относятся к побежденным. Впрочем, после 90-х годов XX века меня подобным было не удивить. Сами нахлебались полной мерой…

— И сколько нам дают?

— Десять крупнейших банков САСШ, которым мы передаем право на китайские репарации, готовы предоставить нам консолидированный кредит на четыреста миллионов рублей, — ухмыльнувшись, сказал Кац.

— Сколько?!! — Я ошалело уставился на него.

Кац рассмеялся, а я покачал головой:

— Эх ты ж… Я рассчитывал не более чем на двести пятьдесят — двести семьдесят.

— Ты забыл о процентах, — пояснил Кац. — С учетом ежегодного повышения суммы невыплаченного долга на четыре процента общая сумма выплат к тысяча девятьсот тридцать девятому году, когда Цин должны закончить выплаты, составит чуть меньше миллиарда лян. То есть по нынешнему курсу почти два миллиарда рублей. Наша доля в этой сумме составляет чуть менее трехсот пятидесяти миллионов лян, то есть приблизительно семьсот миллионов рублей. Отсюда следует, что ребята подгребают под себя солидный куш почти в триста миллионов рублей. Неплохо, по-моему, — недовольно закончил Кац.

Я усмехнулся:

— Не расстраивайся. Все равно это не наши деньги.

— А могли бы быть наши, — вздохнул он. — Я не верю, что ты не смог бы уговорить его императорское величество взять кредит на таких условиях у нас. И мы бы немножко заработали.

— Нет, не стоит нам в это лезть. Пусть китайцев обдирают прочие, не мы. А нам следует заняться другим делом.

— И каким же?

— Заселением Дальнего Востока. Я постараюсь убедить племянника выделить половину этих денег на разворачивание большой переселенческой программы. У нас-то, в моей, — я снова усмехнулся, — «вотчине», население уже за шесть миллионов перевалило при тех же стартовых расходах. А мы ведь везли людей на пустые и необустроенные земли. Здесь же тысяч четыреста-пятьсот живут. Ну, если считать от восточного берега Байкала. Духовский хорошо постарался… И кстати, неплохо живут. А теперь будут еще лучше. Хунхузов и прочих разбойников мы войсками изрядно подчистили, так что на Дальнем Востоке нынче вообще рай: тихо, спокойно, земли немерено, ссуду дают, а если еще и ее размер увеличат да налоговые льготы Николай введет… Думаю, лет за десять сюда никак не меньше народа переселится. А нам тут люди очень будут нужны.

Кац кивнул и продолжил доклад. Впрочем, я его долго задерживать не стал. Главное он сказал, а подробности обсудим чуть позже. Когда очухается.

За два с лишним года, которые я провел на Дальнем Востоке, тут многое изменилось. Во-первых, строительство Порт-Артура и Дальнего, а также развитие и укрепление Владивостока явно шли быстрее, чем в той реальности, о которой здесь имел представление один я. На стройках к настоящему моменту уже работали более ста пятидесяти тысяч филиппинцев. В основном народности висайя. Еще около ста тысяч сейчас активно трудились на достройке КВЖД и ЮМЖД. Вопреки моим опасениям, замена строителей-китайцев на строителей-филиппинцев прошла без особых напрягов и претензий со стороны Витте. Устроенная взбунтовавшимися строителями резня младшего туземного персонала совершенно дезорганизовала работу стройки, так что после подавления мятежа ее все равно пришлось бы организовывать заново. И потому было совершенно не важно, с кем это делать — с филиппинцами или китайцами. С филиппинцами так даже оказалось проще. Потому что они были лояльнее к нам и не пытались устраивать саботаж. А вот китайцы этим грешили, даже после того как провал мятежа стал очевиден всем.

Впрочем, взамен у нас в Маньчжурии возникли другие проблемы. Например, вследствие депортации почти половины населения, здесь образовался дефицит буквально всего — от продуктов до мануфактуры и обуви. Вызванный мною на Дальний Восток Кац был вынужден некоторое время работать в режиме жесточайшего цейтнота, устраняя проблемы, чье количество нарастало лавинообразно. Но Яков в очередной раз подтвердил свой высокий класс, сумев не только довольно быстро с ними справиться, но и, во-первых, на этом заработать, а во-вторых, так выстроить решения, что они серьезно продвинули все мои планы.

Например, проблему с продуктами он решил, сначала организовав поставки зерна из наших элеваторов и мяса с холодильных баз, а того, что там было не достать, — из Кореи и центрального и южного Китая. А затем заселил часть опустевших в процессе депортации ханьских деревень филиппинцами и оформил их арендаторами созданной им Маньчжурской продовольственной компании, которая, в свою очередь, арендовала сельскохозяйственные земли у правительства Цинской империи. Этим достигались сразу несколько целей. Во-первых, как уже упоминалось, наши стройки, а также военные гарнизоны и базы флота обеспечивались необходимыми им продуктами. Во-вторых, вследствие того что сельскохозяйственное производство разворачивалось с ноля, нам удалось сразу наладить довольно эффективную агрономию и пустить в оборот самые продуктивные сорта риса. В-третьих, наличие жилья и постоянной работы, которая не прервется после окончания стройки, привело к тому, что многие филиппинцы через год выписали сюда свои семьи — то есть, даже если выселенные из этих мест ханьцы вздумают вернуться, их место уже окажется занятым. Ну и в-четвертых, поскольку Кац оформил все арендные отношения нашей Маньчжурской продовольственной компании с цинским правительством и местными чиновниками в полном соответствии с, так сказать, местной спецификой, у некоторого числа весьма влиятельных чиновников появился серьезный стимул максимально препятствовать возвращению депортированных в места их прежнего проживания. Ибо распоряжаться этими землями и сдавать их в аренду от имени государства чиновники могли только в случае, если не вернутся прежние хозяева. А это опять же заметно облегчило нам расселение филиппинцев по покинутым деревням. Так что мой план по созданию «подушки» между нашим Дальним Востоком и Китаем начал потихоньку воплощаться в жизнь.

Каца я вызвал сюда еще в конце 1900 года. Уж больно много всего тут надо было сделать, а он — мой лучший управленец. Мне же заниматься этим было не с руки. Большую часть времени у меня отнимали флот и строительство укреплений Порт-Артура и Владивостока. Хотя здесь мне стало понятно, что как база флота Порт-Артур подходит не слишком: и гавань маленькая, и расположен он в самом конце зажатого с трех сторон землей Желтого моря. Контролировать отсюда Японию, как и утверждал бывший командующий Тихоокеанским флотом адмирал Дубасов, было совершенно невозможно. Но базу флота в Мозампо, в Корее, как он же предлагал ранее, нужно было строить с ноля, на что уже не было ни денег, ни времени. Хотя позже, после войны, об этом вполне можно будет подумать. Если, конечно, Корея войдет в орбиту наших интересов, что весьма вероятно. Причем под нашу руку корейцы готовы были отдаться с радостью. Столетия взаимоотношений с японцами выработали у них привычку смотреть на Ниппон как на самую большую угрозу не только их независимости, но и жизни. Последние годы XIX века были в этом особенно показательны. В 1876 году японцы принудили корейцев подписать торговый договор, который развязал им руки в деле прямого ограбления Кореи. И к 90-м годам XIX столетия Корея, страна с древней и самобытной культурой (первое государство на Корейском полуострове было создано за две с лишним тысячи лет до Рождества Христова), страна, чьи кораблестроители первыми в мире, еще в XV веке, построили корабли-броненосцы, вооруженные артиллерией,[32] опередив в этом европейцев на четыреста лет, была низведена Японией до уровня африканских колоний европейских держав. И японцы не собирались выпускать ее из своих загребущих ручек. Именно за контроль над Кореей японцы сражались с китайцами в 1894–1895 годах, а потом начали вести себя в Корее не просто как захватчики, но как рабовладельцы среди своих рабов. Притеснения и убийства корейцев после победы Японии в войне развернулись с новой силой. Достаточно сказать, что они убили Мин — жену нынешнего вана Кореи Коджона, а сам ван вынужден был бежать из дворца с сыном-наследником и укрыться в русской миссии в Сеуле. Так он провел более года, управляя страной прямо с территории миссии. Причем именно управляя, поскольку там были созданы все условия для работы министров. Как мне рассказывал один из сотрудников русской миссии в Сеуле (с русскими миссиями в Китае, Корее, Японии и даже в Сиаме у меня здесь установилась прямая и регулярная связь), все корейские министерства помещались в большом зале, разгороженном ширмами. В случае необходимости ширмы раздвигали, и министры собирались на совет. Рядом был поставлен большой барак под кухню, а двор миссии застроили корейскими домами самых разнообразных фасонов — в них размещались канцелярии главных министров. Тут министры ожидали своей очереди для докладов, и тут же велись текущие дела. А незадолго до переезда вана обратно во дворец к нему даже провели телефонную линию от министерства двора и военного министерства, с которыми он мог связаться в любой момент. Сонмы придворных, евнухов и наложниц наполнили миссию, ожидая приказаний своего властелина…

Так что корейцы прекрасно понимали, что сами они не имеют сил противостоять японцам, и изо всех сил стремились под руку России. Это стремление было общим как для правящих слоев, так и для широких народных масс. Достаточно сказать, что, когда весть о том, что ван сумел сбежать из дворца и добраться до русской миссии, разнеслась по Сеулу, в городе начались народные гуляния — настолько велики были ненависть к японцам и надежда на помощь России в противостоянии многосотлетнему врагу.

В общем, личный посланник вана Коджона появился в моем кабинете в Порт-Артуре всего через месяц после того, как я обосновался здесь. И к настоящему моменту у меня с ваном Кореи установились просто фантастические по теплоте взаимоотношения.

Сказать по правде, я и Каца вызвал сюда во многом потому, что таких возможностей, которые появились в Корее у России вообще и у меня в частности, у нас не было более ни в одной стране мира. Хороших управленцев у меня нашлось бы несколько десятков, и трое-четверо из них могли сравниться с Кацем по уровню. Но именно сравниться, Яков же Соломонович был у меня один, единственный и неповторимый. При других обстоятельствах я бы, вероятно, его не тронул — уж слишком много на нем держалось там, дома. Однако из открывшихся перспектив следовало выжать максимум, ибо, по моим прикидкам, каждый процент упущенной выгоды тянул на несколько миллионов рублей в год. А использовать представившиеся возможности максимально эффективно, по моему убеждению, способны были только два человека — я и Кац. Но я был слишком занят флотом, стройкой и политикой, готовясь к Русско-японской войне, так что пришлось выдергивать сюда Каца, оставив на делах Канареева, который, кроме всего прочего, был сильно занят тем, что отслеживал изменения во взаимоотношениях буров и англичан. Курилицин же за последнее время столь сильно сдал, что ничего существенного ему поручить нельзя было. Если честно, я уже потихоньку начал вообще выводить его из действующей обоймы, поручая ему все меньше и контролируя исполнение. Однако совсем его от дел не отстранял…

В покинутом мною будущем я, помнится, на закате СССР страшно возмущался тем, что нами, мол, правят старые маразматики, даже не пенсионного, а почти уже замогильного возраста. И вот теперь у меня просто рука не поднималась выставить вон старого соратника. Причем дело было не в деньгах. Как все люди моего ближнего круга, который сегодня насчитывал уже несколько десятков человек, Мефодий Степанович давно уже был миллионщиком — даже отойдя от дел совсем, он не остался бы без средств к существованию и без внимания… Просто я знал, что, как только Курилицин перестанет работать, он умрет. Уж такая была у человека натура. Всем смыслом его жизни было служение. Стране, государю, мне ли, но он должен был служить — в самом высшем смысле этого слова. Отдавая этому высокому делу всего себя — свой талант, рвение, терпение. И если отнять у него самую суть его жизни — он умрет. В этом у меня не было ни малейшего сомнения. Поэтому я и не убирал Курилицина с поста, хотя основную нагрузку уже давно несли двое его заместителей. Он сам в свое время отобрал их и обучил, так что оба относились к нему с почтением и любовью. И вместе со мной делали все, чтобы пребывание на столь важном посту человека, по состоянию здоровья и возможностям ему уже не отвечающего, отражалось на общем деле с минимальными потерями.

А для меня эта ситуация стала еще и поводом для размышлений о себе самом. Нет, я пока еще был полон сил и чувствовал себя далеко не на свой возраст, который уже достиг пятидесяти двух лет. Однако рано или поздно я тоже сдам, и прикрыть мою умственную слабость будет уже некому. Потому что я буду самым большим прыщем на образующейся вместо моего дела заднице. Детей я заводить не хочу принципиально — боюсь, что история, даже после всего, что я тут устроил, вскоре опять скатится в наезженную колею, — а отдавать руль в своем предприятии кому-то со стороны… Что ж, возможно, придется это сделать. Вот только я и сам без дела быстро помру от скуки и ощущения собственной никчемности. А если вовремя не уйти, то всем моим трудам настанет жопа. В этом неторопливом времени никто лучше меня не знает, как быстро может угробить любое дело некомпетентное управление. И что делать? Короче, пока не горит, но над тем, как именно завершить мои усилия в этом мире, стоит хорошенько подумать. Авось придет в голову что-то неординарное, но эффективное.

На следующий день мы с Кацем поговорили уже более основательно. Вообще-то идея с обменом права России получать китайскую контрибуцию в течение тридцати девяти лет на живые деньги и немедленно принадлежала мне. Хрен его знает, получила ли Россия свои деньги в том варианте истории, который здесь хранился только в моей памяти. Много ж всякого случилось — войны, революции. А так есть шанс, что хоть часть мы не только получим, но и успеем использовать. К тому же бюджет изрядно кряхтел под тяжестью Транссиба, да и войсковая операция в Маньчжурии обошлась недешево. Так что, когда я предложил Николаю II сделать такой обмен — обязательства на живые деньги, пусть и с дисконтом, — Витте меня горячо поддержал. Хотя по вопросу распределения этой суммы мы с ним точно схлестнемся. Ну да не в первый раз… И вообще, власть портит людей. Точно. Ведь поначалу вполне адекватный был дядька — денежную реформу провел, сумев стабилизировать рубль и превратив его в одну из мировых резервных валют. (Правда, это потребовало выпуска в обращение довольно большого количества золотых монет. Хорошо, золота у России моими стараниями было много и предоставлял я его родному государству взаймы (одномоментная продажа крупной партии золота непременно привела бы к всплеску инфляции, к тому же свободных денег у правительства на это не было) на куда более льготных условиях, чем в моей истории, когда России приходилось занимать у французов…) А тут заматерел, приобрел поучающий тон, снисходительное выражение лица и перестал адекватно реагировать на мои предложения, похоже опасаясь за свое влияние на императора.

Я и на Дальний Восток-то попал, вероятно, потому, что у Витте возникла идефикс удалить меня как можно дальше от Николая и продержать там, вдалеке, как можно дольше… пока Сергей Юльевич окончательно не станет самым близким и влиятельным ртом у императорского уха. Ну не было же зимой еще никаких предпосылок к тому, что все здесь развернется так круто. Обычный такой бунт, из тех, что в Китае случаются раз в два-три года… ну ладно, пусть в десять-пятнадцать лет. Китайцы бунтовать любят и регулярно устраивают себе такие развлечения. Правда, бунтуют они как-то по-кукольному, что ли, — шумно, массово, зрелищно, даже и кроваво, но недолго и нестойко. Гигантские толпы бунтовщиков разгоняются вдесятеро, а то и в сорок раз меньшими отрядами местной китайской регулярной армии. Не говоря уж о лучше обученных и вооруженных подразделениях японской или европейских армий. Так что необходимости присутствия здесь аж целого генерал-адмирала, да еще и дяди императора, зимой не просматривалось. Однако ж вот послали…

Впрочем, как ни странно, все было к лучшему. Сейчас, по зрелом размышлении, я считал, что и вопрос с переброской войск на Дальний Восток решился так быстро (ну, по нашим, российским меркам) именно вследствие того, что Витте считал для себя жизненно необходимым как можно дольше задержать меня здесь. Ну да и ладно. Я был ему даже благодарен, потому что в итоге мне удалось основательно разобраться с делами на месте. Тем более что пока он продолжал снабжать меня необходимыми ресурсами почти безоговорочно. (Ну, не совсем, конечно, но куда спокойнее, чем это происходило бы, будь я в Санкт-Петербурге и требуй все полученное для Дальнего Востока в сходных объемах.) Строительство оборонительных сооружений Порт-Артура, Владивостока и Дальнего изрядно прибавило в темпах. По существу, все работы должны были закончиться уже в будущем году, а основные — к осени нынешнего.

Кроме того, и с Тихоокеанским флотом дела пошли на поправку. Если балтийцев и черноморцев я раньше гонял регулярно, то Тихоокеанский флот моего внимания не удостаивался уже очень давно, и уровень подготовки у них здесь был заметно ниже почти во всем. Особенно в подготовке комендоров и дальномерных расчетов. И в эскадренных эволюциях. Впрочем, ни адмиралу Дубасову, ни сменившему его адмиралу Гильтебрандту, моему старому знакомцу по первым походам в Трансвааль, ни адмиралу Алексееву я претензий предъявлять не стал. У последнего с его должностью и так хлопот был полон рот, а у первых возможности были ограничены. Для полноценной учебы нужно было много чего, а даже с практическими снарядами на Тихоокеанском флоте до моего прибытия было довольно напряженно. Уж больно дорогой была доставка — вокруг всего материка. Ну да Транссиб уже работает, хотя и не в полную силу, но несколько пар поездов в сутки «продергивает». Так что и с доставками всего необходимого дела налаживаются… Компания по переброске войск для Маньчжурской операции оказалась полезной еще и в том, что выявила множество узких мест на Транссибе, большая часть которых образовалась в результате казнокрадства и приписок. И сейчас они спешно устранялись, а параллельно проводилось крупное расследование — в его рамках было взято под стражу уже более трех сотен фигурантов… Более интенсивная эксплуатация этой железной дороги станет возможной только после ввода в строй Кругобайкалки,[33] что произойдет не ранее 1904 года. Но нам пока и этого хватит. Впрочем, доставка железнодорожным транспортом всегда обходилась дороже, чем морским, так что сравняться и даже выиграть в цене нам удалось только за счет заметно меньшего плеча поставки. Потому как очень многое шло сюда из моей магнитогорской «вотчины» и с уральских заводов.

Ну и еще один выигрыш состоял в том, что уплаченные за перевозку деньги оставались внутри державы, а не уходили из нее, в первую очередь, англичанам — за проход по Суэцу, за стоянки, за пользование угольными станциями и так далее.

Едва только закончилась основная чистка Маньчжурии и отправленные сюда войска начали возвращаться в места постоянной дислокации, я затребовал себе все необходимое для интенсификации боевой учебы флота в полном объеме. Вернее, с запасом. У меня тут возникла даже идея заказать для Тихоокеанского флота срочное изготовление новых орудийных стволов, а установленные на кораблях и береговых батареях в учебных целях расстрелять до упора. Но уж слишком дорого это должно было обойтись. Витте грудью ляжет, а отсюда, с Дальнего Востока, с помощью одних телеграмм мне с ним сражаться бесполезно. Большую часть стволов главного калибра нужно везти морем. Грузоподъемность нынешних вагонов составляла всего около пятнадцати тонн, а стволы орудий самых крупных калибров весили от двадцати до сорока пяти тонн. Да и боязно было, если честно, — ну как японцы от отчаяния войну раньше начнут, а у нас тут стволы орудий расстреляны?.. Короче, я решил ограничиться менее затратными мероприятиями. Впрочем, менее затратными они могли считаться только на фоне этой моей идеи. Но тут уж Витте пришлось потерпеть…

В общем, за эти два года боеготовность и боеспособность Тихоокеанского флота поднялась довольно заметно. Однако за это время мне стало понятно, что, если мы хотим иметь на Тихом океане сильный флот, самой насущной задачей для нас здесь является не столько даже строительство военно-морских баз и укреплений или усиление флота, а скорейшее развитие промышленной базы. Десяток-другой паровых корветов мы, конечно, содержать и снабжать могли и при отсутствии промышленной базы, но полноценный современный флот — точно нет. Развивать промышленную базу я планировал именно в своих границах. Горнорудные активы Маньчжурии и Кореи я знал неплохо, но строить там промышленные предприятия… ну уж нет. Как оно там, в будущем, повернется — кто его знает? Вполне может оказаться, что все построенное вследствие всяких там войн и революций попадет в чужие руки. Как это, скажем, произошло с Порт-Артуром и Дальним, которые даже еще и закончить не успели, а они уже в лапах японцев. Или с Финляндией, уже сто пятьдесят лет, до самого моего переноса сюда, с удовольствием пользующейся Сайменским каналом, построенным за счет бюджета Российской империи. А свою территорию за Амуром нам, скорее всего, удастся удержать при любых катаклизмах. Во всяком случае, до 2011 года — точно. Ну а как там оно дальше повернулось, после того как я провалился сюда, — сказать не могу. Но и этот срок неплох. Тем более что есть шанс, что здесь все пойдет еще лучше. Так что заводы будем строить там. А вот сырье — железную руду, уголь, полиметаллические руды и прочее будем возить отсюда, из Маньчжурии. Ну, может, обогатительные фабрики здесь построим, чтобы так уж много пустой породы не таскать, и всё. Кац пару дней отдохнет и снова ринется в бой за концессии. С корейскими-то он разобрался еще до своего отъезда в САСШ — с такими, как у нас, отношениями с корейскими властями это было несложно, — а вот маньчжурские по большей части находились в подвешенном состоянии. У меня было предположение, что палки в колеса мне пыталась втыкать сама императрица, но меня это не особенно волновало. При том уровне коррупции, которым отличалось цинское правительство, даже сама Цы Си не сможет послужить для меня препятствием к достижению моих целей. Если мне придет в голову за это заплатить — ее саму упакуют и доставят пред мои светлые очи в связанном виде. Найдется кому. Более того, желающие еще и передерутся между собой, стараясь угодить мне.

Однако пребывание в коррумпированной среде, где взятки значительно упрощали решение ряда вопросов, таило в себе и большую опасность, поскольку разлагающе действовало на наших людей — торговцев, финансистов, администраторов, интендантов. Когда взятка предлагается тебе не просто регулярно, но еще и привычно, рутинно, обычному человеку трудно остаться непреклонным. Пришлось создавать в местном жандармском управлении специальный антикоррупционный отдел, который занимался исключительно взяточниками и взяткодавцами. И в первую очередь под контролем находились именно полицейские и жандармы. А укомплектовал я этот отдел людьми из службы Канареева. Профессионализм в достаточной мере присутствовал и у обычных жандармов, беда в том, что они были бедны как церковные крысы и потому устойчивость к даже не слишком крупным взяткам у них была чрезвычайно низка. А вот мои люди… Нет, ангелами они не были. И святыми тоже. Но для того чтобы их купить, надо было предложить им настолько большие деньги, что в девяносто девяти случаях из ста полученный результат просто не окупал затраты. Конечно, оставалась еще опасность, так сказать, системной покупки. Когда человек покупается с потрохами и эта покупка выступает в виде этакой системной инвестиции. Но кроме пряника в виде неплохих доходов, в моей системе существовал еще и кнут. Больный. Вплоть до летального исхода. И каждый из тех, кого Канареев откомандировал на государеву службу, знал, что с переходом в официальную структуру этот кнут никуда не исчезнет… Впрочем, было еще и такое понятие, как «честь». В принципе, в этом времени с честью дело обстояло гораздо лучше, чем в покинутом мной, и она работала эффективнее любых материальных стимулов. Но я и о них не забывал. Может, поэтому у меня все и получалось.

Так что все вроде бы развивалось нормально. Но надо мной, да и над всей Маньчжурией витала тень скорой войны. На 1904 год я уже не рассчитывал. Информация, которая приходила мне по линии Бурова и Канареева, явственно показывала, что война разразится раньше. Намного или нет — не знаю. Японцы лихорадочно вооружались, и это не было секретом ни для кого. Курс на конфронтацию с Российской империей они взяли с 1895 года, когда Тройственная интервенция заставила их отказаться от аннексии Ляодунского полуострова как раз с теми самыми портами — Порт-Артуром и Дальним, которые сейчас пребывали под нашей рукой. А когда мы в 1897-м забрали их себе, желание поквитаться стало просто нестерпимым. Настолько, что в Японии была объявлена политика «Гасин-сётан»,[34] направленная на создание мощной армии и могучего флота, в первую очередь нацеленных против России, даже и за счет резкого снижения уровня жизни. А явно выраженное и к настоящему моменту поддержанное Россией стремление Кореи уйти под русскую руку вообще привело японские правящие круги в бешенство. Япония была крайне бедной на ресурсы островной страной. Ей жизненно необходимы были колонии. И первой из таковых они издревле считали Корею…

Вообще-то, разобравшись с ситуацией, я понял, что Россия просто никак не могла избежать войны с Японией. После Реставрации Мэйдзи Япония начала стремительно превращаться в главного восточного хищника. Нет, японцы и ранее не отличались благонравием, поэтому ближние государства на протяжении всей своей истории жестоко страдали от подобного соседства. Но раньше они находились приблизительно на одном технологическом уровне, а после Реставрации Мэйдзи это равенство осталось в прошлом. Япония резко вырвалась вперед, и теперь рассматривала соседей как свою законную добычу. Тем более что сама Япония обладала чрезвычайно скудными ресурсами по всему списку — от земли, пригодной для сельскохозяйственного производства, до железной руды и угля. Без внешних источников ресурсов, причем получаемых по самым дешевым, по существу грабительским ценам, Япония должна была вскоре просто задохнуться. А она не собиралась этого допускать. И потому изо всех сил, разрывая жилы, вооружалась и готовилась…

Вечный круговорот. Сначала кузнец выковывает более совершенный меч, потом воин с этим мечом идет на соседа и отбирает у него пищу и железо, которыми снабжает кузнеца, а тот взамен кует для воина еще более совершенный меч. Так было, есть и будет. И попытка вырваться из этого вечного круговорота никогда не приводила ни к чему хорошему. Китай являл тому наглядный пример. Его кузнецы отстали… Япония же не желала становиться вторым Китаем и не видела никакой возможности избежать этого, не ограбив своих соседей. Да и не хотела видеть. Не в нынешнем японском менталитете искать иные пути, если можно взять свое силой. Ни одна держава, даже сильнейшая из всех — Великобритания, не могла остановить Японию на этом пути. Слишком далеко британцы были от потенциального театра военных действий. Слишком дорого обошлась бы доставка сюда военных сил и их снабжение. Слишком уязвимы были пути доставки. Пограбить вместе — да, несомненно, тем и занимались. Заставить Японию слегка потесниться и поделиться, то есть где-то и в чем-то ограничить и пересмотреть собственные аппетиты, — тоже да. Но вот остановить… Только одна из всех европейских держав могла бы сделать это. Та, у которой именно здесь проходила ее собственная граница, — Россия. Со всеми остальными Япония справилась бы. С кем-то быстро и просто, с кем-то долго и трудно, но справилась. В конце концов, японские пираты держали в страхе Желтое, Японское и все ближние моря уже много столетий, а уж теперь-то, когда им в руки попали современные броненосные корабли с дальнобойными пушками…

Столкновение между нами и Японией было совершенно неизбежным. Вопрос лишь в том, кто победит и какой ценой. Ибо поражение России из текущего момента представлялось очень маловероятным и совершенно не фатальным, а поражение Японии означало ее полный крах, что порождало в японских руководящих кругах бешеную мотивацию на победу. И это казалось мне самым опасным. Не будучи специалистом, все-таки рискну предположить, что и в другой реальности Россия была заметно сильнее Японии. Пусть не настолько, как сейчас, но сильнее. Однако проиграла. И я не мог бы дать руку на отсечение, что предпринятых мною усилий будет достаточно для того, чтобы мы сумели преодолеть это стальное японское стремление к победе.

Что ж, оставалось только ждать и надеяться.

Глава 3

— Вашскоблаородие!

Капитан первого ранга Сергей Мефодиевич Брилев-второй вынырнул из сна и оторвал голову от подушки. Над ним склонился вестовой.

— Что там, Потап?

— Дык это… ри… ну, значить, грамму принесли. Его блаародие мичман Штыров, значить…

Брилев откинул одеяло и сбросил ноги вниз, сев на кровати. После чего бросил взгляд на часы. Пять тридцать. Вот черт, значит, что-то важное. Мичман Штыров, командир БЧ-4, был нынче дежурным по радиостанции, и то, что он лично принес радиограмму, ни о чем не говорило. Но сам факт, что ради этой радиограммы разбудили командира…

— Сейчас… — хриплым со сна голосом отозвался капитан. — Скажи — пять минут. И это, мундир подай.

— Эт мы счас! — Вестовой тотчас прянул к двери капитанской каюты. — Эт мы сей момент!

Потап, старый матрос, потерявший во время перехода через Индийский океан четыре пальца на левой руке, перевелся на «Гридень» вместе с Брилевым-вторым, назначенным на крейсер капитаном с «Алмаза», флагманского корабля «золотой» эскадры генерал-адмирала. На «Алмазе» Брилев-второй был старшим помощником. Вернее, на том крейсере он прошел путь от четвертого штурмана до старпома. И всегда считал, что ему очень повезло. Потому что «золотая» эскадра была самой плавающей во всем Российском флоте. Нет, и сам Российский флот плавал много. Во всяком случае, поболее того же французского или немецкого. Такова была политика генерал-адмирала — он считал, что лучше пусть во флоте будет два корабля вместо трех, но их экипажи должны быть подготовлены так, чтобы в бою иметь возможность заменить эти три корабля. Потому Российский императорский флот плавал, стрелял, ремонтировался, а затем снова плавал и стрелял. За время службы практически каждый матрос, не говоря уж об офицерах, как минимум один раз принимал участие в операции по замене стволов орудий Главного калибра и в каком-либо среднем ремонте машин и механизмов со вскрытием палубы. Но генерал-адмирал также считал это не просто неким полезным опытом, а неотъемлемой частью подготовки любого матроса и офицера. Мол, экипажи обязаны знать свои корабли не только «снаружи», но и «изнутри». Все военно-морские базы Российского императорского флота были оборудованы ремонтно-восстановительными мощностями, которые в любом другом флоте непременно сочли бы избыточными. Но при той интенсивности эксплуатации кораблей, какой отличался русский флот, их едва хватало. Естественно, при таком подходе затраты на годовое содержание корабля превышали таковые в любом иностранном флоте. Даже у довольно много плавающих англичан. Отчего между Военно-морским ведомством и Министерством финансов были постоянные трения. Но великому князю каждый раз удавалось склонить чашу весов в свою пользу. По всему флоту ходила байка о том, как он во время очередных дебатов по бюджету метко срезал министра финансов Витте, когда тот начал возмущаться излишними, на его взгляд, расходами на содержание флота — мол, во всех цивилизованных странах на обучение морских артиллеристов выделяются куда меньшие суммы и России давно пора перестать «выстреливать деньги в воду». На это генерал-адмирал ответил одной фразой: «Потопим — пожалеют».

Однако даже и на этом фоне самого плавающего флота в мире «золотая» эскадра выделялась тем, что плавала еще больше. Сергей Мефодиевич застал времена, когда на каждый крейсер «золотой» эскадры назначали по два экипажа. Как их еще называли — «правый» и «левый». Откуда пошло такое название — никто точно не помнил, на флоте ходило много баек, а суть наличия двух экипажей была в том, что каждый проводил на крейсере по полгода. Большую часть этого времени (от четырех до пяти месяцев) крейсер, как правило, был в море — в походе в Трансвааль, на севера, Дальний Восток либо куда еще, или участвовал в регулярных учениях на Балтике, а на худой конец, в Маркизовой луже. Вторую же половину года экипаж проводил на берегу, в казармах на базе, отдыхая, занимаясь учебой либо просто оказывая помощь в очередном ремонте собственного крейсера. В это же время офицерам, кондукторам, обер-офицерам и отличившимся матросам предоставлялись отпуска… Правда, так продлилось недолго, всего около пяти лет, — потом число кораблей в русском флоте настолько возросло, что на каждый опять стало приходиться по одному экипажу. Но те времена Брилев-второй вспоминал с ностальгией. Во всех отношениях. Ибо и позажигал он в ту пору, пришедшуюся как раз на его мичманство и лейтенантство, неплохо, поскольку при «базовой» дислокации экипажа свободного времени у офицеров вечерами оставалось много, и в получении знаний и навыков, необходимых военному моряку, также продвинулся. Ну да что говорить, если, например, в период «базовой» дислокации их «правого» экипажа курс радиодела им читал сам изобретатель радио Попов, а артиллерийский курс — офицеры ГАУ и МТК. И ведь не только офицерам читали, а вообще всем, и матросам в том числе. А потом, когда наставала их очередь принимать корабль и выходить на нем в море, все полученные знания и умения, которые отрабатывались на установленных в классах и на учебных площадках тренажерах, закреплялись и шлифовались в дальних походах. За тем же трансваальским золотом, например…

— Ну что там? — спросил Брилев-второй, выйдя из каюты и кивком поздоровавшись с мичманом.

Командир БЧ-4 был молод для такой высокой должности, но и заведование у него было самое малочисленное. Под его началом находились две корабельные радиостанции — основная и резервная, а также команда сигнальщиков. Вообще, на новую организацию корабельной службы по боевым частям и службам флот перешел только три года назад. По инициативе генерал-адмирала. Поначалу все, и сам Сергей Мефодиевич, ворчали — мол, глупости всё и заумь ненужная. Но, как вскоре выяснилось, на тех кораблях, чьим командирам это ворчание не помешало быстро переформировать экипажи по спущенным сверху новым штатам и развернуть учебу согласно новому штатному расписанию, показатели пошли вверх. Небыстро, но вполне заметно для начальственных глаз. А вот у тех, кто упрямо цеплялся за привычное, проведя реорганизацию чисто формально, на бумаге, спустя некоторое время начались проблемы с продвижением по службе. Например, многим офицерам, служившим на кораблях, возглавляемых капитанами-консерваторами, стали задерживать присвоение очередных званий, несмотря на то что они уже выплавали необходимый ценз.[35] Так что вскоре даже тем, кто это нововведение не принимал сердцем, пришлось внедрять его на деле, а не формально. Тем более что оно доказало свою эффективность. Впрочем, возможно, дело было не столько в самой реорганизации, сколько в том, что таким подходом отличались офицеры инициативные, деятельные, открытые новому. А у таких дела всегда идут лучше, чем у других. Ну что ж, значит, эта реорганизация посодействовала тому, что более инициативные люди слегка продвинулись вверх, на очередной шажок обойдя безынициативных. А это неплохо в любом деле. И такие шажки, благодаря генерал-адмиралу, в русском флоте совершались довольно часто. Сегодня Российский императорский флот представлял собой совсем не ту организацию, в которую Сергей Мефодиевич поступал, подавая документы в Морской корпус. И этот флот ему нравился куда больше прежнего… Как бы там ни было, к настоящему моменту реорганизация на флоте уже практически устоялась.

— Телеграмма из нашей миссии в Сеуле, — сообщил Штыров. При этом голос его слегка дрогнул.

Брилев-второй посуровел лицом и протянул руку за бланком. Когда он быстро пробежал взглядом написанные мичманом от руки кривые строчки, его сердце дало сбой.

— Как это… Подробности сообщили?

Мичман мотнул головой. Капитан первого ранга крепко стиснул зубы, чтобы не выругаться, а затем молча развернулся на каблуках и стремительным шагом двинулся к трапу, ведущему в ходовую рубку.

Появившись на мостике, Брилев-второй выслушал доклад вахтенного офицера, которым в этот час был второй штурман лейтенант Белли, и, подойдя к боковому иллюминатору, некоторое время смотрел на огни порта Чемульпо, где его крейсер находился в качестве стационера.[36] Чемульпо являлся портом столицы Кореи — Сеула, так что иностранных кораблей здесь было достаточно. Вон светятся в предрассветном сумраке огни американского крейсера «Филадельфия», чуть дальше — британского «Эклипса», а еще дальше виднеются мачты итальянского стационера — «Калабрии», французского — «Фрианта» и единственного корейского боевого корабля на этом рейде. Хотя назвать последний полноценным боевым кораблем у капитана первого ранга язык бы не повернулся.

Брилев-второй еще несколько мгновений вглядывался в огни на рейде, а затем повернулся и резко приказал вахтенному офицеру:

— А ну-ка дайте мне бинокль!

Вахтенный тут же прянул к нему, протягивая мощный морской бинокль МОФ — Магнитогорской оптической фабрики. Отличный прибор. Не хуже тех, что производит немецкая фирма «Carl-Zeiss-Stiftung». Ну да, по слухам, на этой фабрике великого князя чуть ли не каждый второй работник — немец, а большинство мастеров и вовсе из Йены.

— А японца-то нет… — напряженно произнес капитан крейсера после десятиминутного изучения рейда.

— Так точно, господин капитан, — отозвался лейтенант. — В ноль сорок три японский крейсер покинул рейд и вышел в море. Все отмечено в вахтенном журнале.

Брилев-второй несколько секунд переваривал эту новость, после чего развернулся к лейтенанту:

— Дмитрий Андреевич, кораблю — к бою и походу изготовиться!

Лейтенант моргнул раз, другой, а затем порскнул к ревуну, закрепленному на стенке боевой рубки, и с силой дернул за рычаг. По всему кораблю мгновенно загудели электрические колокола громкого боя, заменившие собой боцманские дудки. Ну, не совсем, конечно, — снять дудки с боцманов в русском флоте можно было, пожалуй, только вместе с их головами, — но в подаче этого сигнала точно заменили.

Через полчаса, когда поднявшиеся на верхотуру дальномерщики, осмотрев горизонт, сообщили капитану крейсера не очень приятные новости, а все командиры боевых частей тщательно проверили готовность подчиненных, замерших на боевых постах, капитан приказал дать отбой тревоги и построить экипаж.

— Братцы, — негромко начал он, выйдя перед строем моряков, — дурную весть должен вам сообщить…

Строй замер, настороженно вглядываясь в капитана. Относились к нему без особой любви, но с уважением. К команде он был строг, спуску в случае любой провинности не давал, однако попусту не гнобил и за бытом и питанием рядовых матросов приглядывал. Впрочем, среди тех, кто прошел школу «золотой эскадры», считавшейся «придворной» эскадрой генерал-адмирала, такое поведение было скорее правилом, чем исключением. За ними и кличка такая водилась — «трансваальцы». Суровые, сухие, но специалисты — высший класс и на дело злы. Служить под их началом в мирное время тяжеловато, зато в бой лучше идти именно с таким капитаном. И тут вдруг такое обращение — «братцы». Ой, что-то недоброе случилось, если «трансваалец» так к команде обратился…

— Вчера поздно вечером, — продолжил Брилев-второй, — на генерал-адмирала Российского императорского флота и наместника государя императора на Дальнем Востоке великого князя Алексея Александровича совершено покушение…

Подтянутые шеренги взорвались возбужденным гулом голосов. Великого князя на флоте любили. Причем все — от офицеров до простых матросов.

Во-первых, он, несмотря на свое высокое происхождение, был свой брат-моряк. Он плавал, и много. Пусть часто по своим делам, но все знали, что к использованию кораблей Российского императорского флота в собственных целях генерал-адмирал относился весьма щепетильно. И если от сумм, которые он вносил в казну, простым матросам не было ни тепло, ни холодно, то все горячо одобряли тот факт, что на кораблях, ходивших по делам великого князя, в разы улучшались питание и снабжение. И не только потому, что Алексей Александрович нередко доплачивал за это из своего кармана, но и просто вследствие того, что он был мужчина дотошный и за любой непорядок жестоко карал. Так что там, где появлялась даже тень генерал-адмирала, интенданты сразу становились такими честными и заботливыми, что аж тошнило. А к любому, кто способен «построить» интендантов, отношение в среде военных очень уважительное… Да и вообще, паек на флоте был куда там армейскому — гора-аздо сытнее. И опять же благодаря генерал-адмиралу.

Во-вторых, всем нижним чинам было известно о том, что именно генерал-адмирал протащил в правительстве программу страхования морских чинов, по которой любой моряк в случае потери трудоспособности в момент пребывания на службе во флоте получал весьма неплохую страховую премию, позволяющую, скажем, вложиться в какое-нибудь дело типа скобяной лавки, открыть свою сапожную мастерскую или прикупить пару лошадей для крестьянского хозяйства и тем самым заиметь источник к существованию. В случае же гибели страховая премия выплачивалась семье.

Ну и в-третьих, всем было известно, что именно за счет генерал-адмирала содержится приют для сирот моряков, в котором детей погибших нижних чинов флота не только всем обеспечивают, но еще и учат. Эвон среди унтер-офицеров крейсера двое как раз выпускники этого приюта.

Так что отношение к великому князю у нижних чинов было почти благоговейное.

— Вашскоблаородие! — взревел кондуктор Голубенко, здоровенный малоросс, служащий на флоте тринадцатый год. — Это ж кто такие ироды выискались?

— В телеграмме сказано — социалисты, — ответил капитан крейсера. — Убийца и его сообщники захвачены на съемной квартире взводом морской пехоты, выделенным жандармам по первому требованию. При них обнаружено оружие, из которого стреляли в великого князя, а также взрывное устройство, которым они попытались взорвать морпехов.

— А что с благодетелем-то? — по-крестьянски простодушно спросил матрос Коротченя, подносчик зарядов носовой полубашни главного калибра.

— Жив, но в себя не пришел, — сухо отозвался Брилев-второй. — В него попали две пули. В голову и в легкое. И еще рядом бомба взорвалась. Адъютанта — в клочья. Причем считают, что он сам на бомбу бросился, чтобы генерал-адмирала защитить. Но уж больно бомба мощная оказалась. Так что и великому князю тоже досталось.

— Эх ты… — Строй на мгновение ошарашенно замер, а затем загомонил.

— Но это еще не все, братцы! — повысив голос, чтобы перекричать гомон, продолжил капитан.

И то, что «трансваалец» не приказал резко замолчать и не отдал команду «смирно», а лишь повысил голос, дабы быть услышанным, привело экипаж в такую оторопь, что все замолчали и без команды.

— Сдается мне, братцы, — в абсолютной тишине продолжил капитан крейсера, — что неспроста на генерал-адмирала покушались. Сами небось знаете, что японцы против России-матушки замышляют. Давно уже о том слухи здесь ходят. И подтверждение этим слухам мы почитай каждый день видим. — Он вздохнул. — И боюсь, ныне нам с вами предстоит на собственной шкуре испытать самое убедительное подтверждение тому. — Капитан замолчал и окинул взглядом стоящий перед ним строй моряков.

Несколько сотен человек молча смотрели на него. Брилев-второй поднял взгляд к небу. Еще не рассвело, но висевшие в небе облака уже окрасились встававшим на востоке из океана солнцем в легкий розовый цвет. Брилев-второй вздохнул и перешел к самой неприятной новости:

— Сегодня ночью наш порт покинул японский стационер. А несколько минут назад дальномерщики главного дальномерного поста обнаружили в море одиннадцать дымов. Мы пока не знаем, что это за корабли, но очень вероятно, что к порту подходит вражеская эскадра. Иначе трудно объяснить, отчего к нам приближаются столько кораблей разом. — Капитан крейсера сделал короткую паузу, невольно поежившись от той звенящей тишины, в которой матросы встретили его последние слова. — Если это так, то против стольких врагов нам не выстоять. Но и сдаться мы никак не можем. Вот так-то, братцы. — Он замолчал.

Молчали и матросы, стоявшие в строю. И само море, до сего момента мерно бившее в борт крейсера легкой зыбью, будто бы тоже решило на время угомониться, словно боясь нарушить тишину. А затем с правого фланга выступила вперед фигура в длинной рясе. Это был корабельный батюшка отец Никифор.

— Дозвольте, господин капитан, — негромко попросил он.

Брилев-второй кивнул и четким движением снял фуражку.

— О святый Михаиле Архангеле, — начал трубным басом отец Михаил, — помилуй нас, грешных, требующих твоего заступления, сохрани нас, рабов Божиих, на крейсере сем, корабле флота российского «Гридне» вместе собравшихся, дабы державу Российскую, родину нашу, от вразей нечестивых защитить, от всех видимых и невидимых враг, паче же подкрепи от ужаса смертнаго и от смущения диавольскаго и сподоби нас непостыдно предстати Создателю нашему в час страшнаго и праведнаго Суда Его. О всесвятый, великий Михаиле Архистратиже! Не презри нас, грешных, молящихся тебе о помощи и заступлении твоем в веце сем и в будущем, но сподоби нас тамо купно с тобою славити Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков…

К одиннадцати утра Брилев-второй собрал в кают-компании совещание, в котором, кроме офицеров «Гридня», участвовали еще и офицеры второго русского корабля, находившегося в порту Чемульпо, — канонерской лодки «Кореец». Боевую ценность канонерская лодка по сравнению с «Гриднем» представляла весьма сомнительную. Хотя два ее главных орудия и имели больший калибр, чем артиллерия крейсера, но были устаревшей конструкции с малой дальностью стрельбы, низкой скорострельностью и бронепробиваемостью, да и по действию снаряда по цели тоже уступали новым снарядам шестидюймовок «Гридня». Ну а сама канонерская лодка, без брони и со скоростью хода всего в тринадцать с половиной узлов, против японской эскадры могла выступить только в качестве мишени. Так что на коротком совещании было принято решение попытаться отправить «Корейца» из порта якобы с дипломатическим поручением. Об объявлении войны никто пока что не слышал не то что здесь, в порту, но даже и в русской миссии в Сеуле, с которой капитан связался в девять часов утра. Потому шанс уйти у «Корейца» был. Крейсер японцы точно не выпустят, но с представлявшей весьма сомнительную боевую ценность канонеркой этот вариант мог пройти… ну, или за ней могли отправить пару-тройку миноносцев, чтобы потопить подальше от порта. Но опять же, если японцы сделают это до объявления войны — получится нехилый международный скандал. Радиостанция на «Корейце» была. Того же типа, что ставили на новые истребители миноносцев, довольно крупные для своего класса корабли водоизмещением в девятьсот шестьдесят тонн. Ее установили не так давно в рамках программы по оснащению радиостанциями всех кораблей Российского военного флота. Новые-то корабли все шли с радиостанциями, а старые оснастили последовательно — сначала крупные корабли, затем средние, а вот год назад дошла очередь до всякой мелочи и старья… Далеко она не добивала, обеспечивая устойчивую двустороннюю связь на дальности сорока, а при хороших условиях для связи и пятидесяти миль. Но услышать ее радиостанция «Гридня» должна была и на дистанции миль в семьдесят-восемьдесят. И японцы, скорее всего, об этом знали. Так что до такой дистанции «Кореец» мог считать себя в относительной безопасности, ну или не зря погибшим. Как повезет…

Однако едва «Кореец» вышел из порта и по радиостанции сообщил на «Гридня» точный состав японского отряда, ему наперерез выдвинулись несколько японских миноносцев и дали торпедный залп. С трудом увернувшись от торпед, канонерка, оглашая эфир сообщениями: «Подвергся атаке минами Уайтхеда,[37] выпущенными японскими миноносцами в международных водах», сыграла «Отражение минной атаки» и начала разворот, собираясь укрыться в порту. А затем, так как японские миноносцы и не подумали уйти с директрис атаки, открыла ответный огонь. Миноносцы поспешно отвернули, но в свою очередь начали отвечать из орудий, после чего к ним присоединились и японские крейсера.

Всю свободную от вахты команду «Гридня» выметнуло на шканцы. Моряки стояли вперемежку — младшие офицеры, кондукторы, матросы — и, стискивая кулаки, смотрели на маленькую канонерку, идущую сквозь лес взрывов, огрызаясь огнем из своих орудий, которые просто не добивали до большинства из тех, кто ее расстреливал. Приходилось стрелять только по тем врагам, что находились недалеко. Несколько минут этот обмен выстрелами не приносил результатов, но затем, благодаря чуду или мастерству русских канониров, один из огромных чугунных снарядов старенькой двухсоттрехмиллиметровки попал по одному из преследующих «Корейца» миноносцев, причем как раз в тот момент, когда тот начал отворачивать. Над морем взвился столб огня и обломков, миноносец мгновенно лег на борт и ушел под волну, будто подводная лодка. Палуба «Гридня» огласилась победным ревом, но на японцев эта победа русских подействовала как красная тряпка на быка. Канонерка уже пересекла границу порта, так что японцы стали прекращать огонь, как видно не собираясь столь беспардонно нарушать международные правила на глазах у множества иностранных кораблей, но гибель миноносца явно привела их в ярость. Поэтому уже начавший стихать огонь сразу усилился, превысив прежний уровень, а два оставшихся японских миноносца, прекратив разворот, вернулись на боевой курс, изготовившись к торпедной атаке.

Брилев-второй стоял на крыле ходового мостика и наблюдал за разворачивающейся драмой в бинокль.

— Ваше высокоблагородие, — забыв о субординации, обратился к нему наводчик установленной здесь же восьмидесятисемимиллиметровой противоминной пушки Каштанов. — Чего ж мы стоим-то? Они ж наших-то…

Капитан крейсера отвел бинокль от лица и бросил холодный взгляд на матроса, отчего тот тут же опомнился и вытянулся в струнку. Но Брилев-второй не стал устраивать выволочки провинившемуся. Только качнул головой и тихо произнес:

— Не успеем, — а потом обернулся и приказал: — Мичмана Штырова ко мне. С блокнотом… И, Николай Николаевич, — обратился он к старпому, — отберите пятерых офицеров. Пусть приготовят парадную форму. Нужно отправить… — Капитан слегка запнулся перед следующим словом, но переборол себя и продолжил корректно: — Союзникам официальное заявление о чудовищном нарушении японцами норм международного права. Японцы непременно притащат свое оправдание, так пусть наша версия будет получена капитанами других стационеров и отправлена ими по своим дипломатическим каналам первой…

Служба стационером была во многом не морской, а дипломатической, и дипломатию Брилеву-второму пришлось осваивать, причем с потерями. Чего только стоил выговор от российского посланника в Сеуле, за то что его матросы набили морду команде английского крейсера в пьяной драке в припортовой таверне. Зато сейчас он свои действия на этом фронте представлял довольно четко. Шуметь! И сильно! Тем более что капитан «Корейца» еще до открытия огня успел сообщить об атаке его корабля минами Уайтхеда — это сильно обесценит попытки японцев представить русского капитана идиотом, решившим (спьяну, что ли) в одиночку атаковать эскадру, на порядок, а то и более превосходившую его по силе.

— И быстро турбинный катер на воду — надо будет подобрать людей.

«Кореец» сумел пройти под огнем еще около десяти кабельтов, прежде чем его настигли сразу два попадания. Одно из них, похоже, пришлось в котел, отчего канонерка тут же сбавила ход и окуталась паром. Над «Гриднем» пронесся стон. Но в следующее мгновение в еще один японский миноносец попал снаряд из кормовой шестидюймовки «Корейца», и стон тут же сменился новым радостным криком. А крик — опять стоном. Поскольку в героическую канонерку один за другим ударили сразу несколько японских снарядов, и в их числе, вероятно, двухсоттрехмиллиметровый «чемодан» с «Асамы». Потому что прямо посреди корпуса «Корейца» встал столб огромного взрыва, после чего канонерка развалилась пополам и почти мгновенно затонула.

Брилев-второй развернулся и бросил взгляд на ют. Турбинный катер уже висел на выстреле за бортом судна, а кроме него, с этого же борта спускали две шлюпки. Брилев вздохнул. Вряд ли они понадобятся. После такого взрыва чудом будет, если удастся подобрать хотя бы десяток выживших…

В четыре часа пополудни на «Гридень» прибыл английский офицер. Японцы обратились к капитану английского крейсера как к старшему на рейде с просьбой передать русским ультиматум. Ибо прямое общение японцев с русскими после потопления японцами «Корейца», а русскими — двух японских миноносцев было исключено. К этому моменту мир уже шумел, возмущенный ничем не спровоцированным нападением отряда японских кораблей на одинокий русский военный корабль. Похоже, все случившееся оказалось большой неожиданностью и для японцев. Вероятно, они хотели только «попугать» канонерку, заставив ее вернуться в порт, но уничтожение японского миноносца привело комендоров в ярость, и они продолжили огонь даже после получения команды его прекратить. Так что против японцев теперь работало не только неспровоцированное нападение, но и расстрел корабля прямо на рейде нейтрального порта.

Во Франции утренние газеты, как раз к печати которых и подоспела переданная телеграфом весть, прямо назвали японцев «пиратами». Немецкие газеты присоединились к протесту, хотя и более сдержанно. Англичане сначала было вообще обошли этот, как его вежливо назвали британские дипломаты, «инцидент» молчанием. Но после того как специальные обеденные выпуски британских газет перепечатали сообщения французских, Форин-офис[38] выступил со скупым комментарием — мол, они, конечно, осуждают, но дело неоднозначное и требует тщательного разбирательства. Однако первоначальное впечатление у всех было не в пользу японцев. Даже у англичан. А уж когда общественность узнала результаты того боя…

Гибель второго японского миноносца, который, так и не сумев оправиться от попадания стопятидесятидвухмиллиметрового снаряда, затонул немного позже «Корейца» и не сразу, так что его экипаж удалось спасти, вообще превратила это побоище почти в победу русских. Подобный размен — пара современных миноносцев на устаревшую канонерку — явно был в пользу русских. И в финансовом плане тоже. Хотя потери в личном составе распределились в обратном соотношении. Из всей команды «Корейца» удалось подобрать только пятьдесят шесть человек. Двадцать два из них были ранены, многие контужены. Остальные погибли вместе со своим кораблем. В том числе и капитан «Корейца» — капитан второго ранга Беляев.

Когда прибывший английский лейтенант сквозь зубы передал извинения адмирала Уриу и просьбу, весьма напоминающую требование, «вернуться к состоянию до трагического инцидента» и не препятствовать разгрузке в порту японских кораблей, Брилев-второй ответил категорическим отказом. И твердо заявил, что, если японские пираты приблизятся ко входу на рейд, он немедленно отреагирует открытием огня. Пиратам, попирающим международные законы, веры нет.

Англичане удалились, а вслед за ними капитана первого ранга посетили его коллеги с американского, французского и итальянского стационеров, прибывшие сообщить, что японцы прислали свою версию событий, имевших место утром, каковую все считают совершенно неубедительной. Во-первых, утверждать, что одинокая канонерка злонамеренно и самостоятельно напала на отряд из шести крейсеров (самый маленький из которых превосходил ее водоизмещением в два раза, а самый большой — в семь), да еще поддерживаемый несколькими миноносцами, — просто глупость. А во-вторых, они сами всё прекрасно видели своими глазами. Каждый из капитанов уже отправил в свое посольство не только японскую версию, но и свои подробные комментарии по поводу оной.

Вечером на «Гридне» была выставлена усиленная вахта и зажжены все прожекторы, чьи лучи активно обшаривали поверхность воды, — Брилев-второй опасался ночной атаки японских миноносцев. Однако ночь прошла спокойно. А утром из русской миссии в Сеуле пришло сообщение о вероломной, без объявления войны, атаке японских боевых кораблей эскадры в Порт-Артуре. Похоже, японцы решили идти ва-банк. И это означало, что одинокий русский крейсер, застрявший в корейском порту, обречен. Впрочем, Брилев-второй понял это еще сутки назад. Когда обнаружил рядом с портом японский крейсерский отряд…

Во второй раз английский лейтенант прибыл на крейсер в восемь утра. На этот раз, к удивлению Брилева, англичанин был настроен несколько более лояльно. Передав заявление японцев о том, что, если русский крейсер до двенадцати часов дня не покинет рейд порта, он будет атакован прямо здесь, лейтенант добавил от себя, что его капитан готов принять в свой лазарет раненых матросов и офицеров с «Корейца».

Брилев-второй молча выслушал, усмехнулся и произнес:

— Благодарю за предложение. Я его непременно учту. Что же касается ультиматума японцев, передайте этим пиратам — милости просим, у нас есть чем их встретить.

В предложении англичанина особого резона не было (Брилев-второй уже договорился с командирами итальянского, французского и американского стационеров во время их посещения крейсера о том, что они примут в свои лазареты всех раненых), но сам факт его поступления был показателен. Впрочем, возможно, пару человек к англичанам отправить стоило. Не столько на излечение, сколько в качестве «засланных казачков». Ну, если найдутся способные, в чем капитан «Гридня» сильно сомневался. Все-таки у него обычные моряки, а не дипломаты или офицеры Бюро морской и береговой информации.

Готовиться к бою начали еще вчера, а сегодня продолжили с самого утра, и всю подготовку успели закончить к девяти часам. Шансов прорваться не было, поэтому с крейсера выгрузили лишнее продовольствие и все, что могло гореть, — мебель, парусину, доски, канаты и прочее. Кроме того, с корабля спустили большинство шлюпок и турбинный катер. Все равно в бою их разнесет в щепки, а чтобы добраться до недалекого берега, достаточно специальных пробковых спасательных жилетов, которыми оснащены все члены экипажа. Они также являлись одним из нововведений генерал-адмирала, но поскольку начали применяться на флоте еще лет восемь назад, были уже привычны. Эти жилеты, кстати, защищали и от осколков; правда, тонкий слой пробки мог остановить только самые мелкие из них и на излете, но все же это было лучше, чем ничего. Все, что можно было быстро продать, продали, а деньги Брилев-второй приказал положить на специальный счет, предназначенный для помощи выжившим после боя морякам. Распоряжаться деньгами должен был мичман с «Корейца», потерявший в бою ногу и перевезенный на французский корабль. Однако, когда настал момент отправить на берег остальных, практически все легкораненные категорически отказались уходить с «Гридня», заявив, что и здесь вполне пригодятся. Так что, учитывая моряков с «Корейца», команды сигнальщиков, которым в предстоящем бою сигналить будет некому, а также расчеты противоминных орудий, которые вряд ли будут использоваться, во всяком случае до момента полного подавления главного калибра крейсера, у капитана «Гридня» оказались в наличии по два почти полных расчета на всю артиллерию главного калибра, что давало возможность пополнять штатные расчеты орудий в бою, и две дополнительные ремонтные и противопожарные партии.

В десять часов Брилев-второй собрал офицеров в кают-компании.

— Итак, господа, перед нами один вопрос: что делать? — Он едва удержался от усмешки, вспомнив, что точно так же называлась книга одного писателя-социалиста. А нынче господа социалисты на флоте очень непопулярны… — Первый вариант ответа озвучу сам: сдаться. — Капитан замолчал и обвел взглядом офицеров.

Все молча смотрели на него. Не было никаких возмущенных криков, пламенных речей, настойчиво доказывающих, что — нет, никогда, невозможно… Эти люди просто не знали такого слова. Совсем. Это слово было для них сотрясением воздуха. А какой смысл реагировать на ничего не значащее сотрясение воздуха? Вот они и не реагировали.

У Брилева-второго защемило сердце, и он поспешно, пока слабость не добралась до глаз, продолжил:

— Второй — принять предложение японцев и покинуть рейд, выйдя им навстречу…

Совещание завершилось за пятнадцать минут до истечения назначенного японцами срока. Покинув кают-компанию, капитан крейсера поднялся на ходовой мостик и окинул взглядом внутренний рейд. Его губы тронула легкая усмешка. Что ж, господа японцы, поглядим. Хотя по всем прикидкам самый сильный японский крейсер, который, несомненно, возглавит кильватерную колонну, превосходит его «Гридня» по большинству показателей, на деле все не столь однозначно. Да, японец крупнее и лучше забронирован. Его броневой пояс в два-три раза толще, и площадь брони тоже больше, чем на крейсере Брилева-второго. Главный калибр крупнее, чем у русского корабля, остальные орудия равны по калибру, но у Брилева их на два меньше. Зато его «Гридень» — представитель последней серии крейсеров, развившихся из «золотой серии», и потому крепкий орешек. Так, у него явно более совершенная система непотопляемости, а двенадцать шестидюймовых орудий прикрыты надежными полубашнями, для которых опасно только прямое попадание. Русские пушки заметно скорострельнее, во многом еще и оттого, что русские моряки, составляющие их расчеты, крупнее и сильнее японцев, а русская система управления огнем совершеннее. К тому же на планируемых дистанциях боя она должна была управлять огнем массива артиллерии одного калибра, что повышало эффективность, в то время как у японцев калибров было два. Так что, столкнись эти два корабля один на один в открытом море, никто не смог бы с точностью предсказать исход боя. А если учесть, что скорость полного хода у «Гридня» как минимум на пару узлов больше, чем у противника, желающему выиграть пари стоило бы поставить на русский корабль. Но, к сожалению, «Гридень» вынужден принимать бой не в открытом море, а на тесном рейде, где скорость полного хода — слабый аргумент, а его грозный противник — не один.

Брилев вздохнул. Что ж, им предстояло поступить так, как до сего момента поступали их предки — преградить путь врагу и умереть. Потому как мертвые сраму не имут, а со срамом жить русский воин не приучен…

— Идут!

Капитан задрал голову, придерживая фуражку. С верхотуры дальномерного поста свесился мичман Алкио, уроженец княжества Финляндского. Он даже не воспользовался переговорным устройством, а просто заорал, что для флегматичного финна было нехарактерно. Капитан первого ранга усмехнулся и, развернувшись, двинулся к трапу, ведущему на нижний уровень — в боевую рубку. Что ж, время, когда можно было что-то переиграть, кончилось. Пришло время драться.

Глава 4

— Ну-с, как наше самочувствие?

Я повернул голову, посмотрел на доктора Боткина, вошедшего в мою комнату, и буркнул:

— Отвратительно.

Однако Евгений Сергеевич проигнорировал мои слова и, усевшись на стул рядом с моей кроватью, ухватил меня за запястье сильными чуткими пальцами и уставился на свои часы. Наручные. Моего завода. Первой установочной партии в тысячу штук.

— Ну-с, очень хорошо, — спустя минуту заявил Боткин. — Пульс ровный, наполнение умеренное. Вы, ваше высочество, уверенно встали на путь выздоровления.

— А с ногой как?

— С ногой пока… никак. Покой, покой и еще раз покой. Двигаться как можно меньше — до ватерклозета там или до столовой, и исключительно с палочкой. Иначе никакой ремиссии нам с вами не видать.

— Доктор, а вы вообще в курсе, что у нас тут война? — сварливо осведомился я.

— Вот и предоставьте воевать армии и флоту, — не менее сварливо отозвался Боткин. — А сами — лечитесь.

— Война у нас тут началась три месяца назад. Как раз когда я лежал в коме после почти удавшегося покушения. Как выяснилось, сюда, в Порт-Артур, по мою душу прислали аж три боевые группы — две эсеровские и одну эсдэкапиловскую.[39] Последняя, самая многочисленная, меня и прищучила. Две другие просто не успели. Их взяли чуть позже. Одну на отходе, на вокзале в Дальнем, а вторую прямо в поезде, в Благовещенске. Столь единодушное желание убить меня, возникшее у столь большого числа не слишком знакомых друг с другом людей, очень заинтересовало Канареева — он бросил всё и примчался на Дальний Восток. К настоящему моменту выяснилось, что боевые группы с целью ликвидировать меня подготовили еще несколько подпольных организаций — от Северного рабочего союза до Бунда, — просто часть из них еще не успела добраться до Порт-Артура, а часть вообще собиралась дождаться, когда я вернусь в Санкт-Петербург. Так что Канареев уже убыл обратно, в столицу, ибо все ниточки тянулись оттуда. До отъезда его группа, расследуя покушение на меня, сумела попутно раскрыть еще и японскую резидентурную сеть, покрывающую Порт-Артур и Дальний. Судя по множеству косвенных признаков, она оказалась единственной. Ну да благодаря тем шести молодым офицерам, которые обустроились в Токио, двух крупнейших портах Японии, корейских Фузане и Мозампо и китайском Тянцзине, японских шпионов мы вылавливали регулярно. В результате чего японцы оглохли и ослепли. Ну, хотя бы временно.

— Но хоть лежа-то мне принимать людей можно?

Боткин задумался и нехотя кивнул:

— Лежа — можно. Но недолго.

Он примчался в Порт-Артур через пять дней после покушения, когда я еще лежал в коме, а флотские врачи отчаянно сражались с некрозом тканей и сепсисом, начавшимися после компрессионного поражения моей тушки вследствие взрыва бомбы. О двух дырках, в голове и груди, я уж и не говорю — это были самые простые из проблем, поскольку не прикончили меня сразу… Когда Евгений Сергеевич явился сюда вместе с Канареевым на моем собственном литерном поезде, оснащенном двумя локомотивами, что и объясняло столь быстрое их прибытие, местные врачи уже поставили на мне крест. Меня больше не лечили, потому что считали, что это бесполезно. Так, обмывали пару раз в день мою бессознательную тушку да пытались поить. Пытаться кормить бросили — не получалось.

Боткина, который сразу, с поезда, примчался в занимаемый мной особняк и потребовал немедленно провести его ко мне, останавливать никто не стал. Зачем? Он опытный врач, зайдет — сам все увидит. Но когда Боткин заявил, что собирается меня лечить, его все сочли сумасшедшим. Что тут лечить-то? Гниющий полутруп… Однако, даже повертев пальцем у виска, флотские врачи все равно начали ревностно исполнять предписания Евгения Сергеевича. Боткина в медицинском мире уважали, да и слухи о том, чем он занимается в лаборатории, которую отдал под его начало великий князь, ходили разные. В том числе и удивительные. Так что у всех появилась хоть маленькая, но надежда на чудо. В конце концов, любой флотский готов был отдать свою жизнь по капле, лишь бы вытянуть с того света генерал-адмирала…

Но все равно, когда через двенадцать дней после приезда Боткина я открыл глаза и пришел в себя, все медики, знавшие о моем изначальном состоянии, испытали шок. Пенициллин сработал. Конечно, не только он — лечение было интенсивным и комплексным. Но пенициллин оказался в этом комплексе ключевым компонентом. Боткин привез с собой восемьдесят семь доз — весь запас, который наработала его лаборатория. Этап испытаний на мышах они прошли и готовились перейти к испытанию на высших приматах. Но услышав о покушении на меня, Боткин мгновенно связался с Канареевым, который уже выехал ко мне из Санкт-Петербурга, и потребовал немедленно доставить себя ко мне. Со всем необходимым оборудованием.

Дело в том, что Евгений Сергеевич оказался жутко деятельным типом. Прибыв в Магнитогорск и слегка осмотревшись, он тут же подгреб под себя не только лабораторию, и так отданную ему, но еще и завод медицинского оборудования, а также открыл фельдшерское училище и уже почти организовал медицинский факультет в только еще формирующемся Магнитогорском университете. Вот так вот. Раскрутили меня на это дело. Ну да еще бы — такие умы у меня собрались: Тимирязев, Мичурин, Боткин… Черной металлургией у меня занимался тот самый Чернов, который во всем мире почитался отцом научной металлографии, а главным инженером на автомобильном заводе был сам Луи Рено. Причем и Чернов, и Рено не были приглашены мной, а сами проявили инициативу, написав мне письма. Чернов — когда до него дошли слухи о том, как я оснащаю свои лаборатории и какие средства выделяю на научные исследования, а с Рено дела обстояли еще интереснее. Он купил нашу первую модель автомобиля, поездил на ней и прислал мне пространное письмо с предложениями по ее модернизации. Я ответил, сообщив, что львиная доля предложенного уже воплощена в жизнь, поскольку подобные идеи высказывали и другие люди. А затем позвал его поработать на моем заводе, не очень-то надеясь на согласие — талантливые люди, создавшие крупнейшие, известные в будущем концерны, как правило, либо уже добились некоторого успеха, либо просто не способны работать под кем-то и предпочитают вести свое дело с ноля. Но Луи, к моему удивлению, откликнулся с энтузиазмом. Так что сейчас на моем автомобильном заводе шла усиленная разработка нового автомобиля с мощностью мотора в пятьдесят пять лошадиных сил. Этот автомобиль уже наверняка способен уволочь на себе бронированный кузов… А вот с проектом кузова я слегка опоздал, судя по тому, что лежу сейчас в состоянии сильной покоцанности…

Так вот, Боткин, как только подгреб под себя все вышеупомянутое, взял моду каждый мой приезд мучить меня вопросами на тему: «А что еще, ваше высочество, вы могли бы предложить в области медицины?». Вследствие чего все мои воспоминания о медицине будущего, с которой я сталкивался пусть и не слишком часто, но регулярно (и ноги ломал на горных лыжах, и аппендицит мне вырезали, да и вообще мы с Колькой раз в полгода ложились на недельку в нашу «придворную» клинику, чтобы обследоваться и слегка подлечиться), начали постепенно воплощаться в реальность. Ну, насколько это было возможно при существующем уровне технологий.

Основную массу исследований грибка Penicillium notatum Евгений Сергеевич скинул на Гозио (который теперь тоже работал на меня), категорически заявив, что это его, Гозио, открытие. А сам занялся другими направлениями, вдохновленный озарениями, каковые всегда посещали его после наших с ним бесед. У меня сложилось впечатление, что он меня вычислил, но решил для себя ничего окончательно не уточнять, зато «выдоить» по полной. Евгений Сергеевич был настоящим фанатом медицины. С другой стороны, моим планам на пенициллин такое отношение Боткина шло только на пользу. Гозио оказался куда более прагматичным и сам завел со мной разговор о том, что пенициллин, если довести его до ума, — настоящее золотое дно, поэтому нам не следует так уж торопиться с выводом его на рынок, пока не будем готовы занять монопольное положение. Что ж, хозяин — барин, к тому же это полностью соответствовало и моим планам.

Сразу после Боткина меня посетил Яков Аполлонович Гильтебрандт. Вообще-то с началом войны моряки опростоволосились. Покушение на меня, которое поначалу никто не соотнес с японцами, тем более что боевую группу захватили уже через несколько часов и виновные были установлены быстро, привело всех в Порт-Артуре в такой шок, что даже неспровоцированное нападение на наших стационеров в порту Чемульпо никто не воспринял как начало войны. Я же в тот момент лежал в коме. А японцы после потопления «Корейца» вроде как извинились и предложили считать это всего лишь неприятным инцидентом, каковые здесь, на Дальнем Востоке, в последние полгода происходили регулярно. То перестрелка между миноносцами случится, то японцы сымитируют торпедную атаку на наши корабли, отвернув в последний момент, то остановят наш транспорт для досмотра. Однако, поскольку каждый мирный день работал на нас, я жестко, как Сталин в 41-м, требовал «не поддаваться на провокации». Наш флот на Дальнем Востоке пока уступал японскому, но на Балтике уже формировалась эскадра из двух броненосцев и шести броненосных крейсеров, которую собирались провести на Дальний Восток Северным морским путем с помощью трех ледоколов — «Ермака» и еще двух, являющихся его развитием, — «Семена Дежнева» и «Федота Попова». Построенные в прошлом году, они были на две тысячи тонн водоизмещения больше «Ермака» и могли преодолевать лед на полметра толще. А даже и «Ермак» сумел уже дважды пройти Северным морским путем за одну навигацию. Так что все должно было получиться — к осени наш флот обещал формально сравняться с японским. А если учесть, что наши боевые корабли обладали несомненно лучшими в мире системами управления огнем, которые к тому же флотом были полностью освоены, а также имели если и не лучшие, то во всяком случае одни из лучших ускорители заряжания и развитую систему непотопляемости, да еще обладали всеми преимуществами нефтяного отопления котлов, мы должны были японцев заметно превзойти, несмотря на практически равные «формальные» параметры — водоизмещение, скорость хода, калибр и количество орудий, принципы размещения артиллерии и толщину броневой защиты. Тем более что наши новые крейсера и броненосцы уже имели крупповскую броню, которую на моих заводах начали производить через полгода после того, как ее запустил в производство сам Крупп, а на большинстве японских кораблей, кроме самых новых, стояла гарвеевская, обеспечивавшая на пятнадцать-семнадцать процентов худшую защиту. Ну да это было объяснимо, поскольку корабли им в основном строили англичане.

Так вот, моряки опростоволосились — позорно проморгали нападение японцев. Впрочем, это было не совсем обычное нападение. За пять дней до него японцы сумели захватить два наших корабля — пароход РОПиТ «Десна», шедший из Одессы, и нефтеналивник моей собственной Сахалинской нефтяной компании. Причем им удалось сохранить эти захваты в тайне. Оба судна были разгружены, а затем забиты камнями так, что осели в воду почти до палубы. И вот эти два перегруженных парохода команды из «камикадзе» сумели затопить прямо на фарватере Порт-Артура. Хотя слово «камикадзе» применительно к людям здесь еще не употребляли, но как еще можно назвать людей, часть из которых, после открытия кингстонов, сделали себе сэппуку, а остальные открыли огонь из винтовок и револьверов по приближающимся к ним катерам и отстреливались до упора? Подойти к затонувшим судам не удавалось целых два с половиной часа, пока сопротивление японцев не было подавлено артиллерией истребителей миноносцев, приблизившихся к видневшимся над водой надстройкам, в которых засели японцы, и обработавших их шрапнелью. Из восьмидесяти человек, составлявших команды обоих судов, в плен удалось взять лишь семерых, причем троих, похоже, только потому, что они потеряли сознание вследствие многочисленных ранений.

А на следующий день пришло сообщение о героической гибели «Гридня».

Узнав о том бое, я долго клял себя последними словами. Ибо первая победа в этой войне — а несмотря на то что «Гридень» погиб, этот бой однозначно являлся победой — была одержана в том числе и с помощью того, во что я напрочь не верил, — с помощью тарана. Капитан Брилев оказался не только неплохим дипломатом, сумевшим раскрутить маховик всемирного возмущения японцами, но и умелым тактиком. Он открыл огонь по движущимся по фарватеру японцам, еще стоя на месте, воспользовавшись своим преимуществом в том, что на его крейсере были отличные дальномеры и более совершенная система управления огнем, которая к тому же управляла артиллерией одного калибра. Так что японский броненосный крейсер «Асама», двигавшийся в голове кильватерной колонны по центру фарватера и задававший эскадренную скорость, из-за чего сам он не имел возможности разогнаться, был накрыт уже третьим залпом, едва прошел траверз острова Идольми и еще до того, как успел открыть огонь. А первое попадание «Асама» получил уже на четвертом залпе.

Когда японцы начали отвечать, Брилев снова показал себя не только умелым командиром, но еще и человеком, знающим скрытые пружины высокой дипломатии. Он поднял якоря и двинулся от места якорной стоянки, но не прямо навстречу японским кораблям, а заложил дугу и занял такую позицию, чтобы его крейсер встал на прямой линии, соединявшей японские корабли с английским стационером. Так что японские перелеты начали падать в опасной близости от англичанина. И это привело к тому, что три снаряда попали-таки в «Эклипс». Причем первый прилетел очень быстро, едва ли не на втором после изменения русским крейсером позиции, залпе японцев, и разорвался на юте, где собралась почти вся команда английского крейсера, чтобы понаблюдать за боем. Англичане потеряли сразу же одиннадцать человек убитыми и более двадцати ранеными. А два других снаряда, добравшихся до «Эклипса» минут через двадцать после первого, один за другим попали в палубу в центральной части, не продырявив ее, но сбив одну трубу, мачту и изрешетив осколками шлюпки, вентиляционные раструбы и казенники орудий. А также ранив еще четверых.

Оборванная вследствие падения мачты антенна радиостанции и забота о раненых не позволили капитану английского крейсера быстро передать информацию о случайном характере полученных повреждений, а переданные другими капитанами рапорта, почти немедленно переправленные в Париж, Рим и Вашингтон по телеграфному кабелю, оказались излишне живописными. В результате сначала и в Европе, и в САСШ, и в самой Англии широко распространилась версия о том, что японцы атаковали чуть ли не все европейские корабли в Чемульпо, не пощадив даже своих союзников англичан. Это вызвало взрыв возмущения «коварными и подлыми азиатами» по всей Европе и в САСШ. Даже в союзной Японии Англии состоялось несколько демонстраций под лозунгами «Наказать вероломных азиатов!». Через пару дней с этим в основном разобрались, но осадочек остался. И потом очень нам помог…

К тому моменту, когда «Асама» прошел последний поворот перед входом на рейд, «Гридень» добился шести попаданий, нанеся ему довольно заметные повреждения. Но и сам получил три снаряда, в том числе двухсоттрехмиллиметровый «чемодан», который уничтожил одну из полубашен левого борта и вызвал пожар. Но капитан Брилев тут же развернулся, задействовав уцелевшую артиллерию правого борта и прикрыв надстройкой пожарные команды. С этого момента преимущество русского крейсера в наличии системы управления огнем сошло на нет, поскольку дистанция боя сократилась до двадцати кабельтов и продолжала уменьшаться. Но большая свобода маневра у «Гридня», не стесненного узким фарватером, по-прежнему сказывалась на течении боя. Русский крейсер искусно маневрировал, стараясь защититься от огня остальных кораблей корпусом головного японского броненосного крейсера, и, регулярно меняя ведущие огонь борта, давал возможность пожарным командам тушить возникающие пожары в относительной безопасности, а расчетам в это время устранять повреждения у орудий. «Асама» же, лишенный возможности такого маневра, вынужден был подставлять противнику один и тот же борот, артиллерию которого русские постепенно приводили к молчанию, а его пожарным командам приходилось постоянно работать под огнем, что резко снижало эффективность их действий.

Но все должно было измениться, едва только японский корабль пройдет входной створ рейда и выйдет из узости фарватера. Сразу после этого преимущество японцев начнет резко нарастать, поскольку в полноценную артиллерийскую дуэль с упрямым русским один за другим вступят крейсера японского отряда, которые пока могли только время от времени постреливать из-за «спины» «Асамы», не особенно надеясь на успех. Это сразу выведет затянувшийся бой из состояния «почти что равного положения» и даст японцам подавляющее превосходство, после чего судьба русского крейсера решится очень быстро. Поэтому командовавший эскадрой адмирал Уриу приказал капитанам крейсеров максимально сократить дистанцию, чтобы развернуться как можно скорее. Крейсерам, уступавшим лидеру в водоизмещении в два, три и более раз, это не составило труда. Но надеждам японцев так и не суждено было оправдаться.

Когда «Асама» приблизился ко входу на рейд, русский крейсер, до этого маневрировавший на низкой скорости, внезапно развернулся и двинулся на «Асаму», стремительно набирая ход. К тому моменту большая часть артиллерии левого борта на японском крейсере уже была выбита, кроме того, русским удалось привести к молчанию носовую двухсоттрехмиллиметровую башню. Новые русские бронебойные снаряды, оснащенные «макаровским колпачком», на таких дистанциях способны были пробить любую имеющуюся на «Асаме» броню. Ну, кроме брони боевой рубки. Японцы вывели из строя почти такое же число русских орудий, вот только они располагались по обоим бортам «Гридня». К тому же некоторые из ранее замолчавших орудий русским (благодаря регулярной смене стреляющего борта) удалось вновь заставить вести огонь. Так что в момент сближения на каждую японскую пушку, ведущую огонь по «Гридню», приходилось не менее, чем по две русских. К тому же русские орудия стреляли чаще, чем японские, — сказались физические кондиции японцев, в среднем уступавших русским мужикам в росте, весе и, соответственно, силе. Поэтому «Гридень» сумел приблизиться к японскому крейсеру на дистанцию менее пяти кабельтов и дать залп по «Асаме» из двух бортовых торпедных аппаратов. И обе торпеды не только попали в цель, но и успешно взорвались.[40] Японский крейсер уже через двадцать минут лег на борт и затонул.

Впрочем, «Асама» так же не упустил возможности отстреляться торпедами. Но одну из его более медленных торпед (не было пока ни у кого, кроме русских, парогазового торпедного двигателя) сумели расстрелять с «Гридня» из восьмидесятисемимиллиметровых противоминных орудий и пулеметных установок, к которым комендоры встали только сейчас. А у второй то ли изначально оказался неисправным, то ли был поврежден артиллерийским огнем автомат поддержания глубины — она ударила в борт «Гридня» в районе броневого пояса, который и поглотил основную часть энергии взрыва. Вследствие этого пробоина получилась не слишком большой, хотя броневой пояс все же был пробит. Ну тонковат он у этой серии крейсеров. Зато у родоначальников — крейсеров «золотой серии» — его и вовсе не было.

Куда больше «Гридню» досталось от кормовой двухсоттрехмиллиметровой башни японца, до сего момента никак в бою не задействованной. До того момента, как бортовой крен сделал невозможным ведение огня, она успела произвести всего четыре выстрела. Но все четыре попали в цель. Впрочем, два последних уже ни на что повлиять не смогли. Поскольку «Гридень», даже получив два первых попадания, нанесших ему огромные повреждения и инициировавших гигантский пожар на корме, успел-таки проскользнуть мимо «Асамы» и на полном ходу врубиться лишенным тарана носом в «скулу» следовавшего вторым крейсера «Нанива», флагмана адмирала Уриу.

«Гридень» превосходил «Наниву» по водоизмещению в два раза, а суммарная скорость сближения кораблей, с учетом того что за несколько минут до столкновения «Нанива» увеличил скорость, исполняя распоряжение адмирала Уриу о сокращении дистанции между кораблями японского отряда, составила почти тридцать пять узлов. Так что удар был страшен. На обоих кораблях всех сбило с ног. И это момент оказался роковым для адмирала Уриу, который за несколько мгновений до столкновения выскочил на крыло мостика и вцепился руками в поручень, уставившись на несущийся на него русский крейсер. Вроде как он даже что-то орал. Однако ему не хватило сил удержаться на месте — японский адмирал полетел вниз, рухнул спиной на угол щита одного из шестидюймовых орудий и сломал себе позвоночник… А через пару минут, когда люди сумели подняться и немного очухались, на обоих кораблях развернулась рукопашная, перемежаемая залпами в упор спешно перезаряжаемых пушек.

В этой последней схватке русские моряки показали себя ни в чем не уступающими по стойкости японцам, потому что бой продолжался, даже когда к сцепившимся в яростном клинче горящим и медленно погружающимся кораблям приблизились остальные японские крейсера и миноносцы. Дав несколько залпов, они прекратили огонь, поскольку различить в дыму пожаров, где кто, было невозможно — так перемешались пошедшие врукопашную команды. А затем по приблизившимся почти вплотную японским миноносцам отстрелялись несколько орудий «Нанивы», похоже, захваченных русскими, и потопили один из них. С японских крейсеров начали спускать шлюпки и грузить на них наскоро набранные абордажные команды, чтобы помочь команде «Нанивы», серьезно уступавшей русским в численности, да и обладавшей куда более скромными физическими возможностями. Хотя после боя с «Асамой» у русских явно были потери. Однако едва шлюпки приблизились к уже почти погрузившимся кораблям, сначала в кормовом артиллерийском погребе японского крейсера, а затем, и на «Гридне» раздались два мощных взрыва. После этого оба корабля быстро ушли на дно, оставив на поверхности около сотни русских и всего полтора десятка японских моряков.

Тело Уриу выловили, так что японский адмирал был похоронен со всеми почестями, что, несомненно, стало для него наилучшим выходом. Потому что, останься он в живых, ему пришлось бы совершить сэппуку. И дело было не в том, что он заплатил за уничтожение двух русских кораблей пятью своими, из которых один — «Асама» — формально стоил «Гридня» и «Корейца» вместе взятых (просто невероятные потери при таком соотношении сил!). Главное — японцы на несколько месяцев лишились возможности использовать для разгрузки войск и военного снаряжения едва ли не самый оборудованный корейский порт на всем побережье, из-за того что прямо по центру фарватера Чемульпо, в его наиболее узкой части, затонули три крупных корабля и миноносец. «Асама», «Гридень», «Нанива» и японский миноносец легли так близко друг от друга, что почти полностью перекрыли фарватер. Мимо потопленных кораблей смогли бы протиснуться только миноносцы, а из транспортов — суда водоизмещением не более пятисот тонн. Да и то по большой воде, то есть во время прилива. Для остальных же маневрирование здесь стало слишком опасным.

Между тем работы по разблокированию фарватера Порт-Артура обещали затянуться не более чем на полтора месяца. А может, справимся и быстрее. В Порт-Артур уже выехали водолазные бригады с обеих флотов — Черноморского и Балтийского, а в доке самого Порт-Артура заканчивали варить кессоны. Впрочем, благодаря имеющейся в Порт-Артуре драге возможность выхода из порта появилась у крупных боевых кораблей уже пару дней назад. Конечно, это требовало от капитанов и рулевых почти цирковой ловкости, но Гильтебрандт не сомневался в выучке экипажей — за последние два года наши корабли плавали куда как активно…

Так что план всей войны, построенный японцами на том, что они успеют разгромить все имеющиеся и срочно переброшенные в Маньчжурию войска, захватить Порт-Артур и все удобные для выгрузки и развертывания войск на суше места, пока мы не подтянули сюда достаточное количество войск из Центральной России, затрещал по швам. Благодаря стойкости и выучке команды всего одного крейсера Русско-японская война здесь началась по совершенно другому варианту, чем в известной истории. Ну да и флот тут, во многом благодаря моим усилиям, был совсем не такой, как там. И не в количестве кораблей или расположении артиллерии и бронировании заключалась разница. Люди были другие…

Яков Аполлонович доложил, что завтра планируется выход в море всей эскадры. Пока фарватер Порт-Артура был заблокирован, японцы сумели перебросить значительные силы в порт Фузан, расположенный ближе других к японским островам, но большая часть войск пока занималась строительством узкоколейной железнодорожной ветки до Сеула. Только одно соединение численностью в шесть тысяч человек двинулось пешим ходом на Сеул, а потом и в сторону Пхеньяна. Однако на подходе к Пхеньяну японцы нарвались на казаков, посланных начальником Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, в чье ведение входила и охрана КВЖД, генералом Чичаговым. Он, сразу как узнал об объявлении японцами войны, не дожидаясь подкреплений, организовал два разведывательных отряда и выслал их на территорию Кореи для сбора информации о японских войсках и замедлении их передвижения к реке Ялу — границе между Кореей и Маньчжурией. Один — к порту Нампхо, ближайшему к границе Кореи с Китаем, а другой — к Пхеньяну. Причем оба отряда были усилены пулеметами.

После Маньчжурского замирения, как нынче стали именовать подавление Боксерского восстания и воспоследовавшую чистку Маньчжурии, Чичагов стал ярым сторонником пулеметов и выпросил у меня десять штук для своих уссурийских казачков, наказным атаманом которых являлся. Я пошел ему навстречу, выделив как материальную часть, так и инструкторов, и за прошедший год уссурийская казачья пулеметная рота была полностью подготовлена. Причем дислоцировалась она прямо под боком Чичагова, расположившегося в Харбине, так как главным из сонма порученных ему дел считалась охрана КВЖД. Да и правила чиновной подчиненности это диктовали. Поскольку я, то есть наместник Дальнего Востока, сидел в Порт-Артуре, всем остальным в чиновной иерархии следовало обретаться как можно ближе ко мне…

Короче, в разведывательный рейд каждый отряд из двух сотен казаков двинулся в сопровождении трех пулеметов, приспособленных к перевозкам во вьюках. Оба отряда составляли половину сил, имевшихся в тот момент в распоряжении Чичагова, но негативных последствий сего действия он не опасался — после Маньчжурского замирения здесь царили тишь да благодать… И вот на такой разведотряд в две усиленные пулеметами сотни и наткнулись шесть тысяч японцев, двигавшихся на Пхеньян.

Первыми японцев заметил передовой разъезд, обменялся с их передовым охранением несколькими выстрелами и быстро отошел. Японцев появление десятка казаков несомненно насторожило, но никаких крупных сил, представляющих угрозу для шеститысячного соединения, по их данным поблизости быть не могло. Поэтому они двинулись вперед, приняв минимальные меры предосторожности. Что позволило основной части казачьего отряда подготовить засаду и, главное, установить пулеметы на кинжальный огонь. Японцы двигались походной колонной. Пропустив вперед боевое охранение, казаки встретили противника дружными залпами. Но за то время, пока они расстреляли из винтовок по одной обойме, три пулемета прикончили по первой ленте. Увидев результат пулеметного огня по плотной походной колонне японцев, командовавший казаками есаул Подгребельный, до сего дня с пулеметами дела не имевший, быстро сориентировался и велел сотням седлать коней, чтобы, после того как пулеметы отстреляют еще по одной ленте, ударить в сабли…

После этого боя продолжать разведку под Пхеньяном осталась только одна сотня, а вторую есаул был вынужден выделить для сопровождения тысячи пленных и обоза с трофеями. Одних винтовок в исправном состоянии казаки захватили три с лишним тысячи штук. Японцы пока более не пытались соваться западнее Пхеньяна, копя войска и припасы, так что около Фузана, ставшего главным портом снабжения японской армии вторжения, скопилось огромное количество припасов и военного снаряжения. Именно туда и собирался наведаться адмирал Гильтебрандт, надеясь застать японцев врасплох и навести шорох в их курятнике. Впрочем, на то, что это удастся сделать всей эскадрой, он особенно не рассчитывал. Японские миноносцы и крейсера постоянно паслись около Порт-Артура, и выход русской эскадры из базы они вряд ли пропустили бы. Но и сидеть в порту мочи не было. Все — и матросы, и офицеры, и сами адмиралы просто рвались в бой. Героическое и невероятное по своим результатам морское сражение у Чемульпо воодушевило всех. Согласно всем канонам, при таком соотношении сил японцы должны были просто уничтожить оба наших корабля, не потеряв ни одного своего. Ну, в крайнем случае, при очень большой удаче или, вернее, для японцев — неудаче, потерять какой-нибудь миноносец. А тут…

После того как Гильтебрандт изложил мне свои планы — как на случай, если удастся без потерь добраться до Фузана, так и на случай перехвата эскадры японским флотом, — я благословил его и отпустил. Флотоводцем я себя не считал и не считаю до сих пор, то есть в этом отношении мои ранения меня не особенно напрягали. А вот во всем остальном…

Войска из Центральной России начали прибывать в Маньчжурию уже две недели назад. Опыт массовой переброски войск, полученный во время Маньчжурского замирения, оказался сейчас куда как кстати, а проведенное после этого строгое расследование четко обозначило пределы казнокрадства и некомпетентности, которые я как наместник Дальнего Востока согласен был терпеть. Так что на этот раз переброска шла настолько четко по графику, что острый на язык русский люд начал в шутку обзывать железнодорожников «немцами». А уж едва пронесся слух, что я очнулся и иду на поправку… К настоящему моменту передовые отряды уже выдвинулись к реке Ялу, где вовсю шло оборудование позиций.

Я в руководство войсками не вмешивался, ограничившись одним совещанием, состоявшимся в моем особняке около недели назад. Едва только здоровье позволило.

Пока я валялся без сознания, командующим армией в Маньчжурии был назначен военный министр Куропаткин. Услышав об этом, я долго матерился, оставшись один в спальне. Уж больно много про него в свое время было написано всякого — даже я, не особенно интересовавшийся историей и конкретно Русско-японской войной, знал, что Куропаткин умудрялся отступать даже в случаях, когда наши войска не только занимали укрепленные позиции, но еще и превосходили атакующих японцев числом. Однако переигрывать что-либо было поздно. Да и вряд ли удалось бы. Снять столь высокопоставленного и неплохо зарекомендовавшего себя в глазах государя и общественности военного (видел я его послужной список — герой, да и только) просто так, по моему желанию, было невозможно. Поэтому я сразу, как смог, вызвал сюда, в Порт-Артур, толпу офицеров. Не только Куропаткина, но и обоих командующих армиями — Линевича и Гриппенберга, а также начальников над дивизиями и даже командиров полков. Это мероприятие немедленно обозвали «Большой говорильней у наместника», но для меня важно было, чтобы меня лично услышали как можно больше людей и чтобы мои слова дошли до еще большего количества с минимумом передаточных инстанций, то есть максимально неискаженными.

Заслушав долгий и перегруженный деталями доклад Куропаткина, суть которого заключалась в том, что наши войска пока не обладают достаточным потенциалом для наступления и он предлагает всю стратегию действий русских войск строить от обороны, я благосклонно кивнул и высказался в том духе, что оставляю вопросы стратегии на усмотрение столь компетентного лица, а сам ограничусь следующими принципами. Во-первых, в определении линий и узлов обороны я никого из командующих не ограничиваю, но как только они определятся — отступать запрещаю. Совсем. Офицер, отдавший приказ об отступлении, не вызванном тактическими соображениями либо соображениями военной хитрости, а также и вызванном оными причинами, но затем приведшим к прорыву линии обороны и невозможности восстановить позиции, будет уволен из армии без пенсии и права ношения мундира. То есть с позором. Во-вторых, дабы сего не произошло, я потребовал оборудовать позиции полевыми укреплениями, предусмотрев при этом возможность боя в полном окружении, для чего, кроме основных, надобно будет оборудовать еще и запасные и отсечные позиции. Причем, вследствие изменений в вооружениях войск за последние десять лет, основой этих полевых укреплений теперь должны стать не привычные редуты и люнеты, а укрепления, расположенные ниже или на уровне земли, — окопы, траншеи, блиндажи и тому подобное. Если войска по каким-то причинам проигнорируют мои указания и оставят позиции из-за того, что построенные по старинке укрепления разбиты современной скорострельной артиллерией либо противник, вклинившись с фланга, на котором не окажется запасных и отсечных позиций, принудит их к отходу, — санкции к командирам таких частей и соединений будут применены аналогично уже озвученным. И третье — все пехотные части должны непременно усиливаться пулеметами и артиллерией. Я специально вызвал на Дальний Восток все имеющиеся в русской армии пулеметные роты. Извольте их использовать по максимуму. Что же касается артиллерии, я бы очень просил распространить в войсках мои пожелания по поводу действий артиллерии с закрытых позиций, которые успешно применялись русскими артиллеристами еще во времена Крымской войны. Я считаю, что пришло время их возродить…

На этом мой спич и закончился. Судя по тому, что я знал о Куропаткине, наступать он не способен органически, а вот в обороне, пожалуй, его педантичность и осторожность помогут как-нибудь продержаться. Японцы же обречены наступать, и как можно скорее, ну а мы их, даст Бог, как следует проредим. Если же Куропаткин скомандует отступление… Что ж, будет хороший повод его снять. Вот только кем его заменить, я пока не представлял. Ну не знал я сухопутный генералитет.

Вообще, после того как я проанализировал обстановку, у меня в голове сложился план войны, определяющей идеей которого стала минимизация потерь. Кстати, с этим мне очень помог Боткин. Деятельная натура Евгения Сергеевича не позволила ему удовольствоваться излечением моей покоцанной тушки, и он энергично влез в медицинское обеспечение боевых действий. Быстро выяснив, что для нормального обеспечения медицинской помощью войск здесь нет ни людей, ни материалов, ни иных ресурсов, он через газеты обратился к широкой общественности и призвал всех имеющих отношение к медицине отправляться на Дальний Восток, дабы «сохранить жизнь и здоровье наибольшему числу русских людей, отражающих агрессию злобных азиатов». Ну, формулировки его я бы поправил, кабы не лежал пластом после покушения, но в общем это обращение сыграло свою роль. На Дальний Восток буквально хлынули медики — от опытных врачей до студентов старших курсов медицинских факультетов, массово отпрашивавшихся в своих альма-матер для получения, так сказать, реальной практики. Уже через полтора месяца в распоряжении Боткина оказалось около тысячи человек, которых можно было использовать как средний и старший медицинский персонал. И около пяти тысяч тех, кто почти ничего не умел, но был полон желания отдать все свои силы уходу за ранеными и покалеченными. После чего у нас с ним состоялся долгий разговор. Впечатлившись успехами Евгения Сергеевича на организационной ниве, я загорелся идеей использовать Русско-японскую войну для отработки новых методик организации медицинской помощи в армии, а также и операционной хирургии, и реабилитации, чтобы резко уменьшить число инвалидов после войны. Насколько я помнил, во время Великой Отечественной до восьмидесяти процентов раненых после излечения возвращались в строй, здесь же уровень военной медицины был таков, что раневые поражения конечностей приводили, как правило, к ампутации. И не вследствие тяжести поражения, а просто из-за того, что к моменту попадания на операционный стол у многих раненых уже начиналась гангрена. Как раз с этим я и предложил Боткину побороться. Ну а ежели он еще и разработает парочку собственных методик лечения раневых поражений или реабилитации после ранений, то… А чего бы нам не учредить специальную медицинскую премию? Ну, я так думаю…

Другой стороной моего плана была, наоборот, максимализация потерь японцев. Во всех отношениях — в людях, кораблях, финансах, ресурсах. Японцы поставили на эту войну всё, и если они проиграют, то есть не получат после войны тех ресурсов, которые им удалось получить в известной мне истории, Япония лет на пятнадцать-двадцать погрузится в жесточайший кризис, вызванный чудовищным внешним долгом. А если на это еще и наложится гибель гигантского (по японским меркам) количества молодых, крепких мужчин и пущенный на дно тоннаж торгового флота… да они от этого лет тридцать будут в себя приходить. Так что у нас тут, на Дальнем Востоке, все это время будут развязаны руки и его заселение пойдет быстрыми темпами. В известной-то мне истории что случилось? После поражения в Русско-японской войне наше продвижение на Дальний Восток уперлось в стену. Японцы не позволяли нам здесь практически ничего. Все торговые связи с Китаем они переключили на себя, все финансовые потоки тоже, и российский Дальний Восток превратился в этакий огромный тупик. Да еще и опасный, вследствие того что в той истории не случилось Маньчжурского замирения и хунхузы с этих мест никуда не делись. Более того, после Русско-японской войны, изрядно ослабившей уссурийское казачество, и потери возможностей преследовать банды хунхузов, перешедшие границу, число оных возросло в разы! А кому захочется ехать в смертельно опасный тупик?

Вечером принесли очередную почту с «Большой земли», доставленную фельдъегерем, прибывшим с очередным войсковым эшелоном. Кац, временно вернувшийся в Санкт-Петербург, сообщал мне, что новое Общество вспомоществования победе русского оружия, созданное по нашей инициативе, собрало уже более семидесяти миллионов рублей. Правда, сорок миллионов из этих семидесяти были мои. Ну да и черт с ним, сбор средств еще только разворачивается — авось народ поддержит… Профинансированы закупки оборудования для разворачивания производства пулеметов на Тульском, Ижорском и Сестрорецком заводах. Этот вид оружия уже показал себя, так что насчет увеличения его выпуска и оснащения им русской армии в военных кругах сложился полный консенсус. Спешно разрабатываются проекты двух новых пороховых заводов и трех заводов по производству взрывчатых веществ. Кроме того, выделены деньги для модернизации артиллерийского производства на пермских заводах. Свои письма с соболезнованиями и заверением в поддержке прислали Чернов, Тимирязев и даже Тесла.

Но самый большой пакет пришел от Канареева. Обо всех срочных новостях Викентий Зиновьевич сообщал мне по телеграфу, а раз в неделю отправлял с фельдъегерем обширный отчет, а также ту информацию, которую не рисковал передавать по телеграфу. Я до полуночи разбирался с его докладом и потом еще два часа размышлял, как это так случилось, что наши борющиеся за светлое будущее революционеры так удачно скоррелировались с началом войны. И ведь в той истории, которую сейчас знал только я, все так же совпало. Ну никак Российская империя не могла проиграть Русско-японскую войну! Один шанс на это был, один — внутренняя смута! И вот ведь как все сложилось, она-то — раз, и началась. И с Первой мировой тоже все как-то непонятно. Уж больно все интересно совпадает. Пока Англии и Франции жизненно нужна была сильная и стойкая Россия — все было нормально. Даже несмотря на военную «почти катастрофу» лета 1915-го и жуткий снарядный голод, Россия держалась и дралась. А когда все уже стало ясно и пришло время отдавать России то, что было ей по итогам войны обещано,[41] так на тебе — революция, и в результате страна не получила от войны, которую выиграла в составе коалиции, ничего. Да что там не получила — потеряла территории, не только завоеванные во время Первой мировой, но и принадлежавшие ей до начала этой войны, а также в десять-пятнадцать раз больше людей, чем было потеряно в мировой войне, и шесть седьмых промышленного потенциала…[42]

И вот интересно, почему в то время никто ни о чем не догадался? Да, такой «точки фокуса», как я, благодаря которой сразу стало понятно, что есть некий центр, откуда исходят… ну, хотя бы некие задания, тогда не было. Но сделать выборку и провести корреляцию, что, совсем никто не оказался способен? Или все было сделано, но сгинуло, потому как после мировой войны к власти пришли дяди, которые как раз всё и устроили, и уж они-то сумели хорошенько подчистить концы и правильно расставить акценты? Похоже, что так. Эх, жаль я отвратно знаю отечественную историю…

Вот и из доклада Канареева очень интересные вещи выяснились. Нет, формально никто никому меня не заказывал и денег за меня не платил. Вернее, не заказывал на том уровне, который пока сумели зацепить, — на уровне исполнителей. Но и на более высоком, я думаю, внешне все обстояло вполне благопристойно. В крайнем случае просто выкатили прейскурант, а там уж, мол, сами решайте. Никакого насилия и никаких приказаний. Опытные и циничные дяди, какие только и способны более-менее успешно руководить любым подпольем (восторженные романтики или прямодушные идеалисты проваливаются на раз), несомненно, сделали правильный вывод. Но на уровне исполнителей все было сделано тоньше. С этими юношами бледными со взором горящим, из которых обычно и формируют боевые группы (ну как же, кто еще готов положить свою жизнь на алтарь всеобщего счастия и свободы?), провели работу. Мол, кто у нас тут самый большой землевладелец в стране (исключая государя, конечно)? У кого крестьяне опутаны долгами по рукам и ногам? Вот, поглядите, самая свежая и точная статистика — на каждое крестьянское хозяйство в «вотчине» этого упыря приходится от двухсот сорока до четырехсот пятидесяти рублей долга. При том что в любых других местностях долги крестьян не превышают пятидесяти рублей на хозяйство и лишь у некоторых дотягивают до ста. И что с того, что везде крестьянское подворье как раз и стоит эти самые пятьдесят-сто рублей, а у тех, кто живет в моей «вотчине», нет ни одного стоимостью менее восьмисот? Нам же нужна не правда, а правильные выводы… Кто самый крупный владелец заводов, газет, пароходов и так далее? У кого в закромах почти миллион пудов зерна, в то время как эвон в шести Приволжских и десяти губерниях Центральной России народ страдает от недорода? Чья смерть напугает всех без исключения мироедов, наживающихся на народном горбе?.. «Нет, мы ни на чем не настаиваем, молодые люди, вы полноправные члены нашей партии и решение принимать только и исключительно вам. У нас же — свобода, к которой мы и ведем остальную Россию. Подумайте, обсудите в своей ячейке. Да-да, конечно, если вы возьметесь за это дело, Центральный комитет готов открыть вам полное финансирование. А после акции нам несомненно придется вывезти исполнителей в Швейцарию, ибо за исполнителями столь громкого дела охранка будет охотиться с небывалым рвением и яростью. А партии нужны люди, способные совершить такое, — и сами по себе, и как знамя, пример для остальных…» У кого в семнадцать — двадцать — двадцать пять лет не снесло бы башку от такого захода?

Кстати, в процессе этих размышлений я задался вопросом: отчего это КПСС считала началом своего существования II съезд РСДРП, состоявшийся в 1903 году? Почему не первый-то? Нынешним юношам, яростно защищающим коммунистическую идею на форумах в Интернете, никто никогда историю КПСС не преподавал, а вот в мое время она была непременным предметом в любом учебном заведении от МГУ до военного училища. Так что кое-какие сведения у меня в памяти остались. Например, эта дата. Но задумываться о ней я стал только сейчас, когда эти самые революционные силы так сильно приложили по мне лично, что мне стало жизненно необходимо разобраться, что же с ними делать.

Итак, условие задачи: почему датой основания самой мощной политической партии XX века РСДРП — ВКП(б) — КПСС признан второй съезд, а не первый. Ну да, в первом участвовало гораздо меньше организаций, чем во втором. Ну да, многим участникам полиция после съезда надавала по попке. Но почему, блин, кубинцы считают началом своей революции провалившийся штурм казарм Монкада, после которого все оставшиеся в живых повстанцы во главе с братьями Кастро попали в плен, а русские коммунисты считать первый съезд партии точкой отсчета ее деятельности отказываются напрочь? Вот такой дурацкий вопрос мучил меня этой ночью. А потом меня осенило! Ребята — всё правда, так и есть! После первого съезда ничего особенного не произошло. Люди разъехались по местам и продолжили спокойно жить, размышляя над марксистской теорией и пытаясь потихоньку продвигать ее в жизнь. Кому повезло — дома, на месте. Кому нет, и его арестовали — в провинции, поскольку ему могли запретить проживание в столицах и крупных городах, или, в крайнем случае, в ссылке. Ну не сажали за марксизм в царской России. Вот такой вот парадокс, блин. За ограбления, сиречь «эксы», — сажали, за убийства, сиречь теракты, — сажали, за организации забастовок, причем если те случались исключительно на военных предприятиях, — тоже, за масштабные волнения, многие из которых являлись просто бунтами, приведшими к массовым человеческим жертвам (главной цифрой в отчетах революционеров перед своими вышестоящими, через кого шло основное финансирование низовых организаций, было количество участников массовых выступлений, и потому в «революционных» выступлениях нередко участвовали организованные и неорганизованные банды; недаром бандитов советская власть потом долгое время считала классово близкими — вместе с царизмом боролись, да и сходными методами) — сколько угодно, а вот за марксизм — нет. Во всяком случае, до так называемой первой русской революции…

Ну так вот, после первого съезда у людей продолжилась их обычная жизнь. А вот после второго началась революционная борьба. И знаете почему? Да финансирование у людей появилось! Первый-то съезд состоялся в Минске, люди собрались поговорить о жизни в своей собственной стране и о том, как ее улучшить на основе самой передовой марксистской теории. А вот второй… Началось все в Брюсселе. Но то, о чем говорили р-р-революционеры в столице Бельгии, — не понравилось даже бельгийцам. Нет, арестовывать никто никого не стал, но покинуть страну ребят попросили. И куда ж это отправились наши радеющие о народном благе? А угадайте с трех раз. Куда у нас всякая сволочь бежит, всякие там Березовские, Гусинские и иже с ними? Правильно. В Лондон. И вот там-то и родилась наша передовая и могучая РСДРП — ВКП(б) — КПСС. Нет, никакими английскими агентами они там сразу не стали. Ну, не все, во всяком случае. Но англичанам этого и не надо было. Им и так очень понравилось, что эти ребята говорили. Ну подумайте. Вот есть некая организация, которая ставит своей целью разрушение государства путем смены государственного строя. Ну какие им еще задания надо давать?!! Просто профинансировать их и помочь добиться их же собственной цели. Добьются — отлично! Того и хотелось! Причем без всякой войны и всего лишь за тысячную, а то и миллионную часть тех средств, в которые обойдется война. А нет — так и ладно! Чай не свои люди — расходный материал. Чего-нибудь все равно добьются. А там можно подобрать еще каких революционеров и борцов за светлое будущее и профинансировать уже их…

Вот потому-то началом деятельности РСДРП считается именно второй, лондонский, съезд. И чую, раскол на меньшевиков и большевиков там произошел вовсе не из-за идеологических разногласий. Просто появилось у людей что делить. Вот и разосрались, но, как «приличные» люди, не стали выпячивать наружу «низменные» истинные причины, а замаскировали все это идеологическими разногласиями. Ну а поделив эти самые «низменные» причины, принялись за работу. А что, все по Марксу: товар — деньги — товар. Предъявили организацию — получили финансирование — пошла работа. А уж как до Октябрьской революции привыкли считать, так после в истории партии и записали. Ну, слегка подправив обоснование сего факта… Тех же, кто считает, что при коммунистах все было строго, разумно, научно и идеологически выверено, не то что сейчас, и уж такой-то ляп никогда бы не пропустили, отошлю к байке о разработке антирадиационной краски для самолетов[43] или к тому факту, что первый советский наукоград был назван в честь помещика Обнинского.[44]

Следующие несколько дней прошли в обычных хлопотах. Японцы наконец-то двинулись в наступление, так что отряды Чичагова отошли на север Кореи. Гильтебрандт с Того поводили стволами друг напротив друга, но так и не вступили в бой. Японцы, после столь неприятных итогов боя в Чемульпо, осторожничали, а наша эскадра пока уступала вражеской и по общей численности, и по количеству кораблей в каждом классе, так что Яков Аполлонович опасался лезть в эскадренный бой. Тем более что оставался еще большой шанс усилиться за счет кораблей, переброшенных по Северному морскому пути. О подготовке этой операции ни японцы, ни англичане, к моему, кстати, большому удивлению, пока не пронюхали.

Нет, о том, что готовится эскадра для усиления Тихоокеанского флота, они знали, но предполагали, что корабли пойдут привычным путем — через Суэц или вокруг Африки… Но крейсирование эскадры в Желтом море позволило прорваться к транспортам, двигающимся по маршруту Фузан — Йокогама, шести истребителям миноносцев, которые за пару дней сумели отправить на дно десяток японских транспортов, а затем ушли во Владивосток.

Ну да миноносцы были единственным классом кораблей, по которому, как мы считали, у нас с японцами паритет. Вернее, по моим прикидкам, мы японцев по этому классу кораблей превосходили. Хотя по общему числу миноносцев у японцев и было почти в два раза больше, подавляющее большинство наших миноносцев составляли новые корабли, которые по действующей классификации относились именно к классу истребителей миноносцев. Они превосходили японские по водоизмещению в два-пять раз, по весу залпа — раз в восемь, а стоявшие на их вооружении новые торпеды обладали максимальной дальностью хода в одну милю, либо в четыре кабельтова, но при этом развивали скорость в сорок узлов, каковой пока не обладала ни одна торпеда в мире. Да и по мореходности наши корабли были на голову выше японских. Так что усиление владивостокского отряда было нам только на руку. Теперь японцам придется перейти на конвои и задействовать существенную часть легких сил для сторожевой службы на довольно большой акватории…

Уж не знаю, как там было в начале Русско-японской войны в той истории, что осталась только у меня в памяти, но здесь пока все было нормально. Даст Бог, победим.

Глава 5

— Вы-ы-ы-ыгружа-айсь!

Константин вздрогнул и, оторвав голову от скатанной в валик шинели, окинул полутемное пространство вагона слегка осоловелым со сна взглядом. Товарный вагон, приспособленный для перевозки людей и служивший местом его пребывания последние шестнадцать дней, наполнился грохотом каблуков, шумом, гамом и выкриками.

— Вставайте, господин репортер, приехали! — раздался над головой голос подпоручика Баташова.

С этим молодым жизнерадостным офицером Константин сошелся на второй день пути, когда немного утихла обида на отца. Отец был близким приятелем Алексея Сергеевича Суворина, издателя «Нового времени» — той газеты, где Константин имел честь работать, — и не пожелал поговорить с другом, чтобы сына назначили официальным корреспондентом на Дальнем Востоке. Наоборот, батя порекомендовал Константину взять отпуск и отправиться на войну самочинно. Мол, так он лучше проявит себя. Константин предложению отца последовал, поскольку уже не раз убеждался в том, что тот плохого не посоветует, но обиделся. И лелеял эту обиду почти неделю — пока оформлял отпуск, готовился к путешествию и в первые сутки поездки. Ну да молодость — она такая, хочет всего и сразу и часто считает себя недооцененной этим миром. Хотя сама этому миру еще ничего не доказала. И в первую очередь того, что умеет добиваться важных, а не сиюминутных целей, причем не благодаря, а вопреки…

— К-куда приехали? — недоуменно спросил репортер.

— Станция Хушитай, — проинформировал его подпоручик.

Константин на мгновение задумался.

— А это… где?

— Последняя станция перед Мукденом, — пояснил поручик. И, пряча улыбочку, произнес: — Ну и горазды вы спать, Константин! Всё на свете проспали — и Харбин, и Гунчжулин…

— Да уж. — Молодой человек вздохнул и потряс головой. — Похоже, я вчера сильно набрался.

— Ну… мы все вчера хорошо набрались, — снова разулыбался Баташов. — Последний перегон, да и повод был, чай не каждый год человеку четверть века исполняется.

— Это уж точно, — уныло отозвался репортер, скидывая ноги с нар и наклоняясь, чтобы отыскать задвинутые под нары сапоги с накрученными вокруг голенищ портянками.

В сапоги он переобулся еще дома, опять же по совету отца. Сам Константин собирался оснаститься патентованными английскими ботинками с гетрами, которые, по слухам, предпочитал сам Генри Мортон Стэнли.[45] Но отец отнесся к его планам скептически и настоятельно посоветовал не выкаблучиваться и предпочесть обыкновенные сапоги с портянками.

«Ты ж, насколько я понял, в действующей армии обретаться будешь, Коська, — ухмыльнувшись, сказал он, — ну и где ты там носки отыщешь, когда старые кончатся? Или босую ногу в ботинки совать вздумаешь? А портянки — они в армии всегда есть. Достаточно к любому артельному[46] обратиться».

— Давно стоим? — поинтересовался репортер, торопливо наворачивая портянки и засовывая ноги в голенища холодных сапог.

Слава богу, Сибирь проехали уже давно. Там приходилось на ночь ставить сапоги на верхний ярус нар, иначе утром голенище от холода сжималось так, что едва можно было просунуть руку. От этого ароматы в вагоне царили чрезвычайные. И хорошо еще, что в их офицерском вагоне было всего двенадцать человек, так что верхний ярус был не занят. В солдатских, где ехало по сорок — сорок пять человек, нары были забиты плотно — наверх сапоги не поставишь… А может, и плохо, что людей мало. В конце концов, в тесноте солдатских вагонов явно было теплее. А здесь, несмотря на наличие чугунной печки и пополняемого на каждой станции короба с углем или дровами (ну, что было на станции), у Константина почти все время зуб на зуб не попадал. Хотя по календарю уже наступила весна. Ну да недаром на Руси говорят: пришел марток — надевай сорок порток. А уж в Сибири-то… Только после Читы стало полегче. Температура воздуха несколько повысилась, и по утрам в углах вагона уже не скапливалась изморозь. А после Бухэду они вообще перестали закидывать сапоги наверх.

— Ну все, я к роте побежал, — сообщил Баташов, затягивая ремень. — Меня-то Денис Дементьич оставил вас разбудить да присмотреть, чтоб никто ничего в вагоне ненароком не позабыл. Это я уже сделал. И вы, Константин, тут не сильно засиживайтесь. Мы быстро разгрузимся, а потом состав тут же в тупик отгонят.

— В тупик? Зачем?

— А чтоб разгрузке следующего не мешал. Он уже через два-три часа подойдет, а паровозной бригаде отоспаться надо. Расформировывать-то состав никто не будет, потому как он завтра же двинется в обратном направлении. Войска-то потоком идут, — гордо вскинул голову Баташов, как будто в таком непрерывном движении войск была его собственная заслуга. Впрочем, подпоручик отличался этаким неосознанным примазыванием к чужим достижениям. Не то чтобы в корыстных целях, скорее наоборот, совершенно бескорыстных, но отличался. Например, он был очень горд тем, какие у них в дивизии новые пушки. И регулярно давил на уши репортеру их боевыми характеристиками. Да что там давил — почти на каждой стоянке для смены паровозной бригады и перецепления тендера выскакивал наружу и гордо прохаживался мимо платформ, на которых были закреплены укрытые брезентом пушки. Так что Константин уже наизусть выучил и вес снаряда, и дальность стрельбы, и скорость перевода орудия в боевое положение. И ведь подпоручик ни разу не артиллерист, а вот поди ж ты, как все знает.

Когда Константин выбрался на исходившую смоляным духом свежепостроенную разгрузочную платформу, людей там уже оставалось мало. Основная часть личного состава закончила выгрузку из вагонов и сейчас строилась в походную колонну неподалеку. На платформе суетились только артиллеристы, скатывающие на нее свои уже освобожденные от креплений пушки.

Константин окинул их взглядом и пробормотал:

— Калибр — три и сорок пять дюйма, как у старой крупповской образца семьдесят седьмого года, вес снаряда — двадцать два фунта, скорострельность… Хм, вот ведь привязалось! — усмехнулся он и огляделся, разыскивая кого-нибудь из станционного начальства. Разрешение путешествовать с воинским эшелоном ему выбил отец, но по прибытии в Маньчжурию Константину следовало получить аккредитацию при штабе Куропаткина, который, по последним сведениям, находился в Мукдене. А этот эшелон, судя по тому, что сказал Баташов, дальше не идет. Следовало, во-первых, уточнить, насколько все это правда, и во-вторых, узнать, каким образом добраться до Мукдена.

Единственным человеком в мундире железнодорожника оказался жилистый невысокий старик, с гордым видом торчавший у края разгрузочной платформы.

— Не подскажете ли, уважаемый, — обратился к нему репортер, — как мне побыстрее попасть в Мукден?

Железнодорожник окинул его строгим взглядом и поинтересовался:

— А вы хто такой будете?

— Константин Садовничий, репортер, — представился молодой человек и пояснил: — Мне как репортеру надо зарегистрироваться в штабе генерала Куропаткина. Таковы правила.

Железнодорожник кивнул, задумался на минуту и снова спросил:

— А с ешелоном почему ехали?

— У меня было разрешение от штаба военных перевозок, — пояснил Константин, роясь в кармане, — ну и самому интересно было. Я уже два репортажа по пути следования отправил. Из Петропавловска и из Тайшета, — гордо проинформировал он железнодорожника. Как сообщил ему самому редактор отдела репортажей, оба его материала были уже опубликованы и приняты публикой очень благосклонно. Нет, здесь, в Маньчжурии, репортеров уже хватало. В том числе и от его родного «Нового времени». Но все они добирались сюда из Москвы с комфортом, в привычных пульмановских вагонах, а не как он, с воинским эшелоном. Поэтому вот такого репортажа, из первых, так сказать, рук, с вагонных нар, никто еще не писал. Так что воспоминание об этом доставляло молодому репортеру удовольствие. — Вот оно, кстати, — и он протянул железнодорожнику уже изрядно мятую бумажку.

Тот внимательно изучил разрешение, а затем улыбнулся:

— Дык это, можете нанять рикшу, эвон их скока. Как все началось, так многие местные свое ремесло забросили и в рикши подались. Здесь-то многие ешелоны останавливаются под разгрузку, а кому из господ офицеров до Мукдена добраться надобно бывает. Вот местные и зарабатывают. Вы не смотрите, что они такие тошшие, они — жилистыя. Быстро доташшат.

Константин окинул взглядом толпящихся у недостроенного станционного здания китайцев и стоящие рядом с ними легкие повозки с сиденьем на одного человека. Так вот они какие — рикши…

— А то подождите, через два часа еще один ешелон подойдет.

Константин озадаченно нахмурился:

— Он тоже будет здесь разгружаться?

— Он-то? Он — будет.

— А тогда какой смысл его ждать?

— Так он не весь будет, а половина. Ну, чуть более. А остальные вагоны аккурат на Мукден и пойдут. Тама штабные и интенданты едут. И имущество на войсковые склады. Вот я вас туда и подсажу.

Константин задумался. С одной стороны, может, стоит взять рикшу? Для него же это дикая экзотика; да и до Мукдена тут вроде рукой подать: вполне возможно, быстрее выйдет. А с другой — ему, как любому русскому, как-то претило «ездить на людях».

— И долго вагоны расцеплять будут?

— Да не-ет, — махнул рукой железнодорожник, — минут пятнадцать, и всё. Отцепленные-то вагоны мы потом, после разгрузки, вот к ентому ешелону подцепим, — он махнул рукой в сторону того состава, на котором прибыл Константин. — Он обратно-то порожний пойдет, так что ему можно ешшо много вагонов понацеплять — утянет.

— Точно минут пятнадцать? — недоверчиво переспросил Константин.

— Не извольте сумлеваться, — расплылся в улыбке старик. — Опосля Маньчжурского замирения у нас тут всё в полном ажуре. Его высочество, осподин великий князь, тогда мно-огонько народу поучил. Кого тюрьмой, кого каторгой, а кто и испугом отделался. Да тольки опосля того испугу ныне уже все землю роют, чтоб всё по уму да по делу было. Поезда идут — хоть часы проверяй! И эвон, сами видите, как ваш ешелон разгрузили: раз-два — и порядок! Не то что тогда. Тогда некоторые ешелоны воинскыя бывалча и по три дни стояли, разгрузки дожидаючись. Нет, солдатики-то прям так с вагонов выпрыгивали, а вот ежели пушки сгрузить, упряжки там лошадиныя да двуколки пулеметныя — так и ждали. — Железнодорожник покачал головой. — А ныне-то стольки платформ разгрузочных понастроили — раз-раз, и всё уже…

Так и вышло.

В штабе Константин задержался на пару часов. И вовсе не потому, что тут все было налажено так же, как воинские перевозки. Наоборот — бардак тут творился страшный. Никто ничего не знал и ни за что не отвечал. Но молодому репортеру повезло. Прошлявшись полтора часа по коридорам и прокляв всё, он был остановлен добродушным возгласом:

— О-о, вот и наша восходящая звезда репортажа!

Обернувшись, молодой человек с недоумением уставился на пожилого господина. Но в следующее мгновение лицо репортера озарила смущенная улыбка. Человек, окликнувший его, был настолько известен в журналистской среде, что Константин смутился именно из-за того, что не сразу его вспомнил. Перед ним стоял специальный корреспондент сытинского «Русского слова» Василий Иванович Немирович-Данченко, брат довольно известного режиссера и, без сомнения, настоящая легенда русской журналистики, автор прогремевших путевых заметок «Страна холода», «По Германии и Голландии», «Очерки Испании», «Земля Марии Пречистой», «Кама и Урал» и военных романов, посвященных русско-турецкой войне — «Гроза», «Плевна и Шипка».

— Добрый день, Василий Иванович, — слегка покраснев, пробормотал молодой репортер.

— Добрый, добрый, — благодушно отозвалась живая легенда. — Как же… читал ваши репортажи. Свежо, смело… Какими судьбами в штабе? Я думал, вы сразу рванете на передовые позиции, на Ялу.

— Да я бы с радостью! — с отчаянием в голосе воскликнул Константин. — Только мне требуется зарегистрироваться при штабе. А кто тут этим занимается — непонятно. Второй час уходит, как я тут по разным кабинетам брожу. Сначала отправили к штабс-капитану Бридину, потом к поручику Зелиховичу, а того на месте не оказалось. Тогда послали в третий отдел. Там же говорят, что ничего не знают. И кто только эту регистрацию придумал?!

Василий Иванович рассмеялся:

— Понятно, молодой человек, потерялись. А регистрацию придумали жандармы. Так что вам следовало подняться на третий этаж и дойти до конца коридора — там сидит ротмистр Полежаев. Вот он-то вам все и сделал бы.

— Жандармы? — удивился Константин. — А они-то тут с какого бока?

— С такого, что, как выяснилось, в этих местах полно японских агентов. Да и не только японских, — заговорщицки подмигнул молодому репортеру Василий Иванович, — но действующих в интересах японцев. Про покушения на генерал-адмирала слышали? Вот то-то. Поэтому они тут присматривают за тем, чтобы всяких лишних глаз на позициях наших войск было поменьше. Для того и регистрация нужна.

— Так мне на третий этаж? — вскинулся Константин.

Немирович-Данченко, усмехнувшись, кивнул, а затем бросил в спину припустившему к лестнице молодому репортеру:

— Кстати, советую выкроить время и добраться до Порт-Артура. У моряков все гораздо четче устроено. Такого, как здесь, бардака, нет и в помине. А дела там разворачиваются не менее интересные, чем на суше…

Совету легенды русской журналистики Константин последовал практически сразу. И не потому, что этот совет дал ему такой человек. Просто все так совпало. Он, чертыхаясь про себя, уже заканчивал заполнять формуляр, врученный ему ротмистром Полежаевым, когда в кабинет ввалился дюжий жандармский офицер.

— Никола, — зарычал он на ротмистра, — где там эти два лентяя? Давай их быстро сюда. Через полчаса пройдет литерный на Порт-Артур, и у него будет двухминутная остановка в Мукдене. Я договорился — нас посадят.

Полежаев кивнул и только начал подниматься из-за стола, как Костя вскинулся и торопливо заговорил:

— Господа, господа, позвольте с вами! Мне тоже нужно попасть в Порт-Артур. Ну пожалуйста!..

Дюжий жандарм настороженно уставился на молодого репортера:

— А ты кто таков?

— Журналист, — пояснил ротмистр, выбравшись из-за стола. — «Военные версты» читал?

— Это в «Новом времени», что ли?

— Ну да, — кивнул ротмистр, подходя к боковой двери. — Так вот — его работа… Эй, Мищенко, Половцев — подъем! Вас ждут великие дела.

Из-за приоткрытой створки послышался звук долгого, сладкого зевка, а затем сонным голосом пообещали:

— Зараз будьмо.

— Возьмешь? — поинтересовался ротмистр Полежаев, возвращаясь к своему столу. Дюжий жандарм смерил Константина суровым взглядом, потом вздохнул и махнул рукой:

— А, где наша не пропадала. Собирайтесь, господин репортер. Может, и про нас, горемычных, наконец-то правду сподобитесь написать. А то мы у вас все сплошь сатрапы и душители свободы.

Константин в ответ деликатно промолчал.

В Порт-Артуре молодой репортер пробыл почти полторы недели. Несмотря на то что крупные японские корабли не рисковали приближаться к порту, город жил по-фронтовому. Улицы круглосуточно патрулировались морскими пехотинцами, доступ в форты, на пирсы и судоремонтный завод был ограничен, а по ночам акваторию, примыкающую к порту, обшаривали яркие лучи прожекторов с Электрического утеса. Так что никаких особых боев и тревог за то время, что он провел в Порт-Артуре, не случилось. Впрочем, и сказать, что десять дней в Порт-Артуре прошли для Константина зря, также было нельзя. Он накоротке сошелся с несколькими молодыми офицерами, в основном с истребителей миноносцев, каковые на данный момент были самыми активными кораблями русского флота — почти еженощно вступали в перестрелки с японскими миноносцами, а то и легкими крейсерами, — и наслушался от них множества историй, часть из которых оформил в виде трех репортажей, и те, как и предыдущие, пошли в газете на ура.

Кстати, именно в Порт-Артуре, начало меняться его отношение к великому князю Алексею Александровичу. До сих пор Константин, как почти любой молодой человек, выросший в столице и исповедовавший прогрессивные убеждения, относился к генерал-адмиралу не очень положительно. Нет, как и любой здравомыслящий и образованный человек, он приветствовал усилия Алексея Романова по промышленному развитию страны, а также его стремление увеличить число образованных людей и открыть широкий доступ к получению высшего образования детям из малоимущих семей. Но этого было мало. Гигантское состояние великого князя и его близость с императором предоставляли ему такие возможности, которые Алексей Александрович, по единодушному убеждению всех прогрессивно мыслящих людей страны, не использовал и на треть! А какие слухи ходили о том, что он вытворял в своей так называемой «вотчине»? Да там царило настоящее Средневековье, со всеми положенными этому дремучему времени атрибутами — от права первой ночи до крепостного права. Причем крестьяне там были так запуганы, что, стоило кому-то хотя бы намекнуть на нечто подобное, они тут же хватались за дубье… Во всяком случае, Стива Янковский, царь и бог их молодежного кружка, поэт, жуир и бонвиван, однажды даже дравшийся на дуэли, рассказывал об этом со всей уверенностью…

Но едва только Константин, подвыпив в компании молодых морских офицеров, позволил себе пройтись по великому князю так, как было принято у них в кружке Стивы, он тут же поперхнулся от яростных взглядов мгновенно умолкнувших мичманов и лейтенантов.

— Ты, репортер, поосторожнее с языком-то, — эдак ласково попросил его мичман Тогурко, артиллерийский офицер с истребителя миноносцев «Иегудиил», успевший уже заработать себе «клюкву».[47]

— Да я не… — непонимающе повел плечами Константин. — А что, собственно?..

— А то, что, будь рядом кто из морпехов, ты бы уже зубами подавился, — пояснил лейтенант Вышеградский. — Они — ребята резкие и объяснять ничего не привыкли. Заслужил — получи.

— Да в чем дело-то? — уставился на приятелей-собутыльников молодой репортер.

И поскольку морпехов среди собравшихся за столом не было, ему разъяснили. И то, как относятся к генерал-адмиралу на флоте. И откуда это отношение взялось. И как великий князь готовился с полудюжиной безбронных паровых корветов и всего парой полноценных боевых кораблей атаковать английский флот в их гаванях — Сингапуре и Гонконге.

— Так что ты бы, Константин, по первости разобрался бы, а потом всякие небылицы плел. Мы все на рассказах о тех днях и о том, какие задачи его высочество перед флотом ставил, выросли. И в том, что флот наш ныне японцев в хвост и в гриву гоняет, во многом как раз его заслуга. Он всем тогда накрепко в мозги вбил, что для русского моряка все возможно, понял? И англичан в их базах прищучить. И супротив десятикратно превосходящего японца выйти. А еще он сделал так, чтобы это наше бесстрашие на твердую сталь смогло опереться. Знаешь, сколько те же английские комендоры в год снарядов выпускают? А мы? То-то… Генерал-адмирал на этом флоте и дух бесстрашный зародил и сделал так, чтобы сей дух не к гибели, а к победе вел бы. А ты — «князенька…» Совсем вы там у себя в модных салонах нюх потеряли!

Правду они ему говорили или нет, Константин так и не разобрался. Но то, что великого князя на флоте уважают, — осознал. И потому впредь в отношении Алексея Романова высказывался куда более осторожно. Особливо в присутствии флотских.

Через пару дней после того разговора, отправив очередной репортаж, он решил, что пора наконец проведать и своих старых знакомцев, с которыми добирался до Маньчжурии. Поэтому молодой репортер покинул Порт-Артур и за три дня доехал до места дислокации ставшего ему за время долгой дороги до Маньчжурии почти родным 85-го пехотного Выборгского Императора Германского Вильгельма II полка.

Батальон подполковника Саватеева занимал позиции в первой линии обороны, в паре верст от берега реки Ялу. Денис Дементьевич поприветствовал Константина с добродушной усмешкой:

— Ну что, господин репортер, возвернулись? Соскучились без нас? А мы, вишь ты, позиции оборудуем. Столько земли перекидали — канал от реки до залива прорыть можно.

— Здравствуйте, Денис Дементьич, — с радостной улыбкой поздоровался с ним Константин. — Да уж вижу. Совсем в землю закопались.

Саватеев махнул рукой:

— И не говори. Как не русские. Для солдата ведь что главное? Дух! Мы ж японца и так вмиг раскидаем. Видел я этих желтых. Казаки с того берега из поиска притаскивали. Щуплые донельзя, нашему мужику на один удар. А мы тут в земле роемся… А все наместник! Совсем Куропаткина запугал. Мол, ежели войска отойдут, а потом выяснится, что тут недостаточно оборудованные позиции были, — вмиг разжалует. А то и чего похуже с ослушником приключится. Вот потому и роем, будто кроты.

— А чего так далеко от реки-то? — поинтересовался Константин. — По берегу-то, чай, легче обороняться было бы.

— А кто его знает? Так штаб нарисовал. Навроде как ежели супостаты на десять верст ниже либо выше переправятся, все одно принуждены будут сюда двинуться. Рельеф местности такой. Да и с рекой не все так просто. Артиллеристы-то уже реку пристреляли. Версты на четыре в обе стороны. И все укрытия и балочки на этом поле, что от реки тянется, — тоже. Почитай сотни три снарядов положили. Так что, как японцы через реку двинутся, так артиллерия их к ногтю и прижмет. — Подполковник хмыкнул и переменил тему: — Так вы куда подадитесь? Опять к своему дружку Баташову?

— Ну, если можно.

— Так отчего ж нельзя? — добродушно улыбнулся Саватеев. — Вполне себе можно. Читал ваши репортажи из Порт-Артура. Добро написали. Даст Бог, и про наши дела не хуже напишите. А нам лестно будет.

— Как это читали? Где? — удивился Константин.

— Дык в Мукдене некий господин Немирович-Данченко начал издавать «Военный сборник» — перепечатывает материалы, посвященные нашим маньчжурским делам, и распространяет по полкам. Вот там и читал…

Спокойно пообщаться со старыми приятелями Константину удалось всего несколько часов. Уже на закате с противоположного берега реки переправились вернувшиеся из поиска казаки. Они притащили испуганного японца и сообщили мимоходом, что на том берегу черным-черно от японских войск. Так что ждать нападения осталось недолго.

— Ну что, господин репортер? — весело приветствовал его утром батальонный. — Дождались, похоже. Вы как, с нами в окопах или куда подальше отправитесь? Здесь-то скоро стрельба начнется.

— С вами, — решительно произнес Константин. А у самого засосало под ложечкой. Он считал себя к военному делу совершенно непригодным. Даже и бравировал этим, утверждая, что культурному и образованному человеку в наше время нет никакой необходимости терять время на военной службе. Что оная — прибежище интеллектуально неразвитых и неудачливых. Что человек с талантами и способностями найдет множество возможностей применить их помимо военной службы. И вот теперь он оказался на самой передовой позиции.

Первые два часа после завтрака, каковой готовился сразу для всей роты на конной кухне, для чего в тылу ротных позиций на склоне холма было оборудовано специальное укрытие, прошли спокойно. Репортер даже слегка придремал. А затем его разбудил этакий треск, который, как ему показалось, послышался прямо с неба. Константин заполошно вскинулся и недоуменно уставился на симпатичные белые облачка, весело вспухавшие в небесной синеве.

— Что это… — недоуменно начал он, оборачиваясь, но тут над траншеей послышался рев ротного:

— Всем сесть на дно окопа!

Константин ошалело обернулся, и в этот момент кто-то дернул его за куртку.

— Сидай, вашбродь, ипонец шрапнелью бьет!

Первые два часа обстрел русских позиций японской артиллерией был безответным. Впрочем, велся он без особого успеха. Как потом узнал Константин, всех потерь от двухчасового интенсивного обстрела был один легко раненный кашевар, через час после обстрела вылезший из укрытия, дабы начать готовить обед на роту, пробитая шрапнельной пулей труба ротной конной кухни и раненая лошадь у одной из пулеметных двуколок. Хотя по брустверам траншей шрапнельные пули нет-нет да и взрыхляли землицу. Русская же артиллерия молчала.

— А чего ж наши-то не отвечают? — поинтересовался репортер у обходившего позиции роты подпоручика Баташова.

— А смысл? — весело отозвался тот. — Японцы издали садят. Почти с предельной дальности, то есть почитай наобум. Эвон подрывы как высоко. Нам от этой стрельбы урону никакого. И зачем нам свою артиллерию раньше времени демаскировать? Не-ет, наши начнут стрелять, как японец затеет через реку переправляться. Там уже все пристреляно, так что «желтые» хор-рошей кровью умоются.

Так и произошло. Японский обстрел еще продолжался, как вдруг из-за спины спрятавшихся на дне траншей и окопов солдат рявкнули русские пушки.

— Ну вот, пошли, супостаты… — прошептал кто-то.

И Константин почувствовал, как у него мгновенно взмокла спина. Он несколько мгновений сидел, стараясь справиться с бешено забившимся сердцем, а затем, разозлившись на свою, как он посчитал, трусость, высунулся наружу.

— Куды?

Его рывком за шиворот сдернули вниз, на дно траншеи.

— Вы, вашбродь, — сурово сказал унтер Комов, произведший эту операцию, — под шрапнель-то не лезьте. Ипонцам надобно еще здеся, на ентом берегу, силенок поднакопить, людишек переправить. А на енто им не менее нескольких часов понадобится. Токмо потом оне на нас и полезут. А до тех пор нам надобно сидеть и не высовываться. А то шрапнельная пуля прилетать — тут вам и конец настанет, вашбродь. И не то обидно, что конец, а то, что никому не нужный. Понятно?

Константин облизнул пересохшие губы и торопливо кивнул.

Первая атака состоялась ближе к вечеру. Часов в пять. Сначала замолчала японская артиллерия, между тем как русская продолжала стрелять.

— А чего это японцы замолчали, а наши стреляют? — спросил молодой репортер у снова возникшего поблизости Баташова.

— Японцы замолчали, потому как, видать, скоро в атаку пойдут, — весело отозвался подпоручик. — Своих зацепить боятся. На такой-то дистанции разброс знаете какой?

— А наши?

— А у наших наблюдатели вон на той высотке сидят. Да и дистанция от наших орудий до реки куда короче, чем от японцев до наших позиций.

— Это тот наблюдатель, с флажками? — уточнил Константин, вглядевшись в указанном подпоручиком направлении.

— Нет, наблюдатель повыше, на самой верхушке. Не виден, потому как замаскировался. А с флажками — это сигнальщик. Наблюдателю сверху видно, как снаряды ложатся, вот он сигнальщику и орет, как прицел поправить надобно. А уж тот флажками всё на батарею передает. С нее сигнальщика в бинокль отлично видно… Эй, сюда, сюда! — вдруг заорал Баташов.

И Константин обернулся поглядеть, к кому это он обращается.

— В нашу роту пулеметные команды прислали, — сверкая белозубой улыбкой сообщил ему подпоручик. — Аж две. Эх теперь и ввалим япошкам!

Пулеметная команда, расположившаяся поблизости от корреспондента, обустроилась сноровисто и быстро. Двое из четверых приволокших пулемет стрелков, у которых за спиной было примотано веревкой по большой саперной лопате, начали споро вгрызаться в переднюю стенку траншеи, устраивая нечто вроде широкого окопа. Еще один принялся за сборку пулемета. А последний, вляпавшись в котях, оставленный кем-то из солдатиков прямо посреди траншеи после сытного завтрака, состоявшего из доброго котелка пшенной каши с мясом, ломтя хлеба в палец толщиной и кружки горячего китайского чая, окинул сердитым взглядом унтера Комова:

— Эх ты, пяхота, а отхожее место оборудовать никак нельзя было?

— Команды не было, — сумрачно отозвался Комов. Он и сам понимал, что с этим они опростоволосились. Ну да опыта оборудования таких позиций у них покамест не было. А в том же люнете или там редуте всегда можно было сделать свои дела у заднего фаса.

— Команды-команды, — передразнил его пулеметчик, — а своей башкой подумать? А-а, что с вас взять, одно слово — пяхота! — И, махнув рукой, ушел куда-то по траншее.

Оборудование пулеметной позиции закончили всего через двадцать минут. К этому моменту пулеметчик вернулся, да не один, а с помощником. Они приволокли две фляги с водой и три высокие прямоугольные коробки. Старший пулеметного расчета опорожнил одну флягу в кожух уже собранного и установленного на позиции пулемета и отдал назад опустевшую.

— Давай-ка, Аким, еще водички принеси. Кто знает, как оно повернется. Да и патроны ишшо несите. — После чего пододвинул к пулемету одну из принесенных коробок и, откинув крышку, вытащил наружу конец длинной металлической ленты, будто оскалившей в чудовищной улыбке торчащие из нее остроконечные зубы-пули. Поднял крышку самого пулемета, заправил ленту, захлопнул крышку и, взявшись за рукоятки, подвигал пулеметом вверх-вниз и вправо-влево. Затем наклонился, подкрутил какой-то винт, еще подвигал, дал короткую очередь, снова покрутил винты и одобрительно кивнул: — Добре.

Следующие десять минут прошли спокойно. Старший пулеметного расчета, представившийся Константину как унтер Тандыхалов, оказался мужиком словоохотливым и рассказал репортеру, что только и именно у русской армии используются вот такие вот металлические патронные ленты. Во всех же остальных патронные ленты матерчаты, отчего при стрельбе случается по несколько задержек на ленту вследствие перекоса патрона. С металлическими лентами такого не происходит. А вообще пулемет — вещь надежная. Особливо на подготовленной и пристрелянной позиции. Ежели установки прицела выбраны правильные и винты вертикальной наводки затянуты, то, хоть пулемет при стрельбе и трясется как лихорадочный, пули идут ровнехонько, строчкой. Траву можно стричь как косой.

Константин молча внимал, быстро марая блокнот и старательно загоняя вглубь воспоминание о том, как у них, в кружке Стивы, походя записали именно это усовершенствование, принятое по настоянию «князеньки», в обыкновенное казнокрадство. Мол, такие ленты производятся лишь на заводах князя и обходятся казне в десять раз дороже, чем обычные матерчатые, «коими пользуются армии всех цивилизованных стран». Следовательно, это что? Правильно — обыкновенное казнокрадство… Так что, когда послышался отчаянный крик: «Идут!» — он едва не выронил из рук блокнот и ручку.

Японцы приближались ровными шеренгами. Вспухающие над ними облачка русской шрапнели, казалось, не наносили приближающимся рядам никакого урона. Впрочем, когда они подошли поближе, стало видно, что время от времени близкий разрыв заставлял несколько фигур в черных мундирах вывалиться из строя и либо просто упасть и не подняться, либо двинуться назад, опираясь на винтовку или прижимая к груди раненую руку. Впрочем, эти мелкие прорехи почти мгновенно заполнялись другими бойцами, и японцы продолжали неукротимо двигаться вперед.

— Рота… ай! — протяжно разнесся над окопами голос ротного.

Справа и слева от Константина залязгали винтовочные затворы.

— Рота — цельсь!

— Рота — залпо-ом — пли!

И вся траншея взорвалась дружным залпом двух сотен винтовок. Константин почувствовал, что оглох.

— …аряжай! — услышал он, когда слух чуть восстановился.

— …ельсь!

Вот черт, сейчас опять… Но Константин сдержал естественное желание зажать уши руками. В конце концов, никто поблизости этого не делал.

— …пли!

После второго залпа он наконец сумел снова собраться и бросить взгляд на приближающиеся японские шеренги. К его удивлению, столь грозная стрельба, похоже, наносила накатывающемуся на русские окопы неудержимому валу японской пехоты не очень-то существенные потери. Как бы даже и не меньшие, чем русская артиллерия, в настоящий момент, похоже, перенесшая огонь куда-то дальше. Во всяком случае пушки грохотать не перестали, но облачков шрапнельных разрывов среди японских шеренг он более не видел.

— …пли!

Ну вот, так и есть! Дай бог, человек пять покинуло строй. И это после залпа двух сотен винтовок!

— А вы почему не стреляете? — с беспокойством обратился Константин к старшему пулеметного расчета.

— Так далеко ишшо, чегой патроны-то зазря жечь? — безмятежно отозвался тот. — Эвон пехота токмо залпами покамест стреляет. Вот аршин на пятьсот подойдут — так и мы зачнем.

Следующие несколько минут Константин напряженно всматривался в приближающиеся вражеские шеренги. Вот стали различимы лица, вот уже можно разглядеть, как поблескивают пуговицы на мундирах, вот…

— Вразнобой, прицельно — огонь!

И в это же мгновение рядом загрохотал пулемет. Константин расширившимися глазами смотрел на то, как японцы начали валиться на землю прямо как шли — рядами, как разинутые в боевом кличе рты опрокидывались назад, так и не закрывшись, как люди, еще мгновение назад бежавшие, грозно блестя примкнутыми штыками, плашмя падают в траву, так и не успев выпустить винтовку из рук. А затем его глаза закатились, и, лишившись чувств, молодой человек сполз по стенке траншеи.

— Эй, унтер! — заорал стоявший рядом солдат, отрываясь от винтовки, в магазин которой он как раз азартно запихивал очередную обойму. — Тут ето, респондент того!

— Чего того? — нахмурился возникший как чертик из табакерки Комов.

— Ну, кажись, того, — пояснил солдатик, деловито снимая затвор с задержки и загоняя патрон в патронник, — сомлевши…

Глава 6

— Англичане атаковали Спрингфонтейн? — ошарашенно переспросил я.

— Так точно, ваше высочество!

— Англичане атаковали, точно?

Лейтенант Непейвода, который после гибели Димы Нессельроде, попытавшегося своим телом защитить меня от бомбы террориста, исполнял обязанности моего адъютанта и секретаря, снова кивнул:

— Так точно, ваше высочество!

Да-а-а, дела… Нет, в том, что англичане напали на буров, когда Россия как раз была занята войной с Японией, ничего необычного я не увидел. Наоборот, услышав эту новость, я даже испытал облегчение от того, что наконец-то разрешился вопрос, отчего это Англо-бурская война не состоялась в ожидаемые сроки. Вот, значит, как… господа гордые британцы слегка испугались и предпочли подождать, пока Россия увязнет на Дальнем Востоке и не сможет оказать бурам никакой помощи. Причем этим они не ограничились. Всё просчитали джентльмены. Уважаю. Вычислили самую опасную для их планов личность и попытались ее устранить. Да и еще кое-какие мероприятия подготовили.

Мои предположения о том, откуда растут ушки у покушений на мою особу, нашли полное подтверждение. В первую очередь благодаря появлению «Закона о чрезвычайном противодействии антигосударственной деятельности», который был разработан моими юристами заранее, в преддверии революционной волны, но принятию которого очень поспособствовали нападение на меня и убийство моего брата Сергея, московского генерал-губернатора, а также еще нескольких высокопоставленных лиц. Верхушка империи внезапно осознала, что почти беззащитна перед террористами, у которых для их противников было только одно наказание — смерть.

Закон был необычайно для этих времен жестким… Я вообще удивлялся этим временам. Еще в своем XXI веке я как-то наткнулся в Интернете на воспоминания эсера Мейлупа о нравах, царивших в Акатуйской каторжной тюрьме:

Когда мы узнали о том, что в этот день приедут из Сретенска женщины, мы решили организовать встречу. У кого-то возникла мысль, что у нас плохо декорировано, что надо бы деревья. Кто-то пошел к Яковлеву. Яковлев распорядился, чтобы мы пошли за деревьями, и без счета послал нас в лес. «Я знаю, что вы от меня никуда не убежите», — сказал он. Таким образом мы пришли с деревьями. Красной материи у нас было в достаточном количестве. Делались «социалистические полотна с лозунгами» для декора, допустим — «Да здравствует социализм!». В день приезда женщин все волновались, волновался и Яковлев, потому что общее настроение передается. Мы стояли во дворе и разговаривали, когда он подошел к нам и спросил, готовы ли мы. «Слушайте, а я в чем буду встречать?» Кто-то ему посоветовал надеть мундир и все ордена. Он так и сделал. Когда подъехала таратайка с женщинами, Яковлев держал руки по швам. Робко стали выходить женщины. Впереди шла Биценко.[48]

Яковлев взял под козырек. Никакого обыска не было. Сейчас же открылись ворота во всю ширину, женщины сошли с экипажа и пошли в маленький дворик. Как только открылись ворота сразу раздалось пение: «Отречемся от старого мира»…

Я тогда с какого-то бодуна попытался экстраполировать это на более поздние времена. Времена, когда «вольно дышит человек». И оторопел от сюрреалистичности полученной картины. Вот представьте… Зима 1938 года, условным третьим замоскворецким РОНКВД блестяще вскрыта монархическая РОВСовская шпионско-диверсионная организация из «бывших». Монархистов-контрреволюционеров (мужчин) этапом привозят в СевВостЛаг. Для пущего художественного эффекта предположим, что это вполне реальная контра, которая повязана лично с капитаном Фоссом из Болгарии. То есть люди монархических и реакционных убеждений, чтящие династию и белогвардейщину из принципа, а не невинно осужденные. Вполне такая себе враждебная советскому режиму контра. Так вот, проходит слух, что через пару дней привозят ЧСИР[49] (опять же ради художественного эффекта допустим реальность подобной ситуации при всех факторах «против»), в том числе жен этих самых коварных монархистов-ровсовцев. И смелый монархист Воронцев идет к начальнику ЛагОтделения полковнику Семушкину, который сидит у себя в будке, и просит: «А можно мы отдекорируем деревья ЛагОтделения в соответствии с нашими политическими убеждениями? Девушкам будет приятно». — «Да конечно, о чем речь, поганый монархист-бывший! — говорит Семушкин. — Ткань достаньте, а так — пожалуйста». Монархист возвращается и совместно с собратьями по диверсионно-шпионской организации шьет имперский триколор и пару полотен с надписями примерно такого содержания: «Монархия — наше всё!», «Слава Романовым!», ну или что-то в таком духе.

Приезжают девушки-ЧСИР (не террористки, а всего лишь жены и дочери членов организации), и все ВОХР НКВД в красивых синих фуражках с красными лычками, выстраиваются перед их поездом, полковник Семушкин подбегает к «политикам», нервным голосом интересуется, как же ему лучше встретить девушек, получает авторитетную рекомендацию надеть ордена. И вот весь конвой и заключенные во главе с самим начальником ЛагОтделения полковником внутренних войск Семушкиным, у которого вся грудь в орденах, встречают этап. Выходят девушки-ЧСИР, блестят штыки на мосинках энкавэдэшников. И хор встречающих мужчин-монархистов вдруг грянул «Боже, Царя храни». Тут над СевВостЛагом восходит солнце…

Ой, что-то врали нам про кровавый царский режим.[50] Недаром все эти прошедшие царские тюрьмы и каторги пламенные революционеры, попав в советские застенки, ломались практически мгновенно и начинали писать все, что требовали от них всякие там ежовские следователи, и делать публичные признания, до судорог боясь даже на публике хоть как-то ошибиться. И этих людей я в школе почитал как мужественных и пламенных борцов…

Так вот, как я уже говорил, вновь принятый закон был чрезвычайно суровым для этого времени. Вот в 1930-х он бы смотрелся вполне себе в тему… Хотя нет, и тут было небольшое отличие: закон имел возможность вступить в силу только в случае, если страна вела войну либо если в ней по каким-то причинам было объявлено чрезвычайное положение. В обычное время он не действовал. Так вот, согласно этому закону все члены организаций, считающихся террористическими, объявлялись вне закона, «ибо, присвоив себе право казнить людей, не признанных через исполнение установленных законом юридических процедур ни преступниками, ни правонарушителями, они сами вывели себя за пределы закона». Было введено внесудебное преследование оных. Лица, которые при задержании членов террористических организаций оказывались виновными в их ранении или даже смерти, не несли за это никакой юридической ответственности. Причем как сотрудники полиции, так и гражданские. Хотя, естественно, для освобождения от ответственности необходимо было доказать факт принадлежности убитого к террористической организации. И последнее: право на юридическую защиту у членов террористических организаций появлялось только в случае их добровольной отдачи себя в руки полиции, при котором они могли потребовать и получить судопроизводство их дела обычным путем. Так что у полиции, во-первых, оказались развязаны руки; во-вторых, появилось куда больше добровольных помощников, и в-третьих, сразу же после первых погромов многие члены различных подпольных революционных организаций кинулись в полицейские участки, требуя немедленно учинить над ними суд обычным порядком.

Канареев, действуя как раз, в статусе гражданского лица, борющегося с террористическими организациями, что данный закон вполне позволял, и используя свои старые связи в жандармерии, которые он никогда не терял и, более того, активно их «подкармливал», сумел выйти на три ЦК — эсеров, СДКПиЛа и Бунда, а через них — на тех, кто финансировал революционеров. Все подтвердилось. Англичане даже не стали ждать второго съезда РСДРП, а просто вышли на верхушки нескольких организаций и предложили деньги на революционную деятельность. Без всяких предварительных условий. Ну, как цивилизованные люди, стремящиеся помочь самой передовой части российского общества вырвать свою страну из оков тяжелого прошлого. Причем все было обставлено не как акция неких государственных структур — боже упаси! Все выплаты были сделаны исключительно частными лицами и исключительно из их собственных средств. Вот такой вот альтруизм. Ну мало ли в Англии богатых людей? И кто может запретить джентльмену распоряжаться своими деньгами? Пусть даже он делает это несколько… ну, скажем так, эксцентрично… Так джентльмен и должен быть несколько эксцентричным. Иначе какой же это джентльмен? Насколько мне помнится, в покинутое мною время это нейтрально называлось «международной поддержкой некоммерческих общественных организаций». А что при этом была обещана премия за устранение меня, любимого… так мало ли чем русский великий князь мог насолить какому-нибудь британскому аристократу? Кто их, этих аристократов, разберет? Дуэли-то сейчас мало кто практикует, вот и решили заодно и свои проблемы уладить. Наряду, так сказать, с ускорением движения России к светлому цивилизованному будущему…

В каждой организации были посвящены в детали только по одному-два человека, остальные искренне считали готовящийся теракт самым обычным эпизодом революционной борьбы (ну, пусть не самым обычным, а тем, который в случае «успеха» непременно станет одним из наиболее славных и резонансных) и ни о каком «заказе» даже не подозревали… А вот интересно, сколько толковых людей убили юные пламенные революционеры в прошлой истории по таким же секретным заказам?[51] Ведь англичане обстряпывали подобные делишки не только в России. Если покопаться в истории, можно найти не одну сотню примеров, когда чем-то мешающий англичанам племенной вождь, король или император погиб во время бунта, был убит, вынужден бежать, либо просто отстранен от власти дворянским заговором или, так сказать, восставшим народом. Ой, не думаю я, что все только ради меня было налажено. Да и вообще, судя по той информации, что регулярно направлял мне Канареев, тут очень умелые ручки просматривались. Оченно поднаторевшие. Старая школа, так сказать. Явно столетиями опыта набирались…

Но на этот раз покушение сработало против его заказчиков. Как выяснилось, в широких народных массах я был намного популярнее, чем в узких и сосредоточенных только лишь в столицах и еще дюжине крупнейших городов кругах «прогрессивной» общественности. Так что покушение на меня «сицилистов» возмутило рекордное число русских людей. А уж когда начали появляться сначала умело запущенные Канареевым слухи, а затем и официальная информация о том, что на меня поступил персональный заказ из-за рубежа, авторитет многих революционных организаций в стране упал до ноля.

Впрочем, дело было не только во мне. В России развернулась широкомасштабная кампания по ревизии всего связанного с «революционерами». На свет божий извлекались труды и высказывания как «основоположников», так и известных деятелей революционного движения о России, русских, крестьянстве, типа того же патетического восклицания Энгельса: «У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться варварскому игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы — Россию!» или цитаты из работы Маркса «Тайная дипломатическая история XVIII столетия»: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть роль раба, ставшего господином». Но местные последователи их переплюнули…

Черт, как же мне все это жутко напоминало речи наших «дерьмократов»! Или различия между марксистами и памятными мне «дерьмократами» на самом деле весьма условны, а в реальности они все поклоняются одному и тому же «Свету с Запада»,[52] безжалостно загоняя русский народ в то или иное иностранное «прокрустово ложе»? А когда не лезет — не брезгуют, так сказать, умять коленом, а то и рубануть топором по живому? Просто у этого «света» в разные времена разные вариации… Может быть, может быть… К тому же, как я с изумлением узнал, основные положения устава и, что для меня было едва ли не более показательным, организационное строение РСДРП — ВКП(б) — КПСС оказались калькой с масонских. Буквально всё — членство, кандидатский стаж в один год, для вступления две рекомендации действующих членов партии, виды партийных собраний — открытые и закрытые, и так далее — целиком и полностью повторяло практику масонских лож. Так что, нашу родимую коммунистическую партию создали масоны? Не исключено, если вспомнить, кто финансировал ее создание. Впрочем, это могло быть просто совпадением, вызванным тем, что и масонские ложи, и РСДРП были тайными организациями, ставящими перед собой весьма сходные цели — преобразование мира по своим рецептам. А схожие цели и условия требуют схожих подходов. Но, если честно, я в случайность подобных совпадений не верил. Ну не бывают ненарочные совпадения настолько полными…

Как бы там ни было, все это принесло свои плоды. Достаточно сказать, что в Питере, Москве, Лодзи, Баку и Николаеве были избиты рабочими и сданы полиции несколько десятков агитаторов, призывавших к забастовкам. Ну и, кроме того, жандармское управление, усиленное ребятами Канареева, которые, так сказать, яростно рыли землю и к настоящему моменту уже вскрыли верхний слой почвы метра на три, практически мгновенно, всего за четыре месяца, изрядно почистило подпольные организации от Гельсингфорса до Баку и от Калиша до Владивостока.

Чистка была организована по-умному. Низовых членов ячейки просто ставили под надзор полиции, среднее звено и известных членов организации «профилактически» сажали на время действия закона или отправляли на фронт, но не в действующие части, а в тыловые и медицинские подразделения. Кстати, в тыловых они проявили себя очень неплохо, принявшись активно «устанавливать справедливость». Что в основном выражалось в активном обличении интендантов и создало интересный парадокс в виде ранее невообразимой и в страшном сне смычки революционеров с жандармерией. Руководителей же всем скопом записали во вражеские агенты и устроили за ними жестокую охоту. Так что массовый вброс английских денег в революционное движение в России, который в моей истории привел к скачкообразному росту революционной деятельности в стране, во многом вследствие чего Российская империя и проиграла Русско-японскую войну, здесь окончился пшиком. Более того, чуть ли не две трети этих денег оказались захвачены полицией и ушли в бюджет, а из оставшейся трети почти девяносто процентов были «приватизированы» руководителями, «державшими кассу» и тут же рванувшими в эмиграцию. Этих, кстати, Канареев приказал не трогать и организовал несколько групп, которым была поставлена задача отправиться за сбежавшими и тщательно документировать их образ жизни и привычки, старательно отбирая одиозные моменты. Ну там пьянки, гулянки, игры в казино, любовные интрижки и так далее — живые же люди. На будущее, а то мало ли, деньги-то эти «профессиональные революционеры» проживут быстро, а тут и появятся дяди с новой подачкой и предложением заняться уже привычным делом. И вот когда бывшие руководители снова выйдут на арену революционной борьбы в облике пострадавших от «кровавого царского режима», но не предавших идей и идеалов, мы эту нашу информацию-то и запустим…

Нет, конечно, проигрыш в войне в том варианте истории, который здесь знал только я, не был следствием единственно лишь революционной деятельности. В конце концов, позора гибели первой Тихоокеанской эскадры, смирно дождавшейся своей участи в гавани Порт-Артура, а также Цусимы и многочисленных поражений на суше никто не отменяет. Даже можно сказать, что в том общественном возмущении царской властью и царским правительством была большая доля обоснованности, но… В том же 41-м у всех советских людей было куда больше оснований возмущаться Сталиным и советским правительством, не просто этак слегка проигрывавшими некую не слишком важную для существования страны в целом войну где-то на дальних ее границах, а приведшими страну на грань гибели. Вот и представьте, что было бы, если б это вполне обоснованное возмущение выразилось в схожих формах. Что, не можете? А представить, что какой-нибудь студент с весьма прогрессивными взглядами, олицетворяя общественное возмущение, направил телеграмму Гитлеру с поздравлениями по случаю взятия, скажем, Минска или Смоленска? Здесь же так и было![53] Причем таким студентам за это ничего не было. Потому как они всего лишь продемонстрировали свое стремление к свободе и независимости и свои прогрессивные взгляды. Вот такой вот кровавый царизм в то время существовал…

К черту! Давить такую прогрессивность как тараканов! Впрочем, у нас здесь все складывается немного по-другому. Пусть хотя бы пока. И дело не в том, что любой назвавшийся социалистом сейчас более рискует получить в морду, чем услышать «Bay!», как это было в исчезнувшем варианте истории. У нас и война тут складывается совсем не так.

Японцы перешли Ялу в начале июня. К тому моменту у реки в удобных для переправы местах были оборудованы три укрепрайона (ну, так я их называл), занятые Первой армией Линевича. Каждый из них был солидно насыщен артиллерией и пулеметами. Так что японцев ждали. До сего момента никаких крупных столкновений сухопутных войск не было, все бои на суше ограничивались действием казачьих отрядов, усиленных пулеметами и сформированных по типу двух первых отрядов Чичагова. Таких громких побед, какую одержал отряд есаула Подгребельного (в настоящий момент возведенного в чин подполковника, награжденного георгиевским оружием и представленного государю), добиться пока никому не удалось, но продвижение японцев казаки задержали изрядно. И все передвижения японцев отслеживались нами очень плотно, так как казачьи пластуны часто притаскивали из поисков японских солдат и офицеров.

Ну а до кучи мы получили первый опыт использования в боевых действиях самолетов. Шестеро аристократов — энтузиастов летного дела во главе с Сандро[54] за свой счет привезли на Дальний Восток три самолета и заявились в штаб Куропаткина с предложением располагать ими по своему усмотрению. Куропаткин их отфутболил. Тогда они заявились ко мне. Я же, что понятно, их горячо поддержал, оставив один самолет при флоте (он потом почти каждое утро летал на разведку расположения японских миноносцев и легких крейсеров около Порт-Артура), а два других отправил в распоряжение Линевича с запиской, в которой изложил свои мысли по использованию авиации в интересах сухопутных войск и важности проверки этих моих мыслей на практике. Как мне потом рассказывали, Линевич принял письмо настороженно. Но, прочитав, подобрел и, обрадованный, что столь высокое начальство, находящееся за сотни верст от боевых действий, не вывалило, как это обычно бывает, на его голову кучу исключительно ценных и требующих прямо-таки неотложного воплощения ценных указаний, а в кои-то веки даже прислало нечто, способное оказаться полезным, отнесся к энтузиазму Сандро вполне благосклонно. Так что все три самолета активно использовались. Пока исключительно для разведки (зарождать в умах раньше времени мысль о том, что самолеты могут нести вооружение или там бомбы, я не собирался). И даже несколько раз доказали свою полезность, позволив очень быстро доставить в штаб сведения о японских отрядах, направленных в обход наших позиций, что позволило своевременно перебросить войска и артиллерию на нужные участки. Кроме того, по итогам использования самолетов стало понятно, что наблюдателей надобно готовить не менее тщательно, чем летчиков…

Японцы тоже не слишком спешили. На собственной шкуре убедившись в страшной эффективности пулеметов, они спешно заказали триста штук таковых Максиму. Здесь его авторитет в области конструирования пулеметов оказался куда выше, чем, вероятно, был в моем варианте истории. К тому же до меня дошла информация, что с этими пулеметами японцам сильно помогло английское правительство, представив государственные гарантии оплаты заказа. Правда, оружие было заказано не под японский калибр шесть с половиной миллиметров, а под британский, иначе изготовление пулеметов затянулось бы надолго.[55] Но англичане пообещали снабдить японцев и необходимым количеством собственных патронов. Так что японцы не форсировали действия, ожидая скорого прибытия пулеметов. А команда Бурова вместе с моей сетью, кроме всего прочего, старательно отслеживала весь процесс исполнения этого заказа. Позволить японцам получить пулеметы я не собирался. А вот дать возможность заплатить за них — пожалуйста.

Однако через некоторое время выяснилось, что у Максима что-то пошло не так и он сможет поставить японцам пулеметы только к сентябрю. А ждать так долго японцы просто не могли. С набранными нами темпами перевозок к сентябрю им не помогли бы уже никакие пулеметы. Поэтому уже 7 июня они попытались атаковать первый укрепрайон, занимаемый отрядом генерала Засулича. Первая попытка стоила японцам очень дорого. Атака в лоб, с ходу, привела к тому, что наши пулеметы положили почти два полка. Второй штурм провалился, не начавшись, потому что японцы, оценив дальность и плотность пулеметного огня, решили максимально сократить время, которое их войска будут находиться под огневым воздействием, и стали копить силы для атаки, используя складки местности. Вот только все избранные ими для этого балки за время подготовки укреплений были пристреляны нашей артиллерией. Едва только там скопилось достаточное количество японской пехоты, наши батареи открыли с закрытых позиций убийственный огонь, буквально за полчаса рассеяв и уничтожив все вражеские силы. Ну да практическая скорострельность новых восьмидесятисемимиллиметровых орудий составляла десять выстрелов в минуту, а отлично подготовленный расчет да по пристрелянной цели мог вообще довести число выстрелов до двенадцати-пятнадцати. То есть даже одно орудие было способно за полчаса обрушить на врага минимум триста девятикилограммовых снарядов. Нет, в реальности, конечно, такой темп недостижим — и корректировка огня требуется, и ствол начнет греться не по-детски, но… Короче, в том укрепрайоне было более сотни орудий. И до занимаемых японцами балочек уверенно добивали семь десятков из них. Остальные работали по тылам…

Попытки контрбатарейной борьбы, предпринятые японскими артиллеристами, привели к тому, что японцы лишились семи батарей. Причем больше по японской дурости… или, вернее, приверженности уже явно устаревшей тактике. Конечно, японские артиллеристы методикой стрельбы с закрытых позиций владели довольно слабо, но выводить батареи к линии соприкосновения войск для стрельбы по противнику, не видимому даже оттуда… Похоже, японцам повезло, что они не задействовали все свои батареи. А то бы эта японская группировка лишилась вообще всей своей артиллерии. Что, впрочем, вскоре и произошло…

Третья атака состоялась через неделю — на другой укрепрайон, гораздо большими силами и по всем правилам прусской военной науки.[56] То есть массой войск с сильной поддержкой артиллерии, с запланированным охватом флангов и выходом в тыл. Спустя час после начала атаки, когда артиллеристам стало ясно, что пулеметы, которых тут было едва ли не в два раза больше, чем на первом укреплении (как только казачьи разъезды и авиация сообщили о концентрации японских войск около этого укрепления, Куропаткин приказал срочно перебросить туда еще пять пулеметных рот), вполне успешно справляются с плотными массами атакующей пехоты и надо только не опаздывать подливать воду в кипящие кожухи, артиллерийский огонь был перенесен на японские батареи, выдвинутые на прямую наводку. Особенно сильно они своей пехоте не помогли, поскольку, во исполнение моих указаний, основная часть укреплений представляла собой окопы, траншеи и пулеметные гнезда, расположенные на уровне земли, а одинокий люнет, который был построен, как мне кажется, скорее из ностальгии, чем по действительной необходимости, и который японские орудия сумели-таки разнести, был покинут гарнизоном уже после первого часа боя. Но после того как к вечеру бой утих, японцы недосчитались еще четырнадцати батарей. Ну, как организованной силы. Сколько там было уничтожено орудий и каковы потери личного состава, точно нам пока было неизвестно, но по прикидкам наблюдателей, японцы потеряли не менее трех четвертей артиллерийских расчетов и не менее половины орудий. Фланговый охват японцам удался, а вот атака с фланга — нет. Поскольку и там японцы наткнулись на уже подготовленные отсечные позиции, также в достатке насыщенные пулеметами и артиллерией. В итоге после третьей попытки японцы запросили перемирия и три дня под нашим надзором вывозили трупы с поля боя.

Всего в этих трех приграничных сражениях, по нашим оценкам, японцы потеряли более двенадцати тысяч человек только убитыми. Наши же потери, причем не только за время этих сражений, а за все время с начала войны к настоящему моменту составили около шестисот человек убитыми и двух тысяч ранеными. И мне такое соотношение потерь очень нравилось.

На море первое сражение между нами и японцами, закончившееся, можно сказать, ничьей, произошло 10 июня. Благодаря некоторому преимуществу в эскадренной скорости хода, более совершенным системам управления огнем и тяжелым снарядам дальней дистанции Гильтебрандт смог все сражение удерживаться на выгодной позиции, так что наши корабли почти не получили попаданий, в то время как японцы оказались весьма избиты, хотя и не потеряли ни одного корабля. Зато японцам удалось загнать нашу эскадру обратно в Порт-Артур. Короче — ничья. Но меня такой результат изрядно порадовал. Наши потери в личном составе были минимальными — шестеро убитых и сорок раненых; японские же превысили наши на порядок. А военного моряка надо учить от года до пяти в зависимости от специальности. Бывает, что и больше. Капитаном крейсера, скажем, становятся только после десяти-пятнадцати лет службы. Резерва же у японцев не было — в этой войне они задействовали всех. Так что на смену убитым и раненым в их команды придут практически неподготовленные люди, что заметно понизит боеспособность японских кораблей. Ну а главное — им еще потребуется вложиться в ремонт кораблей. Что ж, дай Бог, еще три-четыре таких боя — и экономика Японии не выдержит.

В общем, пока все развивалось просто отлично. В том числе и с моим здоровьем. Спустя шесть месяцев после покушения я уже чувствовал себя вполне оправившимся. Ну, не совсем, конечно, — кое от каких проблем мне, похоже, теперь не избавиться до конца жизни, например от хромоты, ограниченной подвижности левой руки и солидной покорябанности морды. Но по сравнению с тем, что было, когда я очнулся, да и с тем, что мне обещал после этого Боткин… Евгений Сергеевич и сам был немного удивлен, как быстро на мне все зажило. Впрочем, мы, Александровичи, все мужики крепкие, а я к тому же давно перестал позволять себе большинство излишеств. Мне тут непременно надо дотянуть годика хотя бы до 1920-го, вот и стараюсь…

— Значит, англичане атаковали буров первыми… — задумчиво произнес я, бросив взгляд в окно.

О как все интересно развивается-то. Черт, Кац, только неделю назад вернувшийся из САСШ, в связи с тем что у нас тут замаячил конец войны и надобно было срочно корректировать планы развития торговли и промышленности, сидит тут, а между тем в САСШ должна полным ходом разворачиваться многоуровневая финансовая операция. Причем… я на мгновение замер, пораженный пришедшей в голову мыслью, а затем в возбуждении вскочил:

— Так, Каца ко мне быстро!

— Сию секунду, ваше высочество! — ошарашенно проорал Непейвода и вымелся из кабинета.

Вот черт, как же мне не хватает Димы! Нет, лейтенант Непейвода был очень старательным, но ему сильно не хватало Диминого ума и кругозора. Вернее, мне не хватало его ума и кругозора…

— Яков, — начал я, едва Кац ввалился в мой кабинет, — слушай сюда. Буры наконец-то сцепились с англичанами. Так что срочно запускаем нашу операцию в САСШ. И в связи с этим у меня возникла такая мысль: что, если нам подсуетиться и сделать так, чтобы в САСШ наши акции выкупили банки, предоставившие заем Японии?

Кац несколько мгновений недоуменно пялился на меня, а затем на его лице нарисовалось понимание и он медленно кивнул. Потом хмыкнул. И нахмурился:

— На этом мы можем солидно недобрать.

— Солидно — это, в твоем представлении, сколько? — сварливо спросил я.

— Ну… миллионов семьдесят. Долларов, а не рублей. В рублях это будет сто…

— Знаю! — рявкнул я. — И что?

— Да ничего, — на этот раз сварливым был уже голос Каца, — кроме того, что мы потеряем деньги. Понятно?

Я молча смотрел на соратника, а Яков так же молча таращился на меня. Мы бодались взглядами около двух минут, после чего он отвел взгляд, тяжко вздохнул и произнес:

— Ладно, я попробую что-нибудь придумать. Но для этого мне надо срочно ехать в САСШ. И… мне нужны права командовать там твоими контрагентами.

— Ты имеешь в виду… — усмехнувшись, начал я, но Кац меня прервал, сказав с нажимом:

— Да, и ею — тоже!

— Командовать ею я и сам не могу. Мы — только партнеры, — примирительно произнес я. — Но я напишу Эшли письмо с просьбой прислушиваться к твоему мнению. Потому что ты делаешь то, что для меня очень важно. Пусть даже кое-что из твоих действий на первый взгляд может показаться нелогичным.

Кац буркнул:

— Ладно. Тогда я пошел собираться. Сможешь добросить меня чем-нибудь до Тяньцзиня?

— А может, лучше до Яньтая?

Он усмехнулся:

— Ну, если вам будет не трудно, ваше высочество…

Я кивнул:

— Хорошо, пойдешь на «Гремящем». Он сумеет обернуться туда-обратно, даже если всю дорогу будет идти полным ходом. А это всего максимум часа три в один конец. Но на всякий случай я пошлю с ним еще и «Бурлящий». Для надежности. О том, что подстрекать капитана «утопить какую-нибудь желтую макаку» не стоит, напомнить?

Перед Порт-Артуром маячили японские крейсера и миноносцы, но нашим истребителям миноносцев это никак не мешало, потому что ни японские «собачки», ни даже большинство японских миноносцев догнать наши корабли не были способны. А те, которые теоретически могли бы это сделать, не представляли для наших кораблей никакой опасности, поскольку наши истребители миноносцев обладали подавляющим огневым превосходством.

— Ну сколько можно напоминать-то? — с деланой обидой произнес Яков. — И было-то один раз всего, а упреков… — Посерьезнев, он закончил: — Мой бой меня по ту сторону океана ждет.

Я кивнул и, шагнув к соратнику, молча обнял его.

Проводив Якова, я уселся в кресло и задумался. Изначально моя идея состояла в том, чтобы сразу после начала Англо-бурской войны развернуть в американских газетах бурную компанию, возвеличивающую победы буров, и под этот шум максимально взвинтить стоимость акций Трансваальских золотых приисков (они котировались на американских биржах уже пять лет), после чего скинуть их по максимальной цене, заработав денег и попутно создав изрядную напряженность во взаимоотношениях британцев и америкосов. Поскольку вряд ли британцы позволят америкосам зарабатывать на золоте, которое они будут считать своим. И потому есть надежда, что получится такая долгоиграющая внутренняя англосакская свара. Золото — оно такое, имеет свойство ссорить людей ну просто напрочь. А в настоящее время Британия еще куда как круче САСШ, да и вообще самая сильная держава мира, хотя экономически они уже почти равны. Так что свара имеет шанс получиться действительно долгой. А то и вообще дойти до какого-нито конфликта.

Кроме того, была идея в самый разгар свары из-за золота подорвать и обрушить шахты. Остальное оборудование предполагалось подорвать еще раньше, при приближении фронта к приискам, и должны были это сделать вроде как бурские патриоты, чтобы, мол, не досталось захватчикам. Вернее, совсем не вроде как, а именно бурские патриоты и именно чтобы не досталось захватчикам. Но это действие должно было стать вовсе не спонтанным — мол, пусть горит земля под ногами у захватчиков, — а сильно заранее, уже три года как, подготовленным, потому и эффективным. И схема расположения зарядов, и потребное количество взрывчатки, и все прочее было рассчитано совсем не бурами. Бурам оставалось только укрепить заряды согласно схемам и поднести спичку к бикфордову шнуру. После чего у того, кто получил бы эти прииски, появилась бы новая головная боль — куда девать груды искореженного железа в наиболее выгодных для размещения систем и механизмов местах. Все это должно было привести к тому, что людям, которые станут разворачивать добычу после войны, не важно, кто это будет — англичане или американцы, — придется сделать первоначальные вложения, едва ли не превышающие те, что пришлось сделать мне. Шахты же, как я уже упоминал, предполагалось взорвать позже, чтобы свалить это на англичан. Ну, подбросить дровишек в костер свары.

Однако пока все мои планы зависли в воздухе. Насколько их придется корректировать, я еще не знал, но в том, что придется, был абсолютно уверен. Поскольку здесь все началось не так, как в моей истории. И дело было не только в том, что война вспыхнула аж на два с половиной года позже. Гораздо важнее было то, как она вспыхнула.

Я уже упоминал о том, что последние полгода перед моим переносом в это время я проторчал в ЮАР. Так вот, вследствие этого об Англо-бурской войне я знал намного больше, чем это можно было бы ожидать от человека моей профессии, образования и общего кругозора. Потомки буров, африканеры, составляющие основную массу белого населения ЮАР, к Англо-бурской войне относятся с огромным пиететом. Я сам был свидетелем того, как многотысячная толпа на площади подпевала Боку ван Блерку:[57]

Де ла Рей, Де ла Рей,

Придешь ли ты, чтобы вести буров?

Генерал, как один

Мы падем вокруг тебя…

Причем в этой толпе были не только возбужденные юнцы, находящиеся на самом пике пубертатного периода, как это обычно бывает на рок- или поп-концертах, а и убеленные сединами отцы семейств, и почтенные матроны, и вполне себе нормальные мужики под сорок с пивным пузом, и крепкие ребята со стрижеными затылками… В общем, о том, как шла война буров с англичанами, я знал едва ли не лучше, чем о ходе Русско-японской. Почти у каждого африканера есть своя семейная история о той войне, где какой-нибудь прадед или прапрадед вместе с Ботой, Деветом или тем же Де ла Реем дрался с англичанами. И когда наши взаимоотношения с партнерами переходили грань официальных, становясь дружескими, меня обычно посвящали в это семейное предание — иногда даже на местности, то есть сажали в машину и везли к полю давнего героического боя и там, размахивая руками, рассказывали, что, мол, англичане двигались вон оттуда, со стороны Кимберли, а дед с команданте засели вот здесь…

Так вот план моих финансовых операций строился на том, что здесь все пойдет как и в прошлый раз, но лучше. То есть буры, убедившись в бесперспективности переговоров с англичанами, так же ударят первыми и на начальном этапе войны им будет сопутствовать удача. А поскольку вследствие моих (и не только) усилий у буров к началу войны уже появятся хоть небольшие, но регулярные силы, помимо артиллерийских подразделений, и будут готовы наши с Мейером «закладки», бурам удастся добиться еще более сокрушительного успеха. И всем будет казаться, что еще чуть-чуть — и буры вернут себе не только Кимберли, но и Дурбан, а то и окончательно изгонят англичан со своих земель, которые те захватили более ста лет назад. Вот в этот момент я и собирался продать акции. А тут первыми начали англичане. И я находился слишком далеко от места событий, чтобы у меня были шансы успевать реагировать на ситуацию. А ежели фронт буров уже посыпался и за мои акции никто не даст и ломаного гроша?.. Да нет, не может быть. Доклады Горлохватова поступали регулярно, и, судя по ним, Мейер со товарищи весьма серьезно подошел к вопросу укрепления обороноспособности Трансвааля. Да и в Оранжевой республике этим тоже, похоже, озаботились куда основательнее, чем в той истории, которая здесь была известна только мне. Одних бронепоездов у буров было уже шесть штук: два у Оранжевой республики и четыре у Трансвааля. Причем не самоделов, а вполне себе фабричных, бельгийского и немецкого производства. Если посчитать еще и мои два, которые с началом боевых действий будут непременно конфискованы, то по этому виду вооружений буры обладают над англичанами подавляющим превосходством. Да триста восемьдесят современных пушек, не считая тех же орудий Барановского, да драгунские подразделения, насчитывающие более шести тысяч человек. Суммарная численность регулярной бурской армии, правда почти на две трети состоящей из наемников — голландцев, немцев, французов, — к настоящему моменту превысила одиннадцать тысяч человек. А регулярная армия — это не только вооруженные люди в постоянной готовности, это еще и особый тип мышления, которого так недоставало бурам в той Англо-бурской войне. Нет, буры должны как минимум выстоять при первом ударе. А уж там мы справимся.

В САСШ же мы работали очень плотно. В первую очередь подготавливалась информационная составляющая. В советское время ходил такой анекдот. Когда ученые сумели оживить Наполеона и продемонстрировали ему все преимущества социализма — могучие танки, ракеты, пулеметы и так далее, — великий император более всего восхитился советскими газетами. А когда у него спросили — почему, он ответил, что да, будь у него такие танки, самолеты и пулеметы, он бы непременно выиграл битву при Ватерлоо, но будь у него советские газеты — никто бы никогда не узнал, что он ее проиграл. Так вот у меня в САСШ такие газеты были. И соответствующие журналисты — тоже. Причем для их обучения и воспитания, не только в отношении ремесла, но и, так сказать, продажности, мне не пришлось прилагать особенных усилий. Все сделал сам господин Херст. Мне оставалось лишь согласовать вопрос цены, и отлично подготовленные, а заодно и предельно циничные мастера пера, готовые писать как угодно и о чем угодно, лишь бы это приносило им звонкую монету, были у меня в кармане. Многие из них при этом формально оставались сотрудниками концерна Херста, ибо я собирался задействовать в информационной компании весь потенциал, до которого мог дотянуться…

В САСШ Кац прибыл уже на двенадцатый день, после того как покинул Порт-Артур, — нанял в Циндао пароход под немецким флагом до Шанхая, а уж оттуда добрался до Фриско на скоростном американском транспасифике. К этому моменту в Южной Африке все более или менее прояснилось. Англичане действительно ударили первыми. Но это вовсе не было решением правительства Эдуарда VII. Судя по тому, что раскопал Горлохватов, инициатором атаки на буров стал Сесил Родс, премьер-министр Капской колонии,[58] которому надоела «возня политиков с Острова с этими грязными мужиками». Родс набрал отряд в полторы тысячи человек, вооружил их за свой счет и двинул на завоевание бурских республик, естественно точно зная, что никакого завоевания такими силами совершить невозможно, но ожидая, что эта провокация прервет затянувшиеся переговоры и заставит Британию наконец-то ввести в действие военную силу. Кроме того, были и еще кое-какие причины.

Дело в том, что практически сразу после начала войны России с Японией англичане начали активные переговоры по поводу добровольного вхождения буров в создаваемый Южноафриканский союз, идею которого Великобритания лелеяла уже лет двадцать-тридцать. Шансы на успех имелись, и неплохие. В Трансваале у англичан была мощная поддержка в лице прогрессистов Жубера, который считал, что при прямом столкновении с Британией бурам никак не выстоять и потому следует договариваться. Но англичане довольно быстро сами себе испортили игру, решив, что, раз уж русские изрядно завязли на Дальнем Востоке, им ничто не мешает ужесточить первоначальные позиции. Ибо считали возможность вмешательства русских единственной серьезной опасностью для своих планов… Это сразу вызвало резкое отторжение у буров, почувствовавших, что их пытаются кинуть, и прогрессисты Жубера быстро потеряли популярность. Так что шансы решить дело миром буквально в течение трех месяцев стали призрачными.

Между тем, поскольку война России с Японией развивалась не совсем по тому сценарию, на который рассчитывал лорд Солсбери, а затем и его преемник — лорд Бальфур, а войск для силового решения вопроса в Капской колонии у Британии было явно недостаточно (сменивший Солсбери на посту премьер-министра его племянник Бальфур продолжал надеяться на мирное решение и опасался нервировать буров резким увеличением численности английских войск в Капской колонии и Натале, хотя потихоньку войска все-таки переправлял), англичане пошли на попятный. И как видно, пообещали бурам нечто такое, что никак не могло устроить всесильного премьера Капской колонии Сесила Родса. Вот он и устроил провокацию, вследствие чего война между бурами и англичанами стала неизбежной.

Буры ответили резко. Отряд Родса был окружен и уничтожен артиллерией. После этого регулярные драгунские полки бурской армии, поддержанные ополченцами и артиллерией, молниеносно захватили Кимберли и Макефинг на западе, чем и ограничились, сосредоточившись на захвате Наталя и продвижении в глубь Капской колонии. Ставка на регулярную армию полностью оправдала себя. Драгунские части при поддержке артиллерии и бронепоездов стремительно двигались вперед, легко ломая сопротивление англичан, и сумели продвинуться довольно далеко еще до того, как в Трансваале и Оранжевой республике закончилась мобилизация. Более того, их силы еще и увеличивались при продвижении, поскольку к армии примкнули множество буров, которые ранее остались в Натале и Капской колонии, а не присоединились к Великому треку и за прошедшее время успели вдоволь «наесться» английского высокомерия и пренебрежения. Уже к 16 октября буры вышли к Дурбану и после недельной осады, подтянув половину своих бронепоездов и треть всей артиллерии, взяли порт. Так что к ноябрю Наталь был очищен от английских войск. В Капской колонии для англичан также все развивалось крайне неблагоприятно. Генерал Гатакр, попытавшийся остановить буров у Мидделбурга, добился успеха, попытался его развить, бросив свои войска в неподготовленное наступление, и потерпел сокрушительное поражение, в котором погиб не только он сам, но и премьер-министр Капской колонии Родс, возглавивший семитысячный отряд ополченцев.

К исходу года у всех появилась уверенность, что буры выиграют и на этот раз. В трескотню английских газет о том, что Британия не потерпит, никогда не допустит и непременно покарает, никто особенно не верил. Газетчики всегда так говорят. Да и прецедент того, что Британия потерпела и допустила, был. Та же первая Англо-бурская война 1880–1881 годов. А сейчас-то буры были куда сильнее и не только громили английские силы на суше, но и посмели кощунственно бросить вызов Владычице морей там, где она считала себя абсолютной хозяйкой, — на море! Шесть пароходов Трансваальской оптово-розничной компании сразу после получения известий о нападении англичан на Спрингфонтейн свернули коммерческие операции и двинулись в сторону Камерунштадта и Дар-эс-Салама, являвшихся столицами и крупнейшими портами соответственно германского Камеруна и Германской Восточной Африки. Там на них были установлены по десять уже заранее закупленных у немцев стопятимиллиметровых орудий, после чего новые хищники вышли в море. Их охота еще только разворачивалась, но в настоящий момент уже было достоверно известно о том, что англичане потеряли как минимум одиннадцать пароходов. А вообще через районы, где были замечены трансваальские вспомогательные крейсера, за время, прошедшее с момента первого нападения, проследовали семьдесят с лишним английских пароходов, из которых более трех четвертей еще не достигли портов назначения. Так что, каковы реальные потери англичан, еще только предстояло узнать. Но англичане уже полностью остановили переброску войск в Капскую колонию на невооруженных пароходах и занялись организацией системы конвоев.

Короче, на первый взгляд казалось, что буры выигрывают. Поэтому Кац бомбардировал меня телеграммами с вопросом, насколько разумно продавать акции в настоящих условиях. Тем более что мой управляющий Гоорт Грауль договорился, что правительство Трансвааля в обмен на кредит золотом и передачу трансваальским вооруженным силам двух наших бронепоездов и артиллерии уступит компании алмазные копи Кимберли. Складывалось впечатление, что для Трансваальских золотых приисков настают сказочные времена. Но мои информаторы в Великобритании сообщали мне, что на сей раз англичане не отступят. А это означало, что буры проиграют. Возможно, они продержатся заметно дольше. Возможно, сумеют заставить англичан заплатить за трансваальское золото в разы, а то и на порядок больше, чем в той истории, которую я знал, но… если англичане решат идти до конца, то довольно скоро разница в численности вооруженных сил на театре военных действий станет слишком велика. Англичане превзойдут буров в пять-десять раз. А при таком раскладе, тем более что малочисленная сторона не имеет почти никакой промышленной базы, результат очевиден. К тому же в первых, наиболее успешных для буров, боях они теряли кадровых солдат и офицеров, на смену же убитым и раненым приходили ополченцы, обученные стрелять, но не воевать и способные думать только так, как думал обычный бур-фермер. Да и командование операциями, по мере окончания мобилизации, тоже постепенно переходило от кадровых военных к бурским политическим лидерам, принимавшим высшее в бурской армии звание команданте, что также не шло на пользу делу. А потому темпы наступления буров очень скоро начнут падать. И Капстаада, или, как его уже называли более ста лет, Кейптауна бурам точно не захватить. А значит, всё зря. Если у англичан останется хотя бы один порт на побережье, в котором они смогут разгружать свои транспорты, — шансов у буров не останется. Да и захват порта не факт, что окажется решающим. Береговой артиллерии у буров нет, мин тоже, про флот и говорить нечего, так что отбить порт при поддержке десанта флотом англичанам не составит такого уж большого труда. Была бы политическая воля драться до победы. А вот с этим у британцев во все времена было, как правило, все в порядке. Ну да иначе они не создали бы такую империю…

Поэтому я приказал Кацу с начала следующего, 1904 года приступить к продаже акций. И постараться осуществлять это в соответствии с моей идеей о том, чтобы основными покупателями стали банки, проявившие наибольшую активность при размещении японских займов. При стоимости акций, взлетевшей до небес после сообщения о том, что Трансваальские золотые прииски наложили лапу на алмазные копи Кимберли, это не должно было составить такую уж серьезную проблему. Да и дисконт от рыночной цены за покупку крупных пакетов в текущий момент не должен быть слишком большим. Так что опасения Каца по поводу того, что мы не доберем денег, беспочвенны. Акции Трансваальских золотых приисков были сейчас едва ли не самым лакомым куском на все еще страдавшем от последствий локального кризиса 90-х американском фондовом рынке. Сам факт возможности заполучить крупный пакет уже должен был заставить потенциальных обладателей акций сучить ножками в нетерпении. А уж тем, кто умудрился влезть в изначально авантюрный японский заем и к настоящему моменту уже успел осознать, во что вляпался, этот шанс вообще должен был показаться манной небесной…

Между тем дела японцев шли все хуже и хуже. Начавшееся 3 июля новое сражение на реке Ялу стоило им еще около семи тысяч только убитыми, наши же потери не превысили пятисот человек. Причем в первую очередь эти потери были результатом упорства, бесстрашия и самурайского духа японцев — они продолжали и продолжали атаковать, когда любая европейская армия давно прекратила бы попытки… И по всем прикидкам, еще больше японцев должны были скончаться в госпиталях. Если их тактика и вооружение были вполне себе на уровне, то вот с медицинским обеспечением они от европейских армий сильно отставали. Но в результате японцы сумели-таки оттеснить наши войска в глубь Маньчжурии. Впрочем, это была не только, да и не столько их заслуга. Приказ об отступлении отдал я. Да, там создалось действительно опасное положение, но главное — я испугался, что, понеся такие потери и не добившись успеха и в этот раз, японцы откажутся от продолжения войны и начнут искать пути примирения. А заключать мир пока было рано. Японцы все еще оставались достаточно сильны. И если мы заключим мир сейчас, пусть даже и на наших условиях, они смогут лет за пять-шесть полностью восстановить потенциал и решиться на новую войну. Причем на этот раз война начнется в более выгодной для них конфигурации международной политики, не в такой, как сложилась сейчас, когда англичане влезли в Трансвааль и было ясно, что в ближайшие год-два возможностей ввязаться в войну еще где-нибудь у них не будет. Максимум, на что англичане способны, — это послать эскадру для «демонстрации поддержки». Но пока они окончательно не разберутся с тем, почему новейшие корабли, построенные ими для японцев, никак не могут нанести поражения русским «доморощенным корытам», особенно рисковать они не станут. Да и настрой в английском обществе по отношению к Японии не очень. Спасибо капитану «Гридня» Брилеву-второму. Слава богу, выяснилось, что он жив, хотя и потерял ногу. Его подобрали французы, вместе с немцами направившие паровые катера за русскими моряками, которые остались в живых, после того как затонул «Гридень». И в настоящий момент капитан первого ранга долечивался в госпитале во Владивостоке. Отпускать его со службы я не собирался. Человека с таким талантом надобно холить и лелеять независимо от его физических кондиций. Всего одним боем так сильно поменять моральные установки не только во флоте, но и в Европе… Да и флотоводец, похоже, из него получится блестящий. При таком соотношении сил добиться таких результатов — это надо не просто постараться, это надо быть гением тактики!..

Американцы же все еще сильно заняты на Кубе и тоже не горят желанием ввязываться в войну. Да и возможностей для этого у них куда меньше, чем в той, другой истории. Здесь-то Филиппины остались за Испанией, так что собственной базы в Азии у САСШ нет.

И кто мне может гарантировать, что через пять-шесть лет ситуация не станет более благоприятной для японцев? Не-ет, если, воевать — так только сейчас. И выжать надо из этой войны максимум. Учитывая, что как-то иначе ослабить Японию — ну там контрибуцией или потерей значимых территорий — мне хрен дадут. Уж за этим-то британцы с америкосами присмотрят. За столом переговоров Россия им пока, к сожалению, не противник…

Так что я велел отвести войска от Ялу на новые позиции, расположенные по западному берегу реки Ланхэ. Их с середины июня готовили формирования, потоком прибывающие на Дальний Восток из Центральной России. Я ясно видел, насколько у нас сейчас улучшились стратегическое планирование и логистика вследствие того, что к настоящему моменту мы уже приобрели опыт переброски пусть и куда меньшего, но все же довольно значительного количества войск во время Маньчжурского замирения. И теперь я специально шел на сосредоточение здесь, на Дальнем Востоке, даже несколько избыточного количества сил. Чем больше командиров сумеют получить и боевой, и логистический опыт — тем лучше. У нас, знаете ли, мировая война на носу.

В начале октября во Владивосток прибыл отряд адмирала Дубасова, совершивший переход по Северному морскому пути, в составе трех броненосцев, четырех броненосных крейсеров и двух танкеров. Федор Васильевич Дубасов командовал Тихоокеанским флотом до Гильтебрандта, так что с театром военных действий был знаком отлично. Да и то, что он в настоящий момент являлся председателем Морского технического комитета, также послужило причиной тому, что именно его я назначил на должность командира отряда. Ну кому как не председателю МТК организовывать сбор, а затем и анализ информации о том, как повели себя корабли в целом, а также их машины и механизмы, вооружение, броня и прочее в дальнем переходе и в реальных боях?

Корабли пришли в несколько потрепанном состоянии, ну да впервые совершенный переход сквозь льды, да еще таким крупным отрядом, не мог обойтись совсем уж без проблем. Но все имеющиеся проблемы будут устранены в доке Владивостока в течение месяца. Прибытие этого отряда вызвало у японцев шок — в случае соединения двух эскадр русский флот тут же становился сильнее японского. Даже по формальным показателям — водоизмещению, весу полного и минутного залпа и так далее. А если учесть, что, опять же благодаря нефтяному отоплению котлов и инициированному им большему совершенству конструкции паровых машин, общая эскадренная скорость нашего флота была на один-два узла выше (а то и более, в зависимости от того, какие корабли японцы включат в свою эскадру), чем японского, их положение стало совсем кислым. Срочная высадка второй армии генерала Ясукаты Оки в Инкоу, прикрытом с нашей стороны всего двумя армейскими полками и батальоном морской пехоты, предпринятая в надежде захватить Порт-Артур с суши, до момента соединения эскадр напоминала скорее авантюру и не зародила в японцах надежды на скорую победу. Поскольку, хотя высадка и состоялась, японцы заплатили за нее слишком дорого. Так как почти весь японский флот в течение этой высадки караулил наши корабли у Порт-Артура, собираясь лечь костьми, но помешать Порт-Артурской эскадре выйти из порта и сорвать высадку, а также вследствие затрудненной навигации у Инкоу судов с большой осадкой, японцы не смогли отрядить на поддержку десанта ни одного приличного артиллерийского корабля. Только пару устаревших канонерских лодок. Приданные нашим войскам пулеметная рота и две артиллерийские батареи заметно проредили десант, который потерял только убитыми более трех тысяч человек. Кроме того, артиллеристы сумели сильно повредить один транспорт, принужденный выброситься на берег, и инициировали пожары на двух других. В общем, о том, во что им обойдется даже не штурм, а продвижение в сторону Порт-Артура, японцы старались не думать.

А 17 октября у меня в особняке состоялось объединенное совещание офицеров обеих эскадр и Владивостокского отряда крейсеров по поводу плана будущего сражения. Офицеры эскадры Дубасова и присоединенного к ней Владивостокского отряда крейсеров прибыли из Владивостока поездом. КВЖД и ЮМЖД пока действовали без проблем. Линия фронта на сегодняшний день проходила далеко от железной дороги, а две попытки японских отрядов совершить на ней диверсии закончились полным разгромом.

На совещании я в основном помалкивал. Мое выступление было первым и кратким. Я просто озвучил основные принципы, в соответствии с которыми считал правильным вести эту войну. И попросил по возможности не топить японские корабли, но максимально выводить их из строя. Так, чтобы японский флот, с одной стороны, терял бы не корабли, а время и свои ограниченные ресурсы на их восстановление, а с другой — как минимум на пару месяцев укрылся бы в своих портах, оставив море нам. Этот подход был просто вопиющим нарушением всех принципов ведения войны на море. Корабли старались именно потопить, потому что корабль, оставшийся на плаву, можно довольно быстро отремонтировать. Во всяком случае, по сравнению с тем сроком, который требуется на постройку корабля с ноля. И после ремонта корабль вновь выходил в море и снова стрелял по врагу. А утопленный — уже никогда. Но мне нужно было ослабить Японию и держать в ослабленном состоянии как можно дольше. Поэтому пусть она тратит и тратит деньги на ремонт кораблей, а после войны продолжит содержать все те же устаревшие броненосцы и броненосные крейсера на угольном ходу, вместо того чтобы, очухавшись, собраться с силами и заказать в той же Англии новые современные дредноуты. Ну, если англичане в этой реальности их изобретут.

Совещание закончилось в десятом часу вечера, и на следующий день Дубасов со своими офицерами убыл во Владивосток. Выход обеих эскадр на соединение был назначен на 5 ноября. А значит, именно в эти сроки и должна была состояться решающая битва. Потому что без господства на море японцы были совершенно не способны вести войну на суше. И если мы разгромим японский флот или хотя бы убедительно покажем японцам, что у них нет шансов покончить с нашим флотом и избавить свои войсковые перевозки от угрозы полного прекращения, — им останется только сдаться.

Глава 7

— Благодарю за честь, ваше величество. — Я сделал шаг назад, вернувшись в строй русских чиновников, и вытянулся в струнку. Изрядно потяжелевшая, вследствие появления на моем мундире японского Ордена Священного сокровища, грудь слегка тянула к полу, заставляя напрягать спину, но я держался. Еще полчаса, и императорский прием, посвященный заключению мира между Россией и Японией, закончится. И я смогу вырваться из того замкнутого круга перетекающих одно в другое дел, в который попал сразу после заключения соглашения о прекращении огня, после чего оказался обречен, будто белка в колесе, высунув язык перебирать лапками.

Генеральных сражений на море у нас получилось два. Первое, состоявшееся 6 ноября, формально закончилось нашей победой. Хотя японцы отказывались это признавать. Эскадра Дубасова, поддержанная всем нашим Тихоокеанским флотом, прорвалась в Порт-Артур, потеряв миноносец; японцы же потеряли три корабля, но эти потери почти никак не сказались на их боевой мощи, поскольку из строя выбыли китайский броненосец «Чин-Иен» и два авизо. Японцы утверждали, что мы разошлись «практически вничью». Но если бы один и тот же наблюдатель сравнил состояние японских и наших кораблей после сражения, то никаких сомнений в том, какой флот победил, у него не было бы. Если у нас даже не все корабли получили попадания, то японские были избиты так, что на них было страшно смотреть. Флагман адмирала Того «Микасу» при подходе к Сасебо пришлось даже брать на буксир, потому что он полностью потерял ход. А если присовокупить к этому чудовищные потери в личном составе, то японский флот как минимум на три-четыре месяца лишился возможности вывести в море сколько-нибудь значимое число кораблей.

Следующие два месяца Япония неуклонно скатывалась к катастрофе. Пользуясь хотя и временной, но почти полной небоеспособностью японского флота, наши крейсера и миноносцы свирепствовали не только в Желтом и Японском морях, но и в Южно-Китайском, Филиппинском, а также в прилегающих к Японии водах Тихого океана, охотясь не только за японскими транспортами и транспортами иных стран, везущими военную контрабанду, но и за рыбачьими лодками. Я требовал от адмиралов держать в море все наличные силы и долбить, долбить, долбить Японию. Во вспомогательные крейсера были срочно переоборудованы все мало-мальские пригодные посудины, от захваченных у японцев зверобойных шхун до «наливняков», оставшихся без работы вследствие захвата японцами Сахалинских нефтяных приисков. За ноябрь и декабрь было захвачено или пущено на дно около трети японского торгового тоннажа, если считать суда водоизмещением более пятисот тонн.

Движение по японским железным дорогам, проходящим на дальности прямого выстрела от побережья, из-за регулярного обстрела подвижного состава и разрушения мостов, водокачек, упорных стенок и других инженерных сооружений, было прекращено. Два наступления японцев в Маньчжурии, предпринятые скорее от отчаяния, закончились крахом. Впрочем, они и не могли быть успешными. К декабрю численность наших войск в Маньчжурии достигла шестисот пятидесяти тысяч человек, при том что противостояли им (в результате уже понесенных потерь и отсутствия пополнения с островов) всего двести сорок тысяч японцев. Причем, в отличие от японских, наши войска, благодаря регулярным, на этот раз не осложняемым ни забастовками, ни диверсиями поставкам, обеспечивались в полном объеме вооружением, снаряжением и огнеприпасами. А у японцев, наоборот, начались перебои. Так что к моменту начала японских атак все оборонительные порядки, как на востоке Маньчжурии, так и на подходах к Порт-Артуру, у нас были выстроены в два эшелона, каждый из которых превосходил атакующие их японские войска по численности и по насыщенности артиллерией и пулеметами. Корабль же, доставлявший пулеметы японцам, был перехвачен двумя нашими вспомогательными крейсерами «Волгой» и «Сетунью» и после досмотра и высадки команды в шлюпки благополучно отправлен на дно как везущий военную контрабанду. Произошло это аккурат во время генерального сражения, которое разворачивалось в трехстах милях северо-западнее. Англичане, под чьим флагом шел корабль с пулеметами, как обычно, бурно повозмущались, но им в тот момент было совсем не до Японии. Тем более что по всем строгим законам мы оказались в своем праве: факт военной контрабанды был зафиксирован… Впрочем, корабль, перевозивший, кстати, не только пулеметы, которые были укрыты под вполне безобидным грузом мануфактуры, ушел на дно изрядно облегченным. Все пулеметы и прилагавшиеся к ним патроны английского калибра были перенесены на наши корабли и к настоящему моменту уже сгружены в Порт-Артуре и спрятаны подальше. Мало ли зачем нам могут понадобиться пулеметы под английский патрон? А ну как у нас сложатся добрые отношения с индийскими или ирландскими патриотами, борющимися с британским колониальным владычеством? Не думают же англичане, что в игру с поддержкой революционеров и патриотов можно играть только в одни ворота? Если так, мне их искренне… да нет, вру, совсем не жаль…

Японцы показали себя великолепными бойцами — стойкими, мужественными, умеющими сражаться яростно и непреклонно, способными без колебаний отдать жизнь за родину, но… это в конце концов только ускорило их крах. В этих двух сражениях японские генералы положили треть оставшихся у них войск, и после даже не окончания, а затухания последнего боя японской армия потеряла всякую способность к наступлению. Генерал Куроки совершил сэппуку. Генерал Оку избежал этой участи только потому, что погиб, возглавив безумную атаку своих войск на русские позиции. Он ринулся в атаку в полной парадной форме, размахивая над головой родовым самурайским мечом, но до линии русских траншей так и не добежал, попав под кинжальный пулеметный огонь… В течение следующих трех дней примеру генерала Куроки последовали еще около сотни японских офицеров, после чего на японской сухопутной армии можно было поставить крест. Она оказалась полностью дезорганизована и деморализована.

Между тем на Японских островах, вследствие действия наших крейсеров, быстро наступил голод. Рыбаки просто боялись выходить в море, да и существенная часть японского рыболовного флота, причем наиболее современная и производительная, была потоплена — в нее входили крупные суда, которые привлекали внимание наших крейсеров в первую очередь. В рыбацких деревеньках и портах остались только лодчонки, к тому же теперь рыбакам не хватало неводов — наши легкие и вспомогательные крейсера, а также истребители миноносцев, плотно курсировавшие вдоль побережья, открывали огонь по любому корыту, заставляя японцев, вышедших на промысел, поспешно спасаться, бросая сети в море.

Но окончательно сдаться, при том что у Японии все еще имелся достаточно мощный флот, японцы не могли, поэтому на верфях Сасебо, Иокогамы, Куре и Йокосуки лихорадочными темпами приводили в порядок избитые русскими снарядами корабли. Первыми доки покинули крейсера, но их попытка погонять наши корабли привела к тому, что японцы едва не лишились окончательно «Токивы» и «Адзумы». Почему русские не добили горящие крейсеры, они так и не поняли. В формальные объяснения, растиражированные европейскими газеты, — мол, мы делаем это исключительно из человеколюбия, — они напрочь не верили. Впрочем, этому не особо верили и сами европейцы, во всяком случае европейские военные моряки. Как бы там ни было, повреждения, полученные двумя японскими крейсерами в бою у островов Ниидзима, потребовали длительного ремонта, который завершился уже после окончания войны. Само же сражение привело к тому, что японцы решили более не рисковать, а, немного потерпев и собрав все силы в кулак, дать, так сказать, последний и решительный бой.

Когда стало ясно, что отдельных атак исключительно крейсерскими силами японцы проводить не будут и максимум, на что они пойдут, — это еще одно генеральное сражение, я санкционировал операцию против японских войск, высадившихся на Сахалин еще летом 1903-го. Сахалин был на Дальнем Востоке единственным источником нефти для флота, которая даже после начала войны бесперебойно перевозилась во Владивосток «наливняками», а уже оттуда в железнодорожных цистернах переправлялась до Порт-Артура. Перерезав эти поставки, японцы надеялись резко ограничить возможности нашего флота. На самом деле, таких уж серьезных проблем они нам обеспечить не могли. Во Владивостоке И Порт-Артуре к началу войны уже были построены обширные нефтехранилища, каждое из которых способно было полностью обеспечить активное оперирование флота в течение полугода. И благодаря непрерывным поставкам, к моменту атаки японцев на Сахалин оба нефтехранилища были заполнены до отказа, так что цистерны, прибывающие в Порт-Артур, частенько приходилось выдерживать на запасных путях неделю, а то и дольше, пока не появлялась возможность слить топливо в освободившиеся танки. Да и в случае прекращения поставок с Сахалина мы могли получать нефть из Баку или Альметьева. Да, дольше, да, намного дороже, но деньги — благодаря полученному от американцев в обмен на китайскую контрибуцию кредиту — у нас были. Хотя, конечно, очень жаль было тратить их на войну, ну да что уж тут поделаешь…

Так что Сахалин я приказал не защищать. Вернее, не удерживать и ограничиться партизанскими действиями. В итоге японский десант сумел выполнить свою задачу и лишить нас сахалинской нефти. На целых три месяца. А поставок и на куда больший срок — вряд ли следовало ожидать, что японцы не воспользуются моментом и не разрушат всю нашу нефтедобывающую инфраструктуру. Ну да ничего страшного. Восстановим. Тем более что на русском флоте это почти никак не отразилось. Вследствие того что японский флот почитай покинул морские просторы, нашему стали доступны оба нефтехранилища — и порт-артурское, и владивостокское, доступ к которым, благодаря наличию у нас тут аж трех мощных ледоколов, был свободен круглый год. Ну а теперь настало время вернуть себе Сахалин.

К 14 января сопротивление японцев, высадившихся на Сахалин, было окончательно сломлено, и две бригады морской пехоты замкнули кольцо окружения вокруг остатков японского десанта, укрепившихся в поселке нефтедобытчиков самого крупного на острове Охинского месторождения, после чего японцы капитулировали в течение трех дней. И тут же приступили к устранению того, что успели натворить на Сахалине. А чего — сами натворили, сами пускай и порядок наводят, с рабочими-то руками у нас там все еще было не очень хорошо. Ну а спустя всего неделю наши десанты высадились на Курильских островах и Цусиме, каковые были захвачены уже к началу февраля. Противопоставить выучке и оснащению моих морских пехотинцев японцы ничего не смогли. Да и японских сил на этих островах было довольно мало. А морпехов у меня, слава богу, хватало — кроме Владивостокского и Порт-Артурского полков, к началу лета 1903 года на Дальний Восток прибыли еще и обе бригады с Черноморского и Балтийского флотов.

Как бы там ни было, к февралю 1904-го всем стало ясно, что Японию ждет крах. И тут активизировались ее защитники по обеим берегам Атлантического океана. До сих пор нам удавалось их сдерживать, помогали и устроенное Брилевым шоу в начале войны, и активность проплаченных английских и американских журналюг, сразу же поднимавших хай в случае любых попыток их собственных правительств как-то поспособствовать японцам. С такой массовой покупкой их журналистов англосаксы еще ни разу не сталкивались, и некоторое время их попытки нейтрализовать свою «свободную» прессу были довольно неуклюжими. Но теперь они пришли в себя, сорганизовались на уровне владельцев газет, правительственных чиновников, главных редакторов и так далее (в одни клубы ходят, чай) и вернули «свободную» прессу «к ноге». Кое-кого из излишне увлекшихся журналюг просто выкинули на улицу, кое-кому резко урезали зарплату, кое с кем просто поговорили, вследствие чего «свободная» пресса снова начала дудеть в ту дуду, которая была выгодна правящей верхушке. Кроме того, были арестованы несколько посредников, носивших деньги «акулам пера», и в прессе стала разворачиваться шпионская истерия. Но поскольку эти посредники сами были уверены, что работают кто на Германию, кто на Швецию, кто на Францию, приписать взятки журналистам к проискам русских не удалось, и эта истерия довольно быстро сошла на нет. Зато вой по поводу того, что русские морят голодом японское гражданское население и убивают некомбатантов, вышедших в море, только чтобы накормить голодных детей, поднялся такой, что император Николай II был вынужден лично и публично запретить крейсерские операции и захваты невооруженных судов в японских территориальных водах.

Впрочем, для Японии эта мера оказалась запоздалой. Недаром я так активно гнал в море крейсера и миноносцы — успели довести ситуацию до неотвратимой. Суммарные потери японского торгового флота уже перешли отметку в две трети судов водоизмещением свыше пятисот тонн, потери рыболовецкой отрасли составили почти три четверти потенциала, а транспортные возможности по переброске того же продовольствия в страдающие от голода районы страны свелись к пешим носильщикам, ослам и в лучшем случае конным повозкам. В лучшем, потому что существенная и, пожалуй, самая выносливая часть поголовья лошадей была мобилизована в армию. Где благополучно и сгинула. Железнодорожное же сообщение в Японии было совершенно дезорганизовано. То есть прекращение крейсерских операций, по существу, ничего кардинально не изменило. Японию охватил голод, последствия которого усугубились тем, что японцы, напуганные нашими высадками на Курильские острова и Цусиму, начали спешно собирать территориальные войска и ополчение для возможного противодействия русским десантам на сами Японские острова. Так что, ко всему прочему, довольно большое количество мужчин было оторвано от своих семей и не смогло оказать им никакой поддержки в самый критический период. Причем в мобилизации ополчения вообще никакого смысла не было, поскольку для него не нашлось даже вооружения. Ополченцы вооружались косами, топорами, насаженными на длинные рукояти, примитивными копьями, дубинами — короче, чем ни попадя. А о состоянии японских финансов и вовсе говорить нечего. Оно было не плачевным, а в прямом смысле этого слова катастрофическим. Настолько, что даже столь мелкий расход, как перевод небольшого количества железа на изготовление примитивного вооружения для ополченцев, стал последней соломинкой, переломившей хребет перегруженного верблюда. И в начале мая иена рухнула…

Именно на таком фоне адмирал Того вывел свой флот в море, дабы дать наконец тот самый последний и решительный бой. И дал…

Не знаю, возможно, всему виной были самоуверенность и пренебрежение противником, с которым до сего момента нам удавалось справляться заметно легче, чем мы ожидали. А может, японцы просто закусили удила, однако в этой реальности тоже состоялась своя Цусима. Во всяком случае, последнее морское генеральное сражение произошло именно у этого острова. И хотя закончилось оно все-таки нашей победой, но заплатили за победу мы дорого. То есть это сражение в плане потерь обошлось нам куда дороже, чем все предыдущие, вместе взятые. По соотношению потопленных кораблей мы, конечно, сокрушили японцев, но вот потери личного состава на фоне того, что было ранее, оказались чудовищными. Начиненные шимозой японские фугасные снаряды давали гигантское количество крайне опасных мелких осколков… Да и корабли были иссечены японскими снарядами донельзя. Все, что не было прикрыто броней, оказалось разбито, разломано и снесено. Да и броня защищала не от каждого снаряда…

Ну да японцы перли так, что у меня постфактум возникла мысль: а ну как адмиралу Того было заявлено, что отныне его корабли ни ремонтировать, ни содержать просто не на что, так что ему лучше всего не возвращаться… даже с победой? Поэтому японцы и атаковали с бешеной решимостью. Их корабли, даже превратившись в гигантские костры, упрямо сближались с нашими в надежде если не протаранить, то хотя бы выпустить торпеды, пусть наобум, пусть почти без шансов попасть, но хоть чем-нибудь, хоть как-то дотянуться до русских и навредить им. Да хотя бы заставить их кашлять и утирать слезы от чада, тянущегося с горящих японских кораблей.

Скажу честно, если бы в той Русско-японской войне так дрались наши моряки, у японцев не было бы никаких шансов… Впрочем, в этот раз шансов у них не было и так. Почти сразу потеряв два крейсера и истребитель миноносцев, Гильтебрандт с Дубасовым плюнули на все мои указания и принялись «мочить» японцев как только можно. Уже через шесть часов от японской эскадры осталось меньше половины. Причем эту оставшуюся половину составили корабли, которые вышли из боя, пока сражение окончательно не превратилось в избиение, и потому успели отойти на достаточное расстояние до того, как топившие их более стойких собратьев русские корабли развернулись и начали искать, кто тут еще не потоплен. Впрочем, искали недолго. Когда угар битвы слегка ослаб, Гильтебрандт с Дубасовым вспомнили мои указания и прекратили поиск «недобитков». Но вот отказать себе в удовольствии пройтись вдоль японского побережья до Кобе не смогли. В итоге японцам все стало ясно еще до того, как остатки их собственного флота добрались до портов. Тем более что это скорбное возвращение длилось целую неделю — корабли прибывали по одному, поскольку самая большая скорость хода, которую мог выдать самый быстрый из них — крейсер «Иватэ», — составила всего одиннадцать узлов, да и то он сумел развить ее уже при подходе к порту, когда экипаж наконец-то кое-как заделал самые большие пробоины и частично откачал воду. Прочие ковыляли максимум на трех-пяти узлах.

После этого разгрома у японцев не осталось никаких шансов, так что мы ждали предложений о начале мирных переговоров. Но до их получения я велел провести еще одну — как я надеялся, последнюю — военную операцию этой войны. Шестнадцатого марта два батальона Черноморской бригады морской пехоты высадились в самой северной префектуре острова Хоккайдо — Немуро — и захватили одноименный японский городок. О степени деморализации японцев наглядно свидетельствовал тот факт, что расквартированная в городе рота территориальных войск Японии, вооруженная хоть и устаревшим, но огнестрельным оружием — винтовками «Мурата», не оказала сопротивления, просто сложив оружие. Как, к счастью, поступил и батальон местного ополчения…

Когда официальная часть приема закончилась, ко мне подошел новый премьер-министр Японии Ито Хиробуми. Вернее, «новый старый», потому что пост премьера он занимал несколько сроков подряд, аж с 1885 года, когда этот пост, собственно, и был введен. У себя в стране Ито был известен лояльным отношением к России, и когда Япония окончательно взяла курс на военное столкновение, его быстро отправили в отставку. А вот теперь он был вновь призван императором, дабы вступить в переговоры о заключении мира.

— Могу я иметь счастье еще раз увидеть ваше высочество до вашего отъезда на родину?

— Несомненно, — улыбнулся я японцу. — Завтра же жду вас у себя. Какую кухню, друг мой, мы будем дегустировать на этот раз?

Ито улыбнулся:

— О, я смиренно возлагаю выбор на ваши крепкие плечи, друг мой.

И мы оба рассмеялись. Наши встречи, явно переросшие в дружеские, уже были обставлены ритуалами. Так, Ито знакомил меня с кухней различных районов Японии, я же, принимая его у себя и пользуясь наличием собственного повара, которого выписал из своего дворца в Санкт-Петербурге, устраивал пир в рамках какой-нибудь европейской кухни — русской, французской, итальянской, испанской и так далее. Не то чтобы он был с ними не знаком — у премьер-министра все же немало возможностей познакомиться со всем, с чем он только пожелает, — но вот так, тематически, да еще и с какой-нибудь изюминкой, на которые мой повар был горазд, Ито, похоже, вкушал европейские яства впервые.

Переговоры о мире при посредничестве Англии и САСШ (и в первую очередь, под их давлением) начались в мае 1904 года. Ну и, соответственно, я был назначен главой русской делегаций.

Перед тем как отправиться на переговоры, я сначала добрался до Санкт-Петербурга, где не был уже четыре года. Надо было разгрести накопившиеся дела, а главное — резко ускорить исполнение всех наших с Кацем планов. Яков должен был вот-вот вернуться в Маньчжурию из САСШ. Уж коли война фактически закончилась, можно активно взяться за воплощение наших замыслов. Мне предстояло накрутить всем хвосты и обеспечить Якова всеми необходимыми ресурсами. Впрочем, особенно крутить хвосты не пришлось. Здесь все было в порядке. Пока я «развлекался» на Дальнем Востоке, Канареев и Кац, когда он еще находился в столице, вышколили персонал настолько хорошо, что все наши финансово-торговые операции в Европе, которые шли во время войны, были исполнены на «отлично». Русско-японская и Англо-бурская войны поколебали многие рынки, так что нам удалось и здесь ухватить жирные куски. Особенно в Англии. Там, в стране, являющейся одной из сторон конфликта, волатильность была очень высокой. Но в общем и целом в Европе мы заработали куда меньше, чем в САСШ. Если считать в долларах, то где-то около миллиарда. Если же учесть все доходы, а не только от финансовых спекуляций, вышло почти в полтора раза больше. Скажем, стоило только в газетах появиться первым фотографиям из Южной Африки, как во Франции, Германии, Италии, Испании и даже Австро-Венгрии возник бешеный спрос на наши «трансваальские штаны». В САСШ мы решили торговлю не разворачивать, опасаясь исков от Леви Штрауса, но в Европе развернулись по полной… Европейцы вообще любят этакую необременительную сопричастность — майку там с Че Геварой нацепить в знак протеста против ужасов капитализма, сфотографироваться голой на постере под лозунгом «Лучше ходить голой, чем носить меха», купить холодильник с «экологичным» теплоносителем, не разрушающим озоновый слой, или шампунь со значком, гарантирующим, что десять процентов доходов фирма отправляет в «Фонд дикой природы», и так далее. Это стремление к необременительности до курьезов доходит. Мне рассказывали, что у копенгагенцев есть такая традиция — каждое последнее воскресенье октября весь Копенгаген выезжает на природу, на пикник. Это — незыблемо. Что бы ни творилось в стране — кризис, война, наводнение, — пикник в последнее воскресенье октября обязательно состоится. Это непреложное правило было нарушено один-единственный раз — во время оккупации Дании Гитлером, когда в какой-то из октябрей все копенгагенцы дружно решили в знак протеста против фашизма взять и не поехать на традиционный пикник. И потом очень гордились этим поступком, торжественно заявляя: «Гитлер, Сталинград и Копенгаген тебе не покорились!» Учитывая, что немецкие войска все пять лет оккупации чувствовали себя в Дании очень комфортно, отправляя сюда на реабилитацию своих раненых, — да, это, вероятно, можно считать поступком, которым следует гордиться… Вот и сейчас все европейцы принялись дружно натягивать на зады «трансваальские штаны», демонстрируя таким образом горячую поддержку борьбе мужественного народа против «гнусных англосаксов». Так что теперь «джинсам» уже никогда не стать мировым брендом. В Европе они отныне и навсегда — «трансваали».

Ну и от аудиенции у императора тоже было никак не отвертеться. Тем более, что с этими переговорами я так же собирался сыграть в кое-какую игру, которую мне без поддержки государя было никак не выиграть.

Племянник встретил меня, сияя от радости.

— Дядя! — несколько экзальтированно воскликнул он, едва мы остались одни. — Я не сомневался, что ты непременно добьешься победы! Даже когда некоторые мои советники возмущались тем, что русский флот в полном составе никак не может потопить хотя бы один японский корабль, я был уверен, что в конце концов нас ждет победа. И как видишь, я оказался прав! — После чего заключил меня в объятия.

Я только криво усмехнулся. Вот, значит, как… «Некоторые» любой повод используют, для того чтобы вывалять меня в грязи? Ну-ну…

С Николаем мы проговорили долго. Часов шесть. А при расставании он досадливо покачал головой:

— Да-а-а, дядя, я уже и позабыл, как это — общаться с тобой.

Я усмехнулся:

— Что, тяжело?

Племянник махнул рукой:

— Ты вечно все ставишь с ног на голову. Вот вроде бы все понятно — была война, мы выиграли, победа, и всё, что нам теперь остается, — это наслаждаться ее плодами. А как с тобой пообщаешься — так ум за разум заходит.

— Николай, — вздохнул я, — ну ты же помнишь, сколько раз за последние сто лет Россию лишали побед, за которые было заплачено сторицей. И не деньгами, а пролитой кровью. Так будет и в этот раз, если мы с тобой — понимаешь, именно мы с тобой! — не осилим нашей части работы. Той, которую вместо нас просто никто выполнить не сможет — ни министры, ни адмиралы, ни дипломаты…

Когда я, уже спустившись по лестнице, повернулся и бросил взгляд наверх, Николай стоял на площадке и смотрел мне вслед. Я улыбнулся ему и успокаивающе кивнул. Мол, не боись — прорвемся…

Потом были еще две встречи, и на первой из них мне пришлось сцепиться с Витте, для которого стали полной неожиданностью слова Николая: «Господин Витте, я бы попросил вас оставить подобный тон в моем присутствии и особенно в отношении моего дяди».

Витте едва не подавился бородой. Четыре года, долгих четыре года он приучал к себе Николая, специально отослав самое, как ему казалось, большое препятствие на пути его сближения с императором на самый дальний конец империи. И, как ему казалось, преуспел. А вот на тебе — стоило этому препятствию снова появиться в столице, и все его усилия пошли псу под хвост!

Как бы там ни было, в Портсмут я отправлялся с некоторой надеждой на то, что все остальные «инструменты» того оркестра, который управлял Российской империей, смогут с достаточным искусством исполнить свои партии, чтобы наше выступление, в котором я играл хоть и сольную, но отнюдь не единственную партию, увенчалось успехом…

Кроме того, мы с племянником пообщались и на многие другие темы. Хотя, естественно, тема Дальнего Востока занимала ключевое место. Так, Николай полностью одобрил мои предложения по будущему развитию Дальнего Востока и Приамурья. Например, то, как я предлагал использовать остатки американского кредита, предоставляемого взамен китайской контрибуции. Прошедшая война ясно показала: если мы действительно хотим закрепиться на Дальнем Востоке, нам требуется срочно обеспечить там себе лояльное население. Так что когда я предоставил ему разработанный мною совместно с Городековым план действий по изменению демографической ситуации на Дальнем Востоке, Николай клятвенно заверил меня, что приложит все усилия, дабы этот план был принят Государственным советом и начал воплощаться в жизнь. План включал в себя несколько пунктов, главными из которых были развертывание программы переселения в Приамурье и Приморский край по типу той, что я уже опробовал в своей «вотчине», и освобождение переселенцев от налогов на срок от пяти до десяти лет, в зависимости от региона. На это и должна была пойти львиная доля кредита. Кроме того, там было еще много всякого — развитие железных дорог и каботажного, а также речного сообщения, строительство рудников, заводов и фабрик, но все это я собирался делать сам и на свои деньги, потому по данным вопросам прошелся вскользь, сообщив Николаю, что, ежели программа переселения будет достаточно успешной, я собираюсь щедро вложиться в Дальний Восток.

Были у меня и еще кое-какие задумки, которые я озвучил Николаю скорее этак в общем, полунамеками. Англо-бурская война наконец-то перешла в фазу, когда буры начали отступать. Пока медленно, огрызаясь, заставляя англичан платить кровью за каждую пройденную милю, но отступать. А это означало, что настала пора заняться промышленной разработкой колымского золота. Подготовленный персонал у меня уже есть — столько лет в Трансваале опыта набирался, — и «на убой» я его не оставлю. Едва только мореплавание в Желтом и Японском морях для русских судов снова сделалось относительно безопасным, я телеграфом сообщил Граулю, что готов вывезти работников компании вместе с семьями из Лоренсу-Маркиша подальше от войны, для чего в Лоренсу-Маркиш отправлен русский пароход. Я не рассчитывал, что желающих уехать будет так уж много. Буры — упрямые домоседы, да и в конце концов, пока боевые действия велись еще на территории Капской колонии и не затронули бурские республики. Но кто-то да уедет. А среди остальных пойдут слухи о том, что русский великий князь предлагает бурам и приехавшим из Европы ойтландерам защиту и помощь. Авось кто решит переселиться и не из числа моих работников. Мне бы здесь, в Приморье и Маньчжурии, такие люди совсем не помешали. В таком окружении они будут нам, русским, первейшими союзниками.

Всего в Санкт-Петербурге я пробыл почти две недели, кроме аудиенций у императора и наведения порядка в своих делах, плотно занимаясь еще и флотскими и армейскими вопросами. Числящийся военным министром Куропаткин оставался на Дальнем Востоке, и я по-прежнему считался его начальником, поскольку сохранял пост наместника. Так что на этот раз я чувствовал себя в военных делах несколько свободнее. Да и мой авторитет после выигранной во многом моим тщанием войны в среде военных возрос. Ну да, моим тщанием, хотя непосредственно я никаких операций не планировал и не проводил. И что? Я был человеком, отвечавшим на Дальнем Востоке за всё, и в первую голову за конечный результат. А поскольку результат был позитивным, значит, и основная заслуга — моя. Точно так же, как моей была бы вина, если бы результат оказался негативным.

Общение с военным министерством на этот раз прошло куда спокойнее и эффективнее, чем раньше. Подчиненный мне флот в последнем сражении реабилитировался в глазах публики, потопив более десятка японских кораблей и потеряв всего четыре своих, а к армии отношение общества по итогам войны было куда более критичным. Куропаткина здесь именовали не иначе как «земляным» или «окопным» генералом, намекая на то, что за все время войны он не провел ни одной наступательной операции. Так что мои указания о формировании группы по изучению боевого опыта, а также о системе организации работы этой группы в военном министерстве восприняли даже с воодушевлением. Кроме того, наши военно-морские атташе в Латинской Америке, Мексике, Испании, Португалии, Турции и некоторых других странах получили задание, используя сенсационные и тщательно раздуваемые всеми доступными мне способами результаты последнего нашего морского сражения, предпринять все усилия для того, чтобы заинтересовать правительства стран своего пребывания в заказе на русских верфях новых кораблей, столь явно доказавших свою боевую эффективность.

Насколько эта акция окажется успешной — я не знал, но попытаться следовало. Вся цепочка строительства для нынешних типов кораблей у нас уже была отработана, так что стоило снять сливки, пока англичане не построят свой «Дредноут» и сама концепция броненосцев не окажется устаревшей. Да, англичане, поскольку ускорять рождение дредноутов и бежать впереди собственного визга за приоритетом я не собирался. Флот России свою задачу на данный момент выполнил, и настало время переключиться на другие задачи. Нет, как генерал-адмирал я страдал от того, что вынужден принимать такое решение. Я действительно сжился с флотом, он стал для меня по-настоящему родным, но… России сейчас было не потянуть дредноутный флот. Ну вот не потянуть, и всё! И это несмотря на то что суммарный бюджет на этот год у нас превышал таковой за тот же год, но в другой реальности как минимум наполовину. Может, чуть позже, когда мы начнем использовать ресурсы Кореи и Маньчжурии, когда разовьется пока находящийся только в планах Дальневосточный промышленный район, когда экономика России сделает еще один рывок… Да и то не факт. Насколько я уже разбирался в затратах на строительство кораблей, один дредноут должен стоить как три-четыре броненосца. Да, построить один такой корабль мы бы смогли. Но вот осуществить программу перевооружения флота мы были способны, только отказавшись от перевооружения и реформы армии, да еще и урезав парочку каких-нибудь затратных программ. Например, программу переселения на Дальний Восток. Или программу по всеобщему среднему образованию. Помните про такую?

Школы строились за счет нашего Общества, но школы ведь мало только построить — их надо содержать, для них надо постоянно готовить учителей, снабжать их учебниками, наглядными пособиями, тетрадями и так далее. Да и людей, получивших среднее образование, придется куда-то потом пристраивать. Не все же займутся наследственным делом или откроют свое — многие захотят продолжить учиться дальше. А это значит, потребуется открывать новые университеты и институты, для которых тоже надо готовить преподавателей и строить учебные корпуса. Это хорошо — для того все и затевалось, но деньги, деньги…

Ну и от чего прикажете отказаться в первую очередь, причем зная, что единственной значимой операцией флота в будущей мировой войне станет захват Босфора и Дарданелл, а остальные — да, могут принести славу, повысить международный авторитет страны и так далее, но по большому счету ни для победы в войне, ни для придания послевоенному миру желаемой конфигурации совершенно не нужны?

Короче, исходя из всех этих соображений, с флотом нам стоило притормозить. И даже помолиться, чтобы и англичане построили свой «Дредноут» как можно позже. Авось успеем заработать на продаже наших самых лучших в мире, проверенных не одним боем броненосцев. Я был готов продать даже корабли, в данный момент находившиеся в достройке и предназначенные для русского флота. На Дальнем Востоке, даст Бог, нам более никто угрожать не будет. Если мои расчеты окажутся правильными, Япония еще лет пятнадцать, а то и двадцать будет выкарабкиваться из той долговой ямы, в которую она себя загнала подготовкой к нападению на нас. Ведь на этот раз у нее не будет возможности воспользоваться ресурсами Кореи и Маньчжурии, которые после Русско-японской войны в той реальности перешли в их безраздельное владение. К тому же, не надеясь только на это, я собирался предпринять все усилия для того, чтобы Япония теперь была настроена к нам более благожелательно. Так что уже имеющихся на Тихом океане сил нам будет хватать еще лет десять.

В Черном море мы уже были сильнее Турции. Пусть немного, но и того пока достаточно. Заняться проливами до мировой войны нам все равно никто не даст. А в Балтийском море я собирался и в мировую войну максимально избегать эскадренных сражений, сосредоточившись на обороне минно-артиллерийских позиций и действии легкими силами. Теми же подводными лодками, например, или торпедными катерами. В ближайшие лет пять-шесть я был намерен сосредоточить усилия по развитию флота именно в этом направлении. А чтобы верфи не потеряли технологии и мастеров, мне как раз и нужны были иностранные заказы. Впрочем, на случай, если их не удастся получить, у меня была еще одна идея насчет того, чем загрузить верфи. И возможность воплотить ее в жизнь появилась как раз после прохода отряда Дубасова Северным морским путем. Потому что для всех стран, расположенных вокруг Балтийского и Северного морей, маршрут до Китая и Японии через Северный морской путь оказывался намного короче и, следовательно, дешевле, чем через Средиземноморье, Суэц и далее по Индийскому океану. Да, он будет действовать всего месяца три в году. Да, потребуются корабли усиленного ледового класса. Ну так и хорошо! Если бы дело обстояло иначе и мы напрочь сожрали бы суэцкий маршрут, ни о каком примирении с англичанами уже и речи бы не шло. А так — шанс имеется. И на то, чтобы не сильно возбудились англичане, и на загрузку наших верфей коммерческими заказами пароходов ледового класса.

А что? Кто их будет строить-то, кроме нас? Ну, хотя бы поначалу. Это ж мы накопили столь большой опыт плавания во льдах, что смогли в нужный момент перебросить Северным морским путем эскадру боевых кораблей. Года три-четыре поснимаем сливки, а там будем зарабатывать на навигационном обслуживании, снабжении и ремонте. И воркутинский да шпицбергенский[59] уголь тут будет очень кстати. Но лучше бы сначала удалось подзаработать на крейсерах и броненосцах. Каждый из них куда дороже будет, чем любой сухогруз или даже пассажирский корабль. Ну, если исключить отделку…

В английский Портсмут, который был определен как место для переговоров, русская делегация прибыла солидно, на борту броненосца «Слава», однотипного с теми, которые нанесли поражение японскому флоту. Броненосец пришел в сопровождении целой эскадры — еще одного броненосца, трех броненосных крейсеров первого ранга и пары легких крейсеров-разведчиков. Этим мы как бы давали понять и японцам, и их покровителям, что, кроме тех сил, которые у нас уже есть на Дальнем Востоке, мы располагаем и другими. Появление русской эскадры было замечено, и реакция на него оказалась вполне предсказуемой. Английские газеты подняли визг по поводу «угрожающего» и «вызывающего» поведения русских, сделав вывод о том, что наша делегация изначально настроена на срыв переговоров. Ну, где-то так оно и было, но я не собирался только лишь сорвать переговоры. Я собирался заставить японцев пойти с нами на прямые переговоры, без посредников…

Компания в Портсмуте собралась солидная. Кроме делегаций России и Японии, присутствовали главы дипломатических ведомств Великобритании и САСШ, а также наблюдатели от других европейских стран. Требования, которые мы выкатили изначально, оказались для японцев совершенно неприемлемыми. Контрибуцию в три миллиарда иен золотом Япония попросту не выдержала бы, а согласие на передачу в аренду префектуры Немуро для организации там российской военно-морской базы, грозило бы членам японской делегации по возвращении на родину быть разорванными на клочки возмущенными согражданами. На фоне этого требования о демилитаризации Японии выглядели невинной шалостью. А уж все остальное…

На нас набросились все присутствовавшие на переговорах стороны. Маркиз Ленсдаун[60] произносил патетические речи, обвиняя Россию чуть ли не в поедании японских младенцев, Джон Мильтон Хэй[61] напористо грозил «обструкцией со стороны всего цивилизованного мира». Французы и немцы (несмотря на взаимные разногласия, выступавшие во время прошедшей войны скорее как наши союзники), ошеломленные жесткостью русских требований, тоже мямлили нечто подобное. Но я стоял на своем, утверждая, что России требуется «навсегда обезопасить свои дальневосточные границы от вероломных нападений». Спустя неделю переговоры были прекращены. И русская делегация отбыла в Санкт-Петербург. Причем отбытие происходило под дулами английской эскадры, насчитывающей шестнадцать одних только броненосцев. Англичане решили продемонстрировать, кто же действительно обладает самой большой «фигой» в морских водах.[62]

Однако я был доволен: пока все развивалось по моему плану. За время работы мирной конференции мне удалось несколько раз переговорить с главой японской делегации Ито Хиробуми и прозрачно намекнуть ему, что в таком формате о серьезном смягчении наших требований и думать не стоит. А вот если Япония самостоятельно предпримет шаги по выведению отношений с Россией на уровень добрососедства…

Кроме того, перед самым отбытием у меня состоялся довольно жесткий, но, как я рассчитывал, продуктивный разговор с сэром Генри Ленсдауном. Я жестко заявил ему, что, если Великобритания по-прежнему настроена на конфронтацию с Россией, то Россия готова приложить все усилия для того, чтобы Британская империя как можно быстрее вошла в наиболее проблематичный период своей истории. Например, поддержать буров или перебросить мятежным индийским раджам запасы устаревших винтовок Бердана, которые нам все равно некуда девать. Либо отправить три сотни захваченных у японцев английских пулеметов мятежным ирландцам… В Индии нет мятежных раджей? Да неужели? И вы готовы за это поручиться, причем в тот момент, когда большая часть английской армии находится на юге Африки? И большая часть сипаев тоже? После такого спича Ленсдауна едва не хватил удар. Но, оправившись, он деловито поинтересовался, какого черта я смею угрожать Британии и не собираюсь ли я ввергнуть Российскую империю в войну против его империи. Я мило улыбнулся и сообщил ему, что совсем даже наоборот — меня уже достало противостояние Британии и России, при том что нам по большому счету нечего делить. Россия — континентальная держава, Британия — морская. Мы предпочитаем торговать, пользуясь сухопутными путями, вы — морскими. Нам важно спокойствие у своих границ, и расширять их мы не планируем. Так какого черта мы так упрямо гадим друг другу? Почему бы нам не пойти друг другу навстречу и не прекратить бессмысленную вражду?.. На это маркиз отреагировал с присущей опытному дипломату невозмутимостью и весьма скользко, но я надеялся, что мои предложения будут как минимум обсуждены в британских высших кругах. Я считался в Англии едва ли не самым большим в России англофобом — ну, из числа тех, кого стоило принимать во внимание, — и такие мои разговоры должны были непременно вызвать в среде британских политиков хоть какие-то подвижки. Нет, на то, что мне сразу же поверят и распахнут дружеские объятия, я не рассчитывал. Это только начало пути. Но, даст Бог, помаленьку, потихоньку, доберемся и до его конца.

Пауза в переговорах тянулась до середины июля. И все это время, под залпы патетических речей, русские крейсера и миноносцы мрачно маячили в японских территориальных водах. А русские войска планомерным наступлением продвинулись до Пхеньяна. Вот только никто из посторонних даже не подозревал, что кораблям был отдан приказ ни в коем случае не открывать огонь. Более того, со второй половины июня на отправляющиеся в рейд миноносцы начали грузить по десятку-другому мешочков риса, фунтов по десять в каждом, из числа тех запасов, которые Кац по моей команде стал закупать еще прошлой осенью. И на встреченные в море рыбацкие лодки, чьи хозяева к тому моменту уже поняли, что никто их топить не собирается, нет-нет да и летел красивый мешочек риса с крупным, нарисованным по трафарету двуглавым орлом на одном боку и российским флагом на другом, а также с листком внутри, на котором японскими иероглифами было начертано что-то вроде «Мы, русские моряки, слышали, что у вас тут дети голодают. Так возьмите, подкормите ребятишек-то. Нешто мы нехристи какие — детей голодом морить?..» Подавляющее большинство рыбаков были неграмотными, но я надеялся, что среди них найдутся любопытные и попросят какого-нибудь грамотея прочитать записку. А там слухи пойдут…

Отступление японских сухопутных войск было обставлено схожим образом. К японцам высылался парламентер, который сообщал, что завтра русские войска непременно атакуют их позиции, но если японцы за оставшееся время отойдут верст на сорок на восток, там, у селения, скажем, Саходзы, они смогут обнаружить небольшой продовольственный склад. Упаковка продуктов на складе, кстати, тоже была промаркирована двуглавым орлом и российским флагом — пусть потихоньку приучаются относиться к этому знаку и этому флагу с благодарностью… Ну и записка с безыскусным текстом в каждом мешочке присутствовала.

Поскольку никаких иностранных наблюдателей в лишившейся снабжения и находящейся на подножном корме японской армии уже не было (как стало голодно — тут же дунули к своим миссиям), все это довольно долго оставалось тайной для тех, кто непосредственно не участвовал в сем действе. Ну, кроме его организаторов.

За это время японский посол в Санкт-Петербурге трижды удостаивался секретных аудиенций у императора Николая II, которому я доложил сразу по приезде обо всех состоявшихся беседах, а русского посла в Токио дважды вызывали к микадо.

А 16 июля взорвалась бомба. Император Японии Муцухито[63] заявил, что отказывается от посредничества Англии и САСШ в мирных переговорах с Россией и берет их в свои руки. Для чего приглашает русскую делегацию в Токио.

Сказать, что это заявление привело мир в шок, — ничего не сказать. Но реакция на него была очень разной. Президент САСШ Теодор Рузвельт лично разразился пространным заявлением, обвинив японцев во всех смертных грехах, и пригрозил, что японцы непременно поплатятся за столь вероломный поступок. Заявления французов и немцев демонстрировали их некоторую растерянность, но в общем носили позитивный характер. Приблизительно такими же были заявления и других незаинтересованных сторон — итальянцев, австрийцев, испанцев и так далее. А вот англичане удивили всех. Они приветствовали достижение взаимопонимания между своими союзниками — японцами и русскими. И это тоже повергло всех в шок. Причем этот шок был посильнее первого.

Никто не догадывался, что это было… авансом. Мои слова, сказанные маркизу Ленсдауну, были приняты к сведению, обсуждены, а затем в Санкт-Петербурге появился некий сэр Эдвард Грей, который получил две секретные аудиенции у Николая II и имел одну личную беседу со мной. Никаких официальных договоренностей достигнуто не было, но англичане очень прозрачно намекнули, что они были бы весьма признательны, если бы столь активное увеличение русского флота было бы слегка приостановлено. Мол, если русские, как они говорят, выводят на первый план сухопутную торговлю, столь сильное внимание к флоту несколько… непонятно. Это полностью отвечало и моим собственным планам, потому я в присутствии англичанина дал племяннику уговорить себя. И на следующий же день в Морской технический комитет поступило указание приостановить закладку новых кораблей, а также прекратить разработку новых проектов боевых кораблей «до окончания осмысления опыта морских сражений истекшей войны». О чем, несомненно, англичанам стало известно буквально в течение пары дней. Их сдержанная реакция на заявление микадо продемонстрировала, что они благосклонно восприняли эту новость.

Что ж, если все пойдет, как я задумал, то через пару-тройку лет англичане сами попросят нас снова заняться флотом. Хотя бы Балтийским. Помнится, немцы успели к Первой мировой создать опасный для англичан дредноутный флот, так что им просто деваться некуда будет. И так уже немецкий «Закон о флоте», предусматривающий создание Германией флота, равного английскому, и вытекающая из него принятая в 1898-м и откорректированная рейхстагом в 1900 году в сторону увеличения большая кораблестроительная программа заставляли англичан сильно нервничать. А уж когда они убедятся, что немцы действительно способны все это выполнить…

В Токио я прибыл на флагмане Гильтебрандта, броненосце «Император Александр III». Никаких торжественных встреч не было, если не считать того, что навстречу русской эскадре вышла японская и сопроводила нас до самого рейда. Японцы как бы демонстрировали нам, что их флот жив и готов сражаться.

Поначалу переговоры шли трудно. Несмотря на все усилия премьер-министра Ито, отношение к нам было по большей части враждебным. Но спустя неделю я удостоился аудиенции у микадо, на которой объявил, что, зная о бедственном состоянии японского народа и более не считая японцев врагами русских, готов предоставить Японии безвозмездную продовольственную помощь в объеме миллиона пудов гаоляна, полумиллиона пудов риса и ста тысяч пудов мороженого мяса. Поскольку слухи о том, что русские моряки втихую подкармливают японцев, уже ходили по островам вовсю, сильного удивления у японских дипломатов не было. Хотя впечатление на них это, естественно, произвело. Куда больше их, если честно, поразило то, что на торжественном приеме я потребовал себе палочки для еды и принялся невозмутимо поглощать ими сасими и роллы. Японские фоторепортеры даже напрочь забыли о присутствии в зале священной особы императора и сломя голову кинулись снимать это чудо. Бедные, откуда им было знать, что в покинутом мною времени японских ресторанов по всему миру — как собак нерезаных, и палочками не владеет только принципиальный их противник, все остальные их уже давно освоили. А уж когда я сыграл с императором партию в го…

Так что к исходу сентября мы договорились. У России оставался Сахалин, кроме того, ей полностью отходили Курильские острова. Остров Цусима передавался России в безвозмездную аренду на девяносто девять лет. Япония признавала исключительные права России на деятельность в Маньчжурии и Корее, а Россия отказывалась от любых контрибуций и возвращала Японии захваченную морским десантом префектуру Нэмуро. Ну да для этого, если честно, ее и брали. Более того, Российская империя принимала на себя обязательство сразу после ратификации соглашения предоставить Японии срочный кредит на сумму сто миллионов рублей. И это было едва ли не главной причиной, почему японцы так скоро пошли на соглашение. Рузвельт решил выполнить свое обещание, и американцы уже предъявили японцам финансовые претензии на две трети суммы их займа, а потому Японии срочно требовались деньги, чтобы расплатиться. Кстати, наш кредит был предоставлен не на льготных, а на вполне стандартных условиях, даже слегка более жестких, чем те, на которых японцы размещали свой заем у американцев. Так скоро выводить Японию из финансового штопора в мои планы не входило… И последнее — стороны обязались в шестимесячный срок прийти к соглашению относительно предоставления Японии права за плату производить лов рыбы у русского побережья Японского моря и в акватории Охотского, ставшего почитай российским внутренним морем.

Недовольные заключенным соглашением были по обе стороны. Ито Хиробуми обвиняли в том, что он лишил Японию ее исконных территорий, что уход Японии из Кореи ввергнет японскую экономику в коллапс. Меня же ругали за то, что я «сдал» все русские победы, вместо того чтобы раздеть Японию как липку. Но по моему мнению, я добился всего, что было необходимо, да еще заложил все предпосылки к тому, чтобы в будущем сделать из Японии не врага и даже не нейтральную державу, а союзника. И финансово я ничуть не проиграл. Стомиллионный кредит мы вернем очень быстро. Причем дважды. Один раз — выплатами, а другой — взносами за право рыболовства в наших водах. Тем более что этим соглашением мы получили отличный рычаг воздействия на японцев. Если мы почувствуем, что Япония движется куда-то не туда и ее действия становятся угрозой для России — поднимем выплаты, и все милитаристские программы Японии быстро пойдут псу под хвост. Ведь железо для своей промышленности, в том числе военной, они будут получать с моих рудников в Маньчжурии, а рис и другие продукты, которых у японцев всегда будет острый дефицит, — с наших ферм там же. Ну и лес с наших концессий в Корее. Короче, мы привяжем Японию к себе множеством невидимых, но прочных нитей. И вообще, я убежден, что японцам лучше дружить с Россией. Куда больше толку будет, чем от той «дружбы» с США, которая была им навязана в оставленном мною будущем. А уж я позабочусь, чтобы дружба с нами не имела шансов неожиданно прерваться…

В общем, Орден Священного сокровища, которым по окончании переговоров наградил меня Муцухито, я принял вполне спокойно. Потому что считал, что заслужил его, потрудившись на благо обеих стран.

Вот так и закончилась Русско-японская война. Но на Дальнем Востоке я задержался. Теперь мне предстояло воплотить в жизнь еще один авантюрный проект, который именовался «Буры»…

Глава 8

— Едут… — прошипел Пауль, вываливаясь из кустов, окружавших прогалину на верхушке скалы. Вильюн Дидерхис, старик-бур, помнящий еще Великий трек и Андреаса Преториуса, с брезгливым видом поднял «ли-энфилд» и покосился на стоявшего рядом Гоорта Грауля:

— То есть мне надо обязательно стрелять из этого?

Бывший управляющий Трансваальскими золотыми приисками молча кивнул и машинально поправил пустой рукав. Левую руку он потерял в бою при Крунстаде. Ну да там была такая мясорубка — можно лишь порадоваться, что так легко отделался. В том сражении, растянувшемся на пять дней, буры потеряли три своих последних бронепоезда и почти всю артиллерию. А также большую часть оставшейся у них к тому моменту армии. Это было последнее сражение, в котором буры попытались остановить накатывающихся на них как паровой каток англичан.

За десять дней до этого сражения, после трехнедельной осады, им пришлось покинуть Блумфонтейн, столицу Оранжевой республики. Когда остатки ее гарнизона, поддержанные ударами коммандо Боты и Девета в спину англичанам, прорвались сквозь кольцо осады, в городе не было ни одного целого дома. И ни одной не сгоревшей деревяшки. А два блиндированных вагона от находившихся в Блумфонтейне в начале осады бронепоездов пришлось взорвать. Как и семь уцелевших пушек (в начале осады их было шестьдесят три). Слава богу, снарядов хватило, чтобы приготовить добрые заряды. Да и разбитые английской артиллерией бронепаровозы на всякий случай подорвали тоже. Ну его на фиг — а вдруг англичане смогут их отремонтировать?

Гоорт со своими людьми в Блумфонтейне не был. Его отряд, составленный из приисковой стражи и рабочих, среди которых было много хороших подрывников, главнокомандующий Бота использовал для диверсий на коммуникациях англичан. Или для засад. Когда тебе на голову обрушивается хороший кусок скалы — никакие команды уже не интересны. И залечь не тянет. Хочется просто удрать куда подальше. А потому пулеметы работают по ростовым целям несколько дольше, чем если бы они просто открыли огонь по походной колонне. Но к Крунстаду Бота стянул всех кого мог. Да и не так много сил у него осталось. Общая численность армии буров у Крунстада составила двадцать восемь тысяч человек. При том что на пике буры имели около девяноста тысяч штыков — со всеми добровольцами и завербованными в Европе волонтерами. Огромная сила для этих мест. Неудивительно, что буры были уверены в успехе…

— Не знаю, не знаю… — задумчиво протянул Вильюн Дидерхис, наваливаясь на валун и прикладывая к плечу «ли-энфилд». — Англичане никогда не умели делать толковые винтовки.

— Мне не нужно, чтобы ты поразил его в глаз, старина, — тихо произнес Грауль, — просто убей его — и этого будет достаточно.

— И чем он тебе так насолил, Гоорт? — усмехнулся Дидерхис.

Грауль пожевал губами, а затем нехотя ответил:

— Наши прииски теперь принадлежат ему.

Дидерхис хмыкнул:

— Англичане — они все такие. Я еще помню, как моей семье пришлось бросить нашу ферму в Капстааде и отправиться сюда, после того как они обманули нас с обменом риксдаллеров.[64] Мой отец думал, что, уехав, мы навсегда избавимся от этих уродов, но они и сюда добрались… — Вильюн покачала головой и приник к винтовке.

— Это не англ… — начал Грауль, но тут раздался грохот выстрела.

Старик мгновенно передернул затвор и выстрелил еще раз.

— Попал? — безучастно поинтересовался Грауль.

Дидерхис бросил на него возмущенный взгляд и сплюнул, показывая, как он относится к подобным вопросам. Но затем смилостивился и ответил:

— Да, в обоих.

— Их там было двое? — удивленно переспросил Грауль.

— Сам погляди, — огрызнулся Дидерхис.

Гоорт молча встал и подошел к валуну, из-за которого стрелял старик. Высунувшись из-за валуна, он некоторое время рассматривал два лежащих на земле тела.

— Второй — англичанин.

Дидерхис довольно усмехнулся:

— Ну да, я никогда не упускаю возможности убить англичанина…

Это да, с этим спорить было невозможно. Точно так же поступали и остальные буры. Несмотря на то что к исходу второго года войны их армия потеряла две трети своей численности, а после Крунстада вообще перестала существовать как организованная сила, англичанам пришлось заплатить за свое вероломство чудовищную цену. Безвозвратные потери Великобритании в этой войне уже превысили двести тысяч человек. Конечно, не всех из них убили буры — более половины погибли от болезней, вызванных плохим питанием, тяжелым климатом и другими факторами. В любом случае эта война обошлась Англии куда дороже, чем, скажем, Крымская. По существу, сравнимые потери у англичан были только во время Наполеоновских войн. Но тогда Великобритания (ну ладно, пусть вместе с союзниками, но всем же понятно, кто на самом деле победил Наполеона — Ватерлоо помните?) сражалась с самой сильной державой, да еще подмявшей под себя почти весь континент, кроме самых глухих его окраин вроде России, а сейчас… с кучкой вонючих неграмотных мужиков. Как такое могло произойти?! Однако бурам было наплевать на столь лестное сравнение. Они просто защищали свой дом и убивали врагов, ступивших на его порог.

И в этот момент снизу раздался залп. Все это время молчавший Пауль недовольно поморщился и стряхнул с плеча ветки, сбитые с деревьев английскими пулями.

— Проснулись, — недовольно произнес он.

Гоорт Грауль качнул головой:

— Да, пора уходить. Все, что надо, мы сделали.

До лагеря в скалах они добрались уже в сумерках. Когда все трое, проскользнув узким проходом, выехали на небольшую площадку у пещер, на которой горел большой костер, им навстречу поднялась высокая фигура. Грауль поймал взгляд Петра Горлохватова и молча кивнул. Встревоженный взгляд русского смягчился, и он, улыбнувшись, сделал шаг вперед, хлопнул по плечу спрыгнувшего с лошади Пауля:

— Ну что, Павел, как охота?

— Па-адумаешь, — скривил губы парень. — Всего парочка англичан. Ничего особенного.

Горлохватов расхохотался:

— Эк ты кровожаден, парень…

Лицо Пауля посуровело.

— Я не кровожаден, я памятлив, — глухо произнес он. — И умею отдавать долги. Тем более что среди этих двоих не было ни одного моего. Отец не разрешил мне стрелять. Все достались дядюшке Вильюну.

Русский молча сжал его плечо и покосился на Гоорта Грауля. С тех пор как в устроенном англичанами концентрационном лагере погибли жена и трое младших детей Грауля, он сильно изменился. Даже потеря руки у Крунстада так на нем не отразилась. После того как Граулю оторвало руку, его отвезли на ферму его отца, куда перебралась вся семья после начала войны. Он провалялся там почти два месяца, пока англичане приходили в себя после выигранного, но стоившего им гигантских потерь сражения у Крунстада. Сказать по правде, если бы буры дали подобное сражение в самом начале, англичане точно не рискнули бы продолжать войну, но… в первое время и те, и другие предпочитали действовать небольшими подвижными отрядами. Ну, небольшими по европейским меркам. По здешним казалось, что отряд в пять-шесть тысяч человек — это почти армия. Да так, в общем-то, и было. Тем более что бурам вполне хватало таких отрядов, для того чтобы двигаться все дальше в глубь английских владений, один за другим захватывая английские городки. Вернее, ставшие английскими — многие из этих городков когда-то были основаны бурами. Поэтому бурские ополченцы с нескрываемым удовольствием сбивали прикладами своих «русок», как они называли русские винтовки системы Мосина, таблички с английскими названиями. Это продолжалось всю вторую половину 1903 года и в начале 1904-го. А когда бурские разведчики, въехав на возвышенность, увидели впереди столовую гору Капстаада, произошла катастрофа. Вернее, первая из катастроф…

На следующее утро партизанский отряд поднялся с рассветом. Люди были спокойны и деловиты. Что надо делать, все знали, и уже давно. Ждали только команды. Да и подготовлено все было еще несколько месяцев назад. Так что уже через полчаса после рассвета цепочка из двадцати лошадей — на некоторых восседали всадники, другие были нагружены вьюками, — выехала из узкого ущелья и двинулась на юго-запад.

Спустя полтора часа они добрались до небольшой рощи, где отряд остановился на дневку. Когда разложили костер и начали готовить похлебку, Горлохватов подошел к сидевшему на поваленном дереве Гоорту Граулю и присел рядом. Некоторое время оба молчали, наконец Петр спросил:

— Куда думаешь двигаться после?

Грауль пожал плечами. Горлохватов несколько мгновений смотрел на него, а затем скрипнул зубами и осторожно положил руку голландцу на плечо:

— Гоорт, может, пора заканчивать эту твою личную войну? Их не вернешь, да и сын у тебя еще остался…

Грауль медленно повернул голову, и его лицо исказила жуткая гримаса ненависти.

— Петр, они убили Марту. Они пришли сюда и убили Марту. Марту, которая никогда и никому в жизни не сделала зла. А еще они убили Виллема, Питера и маленькую. А ей было всего восемь месяцев… — Тут он осекся и рванул ворот рубашки, будто его душили слезы.

Горлохватов посидел молча, глядя на друга, и тихо произнес:

— И теперь ты хочешь, чтобы к ним присоединился и твой старший сын?

Грауль вскинулся было, но Горлохватов жестко закончил:

— А чем еще может кончиться твоя личная война, если не вашей с ним смертью? Сколько англичан ты собираешься убить — сто, тысячу? И ты думаешь, этого хватит?

— Я не один. — Кривая усмешка Грауля могла ввергнуть в ужас даже бывалого грабителя из Хилл-Броу. — Нас много. И англичанам никогда не удастся почувствовать себя хозяевами на нашей земле.

Петр минуту помолчал, затем вздохнул:

— Это уже не ваша земля, Гоорт. Скоро здесь не останется ни одного бура — ни женщины, ни старика, ни ребенка. Тех, кто не уедет, убьют. Сам знаешь, что англичане творили в Оранжевой республике. А после Крунстада они вообще слетели с катушек… Зато англичан здесь будет до черта.

Крунстад стал гордость и горечью буров. И англичан, поскольку они все-таки победили. Но при этом с такими потерями, что их победу вполне можно было бы назвать пирровой. Достаточно сказать, что в этом сражении сложил голову самый знаменитый британский полководец — фельдмаршал Фредерик Слей Робертс. Когда стало известно, что Старину Бобса отправят давить «грязных мужичков», никто этому не удивился. Уж больно тревожные сведения приходили в Лондон с юга Африки. Ополченческая армия Трансвааля, которую британские генералы высокомерно числили толпой мужиков с древними пукалками, гоняла британцев по саванне в хвост и в гриву. А все попытки остановить их приводили только к тому, что британские части снова оказывались разгромленными, а буры занимали очередной городок. Война как-то сразу пошла не так, как планировали в Лондоне. Ну и кому еще можно было поручить разгрести эту кучу дерьма, если не лучшему полководцу Британской империи?

В Кейптаун Робертс прибыл в последних числах марта 1904 года с двумя бригадами пехоты и тремя артиллерийскими батареями. Поскольку трансваальские вспомогательные крейсера все еще свирепствовали на английских коммуникациях, а хваленый британский флот пока ничего не мог с этим поделать (ну, не совсем — два из шести трансваальских крейсеров уже были потоплены, а один загнан в нейтральный порт и интернирован), Робертс принял решение использовать для перевозки войск английские крейсера. Он справедливо рассудил, что вооруженные пароходы не рискнут нападать на военный корабль специальной постройки, даже если в процессе перехода до Кейптауна какой-то из крейсеров оторвется от каравана из-за плохих погодных условий. Так что он вытребовал у адмиралтейства двенадцать крейсеров, загрузил на них свой штаб, две стрелковые бригады, артиллерию и кавалерийский полк, после чего велел морякам не жалеть угля. В Кейптаун они успели, хотя выгрузку закончили, уже когда бурские разведчики едва не шныряли по окраинам.

А потом Старина Бобс доказал, что он действительно является лучшим полководцем англичан, за три месяца последовательно разгромив сначала четырехтысячный, затем семитысячный, а в последний раз четырнадцатитысячный отряд буров. Его потери при этом превысили потери буров, но подкрепления ему поставлялись бесперебойно, а фронт в тот момент располагался всего в полудне пути от Кейптауна… После этого Робертс начал планомерно выдавливать буров из Капской колонии. К тому моменту английский флот реабилитировался и помножил на ноль три последних бурских вспомогательных крейсера, переброске подкреплений более ничего не мешало. Впрочем, бурские крейсера себя полностью окупили — их деятельность обошлась еще только выкарабкивающейся из кризиса британской экономике в сорок миллионов фунтов стерлингов. И дело было не только в сорока семи потопленных английских пароходах. Еще большие потери принесли срывы поставок, увеличение стоимости фрахта и, что самое тяжкое, стоимости страховки грузов.

…Грауль вскинулся, но, полоснув Горлохватова свирепым взглядом, почти сразу потух и опустил голову. Петр несколько мгновений смотрел на него, затем осторожно сжал ему плечо:

— Гоорт, пойми, пора кончать эту войну. Все войны когда-нибудь кончаются. И не всегда так, как нам хотелось бы. Да, буры проиграли войну. Но у них есть шанс выиграть мир. И ты можешь многое сделать для этого. Ты нужен им, Гоорт. Очень нужен.

— Зачем? — глухо спросил Грауль после недолгого молчания.

— Затем, что все надежды буров на то, что их народ выживет, сегодня связаны только с одним человеком. А ты — один из немногих буров, кто не просто пользуется искренним уважением этого человека, но и кому он полностью доверяет.

На этот раз Грауль молчал гораздо дольше. Почти пять минут. Потом он шумно вздохнул, тряхнул головой и, подняв взгляд на Горлохватова, улыбнулся:

— Ладно, когда закончим здесь — двинемся в Лоренсу-Маркиш. Ты прав, пора заканчивать с этой войной. Будем выигрывать мир.

К ноябрю 1904-го англичане добрались до Блумфонтейна и осадили его. К этому времени Капская провинция была уже совершенно очищена от буров, а английский десант при поддержке мощной эскадры выбил их из Дурбана. К тому моменту, как началась осада столицы Оранжевой республики, британцы почти совсем успокоились, и тяжкие потери начального этапа войны казались им теперь дурным сном, не имеющим отношения к действительности. Фельдмаршал Робертс действительно оказался великолепным полководцем, поэтому потери англичан резко снизились. Если раньше даже в обороне англичане несли от пяти до восьми раз большие потери, то теперь они снизились до трех-четырехкратных. И это при том, что теперь англичане наступали, а не оборонялись. Впрочем, скорее всего, дело было не только в таланте Робертса. Просто, во-первых, до прибытия фельдмаршала у англичан не было ни одного случая успешной обороны. Даже изрядно проредив буров на начальном этапе боя, они все равно добирали свое на конечном, когда разбегались после разгрома. И во-вторых, до бойни у Кэйптауна наступающие бурские отряды в существенной части состояли из профессиональных военных. Да и управлялись ими. Но именно эта часть бурской армии вынесла на своих плечах все начало войны, именно на нее пришлись самые тяжелые потери во время успешного бурского наступления и именно ее окончательно выбил Старина Бобс во время трех безуспешных штурмов Кейптауна. Так что к началу вытеснения буров из Капской провинции англичане воевали уже не совсем с тем войском, которое гнало их к морю. То есть английский фельдмаршал наступал не на профессиональных военных, подкрепленных бурскими ополченцами, а на коммандо, состоявшие почти исключительно из бурских ополченцев, слегка разбавленных волонтерами из Европы, и большинство из них вообще не имели боевого опыта. Военные уже либо сложили головы, либо в этот момент валялись по госпиталям и бурским фермам, где бурские женщины выхаживали их, как и своих отцов, мужей, братьев. Буры-ополченцы же были стойкими, мужественными людьми и великолепными стрелками, но ни разу не профессиональными солдатами. Что мгновенно сказалось на эффективности бурской армии. И только к осаде Блумфонтейна ситуация стала немного выправляться. Буры-ополченцы успели накопить кое-какой опыт, а немногие оставшиеся в живых профессионалы из числа военных вернулись в строй после лечения. К началу осады Блумфонтейна войско буров снова изменилось. Но англичане этого не заметили.

Сразу после дневки оба отряда разделились. Отряд Горлохватова ушел на северо-запад, а отряд Грауля двинулся на юг.

До пункта назначения отряд Грауля добрался уже в сумерках. Пока разбили лагерь, на предгорья Витватерсранда опустилась ночь. Ближе к полуночи, когда все улеглись, а у почти потухшего костра остался сидеть только командир, взявший на себя первую стражу, один из улегшихся зашевелился, приподнялся, а затем встал и подошел к командиру, уселся рядом с ним на ствол поваленного дерева.

— Мы уйдем из Трансвааля, отец? — негромко спросил Пауль спустя некоторое время.

— Да, сын, — с легкой заминкой отозвался Гоорт Грауль.

— Почему?

Грауль тяжело вздохнул:

— Для буров здесь больше нет места.

— Но почему?

— Ты хочешь остаться с англичанами?

Пауль пренебрежительно фыркнул. Мол, видел он этих англичан, умирают ничуть не хуже диких свинок.

Грауль-старший грустно усмехнулся. Юности свойственна как бескомпромиссность, так и недальновидность. Его сын все так же горит желанием убивать захватчиков, попирающих сапогами их любимую родину, убийц, замучивших до смерти его мать, младших братьев и сестричку. Но он не думает, что очень скоро ему просто неоткуда будет брать не только патроны для винтовки, но и просто еду. Благодаря политике выжженной земли в округе уже не осталось бурских ферм. Большинство их обитателей ушли на восток, остальные томились в концентрационных лагерях[65] англичан или уже сгинули там. Он не думает, что англичане покрывают их страну сетью блокгаузов и скоро мимо них сложно будет проскользнуть даже мыши… Впрочем, и сам Грауль еще несколько часов назад не думал об этом. Его мысли были сосредоточены на одном — убивать англичан. Убивать там, где он их только встретит. Убивать как можно больше и чаще. Убивать, убивать, убивать…

Гоорт Грауль протянул руку и потрепал сына по волосам.

— Петр прав. Я нужен нашему народу. Да и ты тоже.

— Я? — удивился Пауль.

— Ну ты же знаешь русский язык, — пояснил отец.

Пауль задумался, а затем понимающе кивнул. Дети почти всех сотрудников компании знали русский язык, поскольку владелец Трансваальских золотых приисков, великий князь и дядя русского императора, открыл в штаб-квартире, а также в Крюгесдорпе и других городках, расположенных на территории его поместья, школы, которые были еще одним раздражающим фактором для местных протестантских проповедников. По мнению проповедников, максимум, что должен уметь истинный бур, — это читать Библию. А главная его задача — обрабатывать землю, дарованную им Господом, и слушать старших. Программы же школ, которые сразу стали называть «русскими», были таковы, что далеко выходили за пределы этих рамок. Но сейчас люди, окончившие эти школы, для буров были на вес золота…

Следующее утро началось с суеты. Что следует делать, все люди, составлявшие маленький партизанский отряд, знали уже давно. Поэтому подрывники во главе с Кунсом Ретифом, когда-то, в той далекой и уже казавшейся сказкой мирной жизни, являвшимся заместителем начальника службы подрывников на приисках, сразу после завтрака выдвинулись из лагеря. Грауль же вместе с сыном и стариком Вильюном расположился в развалинах поста приисковой стражи неподалеку от превращенной в щебень обжиговой печи. Им предстояло сыграть роль сторожевого охранения.

Осада Блумфонтейна далась англичанам нелегко. Буры успели сосредоточить в городе почти двадцатипятитысячный гарнизон и загодя подготовить две линии укреплений. Причем таких, с которыми англичане еще не сталкивались. Достаточно сказать, что командовавший всей артиллерией буров в Блумфонтейне французский волонтер капитан Роже де Кари проложил железнодорожные пути прямо по улицам, для того чтобы два имеющихся у буров в городе бронепоезда получили возможность быстро прибыть к месту штурма и поддержать буров своими пушками и пулеметами. Англичане были уверены, что буры стянули в столицу Оранжевой республики все свои бронепоезда. Обороняющиеся в Блумфонтейне войска отбили три штурма, и лишь когда англичане начали четвертый, остатки гарнизона вырвались из ставшего смертельной ловушкой города, когда в тыл атакующим нанес удар Луис Бота. К тому моменту в гарнизоне было всего около полутора тысяч боеспособных буров. Еще около девяти тысяч лежали по подвалам превращенных в щебень домов. Остальные либо погибли в бою, либо умерли от ран из-за недостаточного ухода и почти полного отсутствия медикаментов.

Но Бота не остановился на этом. Англичане еще не догадывались, что он им готовит…

После взятия Блумфонтейна фельдмаршал Робертс отправил в Лондон самодовольную телеграмму, в которой утверждал, что сопротивление буров окончательно сломлено и что теперь британские войска парадным маршем войдут в Йоханнесбург и Преторию Филадельфию. Впрочем, на первый взгляд показалось бы, что он прав. Организованной армии у буров больше не было. Все, что могли, они стянули к Блумфонтейну, а прорыв гарнизона обеспечивался отрядом, численностью, по прикидкам англичан, тысячи в четыре. И судя по всему, это были последние войска буров. Да и те были едва собраны. Иначе почему они не ударили раньше, когда еще существовал шанс заставить англичан снять осаду, или хотя бы большими силами? Кроме того, за время отступления и осады буры потеряли большую часть своей артиллерии и все бронепоезда (анализ повреждений никто среди англичан провести не удосужился, осмотр был сделан крайне поверхностно, и обломки броневагонов бурских поездов служили не основанием для выводов, а фоном для хвастливых фотографий). Ну и с чем они остались? Разумеется, фельдмаршал Робертс был совершенно уверен в скором и победоносном завершении войны…

К вечеру следующего дня земля под ногами слегка вздрогнула, а затем донесся отдаленный грохот. Дежуривший у полуобвалившейся стенки, обращенной в ту сторону, откуда появление англичан было наиболее вероятно, Дидерхис повернулся к сидевшим у еле горящего костерка Гоорту и Паулю и, усмехнувшись, сообщил:

— Ваал-Рифс подорвали.

— А может, Драйфонтейн? — предположил Пауль.

— Нет, — мотнул головой Вильюн, — Драйфонтейн вон там, а грохотало оттуда. Точно Ваал-Рифс. Драйфонтейн будет следующим. — И после короткой паузы удовлетворенно заявил: — Ну, скоро снимаемся.

Пауль кивнул. План этой операции на последней стоянке обсудили еще раз, уже с участием всех членов отряда, поскольку опасаться утечки сведений к врагу в случае пленения кого-нибудь уже не имело смысла. Отряд был слишком мал и мобилен, для того чтобы не суметь оторваться от более-менее крупного соединения противника, и слишком силен для английского патруля. Тем более что вероятность встречи как с первым, так и со вторым была очень мала. Сразу после захвата англичане взяли прииски под усиленную охрану, но прибывшие туда инженеры, увидев, во что превратилось подорванное бурами оборудование, схватились за голову и сообщили, что охранять тут нечего. Все наиболее богатые поверхностные жилы за семнадцать лет интенсивной эксплуатации были уже выбраны, а промышленная добыча после уничтожения оборудования оказалась совершенно невозможна. Добычу золота в Трансваале теперь надо было начинать с ноля. Причем быстро выйти даже на самоокупаемость не представлялось возможным. Между тем развернувшаяся в стране партизанская война и затеянное англичанами для противодействия ей создание системы блокгаузов, требовали задействования просто чудовищного количества войск. Поэтому держать крупный отряд на охране металлического лома было глупо, а мелкий бурские партизаны сразу же перебили. После чего англичане плюнули на охрану приисков и занялись более насущными делами…

Так что все трое знали, что подрыв шахт должен начаться только после того, как все шахты будут заминированы, и потому взрывы сейчас начнут доноситься один за другим. Так и произошло.

Через два дня после взятия Блумфонтейна к Робертсу прибыла делегация бурских женщин с просьбой передать им раненых. Старина Бобс некоторое время помурыжил женщин, иронически осведомляясь у них, означает ли их прибытие в качестве парламентеров, что у буров уже совсем не осталось мужчин, и не стоит ли им в этом случае сначала подписать капитуляцию, а уж затем договариваться об обмене военнопленными. Тем более что во время этого разговора рядом с ним находился молодой, но уже известный репортер «Морнинг пост» сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, прославившийся своими книгами о Малакадской и Суданской кампаниях. Фельдмаршал вполне обоснованно рассчитывал, что и по итогам этой кампании молодое дарование напишет книгу, в которой ему, Робертсу, будет отведено достойное место. Старина Бобс подозревал, что нынешняя война — последняя в его карьере. Ему было уже семьдесят два года, и он сильно сомневался, что возраст позволит ему принять участие еще в какой-нибудь кампании. Громкое окончание военной карьеры в виде книги о его последней войне с ним самим в качестве если не главного, то одного из главных героев, его весьма привлекало. Он старался держать сэра Черчилля поближе к штабу, хотя молодой храбрец постоянно рвался на передовую. Ну да такое поведение корреспондента было вполне объяснимо: все-таки Черчиль — отставной английский офицер… Так что фельдмаршал Робертс в конце концов великодушно разрешил женщинам забрать раненых, правда не всех, а тех, кто не был способен передвигаться самостоятельно. Впрочем, среди тех, кто оставался в Блумфонтейне, таковых было подавляющее большинство. Все, кто мог ходить, пошли на прорыв…

Как только трое стоявших в сторожевом охранении снялись со своего поста, в вышине послышался едва различимый треск.

— Стой! — Старик-бур вскинул руку и, поднеся ладонь к глазам, несколько мгновений вглядывался в небо. — Вот дьявол, «английская муха»!

Всадники поспешно дали шенкелей коням, торопясь укрыться под деревьями.

Первый самолет появился у англичан уже после Крунстада. Ходили слухи, что какой-то английский аристократ, купивший самолет у русских одним из первых, добился разрешения прибыть в Южную Африку, дабы испытать «возможность использования samolet[66] в целях разведки и быстрой передачи сообщений на местности, не оборудованной телеграфом». Но британское командование довольно долго мурыжило энтузиаста авиации, не желая усложнять уже привычную методику управления войсками. И только чудовищные потери Крунстада, понесенные как раз вследствие того, что бурам удалось достичь максимальной скрытности в размещении артиллерии, пулеметов и засадных позиций, привели к тому, что британский аристократ сумел-таки продавить косность английских генералов. И начал летать. Первые же полеты принесли результаты. Так, англичанам удалось избежать аж трех бурских засад. Но затем буры, похоже, соотнесли появление «английской мухи» со своими неудачами и на очередном вылете английский samolet был сбит. Британское командование уже оценило преимущества, которые давала авиаразведка, поэтому срочно выписала из Лондона еще три samolets, которые прибыли как раз к тому моменту, когда буры развернули широкомасштабную партизанскую войну. Однозначного успеха авиации не было. С одной стороны, буры почти мгновенно сбили два из трех английских самолетов, уж больно они были тихоходными; с другой — третий самолет успешно летал почти три месяца, обнаружив несколько десятков партизанских лагерей. Правда, для этого самолету необходимо было взлетать ночью, чтобы успеть до рассвета засечь горящие костры, поскольку днем обнаружить лагерь с высоты, считавшейся безопасной в случае огня с земли, было слишком затруднительно, а снижение означало немедленную гибель. Посадка же, соответственно, происходила уже после рассвета. В итоге было принято решение считать, что самолет ограниченно годен для использования в военных условиях, но может быть весьма полезен, например, против ополчений диких племен и другого противника, не вооруженного современным оружием… Однако здесь и сейчас он был совсем ни к чему.

— И чего это его принесло? — недоуменно поинтересовался Пауль, спрыгивая с лошади и пуская ее вокруг себя, чтобы слегка остыла от галопа, которым им пришлось уходить под деревья.

— Наверное, тоже услышали взрывы, — предположил Грауль-старший. — Хотя я не думал, что у англичан поблизости имеется самолет.

С началом активной партизанской войны англичане вытребовали из Лондона еще шесть самолетов, но к тому моменту, когда они прибыли, все уже было кончено.

Битву при Крунстаде англичане все-таки выиграли. К Крунстаду английские войска приобрели уже неплохой опыт боев и сумели его осмыслить. Для противодействия бурским стрелкам англичане создали специальные команды снайпинга, членов которых назвали снайперами, по примеру охотников, бьющих влет бекаса.[67] Уже к началу осады Блумфонтейна английские войска были переодеты в новые мундиры цвета хаки, чтобы отсутствием ярких цветовых пятен в одежде солдата затруднить бурским стрелкам прицеливание. Английская артиллерия также научилась вести огонь с закрытых огневых позиций. А если учесть соотношения сил и средств, англичане просто не могли проиграть это сражение… Но Крунстад обошелся англичанам в сорок две тысячи погибшими. Правда, большинство из них не были убиты в бою, а умерли от ран. Бурские «огневые мешки» были устроены так, что не то что выбраться, но и просто подобраться к попавшим в них было очень трудно. А по тем, кто в них угодил, бурская артиллерия продолжала работать часами. Оказать раненым своевременную первую медицинскую помощь было невозможно, и к тому моменту, когда до них наконец добирались врачи, многих уже поздно было спасать. Те же, кому удалось помочь, все равно по большей части стали инвалидами. Ибо даже у легко раненных, скажем, в мягкие ткани конечностей, к тому моменту, как медицинская помощь становилась возможной, начиналась гангрена. Так что после Крунстада английское командование получило на свою шею еще и более ста тысяч инвалидов, для ухода за которыми пришлось специально выделить людей. Вкупе с почти полным истощением огнеприпасов и продовольствия это привело к тому, что после сражения англичане простояли под Крунстадом почти три месяца. То есть пока не переправили раненых в Кейптаун и не пополнились людьми, огнеприпасами и снаряжением. Столь чудовищные потери были вызваны тем, что буры подготовили для англичан серию последовательных ловушек, выстроенную так, что, вырвавшись из одной, англичане тут же попадали в другую, затем в третью. А когда Старина Бобс сумел-таки вычислить, так сказать, алгоритм, его штаб был уничтожен массированным артналетом. Кроме самого фельдмаршала, погибли еще три британских генерала, дюжина полковников и тот самый молодой, но уже известный репортер «Морнинг пост», потомок герцогов Мальборо Черчилль…

Это сражение стало вершиной бурского военного искусства. В нем были очень ловко использованы главные преимущества буров — мобильность, в том числе и артиллерии, хорошая стрелковая подготовка и знание местности. Но победить в войне они уже не могли. Англичан на юге Африки теперь было слишком много…

После гибели фельдмаршала Робертса командование принял его начальник штаба Гораций Герберт Китченер. И буры сразу же почувствовали эту перестановку на собственной шкуре. Если Робертс во всех своих войнах старался оставаться джентльменом, даже по отношению к «диким племенам», не говоря уж о бурах, являющихся потомками европейцев, то Китченер воспринимал всех, кто противится британскому владычеству, как непокорное быдло, которое необходимо уничтожать всеми возможными способами.[68] Так что, придя к власти, генерал немедленно продемонстрировал, что не намерен церемониться «с этими бунтовщиками». И спустя всего лишь неделю после окончания битвы у Крунстада на всей территории, удерживаемой английскими войсками, запылали бурские фермы.

С подрывниками Ретифа они встретились через полтора часа после того, как улетела «английская муха». Впрочем, она не сильно задержалась над головами и, повисев в вышине всего лишь полчаса, повернула назад. Похоже, пилот разглядел, что золотодобывающие шахты взорваны, и теперь торопился сообщить британскому командованию, что расходы на добычу трансваальского золота только что еще больше возросли. И вообще, если учесть, что ребята Ретифа натворили в Кимберли, за время этой войны экономика Южной Африки понесла столь гигантские потери, что ее восстановление хотя бы в прежних объемах должно было затянуться на десятки лет.

— Все сделано, captain, — доложился Кунс, — у нас осталось немного взрывчатки, так что мы подорвали еще и несколько более мелких шахт. Но с ними у англичан будет не слишком много проблем — повозятся и откопают, а вот большие… — Он довольно улыбнулся.

Грауль одобрительно похлопал его по плечу:

— Ничего, мы сделали все что могли.

— И куда мы теперь? — поинтересовался командир подрывников.

Грауль вздохнул, бросил взгляд на юг, откуда должен был подойти отряд Горлохватова, и тихо сказал:

— В Лоренсу-Маркиш.[69]

Когда английские войска под предводительством Китченера начали проводить политику «выжженной земли», из старых сараев на бурских фермах были выкачены и отремонтированы владельцами фургоны, на которых предки нынешних буров уходили за реку Вааль. Всем в Трансваале было известно, что владелец золотых приисков, русский великий князь, еще весной 1904 года прислал корабль для вывоза семей своих работников из охваченной войной страны. Тогда воспользоваться этой возможностью решились немногие — еще оставалась надежда на то, что англичане если и не проиграют эту войну, то хотя бы пойдут на уступки. Но пароход все равно ушел переполненным, потому что русские согласились принять на борт всех, кто захотел уехать, вне зависимости от национальности и без оплаты. А когда, спустя два месяца, он вернулся, вокруг Лоренсу-Маркиша уже стоял палаточный лагерь беженцев. Через две недели после того как пароход отчалил во второй раз, в португальский порт вошло еще шесть пароходов, четыре из которых были знакомыми бурам судами Русско-Трансваальской оптово-розничной компании. Они привезли продукты, одеяла, палатки и два десятка русских врачей. А также послание от великого князя Алексея Романова — он приглашал буров переселиться под руку русского царя, обещая им защиту и возможность жить как они пожелают. То есть бурам предлагалось поступить так, как однажды уже поступили их предки, бросившие поля и фермы и ушедшие за реку Вааль.

Слухи об этом послании разошлись по Трансваалю и Оранжевой республике как круги по воде. И очень скоро после того как запылали бурские фермы, многие семьи, особенно из числа тех, что потеряли на войне своих мужчин, погрузились на фургоны и двинулись на запад. Возобновившееся наступление англичан с каждым днем и с каждой пройденной армией Китченера милей лишь усиливало этот исход. Несмотря на то что с октября 1904 года на линии Лоренсу-Маркиш — Дальний работало уже шестнадцать транспортных пароходов, непрерывно перевозивших желающих переселиться, лагерь под Лоренсу-Маркишем безудержно разрастался. И вот теперь настало время отряду Грауля отправиться туда…

Глава 9

— Что… ЧТО?!! — Я яростно стиснул подлокотники кресла и замер. Мышцы свело судорогой.

Канареев стоял напротив меня весь белый и растерянно комкал в руках листок с сообщением.

— Это точно?! — выдохнул я, со свистом выпустив воздух сквозь зубы.

Канареев с натугой склонил поседевшую голову. Ну еще бы, такой реакции он от меня не ожидал. Нет, в том, что я буду недоволен, более того — жутко недоволен, возможно даже приду в ярость, он не сомневался, но такого…

— Викентий Зиновьевич, оставьте меня, пожалуйста, — тихо попросил я.

Канареев молча поклонился и вышел, а я остался сидеть, чувствуя себя так, будто из меня вырвали кусок мяса. Причем не где-нибудь, а в районе сердца.

Эшли убили. Она исполнила-таки свою мечту, заработав на рыночных колебаниях в связи с Англо-бурской войной почти сто миллионов долларов и очень ловко подыграв Кацу. В результате мы выручили на продаже акций Трансваальских золотых приисков без малого два миллиарда долларов, что, по моим прикидкам, составляло где-то двадцать восемь — тридцать миллиардов в сопоставимых ценах начала XXI века.

Но эти деньги взялись не из воздуха. В нынешней Америке еще не овладели подобным искусством — возможно, потому, что здесь пока не было Федеральной резервной системы. Так что те деньги, которые перешли в наши руки, как и в руки нескольких десятков тех, кто сумел воспользоваться приступами паники, последовательно возникавшими во время Русско-японской и Англо-бурской войн, были кем-то потеряны. И этих «кого-то» данное обстоятельство просто взбесило. Ну как же, у них было все — связи в высших кругах, самая свежая и секретная информация, газеты, купленные судьи и прокуроры, огромные финансовые резервы и… долгий опыт хитрых рыночных комбинаций, с помощью которых именно они грабили всех остальных. В установленных ими правилах игры возможность потери денег ими самими даже не предусматривалась. Как такое могло произойти?! Это… это… неслыханная наглость! За это кто-то должен немедленно поплатиться! Они вообще не должны терять деньги, их протестантский Господь облек их правом отнимать деньги у других и класть их в собственный карман! А тут из их кармана наглые выскочки посмели вытащить не просто деньги, но огромные деньги! Ведь общая сумма заработанного нами составила куда более двух миллиардов долларов. Деньги, полученные за акции, мы не стали обращать в золото или еще каким-то образом обналичивать и выводить из САСШ. Нет, Кац пустил их в оборот, умело играя на волнах паники, тем успешнее, что как минимум две из них инициировал он сам. Оркестр из купленных журналистов, политиков, проповедников, рыночных гуру и распространителей уличных слухов, который нам удалось создать в САСШ, в истории этого мира не был задействован еще ни разу. Сама мысль о чем-то подобном не могла прийти никому в голову в нынешнем времени. До столь широкой гаммы задействованных сил и высокого уровня согласованности мастера информационной войны дойдут только к первому нефтяному кризису 1973 года. Но я-то пришел из 2011-го, причем с уровня, на котором можно оперировать, только хорошо разбираясь в приводных ремнях и мировых рынков, и международной политики. А Кац оказался великолепным учеником… Так что в настоящий момент мы владели в САСШ акциями и собственностью на сумму почти три с половиной миллиарда долларов в текущих ценах с перспективой, что их стоимость в ближайшие три-пять лет как минимум удвоится. И среди всех приобретений нам достались два не последних американских банка. И один из них, «Kuhn, Loeb & С°», был генеральным агентом по размещению японского займа в САСШ.

Те, кто потерял деньги, не смирились. После короткого периода растерянности и даже паники наши враги сплотили свои изрядно поредевшие шеренги (понесших наибольшие потери никто поддерживать не стал — наоборот, помогли нам оприходовать их истекающие долгами останки, ухватив те куски, которые успели). И попытались вернуть свое, никак не ограничивая себя в средствах и методах. Ну да в это время людей, поступающих с конкурентами в соответствии с христианскими добродетелями, в топовом бизнесе САСШ просто не существовало. Конкурентов не просто разоряли, не гнушаясь нанимать разбойничьи шайки для порчи имущества и срыва поставок, но и убивали различными способами. Вот и с нами никто не церемонился. Два последних года большинство фирм, открытых нами в САСШ для управления тамошними активами, подвергались сильному давлению. Против них разворачивались оголтелые газетные кампании, им вчинялись многомиллионные иски, а когда мы смогли успешно отбить все атаки, началось и прямое физическое давление. Трое управляющих были убиты, еще несколько десятков человек — от руководителей до простых письмоводителей — избиты. Попытки воспользоваться услугами агентства Пинкертона ничего не дали. Похоже, владельцы этого агентства оказались слишком многим обязаны тем, кто давил на моих людей. Пришлось идти более затратным и более долгим путем, то есть создавать собственные структуры. Для чего мы решили широко привлечь южан. Их ненависть к янки за время, прошедшее с момента окончания Гражданской войны (а с момента ее окончания прошло сорок лет, уж не знаю «только» или «уже»), слегка поутихла. Тех, кто дрался с янки с оружием в руках, с каждым годом оставалось все меньше, а молодое поколение входило в жизнь уже в новом мире. Но эта ненависть никуда не делась. Я по своим посещениям США в XXI веке помнил, что у многих на юге — у шерифов, предпринимателей, водителей-дальнобойщиков, в придорожных кафе и кабинетах политиков висел флаг Конфедерации. А уж сейчас…

В общем, я решил сделать ставку на южан. И она полностью себя оправдала. Созданное на мои деньги детективное агентство Юджина Карпентера, выходца из Атланты и бывшего капитана вооруженных сил САСШ, получившего ранение на Кубе и комиссованного подчистую, зарекомендовало себя выше всяческих похвал. Первоначально агентство с многозначительным названием «Юг» специализировалось исключительно на предоставлении охранных услуг, но довольно быстро набрало вес и авторитет, расширило сферы деятельности и сейчас уже стало обслуживать и сторонних клиентов, составив конкуренцию самому Пинкертону.

Выиграв у наших оппонентов войну (пусть и финансовую), мы мало-помалу начали выигрывать у них и мир. В чем нам, кстати, очень помогла свара между англичанами и американцами за контроль над Трансваальскими золотыми приисками. Американцы утверждали, что теперь компания принадлежит им, поскольку созданный под это дело консорциум владеет девяносто семью процентами акций. Англичане же заявляли, что никакой такой компании Трансваальские золотые прииски не существует, поскольку не существует государства, давшего этой компании права на разработку недр.

Свара, постепенно разгораясь, тянулась около года, до того момента, когда американский управляющий, посланный в Трансвааль, был подло убит англичанами. После чего ситуация взорвалась, и у наших американских недругов образовалась такая головная боль, что им стало не до нас… То есть англичане-то утверждали, что американский управляющий был убит бурами. Но американцы как-то выяснили, что пуля, прикончившая его, была выпущена из «ли-энфилд». И англичане так и не смогли внятно объяснить, с какого бодуна бурам именно в этот один-единственный раз вздумалось стрелять из говенной английской винтовки вместо своей привычной и куда более точной, надежной и удобной «руски». Короче, невнятным объяснениям англичан никто в САСШ не поверил.

В общем, все шло более или менее хорошо… Ну, я так считал до сегодняшнего дня, пока Канареев не доложил мне о том, что Эшли убили.

Хотя сегодняшний день у меня был заполнен до отказа, я спустил все свои дела, фигурально выражаясь, в унитаз, провалявшись в спальне и яростно страдая от непереносимого желания напиться, понимая, однако, что пока этого делать нельзя. Сначала следовало запустить процесс реакции на этот вызов, явно брошенный лично мне. О наших взаимоотношениях с Эшли Лоутон было известно очень небольшому кругу людей, но я был совершенно уверен, что уж наши-то противники информацию накопали.

Совещание того, что можно было назвать «антикризисным штабом», я собрал в семь часов вечера. Вопреки тому что в прийти в себя мне так и не удалось. Я даже не ожидал, что смерть Эшли произведет на меня такое впечатление. Не мальчик уже, дважды не мальчик и во всякие любови не очень-то верю. Да и не жена она была мне и не мать моих детей, а вот поди ж ты… По-этому началось совещание не совсем адекватно. Когда я задал вопрос, что мы будем делать, Канареев твердо ответил мне:

— Всё, что вы только пожелаете.

— Всё? — криво усмехнулся я, почувствовав, как внутри снова поднялась волна глухой ярости.

— Всё, — твердо ответил Канареев.

И, окинув взглядом сидевших за этим столом, я увидел, что их глаза смотрят на меня спокойно и прямо.

— Всё… — вновь повторил я и глухо скрипнул зубами. — Вот дьявол, сейчас мне очень хочется, чтобы убили всех — Рокфеллера, Херста, Лееба, Моргана, Вандербильта, Куна и еще сотню человек, в надежде на то, что среди тех, кого прикончат, точно окажется тот, кто отдал приказ убить Эшли. И тот, кто молчаливо одобрил это. И тот, кто знал, что такой приказ существует или хотя бы догадывался, но ничего не сделал, чтобы остановить их. И тот, кто сам хотел сделать это, но не успел, или испугался, или пожалел денег, но хотел, сука, хотел! — Я оборвал себя и шумно выдохнул.

Все молча смотрели на меня.

— Но я не могу, не имею права, — чуть отдышавшись, продолжил я. — Поэтому нам надо решить, что мы действительно можем сделать и как это сделать так, чтобы то, что мы сделаем, не пошло во вред ни нам, ни стране. То есть, во-первых, мы должны точно, слышите, совершенно точно установить, кто действительно убил Эшли Лоутон. Сбором информации займетесь вы, Викентий Зиновьевич, и вы, Яков Соломонович. И искать будете с двух сторон. Викентий Зиновьевич будет рыть землю в поисках исполнителей и их связи с заказчиками своими привычными методами, а Яков Соломонович оценит, кто понес от действий леди Лоутон и наших наибольшие потери, а также кто в деловом мире был настроен к ней наиболее негативно. Вполне возможно, в конце концов эти заходы с противоположенных сторон приведут к одной точке. А если и нет, я не сомневаюсь, что они дополнят друг друга. — Я сглотнул и продолжил: — Далее, кроме непосредственно виноватых в смерти Эшли Лоутон, которые заслуживают самого сурового наказания, мы, несомненно, выявим и некоторое количество тех, кто тоже виноват, но не настолько, чтобы заслуживать смерти. Мы возьмем на заметку и их. И сделаем так, чтобы они тоже пожалели о том, что оказались как-то замешаны в этом деле. Потому, Яков Соломонович, помимо всего того, что вы будете делать в САСШ для розыска людей, замешанных в гибели Эшли Лоутон, постарайтесь подготовить почву и для этого. — Я скрипнул зубами, а затем, развернувшись, подошел к кувшину с водой, стоявшему на столике в углу кабинета, налил стакан и залпом выпил, слыша, как мои зубы стучат о стеклянный край. Это помогло мало, ну да хоть как-то… — Далее, мы должны решить, как именно накажем тех, кто заслуживает самого сурового наказания. Что это будет — пуля, нож, яд… Как ее убили?

Канареев вскочил, будто юный подпоручик перед полковником.

— После окончания спектакля она вышла из «Форти-Сикс-стрит», одного из бродвейских театров, и подошла к двери своего автомобиля. В этот момент к ней приблизился довольно хорошо одетый мужчина, достал револьвер и трижды выстрелил в упор. Свидетели сообщили, что слышали, как он кричал нечто вроде «трансваальская сука» и «русская подстилка»… — Тут Канареев осекся, увидев, как изменилось мое лицо.

Я несколько мгновений крепился, затем не выдержал и глухо зарычал. Все сидевшие за столом побелели. Ну еще бы, таким они меня никогда не видели. Да я сам, блин, себя таким никогда не видел!

Слегка успокоившись, я быстро свернул совещание, повелел всем присутствующим подготовить предложения в рамках уже изложенного мною, и вернулся в спальню, где меня ждала литровая бутыль шустовского коньяка. В тот вечер я вылакал ее в одно рыло.

Утро началось хреново. Литр коньяка на нос да почти без закуски — в моем возрасте все-таки очень и очень много. Но дело было даже не в этом. Во-первых, меня разбудили. Представьте себе, каково это — быть разбуженным при таком похмелье. И во-вторых, меня разбудил не кто-нибудь, а сам государь-император, который приехал с женой, дабы выразить мне свое самое горячее сочувствие… Сей факт привел меня в еще более дурное настроение, поскольку явно свидетельствовал о том, что в моем окружении есть стукач. Причем на достаточно высоком уровне. Ибо наблюдать мою вчерашнюю неадекватность мог только близкий круг людей, а доступ к информации о ее причинах имел еще более близкий. Кроме того, столь быстрое появление государя в моем дворце со словами соболезнования означало, что стукач рядом со мной стучит на самый верх. То есть если и не лично Николаю, то как минимум тому, кто имеет право внеочередного доклада императору. И не то чтобы я так уж этому поразился — ну ясно же, что, если секретная служба государства не имеет возможности негласно контролировать фигуру, подобную мне, это не говорит ни о чем ином, кроме как о полной некомпетентности подобной секретной службы. Да и не сказать, чтобы контроль меня так уж сильно напрягал. Наоборот, я считал его даже полезным. Николаю и так наушничают про меня все кому не лень, начиная с Витте и заканчивая бароном Фредериксом, а если почитать «прогрессивную» прессу… Так что поступление из моего окружения более-менее правдивой информации о моих действиях и их настоящих мотивах было скорее благом, чем недостатком. Но все-таки иметь стукача в самом ближнем круге — это не «комильфо», совсем не «комильфо»…

Впрочем, после Русско-японской войны «прогрессивная» пресса слегка подуспокоилась. Более того, кое-кто из «прогрессивных» деятелей даже начал отзываться обо мне положительно. Причем — вот ведь свойство человеческой психики всегда находить удобные для себя обоснования своих поступков — вовсе не из-за моей роли в победе, что являлось едва ли не самым частым поводом положительного отношения ко мне. Ну как может культурный и образованный человек показать хоть малейшую толику одобрения такому гнусному и отвратительному делу, как война? Ну и что, что она — неотъемлемая часть современного мира? С точки зрения высших гуманистических идеалов, война — абсолютное зло, поэтому упоминать ее всуе хуже, чем ругаться матом как пьяный кучер. Поэтому никаких упоминаний о войне в этом «приличном» обществе не звучало и мне снисходительно ставили в заслугу другое — то, что я первым из всех русских промышленников ввел у себя на заводах инспекции и придерживался политики строгого соблюдения законодательства об охране труда. Что благодаря не менее чем наполовину содержащемуся за мой счет Обществу вспомоществования народному образованию ежегодно в стране строится уже по три тысячи новых школьных зданий. Что именно на мои деньги созданы Уральский, Магнитогорский, а в настоящий момент находятся в процессе создания еще и Сибирский и Дальневосточный университеты. Что благодаря моему же Обществу вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей Россия получила уже более двадцати тысяч инженеров, химиков, оптиков, финансистов, металлургов, юристов, геологов, причем не вместо, а кроме тех, кто и так обладал возможностями для того, чтобы стать таковыми. То есть из числа тех, кто имел таланты, но без моей помощи никогда бы не получил возможности. Но в общем, я не обольщался тем, что российская интеллигенция меня наконец-то оценила по заслугам. Скорее всего, дело было в том, что тот самый «народ», который русская интеллигенция всегда так превозносила на словах, но в действительности держала за тупое бессловесное стадо, каковое она, умная и просвещенная, непременно возглавит и поведет к свету, на этот раз в отношении ко мне определился четко и однозначно. И все «предводители народа» были просто вынуждены присоединиться к его ясно выказанной воле, хотя многие сделали это скрипя зубами. А может, дело было в том, что после покушения на меня, а особенно после возвращения с Русско-японской войны ветеранов, за ругань в мой адрес стало гораздо легче получить в морду вместо аплодисментов, как это частенько случалось ранее.

Вообще, война с Японией, которая велась на имеющиеся в бюджете деньги и не заставляла затягивать пояса и урезать пайки, изрядно оживила страну. Кругобайкальская железная дорога, задействованная еще до окончания строительства, заметно повысила пропускную способность Транссиба, а интенсивные военные перевозки привели к тому, что дорога не только вышла на самоокупаемость, но и начала активно развиваться. Повсеместно укреплялись насыпи, «легкие» рельсы массово заменялись на «тяжелые», строительство капитальных мостов вместо временных мостовых переходов сейчас шло едва ли не в три раза быстрее ранее установленного графика, а кроме того, развернулись широкомасштабные работы по укладке второго пути. К концу 1905 года протяженность двухпутной колеи на Транссибе превышала однопутную уже минимум в шесть раз. Короче, Транссиб, в прежнем варианте истории окончательно введенный в строй где-то в 1913 году, в настоящий момент должен был достичь своей полной пропускной способности не позже 1907-го, максимум 1908 года. Вследствие чего я дал команду моему паровозостроительному заводу начать проектировать новый паровоз — специально для Транссибирской магистрали, раза в два мощнее, чем паровоз серии «О», являющийся сейчас основной машиной российских железных дорог, и с колесной формулой где-то ноль-пять-ноль…

В общем, транспортная доступность Забайкалья и Дальнего Востока резко улучшилась. Все это привело к тому, что программа заселения Дальнего Востока, на которую было завязано очень многое, начала двигаться вперед семимильными шагами. Поставленный на нее от правительства с правами министра бывший саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин (вот ведь как судьба сыграла — в прошлой истории он прославился, кроме всего прочего, переселением в Сибирь, а тут отвечал за переселение людей еще дальше) придумал и воплотил в жизнь еще несколько идей, весьма продвинувших программу. Во-первых, из семисоттысячной армии (подкрепления на Дальний Восток продолжали прибывать даже после начала действия соглашения о прекращении огня) около ста пятидесяти тысяч должны быть демобилизованы (то есть, конечно, уволены в запас, поскольку мы обошлись без мобилизации) в два ближайших срока. И Николай с подачи Столыпина объявил, что в награду за проявленный в этой войне героизм он готов обеспечить всех демобилизующихся землей по сотне десятин на каждого, из которых не менее половины будут пахотными. Но именно здесь, в Приморье. А также уволить в запас два срока одновременно и дать тем, кто поселится здесь, беспроцентную ссуду с рассрочкой на десять лет для обустройства. Георгиевским же кавалерам и вообще безвозмездную. Так мы получили разом не только первые сто — сто пятьдесят тысяч переселенцев, но еще и рабочие руки, способные создать на Дальнем Востоке и в Забайкалье всю инфраструктуру для приема и обустройства переселенцев. Ну и положительную роль сыграло также и то, что первая партия переселенцев состояла из молодых, здоровых мужиков, прошедших войну и привычных к тяготам, поэтому способных пережить массу нестыковок и недоработок, всегда сопровождающих запуск нового дела, гораздо спокойнее, чем те, кто будет обременен семьей.

Из Южной Африки к нам хлынул целый поток буров, а также осевших в Трансваале за последние двадцать лет, с начала золотой лихорадки, французов, итальянцев, испанцев, голландцев, шведов, датчан и прочих, потерявших в Англо-бурской войне почти все, что имели, но настроенных вернуть себе обеспеченную жизнь во что бы то ни стало. Буры и те, кто приплыл к нам вместе с ними, согласно моему распоряжению, расселялись вдоль КВЖД, как раз в той самой полосе отчуждения в одну версту, которую она имела по договору с Китаем, а также по обе стороны от этой полосы. Я даже выделил деньги на выкуп земель и иной собственности у проживающих там маньчжуров и других местных народностей. Надеялся создать вдоль КВЖД некую «полосу безопасности» шириной версты в три-четыре, а в идеале и во все десять. Денег у нас сейчас было много, земля же в Маньчжурии после массовой депортации стоила дешево… Севернее этой «полосы безопасности» я планировал расселять русских и иных европейцев, которых удастся сюда заманить, южнее — филиппинцев. А уже вдоль Амура и Уссури, по обеим берегам этих рек, должны были обживаться русские. К тому моменту, когда придет время помогать маньчжурам «восстанавливать» свое государство, я рассчитывал скорректировать его северную границу так, чтобы КВЖД осталась на нашей территории. А если не получится — все равно с таким национальным составом вновь образованное государство должно оказаться для нас более легким в управлении.

Кроме того, нам удалось-таки изрядно поторговать своей морской победой. Два броненосца нашей последней серии были проданы Греции прямо у достроечной стенки. Еще четыре заказали другие страны, и сейчас они уже были спущены на воду. Также у нас имелись заказы на восемь броненосных крейсеров, три из которых были оборудованы новейшими паротурбинными двигательными установками. И два из этих трех — уму непостижимо! — заказала нам Германия, а последний — Франция. Это было самым явным признанием того, что наше кораблестроение вышло на передовые рубежи. Ну да в настоящий момент таким набором патентов по турбинным двигательным установкам, которым владела Россия, не могло похвастаться ни одно государство. Даже англичане. И вообще, в расхожей речи корабельных инженеров всего мира паровые турбины именовались «русским типом» судового двигателя, несмотря на то что первопроходцами в их установке на суда были все-таки англичане. Просто мы эти турбины сразу стали применять массово, проводя политику постепенного, но полного вытеснения паровой машины. Во всяком случае, в качестве двигателя для боевого корабля. Впрочем, мы развивали и еще один тип судового двигателя — дизельный, но в этой области шли почти вровень с немцами, даже слегка отставали. Поскольку дизель у нас ставился больше на разные вспомогательные суда, типа «наливняков», транспортов снабжения и тому подобного. Немцы же пытались разрабатывать дизели почти под все типы своих судов, хотя это у них пока получалось не очень. Во всяком случае, на крупные корабли они также планировали в основном ставить турбины. Как бы там ни было, «немецким типом» судового двигателя в мире считали именно дизель.

Англичане озаботились-таки строительством своего «Дредноута», но все шло к тому, что мы успеем достроить и передать покупателям все заказанные ими боевые корабли до его появления. Потому что речи о том, что он будет, как в том прошлом, что я помнил, построен всего за год, в настоящий момент не шло. Во-первых, похоже, здесь анализ Русско-японской войны слегка задержался либо привел не к таким однозначным выводам, отчего конкурс на проект будущего «Дредноута» был объявлен лишь в конце 1905 года. Во-вторых, сыграло роль то, что Англо-бурская и Русско-японская войны здесь шли параллельно и анализ действия линейных сил русских и японцев был во многом заслонен огромными финансовыми потерями от действий бурских вспомогательных крейсеров на британских коммуникациях. Адмиралтейству была поставлена задача срочно увеличить флот скоростных крейсеров — охранителей британской торговли. И эта задача в глазах депутатов английского парламента была важнее, чем строительство «бронированных монстров», оказавшихся бесполезными даже против страны, чей флот составлял всего лишь несколько вооруженных пароходов. Так что первый лорд адмиралтейства Джон Арбетнот Фишер был здесь более стеснен в маневрах, чем в другом варианте истории. Ну и в-третьих, моя агентурная сеть в Лондоне подсуетилась, сообщив заинтересованным лицам, что, ежели некий корабль будет построен быстрее, чем обычно строятся подобные корабли, то адмиралтейство вполне может аннулировать заказы на уже строящиеся, объявив, что они вот так сразу и оптом устарели. Ну а дальше обо всем позаботились уже сами владельцы верфей.

Заложенные во время Русско-японской войны новые пороховые и оружейные заводы были достроены и успешно введены в действие. Хотя в прессе и развернулась дискуссия насчет того, насколько они нужны. Война, мол, кончилась и длилась она недолго, так что и уже имеющихся заводов нам хватит. Причем не только для наступившего мирного, но и для будущего военного времени тоже. Мол, как показала практика, с появлением нового, более эффективного оружия, войны будут скоротечнее, поэтому уже имеющиеся заводы смогут создать запасы вооружения и боеприпасов для короткой и победоносной войны. А заложенные и частично построенные заводы лучше продать по бросовым ценам (их же все равно перепрофилировать надо будет) и сэкономленные деньги пустить на поощрение наших героев-воинов. Но я продавил и окончание строительства, и увеличение заказа на боеприпасы и оружие, размахивая как флагом расходом боеприпасов. Использование пулеметов, для которых по действующим нормативам положено было иметь по пять тысяч патронов (ну с потолка был взят норматив), привело к тому, что к окончанию войны почти все запасы патронов, которые военная промышленность сумела создать к ее началу, были выбраны. Средний расход патронов на один пулемет за время этой не очень долгой и не такой уж интенсивной войны превысил пятнадцать тысяч. Средний! Некоторые экземпляры достигли расхода патронов в пятьдесят тысяч на ствол. Точно так же обстояло дело и с расходом боеприпасов к винтовкам и артиллерийским орудиям. Так что нормы боеприпасов придется увеличивать в разы, а то и на порядок. Чем я и воспользовался как аргументом…

Да и вообще прошедшая война поставила множество вопросов и по тактике использования вооружения, и по боевым возможностям оружия, и по штатному расписанию подразделений, частей и соединений. Хотя новое вооружение было выше всяческих похвал. Восьмидесятисемимиллиметровка показала себя отличным орудием. Даже ее шрапнельный снаряд изрядно повреждал глинобитные китайские фанзы, частенько используемые японцами в качестве укрытий, в то время как японским орудиям более мелкого калибра они были не по зубам. Что уж говорить о фугасных, которые составляли половину штатного боезапаса. При том фугасные были приняты на вооружение не благодаря, а вопреки мнению передовой части артиллеристов, настаивавших на едином снаряде. Военное министерство пошло на компромисс с министерством финансов, поскольку фугасный снаряд обходился чуть ли не в два раза дешевле шрапнели. Но показал он себя очень неплохо, особенно при использовании против хорошо окопавшегося противника. Еще лучше показали себя стосемимиллиметровые гаубицы. Именно они и послужили тем главным аргументом, который окончательно подвиг старательно окопавшуюся японскую армию поддаться на предложение русских и начать отходить с занимаемых позиций в сторону «продуктовых складов». Гаубичный снаряд весил восемнадцать килограммов, то есть был в два раза тяжелее пушечного, имел куда больший запас взрывчатого вещества и заметно более крутую траекторию — при достаточной плотности огня окоп или траншея были от него не слишком хорошей защитой, в чем японцы быстро убедились. И это послужило главным стимулом начать принимать предложения русских. Так что, хотя в войне успели поучаствовать всего три батареи гаубиц, концепции «один калибр — один снаряд» был нанесен ощутимый удар. Во всяком случае, в русской армии. Что создало неплохие предпосылки для проталкивания на вооружение армии второго дуплекса более мощного калибра. Но не сразу. Пока еще надо было пройти этап анализа итогов войны и выработки на их основе предложений по модернизации и переоснащению армии и флота. Да и, если честно, не до того мне было. В настоящий момент я был сильно занят совершенно другими делами…

Разговор с Николаем прошел ожидаемо плохо. Я страдал, хлебал воду, отворачивался, стараясь отвести метровый «выхлоп» от племянника и его жены, все время пялившейся на меня «воловьими» глазками, в которых стояли этакие трогательные слезы, регулярно кивал и мямлил что-то вроде: «Спасибо», «Я понимаю», «Я благодарен вам за то, что вы пришли разделить со мной мою боль», но на самом деле мечтал только о том, чтобы император и его супруга поскорее убрались от меня подальше и я мог бы принять таблетку аспирина, из которого, как известно, в основном и состоит такой популярный антипохмелин, как «Алкозельцер», запить его лимонным соком, а затем отшлифовать все добрым литром рассола. Но племянник, а особенно его супруга все никак не хотели уходить.

Вообще-то в этом варианте брак у Николая сложился, на мой взгляд, более счастливо, чем в том, что сохранился только в моей памяти. Хотя, конечно, без того накала страсти, что был с Аликс. Генриетта Мария, в православии ставшая Марией Филипповной, тезкой своей свекрови, оказалась куда менее амбициозной, чем Аликс. И гораздо более умной. Так что ее влияние на супруга никогда не выставлялось напоказ, а это, несомненно, немало способствовало популярности Николая, воспринимаемого всеми как самостоятельная фигура, а не как марионетка собственной жены. Вот только с детьми у него по-прежнему не складывалось. У Николая и Марии уже подрастали четыре дочери, но сын пока не получался. Впрочем, сейчас Мария была беременна в шестой раз (одна беременность закончилась выкидышем), и медицинские светила в голос утверждали, что непременно будет мальчик. На чем они основывались — неизвестно. УЗИ здесь пока не изобрели.

Наконец выпроводив гостей, я быстренько провел реабилитационные мероприятия, закончившиеся до кучи получасовым пребыванием в парной, и, приведя себя в порядок, вернулся к делам, из которых выпал на сутки с лишним.

Сразу после окончания войны я начал активно вкладываться в Дальний Восток, Забайкалье и Якутию. Первыми же пароходами я вывез из Трансвааля всю геологическую службу компании, так что полноценная экспедиция на Колыму ушла весной 1905 года. К моему глубокому удивлению, о том, что на Колыме имеется золотишко, здесь уже отлично знали. И даже были попытки организовать его промышленную добычу. Но они окончились ничем. Во многом из-за того, что слухи о золоте в Сибири не были чем-то таким уж из ряда вон выходящим. «В Сибири много где золотишко-то имеется, так что подумаешь — еще на одной речке нашли. А сколько его там-то? Одному мужику на лето работы? Да и золотишко мало добыть-то. Его еще вывезти надобно, а там, сам знашь, закон — тайга, прокурор — медведь. Людишки, что по тайге за золотишком бродят, стрелять без предупреждения приучены. И жаловаться там некому. А Колыма-то — она далё-о-око». Вот так и сгинули две экспедиции, снаряженные купцами для оценки возможности промышленной разработки колымского золота…

Ну да со мной такой номер пройти не мог по определению. Во-первых, я точно знал, что на Колыме есть запасы золота, пригодные для промышленной разработки. И во-вторых, те ресурсы, которые я мог выделить, а главное, выделил для освоения колымского золота, были просто несопоставимы с теми, что выделялись на это ранее. Так, две выдвинувшиеся на Колыму геологические экспедиции одной охраны имели четыре сотни штыков и сабель. Впрочем, на охрану возлагались не только охранные функции. Я официально оформил в Горном ведомстве лицензию на организацию добычи полезных ископаемых на территории почти в миллион десятин. Большинство же артелек, промышлявших добычей золота не только на Колыме, но и вообще в Сибири, никаких лицензий не имели. Вообще. Так что с момента получения мною официального документа те артели, что промышляли на переданных мне землях, становились преступниками. И перед охраной экспедиций была поставлена задача поиска и отлова одиночных старателей и старательских артелей на «моей» территории. После чего перед ними ставился выбор: либо они начинают работать на меня, что означало предоставление моим людям всей имеющейся у них информации, сдачу золота именно мне, ну и так далее, либо их просто вышвырнут. На самом деле положение этих людей отнюдь не ухудшилось, а как бы даже и улучшилось, ибо цены в моих приемных пунктах выставлялись ничуть не меньшие, чем те, по которым они сдавали золото ранее. А вот закупки в моих лавках они могли делать на десять процентов дешевле, чем в остальных, — конечно, если расплачивались не деньгами, а купонами, которые можно было получить в моих же золотоприемных пунктах вместо рублей. Поначалу желающих получать за золото никому непонятные купоны было крайне мало. Но затем народ распробовал — ассортимент-то в моих лавках был широкий. Уже через два года рублями старатели брали не более половины суммы, вторую предпочитая получать в купонах. В результате не менее половины уплаченной за золото суммы возвращалось мне через торговлю, поскольку отоварить купоны можно было только в моих лавках. Да и из второй половины немалая часть опять же попадала ко мне, так как в двух городках Колымских золотых приисков, возникших позже на месте базовых лагерей обеих экспедиций, все было устроено так же, как в Трансваале, то есть все торговцы и содержатели трактиров работали только с разрешения СБ и уплачивали процент от выручки.

Кроме того, две геологические экспедиции были отправлены на среднее течение Вилюя для поиска кимберлитовых трубок. И основной причиной тому было отнюдь не мое желание заработать на драгоценностях. Нет, алмазы мне нужны были по совершенно другой причине. Мое станкоинструментальное производство вышло на такой уровень, что мы начали производить алмазный инструмент. А поскольку ни о каких российских алмазах до сих пор и речи не было, нам пришлось закупать камни за границей. В связи с Англо-бурской войной и временным прекращением добычи алмазов в Кимберли, цены на них взлетели до небес, но в принципе мне это пошло на пользу. В Кимберли наступающие войска буров захватили несколько пудов необработанных алмазов, и Грауль сумел по-братски разделить их с бурским правительством. Все самые крупные и дорогие камни, которые было легко опознать, ушли бурам, а мы забрали себе остальные, по стоимости едва составившие десятую часть, зато по объему — девять десятых. Так что года на три-четыре дефицитным сырьем мой станкоинструментальный завод был обеспечен.

Кстати, вследствие подорожания алмазов, цены на подобный инструмент тоже взлетели, и мы могли выбирать рыночную стратегию — либо снять сливки прибыли, либо забрать себе рынок, выставив очень привлекательные цены. Ну и, естественно, я избрал рынок. Я в любых ситуациях придерживался стратегии создания избыточных мощностей и развития экспортного потенциала. Да и я не сомневался, что к тому моменту, когда закончатся те алмазы у которые мы сперли в Кимберли, у нас уже появятся свои собственные.

Кроме вышеперечисленных, я снарядил еще пару экспедиций. Одну к истокам реки Сырьяга, где в мое время стоял известный город Воркута, а вторую на реку Мульдай, где располагалось Быстринское месторождение полиметаллических руд, содержавшее железо, медь, серебро и золото. А еще начались изыскательские работы для строительства металлургического завода в Уссурийске, которому предстояло работать на угле Сучанского месторождения и Сахалина и на железной руде Маньчжурии. Медеплавильный завод планировалось строить где-нибудь между Читой и Быстринским месторождением или прямо на оном. Кстати, медеплавильный завод должен был строить не я, а Тесла, который закончил с плотиной и вывел наконец свои алюминиевые заводы на полную мощность. Так что Россия обещала стать с 1906 года мировым лидером в производстве алюминия, не просто обогнав вторую в списке страну, а сразу сделавшись производителем двух третей всего алюминия в мире. И теперь Тесла решил вернуться к электричеству, к которому испытывал неодолимую тягу, для чего и подыскивал сейчас себе новую площадку. Впрочем, кроме меня, сюда, на Дальний Восток, потянулась толпа предпринимателей. Настежь распахнутые ворота в Китай и Корею привлекали многих. Похоже, мои намерения насчет того, чтобы не строить в Маньчжурии и Корее высокотехнологичных предприятий, вскоре пойдут псу под хвост… Впрочем, я собирался надавить на Николая и добиться, чтобы все инвестиции, кроме как в сельское хозяйство, транспортную инфраструктуру, лесозаготовки и горнорудную промышленность, на территории Маньчжурии и Кореи обложили стопроцентным налогом. То есть вкинул рубль в дело — изволь столько же внести в казну. А чтобы корейцы и китайцы не сильно возмущались, отдадим эти деньги им. Вряд ли денег будет так уж много, но на порадоваться дополнительному доходу — хватит. А вот на территории севернее Амура и восточнее Уссури — наоборот, предоставим льготы. Но совершенной уверенности в том, что мне удастся это сделать, я не имел. Витте точно на дыбы встанет. Однако поборемся, поборемся…

Короче, заниматься перевооружением и реформированием армии времени у меня совершенно не было. Я пустил все военные дела на самотек. Ну, пока. Года три-четыре у нас есть, вот и попытаемся хотя бы запустить новый промышленный рывок, теперь уже на восточной окраине Империи, а там посмотрим.

Следующие несколько дней мы занимались прикидками, что нам может понадобиться в САСШ. Я почти пришел в себя, но все равно любое упоминание Эшли заставляло меня стискивать зубы и сжимать кулаки. На продвижение дел это, слава богу, влиять перестало. Так что спустя полторы недели из Санкт-Петербурга, Баку, Варшавы, Гельсингфорса начали уезжать за границу люди — одиночки и под видом семейных пар, а то и путешествующих компаний. Кто сразу в Нью-Йорк, а кто сначала в Лондон, Гавр, Штеттин, Кадис и уж потом в Нью-Йорк, Бостон, Филадельфию. Ехали те, кто заставит всех имевших отношение к смерти Эшли заплатить по счетам.

Глава 10

Капитан армии САСШ в отставке Абрахам Ричардсон был доволен собой. Он уже в довольно юном возрасте сумел правильно оценить себя и строил свою жизнь в соответствии с этой оценкой. Ричардсон знал, что он намного выше окружающего его быдла и заслуживает куда больше того, что дает ему этот несправедливый мир. Если подворачивалась возможность, он брал недостающее сам. А иногда он делал это, даже если такая возможность ему вроде как не подворачивалась. В подобных случаях приходилось изрядно поднапрячься, чтобы скрыть следы своих действий, и это ему не очень нравилось. Он же брал то, что принадлежало ему по праву — праву высшей личности, недооцененной окружающими. Поэтому необходимость скрывать свои действия изрядно его раздражала. Но иначе было нельзя. До предела ханжеское общество никогда не простило бы ему, если бы он начал действовать открыто. А ведь капитан жаждал не только богатства. Ему хотелось еще и признания. Признания окружающими того, что он — элита, что он достоин восхищения, что он — пример для подражания. И сейчас капитан считал, что находится в шаге от того, чтобы этого добиться. Или даже сделал этот шаг…

Утро началось как обычно. Капитан встал довольно рано, позавтракал, а затем вышел на верхнюю палубу и сел в шезлонг, чтобы выкурить сигару. Погода была отличная, почти неизменный на такой высоте и в открытом океане ветер заметно ослаблялся несколькими стенками открытых кафе, разбросанных по верхней палубе, и наклонными тентами, натянутыми то тут, то там. Выкурив сигару наполовину, Ричардсон вскинул руку и щелкнул пальцами. Рядом с ним почти мгновенно возник официант. Капитан еле заметно улыбнулся. Все-таки он вышколил этих лентяев. В начале путешествия ему иногда приходилось ждать по полминуты или щелкать пальцами несколько раз, а однажды он даже поскандалил: «Понабрали поляков,[70] кретины!» Зато сейчас…

— Кофе, — небрежно, сквозь зубы бросил Абрахам Ричардсон.

Официант так же мгновенно исчез. И появился спустя две минуты с дымящейся чашкой капучино. Это изобретение итальянских монахов-капуцинов капитан попробовал впервые здесь, на круизном лайнере «Тибр». Как, кстати, и русскую икру, и осетрину, и многое другое, на что он имел право изначально, но что раньше было ему недоступно. И вообще, сейчас, спустя две недели после того как взошел на борт этого корабля, капитан не сомневался, что, решив укрыться от возможной погони на «Тибре», он попал в десятку. Ну кто будет искать его посреди океана, да еще на лайнере, две недели пребывания на котором стоят годовой зарплаты среднего клерка? Его работодатели, представляющие угрозу в первую очередь, скорее будут выслеживать его где-нибудь на западном побережье или в глухих лесах Монтаны. Но только не здесь. А между тем именно здесь его настоящее место.

Такие лайнеры появились на восточном побережье САСШ не так давно, всего около трех лет назад. Вообще-то, идея строить роскошные корабли для отдыха, а не для перевозки пассажиров была не нова. В Европе уже существовало нечто подобное. По слухам, была какая-то компания в Англии, совершавшая прогулочные рейсы между северными островами Британии и Исландией; что-то такое было у немцев на Балтике, но в Атлантике — нет. Обеспеченный американский класс предпочитал отдыхать в Европе, а трансатлантики, совершающие регулярные рейсы туда и обратно, обеспечивали вполне достойные комфорт и развлечения. Ну, для тех, кто мог за это заплатить. Так что появление лайнеров вызвало у обеспеченной публики настоящий шок. Сама концепция корабля, который предназначен только и исключительно для развлечений, не укладывалась в головах практичных американцев. А уж то, как это было сделано… Роскошные каюты, лучшие из которых имели по пять спален, несколько концертных залов, где шли бесконечные концерты, спектакли и шоу, рестораны, кафе, ювелирные магазины, лавки колониальных товаров, магазины самой свежей лондонской, парижской, берлинской и римской моды, собственная ежедневная газета, собственный иллюстрированный журнал — свежий номер к каждому новому рейсу, — многочисленный вышколенный персонал, бросающийся исполнять любую просьбу клиента, как гончая на лисицу, и главное блюдо — казино! О, казино — это было что-то с чем-то. В пуританской Америке казино считалось принадлежностью полубандитских притонов. А в подавляющем большинстве городов и штатов игорные заведения были строго запрещены,[71] дабы не смущать умы и не портить атмосферу. Ну ведь понятно же: где казино — там грязь, блуд, поножовщина. Но казино на лайнере и близко не соответствовало ожиданиям. Оно было настоящим дворцом, где игра казалась не смыслом и содержанием, а всего лишь невинным развлечением собравшейся под его сводами высшей знати. Толпы вышколенных слуг, элитные напитки, безукоризненно одетые дилеры во фраках с бабочкой. И никаких бандитских разборок. Если кто-то из посетителей начинал вести себя неадекватно, к нему устремлялись не вышибалы, а… санитары. Один укол — и успокоившегося буяна препровождали в его каюту, где он проводил ночь под наблюдением медицинского персонала. Короче, здесь все, буквально все было обставлено по высшему классу… Неудивительно, что эти, как их назвали, круизы стали пользоваться бешеной популярностью. И хотя таких круизных лайнеров вдоль восточного побережья САСШ курсировало уже три штуки, все равно очереди на них растянулись месяца на три. Впрочем, компания обещала, что в ближайшее время очереди изрядно уменьшатся, а то и вообще исчезнут, поскольку она перегонит с Балтики еще три подобных парохода. Там круизы практиковались с 1902 года и тоже пользовались бешеной популярностью. Так что по Балтике у компании ходили уже восемь пароходов. И еще четыре спешно достраивались. Вот когда их спустят на воду, три из числа уже имеющихся тут же будут отправлены в САСШ. Некоторые удивлялись, почему сюда перегонят старые суда, а не только что построенные, но компания объясняла это тем, что желает предоставить американцам наилучший сервис и потому отправляет в САСШ свои корабли с самым опытным персоналом. И американцам такой подход очень импонировал.

На обед Ричардсон спустился в русский ресторан «Ковер-самолет», который был самым большим и популярным на лайнере. Пассажирам второго класса приходилось записываться в очередь, чтобы посетить его, но для пассажиров первого класса в обед никакой записи не требовалось. Так что капитан прошел в зал, небрежно шевельнув подбородком в ответ на подобострастный поклон метрдотеля. Интерьер ресторана был отделан в стиле модерн, стены украшала коллекция картин — на некоторых из них причудливо одетые люди летали на разных предметах обихода, тех же коврах, метлах, больших деревянных ведрах и так далее; на других художники запечатлели реальные samolets. Русские выпускали уже три модели, и все три пользовались огромным спросом в мире, потому их силуэты были прекрасно знакомы капитану, хотя этим новым увлечением — авиацией — он интересовался не слишком. Ну баловство же, недостойное солидных людей.

Обед, включавший в себя черную и красную икру в сделанных из сливочного масла вазочках на колотом льду, осетрину горячего копчения, уху из стерляди и рыбный расстегай вкупе с лафитничком ледяной «Великокняжеской», несомненно лучшей русской водки, привел капитана в превосходное расположение духа. И наполнил энергией. Так что вместо того чтобы посетить какое-нибудь из уже начавшихся шоу, он вновь поднялся на верхнюю палубу, решив прогуляться. В конце концов, завтра рано утром «Тибр» возвращается в Нью-Йорк — стоит напоследок воспользоваться возможностью подышать морским воздухом. Врачи утверждают, что это весьма полезно для жизненных сил организма.

В этот час верхняя палуба была практически пуста. Погода слегка испортилась, набежали тучи, усилился ветер, к тому же в многочисленных концертных залах лайнера уже начались дневные программы, поэтому здесь было занято всего несколько шезлонгов, две парочки стояли у подветренного борта, держась за руки, а в дальнем конце прогулочной палубы, в самом носу, виднелась одинокая женская фигурка. И весьма неплохая. Такая, что капитан почувствовал волнение. Конечно, с этими корсетами легко ошибиться — некоторые дамы утягивают себя так, что даже сесть не могут, но что-то ему подсказывало, что у этой мисс и под корсетом все в порядке. А у Ричардсона уже три недели не было девки…

Прогулявшись по палубе два раза, он не выдержал и, подойдя к женщине, решительно спросил, выпятив грудь:

— Мисс, могу я предложить вам кофе?

Несколько мгновений ничего не происходило, затем незнакомка повернула голову, и капитан почувствовал, как его сердце дало сбой. «Да она красавица!..»

— Вы? — Она на мгновение задумалась. — Пожалуй, да.

Сердце капитана снова пропустило удар, на этот раз от связки «вы — пожалуй, да», но он постарался, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул. Что такого произошло-то? Просто женщина оценила его по достоинству. Это говорит лишь о ее уме и наблюдательности. Вытянув руку вверх, он привычно щелкнул пальцами.

— Чего изволите, сэр? — послышалось буквально через секунду.

В глазах красавицы мелькнуло удивление.

— Два кофе, — небрежно бросил Абрахам Ричардсон. Недолго поколебавшись, он решительно добавил: — И брют, французский, от того монаха… ну, вы знаете.

— Да, сэр, «Dom Pérignon», сэр, одну минуту, сэр.

— Хм, как вы их… — изумленно произнесла женщина. — На меня они реагируют куда медленнее.

Ричардсон самодовольно усмехнулся:

— Ну… просто это быдло чувствует, с кем имеет дело. Я умею сразу же поставить себя. Абрахам Ричардсон, капитан армии САСШ в отставке, — представился он настоящим именем. Ну понятно же, надо быть идиотом, чтобы опасаться чего-то сегодня, в последний день круиза.

— Стелла Линдсей, — мило улыбнулась его собеседница.

— Вы путешествуете одна?

— Нет, с подругой, но она получила срочную телеграмму и была вынуждена сойти в Филадельфии. Вместе со своей тетушкой, которая путешествовала с нами. А я из Нью-Йорка, поэтому решила остаться. Завтра рано утром буду дома.

Капитан почувствовал, как его охватывает предвкушение. Одинокая молодая женщина, на которую он явно произвел впечатление… Но сначала следовало побольше узнать о ней.

Спустя полчаса, после того как литровая бутылка французского шампанского была уполовинена, капитан знал, что мисс Линдсей не принадлежит ни к какой влиятельной семье. Ее отец был владельцем табачной лавки в Нью-Йорке, и его средств в обрез хватило, чтобы устроить дочь в престижный женский колледж. А в это путешествие она попала благодаря отцу подруги, богатому торговцу фруктами из Филадельфии, который подарил дочери билеты по случаю окончания женского колледжа, милостиво позволив ей взять с собой однокашницу. Но приставил к девушкам для присмотра пожилую родственницу. Впрочем, прелестница проговорилась, что опасения подружкиного отца имели под собой основания, поскольку нравы в колледже, несмотря на всю его престижность (а возможно, благодаря ей), были весьма свободными. Девушки очень надеялись неплохо поразвлечься и здесь, но приставленная к ним старая мымра все испортила. Они даже в казино были всего два раза, пожаловалась Стелла. Абрахам тотчас предложил исправить эту несправедливость.

Последовавший за сим вечер капитан запомнил смутно. Спустившись в казино, они прошли по всем столам, от «блекджека» до «крэпса», и, уже изрядно накачавшись шампанским, приземлились за рулеточным. Тем более что для игроков за столами выпивка была бесплатной. Ричардсон начал осторожно, сперва ставил на «красное-черное», но потом разошелся, перейдя к «дазенс», а затем уже к «корнер», «стрит»[72] и даже одиночным ставкам, чего до сих пор себе не позволял. Игра не шла, но ему было наплевать. Стелла сидела рядом и отчаянно хохотала. Впрочем, он и сам вел себя весьма непотребно, а в какой-то момент даже поймал себя на том, что громко ругается:

— Сука, дрянь, русская подстилка! Она оставила без денег множество достойных людей! Я сам… — Ричардсон осекся, соображая, о ком это он. А припомнив, скривился. Эту… тварь мало было убить. О, с каким удовольствием он не застрелил бы ее, а… четвертовал, вырвал глаза, расколотил бы ей череп! Из-за нее весь его капитал, который он копил столько лет, отказывая себе во многом, отчаянно ввязываясь в весьма сомнительные дела, терпя лишения, пошел псу под хвост. А ведь он вкладывался не просто так — только по советам очень и очень непростых людей. И имел основания считать, что его вложения абсолютно верны и надежны…

— А я восхищаюсь Трансваальской Королевой, — внезапно произнесла Стелла.

— Эта… — захлебнулся от возмущения Ричардсон. — Да что ты можешь понимать! Да она… да если б… Жаль, что я… э-э… убийца выпустил в нее только три патрона!

— Какой ты грубый, — капризно надув губки, буркнула Стелла.

И Абрахам опомнился. Черт, проклятое шампанское… вместе с ликером и пивом напрочь отбило мозги. Он настороженно окинул взглядом соседей по рулеточному столу. Но все вроде бы были увлечены игрой и не обратили на его пьяную болтовню внимания.

— Прости, дорогая, — вымученно улыбнулся капитан, — просто с этой женщиной у меня связаны не слишком хорошие личные воспоминания.

— Тогда нечего было затевать о ней разговор, — недовольно огрызнулась Стелла.

Абрахам нахмурился. Он затеял о ней разговор?.. Вот черт, как же это случилось? Впрочем, вполне даже может быть. Уж очень многое его с ней связывало. В конце концов, эта тварь, послужив причиной его разорения, так же послужила и причиной восстановления его положения. За ее убийство Ричардсону выплатили столько денег, что он вернул свое с лихвой. Даже учитывая то, что он не пришел за второй половиной обещанного. Ну да он и не собирался. Исполнителей такие люди в живых не оставляют. Но это вовсе не означало, что он отказался от денег совсем. Нет, он придет за своим чуть позже. Когда кончатся те деньги, которые ему уже выплатили. Капитан сделал выводы из понесенных потерь и решил более ни во что не вкладываться, а пожить в свое удовольствие. В конце концов, он всегда знал, что рожден именно для такой жизни — в роскоши и удовольствиях — и лишь какая-то ошибка судьбы не позволила ему сразу получить то, чего он был несомненно достоин.

Казино они покинули далеко за полночь. Стелла уже была вполне готова, поскольку так наклюкалась, что могла вертикально передвигаться, только повиснув на его руке. Ой интересный у них был, похоже, женский колледж… Остановившись у двери своей каюты, капитан быстро окинул взглядом пустынный коридор, а затем, прислонив свою красавицу к стене, склонился к замочной скважине. Он и сам крепко набрался, поэтому попал в замочную скважину ключом только с третьего раза. Наконец замок сочно щелкнул, и Ричардсон начал распрямляться, собираясь подхватить Стеллу и втолкнуть ее в каюту. Но, к его удивлению, там, куда он ее поставил, девушки не оказалось. Зато сзади, за его спиной послышался какой-то шорох. Капитан начал разворачиваться, и в этот момент его затылок взорвался резкой болью…

Когда Абрахам Ричардсон очнулся, он обнаружил, что находится в своей каюте, но привязан к креслу. Напротив сидел высокий крепкий мужчина с коротко подстриженными волосами, изрядно тронутыми сединой, и смотрел на него. В руках у мужчины был массивный брелок с ключами — судя по всему, от собственного номера капитана.

— Очнулись? — приветливо спросил незнакомец и, наклонившись, потрогал узлы на веревках, притягивающих запястья Ричардсона к подлокотникам кресла. — Как, не жмет, удобно?

Вот сука! Стелла подставила его, это точно. Ну почему ему так не везет с женщинами?! Уже вторая становится роковым препятствием в его судьбе. Ну ничего, первой он отплатил сполна. Даст Бог, и вторая свое получит. Ричардсон попробовал выругаться, но из заткнутого кляпом рта послышалось только невнятное мычание.

Сидевший перед ним человек неодобрительно покачал головой:

— А вот ругаться не надо, не надо… Нехорошо это. Некультурно. — Он вздохнул, а потом неожиданно этак доверительно сообщил: — Хотя мне и самому часто хотелось. Ну, пока тебя искали. Эк ты ловко спрятался-то, мил человек. Насилу отыскали.

Капитан похолодел. Он считал, что напали на него лишь потому, что за время путешествия он недрогнувшей рукой спустил в казино почти пять тысяч долларов (причем пятую часть за один сегодняшний вечер) и захватившим его людям нужны только деньги. Так что за свою жизнь он особенно не опасался. Да и деньги… после двух недель путешествия у него при себе осталось всего около двухсот долларов. А местная межбанковская касса должна была уже закрыться — она работала с девяти утра и до ухода последнего посетителя казино, из казино же они с этой сукой ушли последними. А еще сегодня был последний вечер круиза — завтра касса точно не откроется. И потому раздеть его как липку никому не светит. Даже если у него и заберут наличные, уже завтра утром, после того как «Тибр» отшвартуется в Нью-Йорке, ему достаточно будет добраться до банка, чтобы вновь стать вполне обеспеченным человеком… Однако слова сидевшего перед ним преступника (а как его еще можно назвать?) развеяли надежды капитана на то, что им занялись просто как денежным клиентом. Получается, искали именно его, капитана Абрахама Ричардсона. А искать его могли только по одной причине…

Незнакомец внимательно наблюдал за пленником, и мысли, проскочившие в голове капитана, как видно, не составили для него никакой тайны. Потому что в ответ на мысли Ричардсона он кивнул:

— Да, батенька вы мой, да, совершенно верно. Именно из-за этого мы вас и искали. Ну как же вы так — убили женщину, а еще офицер… — И его лицо приняло этакое сокрушенное выражение.

Капитан несколько мгновений недоуменно смотрел на незнакомца. Ему казалось, что он попал в сумасшедший дом. Преступник, проникнувший в его собственную каюту, лишивший свободы действий и передвижения его, гражданина самой свободной страны в мире, обвиняет его самого в совершении преступления! Да, он, Абрахам Ричардсон, грохнул эту суку, эту русскую подстилку, эту тварь, из-за которой все деньги, что он сумел скопить путем непрекращающейся схватки с этим миром за свое, кровное, изначально положенное ему, пошли прахом. И что? Он только расплатился по счетам — и не более. Он в своем праве, понятно?!!

— Ну, похоже, он все понял, — облегченно вздохнул сидевший перед ним человек и, бросив взгляд куда-то за спину капитана, произнес непонятную фразу: — Konchai s nim, Musa. Vremia. — После чего встал и отошел в сторону.

А в следующее мгновение Абрахам Ричардсон, все еще пылавший праведным гневом — ведь ему посмели поставить в вину то, что он считал своим неотъемлемым правом! — внезапно почувствовал, как кто-то за его спиной жестко взял его за волосы и резким, но сильным движением опрокинул голову назад, открывая беззащитное горло.

Последним, что увидел капитан Ричардсон в этой жизни, был высверк лезвия кубачинского кинжала…

Труп пассажира первого класса обнаружила горничная, пришедшая прибирать каюту. Ее отчаянный визг разнесся по всем семи палубам, так что к распахнутой настежь двери каюты, около которой блевала бледная как смерть горничная, сразу же сбежалась едва ли не половина экипажа. После того как все пятеро рискнувших заглянуть внутрь смельчаков присоединились к горничной в ее занятии, капитан лайнера приказал закрыть дверь каюты до прихода полиции и выставить около нее пост.

Из полицейских, прибывших по вызову, ни один не удержался от того, чтобы повторить подвиг горничной. Даже вызванный ими патологоанатом, многое повидавший в своей жизни, и то признал, что с трудом подавил рвотный позыв, увидев «это». Ну еще бы — в каюте на кресле сидел человек, горло которого было аккуратно разрезано от уха до уха, а сквозь разрез выпущен язык, свешивающийся сейчас почти до верхней пуговицы дорогого двухсотдолларового пиджака, будто чудовищный галстук. А ниже, прямо под этим галстуком, на его коленях стояла фотография красивой женщины, на которой размашистым почерком было написано: «Он ее убил!»

За следующую неделю тиражи газет на восточном побережье САСШ взлетели до величин, каких они достигали только во время Испано-американской войны. Даже отгремевшие не так давно Русско-японская и Англо-бурская войны, в которых американские интересы также были затронуты довольно существенно, и то не вызвали такого роста тиражей. А все потому, что в течение недели после опубликования сенсационного репортажа об убийце Трансваальской Королевы, труп которого был найден на борту роскошного круизного лайнера «Тибр», полиция обнаружила еще три точно таких же трупа. Один в Филадельфии, второй в Ричмонде, а третий в Атланте. У всех троих были одинаково разрезаны шеи, а языки выпущены в разрез. Так что даже отсутствие фотографий Трансваальской Королевы Эшли Лоутон в их руках не позволяло ошибиться в том, что являлось причиной этих убийств. Газетчики довольно быстро раскопали, что все трое были давно знакомы и имели отношение к некоторым очень грязным делишкам. Двое из троих даже привлекались к суду. Правда, вызванные в суд свидетели неожиданно прямо на заседании отказались от своих первоначальных показаний, и эти двое тогда отделались легким испугом… Но здесь не Европа, здесь Америка, и всем прекрасно известно, как делаются такие дела. Когда к тебе в дом однажды ночью постучится компания громил, которым откуда-то отлично известно о том, какие показания ты дал местному шерифу, и один из них «вежливо» попросит подтвердить в суде под присягой, что ты ошибся и ничего такого не было, в то время как остальные будут держать на прицеле (да еще и лапать) твою жену, одетую только в ночную рубашку, и испуганных детей, — ты быстро откажешься от любых показаний. Так или иначе, предположения о том, что покойники были как-то связаны со смертью Трансваальской Королевы, уже после третьего убийства, в Ричмонде, окончательно окрепли. А после четвертого превратились в уверенность.

А вот о том, кто мог стоять за этими убийствами, некоторое время гадали. Сначала появилась версия, что это некий тайный возлюбленный убитой, действующий в одиночку. Затем стало понятно, что убийце-одиночке такое не под силу и что действует целая организация. Наконец, рупор Херста «Нью-Йорк морнинг джорнэл» прямо указала на «тайного любовника Трансваальской Королевы — великого князя и дядю русского императора». Но, несмотря на крайнюю разнузданность статьи, обвинявшей ее героя во всех смертных грехах, общее отношение к этой версии неожиданно оказалось восторженным. Предположение, что загадочный русский аристократ мстит убийцам своей возлюбленной, затронуло романтические струны в очень многих душах. Тем более что на следующий день после опубликования статьи в «Нью-Йорк морнинг джорнэл» в нескольких газетах появились мелодраматические истории о любви американки и русского великого князя, вроде бы подтверждающие правоту версии «цепных псов Херста», но представляющие русского в весьма благоприятном свете. А еще в нескольких были высказаны предположения, что попытка замазать грязью великого князя вызвана тем, что сам Херст имеет отношение к убийству этой вне всякого сомнения неординарной женщины и шумихой в прессе пытается отвратить неизбежное…

Это предположение буквально взорвало общественное мнение. О Херсте давно ходили нелицеприятные слухи, а о том, что именно он нанял людей, потопивших в гавани Гаваны американский броненосец «Мэн», что стало поводом к Испано-американской войне, говорили вообще открыто.

Но самая большая бомба рванула еще через день, когда версия о причастности Херста к смерти Трансваальской Королевы нашла неопровержимое и сенсационное подтверждение. Великий и ужасный Уильям Рендольф Херст, только накануне прибывший на ранчо покойного отца, сенатора Джорджа Херста, в Северной Калифорнии, по предположению недоброжелателей просто сбежав из Нью-Йорка из страха перед неведомыми мстителями, был найден убитым. Причем найден в том же виде, что и четыре предыдущих трупа, то есть с «колумбийским галстуком», как это назовут через сто лет, и с фотографией Эшли Лоутон с короткой надписью: «Ты отмщена».

А еще через день на кладбище в Саванне, на могиле Эшли Лоутон кладбищенский сторож обнаружил гигантский букет из двухсот свежайших роз с запиской: «Прости, я не успел». Когда же рывшие носом землю журналисты вышли на хозяйку оранжереи, где были приобретены эти розы, она по предъявленной ей фотографии великого князя мгновенно опознала мужчину, купившего у нее букет. И вся Америка умиленно ахнула…

Добравшийся через некоторое время до Санкт-Петербурга Канареев, узнав об этом факте, долго хохотал, потому что спутать покупавшего такой здоровый пук цветов Мусу с великим князем не смог бы даже вдребодан пьяный извозчик. Но предприимчивая владелица оранжереи, тут же переименовавшая ее из «Фиалки» в «Великокняжескую», по слухам, утроила обороты.

Еще одним побочным эффектом этой истории стал выход в САСШ в течение полугода трех официальных биографий великого князя и шестнадцати романов, в которых действующими лицами были русский аристократ и американка. А также негласный циркуляр Государственного департамента — согласно ему, великому князю Алексею Александровичу запрещалось ступать на территорию САСШ. Зато всякое давление на наши структуры в этой стране прекратилось как по мановению волшебной палочки. Похоже, деловые люди решили не связываться с отморозком, способным пойти на такое из-за какой-то там любви. В их среде было принято убивать, пытать и размазывать врагов в блин только из-за таких серьезных вещей, как деньги…

Отголоски этой американской эпопеи донеслись и до России, сделав мою личность весьма популярной в молодежных кругах. После того как в печати прошла серия публикаций по «материалам расследований деятельности организаций, признанных террористическими на территории Российской империи», у молодежи случилось обрушение кумиров. И начался активный поиск новых. Нет, многие уже были найдены. Например, о контр-адмирале Брилеве-втором мечтала каждая вторая гимназистка, невзирая на то что кавалер передвигался на деревянном протезе. Впрочем, стараниями Евгения Сергеевича Боткина на моем заводе медицинских инструментов и оборудования сейчас вовсю шли эксперименты по созданию ножных протезов нового типа, с так называемой пружинной ступней. Идея возникла из очередных моих сумбурных «представлений о будущей медицине», набросков американского протезиста Бли и потенциала наших мастеров и инженеров. Вполне вероятно, вскоре герой Чемульпо получит новую механическую ногу, куда более удобную в обращении, чем предыдущие. Среди женской части прислуги и крестьянства чрезвычайно популярен был морпех кондуктор Булыга, могучий гигант, отличившийся в десантах на Сахалин и Хоккайдо. На слуху были еще несколько десятков фамилий воинов-героев. Но чем больше проходило времени после войны, тем меньше народ восхищался чисто военными подвигами. Так что моя слегка престарелая тушка, засветившаяся в романтической истории, внезапно взлетела на пик популярности. Я даже удостоился очередного визита племянника с женой, во время которого всю дорогу ловил на себе заинтересованные взгляды Марии Филипповны, по весне разрешившейся от бремени великолепным мальчуганом без каких бы то ни было наследственных болезней.

Положительное отношение ко мне еще больше поддержало объявленное во всеуслышание решение о том, что мы с доктором Гозио как совладельцы патента на новый медицинский чудо-препарат «Панацелин» готовы передать его любому заинтересованному лицу бесплатно. Сам «Панацелин», представляющий собой все тот же пенициллин, у нас производился уже на двух медицинских фабриках. Еще три строились, и одна из них должна была полностью отойти Гозио в качестве платы за доведение идеи до практической реализации. Они с Боткиным разругались из-за того, что Евгений Сергеевич считал, что пенициллин должен быть безвозмездно отдан человечеству, а Гозио настаивал на непременном патентовании и извлечении максимальной прибыли. Я дождался момента, когда их противостояние достигло пика и уже даже им самим стало ясно, что без вмешательства некоего авторитета со стороны они не просто не придут к согласию, но и вообще не будут способны хоть как-то сотрудничать, а затем предложил компромисс. Пенициллин мы запатентовали, но именно как «Панацелин» — не технологию, а вещество с определенными характерными свойствами. А затем объявили, что готовы передать формулу препарата всем заинтересованным лицам безвозмездно, убив тем самым, по моим прикидкам, сразу сотню зайцев. Ибо теперь практически все новые антибиотики и сходные по фармакологическому действию препараты попадали под определение «Панацелина» и никаких патентов на них взять уже было невозможно. Так что даже если позже кто-то изобретет нечто новое раньше нас — запатентовать это он не сможет. Да оно и к лучшему. Выплаты за патенты в покинутом мною будущем составляют львиную долю стоимости лекарств, делая большинство из них недоступными многим людям. И, как это ни странно звучит, тормозя прогресс в области медицины. Ибо фирмы — обладатели патентов зачастую придерживают выход на рынок новых, более эффективных лекарств, пока не закончатся патенты на старые. Возможно, наша хитрость, как и наш пример, смогут хоть немного изменить ситуацию… К тому же финансово мы все равно оказались в выигрыше. Ибо, не обладая технологией, развернуть быстрое производство препарата было просто невозможно. Даже зная конечную формулу, наши будущие конкуренты должны были пройти заново весь путь от лабораторных исследований до разворачивания промышленного производства, на что даже в таких странах, располагающих отличными химиками, фармацевтами и мощной промышленной базой, как Германия, Англия, Франция или САСШ, потребуется не менее пяти лет. Мы же объявили, что наша технология производства пока недоработана, небезопасна и мы будем готовы выставить ее на продажу не ранее, чем через несколько лет. А пока можем предложить сам препарат. Почти все сказанное было истинной правдой. Технология действительно была совсем не отработана, и себестоимость препарата по меркам моего времени просто зашкаливала. Одна доза «Панацелина» обходилась нам в сорок нынешних копеек, а с учетом всех накладных расходов — на сильную охрану, расширение производства и прочее — так и во все семьдесят. Но продавали-то мы его по цене вдесятеро большей. И все равно все произведенное расходилось буквально с колес. Так что все затраты на разработку пенициллина мы вернули в течение первого года продаж. А сейчас я уже окупил и все свои расходы на создание медицинского центра. Ну а через пару-тройку лет, даст Бог, обкатаем технологию, снизим себестоимость и покроем своей продукцией не только Россию, но и Европу, и САСШ, как бык овцу. Пусть потом с нами конкурируют…

Но добрые отношения Гозио и Боткина это так и не восстановило. Поэтому я предложил Гозио построить за мой счет фармакологическую фабрику по производству «Панацелина» и лабораторию при ней в Харькове и пообещал отпустить его в свободное плаванье. Он мужик талантливый, с мозгами и при таких условиях из России точно не уедет. А мы получим еще один мощный фармакологический концерн, что пойдет стране только на благо. Я вообще хорошо относился к тому, что многие из тех, кто «оперился» в моих структурах, потом уходили на вольные хлеба. Чем вызывал удивление не только у окружающих, но и у соратников (ну, за исключением самых близких, которые не только успели привыкнуть к такому выверту моего сознания, но и прониклись моими идеями). Как это, плодить себе конкурентов? Совершенно идиотское дело с точки зрения любого предпринимателя… Однако я знал, что делал. Я вот убежден, что, будь в покинутой мною России два «Газпрома», у нас в стране уже давно бы не осталось ни единого, даже самого захолустного домишки, не подключенного к газу. Да и цены на голубое топливо заметно снизились бы, причем безо всяких грозных указов правительства и законодательно установленных максимумов. И в этом времени я собирался сделать все, чтобы конкуренция внутри страны была бы не менее, а лучше более сильной, чем на внешнем рынке. В этом случае все иностранные конкуренты будут нашим родным производителям на один зуб. А для этого число местных производителей нужно было множить и множить. Чем я с удовольствием и занимался. К настоящему моменту в стране существовало и успешно развивалось около двух сотен предприятий, созданных выходцами из моих производств, четыре из которых уже достигли уровня, когда их вполне честно будет именовать концернами. С моим они, конечно, сравниться не могли, но вот с Обуховскими или Путиловскими заводами выступали на равных. А Тесла их даже и переплюнул.

Переселенческая программа на Дальний Восток тоже набирала обороты. Ее развитие продвигалось настолько успешно, что она своим, так сказать, крылом, изрядно накрывала и Сибирь. Хотя в Сибири и на Алтае льготы переселенцам были меньше, чем на Дальнем Востоке, но какая-то часть переселенческого потока все равно оседала по пути. А поток был очень велик. Потому что на Дальний Восток устремились не только русские, но и поляки, финны, латыши, литовцы, армяне, а также греки, в основном с территории Османской империи, болгары, румыны, чехи, венгры, сербы, шведы и немцы. Уж больно заманчивые легенды Ходили о том, как устроились те, кто ухватил удачу за хвост, поверив мне и согласившись переселиться в мою магнитогорскую «вотчину», и о тех, кто сумел «оседлать» бурный русский промышленный рост. Вот и эти люди не хотели упускать своего шанса. Многие, кстати, считали, что я по-прежнему являюсь наместником Дальнего Востока, хотя я оставил этот пост еще в конце 1905 года, и это служило еще одним, дополнительным стимулом для переселения…

Я так прикинул, что нам удалось «откусить» едва ли не половину того переселенческого потока из Европы, который в истории, кою здесь знал только я, устремился в САСШ. Но, что естественно, три четверти переселенцев составляли подданные Российской империи, эмиграция которых почти прекратилась. Ну еще бы, зачем ехать за рубеж, если можно изменить свою жизнь к лучшему, просто переместившись в границах собственной страны? Кроме того, Столыпин представил в правительство свою программу по земельной реформе, очень сильно напоминавшую ту, которую он осуществлял в той истории, которую я помнил. Ну, на мой, признаю, совершенно дилетантский взгляд напоминавшую — то есть всякие хутора, отрубы, выход из общины и переселение.

Я до сего момента лично земельными вопросами практически не занимался, только в рамках моей переселенческой программы. Хотя собирался начать в ближайшее время. Дело в том, что проект с круизными лайнерами Болло, которые к настоящему моменту плавали не только по Балтике, но и по Средиземноморью и даже вдоль восточного побережья САСШ, кроме денежного потока принес нам еще и массу закладных на поместья. Проживающее остатки былой роскоши российское дворянство с жаром накинулось на новые развлечения и безудержно спускало в наших плавающих казино свои последние владения. Так что уже к концу 1905 года у меня образовалась собственность в семьсот двадцать тысяч десятин земли, с которыми я не особенно знал, что делать. Нет, участки общей площадью около ста тысяч десятин, расположенные вблизи крупных городов, судоходных рек, узловых железнодорожных станций, я на всякий случай зарезервировал под будущее строительство промышленных предприятий, на случай если в этом возникнет необходимость. Еще тысяч семьдесят я отвел под строительство дорог. Была мысль сделать так, чтобы первые в мире автобаны (ну называться-то они точно будут иначе) появились именно в России. Но это было дело очень отдаленного будущего. Я считал, что строительство дорог такого класса имеет смысл начинать, только когда общая численность автотранспорта в прилегающих к автобану регионах превысит сто тысяч… Что делать с остальным — я не знал. Однако в январе 1906 года я получил сразу два письма — от историка, экономиста, статистика и исследователя русской общины Миклашевского,[73] которого Тимирязев пригласил в свой институт из Харьковского университета еще в 1898 году, и от агронома-новатора Овсинского.

Миклашевский заклинал меня «как патриота России» приложить все усилия для скорейшей отмены выкупных платежей и предпринять все меры для спасения русской общины, «которая есть естественный механизм, выработанный русским крестьянством для приспособления оного к условиям изменяющейся внешней среды и наиболее отвечающий всем его глубинным потребностям». А Овсинский просил меня как «человека, известного своей любовью к полезным новациям», беспристрастно оценить изобретенную им «новую систему земледелия», которая отвергается официальной наукой «по аргументации, каковую любой разумный человек счел бы совершенно дурацкой».

Сначала эти письма меня слегка позабавили. Насчет выкупных платежей я был поверхностно в курсе, но считал их даже в чем-то полезными. Во всяком случае, для переселенческих программ. Крестьянство вообще очень консервативно, его сложно сдвинуть с места или хотя бы заставить внести в привычный ритм жизни какие-то изменения. Мне же нужно было как раз оторвать крестьянина от привычных мест и заставить отправиться туда, где, как я считал, обязательно должны появиться новые русские поселения и новые рабочие руки. Так что теоретически получалось, чем хуже будет крестьянину на его привычном месте, тем меньше потребуется усилий, чтобы он наконец-то с этого места стронулся и устремился к новой, более успешной жизни.

С общиной все было не так уж однозначно. Нет, мнение Столыпина о том, что с общиной надо что-то делать, поскольку она является мощным тормозом развития экономических отношений в деревне, зачастую гася предпринимательские порывы отдельных личностей, я понимал и принимал. Но в то же время община, которая и являлась реальной владелицей крестьянской земли, несмотря на то что после ликвидации крепостного права крестьяне номинально имели собственные наделы, вполне меня устраивала, например, с демографической точки зрения. Регулярное перераспределение наделов внутри общины происходило «по душам», «по едокам» или «по работникам» — это побуждало русское крестьянство рожать детей, служило стимулом едва ли не лучше, чем выплаты Всероссийского православного попечительского совета, которые счастливые семьи, окрестившие седьмого младенца, получали через местных батюшек. Кстати, мои первоначальные расчеты сумм на содержание попечительского совета оказались неверны. Два с лишним миллиона составлял естественный прирост населения, то есть превышение рождаемости над смертностью, а общее число народившихся в стране детей было куда больше. Так что финансирование обходилось мне ежегодно в более крупную цифру, чем я думал ранее. Поскольку вновь избранный Патриарх оказался сторонником объединительных тенденций, в данный момент церковь семимильными шагами двигалась в сторону подписания Акта о каноническом общении со староверами, и львиная доля пожертвований в фонд попечительского совета шла именно от них. Причем этот денежный поток был настолько велик, что попечительский совет затеял еще несколько программ, одна из которых была архитектурно-реставраторской, направленной на восстановление церковных святынь времен до Раскола…

Что же касается Овсинского, я поначалу решил, что он из числа тех самых «изобретателей вечных двигателей», каких везде и во все эпохи не счесть. Однако, перечитав оба письма, я понял: что-то в них обоих меня слегка зацепило. И поручил Карташеву, заместителю Канареева, исполняющему его обязанности во время пребывания Викентия Зиновьевича в САСШ, разузнать об Овсинском, после чего решил организовать нашу совместную встречу. Судьба нередко подбрасывает нам некие подсказки, которые мы за суетой чаще всего не замечаем. Одновременное прибытие писем от этих людей я посчитал именно подсказкой.

Доклад Карташев представил через неделю. И должен сказать, что после его прочтения я очень заинтересовался Иваном Овсинским. Дело в том, что он написал мне из киевской тюрьмы — был арестован по «Закону о чрезвычайном противодействии антигосударственной деятельности» как член организации, внесенной в список террористических. И хотя война у нас вроде как была закончена, то есть прекратилось и действие сего закона, но следствие по отдельным делам арестованных в соответствии с ним еще велось. Насколько я знал, таково было негласное распоряжение МВД. Тем арестованным, которые состояли в организации, но не засветились в подготовке и осуществлении терактов либо антигосударственных выступлений, ничего особенно не грозило. Однако наверху посчитали полезным подержать их в тюрьме, дабы получше запомнили, каково оно там бывает. Даже для тех, кто уже подвергался тюремному заключению, этот новый опыт должен был стать более показательным. Потому что если раньше к «политическим» отношение было лучше, чем к уголовным, причем как среди осужденных, так и среди полицейских, после принятия закона все изменилось кардинальным образом. Режим содержания «политических» стал жестче, а ежели оным не повезло очутиться среди уголовников… В общем, Овсинскому в тюрьме явно приходилось несладко. Несмотря на это, в его письме не было ни единого намека на просьбу поспособствовать изменениям в его судьбе. Это был вопль человека, отчаянно болеющего душой за дело. Такому человеку отказать — себя не уважать!

Так что, когда изрядно похудевший Иван Евгеньевич вышел-таки за ворота тюрьмы, его встретил предупредительный молодой человек и со всем уважением препроводил в авто, которое доставило его на вокзал, где ему уже был куплен билет в поезд Киев — Санкт-Петербург. Миклашевский также явился в назначенное время. И спустя всего сутки у меня в кабинете оказались два человека, один из которых был одет в роскошную бобровую шубу, а второй — в поношенное пальто, пропитанное вонью тюремной камеры. Но вот взгляд у этих на вид совершенно разных людей был одинаков. В нем светились воля, уверенность в собственной правоте и… надежда.

— Что ж, господа, — улыбнувшись, начал я, — у каждого из нас троих есть свой интерес. Мой состоит в следующем. У меня внезапно образовались обширные земельные угодья в Центральной России и частично в некоторых других регионах, и мне хотелось бы использовать их с максимальной эффективностью. Ваш, Иван Николаевич, интерес состоит в том, чтобы попытаться сохранить крестьянскую общину, которую вы считаете едва ли не панацеей от всех крестьянских бед. Вы, Иван Евгеньевич, изобрели «новую систему земледелия», которая, как я понял, наиболее эффективна как раз в зоне рискованного земледелия. И я готов предоставить вам обоим возможность доказать вашу правоту…

Проводив гостей, я долго сидел и смотрел на огонь в камине. За окном было темно. Ну да в конце ноября темнеет рано. Скоро Новый год. В такое время как-то даже тянет подвести некоторые итоги…

Прошло уже двадцать три с половиной года, как я появился в этом мире. И теперь я могу точно сказать, что многое изменилось. Россия сейчас гораздо сильнее, чем прежде. Причем ее сила заключается отнюдь не в оружии. И даже не в мощной промышленности. Главное — другими стали люди. Но я пока не знал, достаточно ли этих изменений для того, чтобы история моей страны пошла по другому пути.

Что ж, я еще жив, и время еще есть, а значит, и шансы всё изменить — тоже.

Эпилог

Сэр Эфраим Эверсон сидел в углу приемной премьер-министра Великобритании на жестком кожаном диванчике с высокой спинкой и ждал. Из России он выбрался на шхуне финских контрабандистов, за немалые деньги доставивших его до Мариехамна. А уже оттуда его забрали опять же контрабандисты, но уже шведские. К тому моменту он был дважды ранен — в ногу и в голову, донельзя измучен и жутко подавлен. Несколько лет его работы в Российской империи — вполне успешной работы, надо сказать, — окончились полным провалом. Большинство из тех, кого он так заботливо взлелеивал все эти годы, сидели по тюрьмам, те же, кто остался на свободе, рванули из страны, как тараканы из кухни в тот момент, когда на кухне зажгли лампу. А как хорошо все начиналось…

От дальней стены послышался шелест открывающейся двери. Сэр Эверсон повернул голову и бросил взгляд на человека, выходящего из кабинета, после чего его губы сами собой сложились в жесткую складку.

…Добравшись до Лондона и немного придя в себя, он записался на прием к лорду Бальфуру, племяннику ныне покойного лорда Солсбери и преемнику его как на посту лидера консерваторов, так и в должности премьер-министра. Бальфур выслушал гостя, но и только. Впрочем, к тому моменту, как сэр Эфраим до него добрался, лорд Бальфур успел потерять пост премьер-министра, так что его нежелание согласиться с выводами посетителя не остановило сэра Эфраима, решившего двинуться официальным путем. В конце концов, те мысли и выводы, что он так настойчиво пытался донести до чиновников, касались силы и процветания всей Британской империи, и ограничиваться одними тори ему показалось непатриотично и неразумно. Хотя на протяжении всей его жизни представители именно этой партии в основном и являлись его работодателями. Уж так получалось… Но сейчас эта партия находилась в оппозиции и имела ограниченное влияние на принятие решений правительством его величества. Однако связей и знакомств, образовавшихся за столь долгую историю исполнения различных деликатных поручений, сэру Эфраиму хватило для того, чтобы после некоторых усилий быть принятым в самых высоких кабинетах. И хозяин последнего из них, секретарь Комитета обороны империи, как раз сейчас вышел оттуда, куда сэр Эфраим желал попасть. Причем сэр Эфраим был крайне недоволен тем, как завершился их с секретарем Комитета обороны разговор. Впрочем, судя по взгляду, который тот в свою очередь бросил на сэра Эфраима, ему та встреча также не доставила удовольствия. Потому что взгляд этот не отличался теплотой и сочувствием. Скорее наоборот.

— Прошу вас, сэр…

Услышав приглашение секретаря премьер-министра, сэр Эфраим с трудом поднялся на ноги и прихрамывая двинулся к двери кабинета, за которой его ждали. Хозяин этого кабинета был последней его надеждой на успех. Вот только надежда была призрачной. Уже взявшись за ручку двери, Эверсон остановился и криво усмехнулся. Когда-то лорд Солсбери сказал ему весьма неосторожную фразу: «На этот раз убивать вам никого не потребуется», а сейчас он пришел сюда, в святая святых британской власти, чтобы убедить своего собеседника приложить все силы самого могущественного государства для того, чтобы убить одного человека. Потому что сам он его убить так и не сумел. Ну не смешно ли?

— Сэр… — Эверсон остановился в шаге от стола и отвесил четкий поклон.

— Прошу вас, садитесь. — Хозяин кабинета выверенным жестом указал на кресло, стоящее напротив стола.

Сэр Эфраим сел, вытянув вперед раненую ногу.

— Слушаю вас.

— Я… посылал вам меморандум.

— Я знаком с его содержанием.

Вот так, обтекаемо. Читал ли сам, обдумал ли — не ясно. Ознакомиться с содержанием можно и по краткому докладу референта или, скажем, по тенденциозному (а как же иначе?) изложению покинувшего этот кабинет прямо перед Эверсоном секретаря Комитета обороны империи. Сэр Эфраим стиснул челюсти. Что ж, похоже, он проиграл еще до того, как переступил порог. Но все равно он должен попытаться!

— Сэр, мой десятилетний опыт работы в Российской империи, опирающийся на мнение людей, полностью лояльных Британии и…

Он говорил долго. Почти полчаса. Приводил аргументы, казавшиеся ему крайне важными, цитировал, рассказывал о том, что видел собственными глазами. Сэр Кэмпбелл-Баннерман[74] слушал его внимательно. И молчал.

Наконец посетитель выдохся. Премьер-министр некоторое время молчал, лаская сэра Эфраима благожелательным взглядом, — то ли ожидал продолжения, то ли подбирал слова для ответа. Впрочем, последнее вряд ли. Сэр Кэмпбелл-Баннерман был старым парламентским бойцом, а удержаться в палате общин, не имея ораторских способностей, было невозможно. Более того, насколько Эверсон смог разузнать, собирая сведения о новом премьер-министре, сэр Генри отличался даже несколько излишней склонностью к выступлениям. То есть, если отбросить английскую сдержанность в угоду точности, можно было сказать, что сидевший перед ним человек был демагогом похлеще остальных британских политиков. Даже учитывая то, что он был либералом.

— Благодарю вас, друг мой, за столь беззаветный труд на благо Англии… — с непередаваемым пафосом начал сэр Кэмпбелл-Баннерман, поняв, что продолжения не будет.

И в этот момент Эверсон совершенно точно осознал — всё, он проиграл. Его колокола не услышаны.

И этот чертов русский, который, как он был совершенно уверен, является непримиримым врагом Британии, останется жив. Хотя Эфраим Эверсон был абсолютно убежден, что лучшим, а возможно, и единственно верным решением было бы бросить все силы на то, чтобы этот человек умер. Лучше для Британии, а не для самого Эверсона. Сэру Эфраиму-то теперь осталось только одно — мирно доживать в своем поместье отпущенные ему Господом годы.

— Сэр, я понял, — вклинился он в едва заметную паузу в гладко текущей речи Кэмпбелл-Баннермана, похоже, позабывшего о том, что он находится не на трибуне палаты общин. — Благодарю вас за то, что вы нашли время ознакомиться с моим меморандумом и выслушать меня.

— Это мой долг, — с благодушной улыбкой отозвался сэр Генри.

Когда за посетителем закрылась дверь, Кэмпбелл-Баннерман, пятьдесят первый премьер-министр Великобритании, некоторое время сидел, задумчиво глядя на ее кожаную обивку. Этот человек, Эверсон, слегка поколебал его уверенность в том, что решение, принятое после консультаций с секретарем Комитета обороны империи, является лучшим из возможных в настоящий момент. Только что покинувший его кабинет человек был очень убедителен. Вполне возможно, что этот русский, которого Эверсон так настойчиво требует ликвидировать, действительно гораздо опаснее, чем он сам, сэр Генри, считает…

Премьер-министр вздохнул. Да какая разница? Все равно сделать это сейчас не представляется возможным. Причем во многом именно благодаря деятельности сэра Эфраима Эверсона, только что покинувшего его кабинет. Уж слишком энергично он действовал в России. Настолько энергично, что его тень, а следовательно, и тень Британии отчетливо маячила за спинами тех, кто участвовал в оказавшихся столь неудачными русских волнениях. Причем главной ошибкой, как представляется, было как раз это навязчивое желание сэра Эфраима убить великого князя Алексея Романова. Если бы не его настойчивость, возможно, участие Британии в организации рабочих бунтов в России удалось бы скрыть… Нет, не совсем — участие иностранной державы в столь масштабных действиях никогда полностью скрыть не удается, но все могло бы остаться на уровне слухов, допущений, предположений, которые довольно легко извратить, довести до абсурда, обсмеять, превратить в анекдот или дезавуировать каким-либо другим образом. Уж на этом Британия давно съела целую стаю собак. Но столь упорное стремление боевых групп революционеров убить конкретного человека вывело жандармов на четкий след. Так что вторая попытка убийства резко обострит только-только начавшиеся выстраиваться отношения с Российской империей, которая в настоящий момент вроде бы поумерила аппетиты, а вернее, направила свое внимание на те области, где ее аппетиты уже гораздо меньше угрожают интересам Британской империи. В отличие от той же самой Германии, все настойчивее и настойчивее заявляющей, что она собирается потеснить Великобританию с мирового пьедестала. И в этих новых условиях Россия уже становится естественным союзником Британской империи. Не в том смысле, что Британия собирается пойти хоть в чем-то навстречу России, а в том, что Россия оказывалась полезна Британии. Такое уже было в начале XIX века, когда Россия пригодилась англичанам в деле усмирения французского льва — Наполеона. После этого она набрала немалую силу. Но очень скоро была повержена. Причем не только Британией, но и теми, кого она в интересах Британии и победила — французами. И вот ведь насмешка судьбы — император Франции в тот момент британско-французского триумфа также носил имя Наполеон…

Нет, как бы там ни было, устранение великого князя сейчас точно не ко времени. К тому же в настоящий момент он, несмотря на всю свою возможную ненависть к Британии, объективно играет на руку англичанам. И — вольно или невольно — является проводником британской политики в России. Так что он, сэр Генри, принял правильное решение. И так тому и быть…

Конец второй книги

Примечания

1

Роберт Артур Толбот Гаскойн-Сесил, 3-й маркиз Солсбери — премьер-министр Великобритании в 1895–1902 гг. (Здесь и далее прим. авт.)

2

«Общественные силы» (Force Publique) — частная армия, созданная королем Бельгии в Конго из ряда местных воинственных племен под командованием европейских (преимущественно бельгийских) офицеров. Отличалась крайней жестокостью к местному населению.

3

И Сибирь, и Австралия довольно долго использовались как места ссылки, причем смертность ссыльных в Австралии заметно превышала таковую в Сибири.

4

До 1926 г. Новосибирск назывался Новониколаевском.

5

Инфлюэнца — грипп.

6

Чихачев Николай Матвеевич — адмирал, управляющий Морским министерством.

7

Битва при Лиссе 20 июля 1866 г.

8

Крупповская броня была изобретена в 1898 году.

9

На самом деле построенный по идеям лейтенанта В. А. Степанова минный заградитель «Амур» оказался самым эффективным в боевом отношении кораблем первой Тихоокеанской эскадры, потому что на установленной им минной банке подорвались и затонули два японских броненосца. И минные заградители входили в состав многих флотов мира до конца Второй мировой войны. А в некоторых даже были флагманами. Но главному герою, с его артиллерийско-бизнесовым опытом жизни, простительно этого не знать.

10

Конечно, существовали и минные плотики с паровым приводом и примитивными кранами, но они были принадлежностью крупных кораблей либо вообще относились к ВМБ.

11

Уильям Каннингем — английский экономист и историк, родоначальник экономической истории в качестве самостоятельной дисциплины. Один из сильнейших аналитиков своего времени.

12

Ойтландеры — иностранцы, переселившиеся в Трансвааль после открытия золота. В известной всем истории подавляющее большинство их (около 160 тысяч из 200 тысяч) составляли англичане. В реальности романа англичан явно меньшинство. Во-первых, Трансвааль снабжается по железной дороге из Лоренсу-Маркиша, а не из Кейптауна и Дурбана, так что доступ английских подданных в бурские республики здесь более затруднен. Во-вторых, в Европе работают специальные конторы по найму, открытые главным героем, так что и поток эмигрантов из других стран явно больше. Во многом вследствие этого автор считает, что никакого рейда Джеймсона в текущей реальности быть не может.

13

Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Россия, лишившаяся права иметь на Черном море военный флот после Крымской войны и восстановившая это право, только когда Франция потерпела поражение от Пруссии в 1871 г., боевых кораблей специальной постройки на Черном море в отличие от Турции практически не имела. Но вспомогательные крейсера, представлявшие собой вооруженные с началом войны коммерческие пароходы РОПиТ, покрыли себя неувядаемой славой. Так, пароход РОПиТ «Веста» в прямом бою нанес поражение турецкому броненосцу специальной военной постройки «Фехти-Буленд», заставив его отступить. А пароход «Великий князь Константин», ставший на время войны минным транспортом, серьезно повредил турецкий броненосец и потопил турецкую канонерскую лодку.

14

Одним из постулатов геополитики является противопоставление островного или приморского типа государства континентальному.

15

Старокатолики — члены так называемой Утрехтской унии, представители церквей, не приемлющих «модернизацию» католичества, проводимую папами. Уния началась с объединения некоторых епископств Германии, Швейцарии и Нидерландов.

16

На эту тему в Интернете масса информации. Покопайтесь сами, а то еще одну книгу писать придется.

17

Министр иностранных дел Российской империи в 1896–1897 гг.

18

Первыми, лагерями, действительно претендующими на звание концентрационных, были Андерсонвилль у южан и Эльмир у северян. В Андерсонвилле, просуществовавшем всего полгода, погибли 13 тысяч человек из примерно 50 тысяч, которые через него прошли, что составляет чуть более четверти от числа всех, кто там содержался. В Эльмире — также около четверти.

19

Кузьминский Павел Дмитриевич — русский инженер и изобретатель. Разработал новую форму судового корпуса с тетраэдровидной подводной частью; построенная в 1881 г. по его проекту шлюпка показала хорошую маневренность и возможность повышения скорости движения. В 1880–1882 гг. совместно с Д. И. Менделеевым занимался исследованием законов вязкого трения. В 1881–1884 гг. изобрел и построил гидравлический динамометр. В теплотехнике дал ряд прогрессивных решений: доказал выгодность сжатия рабочей смеси в двигателях внутреннего сгорания (1862 г.); предложил использовать комплексные силовые установки с несколькими рабочими телами как наиболее экономически выгодные (1862 г.); предложил применять в котельных топках пылеугольное топливо (1865 г.). В 1887–1892 гг. сконструировал и построил первую в мире газовую реверсивную турбину радиального типа с 10 ступенями давления. Турбина имела исключительно малый удельный вес — всего лишь 15 кг на лошадиную силу мощности.

20

Кардифф — сорт угля.

21

Уильям Рендольф Херст — американский медиамагнат, создатель именно той «свободной и независимой прессы», от которой всех уже давно тошнит. Во главу угла ставил тиражи, поэтому повышал их всеми возможными способами скандалами, дутыми сенсациями, сплетнями, не брезгуя ничем, в том числе откровенной ложью и провокациями. Автор высказывания: «Зачем мне быть президентом? Я их делаю!»

22

Макаровский колпачок — наконечник бронебойного снаряда из мягкой стали, позволяющий повысить бронепробиваемость снаряда на 10–16 %.

23

«Для любой волнующей человека проблемы всегда легко найти простое, понятное всем неверное решение» (Генри Луис Менкен).

24

Сытин Иван Дмитриевич (1851–1934) — издатель и просветитель.

25

Генеральные Кортесы — испанский парламент.

26

Коэффициент полезного действия — характеристика машины или устройства, показывающая ее эффективность.

27

Несмотря на то что пароходы начали свое победное шествие по миру еще в 1807 г., парусники очень долго и достаточно успешно конкурировали с ними. В 1871 г., то есть через 64 года после изобретения парохода, мировой тоннаж парового флота составлял всего 2,4 млн т, в то время как парусный флот имел тоннаж 15,3 млн т. В 1901 г. тоннаж первого составил 13,9 млн, а второго — 8,2 млн рег. т. То есть приблизительно два судна из пяти были парусниками. К 1914 г. тоннаж паровых судов возрос до 45 млн, в то время как тоннаж парусников снизился до 4 млн рег. т. А вообще парусные суда активно использовались для транспортного судоходства до середины XX века.

28

Выстрел — морское название крана или кран-балки для осуществления погрузочных-разгрузочных работ. В основном используется для подъема и спуска на воду шлюпок и катеров.

29

Автор знает, что в нашей реальности крейсер I ранга «Рюрик» был спущен на воду еще в 1892 г., но в реальности главного героя в это время на русских верфях строились корабли «золотой» и последующих серий, являющихся ее развитием. Так что альтернативный «Рюрик» строился в 1896–1899 гг. по новому проекту и без парусного вооружения. Заказы же кораблей иностранным верфям, ранее осуществлявшиеся с целью получения новых технологий, лишаются смысла в связи с деятельностью ГГ по технологическому развитию России. То есть начиная с 1892 г. совпадения с нашей реальностью в составе флотов могут быть только по названиям, но не по характеристикам.

30

Согласно законам Китая, расселение основной народности — хань — севернее Великой Китайской стены не допускалось. Хотя, как любые другие законы, эти соблюдались не слишком строго. А с началом крупных русских инфраструктурных проектов в Азии, типа стройки Транссиба, Порт-Артура и порта Дальний, миграция ханьцев на север усилилась. Так что к началу Русско-японской войны большую часть населения Ляонина, южной части Маньчжурии, где располагались города Порт-Артур, Мукден, Ляоян, Инкоу, составляли ханьцы, а не маньчжуры. В случае успешной реализации идеи ГГ и деятельность японской агентуры на территории Маньчжурии, и операции японских войск будут затруднены. Русские же получат более лояльное к ним население.

31

Договор подлинный, единственное отличие в том, что в этом варианте доля России составила чуть больше — не тридцать, а тридцать пять процентов. Но и общее число войск и, соответственно, суммарные расходы на подавление бунта у нас в этом варианте выше. Так что все закономерно.

32

Такие корабли под названием «кобуксоны» впервые упоминаются в «Анналах династии Чосон» в 1413 г., хотя тогда они, вполне возможно, еще не были вооружены артиллерией. Громкую славу кобуксоны приобрели при адмирале Ли Сунсине, который в 90-х гг. XVI в. в нескольких сражениях разгромил и уничтожил японский флот, из-за чего полумиллионная японская армия вторжения, высадившаяся в Корее, осталась без снабжения и пополнения и в конце концов была разгромлена.

33

Кругобайкальская железная дорога — участок Транссиба, построенный по берегу озера Байкал и позволяющий поездам двигаться вокруг озера, не перегружаясь на паромы.

34

«Гасин-сётан» — «Лёжа на хворосте, лизать желчь», что означает — претерпевать трудности ради великой будущей цели. Это китайское выражение взято из притчи о юэском князе Гоу Цзяне, который спал на хворосте и лизал повешенный у двери желчный пузырь, чтобы никогда не забывать о необходимости свергнуть иго победившего его княжества У и правителя Фу Чая.

35

Морской плавательный ценз — время, которое должен был проплавать офицер для присвоения ему очередного воинского звания или назначения на соответствующую должность. Введено с целью избавления Военно-морского флота от офицеров, много лет не плавающих и не состоящих на строевой службе.

36

Стационер — корабль, постоянно находящийся на стоянке в каком-либо иностранном порту или на службе в определенном районе.

37

Роберт Уайтхед — английский инженер, изобретатель «самодвижущейся мины» (торпеды). Владел заводом в Фиуме (Австро-Венгрия), который осуществлял поставки торпед флотам Франции, России, Испании, Италии, Турции, Японии, Германии, Дании, Швеции, Норвегии, Португалии, Аргентины, Бельгии, Греции и Чили, вследствие чего название «мины Уайтхеда» стало нарицательным.

38

Министерство иностранных дел Великобритании.

39

СДКПиЛ — Социал-демократия Королевства Польского и Литвы.

40

В то время торпеды еще были недостаточно надежны и так, как надо, срабатывало от половины до трети «мин Уайтхеда». Но в этой реальности ГГ уделял достаточно большое внимание развитию торпедного оружия, так что надежность русских торпед должна быть куда выше.

41

В ноябре-декабре 1916 г. Германия и ее союзники предложили мир, но Антанта отклонила это предложение. Многие считают, что именно для того, чтобы не отдавать России то, что ей было обещано. Косвенно это подтверждается тем, что именно с начала 1917 г. пошел резкий подъем революционной антигосударственной деятельности в России. Уже в феврале произошла первая революция — и понеслось…

42

К 1921 г. промышленный потенциал советского государства составлял всего 14 % от уровня 1913 г. Продукция сельского хозяйства сократилась на 40 %. С учетом смертей в войнах и эпидемиях, эмиграции и отделившихся территорий страна потеряла около 32 млн населения (на 1 января 1914 г. население Российской империи составляло более 167 млн человек, на 1921 г. (оценочно) — не более 135 млн).

43

В середине 50-х советская разведка получила информацию, что американцы разрабатывают антирадиационную краску для самолетов. Кому-то из Политбюро захотелось блеснуть эрудицией, и процесс пошел уже в СССР. За несколько лет была создана целая отрасль со всем сопутствующим — от институтов до поликлиник и домов отдыха; начали проводиться регулярные симпозиумы, пока на одном из них какой-то участник, чуть ли даже не студент, не задал вопрос: «При ядерном взрыве в случае нахождения самолета на достаточно близком от него расстоянии, при котором и имеет смысл антирадиационная защита, самолет может: а) сгореть от излучения при вспышке, б) потерять всю радиоаппаратуру от ЭМИ, в) смяться в блин от ударной волны. Что в этом случае изменит антирадиационная краска?» После этого тему закрыли.

44

Первый советский наукоград — город Обнинск, был назван по ближайшей к нему станции Обнинское, которая, в свою очередь, была названа в честь владельца окрестных земель помещика Обнинского, за то что при строительстве железной дороги Москва — Киев он передал свои земли под железную дорогу бесплатно.

45

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) — британский журналист, путешественник, исследователь Африки.

46

Артельный, или артельщик, избирался из числа солдат открытым голосованием рядового и части младшего начальствующего состава (офицеры и верхушка унтер-офицерского состава в голосовании не участвовали) сроком на шесть месяцев. Отвечал за хранение и расходование имущества и расходных материалов, считающихся собственностью роты. Закупал на получаемые от командира роты деньги приварочную часть продовольствия, принимал от поставщиков основную часть продовольствия и выдавал эти продукты кашеварам. Кроме того, он закупал все необходимые для хозяйственных надобностей предметы и материалы и вел учет находящихся у него на руках артельных денег, имущества и запасов (как там насчет бесправия солдат в царской армии?).

47

«Клюква» — разговорное название знака ордена Святой Анны младшей степени, который размещался на холодном оружии. Такое необычное размещение связано с тем, что сын императрицы Екатерины II Павел, будучи наследником престола, создал уменьшенные знаки ордена Св. Анны для награждения своих соратников втайне от матери. Кавалер этого миниатюрного (диаметром 2,5 см) знака всегда мог его прикрыть, положив руку на эфес шпаги. После воцарения Павел в 1797 г. сделал орден Св. Анны общероссийским, разделив его на три степени. Младшую из них он сохранил в том же «подпольном» виде — на эфесе холодного оружия, в память о его драматическом появлении.

48

Видная эсерка, член летучего отряда Боевой организации ПСР; 22 ноября в доме П. А. Столыпина убила генерал-адъютанта B. B. Сахарова, усмирявшего аграрные беспорядки в Саратовской губернии, судом приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой.

49

ЧСИР — члены семьи изменника родины.

50

Приведенный эпизод и комментарии взяты у Михаила ака Corporatelie (http://corporateIie.livejournal.com/) с его разрешения. У него там вообще много интересного.

51

С 1901-го по 1911 г. жертвами революционного террора стали около 17 000 человек. И 9000 из них — в период 1905–1907 гг. Причем, если взять, скажем, 1905 г., то так или иначе к врагам революционеров (т. е. представителям власти, полицейским, военным, духовным лицам, сельским старостам, а также крупным предпринимателям) можно было отнести только чуть более 1200 человек. Все остальные были обычными людьми, в лучшем случае просто несогласными с целями или методами революционеров, а в худшем — и вообще случайными жертвами. Либо вот такими «заказными», поскольку выбор некоторых жертв как-то иначе объяснить сложно. О размахе террора, в котором вполне могут затеряться любые «заказы», говорит тот факт, что, например, в 1907 г. каждый день погибало в среднем 18 человек.

52

Если кто забыл, то марксизм — это тоже западная (в частности, немецкая) экономическая теория. А термин «социализм» ввел в обращение француз Пьер Леру в 1834 г.

53

Известен факт, когда группа петербургских студентов направила телеграмму японскому микадо с поздравлениями по случаю победы в Цусимском сражении и, соответственно, поражения реакционного царского режима.

54

Сандро — великий князь Александр Михайлович, российский государственный и военный деятель, четвертый сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Федоровны, внук Николая I. В Российской империи один из первых руководителей русской авиации, был инициатором создания офицерской авиационной школы под Севастополем в 1910 г.; шеф Императорского ВВФ.

55

Автор знает, что к началу Русско-японской войны японцы уже имели чуть менее двух сотен пулеметов. Но их значение было осознано большинством военных специалистов в основном по результатам Англо-бурской войны, каковая в реальности романа началась даже позже Русско-японской. Да и сама Русско-японская здесь началась на год раньше.

56

До Англо-бурской войны японцы почитали за образец Германию, так что, поскольку в этой реальности Англо-бурская война до начала Русско-японской не произошла, у японцев все осталось как было до 1900 г., от тактики до формы одежды.

57

Южноафриканский музыкант, настоящее имя — Луис Пеплер. Первый диск ван Блерка — альбом под названием «Де ла Рей», стал самым популярным дебютным альбомом за всю историю южноафриканской музыки.

58

Автор знает, что Родс потерял этот пост в 1895 г., но это произошло вследствие неудачи рейда Джеймсона, который Родс профинансировал. В этом варианте истории рейда Джеймсона в 1895 г. не было.

59

До принятия в 1920 г. Шпицбергенского трактата остров Шпицберген большинство стран признавали территорией России. Только гибель Российской империи в результате революции и Гражданской войны позволила норвежцам «подгрести» его под себя. Крайнюю шаткость их претензий подчеркивают и положения самого Шпицбергенского трактата, согласно которому Норвегия не имеет на острове никаких преимуществ перед любой другой страной, подписавшей этот документ. То есть обладает на Шпицбергене весьма ограниченным суверенитетом.

60

Министр иностранных дел Великобритании в 1900–1905 гг.

61

Госсекретарь США в 1898–1905 гг.

62

Автор знает, что в реальной истории переговоры происходили в американском Портсмуте. Однако тогда переговоры начались после проигрыша России в войне, когда англичане полностью выполнили все свои задачи и не видели никаких проблем в том, чтобы потрафить американским союзникам и слегка потешить их самолюбие. Здесь же ситуация прямо противоположная, и автор считает, что англичане совершенно точно постараются взять переговоры под свой максимальный контроль.

63

Император Японии в 1862–1912 гг.

64

После захвата Капстаада англичане провели несколько реформ, резко ухудшивших положение буров. Так, в 1820-х гг. было запрещено преподавание на голландском языке, а в 1825 г. проведена денежная реформа, во время которой обмен ходивших ранее в Капстааде риксдаллеров был осуществлен по грабительскому курсу, не имеющему никакого отношения к реальности.

65

Термин «концентрационные лагеря» появился именно во время Англо-бурской войны. В этих лагерях погибло более 24 000 бурских женщин и детей.

66

В этом варианте реальности общепринятым стало русское название, так как самолет являлся русским изобретением и первые сто с лишним аппаратов тяжелее воздуха были построены в России.

67

Snipe — бекас (англ.). Особенности полета и сравнительно небольшие размеры бекаса делают его весьма трудной мишенью, и поразивший ее стрелок по праву мог считаться виртуозом (особенно с учетом уровня развития оружия того времени).

68

Свой подход генерал Китченер продемонстрировал еще до Англо-бурской войны, жестоко подавив восстание махдистов в Судане. Кстати, создание концлагерей в Трансваале — именно его идея, фельдмаршал Робертс не имеет к ней никакого отношения.

69

Автор знает, что в нашей истории Португальский Мозамбик уже был отдан на откуп частной английской компании, но в реальности романа ее место логично должна была занять Русско-Трансваальская оптово-розничная компания. Ибо главный порт Португальского Мозамбика был и ее главным портом.

70

В США главным персонажем анекдотов типа наших «про чукчу» издавна являются поляки.

71

В США до сих пор в большинстве штатов запрещены азартные игры, а там, где они разрешены, все равно стараются не допустить их расползания по всей территории, а наоборот, так сказать, собрать под одной крышей. Именно этой стратегии обязана своим появлением «игровая столица мира» — Лас-Вегас, игровая история которого, кстати, начинается только с 1931 г.

72

«Красное-черное», «дазенс», «корнер», «стрит» — виды ставок в рулетке.

73

В реальной истории Иван Николаевич Миклашевский умер в 1901 г., в Харькове, но здесь, в связи с переездом, вполне мог выжить.

74

Генри Кэмпбелл-Баннерман — 51-й премьер-министр Великобритании с 1905-го по 1908 г. Член и с 1899 г. лидер Либеральной партии. В 1895 г., когда он был военным министром, консерваторы обвиняли его в том, что организация военного дела в Англии ухудшилась в результате его чрезмерной экономии. Правительство Кэмпбелла-Баннермана выступало за свободу торговли, провело ряд социальных реформ; в 1907 г. заключило соглашение с Россией, ставшее этапом в создании Антанты.

Content

Роман Злотников
ГЕНЕРАЛ-АДМИРАЛ
НА ПЕРЕЛОМЕ ВЕКОВ

Пролог

Часть первая ФИЛИППИНСКОЕ МОРЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая БРИТАНСКАЯ ПУЛЯ И ЯПОНСКИЙ ШТЫК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания