Жаклин Санд

Неверная жена

Глава 1

Неприятный сюрприз

Палестина,

1187 год

Внизу было очень много воздуха – словно огромная чаша, наполненная ночью, лежала долина, залитая лунным светом, и высились – будто бы совсем рядом – Самарийские горы. Ветер дул ровным потоком, прижимая к каменной стене, словно теплыми ладонями. Ночь только началась; скоро холод проникнет под куртку, зацарапается острыми коготками. Даниэль поставил ногу на камень, едва выступающий из стены, и замер, осторожно проверяя надежность опоры.

Тут ведь как, неверно поставил ногу – и сорвался. Стена высока и сложена не так давно, чтобы трещины помогли ночному визитеру вскарабкаться на самый верх за несколько минут. Этой стене всего-то лет тридцать, и засушливые ветры еще не сумели укротить ее. Гладко обтесанные камни плотно прилегают друг к другу, меж ними – крепкий раствор. Одно спасение – искать выемки, крохотные трещинки, что уже есть между оседающими камнями. Если сорвется нога, еще можно удержаться. А вот если соскользнут пальцы…

Перчатки из тончайшей кожи, стоившие целое состояние (и потому Даниэль не стал их покупать, а попросту украл), были чуть велики, но это даже хорошо – рука движется свободно. Сапоги тоже дорогие, куртка прилегает плотно к телу, рубаха льняная и не шуршит, как шелк; а внизу воздух, много-много воздуха, и теплые токи поднимаются с земли, принося с собою запахи цветущего миндаля и коровьих лепешек. В ночи звуки разносятся далеко, и Даниэль слышал позвякивание меча в ножнах стражника, когда тот расхаживал туда-сюда по стене, вглядываясь в потемневший горизонт. Иша[1] отзвучала давно, и сейчас, должно быть, обитатели замка либо отправились спать, либо пьют вино – чем еще заняться в глухую ночку?..

Благословенная ночь, чудесная темная ночь священной Палестины; она равно укрывает своим покрывалом и праведников и грешников, и мусульман и христиан. И даже луна не помеха: только вставшая над горным хребтом, почти полная, серебристо-белая, она бросает лучи в долину, а эта стена тонет в чернильной мгле. Пальцы нащупывают очередной камень, и Даниэль перемещается немного… Вот так. Он перевел дыхание и вновь застыл, отдыхая. Малейшая оплошность может привести к гибели, а он еще слишком молод и удачлив, чтобы умирать так глупо.

Над головой снова звякнуло железо, донесся гортанный окрик, простучали шаги. Даниэль не разобрал, о чем говорят стражники, но это не имело значения – судя по неторопливым голосам, ничего страшного не произошло. Никто не заметил темную фигуру, прижавшуюся к стене в тени башни. Даст Господь, и не заметят.

Господь тут повсюду, неторопливо думал Даниэль, преодолевая очередной кусок пути. Это земля Господа, которого все понимают по-разному, – а Он все равно где-то здесь, любящий и в то же время равнодушный. Если Бог сотворил мир, то начинал он, наверное, в Палестине. Иначе чем объяснить, что земля эта довольно скудна, а битв за нее уже было столько, что и не счесть? Люди проливают свою кровь в месте, где Христос проповедовал и призывал к любви, бьются за его Гроб, делят землю и Бога. О какой любви может идти речь?

Впрочем, бывают исключения. Из-за одного такого Даниэль и полз сейчас по стене.

Край уже был совсем близко, и за ним начиналось звездное небо. Даниэль замер, прислушался: стражник дышит у другой башни, второй ушел, значит, есть шансы, что никто не заметит. На стене не имелось факелов, которые только мешали бы охране разглядывать окрестности. Даниэль зацепился кончиками пальцев за край стены, подтянулся, заполз на нее, словно ящерица, и бесшумно спрыгнул вниз. Тут, у башни, лежала особо черная тень – как те чернила, которыми выводились строки в священных книгах. Даниэль прижался к каменной кладке уже спиной, чувствуя, как сердце бьется неровными толчками. Неясный силуэт вдалеке – стражник – смотрел в сторону гор, а потому Даниэля не заметил.

Вот и прекрасно.

Дверь в сторожевую башню была приоткрыта. Даниэль ввинтился в щель, откуда тянуло могильным холодом, и начал спускаться в кромешной тьме по истертым ступеням. Из-за очередного поворота лилось оранжевое сияние; пришлось остановиться. Так, это караульное помещение, и если повезет, тут все спят. Даниэль не слышал голосов. Он спустился еще на несколько ступенек и заглянул в квадратную комнату с узкими окнами – так и есть. На столе – остатки позднего ужина, в углу – брошенные арбалеты. Стражей всего двое, оба уснули, положив руки на стол и опустив лица.

Молодец Фарис.

Следует ли прихватить факел? Пожалуй, не стоит. В темноте Даниэль видел не хуже кошки, а факел сразу привлечет внимание. Обойдя стол, за которым сидели спящие, Даниэль вышел в дверь, имевшуюся в противоположной стороне. Отсюда лестница вела на этаж ниже, а с нижнего этажа – во внутренние помещения замка и дальше, в подвал. Внутрь замка Даниэль не пошел, начал спускаться.

В башне пахло камнем, жареным мясом со стола уснувших стражников и пылью, но чем ниже оказывался Даниэль, тем сильнее тянуло мокрым, плесневым запахом темниц. Темницы всего мира пахнут одинаково: тут вонь нечистот и пота, прогорклой еды и грязных крысиных шкурок; ко всему этому примешивается запах железа и тухлой древесины. Свежий воздух сюда почти не проникает. Даниэль задержался на миг, прежде чем окунуться в облако мерзких запахов. Он не любил темницы. Его вотчиной была свобода, спокойный простор гор и сухие голоса равнин.

Здесь тоже горели факелы. Массивная дверь, ведущая в коридоры, в которых располагались камеры, была открыта, и Даниэль негромко позвал:

– Фарис!

– Тише, друг мой.

Из-за грубой колонны выступил человек; в неверном свете его лицо казалось еще жестче и острее, чем на самом деле. У него были удивительные миндалевидные глаза цвета корицы, одной из самых дорогих пряностей Востока, тонкий нос и высокие скулы. Весь он был стремительный, словно черный скакун или дамасский клинок, и двигался бесшумно и резко.

– Ты вовремя.

– Что-то не так? – Даниэль вглядывался в полумрак коридора за дверью.

– Нет-нет. Пока все идет, как ты задумал. Но вот дальше пойдет по-другому.

Даниэль прищурился.

– Ее здесь нет?

– Она здесь, – спокойно сказал Фарис. – Здесь, как нам и сказали. Мало людей нынче в темницах крепости Ахмар. Кто проворовался, кто захотел больше долю, кто ударил товарища. И она.

Фарис говорил на франкском легко, ему вообще языки легко давались. Он владел двумя десятками наречий в той мере, чтобы объясниться с нужными людьми о нужных делах, и Даниэлю в нем это нравилось. Как нравилось безрассудство и умение держать слово. Сейчас Фарис его тоже сдержал.

– Тебя никто не подозревает?

– Подозревает? – Фарис приподнял угольные брови. – Какие подозрения, мой друг? Я воин Аллаха. Воинам здесь теплый прием и почет.

– Только не говори, что тут собрались истинные воины Аллаха.

– Тут собрались разбойники и убийцы, хотя сами они считают себя священными освободителями. Джабир ибн Кибир зол на Салах ад-Дина за то, что тот не признает его. Джабир посылал гонцов к владетелю Калат ар-Рабада, чтобы тот замолвил словечко перед султаном, но увы, увы.

Старый друг мог разглагольствовать долго, и Даниэль прервал его:

– Фарис, где она? Я хочу забрать ее и уйти.

– Ты заберешь… только подумай прежде. Посмотри и возвращайся. Будем говорить и решать.

Даниэль хмурился.

– Ты не желаешь объяснить мне, в чем суть?

– Ты должен увидеть сам. Ее темница самая последняя в коридоре, ведущем направо. Больше никого нет, – Фарис показал. – Туда. Я останусь здесь. Атамынна ляка аттауфик[2].

– Шукран[3], – пробормотал Даниэль, снял перчатки, сунул их за пояс и пошел в указанном направлении.

Его не интересовало, есть тут охранники или нет – наверняка были, но Фарис их всех успокоил. Фарис был мастером своего дела и за две недели, что провел в крепости Ахмар, не терял времени. Теперь он чувствует себя тут уверенно, как дома (любопытно, где его настоящий дом?..), а Даниэль знает, что спина прикрыта.

В темницах воняло, как в свинарнике. Хуже, пожалуй. Факелы горели только в начале и в конце коридора – незачем тратить огонь на заключенных, – многие решетки распахнуты, за ними – озерца могильной тьмы. Тихое шуршание и попискивание свидетельствовало о присутствии крыс, что-то искавших в гнилье. В тюрьмах Франции на пол, бывает, кидают солому, которая преет годами, а здесь, ввиду бесплодности простиравшихся вокруг гор и равнин, стелили доски или просто бросали тряпье на камни. Доски прочнее соломы и не меняются десятилетиями. С годами в них заводится всякая дрянь, древесина начинает издавать резкий запах, а тряпки гниют и кишат насекомыми. Часто в темницы заползают змеи; Даниэль увидел одно блестящее тельце на костях, белеющих в полумраке у дверей одной из камер. Змея не пошевелилась, когда он прошел мимо.

Если пленницу все время держали здесь, тогда намеки Фариса могут обернуться… сумасшествием. В подобных условиях даже взрослый мужчина может потерять рассудок, что уж говорить о слабой женщине. Это Даниэль тоже учитывал и имел на сей счет распоряжения. Конечно, убивать женщин – гнусное дело, но бывают случаи, когда это наилучший выход. Если она сошла с ума, Господь простит Даниэля и примет ее душу на небесах. Все будет хорошо.

Где-то капала вода, и этот монотонный звук, тоскливый и безнадежный, показался Даниэлю звуком самого времени. Каково это – день за днем проводить в темнице, не видеть солнечного света, не слышать веселых людских голосов? Даниэль помнил, но не хотел вспоминать сейчас. Он прошел мимо открытых ртов всех камер в коридоре и остановился перед последней, единственной запертой здесь. На стене чадил факел, и оттого можно было как следует все осмотреть. Массивный замок на вид внушителен, но поддастся умельцу быстро. Решетка крепкая, однако ломать ее не придется. Даниэль взялся руками за прутья и вгляделся в камерную полутьму.

Грязный пол, вонючее ведро в правом углу и груда тряпок – в левом. Приглядевшись, Даниэль увидел в тряпичной куче волосы и понял: это женщина. Она лежала спиной к нему, накрывшись чем-то вроде одеяла, и не шевелилась. Неподалеку, в нише, где стояла глиняная миска с остатками еды, сидела крыса и умывалась, ловко орудуя маленькими лапками.

Тишина. Капли.

– Леди Александра! – негромко позвал Даниэль.

Она не шевельнулась.

– Леди Александра! – повторил он громче. Если верить Фарису – а кому верить, как не ему! – тут никого нет поблизости, и значит, никто не услышит. – Проснитесь!

Спутанные волосы дрогнули. Женщина зашевелилась, выпростала из-под тряпок худую руку и зашарила в воздухе, как будто отгоняла призраков. Даниэль нахмурился: кажется, он был прав в своих предположениях. Что ж, он откроет замок, и потом…

Додумать он не успел. Женщина приподнялась, села и неловко обернулась, сбрасывая с себя тряпки, и тут, когда она попыталась встать, придерживая большой живот, Даниэль понял, в чем состояла сложность Фариса.

И беззвучно выругался.

Глава 2

Ночная крепость

Подняться ей удалось не сразу. Она встала, пошатываясь и опираясь рукой о стену, с трудом устояла на ногах и посмотрела на Даниэля из-под спутанных волос, когда-то бывших белокурыми.

– Кто вы? – спросила она шепотом. – Откуда?..

«Не сумасшествие», – подумал Даниэль с облегчением и досадой. С облегчением – потому, что теперь ее не нужно убивать. С досадой – потому, что лучше бы сумасшествие, пожалуй.

– Вы можете подойти ближе? – ответил он тоже шепотом. Кричать в подземельях не следовало.

Она кивнула, сделала несколько шагов и вцепилась в решетку с другой стороны. Свет очертил ее лицо с глубоко запавшими глазами и фигуру, затянутую в слишком тесное платье, когда-то бывшее зеленым, а теперь ставшее серым.

– Леди Александра, – сказал Даниэль, глядя в ее грязное лицо, – вы меня понимаете?

– Конечно, – сказала она.

Не испугалась, не удивилась, ничего такого. Наверное, это тюремное отупение, когда человеку становится все равно, что с ним будет дальше; Даниэль помнил это.

– Меня прислал ваш супруг, Гийом де Ламонтань. – Он старался говорить четко и медленно, чтобы слова доходили до нее лучше. – Я должен увести вас отсюда.

– Мой супруг… – Леди Александра покачала головой. – Я ждала… я думала, что он придет и спасет меня раньше. Или заплатит выкуп…

– Никто не просил за вас выкупа, – объяснил Даниэль. – Граф де Ламонтань не знал, где вы, и лишь три недели назад ему стало это известно.

– Почему он не пришел сам? – шепотом спросила леди Александра. По-франкски она говорила гладко, будто вышивала гобелен.

– Он не умеет карабкаться по стенам, а я умею. Меня зовут Даниэль, и я должен увести вас отсюда. – Он остановился. Весь первоначальный план летел к черту. – Только прежде… Мне нужно посовещаться с другом.

– Не уходите! – вскрикнула она и вцепилась в его руки, когда он сделал попытку отойти от решетки. Глаза ее вспыхнули огнем. – Вы не снитесь мне? Вы вправду тут?

– Я настоящий, леди Александра.

Она нервно улыбнулась и облизнула потрескавшиеся губы.

– Вы и вправду посланник моего мужа. Он сказал вам, как меня называли.

– Вас и сейчас так зовут. – Даниэль высвободил руки. – Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Не надо бояться.

– Я больше не могу бояться, – сказала она спокойно и искренне. Даниэль не позволил себе поддаться этому тону.

– Я вернусь через несколько минут.

Оставив ее стоять у решетки, он быстрым шагом пошел обратно. Змеи на костях уже не было, отправилась ползать во тьме. Даниэль чувствовал, как леди Александра смотрит ему вслед, но не обернулся, потому что не знал, вернется ли.

Фарис ждал, прислонившись к косяку двери и скрестив на груди руки.

– Посмотрел? – спросил он негромко.

– Илли аиз иль-йарда лязим итхаммиль шайук[4], – сказал Даниэль. – Это непросто.

– Весь твой план идет шелудивому псу под хвост, – заметил Фарис. – Ты не сможешь спуститься с ней по стене. Ты удержал бы ее, но она сама не сможет за тебя держаться.

– Это верно.

– Она слишком слаба.

– Мы думали об этом.

– Но не так. Есть еще одна сложность. Что скажет граф?

– Граф велел нам привести его жену живой, если она не утратила разум. Он без памяти в нее влюблен, как мне сказали. А она разум не утратила.

– Она только носит под сердцем ребенка, который никак не может принадлежать графу.

– Это не наша с тобой забота, друг мой.

Фарис пожал плечами; судя по всему, он был согласен.

– Стену можно было бы преодолеть, но потом вам придется долго спускаться, и склон она не осилит. – Он хитро улыбнулся. – Что бы ты делал без меня, саиб?[5] Убил бы ее из милосердия?

– Ты знаешь выход, – Даниэль не спрашивал, а утверждал.

– Конечно. Я знаю теперь эту крепость, как тело возлюбленной, и поверь, все не так сложно, как может показаться. И мне хочется получить вторую часть награды. Потому открывай замок, бери женщину и иди за мною.

– Ты уверен, Фарис?

– Я знаю, что делать.

Даниэль кивнул и пошел обратно, зачем-то считая шаги.

Леди Александра так и стояла, вжавшись всем телом в решетку и вглядываясь в темноту; когда из теней возник Даниэль, она снова попыталась улыбнуться.

– На миг я все-таки подумала, что вы приснились мне. Вы один из рыцарей Гийома? Я не помню вас.

Даниэль понимал, что ей хочется поговорить, но не собирался этого делать.

– Прошу вас, тихо. Сейчас мы выйдем отсюда, и ни слова больше. Будете делать то, что я скажу. Да?

– Да, – сказала она шепотом и сжала губы, словно опасаясь, что слова сорвутся с них против ее воли.

Даниэль достал отмычки. Для женщины вроде графини де Ламонтань это был всего лишь набор гнутых железок, но знающий человек непременно бы цокнул языком и уважительно покачал головой. Отмычки у Даниэля были прекрасные. Он сам их сделал, потратив на это много времени, и мог положиться на них, как на свои собственные пальцы. Возня с замком заняла около минуты; запирался он, по всей видимости, грубым ключом, и главная сложность состояла в том, чтобы зацепить собачку и повернуть ее, не сломав, так как поворачивалась она туго. Наконец замок щелкнул, и часть решетки отошла в сторону. Даниэль шагнул в камеру.

Крыса все так же сидела у миски, обнюхивала остатки еды. Что делают люди, крысу совершенно не интересовало.

– Леди Александра, – сказал Даниэль, обращаясь к ней так, чтобы она чувствовала себя в безопасности (это была пока неправда, но женщину следовало обмануть), – вы можете идти? У вас есть обувь?

– Мои туфли вполне годятся, их не отобрали, – прошептала она, – и я могу идти. Я ходила по комнате каждый день. Много.

Только благородная, воспитанная жена рыцаря способна назвать вонючую темницу комнатой.

– Хорошо, – сказал Даниэль, склоняясь к женщине, – тогда я расскажу вам, как мы сейчас поступим. Нас ждет мой напарник. Он выведет. Вы должны слушаться нас обоих беспрекословно. От этого зависит ваша жизнь, понимаете?

Леди Александра снова криво улыбнулась.

– Конечно, сэр Даниэль. И я буду молчать.

– Вы можете звать меня просто Даниэль. И вы должны позволить мне касаться вас. Возможно, придется вас нести.

– Вы вольны делать все, что угодно.

– Не все, – вздохнул он и взял ее под руку.

Женщина была невысокая, ниже его на голову, и, хотя двигалась немного неуклюже и слегка переваливаясь, как утка, шла довольно быстро. Это понравилось Даниэлю. Если путь, который знает Фарис, пригоден, шансы уйти все-таки есть.

Друг ждал, держа факел, и поклонился возникшим из темноты двум теням.

– Госпожа, следуйте за мною.

Леди Александра кивнула. Невозможно было разобрать, какое у нее выражение лица – грязь очень мешала, – но Даниэль чувствовал ее сосредоточенность. У нее была горячая рука и маленькие цепкие пальцы, державшиеся за его рукав. Если такая женщина сохранила разум за десять месяцев плена, можно понять, отчего граф де Ламонтань, владелец фьефа близ Иерусалима, так хочет вернуть ее.

Наверное, он действительно от нее без ума.

«Моя жена привыкла, что ее называют леди Александра, – сказал он Даниэлю, когда они встретились, чтобы обговорить условия. – Она родом из Англии, хотя происходит из франкской семьи, пришедшей на остров следом за Вильгельмом Завоевателем. Обращайтесь с нею почтительно, она утонченная дама».

Даниэль тогда покивал, пообещал, что, конечно же, будет почтителен, хотя про себя отметил: он станет обращаться с англичанкой так, как потребуется для ее спасения. Однако граф оказался прав: с такой женщиной невозможно держать себя грубо, и Даниэль собрал все остатки учтивости, о которых помнил еще.

В свободе пустыни и гор учтивость не нужна. К кому ее проявлять? К птицам и животным? К диким кочевникам? Он для такого не годился.

– Сюда, – сказал Фарис.

Они поднялись по лестнице на этаж выше. Отсюда длинный и извилистый, как кишка, коридор вел внутри стены, насколько Даниэль помнил план крепости, к оружейной и трапезной для прислуги. Двери по бокам – крохотные, тесные комнатушки стражников, большинство из которых спит. Крепость Ахмар была построена так, словно перерастала в скалу, а может, это из скалы и выплеснулись крепостные неприступные стены. Тут пахло сыростью и тянуло из далекой трапезной запахом подгорелого мяса. Даниэль заметил, что леди Александра сглотнула.

Они прошли около половины коридора, когда впереди послышались шаги и голоса; леди Александра вздрогнула, а Фарис, оглядевшись, быстро сказал:

– Сюда.

Он вставил факел в скобу на стене, уверенно распахнул крохотную дверь; пришлось пригнуться, чтобы войти. Это оказалась кладовая, где стояли один на другом грубые деревянные сундуки, окованные железом. Фарис закрыл дверь, оставив крохотную щель, и встал у стены; Даниэль увидел, как в руке напарника лунным светом блеснул кинжал. Леди Александра дрожала, и Даниэль осторожно обхватил ее плечи рукой, разворачивая и прижимая к себе. Женщина уткнулась лицом в его льняную рубаху.

Люди в коридоре прошли мимо, громко болтая и смеясь; теперь Даниэль разобрал, о чем они говорят – о длинной ночи, хорошем вине и заднице кухарки Вахиды. Через минуту шаги затихли. Фарис подождал еще немного, для верности, а потом открыл дверь и сделал знак снова следовать за ним.

Больше никто им не встретился. У самой оружейной от коридора ответвился еще один проход, темный и низкий, и Фарис пошел туда. Коридор закончился круглой комнатой. Даниэль огляделся и сообразил, что сейчас они должны находиться под самой маленькой башней, что обеспечивает крепости хороший обзор юга. В стенах комнаты было три двери, все закрытые. Фарис указал на крайнюю левую.

– Вот здесь есть ход. Лестница. Она выводит к берегу озера Шаар. Выход прямо под водопадом. Там никого нет.

– От озера далеко до того места, где я оставил лошадей, – сказал Даниэль.

– Вам придется дойти.

Даниэль отпустил леди Александру, снова достал отмычки и склонился к замку. Фарис поднес факел поближе, и на пол упало несколько черных капель горелого масла.

– Я не уверен, что она выдержит, – сказал Даниэль по-арабски, не прекращая возиться с замком.

– Я тоже. Стоит ли идти на такой риск?

– Награда велика.

– Жизнь ценнее денег, саиб. Если ты хочешь рискнуть, рискни. Если нет, я пойму тебя.

– Когда ее могут хватиться?

– Не раньше вечера. Ее давно уже не водят в верхние покои и кормят раз в день. Совсем не то, что годится благородной даме в таком положении.

От факела несло горелым. Замок тихо щелкнул, и Даниэль приоткрыл дверь – за нею был провал в черноту и неизвестность.

– Лестница длинная?

– Двести ступеней. В конце будьте осторожны, там расщелина. Я хотел бы верить, что все получится.

– Встретимся в Аджлуне через неделю, – сказал Даниэль и обратился к леди Александре по-франкски: – Пора идти. Мы будем спускаться по лестнице.

– Хорошо, – прошептала она и посмотрела на Фариса. – А вы не пойдете с нами?

Тот покачал головой.

– Нет, госпожа. Я должен остаться здесь, меня могут хватиться, а шум нам ни к чему. Если мой командир не увидит меня утром, то заподозрит что-то. Я останусь, и у вас будет время для того, чтобы уйти далеко. Уже вечером вы воссоединитесь с супругом.

– Спасибо, – пробормотала леди Александра и повторила по-арабски: – Шукран.

– Госпожа говорит на нашем языке! – восхищенно улыбнулся Фарис.

– Всего несколько слов.

– Нам пора идти, – повторил Даниэль. Разговоры его раздражали. Фарис делает стойку при виде любой женщины, словно охотничий пес при виде дичи.

Леди Александра подала Даниэлю руку, Фарис отдал факел, и дверь медленно затворилась за ними.

Глава 3

Дорога к свободе

Лестница оказалась грубой, с необтесанными ступенями, так что приходилось идти осторожно. Даниэль шел впереди и чуть боком, освещая путь и держа за руку женщину. Лестница вилась, как змея, и временами приходилось нагибаться низко, чтобы не удариться головой о выступы. Крепость Ахмар строили давно, какое-то время она стояла бесхозная, а потом сюда вселились разбойники под предводительством Джабира ибн Кибира, величавшего себя эмиром. Кроме него, этот титул никто не признавал. Рано или поздно кто-то из верных слуг Салах ад-Дина прихлопнет это осиное гнездо, но пока у султана полно дел в других местах.

Леди Александра молчала и дышала тяжело; Даниэль отдавал себе отчет в том, что ей нелегко приходится, но ничего не мог с этим поделать. Будет большой удачей оставить с носом Джабира и убраться отсюда до того, как тот хватится своей пленницы. Лошади спрятаны в небольшой рощице, укрытой среди предгорий, и Даниэль оттуда добирался пешком до крепости два часа. Ночь еще не достигла середины, а потому шансы есть. Сколько займет путь от озера? Три часа? Четыре? К тому моменту, как звезды побледнеют, нужно оказаться в роще, иначе беглецов могут заметить с дороги. Очень неудобно стоит эта крепость, не для хорьков вроде Даниэля.

Леди Александра споткнулась и едва не упала на него, но он вовремя ее подхватил.

– Осторожнее.

Она только кивнула, ничего не сказав.

Лестница закончилась у обещанной расщелины, и Даниэль помог женщине перебраться на другую сторону. Они оказались в пещере, словно занавешенной туманным покрывалом: это падал со скалы небольшой водопад. Тут веяло свежестью, и леди Александра глубоко вдохнула, наслаждаясь свободой.

– Я думала, что никогда оттуда не выйду.

– Так могло случиться, – согласился Даниэль, – если бы ваш супруг не узнал, где вы.

– А как он узнал?

– Случайно, от бывшего стражника этой крепости, который услыхал, что Гийом де Ламонтань по-прежнему ищет супругу. Граф заплатил ему много денег, и тот рассказал, что вас держат в темнице. После чего граф заплатил мне.

– Так вы не один из его рыцарей?

Даниэль промолчал. Водяная стена была уже совсем близко, и, отпустив руку леди Александры, он пошел вперед, чтобы выяснить, как выбраться отсюда. Рядом с падающими мощными струями вдоль скалы вилась узкая тропинка, и Даниэль придирчиво ее осмотрел. Сгодится.

– Ступайте осторожно, здесь мокро.

Леди Александра была само совершенство: не жаловалась, даже не пискнула, пробираясь по ненадежной тропе под лунным сияющим водопадом. Один раз она, оступившись, пошатнулась, но Даниэль прижал ее к скале и спас от неминуемого падения в озеро. Когда они достигли берега, женщина дрожала, но по-прежнему не изрекла ни слова упрека или недовольства.

– Вы очень храбрая, – сказал ей Даниэль, чтобы подбодрить. – Сядьте. Мы немного отдохнем.

Леди Александра опустилась на плоский камень и перевела дух. Даниэль отвернулся, чтобы не смотреть на нее. Она его смущала. Во-первых, благородная дама, во-вторых, она в положении, и разглядывать ее неприлично. Хотя о каких приличиях может идти речь сейчас, когда задан вопрос жизни и смерти?

Даниэль огляделся. Озеро Шаар, небольшое, вытянутое, лежало в каменной впадине у южного подножия горы, на которой возвышалась крепость, не видная отсюда. Водопад казался в лунном свете размытой полосой жидкого серебра, и летящая сверху вода разлеталась миллионами брызг. Должно быть, днем здесь висит радужное облако.

– «Шаар» значит «волосы», – произнес Даниэль. – Водопад и вправду похож на них. Да?

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказала леди Александра.

Даниэль усмехнулся. Она упряма. Вполне возможно, именно упрямство помогло ей выжить.

– Я не рыцарь вашего супруга.

– Кто же вы тогда?

– Я вор, госпожа. Меня наняли, чтобы вас украсть.

Леди Александра помолчала, прежде чем продолжить.

– Но вы так хорошо говорите. Правильно.

– Я научился. И я не люблю вопросов о себе. Отдохните, и мы пойдем дальше.

– Нам долго идти?

– Несколько часов. Вы сможете?

– Я не знаю, но буду идти, пока смогу.

– Хорошо.

– Я хотела бы умыться. Помогите мне спуститься к воде.

Даниэль исполнил просьбу и отошел в сторону, чтобы не смотреть, как женщина будет это делать; она наверняка смутится, если случайный знакомый увидит ее обнаженные руки или ступни. Чтобы не терять времени зря, Даниэль поднялся чуть выше по берегу и прикинул, как идти дальше; по всему выходило, что придется обогнуть крепость по дуге, пользуясь вон той впадиной, а уж затем выбраться и направиться прямиком к роще. Крюк довольно большой, но для дерзких нет ничего невозможного. Луна постепенно уходила за горы, и по долине тянулись длинные языкатые тени. То, что необходимо для беглецов.

Когда Даниэль возвратился, леди Александра сидела на том же камне и пыталась расчесать спутанные волосы пальцами; ее умытое лицо еще было влажным, и кожа казалась молочно-белой в свете луны.

– Я должен задать вам вопрос, который может показаться оскорбительным, – резко произнес Даниэль, – но вы же понимаете, что я не могу не спросить. Когда ваш срок?

Она покраснела – это было видно даже в полутьме.

– Я… не знаю точно, – запинаясь, ответила леди Александра. – Я сбилась, считая дни. Думаю, не сейчас.

– Понадеемся на это, – буркнул Даниэль, отворачиваясь. Он не любил вникать в подобные дела и чувствовал себя неловко, если вникать все-таки приходилось.

Это заботы женщин – вынашивать детей, подставлять грудь под жадный рот младенца, пеленать и шить рубашонки. Дело мужчины – воспитать сына так, чтобы он умел достойно делать свою работу, а дочь так, чтобы она знала о чести. Даже если ты распоследний крестьянин, это не значит, что чести у тебя нет.

У Даниэля честь определенно имелась. Странная, ни на чью больше не похожая, но была ведь.

Согласно законам этой чести, леди Александру следовало доставить мужу как можно скорее. Что делать с нею дальше, решит законный супруг, а пока необходимо, чтобы она к нему добралась. Этим Даниэль и собирался заняться, пусть даже полдороги ему придется тащить ее на руках. И черт с тем, что она его смущает.

Его давно уже не смущали женщины, но эта была какая-то не такая. Она выжила в разбойничьем притоне (назвать крепость Ахмар военной крепостью – значит сильно польстить) и сохранила при этом рассудок. Гийом де Ламонтань не выглядел без памяти влюбленным, но он ее определенно любил, иначе бы не платил таких денег за то, чтобы жену ему возвратили.

– Вы можете мне сказать, как поживает мой супруг? – спросила леди Александра, словно прочитав мысли Даниэля. – Здоров ли он? Не ранен?

– Граф выглядел здоровым, когда беседовал со мной, – сухо ответил Даниэль, поворачиваясь к ней. – Он только беспокоился о вас.

Ее лицо просветлело.

– Я тоже… думала все время, как он и что делает, и ищет ли меня. Только моя любовь к нему помогла мне продержаться все это время.

– Мадам, вы готовы идти?

– Да, – она тяжело поднялась. – Готова. Я могу опереться на вашу руку? Так будет проще.

Сначала все шло неплохо. Даниэль шагал неторопливо, примеряясь к шагу леди Александры, а она его не подвела, старалась изо всех сил. Он помогал ей идти, поддерживал, когда спуск или подъем становился особенно крут, и не давал споткнуться и упасть. Она видела в темноте гораздо хуже его, несмотря на то что долго просидела в темнице. Даниэль неплохо знал местность, а потому шел, выбирая самый короткий и удобный путь, обходя открытые пространства и узкие тропы, где мог пробраться лишь взрослый ловкий мужчина. Местность была изрезана оврагами, на дне которых шуршал песок. Здесь почти ничего не росло, редкие купы деревьев начинались ближе к горам.

Один раз леди Александра попыталась заговорить, но Даниэль прервал ее:

– Лучше молчать.

– Нас может кто-нибудь услышать? – спросила она шепотом.

– Вряд ли. Поберегите дыхание.

Она послушалась, и дальнейший путь проходил только под песочное шуршание.

Луна окончательно провалилась за горы, погрузив долину во тьму, и роскошный небосвод поворачивался над беглецами. Иногда Даниэль останавливался, чтобы дать леди Александре передохнуть несколько минут, и она сидела, запрокинув голову, тяжело дыша и глядя в небо. Яркий блеск южных созвездий казался сиянием драгоценностей в открытом сундуке. В их тиши и величии было необъяснимое благородство, Господень дар неразумным людям, которые смеют проливать кровь и творить мерзкие вещи под взглядами этих звезд. Казалось, посмотри на них подольше – и грехи спишутся, а жизнь изменится неотвратимо.

Стоило опустить голову – и оказывалось, что до Царства Небесного еще идти и идти.

Леди Александра начала уставать на исходе второго часа пути. Она шла все медленнее и в какой-то момент остановилась. Даниэль остановился тоже.

– Подождите, – шепнула она, задыхаясь, – я не могу так быстро идти.

– Скоро рассвет. – Даниэль не видел отсюда восточного края неба – его сейчас загораживала часть горного хребта с затерявшейся на нем крепостью Ахмар, – но чувствовал его. – К тому времени мы должны оказаться в роще, где я укрыл лошадей.

– Там будет нас ждать Гийом? – с надеждой спросила леди Александра.

Даниэль покачал головой.

– Нет. Ваш супруг встретит вас следующей ночью, недалеко от перекрестка и деревушки Рабиун. – Это название совершенно точно ничего ей не говорило, и пришлось пояснить: – Мы находимся на землях сельджуков. Здесь везде власть мусульман, и вассалы Иерусалимского королевства не смеют появляться тут. Рабиун – ближайшее место, куда может приехать ваш супруг, чтобы забрать вас. Все равно придется таиться. Тут неспокойно. Говорят, Салах ад-Дин скоро пойдет в наступление.

– Я ничего не знаю о том, что творится в Палестине, – вздохнула леди Александра.

– Я расскажу вам. Позже. Сейчас надо идти.

– Я не могу, – сказала она жалобно. – Я очень устала.

– Надо идти, госпожа. Иначе наступит день, и нас непременно кто-нибудь заметит. Здесь не пустыня, неподалеку проходит дорога на Аджлун. Если головорезы Джабира утром поймут, что вы исчезли, нас будут искать от Галилейского моря[6] до Мертвого.

Леди Александра встала и пошла – намного медленнее, чем раньше, но все-таки пошла. Оставалось около часа пути.

Через полчаса Даниэль понял, что идти она больше не может.

Не говоря ничего, он подхватил леди Александру на руки и понес, стараясь ступать осторожно, чтобы неверный камень не поехал под ногой. Падать самому и ронять ценную добычу – глупее не придумаешь. Леди Александра тоже не произнесла ни слова; она обхватила руками его шею и положила голову на плечо, и Даниэлю показалось, что она дремлет.

Она оказалась легкой, легче, чем он предполагал, даже несмотря на беременность, как будто у нее были не человеческие, а птичьи кости. Подумав об этом, Даниэль еле заметно улыбнулся. От женщины пахло немытым телом и грязным тряпьем, но сама она была такая настоящая и живая, что на какой-то миг он сильно за нее испугался.

У него давно не было такой женщины, за которую следовало бы бояться.

И эта ему не принадлежит.

Даниэль немного позавидовал графу де Ламонтаню, хотя зависть в данном случае была делом абсолютно бесполезным. Слишком велико расстояние между Даниэлем и графом и тем, что принадлежит им обоим, – как от этой сухой земли и до самого неба, с которого смотрит Господь. В Палестине постоянно чувствуешь себя под пристальным взглядом Бога. Даниэль нес женщину на руках, а Бог молча глядел сверху.

Помог бы хоть.

Господь помог, как умел: никто не встретился по пути, никто не гнался за беглецами, и уже замаячила впереди роща. Даниэль пошел быстрее, и леди Александра зашевелилась у него на руках.

– Тише, – сказал он ей в спутанные волосы.

Она ни слова не произнесла и снова положила голову ему на плечо.

Роща – терпентинные деревья и можжевельник – встретила Даниэля и его добычу сумраком и приятным древесным запахом. Лошади никуда не делись, оживились при виде людей, затанцевали. Даниэль аккуратно опустил леди Александру на скудную траву и пошел гладить животных. Его конь фыркал, тыкался узкой породистой мордой, раздувал черные ноздри; гнедая кобылка, выданная графом из его личных конюшен, вела себя поспокойнее.

– Леди Александра, – негромко произнес Даниэль, не оборачиваясь и проводя ладонью по бархатному конскому носу, – нам придется некоторое время ехать верхом. Я не заставлю лошадей скакать галопом, но если мы не уберемся отсюда очень быстро, нас обнаружат. Да?

– У нас ведь нет выбора, – сказала она устало.

Даниэль отпустил повод, подошел к женщине и помог ей подняться.

– Идемте, я познакомлю вас с лошадью. Ее зовут Айша, и ваш супруг дал мне ее, чтобы она привезла вас. Он говорил, вы прекрасная наездница.

– Так было, – согласилась она, – но теперь…

– Все будет хорошо, – уверил ее Даниэль.

– А это ваш? – Леди Александра указала на коня, выглядевшего глыбой мрака.

– Да. Его имя Джанан.

– Что это значит?

– У этого слова много значений. Самые важные – «душа» и «сердце».

Она кивнула, подошла к своей кобылке и обхватила руками ее шею, нашептывая ласковые слова. Айша слушала, фыркала и пыталась зажевать ободранный рукав платья.

Даниэль молчал, глядя на это. Совершенно определенно требуется новый план – верхом женщина далеко не уедет. Что ж, придется приспособиться. Он придумал, что станет делать, и, прерывая ритуал знакомства леди Александры с лошадью, сказал:

– Я помогу вам сесть. Мы должны торопиться. Пожалуйста.

Женщина кивнула, и Даниэль без особых усилий поднял ее и помог устроиться в седле. Оно, к счастью, было предназначено для дамы – удобное мягкое сиденье, и леди Александра осторожно поставила ноги на планшет[7]. Убедившись, что с ней все в порядке и она не упадет, Даниэль отвязал лошадей, вскочил на Джанана и взял в руку поводья Айши.

– Я могла бы ехать сама, – негромко заметила леди Александра.

– Нет.

Она пожала плечами. Даниэль тронул пятками бока Джанана, и лошади легкой рысью вышли из рощицы под светлеющее небо.

Глава 4

День

Раскаленное солнце выкатилось на небо, как оброненное слугой золотое блюдо, и ударило лучами наотмашь. Даниэля всегда восхищала стремительность рассветов и закатов Палестины. Тьма здесь наступала в считаные минуты, но и день приходил быстро, как будто не мог терпеть больше и старался как можно скорее сменить собой ночную тишь. Все сразу же изменилось: горы, только что выглядевшие размытыми пепельными силуэтами, оказались серыми громадинами в теневых провалах там, где вились ущелья; над равниной, переходившей в пустыню, задрожал горячий воздух, рождая миражи; стало труднее дышать, и сильно пекло голову. Даниэль достал из седельной сумы две свернутых полосы ткани, одной обернул собственную голову, вторую протянул леди Александре.

– Сделайте так же.

Она молча соорудила на голове подобие тюрбана, оставив длинный льняной язык, и хрипло спросила:

– У тебя есть вода?

– Она есть и у вас. – Даниэль указал на седло: – Вон там привязана фляга.

Леди Александра отвязала небольшой кожаный бурдюк и торопливо напилась. Даниэль смотрел, как двигается ее горло.

– Не пейте все сразу, – предупредил он.

– Хорошо. – Она мучительно щурилась. – Я… отвыкла от света. От пустыни.

– Закройте лицо, чтобы не глотать пыль.

Она послушалась; теперь поверх повязки сверкали только глаза, и Даниэль впервые различил их цвет. Голубые, как волны моря в спокойный день, и лучистые – вода на мелководье, от которой бегут по песку юркие золотые тени.

– Мы будем ехать некоторое время, – сказал Даниэль. – Потом остановимся. Я отлучусь. Вам нечего больше бояться, опасность удаляется с каждым шагом наших коней.

– Ты так красиво говоришь для вора, – сказала леди Александра. – Ты приплыл сюда из Франции искать свое счастье?

Даниэль молча развернул Джанана и пустил лошадей рысью.

Леди Александра быстро возвращается к жизни – вон и заговорила, как королева. Даниэль видел нынешнюю королеву Иерусалимскую однажды и был поражен ее красотой, нежной статью и голосом, который иногда лился, словно мед, а в другое время звенел, будто дамасская сталь. Если леди Александра даже сейчас, после десяти месяцев разбойничьего плена, так хороша и может говорить так мягко, то какова же она была раньше и какою будет снова? Ничуть не хуже Сибиллы Иерусалимской. Даниэль все сильнее понимал Гийома де Ламонтаня, который дает столько золота за возвращение жены.

Да она стоит больше этой суммы во много раз. Даниэль умел видеть и ценить настоящих женщин.

Он решил говорить с нею как можно меньше. Ей на самом деле все равно, кто он такой, и думает она о муже, с которым так долго не виделась и хочет воссоединиться вновь. Даниэль мало знал о леди Александре; граф де Ламонтань скупо поведал лишь, что она приплыла к нему для заключения брака из Англии, что в супружестве они состояли три года до ее похищения и что она редкостная красавица. Сейчас она слишком устала и была измождена, чтобы в полной мере оценить ее красоту, однако Даниэль видел по ее движениям, слышал в ее словах привычку нравиться и повелевать. Он молил Господа, чтобы никто этого больше пока не заметил.

Он ехал так, чтобы избегать больших дорог. Лошади были хороши, шли легко и ровно, и леди Александра неплохо держалась на спине Айши. Солнце било по земле с ожесточенностью, достойной умелого истязателя, по лицу струился пот, мелкая пыль лезла в глаза. Тут и там на камнях мелькали стремительные росчерки: вспугнутые ящерки бросались в укрытие. Один раз Джанан шарахнулся, увидев змею, но Даниэль быстро успокоил коня.

Приблизительно через полтора часа пути показалась каменная россыпь, которую Даниэль давно для себя наметил; туда-то он и направил коней. Достигнув ее, он спешился и, ведя в поводу Джанана и Айшу, вошел под прикрытие скал. Меж расщелинами росла клокастая колючая трава, название которой Даниэлю было неведомо, да трепетала листьями на ветру невесть как оказавшаяся тут олива. Даниэль привязал лошадей к ветвям низкого кустарника и снял леди Александру с седла.

– Вы можете сесть вот здесь, моя госпожа. – Он стащил с Айши расшитую попонку и постелил в тени скалы. – Это уединенное место, и вас никто не увидит. У вас есть вода, и вот немного еды, – он положил на попону свой дорожный мешок. – Вы можете есть, пить и спать. Я должен уйти, но возвращусь скоро.

– Куда ты идешь? – встревожилась она.

– Здесь неподалеку деревня, – терпеливо объяснил Даниэль. – Мне надо побывать там, прежде чем мы продолжим путь.

– Мой супруг приедет в эту деревню? Это Рабиун?

– Нет, моя госпожа, до Рабиуна еще полдня пути. – Он отвязал поводья и вскочил в седло Джанана. Черная шкура коня запылилась и казалась серой. – Не бойтесь ничего, никуда не уходите отсюда и ждите меня.

Не дожидаясь расспросов, он быстро поехал прочь и, едва осыпь кончилась, пустил коня галопом.

– Моя госпожа, проснитесь, – сказал Даниэль, осторожно прикасаясь к ее плечу.

Леди Александра открыла глаза не сразу, сначала вздрогнула, сжалась и лишь потом, видимо, ощутив, что опасность ей не угрожает, посмотрела на своего спасителя бирюзовым взглядом из-под светлых ресниц.

– Ты вернулся, – пробормотала она. – Я… я так устала. Сколько времени прошло?

– Немного. – Даниэль склонился над нею и усадил. – Я принес вам вот это. Переоденьтесь.

Она с удивлением развернула бесформенную, но чистую рубаху из плотной ткани, за нею – темный плащ. Даниэль поставил на землю грубые туфли, которые носили здесь женщины, когда обрабатывали скудные посевы. Толстую коровью кожу не прокусит ни одна змея или скорпион.

– Где ты взял это?

– Купил в деревне. Смените платье, моя госпожа, и потом приходите туда, – он указал в направлении, откуда приехал, – к повозке.

– Какой повозке?

– Ее я тоже купил в деревне. Так ехать вам будет удобнее.

Леди Александра смотрела на него во все глаза, прижимая к себе ворох одежды. Не задерживаясь более, Даниэль отвязал Айшу и повел кобылку к дороге, на которой стоял крытый деревянный возок с впряженным в него Джананом. Скакуну не очень-то нравилось, что его разжаловали в тягловые лошади, однако возразить он не мог при всем желании. Всю жизнь Джанан подчинялся Даниэлю беспрекословно, и если хозяину вздумалось впрячь его в это дощатое недоразумение – что ж, такова воля Бога.

Даниэль стащил с Айши седло и, бросив в повозку рядом с седлом Джанана, накрыл дерюгой. Затем снял с крючьев на борту два кожаных ведра, наполненных жидкой грязью, уже начавшей подсыхать на солнце, и взялся за дело. К тому времени, как леди Александра появилась у повозки, лошади были измазаны с ног до головы; бабки им Даниэль обмотал жутким тряпьем, а гривы слегка подкромсал.

– Их не узнать, – сказала леди Александра, останавливаясь рядом. Свое вонючее платье и разбитые туфли она держала в руках. Даниэль забрал у нее все это и бросил в повозку.

– И вас тоже не узнать. Это хорошо. – Он покрепче привязал Айшу к повозке сзади. – Нам нужно поблагодарить вашего супруга за прозорливость. Он снабдил меня деньгами на случай, если мне понадобится купить что-либо для вас, моя госпожа. Теперь вы похожи на горожанку, направляющуюся домой.

Она кивнула и погладила Айшу по шее, тут же испачкав руки.

– Я забыл, – сказал Даниэль и вынул из-за пояса костяной гребешок – самый простой, с крупными зубьями.

– Ты так заботишься обо мне, – сказала леди Александра с недоумением. – Ко мне давно никто не был добр.

– Награда велика, – спокойно ответил Даниэль.

Она погрустнела и без помех позволила усадить себя в повозку.

– Там матрас. Вы можете лечь. И корзина с едой и вином. Еще половину дня мы будем ехать, а к вечеру достигнем места встречи близ Рабиуна. Помолитесь, чтобы нам все удалось.

– Я буду молиться, – тихо ответила леди Александра.

Даниэль кивнул и ушел вперед, чтобы порадовать Джанана яблоком. Яблоко было мелкое и червивое, но конь схрупал его с удовольствием, елозя по ладони мягкими губами. Даниэль гладил его и думал.

Конечно, лошади – это самое слабое место, размышлял он. Маскарад обманет лишь издалека, а любой внимательный путник вблизи увидит, что Джанан хорош и привязанная сзади кобылка неплоха. Не поможет ни грязь, ни тряпье на бабках. Остается уповать на невнимательность встречных и на то, что погоня ушла в другую сторону – если она вообще случилась уже, эта самая погоня. Фарис не станет говорить зря, а потому леди Александры хватятся самое раннее вечером. К тому моменту она воссоединится с любящим супругом, а Даниэль будет держать путь на Аджлун.

Погладив Джанана еще, он проверил упряжь, затем влез на передок возка и щелкнул поводьями. Конь бодро взял с места, и повозка затряслась по дороге. Конечно, придется держаться проторенных путей, однако Даниэль знал местность прекрасно – где срезать путь, где укрыться в случае опасности, как выбрать пустынную тропу. Случайным путникам не будет дела до бедного странника, везущего свой товар и жену, а неслучайные вряд ли догонят.

Александра лежала и смотрела в потолок; сон ушел, осталась тяжелая усталость, придавившая, словно холодный камень. Солнце проникало в щели тонкими сиротливыми лучиками, и было немного душно – однако Даниэль, закрыв полог сзади, спереди оставил его откинутым, чтобы не уморить спасенную окончательно. Александра еле заметно улыбнулась. Ее украли, как безделушку или овцу.

Это правильно. Она не могла представить Гийома, пришедшего под покровом ночи тайно вывести ее из крепости; Гийом бы явился во главе большого отряда и потребовал отдать ему жену. Она с трудом могла его вспомнить сейчас, хотя образ в сердце оставался хрустальным, нетронутым. За эти месяцы Александра почти позабыла лицо мужа, хотя думала о нем постоянно. И он не забыл о ней.

Она увидит Гийома уже вечером. Этот чудной человек привезет ее к мужу, и все сразу станет хорошо. Александра повозилась, устраиваясь поудобнее, и вновь замерла; повозку потряхивало, но не очень сильно. Даниэль правил конем умело и выбирал хорошую дорогу.

Какой, право, странный человек. Александра повернула голову так, чтобы видеть его узкую льняную спину; куртку Даниэль некоторое время назад снял и бросил внутрь повозки. До сих пор Александра не встречала таких людей и никак не могла его раскусить; он точно был франком, скорее всего, приплывшим с севера, чтобы найти счастье здесь, в Палестине. Сотни, тысячи людей стремились сюда, на давно поделенные земли, чтобы попытаться отвоевать себе клочок. В этом стекающемся к Иерусалиму великом множестве очень мало таких, кто не был бы запятнан преступлением или нечестием, кто не принадлежал бы к числу похитителей людей и святотатцев, убийц, клятвопреступников и развратников. Таким образом, их поступок приносил двойную радость – и их близким, провожающим их в дальний путь, и тем, кому они здесь приходили на помощь во время походов и завоеваний. Нищие, преступники, пилигримы, обедневшие рыцари, даже дети – всех манила Святая Земля. Даниэль, кажется, один из них.

У него были глубокие синие глаза, вихрастая шевелюра, слишком короткая для рыцаря, и мягкий овал лица. Похоже, он не бреется или бреется редко. Гийом терпеть не мог бороду, а этому, наверное, ничего. Но из-за бороды лицо как следует не рассмотришь, и запомнить тяжело. Может быть, это хорошо для того, кто привык уносить чужое имущество под покровом ночи.

Александра закрыла глаза и положила руку на живот. Все скоро завершится. Гийом увезет ее домой, в замок, стоящий посреди фьефа, и там она сможет запереться и побыть одна, чтобы потом, когда ребенок родится, вновь быть вместе с Гийомом. Она так жаждала и страшилась этой встречи. Так страшилась…

Все-таки Александра уснула, а проснулась оттого, что повозка, дернувшись как-то особенно подло, остановилась. Моргая спросонья, Александра приподнялась на локте, пытаясь понять, что произошло. Даниэль все так же сидел впереди, глядя куда-то вдаль.

– У повозки сломалось колесо? – высказала Александра первое пришедшее в голову предположение.

– С колесами все в порядке, – негромко откликнулся Даниэль. – Я вижу всадников.

– Господь Всемогущий, – пробормотала Александра и попыталась встать. Даниэль бросил на нее быстрый взгляд.

– Лежите. И ни слова не говорите. Я сам с ними объяснюсь.

– Они едут к нам?

– Да.

Александра легла, но тревога не покидала ее. Теснота повозки показалась угрожающей. Долгое время ничего не происходило, но затем Александра различила стук копыт, стремительно приближавшийся. Она усилием воли заставила себя оставаться на месте: кем бы ни был этот Даниэль, она должна безоговорочно ему доверять. Он свой в этой пустыне, и он знает, что делать.

Топот приблизился, охватил со всех сторон. Гортанные крики зазвучали совсем рядом, всадники осадили коней, и пыльное облако заструилось в солнечных лучах. Даниэль сказал:

– Салям алейкум!

– Алейкум ассалям! – ответил мужской голос, густой и вместе с тем звонкий, и потекла арабская речь. Даниэль бросал какие-то фразы, смысл которых был неведом Александре, собеседники живо ему отвечали. Несколько раз повторились слова «хисан»[8], «имра»[9], а потом Даниэль четко произнес «тайр», и всадники умолкли. Затем тот, кто говорил с Даниэлем, расхохотался в полный голос и сказал что-то веселое, и остальные тоже засмеялись.

«Сколько же их? – с тоскою думала Александра. – И что они сделают с нами?»

Слово «тайр» прозвучало еще несколько раз, потом она услышала имя Салах ад-Дина. Наконец густо-звонкий голос сказал:

– Рихлят саида! – и взвилось гиканье, свист, и лошадиный топот стал удаляться.

Даниэль причмокнул и дернул поводья, повозка, качнувшись, снялась с места. Только тогда Александра осмелилась сесть.

– Что он сказал? Кто это?

– Нам пожелали счастливого пути, – безмятежно ответил Даниэль, которого встреча со всадниками, кажется, ничуть не взволновала.

– Ты знаешь этих людей?

– Нет, мы не встречались прежде. Это бедуины, воины пустыни. Они служат Салах ад-Дину, здесь его земля. Они не тронут нас, потому что мирные договоренности действуют здесь.

– Что ты сказал им?

– Правду.

– Правду? – ужаснулась Александра.

Даниэль, не оборачиваясь, пожал плечами.

– Я везу спасенную женщину к ее мужу. Эти люди знают крепость Ахмар, знают Джабира и не любят его. Мало кому он нравится здесь. Их предводитель спросил, почему у меня такие грязные лошади, и я объяснил ему. Он смеялся и посоветовал поцарапать им шкуры, чтобы обмануть хотя бы детей. Он сказал еще, путь впереди свободен, сейчас в этой части пустыни, у гор, почти никого нет.

– А что значит «тайр»? Когда ты сказал это, они стали… дружелюбнее. Мне показалось так.

– «Тайр» – это «птица». Так меня называют в Святой Земле те, кто знает. Я летаю повсюду, быстро и бесшумно.

– Даниэль по прозвищу Птица, – она невольно улыбнулась. – Тебе идет. Так эти люди знают тебя?

– Они слышали обо мне.

Александра покачала головой.

Эта земля как была непонятной, так и осталась. Александра выросла в другой земле. Там властвовали туманы, суровый прибой облизывал соленой пеной прибрежные скалы, крики чаек звучали жалобно, как плач вдов, и под ветром с моря сгибались старые деревья. Там стояли окруженные рвами замки, и в лесах водились хищные звери, и небеса хмурились, и было вдоволь ручьев.

Здесь же реки почти все пересыхают с началом лета, только Иордан катит свои мутные воды; в Англии люди основательны и замкнуты, а тут – легки, как самум, и неуловимы. Для северян с далекого острова поединок – дело всей жизни, для мусульман – столкновение соколов в полете. Их ярость пламеннее и выше, но и крылья их легче.

Даниэль по прозвищу Птица был странным именно потому, что, будучи франком, приехавшим в Святую Землю, он словно слился с нею.

О чем он говорил с этими воинами пустыни, чьи голоса Александра слышала недавно? Ни разу она не видела бедуинов так близко, чтобы посмотреть в их темные глаза, оценить их стремительность и опасность. В замке мужа Александра жила словно бы в башне из слоновой кости, а когда выезжала, ее сопровождали вышколенные слуги. Кто знал, что однажды их сил окажется недостаточно, чтобы защитить госпожу? Кто знал, что вылетят из-за скал громко вопящие воины на легких конях и окажутся они вовсе не теми, которые чтят законы мира и войны и не нападают на женщин неприятеля…

Нет, Александра не хотела сейчас об этом думать. Ничего не было. Не с ней.

Лучше она будет думать о Даниэле по прозвищу Птица.

Он насвистывал какую-то песенку, которой Александра не знала, и иногда говорил со своим конем – упрашивал не обижаться и дотащить повозку до Рабиуна. А там, обещал вполголоса Даниэль, можно будет и отдохнуть немного, напиться свежей воды у источника под двумя старыми дубами, поесть овса и потом уж мчаться в Аджлун, как ветер.

Сейчас он говорил с конем, а раньше – с людьми, случайно встретившимися ему на пути, и эти люди его знали и, смеясь, называли Птицей. Наверное, он хороший вор, если слава о нем разнеслась даже по этим безлюдным землям. Александра хотела спросить Даниэля, что же он крадет, кроме захваченных сельджуками женщин, и не спросила, уснула.

Она спала, и сны реяли над нею невесомой облачной стаей.

Глава 5

Ожидание

Рабиун лежал на пологом склоне холма, похожий на крохотный муравейник; Даниэль потянул поводья, направляя Джанана стороной. Место встречи находилось не в самой деревне, а на некотором расстоянии от нее, во впадине между холмами-близнецами. Там неподалеку раньше ломали камень, и туда вела старая разбитая дорога. Камня почти не осталось, потому все было заброшено, в том числе и старый крестьянский дом, куда Даниэль и направлялся.

Вихляя на изгибах тропы, повозка дотащилась до нужного места. Дом стоял, перекосившись, на склоне, и оттуда открывался вид на лежавшую внизу долину, а вот снизу строение разглядеть трудновато. Даниэль остановил коня и заглянул в повозку – леди Александра спала глубоким сном. Таким засыпают воины после боя – Даниэль видел и сам знал, что это такое. Теперь она будет так спать несколько дней, и это пойдет ей только на пользу. Она как воин. Она сражалась и победила.

Почти.

Не решаясь потревожить ее, Даниэль выпряг Джанана и сводил его к источнику, бившему из-под корней двух дубов в ста шагах от старого дома. Здесь брал начало ручей, вившийся по склону и впадавший в мутную речушку, из которой черпали воду жители Рабиуна. Редко кто появлялся здесь, и потому Даниэль спокойно напоил коня, вымыл его шкуру, снова ставшую черной и блестящей, как перезрелый виноград. Затем, возвратившись обратно, отвязал кобылку и проделал с нею то же самое – напоил и вымыл. Айша была недовольна, бежать за повозкой ей не понравилось, но трава во дворике у дома немного примирила ее с действительностью. Стараясь не разбудить леди Александру, Даниэль пошарил в повозке, достал мешки с овсом и надел на лошадей – так, чтобы лошадиная морда утопала в этом мешке. Овес в Палестине был недешевым, в основном зерно доставляли из Европы, так как на здешних землях невозможно вырастить хороший урожай. Поля простирались в долинах рек, вдоль Иордана, да еще в Самарии, где было больше плодородных почв. Привезенное из-за моря зерно стоило дорого, и все-таки Даниэль покупал его. Если лошадь не будет хорошо есть, она будет плохо бежать. К тому же эти деньги на овес дал граф де Ламонтань.

На всякий случай Даниэль вновь оседлал Айшу, забрал опустевшие мешки и вернулся с ними к повозке, и тут проснулась леди Александра. Она смотрела из полутьмы на Даниэля и еле заметно улыбалась.

– Мы приехали, – сказал он, предупреждая вопросы, – теперь остается только ждать, моя госпожа. Вы хотите остаться в повозке?

– А что ты еще можешь предложить?

– Там дом, – Даниэль махнул рукой. – В нем никого нет, и часть крыши сохранилась, и есть топчан. Я мог бы перенести матрас туда. Там удобней лежать. Прохладней.

– Я хочу есть, – сказала она почти весело.

– Разводить костер я не стану, но в корзине у меня вяленая козлятина. Мне неловко предлагать ее вам.

– И тем не менее я согласна. Помоги мне выйти.

Даниэль улыбнулся. Она ему нравилась.

Она была маленькая, храбрая и сильная. В самый раз для Палестины.

Он помог леди Александре покинуть повозку, перенес матрас в пустующий дом, сходил за корзиной. Женщина бродила во дворе, оглядываясь, рассматривая далекую долину сквозь проем в окружавшей дом стене – там, где обрушился кусок кладки. Долина лежала в золотистой дымке, солнце клонилось к горизонту, облака пылали, как грешники в аду. Одна стена дома осыпалась, и с топчана были видны горы. Тут лежала тень, дававшая прохладу, а в остатках крыши гнездилась какая-то мелкая птица, при виде людей улетевшая с пронзительным криком прочь.

Даниэль разложил на тряпице нехитрый ужин и позвал леди Александру; та не выказала отвращения при виде криво порезанных кусков козлятины и ела ее так, будто ей подавали перепелов, приготовленных королевским поваром. К тому же она была не против, чтобы спаситель разделил с нею ужин. Даниэль вспомнил, что ее кормили в плену какой-то дрянью и всего лишь раз в день, и не удержался от вопроса:

– Почему они не давали вам еду? Почему держали там?

Леди Александра помедлила, прежде чем ответить, и взяла горсть сушеных фиников – их Даниэль не покупал в деревушке, а привез с собою в седельной суме. Финики быстро насыщают голодных.

– Только последние… наверное, три месяца. До того я жила в комнате. Я ведь даже не знаю, какой месяц сейчас! – спохватилась она.

– Сегодня десятое мая. Сейчас аяр, как говорят местные.

– Ты хорошо знаешь их язык.

– Мне пришлось выучить его, чтобы жить здесь.

– А я не выучила, – произнесла она с сожалением. – Может, если бы знала, могла бы договориться с ними… объяснить…

– Моя госпожа, вы ничего не объяснили бы. Джабир ибн Кибир – шакал в человечьей шкуре. Он не понимает слов мольбы и не терпит ни законов, ни правил. Так я слышал о нем.

– И это правда, – тихо сказала леди Александра, отвернувшись.

Даниэль не стал спрашивать, сделал ли все это с нею сам Джабир или отдал кому-то из своих головорезов. Он потянулся и вложил леди Александре в руку большой теплый апельсин; она взглянула и засмеялась.

– Я и не думала, что когда-нибудь снова смогу есть апельсин. Или увижу солнце и небо, – шепотом созналась она.

– Вы не должны думать об этом, госпожа. Все уже закончилось.

– Нет, – возразила леди Александра, – еще нет.

Даниэль понял, что она говорит о ребенке, и вновь промолчал. Это не его дело. Свою задачу он выполнил и может ехать обратно, туда, где его ждут. Сначала в Аджлун, а потом дорога лежит к Галилейскому морю. Торопиться Даниэль не любил, но некоторые долетавшие до него новости не слишком-то радовали. Или, может, следует отправиться в Иерусалим?

Что сейчас творится в Священном Городе? Нынче правит муж Сибиллы, Ги де Лузиньян, которого супруга возвела на трон против воли Святого престола. Все смирились с этим, и все же в королевстве плохо дышится в последний год. Возможно, следовало уплыть отсюда раньше, но как уедешь теперь? Да и куда? Обратно во Францию, где давно не осталось ничего родного, а солнце гораздо скуднее, чем здесь?..

Словно бы прочтя его мысли, леди Александра спросила:

– Что происходило в королевстве, пока я была в плену?

Даниэль прислонился спиной к испещренной трещинками теплой стене и подбросил на ладони финик.

– Когда вас захватили люди Джабира?

– Пятнадцатого августа, – сказала леди Александра.

– Что ж, тогда вы знаете, как был коронован Ги де Лузиньян.

– Он по-прежнему сидит на троне?

– И по-прежнему правит. Многие говорят, что он слаб и нерешителен, но иные бароны пользуются этим, чтобы упрочить свою власть. Вспыхивают ссоры, брат не доверяет брату. Салах ад-Дин клянется уничтожить королевство Иерусалимское. Мы словно в окружении его несметных войск.

– Но ведь перемирие… – растерянно произнесла леди Александра.

Даниэль перебил ее:

– Мира нет. Его уничтожил Рено де Шатильон, вероломно напав в начале этого года на караван, в котором ехала сестра Салах ад-Дина. Караван следовал с большими ценностями из Каира в Дамаск и шел по землям, где на него нельзя было напасть. Но ничто не остановило Рено де Шатильона. Он разграбил караван подчистую, а когда Салах ад-Дин потребовал от короля справедливости и наказания для грабителя, тот отказал. С ранней весны войска султана пришли в движение. Он опустошил земли у крепостей Карак и Карак де Монреаль, соединил войска мусульман из Дамаска, Мосула, Халеба и Месопотамии. Сейчас они где-то около Раас аль-Ма. Говорят, великое отмщение грядет. Салах ад-Дин не прощает оскорблений, и он объявил джихад.

Леди Александра молчала, и Даниэль не стал продолжать. Что толку. Если муж ее будет благоразумен, то отправит ее домой на корабле какого-нибудь генуэзского торговца, возящего из Святой Земли ткани и мускатный орех.

– Что же остальные? – заговорила леди Александра вновь. – Что ордена? Ибелин? Граф Триполийский?

Даниэль не отвечал долго, а когда ответил, говорил неохотно.

– Раймунд, владетель Триполи, сеньор Тиверии, не ладит с великим магистром тамплиеров Жераром де Ридфором, коль скоро вам это неизвестно. И их вражда мешает им договориться. Они будут воевать вместе, когда придет время выступить против султана, однако насколько успешно – знает лишь Бог.

– Господь поможет нам, – пробормотала леди Александра.

– Господь определенно поможет кому-то, – согласился Даниэль. Он встал, подошел к дыре, что осталась на месте стены дома, и посмотрел в долину. Никого.

– Мой супруг уже должен быть здесь? – спросила леди Александра. В голосе ее слышалось беспокойство.

– Он обязательно приедет, моя госпожа, – ответил Даниэль, не оборачиваясь. Солнце было уже низко над горизонтом, и полоски узких облаков напоминали обугленные клинки. – Вы можете отдыхать пока. Я вас не потревожу.

Он устроился на том, что когда-то было порогом, положил рядом запасную рубаху, на рукаве которой образовалась преизрядная дыра, и продел в ушко костяной иголки грубую нить. Затем долго и вдумчиво штопал прореху. Солнце село, и Даниэль заканчивал починять рубашку уже в темноте.

Лошади объедали траву вокруг, хрупали мощными челюстями; в степи надрывно орала какая-то ночная птица. Птиц в Палестине было много, а зверей – не очень. Никакого сравнения с густым французским лесом, где можно преследовать жирного кабана или оленя. И не попасться при этом егерям – в случае, когда олень не твой.

У Даниэля в жизни не случалось «своего» оленя.

Вскоре взошла луна. Даниэль сидел, вытянув ноги и скрестив руки на груди, и пытался уловить топот копыт, но слышал лишь привычные звуки ночной пустыни. Где же граф де Ламонтань? Он обещал приехать еще до лунного восхода. Что могло задержать его, и явится ли граф вообще? Впору подумать, как поступить с женщиной, если ее супруг не заберет ее.

Земли тут опасные, того и гляди налетят злодеи и перережут горло, а имущества лишишься вместе с жизнью. Воины Салах ад-Дина, положим, сначала поинтересуются, насколько знатен путешествующий, да кто он, да откуда, а разбойникам – тем все едино. Война притягивает к себе грязных людишек, как трупы манят стервятников. Если граф нарвался на отряд вроде того, которым командует Джабир, мог и не поспеть к месту встречи. Хорошо, если сеньор не лежит в канаве и грифы не пируют в его внутренностях. Хорошо, если его просто задержали обстоятельства.

Леди Александра зашевелилась, затихла, а потом сказала негромко:

– Ты здесь, Даниэль по прозвищу Птица?

Он усмехнулся. Ему нравилось, как она это произносила.

– Здесь, моя госпожа. Вам что-нибудь нужно? Да?

– Принеси из повозки плащ. Мне холодно.

Ночи в пустыне и верно нежаркие. Даниэль сходил к повозке, вернулся с двумя плащами – своим и тем, что купил для леди Александры, – и вошел в дом. Там было светло: луна бросала лучи сверху, остатки крыши ничуть не мешали небесной владычице.

– Благодарю тебя. – Укрытая двумя плащами, леди Александра казалась ворохом темноты. – Теперь я согреюсь. Из каких ты земель, скажи? Ты ведь приплыл из-за моря.

– Я жил близ Парижа, – сказал Даниэль, не желая вдаваться в подробности.

– У тебя остался кто-то на родине? Жена, дети?

– Никого не осталось. Спите, госпожа.

– А здесь? – настаивала она, и Даниэль вдруг понял звериным чутьем, что ей очень страшно, и потому она хочет говорить с ним. Обычно благородные дамы не снисходят до тех, кто ниже их по рождению, даже до спасителей. Даниэль не стал уходить за порог, отошел и устроился в оконном проеме; лунный свет лился сверху, как вода.

– Здесь у меня есть друг.

– Тот, с кем ты был в крепости? Как его зовут? Я забыла.

– Фарис, – и, предупреждая вопрос, тут же объяснил: – Это значит «рыцарь».

– Он вправду рыцарь? Или… как и ты?

Даниэль улыбнулся:

– Он вор, госпожа. А еще лихой наездник и превосходный воин. У него душа сокола и повадки лисы.

– Он твой верный друг?

– Он мне как брат. Я спас его жизнь однажды, а потом он спас мою, и хотя у нас нет друг перед другом долгов, это связывает навеки. – Даниэль положил руку на край проема; из-под пальцев посыпались мелкие сухие камешки. – Он зовет меня «саиб», что значит «верный».

– А ты как зовешь его?

– По имени. У него хорошее имя.

– Это правда, – сказала леди Александра.

После долгого молчания Даниэль осторожно и немного неловко спросил:

– А вы, госпожа? Вы тоже приплыли из-за моря.

Она тихо рассмеялась.

– Да. Я жила на севере Англии, в суровом краю. Мой род получил свои земли в ту пору, когда несколько моих предков храбро сражались рядом с Вильгельмом в битве при Гастингсе. С тех пор мы приумножили богатство. Дед участвовал в первом походе в Святую Землю и вернулся домой с сокровищами. Я с детства была обещана Гийому де Ламонтаню, бережно хранила его портрет и собиралась отплыть в Палестину, когда будущий супруг призовет меня. Это случилось три… четыре года назад. Я прибыла сюда и была обвенчана с ним в Иерусалиме.

– Он франк, а вы выросли в Англии.

– Его дед сражался вместе с моим дедом. Эти узы крепки. Семья Гийома осталась в Палестине, получив земли после первого похода.

Даниэль ничего не сказал на это. Ему показалось, что он увидел движение в долине – но нет, это всего лишь летели тени от облаков.

– Вы высокородная госпожа, – произнес Даниэль наконец, – и всегда останетесь ею.

– Ты говоришь очень красиво для вора, – заметила леди Александра уже не в первый раз. – Кто учил тебя? Ты умеешь читать? А писать?

Даниэль умел, но не собирался хвастаться этим; чего доброго, она расскажет потом мужу, а графу де Ламонтаню и вовсе незачем знать, что его жену спасал излишне образованный грабитель. Маска должна оставаться маской.

– Я умею считать. Ровно столько, чтобы знать себе цену.

Она вновь засмеялась:

– Ты можешь рассмешить даму. Это так редко случается.

– Вы живете среди галантных рыцарей, моя госпожа. Неужто они не умеют сказать даме красивые слова?

– Они крадут их у менестрелей, а те временами невыносимо скучны. Ты умеешь петь, Даниэль по прозвищу Птица?

– Конечно. Все птицы умеют петь.

– Спой мне что-нибудь.

– Вам может не понравиться моя песня. Я простой человек.

– Это хорошо. Я устала от сложностей.

Петь ей о пастушках и любовных приключениях слишком дерзко, и Даниэль негромко начал:

Что предрекает царь Давид,

Осуществить нам предстоит,

Освободив Господня сына

От надругательств сарацина!

В неизъяснимой доброте

Принявший муку на кресте,

К тебе взывают наши песни,

И клич гремит: «Христос, воскресни!»[10]

Чуть позже он сходил и проверил. Леди Александра спала, конечно же.

Глава 6

Граф Гийом де Ламонтань

Всадники появились с рассветом.

Даниэль увидел их издалека, как и предполагал; солнце еще не встало, но предрассветные сумерки уже властвовали над землей. Далеко-далеко в долине появилось облачко пыли, оно все увеличивалось, и вот уже стало возможно разглядеть едущих впереди. Присмотревшись, Даниэль отправился в дом и осторожно разбудил леди Александру.

– Моя госпожа, ваш муж близко.

Она поморгала, потом как-то сразу проснулась и села, неловко придерживая живот, – растерянная, испуганная.

– Дай мне воды умыться.

Даниэль не пошел к источнику (запасы можно пополнить позже), вылил в подставленные ладони леди Александры остатки воды из фляги и вышел во двор. Солнце только что поднялось над горизонтом; лошади, до того мирно дремавшие, подняли головы, запрядали ушами, а затем Джанан вытянул шею и звонко заржал.

– Тихо, – сказал ему Даниэль. Конь фыркнул, переступил с ноги на ногу.

– Скоро ли они будут здесь? – спросила из дома леди Александра.

– Через несколько минут, госпожа.

Даниэль уже видел штандарт: черный грач на белом поле, герб графа де Ламонтаня. Граф изрядный храбрец, коль разъезжает со штандартом по этим землям, не боясь ничего. Да и силу захватил внушительную: не менее двадцати рыцарей, вооруженных до зубов, следовали за супругом леди Александры. Это дает надежду, что женщину доставят домой в целости и сохранности. Если граф, конечно, не запрет ее в монастыре.

Даниэль приказал себе об этом не думать. Судьба леди Александры не должна его волновать.

Граф остановил отряд шагах в трехстах от дома и дальше поехал один. Даниэль стоял и ждал, положив правую руку на пояс, рядом с кинжальными ножнами. Граф приближался медленно, конь его, гривастый серый жеребец, шагал неторопливо и внушительно.

Супруг леди Александры был человеком высоким и статным, с крупным, словно бы из камня высеченным лицом. Сходство с валуном усиливал землистый цвет кожи, которую отчего-то не брал загар, и пепельные волосы. На нем была плотная кольчуга, которую не пробьет стрела из лука, а вот арбалетная – пробьет, и еще были поножи, и наручи, и легкий шлем, украшенный затейливой вязью, – судя по всему, сарацинский, добытый в бою. Граф остановил коня рядом с Даниэлем, и тот поклонился ему.

– Ты привез ее? – вопросил граф гулким, как из бочки, голосом.

– Да, господин. Она ждет вас в доме.

– Она не утратила разум?

Даниэль понял: граф оставил своих людей за пределами слышимости, чтобы иметь возможность задать эти вопросы.

– Нет, господин. Она все помнит и все понимает. Она справилась.

– Хорошо. Ты заслужил свою награду. Иди за мной.

Даниэль пошел, размышляя на ходу о том, как несправедливо судьба обходится с некоторыми. Взять хотя бы этого рыцаря. Он носит титул графа, но это всего лишь звонкое, как монетка, слово, а на деле владений у Ламонтаня меньше, чем у иного барона, и фьеф, по слухам, невелик. Не в том дело, что денег недостает, а в том, что всю землю давно поделили. Вот и приходится жить в тени Иерусалима, возделывать поля силами крестьян, собирать подати да платить налоги и сборы. И воинскую службу нести круглогодично. Веселая жизнь, что тут скажешь.

Вольной птицей быть гораздо лучше.

Леди Александра сидела на топчане, закутавшись в свой плащ, и, когда граф вошел, поднялась ему навстречу. Даниэль остался стоять в дверях, готовый уйти в любую минуту.

– Госпожа супруга моя, – сказал граф де Ламонтань и поклонился ей.

– Господин супруг мой, – ответила леди Александра и шагнула к нему.

И тут он понял.

Граф стоял к Даниэлю спиной, и тот не видел выражения его лица, зато прекрасно видел леди Александру, которая словно споткнулась – и остановилась. Повисло молчание, в котором даже невероятный шутник не обнаружил бы ни капли дружелюбия. Аккуратно, стараясь, чтобы его не заметили, Даниэль сдвинулся вдоль стены – теперь он видел графа в профиль, и профиль этот не выражал ничего хорошего.

– Как вы посмели, жена моя, – прошипел Ламонтань, – возвратиться после того, как дали опозорить себя? Не должны ли вы наложить на себя руки, коль скоро вас обесчестил сарацин?

– Господин супруг мой, – отвечала леди Александра дрожащим голосом, – я полагала, что вы будете рады увидеть меня живою.

– Живою, но сохранившей честь! Я и предположить не мог, что вы носите под сердцем бастарда! Вражеского ублюдка!

Не походило это на встречу любящих супругов после долгой разлуки. Даниэль на всякий случай вытащил кинжал из ножен и взял обратным хватом – так, чтобы лезвие лежало вдоль запястья. Если граф попытается причинить жене вред, придется вмешаться. Даниэлю не было никакого дела до семейных ссор, но обидеть женщину он не позволит, хотя граф выше и сильнее раза в полтора. Мало того, что потом со своей совестью не примиришься, так она к тому же графиня, а Ламонтани – вассалы могущественного человека.

– Мой господин… Я могу отправиться в монастырь и пробыть там, пока ребенок не родится. Я отдам его на воспитание монахиням, и никто о том не узнает. Я так ждала…

– Монахиням? – взревел граф, взбешенный не на шутку. – Вы должны были перерезать себе глотку, как только ваша талия стала округляться.

И тут леди Александра вышла из себя.

– Он взял меня силой! – закричала она, подавшись вперед. – Он брал меня силой раз за разом и смеялся, и говорил, что наставит рога всему франкскому рыцарству! Говорил, что жены франков возлягут на ложе с теми, кто чтит Аллаха, и будет так, а не иначе! Он не оставлял меня никогда так, чтобы я могла вонзить себе кинжал в сердце или броситься с башни – нельзя броситься с башни, когда тебя держат в комнате без окон, с одной кроватью, и даже веревки нет! Я смирилась. Я решила, что Господь хочет, чтоб я жила! А тот… тот говорил, что, если я рожу мальчика, он станет хорошим воином, а если девочку – ее бросят со скалы в ущелье, потому что лишние рты не нужны в крепости Ахмар. Я молилась ежечасно, ежеминутно, и лишь любовь к вам и надежда вернуться к вам сохранили мне рассудок! Умоляю, не отвергайте меня!

Граф слушал эту речь с презрительной гримасой на лице; когда же леди Александра простерла к нему руки, он бросил резко:

– Отвергать? Как можно отвергнуть ту, что отныне для меня не существует? Вы опозорили не только себя, мадам, вы опозорили мой род, мое имя, и я не стану мараться, даже прикасаясь к вам. Неужто вы могли решить, что я коснусь той, которая понесла от сарацина?

– Что же вы думали, супруг мой? Что все это время меня держали в богатых покоях и преподносили восточные яства, а по вечерам меня развлекали танцовщицы и певцы? Я провела почти год в разбойничьем замке.

– Я полагал, – резко отвечал граф, – что захвативший вас сарацин соблюдает законы и обращается с пленными, как подобает. И супруга моя, высокородная дама, в плену, но ее чтят, как чтят законы плена.

– Разбойники, – горько сказала леди Александра, – не чтят никого и ничего. Разве я в том виновна?

– Да, – твердо сказал Ламонтань, – вы виновны, потому что остались живы. Когда этот человек, которому я заплатил за ваше спасение, увел вас из замка, вы должны были смыть свой позор кровью. И все бы поняли это. Достойная смерть.

– Так убейте меня сейчас! – закричала она. – Заколите меня мечом, и закончим на этом!

– Незачем, – выплюнул граф, – вы уже мертвы. Вас нет. Вы погибли в крепости Ахмар давным-давно, и если вы осмелитесь ко мне приблизиться вновь, я отрекусь от вас, скажу, что это не вы, что выдаете себя за мою супругу. У вас больше нет мужа, нет рода, нет дома. И если вы понимаете, о чем я, то река тут неподалеку!

Даниэль покачал головой. Он не понимал такого. Да, леди Александра обесчещена, однако скрыть ее позор не так уж сложно. Отвезти ее в монастырь под предлогом, что она нуждается в духовной помощи после сарацинского плена, дождаться рождения ребенка, оставить его монахиням искупать грехи матери и возвратиться в мир. Здесь не Франция, не Англия, здесь действуют иные законы, и каждый владетель в своем фьефе – царь и бог. Даниэлю казалось странным, что супруг отрекается от своей жены (любимой жены, за спасение которой он платил большие деньги!) так легко. Как будто он только и ждал подобного хода событий.

– И если я решу последовать за вами, – выговорила леди Александра, – вы не примете меня?

– Вас нет больше, – повторил граф и повернулся к выходу.

Все это время леди Александра держалась, однако последние слова мужа сломили ее, и она жалобно крикнула:

– Гийом! Ведь я люблю вас! И вы говорили, что любите меня! Не оставляйте меня, прошу, не оставляйте!

Увы, мольба не помогла: граф вышел из дома, не оборачиваясь. Бросив короткий взгляд на леди Александру, Даниэль быстро последовал за Ламонтанем.

Граф отвязывал коня.

– Я хочу получить награду, – сказал Даниэль.

– А! Награду. Хорошо, – Ламонтань отцепил от пояса толстый кошель и бросил на землю; кошель сыто звякнул. – Здесь то, что я обещал тебе, наемник.

– Я привел сюда вашу супругу, – Даниэль не спешил поднимать кошель. – Вы не забрали ее. Что мне делать с ней теперь? Отвести ее обратно к стенам Ахмара?

Он говорил это равнодушно, глядя поверх головы графа, и не выпускал из руки кинжал.

– Моя супруга, – ядовито бросил Ламонтань, – никому не нужна отныне. Ты получил достаточно денег, чтобы забыть и о ней, и обо мне. Все равно, что ты станешь делать с нею. Хочешь – брось здесь, хочешь – отвези обратно.

Даниэль молчал, и граф вдруг заинтересовался этим молчанием, вгляделся в лицо своего собеседника пристальнее и перестал мучить подпругу.

– Хотя, – произнес Ламонтань задумчиво, – есть и иной путь. Почему бы тебе не избавить мою жену от страшного греха самоубийства? Ты ведь понимаешь, что это означает, наемник, не так ли?

– Конечно, – холодно сказал Даниэль, – но это стоит больше.

– Я не взял с собою больше золота, – раздраженно ответил граф. – Заберешь ее лошадь – эта кобылка стоит немалых денег, да и седло тоже. Такова будет плата за твою работу.

Даниэль скептически посмотрел на Айшу.

– Кобыла? Возможно. Но золото я люблю больше.

– Золота у меня нет. Либо соглашайся, либо отправляйся прочь.

– Меня устроил бы перстень, если камень на нем велик и ценен, конечно.

– Я не езжу по землям сарацин, украсившись сокровищами из заветного сундука, а родовое кольцо не отдам тебе, грязный наемник. Ну что, ты берешься, или я увожу кобылу?

Даниэль усмехнулся: граф торговался, как на рынке, куда там иерусалимскому купцу.

– Хорошо. Я беру лошадь и седло в уплату, хоть это и скудный дар за избавление вас от такой обузы.

– Она опозорила меня, – с отвращением произнес граф, – и об этом позоре никто не должен узнать. Если ты, наемник, посмеешь кому-нибудь рассказать о нашей сделке и о том, что сталось с леди Александрой, я отыщу тебя даже в аду, клянусь своей честью.

– Я уверен, что мы никогда более с вами не встретимся, – отвечал Даниэль с поклоном.

– Именно такой ответ я и желал услышать от тебя. – Ламонтань огляделся, воспользовался остатками стены как приступкой и взгромоздился на коня. – Прощай, наемник. И сделай все так, как уговорено, – помолчав, он добавил: – Пусть она умрет быстро.

Даниэль ничего не сказал на это, только лишь поклонился снова, и граф, развернув коня, направился к своему отряду. Даниэль стоял и смотрел, как рыцари перестраиваются, как в лучах жаркого солнца словно плавятся – и вот уезжают, исчезают, штандарт скрывается за холмом…

Уехали.

Даниэль не торопясь вложил кинжал обратно в ножны, постоял, задумчиво глядя вслед уехавшим, поднял кошелек, а потом неспешно двинулся обратно. Теперь у него очень много времени, чтобы все как следует обдумать.

Леди Александра сидела на топчане, согнувшись. Даниэль подумал, что она, наверное, слышала все сказанное супругом, и ей страшно, и она ждет: вот сейчас наемник будет ее убивать.

Но тут она подняла на Даниэля глаза, полные страха и боли, – и он все понял.

Проклятие.

Глава 7

Рабиун

Пришлось все проделать заново – расседлать Джанана, впрячь его в повозку и отнести в нее на руках леди Александру. Она была так напугана и так слаба, что не могла ничего говорить, только тихо стонала.

– Моя госпожа, – сказал Даниэль, забравшись в повозку и став на колени рядом с женщиной, – вам не стоит бояться. Я отвезу вас в Рабиун, это большая деревня, там должна быть повитуха. Она поможет вам.

Леди Александра взглянула на него затуманенными болью, но по-прежнему прекрасными глазами; легкая улыбка тронула ее губы.

– А как же то, что велел тебе сделать мой супруг? Ты разве не убьешь меня?

– Это может подождать, моя госпожа.

– Возможно, лучше бы ты вонзил нож мне в сердце, – прошептала она.

– Не сейчас, – буркнул Даниэль и задом выбрался из повозки.

Джанан был недоволен таким поворотом событий (снова впрягли, словно крестьянскую клячу, – что это еще за история!), но Даниэля лошадиные переживания сейчас не трогали. В иное время он задобрил бы Джанана яблоком за такую неблагодарную работу, а теперь лишь быстро, как только мог, уничтожил все следы пребывания в доме и привязал к повозке Айшу. Леди Александра молчала; взобравшись на передок, Даниэль оглянулся и увидел, что она лежит неподвижно, но смотрит на него.

– Мне страшно, – пробормотала она. – Говорят, можно умереть.

Даниэль подхлестнул Джанана и не стал ей отвечать, что умереть она может легко. Роды всегда были делом опасным, а уж для женщины, истощенной и измученной, проведшей в плену долгие месяцы… Но она ждала от него не этих слов, и Даниэль, помедлив, произнес:

– Смерть – воля Господа, моя госпожа. Я могу умереть, упав с этой повозки и угодив шеей под колесо. Когда Господь считает, что наш земной путь завершен, Он забирает нас к себе на небо, если мы праведно жили. Или мы отправляемся прямиком в ад. Но вам не стоит сейчас об этом думать. Успокойтесь. Смерть найдет вас, когда так будет угодно Богу, и ничего с этим не поделаешь.

– Это будет смерть от твоей руки? – спросила леди Александра.

– Если вы так пожелаете.

Он не видел ее лица, так как сидел к ней спиной, правя повозкой, однако по голосу понял, что она удивилась.

– Ты не исполнишь приказание моего мужа?

Даниэль не ответил. Джанан шел рысью, повозку качало, и пыль стояла столбом.

Некоторое время спустя леди Александра сказала:

– Когда я приехала в Палестину, то много размышляла о Святой Деве. Невозможно не думать о ней здесь, верно? Как она смогла пройти такой путь, путь матери, вынужденной отдать своего сына на… заклание. Иногда я думала о том дне, когда Иосиф вел под уздцы осла, направляясь в Вифлеем. В тот день Мария должна была родить. Было ли ей страшно? – и, не дождавшись ответа, попросила: – Поговори со мной, Даниэль. Я не знаю ничего про Деву Марию, но мною владеет ужас.

Даниэль понятия не имел, как утешать женщин в такой ситуации, и брякнул первое, что пришло в голову:

– Вы и вправду любили его, моя госпожа? Своего супруга?

Леди Александра горько усмехнулась.

– Ты спрашиваешь о вещах тайных.

– В том обществе, к которому я привык, – сказал Даниэль, наподдавая Джанану вожжами, – о любви говорится просто. Шла пастушка по берегу, увидела спящего рыцаря и влюбилась. Или рыцарь шел по берегу, увидал пастушку, что собирала цветы, и воспылал к ней страстью. Наши песни просты. Сарацины поют по-другому, и любовь у них другая, но говорят о ней с пылом. Фарис может часами превозносить достоинства дамы.

– Я потом поговорю о любви, – сказала леди Александра, – но не желаю теперь говорить о муже. Лучше расскажи мне о своей жизни, Даниэль по прозвищу Птица.

– Я уже сказал вам, что не люблю говорить о себе, госпожа.

– Почему ты стал вором? – она была упряма.

Даниэль вздохнул.

– Потому что каждый делает то, что умеет делать хорошо. Господь, видимо, решил, будто мне надлежит красть чужое и ходить тайными тропами.

– Ты не боишься, что тебя поймают?

– Я боюсь некоторых вещей, но не этой.

– Почему ты не хочешь говорить?

– Потому что вы не должны ничего знать обо мне. – Он обернулся, чтоб видеть ее лицо. – Это опасно. Многие люди в Святой Земле не любят меня и с радостью вздернут на ближайшем дереве, а коль дерева не найдется – не побрезгуют воткнуть кинжал мне в спину. Вы не из этой жизни. Во всем этом нет благородства.

– В тебе благородства больше, чем в моем муже! – выкрикнула леди Александра и застонала.

Даниэль отвернулся, покачал головой и ничего не ответил.

Рабиун, большое поселение, большое настолько, что тут имелся собственный базар, встретило чужаков лаем собак и подозрительными взглядами. Остановив повозку, Даниэль спросил у прохожего, есть ли в деревне повитуха. Тот отвечал неохотно, но все же указал направление. Даниэль направил повозку вдоль по улице, вверх по склону холма. Из-под копыт Джанана с истошным квохтаньем разлетались куры, тощий пыльный петух взлетел на низкую ветку высохшего дерева и оскорбленно заорал. Ребятишки бежали за повозкой, громко вопили и швыряли мелкие камешки.

Домик повитухи стоял на отшибе; во дворе, под старой смоковницей, играл патлатый востроглазый мальчишка лет восьми, при виде повозки вскочивший и кинувшийся в дом. Даниэль остановил Джанана, спрыгнул на землю и сделал несколько шагов, когда из дома вышла женщина. Она была уже немолода, морщины избороздили смуглое лицо, а руки казались высохшими, но глаза сияли ярко. Она не закрывала лицо, как многие восточные женщины, особенно при встрече с чужаками, и Даниэль увидел, что у нее крепко сжаты губы.

«Будет непросто», – подумал он.

– Приветствую тебя, досточтимая, и мир твоему дому, – по-арабски сказал он, поклонившись. – Я ищу твоей помощи.

Повитуха молчала, пристально на него глядя.

– Я привез женщину. Ты можешь помочь ей.

– Ты не из нашего народа, – вымолвила она сухо.

– Я франк, живущий в Святой Земле.

– И считающий ее своей? – прищурилась старуха. – Вы, франки, приходите сюда с мечом, вы отбираете нашу землю и крушите наши обычаи, не говоря о вере. Я ничем не могу помочь ни тебе, ни твоей женщине. Уходи.

– Разве Аллах так велел? Делать добро родителям, родственникам, сиротам, беднякам, находящимся рядом спутникам, странникам и невольникам? Так говорит и наш Бог, может, всего лишь иными словами. Чем ты запятнаешь себя, если поможешь женщине впустить в мир новую жизнь?

– Чем меньше франков на нашей земле, тем лучше, – выплюнула старуха, – или ты скажешь, что она не чужестранка?

– Она чужестранка, – согласился Даниэль, – но она женщина. Как и ты.

– Вы приходите с севера и размножаетесь здесь, как саранча.

– Тогда, наверное, ты рада, что у султана Салах ад-Дина есть могучее войско, которое выкинет неверных с этих земель. Но пока этого не случилось, я прошу тебя о помощи и клянусь, что ты не останешься без награды. Я знаю, как горд твой народ, однако все мы живем тут, и если с просьбой пришли к твоему порогу – как ты можешь отказать?

Старуха молчала, неотрывно глядя на него; мальчик стоял, держась за ее руку, и глядел на Даниэля глазами, блестящими, как камни со дна ручья.

– Жаль, что ты не хочешь меня услышать. Басам, человек из этих мест, предводитель бедуинов, сказал мне, что в Рабиуне нынче спокойно, а хороший человек всегда найдет приют.

Что-то изменилось в лице старухи.

– Ты знаешь Басама? – медленно выговорила она.

– Я встретил его вчера.

Не стоило уточнять, что встреча была первой, мимолетной и, наверное, последней. Даниэль знал Басама, судя по всему, известного в этих краях, и это решало вопрос.

– Ты можешь звать меня Заина, чужак, – старуха бросила имя, как кидают собаке кость. – Веди свою женщину в дом. Это твоя жена?

– Нет. Это моя госпожа, и я за нее в ответе. – Он снова поклонился. – Спасибо тебе, и прими мое имя. Франки нарекли меня Даниэль, а сыны Аллаха – Тайр, и ты можешь звать меня так, как тебе нравится.

– Мне не нравится звать тебя, чужак, но пусть будет так. Веди сюда женщину, а потом принеси воды из колодца. Малик отведет тебя к нему, – она подтолкнула хмурого мальчишку. – Быстро.

Даниэль пошел к повозке и забрался туда; леди Александра всхлипнула и вцепилась ему в руку.

– Даниэль… ты…

– Все хорошо, моя госпожа, – сказал он, – сейчас я вас отнесу. Все хорошо.

– Мне больно!

– Все хорошо, – только и повторял он. Вряд ли она вправду его слышала.

Даниэль осторожно вынул женщину из повозки и на руках отнес в дом. В небольшой темной комнатке было очень жарко, гораздо жарче, чем на улице, и почти нечем дышать, ибо топился очаг. На очаге булькала вода в котле, а старуха возилась в углу, чем-то шурша. В комнате стоял крепкий травяной дух, словно в ней годами хранили сено. Даниэль не ожидал такого; он думал, что пахнуть будет грязью и кровью.

Ошибся.

– Положи ее туда, – Заина указала на расстеленный у стены матрас, – и скажи ей, что оставляешь ее со мной. Я не знаю франкских слов, но она все поймет. Сам уходи. И неси воду.

– Благодарю тебя, – сказал Даниэль снова. Старуха промолчала.

Когда он хотел уйти, леди Александра схватилась за его рубаху.

– Нет! Останься! Мне страшно.

– Я не могу оставаться здесь, – объяснил Даниэль, отцепляя ее пальцы от складок льна, – но повитуха будет с вами, госпожа. Делайте так, как она скажет вам. А я буду неподалеку.

– Я не хочу умирать, – прошептала леди Александра.

– Вы не умрете.

Он все-таки ушел, потому что оставаться дольше было никак нельзя – он и так увидал больше, чем должен видеть мужчина.

У порога мялся Малик, недовольный тем, что бабка отослала его вместе с чужаком. В руках у мальчишки были два кожаных ведра с толстыми веревочными ручками.

– Где колодец? – спросил Даниэль. – Показывай.

Они вместе пошли по тропинке вниз, к деревне.

– У тебя хороший конь, – сказал Малик через несколько шагов. Он сердился на Даниэля, но любопытство победило.

– Его зовут Джанан. А кобыла тебе не понравилась?

– Я не подходил к ней.

– Потом я тебе покажу. Любишь лошадей?

Малик сосредоточенно кивнул.

– Они лучше верблюдов. Они быстрее, красивее. Мчатся как ветер. Когда я вырасту, у меня будет самый быстрый конь на свете и самый острый меч!

Даниэль засмеялся и взъерошил ему волосы; мальчишка увернулся из-под руки и насупился.

Колодец был глубокий, а ведра невелики. Пришлось сходить к нему несколько раз, чтобы наполнить водой стоявшую у входа в дом каменную колоду, выдолбленную изнутри. Вода была с песком, но довольно чистая; принеся последние ведра, Даниэль вылил из них все, а потом, отложив, склонился и окунул в воду лицо. Сразу стало прохладней, хотя солнце невыносимо пекло затылок.

Малик тем временем подскочил к Джанану и гладил его морду, вставая на цыпочки и млея от удовольствия. Конь вел себя спокойно – он всегда умел различить, где друг, а где враг. Малик явно врагом не был.

– Почему ты впряг его в повозку? – недоумевающе спросил мальчик, когда Даниэль приблизился. – Это не для него.

– Он знает, что так было нужно. Поможешь мне выпрячь его?

Малик кивнул, и они принялись за дело.

Через час они были лучшими друзьями. Мальчишка оказался сообразительным и веселым и болтал непрерывно. Слушая его беззаботную трескотню, Даниэль улыбался, не забывая поглядывать на дом. Старуха не показывалась, но понятно же, что дело небыстрое. Потому Даниэль расседлал Айшу, сводил коней к водопою, а затем устроился под смоковницей, прислонившись спиной к ее шершавому стволу. Здесь была тень. Солнце уже клонилось к западу.

– Там, откуда я приехал, водятся птицы, на которых ты похож, – сказал Даниэль Малику, – они зовутся сороки. Они тоже все время говорят.

– Они красивые?

– Хочешь, вырежу тебе? Принеси вон ту деревяшку.

Малик притащил обломок сухой ветки, упавшей с дерева, и Даниэль за несколько минут вырезал кинжалом крохотную фигурку сороки. Протянул мальчику:

– Держи.

– Деревянная птица… – завороженно протянул Малик и поднял взгляд на Даниэля. – Ты сказал бабушке, что в нашей земле тебя называют Тайр. А почему?

– Потому что у меня быстрый конь, который умеет бегать по пустыне так, как будто летит, а люди говорят, что это я так летаю.

– Но ведь ты всего лишь едешь на коне!

– Так и есть. Тем не менее люди прозвали меня Птицей. Мне нравится.

– Воин должен носить не только прозвище, но и имя отца. Я Малик ибн Сейид, мой отец сейчас сражается в войсках Салах ад-Дина. Я хотел пойти с ним, но он оставил меня здесь, с матерью моей матери, и сказал, что я еще не гожусь для войны. А твой?

Даниэль долго молчал, прежде чем ответить:

– Мой отец оставил меня, когда я не родился еще. Я не зовусь его именем.

– Но ты знаешь его?

– Хочешь, я посажу тебя на спину Джанану, и мы проедем вокруг?..

Глава 8

Расставание

За этот длинный, очень длинный день смоковница успела надоесть Даниэлю до зубовного скрежета. Он просидел под ней до темноты, а когда показались звезды, из дома вышла Заина. Даниэль поднялся и подошел к ней. Утомившийся Малик, которому было позволено спать в повозке, даже не пошевелился.

– Твоя госпожа очень плоха, – сказала старуха, – а ребенок все еще не родился. Ты его отец?

– Нет.

– Но выбирать придется тебе. Может получиться так, что Аллах велит решать, кому жить – матери или ребенку. Твоя женщина не может принять это решение, а я не обладаю таким правом, если рядом есть кто-то еще. Что ты скажешь на это?

Даниэль отвернулся, помолчал, затем вновь взглянул на Заину.

– Я выберу мою госпожу.

– Значит, так того хочет Аллах, – сказала старуха безразлично и ушла обратно в дом, по дороге зачерпнув воды из колоды.

Даниэль не стал садиться вновь под смоковницу, прошелся по двору, обошел дом и оказался на склоне холма, где паслись стреноженные лошади. Айша подняла узкую морду, посмотрела на Даниэля и вновь опустила голову в траву. Джанан подошел, шумно дохнул хозяину в лицо, раздул ноздри.

– Тихо, – сказал ему Даниэль, – тихо, сердце мое. Скоро мы отправимся в путь.

Джанан мотнул головой – понял, дескать, – и медленно побрел прочь, выискивая место, где трава погуще.

…Перед рассветом старуха вновь вышла из дома. Даниэль дремал, лежа в повозке рядом с мирно сопящим Маликом, но шаги Заины услыхал сразу. Старуха остановилась рядом с повозкой, держа в руках крохотный сверток, и Даниэль вдруг понял, что она держит. Сверток мертво молчал.

– Возьми, – сказала старуха, – и похорони, где захочешь. Твоя женщина жива сейчас, но доживет ли до следующей ночи, мне неведомо.

Даниэль выбрался из повозки, и Заина сунула ему сверток. Тот оказался легким, очень легким. Очень. Тело ребенка было плотно замотано в грубую ткань, и Даниэль порадовался, что не видит лица.

– Почему он умер?

– Потому что Аллах так решил, – сказала старуха резко, – и потому, что пуповина обвилась вокруг шеи. Так случается часто.

– Я похороню, – проговорил Даниэль.

Старуха кивнула и пошла обратно к дому. Даниэль спросил у ее прямой, как палка, спины:

– Скажи мне только, досточтимая Заина… Это был мальчик или девочка?

– Девочка, – буркнула старуха.

Даниэль не стал закапывать тело рядом с домом повитухи; он быстро оседлал Джанана, вскочил в седло и, прижимая к себе маленький легкий сверток, направился в объезд деревни. Собаки лаяли вдалеке, над головою поворачивался утренний небосвод, на котором гасли последние звезды, и обжигающая полоса на горизонте свидетельствовала о том, что скоро появится солнце. Оно взошло, когда Даниэль достиг источника под двумя смоковницами, и в лепетание кристально-чистых струй вплелись драгоценные солнечные блики.

Оглядевшись, Даниэль выбрал хорошее место – у плоского камня, с которого, если на него взобраться, открывался вид на горы. Захваченной во дворе у старухи убогой лопатой Даниэль некоторое время рыл сухую землю, и она недовольно шуршала, песок струйками утекал вниз, к источнику. Маленький сверток лежал неподалеку, как будто ждал. Даниэль остановился, только выкопав яму в два локтя глубиной – больше вряд ли понадобится. Спугнутый скорпион метнулся под камень, смоковницы шелестели печально и, казалось, осуждающе. Даниэль положил лопату, глухо звякнувшую о землю, взял сверток и осторожно опустил его в могилу.

Ребенок был таким крохотным, как будто и не было там его. Несчастное дитя, жертва не войны – человека. Человек, недостойный называться таковым, зародил жизнь этого ребенка, но ни милосердный христианский Бог, ни всемилостивейший Аллах не приняли этой жизни. Они задушили ребенка сразу, тем самым сказав, что им такое неугодно. И, возможно, были правы. Кто знает, какая жизнь ждала бы эту девочку, останься она на этом свете? Если бы она родилась раньше, то ее сбросили бы со скалы вниз, на острозубые скалы; если бы граф де Ламонтань согласился забрать жену, ребенка отдали бы монахиням. Те всю жизнь вколачивали бы девочке молитвы в уши и говорили, что ей надо смириться, потому что она искупает грехи матери и отца. Грехи, о которых она не знала. Грехи, из-за которых вся ее жизнь – это не то, чем она может распоряжаться.

Иногда лучше умереть сразу, не зная, кем ты родился. Иногда это знание причиняет боль.

Даниэль прочел краткую молитву над могилой и стал закапывать ее; дело шло быстро, и скоро остался лишь еле приметный холмик. Пройдет несколько дней, исчезнет и он. Жизнь в пустыне текуча, как пески, никогда не стоит на месте и навсегда укрывает своих покойников. Маленькой девочке, не узнавшей ни жизни, ни матери, ни религии, будет хорошо здесь. Маленькая девочка растворится в пустыне, и ее душа крохотной искрой полетит над песками… и погаснет.

Даниэль возвратился к дому Заины, побывав перед этим на рынке, просыпавшемся рано и потому весьма оживленном. На чужака там косились, но особого внимания не обращали – Даниэль был не из тех, кто излишне его привлекает. Он купил яиц, овощей и хлеба, купил козьего молока. Улыбающийся щербатый торговец продал Даниэлю свежую куриную тушку со страдальчески вытянутыми ногами.

Заина, увидев корзину с провизией, лишь покачала головой.

– Что ты принес, Тайр?

Она впервые назвала его по прозвищу, и Даниэль улыбнулся.

– Это для моей госпожи, для тебя и для мальчонки. Всем нужно есть.

– Твоя госпожа пока может только пить. Я делаю ей отвар. Он должен помочь.

– Она должна поесть. Она потеряла много сил.

– Я лучше тебя знаю, что она должна или нет, – Заина фыркнула. – Ладно, чужак, готовь. Малик покажет тебе, где котел, чтобы ты мог сварить суп.

– Я могу сейчас посмотреть на мою госпожу? – спросил Даниэль. – Сейчас – можно?

Старухе явно не хотелось что-то ему позволять, но сегодня она почему-то относилась к Даниэлю мягче. Как будто, похоронив умершего ребенка, чужак заслужил доверие.

– Иди. Но недолго. Она все равно тебя не узнает.

Так и вышло.

Леди Александра лежала, укрытая тканым покрывалом, и металась в бреду. Влажные волосы прилипли ко лбу, свалялись сырыми колтунами, и пахло в доме кровью и чем-то еще плохим, даже запах трав не справлялся. Даниэль опустился на одно колено у ложа леди Александры, как опускаются перед сюзереном те, кого пора посвятить в рыцари.

– Моя госпожа! – позвал он.

Нет ответа. Под полузакрытыми веками блестели белки глаз, но леди Александра сейчас ничего не слышала. И видела, наверное, жуткие сны. Даниэль осторожно взял ее за руку – это было бы вольностью, если б он не прикасался еще раньше к леди Александре. Может, она все-таки услышит его и поймет?

– Моя госпожа, скоро вам станет лучше. Я должен уехать, но я вернусь за вами.

– Похоже, как будто ты прощаешься с нею, – сказала старуха у него за спиной. Конечно, она не поняла, что он произнес на чужом языке, однако смысл уловила.

Даниэль выпустил тонкие пальцы леди Александры и поднялся.

– Мне нужно быть в Аджлуне прежде, чем истает луна, – сказал он. – Потом я вернусь. Я дам тебе деньги за то, что ты сделала, и в награду за заботу о моей госпоже.

– Я не хочу оставлять ее в своем доме, – старуха поджала губы.

– Либо ты жестока, либо милосердна до конца, – резко сказал Даниэль, и Заина пристально посмотрела на него. Она не ожидала от мужчины, который до сих пор выступал как проситель и был мягок, подобного тона. – Ты не обманешь меня, досточтимая Заина. Твое сердце преисполнено жалости, иначе как смогла бы ты делать годами то, что делаешь? Потому не говори, что не согласишься.

Старуха ничего на то не сказала, обошла Даниэля и склонилась над леди Александрой.

– Мне придется обрезать ей волосы. В них болезнь.

– Делай как знаешь. Тут я тебе не советчик. – Даниэль отцепил от пояса кошель графа де Ламонтаня, развязал тесемки и, зачерпнув горстью, высыпал на грубый стол золотые динары. – Этого должно хватить. Я оставлю вторую лошадь здесь, Малик сможет заботиться о ней.

Старуха даже не взглянула на золото.

– Ты сваришь куриный суп, Тайр. И потом можешь ехать, куда захочешь.

– Она выздоровеет? – спросил Даниэль.

– Откуда мне знать? На то воля Аллаха. Но я не скажу, будто такой возможности нет. Она молода, и если перенесла роды и жива до сих пор, в том добрый знак. Скажи, она понимает наш язык?

– Нет. Но если ты захочешь, она поймет тебя. Постарайся объяснить ей, что я вернусь за нею.

– А если ты не вернешься? Не говори мне, будто отправляешься в Аджлун, чтобы возделывать свои поля или нянчить детей. Ты воин, я вижу.

– У тебя зоркие глаза. Если на то будет воля Аллаха, я вернусь.

– Уповай на своего Бога, – буркнула старуха и больше ничего ему не сказала.

Даниэль вздохнул, посмотрел в последний раз на леди Александру и вышел. Его ждал котел, который еще предстояло отчистить от ржавчины песком, и курица с вытянутыми ногами.

Глава 9

Неприятные новости

Без повозки дорога до Аджлуна занимала не так много времени: уже к вечеру второго дня Даниэль въезжал в городок, приютившийся у холма, на котором над всею округой господствовал замок. Погода портилась, и потому с холма нельзя было разглядеть далекий Иерусалим – это удавалось лишь в ясные, пронзительно прозрачные дни. Городок был полон вечерней суеты, голосов и людей; направляясь к постоялому двору, где останавливался обычно, Даниэль размышлял, сколько времени придется провести тут в ожидании Фариса.

Ответ он узнал быстро: нисколько. Въехав во двор, Даниэль сразу увидел у коновязи серого жеребца, показавшегося знакомым. И верно, то был конь Фариса, Нар, превосходный скакун с гладкой лоснящейся шкурой и благородной статью. Удивляясь, отчего друг появился в Аджлуне так рано, Даниэль спешился, привязал Джанана рядом с Наром и отправился на поиски.

Фарис сидел в отдельной комнате, которую всегда оставлял для него хозяин, и с большим аппетитом ужинал. Открыв дверь, Даниэль потянул носом и высказался:

– Похоже, будто я попал на пир у султана!

– Султан Салах ад-Дин, – ответствовал Фарис невозмутимо, – трапезничает гораздо скромнее. Присаживайся, саиб. Самарийское вино ждет тебя.

Даниэль сел, бросив плащ под лавку, налил вина в кубок и опустошил залпом. Голова мягко закружилась, но уже через мгновение это чувство ушло. Вино было терпким и оставляло приятный привкус.

– Я думал, мне придется ждать тебя неделю, – сказал Даниэль.

– Ах, я сам так помышлял. Но в ту ночь, когда ты увел прекрасную госпожу из проклятого Аллахом замка, Джабир ибн Кибир скончался. Его расстроенные соратники разбежались кто куда. Часть из них подалась в войска султана, часть решила отыскать других собутыльников, а часть направилась к латинянам. Я уехал один.

– С чего бы это Джабиру умирать? Он вроде был здоров.

– От старости, – сокрушенно объяснил Фарис. – Она настигает нас внезапно, глядишь – ты уже дряхл.

– Джабиру едва минуло сорок, как ты говорил.

– В таком почтенном возрасте трудно пережить досаду, если в твоей спине оказывается кинжал. Да еще и горло взрезают, как борову на бойне.

Даниэль хмыкнул.

– И кто упокоил Джабира?

– Сие ведомо лишь Аллаху, – сказал Фарис, глядя на друга очень честными глазами. – Да наградит Аллах храбреца благами земными, ибо зло не должно процветать.

Даниэль покачал головой.

– Ты рисковал.

– Я ничем не рисковал, ведь то был не я, – беззаботно произнес Фарис. – Не стоит вспоминать о том, саиб. У тебя было свое дело в крепости Ахмар, а у меня свое. Мы все сделали. Не так ли?

– Не совсем, – вздохнул Даниэль.

Фарис перестал жевать тушеную козлятину и чуть склонил голову набок, присматриваясь к Даниэлю так, будто тот мог в любой момент исчезнуть.

– О чем это ты?

Даниэль быстро пересказал другу, что произошло с момента их расставания; Фарис хмурился все сильнее и сильнее, а под конец стал и вовсе мрачен.

– Если мне встретится когда-нибудь граф де Ламонтань, – свирепо произнес он, когда Даниэль закончил говорить, – я самолично вздерну его. Он не заслуживает благородной смерти. Как мог он бросить жену?

– По твоим законам прелюбодейку или согрешившую нужно запереть в дальней комнате дома на веки вечные, – сказал Даниэль, – а по нашим она либо сама должна свершить грех самоубийства, либо ей поможет муж. Отправить ее в монастырь – добросердечно. Граф не был добросердечен, только и всего.

– Неужели ты оправдываешь его? Не ждал от тебя такого, саиб.

– Нет. Я согласен с тем, что он заслуживает кары за то, что совершил. Ведь леди Александра не по своей воле оказалась в плену, не по своей воле согрешила. Что страшнее – такой грех или грех самоубийства? Ты знаешь, друг мой?

– Не знаю, – сказал Фарис, – одно я знаю точно – граф де Ламонтань должен ответить за такое.

– Он ответит перед Богом. Не наше с тобою это дело.

– Вот тут ты прав, – согласился Фарис. – Что ж, ты оставил эту женщину в Рабиуне, но собираешься возвратиться за ней?

– Да. Я должен убедиться, что она осталась жива; если нет – продам ее лошадь и повозку, и забуду об этом. Не люблю оставлять дела незаконченными.

– Вынужден тебя огорчить, саиб. Ты уже слышал новости?

Даниэль слегка напрягся.

– Нет.

– Тогда они тебя не обрадуют. Пока мы с тобою спасали графиню де Ламонтань, события неслись с горы, будто сброшенный камень. Двенадцать дней назад произошло сражение в верховьях реки Крессон, к северо-востоку от Назарета.

– Там земли графа Раймунда, – сказал Даниэль. – Он решил схлестнуться с Салах ад-Дином? Не верю этому.

– Граф Раймунд оказался слишком доверчив.

– Не верю этому, – повторил Даниэль.

– И правильно, – Фарис выпил вина и сморщился, как будто оно было кислым, но Даниэль знал – вино сладкое. А вот новости отдают кислятиной. – Случилось так. Граф все еще не признавал короля, однако кое-кто в аль-Кудсе[11] решил, что перед угрозой войны неразумно ссориться с Раймундом Триполийским. Более двадцати дней назад собрались те, кто должен был отправиться в Тиверию и примирить тем самым графа с королем. Были там Балиан д’Ибелин, Реджинальд из Сидона, архиепископ Тира, магистр де Ридфор и магистр де Мулен. В сопровождении всадников и пехоты посольство отправилось из аль-Кудса в Шхем, владение Балиана, где он вынужден был остаться. Остальные же продолжили путь на север, к замку Альфула, что находится на перекрестке дорог в Изреельской долине. Балиан, решив свои вопросы в Шхеме, собирался нагнать рыцарей там. В последний день апреля отряд прибыл в замок и расположился на отдых. Альфула – маленькая крепость, как ты знаешь, и в ней не хватило места для всех, поэтому рыцари сопровождения и солдаты разбили палатки у подножья стен.

Даниэль кивнул, продолжая слушать.

– Граф Раймунд прислал в Альфулу сообщение, что семь тысяч мусульман под командованием Аль Малек аль-Афдаля, сына Салах ад-Дина, просят разрешения пройти по землям близ Тиверии и Назарета, чтобы напоить коней. Граф не пожелал ссориться с султаном, но дал лишь один день, с рассвета и пока не сядет солнце. Он разослал гонцов, которые должны были предупредить всех. Что было воспринято магистром тамплиеров как предательство.

– Жерар де Ридфор не любит графа Триполи, – сказал Даниэль, – но я верил, что он не станет совершать глупости.

– Твоя вера слаба, саиб. Он совершил. Говорят, – усмехнулся Фарис, – магистр был вне себя от ярости, узнав о решении графа Раймунда. Ридфор отослал гонца в тамплиерский замок Какун, и к ночи того же дня почти весь его гарнизон прибыл в Альфулу. Утром весь отряд, около ста сорока всадников, покинул долину и направился в горы; неверные миновали Назарет и через Кафр-Кана намеревались выйти на дорогу, ведущую в Тиверию. В то же время с рассветом Аль Малек аль-Афдаль перешел Иордан у Цинабра, направился со своим войском к Сефорийским источникам и дошел до Шафрама.

– Только не говори мне, мой друг, что они взаправду поили там коней.

– Они поили коней, но не это было целью. Всем ясно, куда пойдет Салах ад-Дин, и его сын узнавал, как следовать войску по тем землям. Аль Малек аль-Афдаль отослал часть войска обратно, а другая часть на обратном пути свернула к Кфар-Кана, к источнику Айн-Эльхия.

– Крессон.

– Айн-Эльхия, – сказал Фарис, упрямо называя источник мусульманским именем, – и стал местом встречи. Говорят, магистр тамплиеров обезумел, потому что кто иной, как безумец, решится направить свой малый отряд против внушительных сил. Может, он и напугал бы наемников или разбойников, но воины Аль Малек аль-Афдаля не из тех, кто страшится. Франки атаковали лагерь и поплатились за это. Их взяли в кольцо и почти всех перебили.

– Что же магистр? Он тоже пал?

– Магистр тамплиеров спасся, и это печально для графа Раймунда. История будет иметь продолжение. Погиб второй магистр.

– Роже де Мулен? Это грустно. Говорят, он был благородным мужем.

– Он был храбрым воином, – сказал Фарис равнодушно. – Победители же после этой битвы, насадив головы франков на пики, направились к северному берегу озера Кинерет, потом спустились к Хамса Хубеж, и там, у Пяти Хлебов[12], перешли через Иордан.

– Это случилось двенадцать дней назад. Что же происходит теперь?

– Кто знает. Говорят, граф Раймунд потрясен, и перемирие с королем все-таки состоится. Полагаю, нам нужно ехать туда, саиб; для таких, как мы, самое место в гуще смуты.

– Ты не чувствуешь себя стервятником?

– Тебе лучше знать птичьи привычки, Тайр.

Даниэль ухмыльнулся.

– Я знаю, что нам нужно ехать туда, но как быть с женщиной?

– Ты сказал, она еще плоха. Женщины слабы, и она не встанет еще долго, если вообще выздоровеет. Коль скоро Аллах приберет ее, не думаю, что именно тебе выпадет честь хоронить ее тело. Там справятся без тебя, саиб. А если она выживет, то дождется либо уедет. Разве ее судьба должна быть связана с твоей? Ты и так сделал больше, чем стоило.

– Эта женщина в беде, Фарис. Я не могу ее оставить.

– Мы спасли ее. Выполнили то, за что дают золото. Теперь наши дела – прежде нее.

– Ты прав, – сказал Даниэль.

Леди Александра, скорее всего, не выживет. А если выживет, нет ничего лучше для нее, чтобы пожить немного в домике Заины. Повитуха, несмотря на суровый нрав, не выгонит гостью на улицу. У Даниэля и Фариса – свой путь, который лежит к Иерусалиму.

И все же не покидало душу некое смутное беспокойство.

Глава 10

Беды графа де Ламонтаня

В Шхеме Бог сказал Аврааму: «Потомству твоему отдам я землю сию».

Граф Гийом де Ламонтань смотрел на землю, которая нынче принадлежала крестоносцам, а вовсе не народу Израилеву, и думал о том, что за века полили кровью ее преизрядно. Просто козни дьявола в том, что после такой обильной поливки здесь почти ничего не растет.

Впрочем, что взять с горного перевала.

Любопытно, цел ли дуб, под которым Иисус преклонял колена, а раньше его Иаков закапывал идолов? Граф де Ламонтань каждый раз думал об этом, оказываясь в Шхеме, и каждый раз забывал узнать.

Городок, лежащий между горами Эйвал и Гризим, утопал в жаре, как некоторые грешники утопают в преступных деяниях. Граф поднял взгляд – нет, ни облачка, и теперь уже долго не будет, июнь на дворе. Лето в Палестине было иссушающе-жарким, что, конечно, не являлось неожиданностью для живущего в Святой Земле, но от этого ничуть не становилось приятней рыцарю в доспехах.

Граф восседал на бочонке неподалеку от шатра, внутрь которого стремился попасть, терпеливо ждал и клял все на свете – ожидание затягивалось, а солнце еще не поднялось к зениту. Франкский лагерь вокруг жил своей собственной жизнью: доносился звон из полевой кузницы, ржали лошади, лаяли псы, громко ругались рыцари. Мимо промчался мальчонка, чей-то оруженосец; дородная женщина, пыхтя, тащила набитую овощами корзину; кто-то вел козу, возмущавшуюся на всю округу. Лагерь стоял рядом со Шхемом, между ним и деревушкой Аскар, и являлся как бы продолжением города. Неподалеку высился замок – владение Балиана д’Ибелина, счастливо избежавшего гибели у источника Крессона. Какая жалость, что сюзерен предпочитает проводить время в лагере, а не в прохладных покоях замка д’Ибелина. Там ждать было бы приятней.

Город пребывал в волнении уже несколько дней, местные жители пугливо жались по углам, а вот торговцам на огромном базаре все нипочем – как обжуливали честной народ, так и обжуливают. Слуга графа, Симон, утверждал, что вчера у него вытащили на базаре кошелек со всеми монетами; Гийом подозревал, что слуга и соврать мог, а денежки прикарманить, но во лжи его так и не уличил. Могли ведь и украсть. Эти все могут.

Гийом со всею силой, на которую был способен, ненавидел и презирал сарацин, турков, самаритян, иудеев – всех, кто околачивался в Святой Земле, претендуя на нее и пытаясь вытеснить тех, кто явился в своем праве. Взять хотя бы эту гору, Гризим (тут граф повернулся и посмотрел на гору), – арабы почитают ее священной и называют Джабал ат-Тур, что значит гора вершины. Они так кличут все свои священные горы. Именно там и рос тот дуб (все-таки растет еще или нет?), там язычники поклонялись Ваалу, там стояли жертвенники и лежали камни, которых касался Иисус. Все тут пропитано религией пуще, чем кровью; почему бы не склониться перед силой тех, кто пришел из иных земель, и не отдать Палестину им во владение. Как бы не так! И вот приходится воевать, суетиться, и конца этому не видно.

– Когда введет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею, тогда произнеси благословение на горе Гризим…[13] – пробормотал граф и покосился на шатер. Никто не выходил и не звал Гийома; стражи стояли с каменными лицами, как те идолы Иакова.

Граф утер с лица пот и снова, прищурившись, взглянул на солнце, но тут же отвел взгляд. Не хватало обжечь глаза и оказаться слепым, а потом до конца жизни доверяться жуликоватым слугам и приторным обманщикам. Ну уж нет. Он, Гийом де Ламонтань, никому не позволит сокрушить его. И в грядущей битве с Салах ад-Дином он покажет себя столь неплохо, что обретет славу. Хорошо бы еще богатства обрести, но это можно и без войны устроить.

Гора Эйвал называлась еще горой Проклятий – именно здесь Моисей проклял левитов, врагов своих, и всем остальным так делать велел. Видно, и правда что-то есть в этих проклятиях: Эйвал стоит голая, сплошные камни, а на Гризиме зелень. Святая Земля, полная чудес.

Наконец, из шатра вышел человек, сказавший графу, что тот может войти.

В шатре было очень душно, солнце будто навалилось горячим боком на плотную ткань, и оттого что дневной свет почти не попадал сюда, воздух внутри был серо-золотистым. Часть шатра была отгорожена подвешенным покрывалом, за которым, по всей видимости, стояла кровать. Гийом вошел осторожно, полог опустился за ним. Сидевший за столом человек даже не поднял головы, когда появился граф. Сюзерен – а это был он – неохотно отвлекался от своих дел и не любил, когда ему мешают. Больше в шатре никого не наблюдалось.

Граф де Ламонтань не был трусом, однако сюзерена он боялся.

– Что привело тебя сюда? – спросил человек за столом, продолжая быстро писать; перо скрипело и разбрызгивало чернильные капли, так быстро двигалось. – Говори быстрее. У меня много дел.

– Мой господин, – отвечал граф с поклоном, – я пришел просить вас о разрешении заключить брак.

Вот тут сюзерен заинтересовался: поднял голову и даже перо отложил – так удивился.

– На брак? – переспросил он. – Что за речи слышу я, Гийом? Несколько недель прошло, как ты потерял жену, выяснив, что она мертва! Законы церкви ничего для тебя не значат? Ты хочешь уже сейчас повести под венец новую женщину, не оплакав прежнюю?

Граф де Ламонтань никогда не мог понять, шутит сюзерен или говорит всерьез. Такой был тон у этого человека – как будто он сообщает тебе самую что ни на есть непреложную истину, а потом оказывается, что он хотел посмеяться вместе с тобою, и только.

– Мой господин, я много думал об этом. Моя супруга Александра, да примет Господь ее душу, была хорошей женой. Однако годится ли рыцарю быть без супруги?

– Если тебе хочется женщину, пользуйся продажными, Гийом, – нетерпеливо сказал сюзерен. – Благо их вокруг в достатке. Хочешь – перевоспитывай их, как Иисус Магдалену, хочешь – люби так, но к чему такая спешка, я в толк не возьму.

И снова взялся за перо.

– Мой господин, – торопливо сказал граф, – такая женитьба помогла бы мне заплатить больше в казну похода.

– У тебя нет денег? – спросил сюзерен, глядя в свой исписанный листок. Подумал и что-то там вычеркнул.

– Мой фьеф требует значительных средств. Мои богатства и богатства моей жены не так велики, как некоторые полагают.

– Скоро поход, – заметил сюзерен, – и коль на то будет воля Божья, мы разобьем сарацин. Если тебе повезет, возьмешь часть их богатств. Или не хватит? – и поверх листа он бросил на Гийома цепкий взгляд.

Граф молчал. Сюзерену нельзя не сознаться в истинных причинах желания поспешно жениться, но и сознаваться, как сильно Ламонтань нуждается в деньгах, тоже не следовало. Долги графа были огромны. Приданое леди Александры он давно растратил, так как не любил отказывать себе ни в чем, а пиры и развлечения стоили золота. Он любил вкусную еду, лучшие вина, да и женщинам следовало делать подарки. Купцы с их хитрыми лицами горазды были выманивать золото. Как же граф ненавидел их!

– Кого же ты наметил себе в супруги? – спросил сюзерен вроде бы всерьез, а вроде бы и шутя. – Достойную женщину?

– Она достойна. Если на то будет воля Бога и ваше поручительство, мой господин, я хотел бы свататься к Изольде де Куасси, чья земля близ Сидона.

– Вот как! – то ли восхитился, то ли укорил его сюзерен, и граф, обиженный этим тоном, лишь сжал кулаки, не смея выказать недовольство. – Я слыхал о ней. Вдова, богата, хороша собою. Что ж, ты имеешь основания полагать, что твое предложение будет принято?

Гийом воспрянул духом. Это уже другой разговор.

– Я буду молить ее на коленях и надеюсь, что она ответит мне взаимностью.

– Я бы, может, и дал тебе свое разрешение, – сказал сюзерен, вновь глядя в свой проклятый лист, как будто важнее этого листа не было ничего не свете, – только не могу, Гийом, не могу. Твоя супруга умерла и не погребена в освященной земле в твоем фьефе, как подобает. Ты не привез ее тело. Я лишь слышал твои слова о том, что женщина, которую привезли тебе, оказалась не твоею женой.

– Так и случилось, – подтвердил граф, холодея.

– Все это удивляет меня, Гийом. Человек, которого я порекомендовал тебе, довольно ловок, а спутать твою жену, приплывшую из Англии, с кем-то еще трудно. Не так ли?

– Мой господин, он вор, – презрительно бросил граф, – чего ждать от вора? Он обманщик. Пытался выдать чужую женщину за мою жену, а когда понял, что не получится, сознался: моя супруга мертва.

– Эта история темна, как помыслы дьявола. – Сюзерен отложил лист и, подавшись вперед, внезапно повысил голос: – Не держи меня за дурака, Гийом! Я повидал побольше твоего. Тот человек, которого я велел тебе нанять, конечно, вор, однако жив он до сих пор лишь потому, что полезен нам. Весьма полезен. И когда верные люди донесли, что графиню де Ламонтань держат в крепости Ахмар и что она еще жива, так оно и было. Что случилось дальше? Вор должен был принести ее тело, коль скоро она была бы мертва. Такое условие ты ему ставил? Или доверился? А?

Граф смотрел на сюзерена с ужасом. Он не ожидал, что ему станут задавать такие вопросы, и не знал, что ответить. Наконец ответ нашелся:

– Мое слово больше ничего не весит, господин? Коли я говорю, что жена моя мертва, значит, так оно и есть.

– Я тебе верю, верю, Гийом. Однако епископу понадобится нечто большее, чем твои слова. Браки заключаются на небесах, и никто не может заключить новый брак, когда неясно, кончился ли предыдущий. Привези мне доказательства. Два месяца назад леди Александра еще была жива; даже если она умерла в тот день, когда мы узнали о крепости Ахмар, вполне возможно, ее тело еще узнаваемо. Мне все равно, как ты найдешь его.

– Я… могу отыскать вора. – Гийом понимал, что выхода у него нет.

– Это будет сложно, – равнодушно промолвил сюзерен. – Этот человек сейчас далеко отсюда. Но если тебе повезет, спросишь у него. Или, если ты знаешь, где тело твоей жены, привезешь сам. Отошли туда слуг, и тогда я поговорю с епископом, чтобы он дал разрешение, коль скоро тебе неймется заглянуть под юбку вдове де Куасси. Сам же оставайся здесь. Говорят, войска султана пришли в движение, и разведчики доносят: что-то зреет в Тель-Тесиль. Готовься к битве.

Граф де Ламонтань поклонился и вышел из шатра в жаркий день, но теперь Гийома пробрал холод. Это был подлый холодок страха, когда знаешь, что тебе грозит беда, но не понимаешь, как ее избежать. Гийом остановился подумать; мимо сновали люди, обходя замершего посреди дороги рыцаря, но вступать с ним в перепалку не решались, хоть он многим и мешал.

Гийом размышлял.

Нужно найти вора. Он, без сомнений, исполнил приказ и закопал тело там же. Зачем бы убийце возить его далеко? Место уединенное, никто туда не наведывается. Значит, Александра лежит на том холме, и ее нужно найти.

Но что, если вор не сделал этого?

Гийом впервые подумал о подобном исходе дела. Вор – не убийца, к тому же этот парень обманщик, за версту видать. Если он оставил Александру в живых и она жива до сих пор, это меняет все. С ней необходимо расправиться. Ее имущество и так уже принадлежит Гийому, а значит, больше взять с нее нечего. И он никогда не сможет к ней прикоснуться после того, что увидел.

Она позволила себе отдаться сарацину и выжить. Она недостойна того, чтобы жить.

Быстрым шагом граф де Ламонтань дошел до своего шатра и кликнул слугу; Симон, как песчаная змейка, возник словно бы ниоткуда.

– Мне нужно, чтобы ты нашел человека, – вполголоса сказал Гийом, – такого, который готов на все и любит золото. Отыщи его немедленно.

– Кажется, я знаю, где нанять такого, господин, – маслено улыбнулся Симон.

Когда граф де Ламонтань покинул шатер, человек, сидевший за столом, не оборачиваясь, сказал:

– Выходи.

Покрывало, отгораживающее кровать, качнулось, и тот, кто прятался за ним, покинул свое убежище. Остановившись, он молчал и ждал.

– Что это за история? – недовольно сказал человек за столом. – Ты же понимаешь, что идет война, и граф де Ламонтань – не первейшая моя проблема? Говори. Только коротко.

Стоявший перед ним заговорил и закончил довольно быстро, а после вновь умолк, ожидая, что скажет собеседник. Человек за столом все глядел в свои свитки, и пальцы его были в чернилах.

– Хорошо, – сказал он наконец, – делай то, что пожелаешь. Но не забывай, зачем едешь туда. – Он свернул лист в трубочку, перевязал свиток и поставил печать, после чего протянул стоявшему. – Возьми. Сам знаешь, кому это отвезти. И на словах передай… – он задумался. – Впрочем, не стоит.

Стоявший перед ним никуда не уходил.

– Что? – сварливо бросил человек за столом. – Чужая жена меня волнует меньше, чем моя собственная. Если ты прав, получишь фьеф Ламонтаня. Доволен ты этим?

– Это не то, чего я хотел.

– Возвращайся, и я скажу тебе свое решение. А теперь убирайся с глаз моих.

Глава 11

Домик на склоне холма

Александре казалось, что жизнь ее закончилась – и началась новая, в которой она ничего не понимает.

Каждое утро она просыпалась с рассветом, чтобы подоить козу, которая жила в сарайчике на заднем дворе и отличалась на редкость сварливым характером. Козу звали Укуба[14], и что это значит, Александра понятия не имела, но по звучанию имя животному подходило. Коза могла боднуть, могла укусить, могла опрокинуть ушат с молоком, и ничего с ней не поделаешь. У Александры с козой шла самая настоящая война, и это придавало новой жизни хоть какой-то смысл.

Днем Александра делала то, что скажет Заина. За то время, которое графиня де Ламонтань провела в Рабиуне, она хоть и не научилась толком понимать, что ей говорят, но взаимопонимания с хозяйкой достигла. Заина была женщиной незлой, но суровой и считала, что каждому должен быть отведен свой угол и своя работа. Спала Александра на тюфяке у стены, на том самом, где дала жизнь своему ребенку, и это отличалось от тюрьмы лишь тем, что можно уйти в любой момент, когда заблагорассудится. Александра думала об этом некоторое время, потом перестала. Она вообще ничего больше не хотела.

Жизнь будто бы угасла в ней, как угасла ее новорожденная дочь. Александра почему-то уверена была, что родилась именно девочка, хотя никто ей о том не сказал, – то ли слышала разговор, то ли просто почувствовала. Она очнулась не в первый день и не во второй. Кажется, пробыла в бреду неделю. Во всяком случае, когда спросила – сколько дней? – старуха показала ей семь пальцев. Только три вопроса интересовали Александру: сколько дней она находилась между жизнью и смертью, где ребенок и где Даниэль по прозвищу Птица.

Семь дней, показала старуха.

Ребенок умер, показала она.

Даниэль по прозвищу Птица уехал.

Кажется, он сказал, что обещает возвратиться, но и тут Александра не очень поняла и решила, что напутала. Зачем бы ему возвращаться. Он свое дело сделал и даже позаботился о ней. Оставил золото.

Выздоравливала она долго, вставать начала не сразу, а когда встала в первый раз и вышла из дома, мир показался таким огромным, что Александра тут же ушла обратно – в темноту, духоту и травяной запах.

Потом она, конечно, стала выходить. Старуха где-то достала ей одежду, какую носят местные крестьянки, и велела закрывать лицо. Александра слушалась, продолжая пребывать в равнодушии. Она не ходила за пределы двора, и ее не интересовало, что там происходит. Она доила козу (пришлось научиться), стирала белье, копалась в сухой земле, пытаясь ухаживать за зреющими овощами. Когда ей не нужно было ничем заниматься, она сидела под смоковницей и смотрела вдаль, а листья шелестели над головою, пели незамысловатую древесную песню.

Александра не чувствовала больше обиды от предательства мужа, она вообще больше ничего к нему не чувствовала. Когда Гийом позвал ее в Палестину, когда Александра приехала к нему, когда увидела впервые, то поняла, что может и будет его любить. Она и любила, осторожно, боясь спугнуть это чувство, и ей казалось, что Гийом любит ее в ответ. Это было запретно, но сладко.

Наверное, она ошиблась. О любви речи не шло. Невозможно любить ту, которой обладаешь по праву.

Гийом закричал на нее и сказал, что презирает, сказал, что она умерла. Он прав: Александра мертва. Она больше никогда не будет такой, как прежде. Она немного жалела, что не умерла, произведя на свет ребенка, однако затем приходил теплый ветер, на ночном небосклоне вспыхивали звезды, и Александра переставала жалеть.

Она, видимо, будет жить теперь, глядя на эти звезды и чувствуя ветер, и ничего ей не нужно больше.

Повозка, которую купил Даниэль, все так же стояла во дворе; там повадился спать внук Заины, Малик. Мальчишка был смешной, однако Александры сначала сторонился, да она и сама с ним не заговаривала. Она все равно не поймет, что он лепечет. Потом мальчик подошел однажды, когда Александра вечером сидела под смоковницей, сложив руки на коленях и невидящим взглядом уставившись вдаль, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

– Малик.

– Александра.

Он подумал и сократил:

– Алия?

Она кивнула.

Они помолчали немного, а затем Малик произнес что-то и, разжав кулак, показал крохотное чудо – вырезанную из дерева птицу. Она была так хороша и так узнаваема, что Александра ахнула:

– Это же сорока! Откуда она у тебя? Даниэль вырезал?

– Тайр, – сказал Малик и заулыбался во весь рот. Затем ухватился за руку Александры и стал настойчиво звать куда-то. Она пошла.

Айша паслась за домом, блестя ухоженной гнедой шкурой, и Александра, хотя и смотрела уже на свою лошадь после выздоровления, тут словно увидела ее по-новому. Всю, от кончика теплого широкого носа с чуткими ноздрями до пушистого хвоста. Хвост был похож на волосы Александры, какие у нее были раньше, – выцветший на солнце, соломенного цвета. Заина отрезала волосы, когда Александра металась в бреду, а отрастали они медленно.

Малик снова заговорил о чем-то, и Александра пошла вместе с ним к лошади, обняла встрепенувшуюся Айшу за шею и стояла так долго-долго. А когда отстранилась, увидела, что Малик принес седло. Он стоял, держа его, и улыбался. Поперек седла лежала уздечка.

– Нет, – сказала Александра, вспомнила, что знает это слово, и повторила по-арабски: – Ля.

– Наам, – упрямо сказал Малик, – да.

Они препирались несколько минут, после чего Александра махнула рукой и позволила Малику сделать то, чего он хотел.

Самой садиться на лошадь было очень трудно, но в конце концов Александра справилась. Оказавшись на спине Айши, направив кобылку вниз по склону холма, чувствуя бьющий в лицо жаркий ветер и дрожь лошадиных мышц, Александра поняла, что хотя бы ради этого жить еще немного будет. Пока Бог не решит, что ей хватит.

С тех пор она ездила верхом каждый день.

Но кроме поездок на Айше, Александре по-прежнему ничего не хотелось. Раньше она будто чувствовала в своей душе огонь, а теперь он угас, и остался только пепел. Была ли этим огнем любовь к Гийому? Или вера в то, что жизнь справедлива? Кто знает. Теперь у Александры не было ничего, только Айша, чужой дом и никакой надежды.

Даже на то, что Даниэль вернется.

Она помнила его урывками – его заросшее бородой лицо, широкие ладони, негромкий размеренный голос. Половина воспоминаний пропала в горячке, но кое-что осталось. Александра помнила, как Даниэль нес ее на руках в ту ночь, когда вывел из крепости Ахмар. Тогда она словно плыла по воздуху вместе с ним, и спасение было так близко, и тогда она думала, что в безопасности.

Все кончилось, думала тогда наивная Александра. Кошмар завершился.

Это оказалось не так.

Александра доила козу, ездила на Айше – недалеко и недолго, помогала Заине, молчала и не думала ни о чем.

…Малик взялся учить ее словам.

– Самаун, – говорил он и показывал на небо.

– Самаун, – послушно повторяла Александра.

– Ваджьх, – говорил Малик, касаясь ладонями чумазой мордашки, а затем – губ, носа, глаз. – Шафа, анф, айн.

Александра повторяла.

Запоминала она не сразу, но Малик оказался упорным учителем, и понемногу у него стало получаться. Беда состояла в том, что ее языка Малик не знал, и все попытки научить его провалились – он просто отказывался и мотал головой, а вот гостью учил охотно.

– Бейт? – спрашивала Александра, указывая на домик. – Ард? – и клала руки на землю.

Малик белозубо улыбался и кивал.

Через некоторое время Александра стала кое-что понимать в разговорах. Попытки уловить в быстрой арабской речи знакомые слова отвлекали Александру от собственных мыслей, и она радовалась этому, насколько вообще могла радоваться. Она решила для себя, что будет теперь любить только самые простые вещи, которые никогда не отвергнут: солнце, день, землю. Александра привыкла совсем к другой жизни, но десять месяцев в разбойничьем замке изменили ее. Она больше не понимала, кто она и зачем существует. Александра де Ламонтань стала Алией из деревушки Рабиун. Эта новая женщина жила у местной повитухи, приютившей ее из милости, и больше ничего не хотела от жизни.

До того дня, когда он вернулся.

Был вечер, и округа плавилась в алых лучах солнца, уходившего за горизонт. Александра только что напоила козу Укубу, пасшуюся весь день на приволье, заперла ее в сарайчике и вернулась во двор. Заина готовила ужин, Малик убежал в деревню к приятелям. Александра не стала садиться под смоковницу, прислонилась к дереву плечом и так стояла, глядя на буйствующие в небе краски.

Потом она услышала топот и обернулась. Какой-то всадник подъехал к дому, спешился и теперь шагал сюда, ведя коня в поводу; сумерки играют с людьми шутки, и Александра не узнала приехавшего. Она лишь коснулась своих губ, ощутила их мягкость сквозь ткань – все хорошо, лицо закрыто. А незнакомец подходил все ближе и ближе, и лишь когда подошел и сказал: «Моя госпожа», – только тогда Александра его узнала.

Она ахнула и привалилась спиной к дереву, забыв, как дышать.

Даниэль выглядел иначе. Где-то он обзавелся новой курткой (украл, наверное), а еще он сбрил бороду начисто, и теперь Александра смогла наконец разглядеть его как следует. У него было необычное лицо – с мягкими чертами, но он не производил впечатления человека нерешительного. Наоборот, в его чертах словно была явлена надежность и… Александра вспомнила, как сказала ему тогда: «В тебе благородства больше, чем в моем муже». Она была права. Благородство.

Как может быть благородным вор? Она не знала, но сейчас ей было безразлично, потому что он вернулся.

– Я думала, ты не прилетишь обратно, Даниэль по прозвищу Птица, – сказала Александра слабым голосом.

– Вы ошиблись, моя госпожа, – произнес он, улыбаясь.

Александра потянула вниз ткань, открывая лицо – ведь Даниэль ее уже видел, и видел в таких обстоятельствах, что смешно отгораживаться от него кусочком ветхого шелка.

– Почему ты вернулся?

– Я обещал. – Даниэль стоял в двух шагах от нее, держа под уздцы Джанана. – И потому, что я желаю знать, что с вами. Остались незаконченные дела, леди Александра.

Внезапно ей стало холодно. Даниэль молча на нее смотрел, и Александра попятилась бы, если б уже не прижималась спиной к стволу смоковницы. О чем говорит этот человек? Кто он? Он пришел убедиться, что она мертва, и убить, если выжила?

Он не стал убивать женщину, которая носит под сердцем ребенка, но теперь нет никаких препятствий. Ее муж заплатил за ее смерть. Александра все слышала. Это она помнила прекрасно.

– Нет! – выдохнула она. – Нет!

Откуда-то взялись силы, и она бросилась бежать – мимо сарайчика, в котором возилась вечно недовольная коза, мимо дома, на луг, где паслась Айша.

Кобылка удивленно подняла голову, когда Александра со всех ног подлетела к ней. Ехать без седла будет трудно, но пускай, пускай! Лишь бы убежать отсюда, от человека с мягкой улыбкой и ласковыми глазами, который пришел ее убить! Должно быть, он уже рядом, за спиной…

Александра оглянулась и замерла. Никто за ней не гнался, никто не шел. Солнце село, и в деревне зажигались редкие огни, а облака быстро таяли, как весенний лед.

Айша фыркнула и положила хозяйке тяжелую голову на плечо – Александра еле устояла.

Она решила повременить – вдруг это уловка, вдруг убийца крадется за ней. Но никто не крался, не спешил, и Александра, подождав еще какое-то время, побрела назад.

Во дворе Даниэль мирно беседовал с вышедшей из дому Заиной, Малик упоенно гладил Джанана, которого мальчишке доверили держать, и не происходило ровно ничего такого, что можно расценить как опасность. Даниэль заметил Александру первым и поклонился ей издалека, и старуха что-то сказала ему. Вор ответил короткой фразой, Заина рассмеялась. Александра впервые слышала, как старая ведьма смеется!

– Моя госпожа, – сказал Даниэль, – досточтимая Заина разрешила мне сегодня переночевать у вашего порога. Я буду спать в повозке, вместе с Маликом. Кстати, Малик поведал мне, что почти научил вас своему языку.

– Нос, – пробормотала Александра по-арабски, – и уши.

– Очень хорошо, – похвалил ее Даниэль, – вы заслуживаете высшей похвалы и награды. Я привез окорок, приготовленный с травами, но вам, госпожа, я лгать не могу – достался он мне не совсем честным путем. Его хозяин немного отвлекся, и я не устоял. Бес попутал. Вы будете есть бесовский окорок?

Александра не могла ничего ответить и только лишь кивнула. Вор Даниэль по прозвищу Птица смотрел с улыбкой и вроде бы не собирался убивать.

Глава 12

Решение

Если бы она знала, как он обрадовался, когда подъехал и увидел ее живой! Последние пару часов Даниэль гнал коня, стремясь оказаться в Рабиуне до захода солнца; отчего-то это казалось важным. Он представлял, как подъедет, и леди Александра выйдет к нему из дома, обрадуется, поприветствует хотя бы кивком.

Она увидела его и бросилась бежать.

Тоже неплохо.

Даниэль за ней гнаться не стал – и так понятно, что никуда она не денется. Поговорил с Заиной и Маликом, подождал немного, и леди Александра возникла из сумерек, будто нимфа.

Как же он был рад, что она жива…

За вечерней трапезой она больше молчала и пугливо косилась на Даниэля, но он решил не обращать внимания на этот страх. Она полагает, что вор пришел, чтобы стать убийцей. Даниэль не против был бы им стать – только жертва не та. Как говорил Фарис, вздернуть следовало графа де Ламонтаня.

Но что может сделать обычный вор? Не так и много.

После ужина Даниэль попросил у Заины одеяло, вышел во двор и расстелил его под смоковницей, чтобы было удобно сидеть. Смоковница уже даже начинала нравиться Даниэлю, хотя бы как свидетельница разворачивающейся вокруг нее истории. У всех историй есть конец – но какой у этой?

Даниэль сел и начал ждать.

Леди Александра скоро вышла.

Она была похожа сейчас на привидение. Никакая не нимфа, просто очень усталая женщина, у которой опущены плечи и в глазах больше нет живых искорок. Даниэль видел такое, и не раз. Некоторым людям удавалось это пережить, а некоторые… словом, это уже не люди.

Леди Александра присела на одеяло на расстоянии вытянутой руки от Даниэля и тихо сказала:

– Извини меня.

– За что, моя госпожа?

– Я испугалась тебя. Ведь не должна бояться. Ты не причинишь мне зла.

– Не причиню, – согласился он.

– Почему ты вернулся?

Она спрашивала это снова, и Даниэль вновь ответил ей:

– Не мог оставить вас. Вам ведь нужна помощь.

Леди Александра покачала головой:

– Я умерла, Даниэль по прозвищу Птица. Меня больше нет. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое.

– И как вы собираетесь жить? – резко спросил он. – На что?

– О чем ты? – кажется, леди Александра не ожидала подобного вопроса.

– То золото, что оставил ваш муж, закончится скоро. Вы не можете оставаться у Заины вечно, вы гостья здесь. Куда вы пойдете и как станете жить? Рано или поздно вам придется думать об этом… госпожа.

Она молчала. По всей видимости, такие мысли пока не приходили ей в голову. Даниэль ждал.

– Но мой муж выбросил меня из дому, как надоевшую собаку. Я не могу вернуться.

– Только это вы и можете сделать.

Даже в темноте было видно, что леди Александра смотрит на него в немом изумлении.

– Вы рождены высокородной, – продолжал Даниэль, – вы настоящая дама, не чета тем, что живут в этой деревне. Это видно сразу, и вы не перестанете быть такою. Как можете вы даже не задумываться о том, что с вами поступили несправедливо?

– Да я только об этом и думаю! – вскрикнула она. – Каждый день, хотя стараюсь не вспоминать! Я думаю – так ли все было эти годы, или мне казалось, что все хорошо, потому что я очень этого хотела? Мой муж соединился со мной потому, что так любил меня и хотел в жены, или потому, что четыре года назад должен был заплатить налог?

Даниэль сначала не понял, о чем она говорит, а потом вспомнил. Действительно, несколько лет назад Салах ад-Дин стал набирать силу, и королевская курия в Иерусалиме постановила ввести всеобщий чрезвычайный налог: собранные средства должны были пойти на укрепление обороны от нехристей. Размер налога определялся стоимостью имущества, и платить его обязали всех – женщин, мужчин, евреев, латинян. Деньги с подданных поручалось собирать их сеньорам.

– Тогда я приехала в чужую мне землю, полная радужных мечтаний. А теперь… Я выжила в плену. Я выжила, Даниэль-Птица! Сохранила разум. Было непросто. Хочешь, скажу, как там было? – Она вдруг подвинулась, схватила Даниэля за руку горячими цепкими пальцами. Он не шевелился. – Хочешь? Я выехала на прогулку вместе с небольшим отрядом. Невесть откуда налетели люди Джабира – тогда я не знала, что это они. Охотились далеко от Ахмара, захватили богатую добычу. Меня привезли в крепость, и я сказала им, кто я такая. При дворе я слышала, что сарацины хорошо обращаются с пленными женщинами. Но то были не воины благородного Салах ад-Дина, а обычные разбойники. Джабир посмотрел на меня и сказал: «Она будет моей, когда и сколько я пожелаю». Он поселил меня в своих покоях, и за мной все время кто-то следил. Сначала я не понимала, потом пришла в ужас. Джабир приходил, когда хотел, и пользовался моим телом, и вот тогда я чуть не сошла с ума. Но я помнила, как мой супруг любит меня, и верила, что он за мною придет! Второй раз я едва не впала в безумие, когда поняла, что понесла от этого зверя. Но я снова вспомнила, что Гийом придет за мною. Джабир продолжал являться каждый день, а когда мой живот стал слишком велик и я надоела, спровадил меня в темницу и милосердно велел иногда кормить. Я сидела там… не помню сколько. Долго. Моими собеседниками были крысы. Я разговаривала с ними и рассказывала, как однажды явится Гийом и заберет меня отсюда. Все говорила с ними о Гийоме – и как он храбр, как беспощаден к врагам и великодушен с друзьями. Все им про Гийома рассказала. А потом, однажды, ты возник из темноты.

Леди Александра выпустила его руку, но не отодвинулась и закончила устало:

– Только Гийом, на которого я молилась неделями больше, чем на Бога, покончил со мною за несколько минут. И ты говоришь, что я должна вернуться к нему?

– Не к нему, – произнес Даниэль, – туда, где вы должны быть. Ко двору, к королевскому престолу. Вы должны просить помощи у своего сюзерена.

– Мой сюзерен… – пробормотала леди Александра, – да я его и не знаю вовсе. Вряд ли ему есть дело до меня. Взывать же к королю, которого я тоже не знаю… Я чужая здесь.

– Все мы здесь чужаки. Это никого не останавливает. Ваш муж, моя госпожа, поступил с вами мерзко. Он заслуживает наказания, и кому, как не вам, требовать его?

– Он прав. Я опозорила род.

– Вы сделали это не по своей воле. Вы имеете право об этом сказать.

– Ты говоришь страшные вещи.

– Не более страшные, чем те, что вы уже познали.

– Тебе-то в том какая выгода? – спросила она подозрительно.

Даниэль щелкнул пальцами.

– Звонкая монета, госпожа. Надеюсь наняться вам в охрану. Видите ли, в последние дни мои дела идут не очень-то хорошо, и я поиздержался и не у дел. Мой друг Фарис занят, и у нас нет выгодного дельца. Что остается бедному вору? Уповать на удачу.

Леди Александра засмеялась:

– Ты не туда приехал, Даниэль. У меня ни одной монетки нет.

– Но потом вы сможете вознаградить меня, – возразил он, – потом, в Иерусалиме. Хотя, – добавил он, поразмыслив, – чтобы встретиться с вашим мужем и вашим сюзереном, нам следует, пожалуй, двигаться к Галилейскому морю. Салах ад-Дин стягивает свои войска именно туда.

– Я ничего не знаю об этом, – сказала леди Александра.

– Я все расскажу вам, но не сейчас, – Даниэлю мучительно хотелось дотронуться до нее, но он держал себя в узде. – Сейчас вам нужно решить, чего вы желаете. Вы не сможете оставаться здесь. Вы не привыкли к такой жизни.

– Я умею доить козу, – отозвалась она оскорбленно.

– Я восхищен, – отвечал Даниэль со всей серьезностью, – однако этого недостаточно. У вас есть свое место в этом мире, леди Александра, и поверьте, это хорошо, когда оно есть – пусть даже сейчас оно далеко. У странника вроде меня и такой малости, как дом, не имеется.

– У тебя все-таки нет дома? – она тут же растрогалась.

– Нет. Я ветерок, птица в небе – летаю, где хочу, а гнезда не вью.

– Однажды ты найдешь дом. Я верю в это, Даниэль по прозвищу Птица.

Именно в этот миг он понял, что она все-таки жива.

Она жива, и то, что в глазах ее пепел, – ничего не значит. Внутри, под затвердевшей коркой, бьется все то же живое сердце, и эту женщину не сломит, пожалуй, ничто. Ее не сломил плен, потеря ребенка и предательство мужа. Она просто не понимает пока. Как дать ей понять?

Даниэль знал только один способ.

Леди Александра молчала, когда он придвинулся совсем близко, коснулся ладонью ее щеки. Было темно, очень темно, новолуние, и благословение Богу за это новолуние. Даниэль очень хотел ее поцеловать, только откуда-то знал: стоит коснуться ее губ, и все пропало. Мужчины предали ее, она их боится. Потому Даниэль лишь сказал:

– Моя госпожа… Вы самая прекрасная женщина на этой грешной земле. Я не встречал женщин ни красивей, ни сильнее. Этот дом не для вас, хоть он и добр к вам. Вы можете пойти и вернуть то, что принадлежит вам по праву.

Текли мгновения, его дыхание смешивалось с ее дыханием. Потом Даниэль отодвинулся и опустил руку.

Леди Александра сказала:

– Я должна подумать об этом.

После чего поднялась и ушла в дом. Скрипнула дверь, стихли шаги. Стало слышно, как сопит в повозке Малик.

Даниэль усмехнулся, скатал одеяло и с ним под мышкой полез в повозку – устраиваться.

Он проснулся еще до рассвета и лежал в полотняном повозочьем нутре, глядя, как в дырках в ткани светлеет небо.

Потом открылась дверь дома, и Даниэль услышал, как кто-то идет. Он узнал шаги леди Александры – Заина ходила совсем по-другому, – поднялся и вылез наружу.

Леди Александра стояла рядом с повозкой и глядела в сторону.

– Ты хочешь получить награду?

– Конечно, – спокойно сказал Даниэль, – это было бы хорошо.

– Я заплачу тебе. Но не раньше, чем отыщу своего мужа и при всех потребую справедливости.

– Хорошо. Я готов подождать.

– Когда мы отправляемся в путь?

– Как только вы переоденетесь, моя госпожа. – Даниэль достал из повозки плотно набитую сумку и протянул ее леди Александре; та взяла. – Я кое-что привез вам. В этих одеждах вам будет удобнее ехать верхом.

– Но… где ты взял их? – спросила леди Александра, с недоумением глядя на сумку.

Даниэль широко улыбнулся.

– Украл.

Глава 13

Дорога

Даниэль сказал, что придется проехать довольно много, чтобы добраться до Тиверии. Те места, по слухам, не были заняты войсками мусульман, стоявшими сейчас на восточном берегу Иордана. Даниэль собирался переправиться через реку ближе к Галилейскому морю, которое сарацины называли озером Кинерет.

Привезенная Даниэлем одежда действительно оказалась удобной, в восточном стиле, как Александра не носила никогда: широкие штаны с завязками у щиколоток, кушак, который следовало обернуть вокруг талии несколько раз, рубаха с непривычно низким вырезом, вторая рубаха, расшитый жилет, накидка… Все – белое или цвета песка. Даниэль где-то достал и удобные сапожки, пришедшиеся впору. Заина помогла Александре одеться и справиться с тюрбаном, намотав его на шапочку.

– Джамиля, – с удовольствием произнесла старуха, закончив, и Александра вспомнила, что это значит «красивая».

Даниэль ничего не сказал, только поклонился снова и помог сесть в седло, а затем долго что-то говорил Заине. Та кивала, хмурилась и улыбалась одновременно. Малик был явно огорчен, что гости уезжают, но дети утешаются быстро.

Отдохнувшая Айша стремилась в дорогу. Александра еле удерживала лошадку, которая все время пыталась сорваться в галоп. Вокруг деревни всадники ехали рысью, а когда оказались на дороге, ведущей на северо-восток, Даниэль крикнул что-то, подхлестнул Джанана, и тот понесся вперед, словно бы полетел над землей.

Александра гикнула, хлопнула Айшу ладонью по шее, и лошадка, ощутив свободу, рванулась следом за Джананом.

Пыль столбом, выцветшее небо, брызги цветов на склонах холмов – там, где бегут ручьи, потом впадающие в Иордан или его притоки; топот копыт отдается во всем теле, и словно бы сливаешься с лошадью в единое целое, становишься ею и сама бежишь по этой равнине. Словно у тебя выросли крылья, и ты воспарила, и тебе ничего больше не страшно, ты паришь в зените и смотришь на землю сверху, и чувствуешь себя вечной.

Даниэль придержал Джанана, чтобы Александра догнала его, и пустил коня рысью.

– Не слишком быстро, моя госпожа?

– Еще! – выдохнула она и засмеялась. – Я хочу еще!

– Непременно, вон за теми холмами. Там дорога лучше.

Здесь почвы были менее плодородны, чем в Самарии, но и тут встречались виноградники. Нелюдимые пастухи сторожили козьи стада вместе с равнодушными кудлатыми собаками, которые не лаяли на путников. Даниэль вел Александру иным путем, не тем, которым они прибыли к Рабиуну ранее, и сказал ей об этом.

– Вон там, в горах, место, откуда мы приехали, – он махнул рукой на северо-запад. – А сейчас мы движемся на север. Здесь более оживленные места, хотя, конечно, не сравнить с теми, что вокруг Иерусалима, близ Тиверии и Дамаска.

Лошади шли рядом, отдыхая после горячей скачки, и Александра смотрела, как движутся бока Джанана. Айша, как бы ни была хороша, все-таки уступала в прыти скакуну Даниэля.

Не желая говорить о крепости Ахмар, Александра спросила:

– Откуда у тебя этот конь?

– Я вырастил его, – на этот вопрос Даниэль ответил охотно. – Купил еще жеребенком.

– Купил? – приподняла брови Александра. – Не украл?

– Иногда я беру товар честно, госпожа. Джанана продавали дешево, он был хилым, а я увидел, что из него может выйти хороший конь. Так и получилось. Он служит мне уже больше пяти лет.

– Сколько же ты живешь в Святой Земле? – поинтересовалась она.

– Долго.

– Это не ответ, Даниэль по прозвищу Птица.

Он пожал плечами, но все-таки сказал неохотно:

– Еще полгода – и я достигну возраста Христа. Опасный возраст в этих землях.

Александра покачала головой.

– Я думала, ты младше.

– А может, так и есть, – легко согласился он.

– Почему ты не хочешь говорить о себе?

– Потому что это совсем неинтересно. Вы уже насмотрелись на то, что вам не стоило бы видеть в этой жизни, госпожа. – Даниэль посмотрел на северо-запад, и Александра поняла: ее спутник имеет в виду плен у Джабира. – Зачем вам еще горстка печали? К тому же все кануло в прошлое. Я живу здесь и редко вспоминаю родные земли.

– Но что ты будешь делать, если Салах ад-Дин захватит все вокруг и не станет больше королевства Иерусалимского? – настойчиво вопросила Александра.

– В таком случае о том, что надлежит делать далее, следует думать вам, а не мне. – Даниэль наконец взглянул на нее. Пока ехали шагом, он открыл лицо, и Александра видела не только его глаза над полоской ткани. – Такие, как я, выживают всегда, кто бы ни сидел на троне. А вам нужно будет уехать. Я бы советовал вам покинуть Палестину, госпожа, в любом случае. Если хотите остаться там, где теплее, отправляйтесь в Константинополь. Если Салах ад-Дин установит здесь свою власть, вам не найдется места в Святой Земле.

– А ты отправился бы со мной? – тихо произнесла Александра.

Даниэль глядел на нее пристально, и она снова подумала, какие же синие у него глаза. Ни у кого таких не видала.

– Почему вы спросили это?

– Я могла бы предложить тебе службу и верю – ты нес бы ее верно.

– И я мог бы согласиться, – беззаботно сказал Даниэль, отводя взгляд, – только кто же держит на привязи диких птиц? Я бы не смог жить так, как живут в стране, где больше мира, чем войны, и где люди прячут свои чувства под железными панцирями. Я люблю солнце, люблю пустыню; если бы вы позвали меня в Англию, я отказался бы.

– А в Константинополь?

– Константинополь чужд мне. Может быть. Но я думаю, что останусь тут, в Палестине. – Он выдержал паузу и заметил: – Однако то, что вы попросили, довольно странно. Я ведь вор.

– Ах, ну зачем ты говоришь глупости! – поморщилась Александра. – Мой муж грабил сарацинские святыни в компании своих друзей. Тут все воры, кто-то больше, а кто-то меньше. Ты благороден, Даниэль по прозвищу Птица, а это редкий дар.

– Скажете тоже, – буркнул он, но Александра видела, что ему приятно.

– Почему ты не пойдешь в войско? – спросила она. – Ведь ты на лошади ездишь прекрасно. И, наверное, хорошо сражаешься.

– Вот тут вы ошиблись, госпожа. Я плохо умею держать меч. Оружие вора – отмычки и кинжал, если надо кого-то тихо упокоить. Все это бряцающее оружие, которое оттягивает руку, не для меня. У меня нет вещей, за которые нужно сражаться с сарацинами, мой лучший друг – сарацин; и я не ищу смерти на поле брани; и у меня нет и не будет доспехов, что необходимы настоящему рыцарю, и титула, что тоже необходимо. Джанан – не боевой конь, его вес гораздо меньше, чем нужно. Боевой конь сейчас стоит четырех быков, а кольчуга – от пяти до шестнадцати. У меня и одного не имеется. Куда мне в войска? Я буду воровать яблоки, кур и женщин и жить веселой жизнью. По правде сказать, – он заговорщически понизил голос, – у меня и меча-то нет.

– Меч, конечно, мешает воровать кур, – серьезно сказала Александра и засмеялась, когда Даниэль засмеялся.

Вчера она думала, что и улыбаться от души никогда не сможет, но он приехал – и все изменилось.

– Ты мог бы стать сержантом, – заметила она, – ротюрье. Даже необязательно быть знатным.

На это он не ответил, сказал только:

– Вперед, госпожа. Поскачем быстрее ветра. Впереди город, и мы заедем туда.

– Это земля Галаад, – сказал Даниэль, когда всадники приблизились к городу. – Древняя земля.

– «Мой Галаад» – так говорил Господь. Так в Библии написано.

Александре нравилось здесь. Галаадская земля лежала вокруг и изобиловала садами, рощами и ручьями; здесь все было разноцветным, здесь ощущалась жизнь. Многочисленные стада овец и коз паслись на горных склонах; Даниэль указывал – вот гора Галаад, перерастающая в горную цепь, вот реки, вот город, мимо которого шел однажды Иисус. Это была одна из самых богатых земель Палестины, и принадлежала она сарацинам.

Впрочем, даже сейчас, когда войска Салах ад-Дина собирались где-то на восточном берегу Галилейского моря и у Дамаска, в Галааде было спокойно. Никто не нападал на всадников, никто не обращал на них внимания. Галаад был богатым городом, в котором кипела жизнь и продолжалась торговля. Туда приходили караваны, там свершались сделки, и золото текло рекой. Даниэль хотел послушать новости, как он сказал, и Александре оставалось лишь следовать за ним, во всем на него положившись.

Она чувствовала себя с ним спокойно, словно ее отгородили от мира крепостной стеной. Но это не тюрьма, как Ахмар, вовсе нет. Это надежная крепость, которая защитит ее, Александру. Почему она так доверяет этому вору, задумываться не хотелось. Он просто вызывал у нее безотчетное доверие – потому ли, что спас, потому ли, что возвратился за нею… Конечно, ему нужно золото, и он рассчитывает на щедрую награду, когда доставит Александру к королю. Он не боится короля, так ведь? Александра решила, что спросит Даниэля позже, будет ли он свидетельствовать в ее пользу. Хоть его слово весит и немного, все же именно его нанял Гийом, чтобы спасти жену.

На узких улочках Галаада было не протолкнуться; приходилось ехать медленно, чтобы не сбить с ног кого-нибудь. Айша шла сразу за Джананом, и Даниэль оборачивался каждую минуту, дабы убедиться, что госпоже ничто не угрожает. Что могло ей грозить вместе с ним? Никто не обращал внимания на пришельцев, у всех хватало своих дел. Отовсюду летели громкие голоса, арабская речь лилась полноводной рекой, орали торговцы, орали животные, звенели колокольчики на шеях у волов, тащивших повозки.

Добравшись до рынка, Даниэль сделал Александре знак, что спешится, и пошел рядом, ведя лошадей в поводу. Иногда Даниэль останавливался, чтобы переброситься парой слов с прохожими, а с одним торговцем, продававшим пряности, разговорился. Они долго перебрасывались гортанными фразами, потом Даниэль кивнул и бросил монету. Александра вопросительно глядела на него и склонилась с седла, чтобы услышать.

– Этот человек, – сказал ей Даниэль, – только вчера пришел с караваном из Дамаска. Говорит, видел часть войска Салах ад-Дина в районе Шейх-Сада; это уже недалеко от Галилейского моря и не так далеко отсюда. Где стоят франкские войска, он не знает, но сказал, у кого спросить.

Они долго путешествовали между шатрами и прилавками, пока не нашли нужного человека. Этот торговец был толст и хмур и на вопросы Даниэля сначала отвечал неохотно. Разговор быстро завершился, и Даниэль повел Джанана и Айшу прочь. Александра покачивалась в седле, ни о чем более не расспрашивая: рано или поздно Даниэль скажет сам. Он и верно повернулся к ней, как только людей вокруг стало поменьше.

– Последнее, что он слышал, – король Иерусалимский держал военный совет в Шхеме.

– Это владения Балиана д’Ибелина, – вспомнила Александра.

– Именно так. Крестоносное войско собиралось оттуда выступить против Салах ад-Дина, с Божьей помощью. Но когда это случится и когда султан нанесет удар, неведомо. Мы должны поспешить.

– Значит, мы направимся в Шхем?

– Нет, – покачал головой Даниэль, – мы перейдем Иордан ближе к Тиверии и там уже узнаем, куда нам следует направиться дальше. Я уповаю на удачу и на встречу с королевским войском без долгих поисков и странствий… – И, оглядевшись, добавил: – Хотите свежей еды, госпожа? Мы могли бы взять ее с собой и пообедать в роще на берегу реки. Я знаю тут одно место. Не люблю города.

– Хорошо, – сказала Александра.

Даниэль вновь повел лошадей вдоль рядов, но теперь часто останавливался, чтобы вступить с торговцами в весело-ожесточенную беседу. На Востоке считалось оскорбительным, если ты не желаешь торговаться за товар, это был ритуал, и если ты отказываешься – вполне возможно, что товар тебе не продадут. Александре это нравилось. Она бывала на рынке в Иерусалиме – громадном, который сам по себе был похож на город внутри города, – и ей нравилось выбирать безделушки, ткани, украшения и ковры. Только сейчас у нее не было ни монетки.

Даниэль довольно быстро набил мешок едой и вновь забрался на Джанана; через некоторое время всадники покинули город и спустились ниже, где бежал мутный желтоватый поток. Здесь рос миртовый лес, и под сенью деревьев царила прохлада. В листве возились и пели птицы, на воде плясали блики. Даниэль привел свою спутницу на поляну у берега, помог сойти с лошади, расстелил покрывало на траве.

– Садитесь, госпожа. У нас есть время.

– Мы ведь торопимся, – заметила Александра, опускаясь на покрывало.

– Не настолько, чтобы не отдохнуть час-другой в тени. Сейчас самое жаркое время дня, а впереди еще долгий путь.

– Ты ведь говорил, что мы встретимся с христианским войском скоро.

– Да. Но не настолько.

Даниэль разложил на покрывале еду: фрукты, завернутую в пальмовые листья курицу, зажаренную на вертеле, и еще сладости. Александра, увидев их, обрадовалась: как давно она их не пробовала! Даниэль же, пошарив в кошеле на поясе, вдруг сказал:

– Дайте мне вашу ладонь.

Александра удивилась, но протянула руку, и Даниэль положил ей на ладонь браслет – с крохотными бубенчиками и цветными камнями. Она ахнула и принялась рассматривать подарок.

– Откуда ты взял его? Ты ведь его не покупал при мне.

Даниэль скромно молчал.

– Украл, – сказала Александра. – Даниэль!

– Да, моя госпожа?

– Спасибо. Мне… мне давно никто не делал подарков.

В горле зацарапались слезы. Ни говоря больше ни слова, Александра надела браслет на правую руку и полюбовалась – смотрелось просто замечательно.

– Теперь вас не отличить от женщины Востока, госпожа.

– Женщины Востока красят руки и ступни хной и обводят глаза черным. Мне далеко до этого.

– Вам нравится жить здесь? – Даниэль сел напротив, согнув ногу в колене и упираясь в нее локтем, потом спохватился, достал кинжал и разрезал курицу. – Когда прибыли в Палестину, понравилось?

– Здесь тепло.

– Несомненно, теплее, чем в Англии.

– Но даже не в том дело, – продолжила Александра, отщипывая кусочки мяса и отправляя в рот, – а в том, что здесь земля, где ты можешь быть… любым. Так ведь?

– Так, – согласился Даниэль, – я стал.

– Ты стремился к большему?

– Я стремился жить так, как хочется, несмотря на то, кем я родился и кем продолжал бы оставаться в окрестностях Парижа. Ешьте, госпожа. Ешьте побольше. Вам понадобятся силы.

Глава 14

Ночь

Они ехали все дальше, останавливаясь у источников, чтобы напоить лошадей и самим набрать воды, а так как источники встречались часто, можно было пить сколько угодно. Даниэль рассказал леди Александре, что в переходах через пустыню ценен каждый глоток, а потому путешественники зачастую только смачивают губы, чтобы себя обмануть, или капают на язык несколько капелек. Там, где солнце безжалостно, вокруг пески и следующий источник далеко, следует быть осторожным и экономить воду.

Леди Александра с интересом слушала все, что Даниэль рассказывал. Она оказалась любознательной, а может, просто не желала говорить о цели путешествия. Она все для себя решила, и больше незачем об этом рассуждать. Ее попытки выяснить что-то о нем смешили Даниэля, и леди Александра делала это настолько ловко, что пару раз он едва не попался, но вовремя ускользнул. Она считает, что он герой, вот пусть так и думает. Вор-герой. Надо же.

Как она нравилась ему – с ее тонкими руками (на правой теперь еле слышно позвякивал подаренный Даниэлем браслет, и это тоже нравилось ему), светлыми глазами и короткими волосами, которых почти не было видно из-под чалмы. Леди Александра хорошо держалась в седле, и Даниэль подумал, что она смогла бы ездить, как ездят мужчины. Тогда бы за нею никто не смог угнаться.

На дороге встречалось немало путников, но никто не обращал внимания на двух всадников. Неторопливые волы тянули тяжело нагруженные повозки; Даниэль предполагал, что по меньшей мере половина из этого – фураж для армии Салах ад-Дина. То, что войска уже сближаются, не являлось секретом ни для кого. Был самый конец июня. Говорили, больше десяти тысяч всадников Салах ад-Дина стоят около Тель-Тесиль, на севере. Встретившийся к вечеру торговый караван располагал иными новостями: король Иерусалимский, дескать, стоит нынче в Акре и держит совет с приближенными. Никто не сомневался, что столкновению быть. Но где и когда?

По-любому выходило, что пересекать Иордан лучше всего на юге, у озера; всадники Аль Малек аль-Афдаля давно оттуда ушли.

Для ночлега Даниэль выбрал оазис, где бил маленький ключ, росли широколистные пальмы и не было чужаков поблизости. Дорога лежала в стороне, и караваны предпочитали останавливаться дальше, у одного из притоков Иордана, где можно было напоить лошадей, волов и верблюдов и расположиться на ночлег в тени роскошных дубов. Здесь дубов не наблюдалось, зато росли упитанные кусты выше человеческого роста, грозно ощетинившиеся иголками. Подходить к ним никто не отваживался.

Даниэль быстро обустроил лагерь: развел огонь, чтобы приготовить суп в походном котелке, расстелил одеяла.

– Вы не возражаете, что мы будем ночевать под открытым небом, госпожа? Я предпочитаю не останавливаться на ночлег в городах. Там слишком много людей.

– Все хорошо. Делай как знаешь.

– Вы к такому не привыкли.

Леди Александра, сидевшая на одеяле и разматывавшая тюрбан, мягко улыбнулась.

– В той крепости я привыкла и не к такому.

– Простите, – сказал Даниэль хмуро, – не хотел вам напоминать.

– Я… вряд ли я смогу это забыть.

Даниэль уселся, взял котелок и немного потер его бока песком, чтоб лучше блестели. Котелок был новенький, украденный всего две недели назад, и очень Даниэлю нравился.

– Я должен вам кое-что сказать, госпожа. Может, это поможет.

– Да? – Леди Александра рассеянно взъерошила волосы – тонкие, легкие, неприлично короткие – и достала из сумки гребешок. Тот самый, костяной, что подарил ей Даниэль.

– Тот, кто совершил над вами насилие, умер как свинья. – Гребешок замер в пальцах леди Александры, она вся будто окаменела. – Ему перерезали горло, а для верности еще и вонзили в спину кинжал. Впрочем, может, сначала вонзили, а потом перерезали. Такие подробности мне неведомы.

– Кто и когда… это сделал? – выговорила она непослушными губами и опустила руку.

– Мой друг Фарис не знает, – покривил душой Даниэль. – Но сам видел тело Джабира. После его гибели половина его людей разбежалась из крепости. Была грандиозная драка. Кто-то подался к Салах ад-Дину, кто-то разбойничать дальше. Я слышал, сейчас крепость заняли люди султана. Она пригодится им.

– Он правда мертв? – прошептала леди Александра. – Это не сон? Не обман?

– Нет, моя госпожа. Он мертв, в том можно поклясться, и горит в аду.

Даниэль был убежден, что это так. Джабир не заслужил рая, где танцуют гурии, и сейчас корчится в языках пламени – или что там обещает Аллах тем, кто согрешил против Корана? Женщин положено почитать, это верно. Врагов своих – уважать. Джабир ибн Кибир не делал ни того ни другого, законы Аллаха не чтил, а значит, рая не заслуживал никак.

– Ты не представляешь, как обрадовал меня, Даниэль. Грешно желать смерти другому человеку, и Бог говорил о милосердии, но я не могла думать о том, что этот мусульманский пес проживет еще много лет и будет дальше творить зло. – Леди Александра так стиснула гребешок, что едва не сломала. – Бог есть на небесах и есть на этой земле. Она действительно Святая.

– Никто не сомневался в этом.

– Я сомневалась, – сказала она, – в какой-то миг. Спасибо. Сегодня я буду спать спокойно.

И принялась дальше расчесывать волосы – завораживающее зрелище. Даниэль взял начищенный котелок и поспешно отправился за водой.

Когда наступила темнота, леди Александра потребовала рассказать ей хотя бы одну историю, и Даниэль рассказал – сначала одну, потом другую, потом третью. Поведал о Джамиле из племени узра, возлюбившем прекрасную Бусейну, но не добившемся ее. Рассказал о том, как один бедуин решил стать кузнецом и был проклят собратьями. Даниэль знал от Фариса много легенд, а ведь водил знакомство не только с Фарисом. Сказания этой земли имели пряный привкус и пахли нагретым песком. В них встречались духи пустыни, подвиги храбрых воинов и, конечно же, любовь красавиц. Даниэль знал о себе, что был неплохим рассказчиком, а от бедуинов и иных странников научился мягкой речи и интонациям, которые способны увлечь слушателя в мир грез и приключений. Леди Александра слушала истории одну за другой и требовала еще. Звезды перемигивались на небосклоне.

Наконец Даниэль сказал ей, что пора спать, и леди Александра улеглась на свое одеяло, неохотно, потому что хотела послушать еще. Пришлось обещать, что завтра за обедом Даниэль еще расскажет. Он убедился, что она укрылась как следует и ночной холод не проникнет под одеяло. Поднимался ветер, а ветер – предвестник песчаных бурь, и если буря все-таки случится, завтра придется продвигаться медленнее. Даниэлю это не нравилось. Он хотел поскорее решить это дело.

Фарис прав, он полез не туда, куда следовало бы. Но рано или поздно его странствия так или иначе натолкнулись бы на камень вроде такого – когда невозможно обойти его и невозможно сдвинуть с пути, ничего в себе не изменив. Леди Александра не понимает, на что Даниэль идет, чтобы доставить ее к королю Иерусалимскому или к ее сюзерену. Для нее еще существует обратный путь; для Даниэля он истончается с каждой секундой.

Несколько лет назад Даниэль, пожалуй, серьезно подумал бы, прежде чем возвратиться. Несколько лет назад он бы сразу решил, что это не его дело, и оставил леди Александру справляться в одиночестве. Несколько лет назад он был гораздо более жесток. Говорят, пустыня делает жестоким; Даниэль по прозвищу Птица по себе знал, что это не так.

Пустыня научила его думать и смотреть. В пустыне – в ней как: пропустил какую-нибудь мелочь, и вот твой труп уже клюют стервятники, которые умудряются найти мертвое тело далеко от обитаемых мест. Люди пустыни научили Даниэля идти до конца, коль уж встал на дорогу, и отвечать за то, что начал. За все последствия отвечать. Он все время смотрел, слушал и учился, и научился тому, что леди Александра назвала благородством.

Даниэль не полагал, будто это на самом деле благородство. Его душа источена червями грехов, но каждый день в Святой Земле был… очищающим. Вот почему Даниэль оставался здесь: несмотря на войну, на вражду между верой и верой, на исключительную бедность и исключительное богатство, это все еще была земля Бога. Бог словно призрак бродил между людьми, прикрыв лицо, и наблюдал за каждым. Бог оценивал; а затем, после смерти, архангел Михаил, должно быть, всех кладет на свои весы. И если ты жил по законам Святой Земли, твоих грехов, наверное, станет меньше, и тебе покажут тропинку к раю. Там у ворот стоит, позвякивая ключами, святой Петр и улыбается, как самый лучший священник.

Даниэль поднял голову и не сразу увидел звезды – в глазах еще плясали отсветы костра. Как же прекрасна здесь ночь. Благословенная ночь. Тишина, шаги лошадей, шелест листьев, еле слышный шорох песка. Даниэль сидел долго, потом подбросил еще немного веток в костер, потом обнаружил, что приползла любопытствующая змея. Может, она и не хотела ничего плохого, но Даниэль не стал разбираться, а швырнул в нее кинжал. Подождал, пока узкое змеиное тело перестанет дергаться, подошел и выбросил подальше бренные останки. Не приведи Господь, леди Александра на это наткнется, а уж подружки змеи тут и вовсе не нужны.

Спать не хотелось. Через два часа Даниэль сделал себе отвар из трав, насыпанных в плотный полотняный мешочек, хранившийся на дне дорожной сумки; выпил, чувствуя на языке мягкий травяной вкус. Отвар поможет продержаться до утра и весь завтрашний день. Конечно, хорошо бы поспать час-другой, но Даниэль привык, если надобно, по несколько дней обходиться без сна.

Ему все время казалось, что леди Александру украдут, хотя на то не имелось никаких оснований. А может, он просто хотел смотреть на нее, спящую, и запоминать черты ее худого лица, очертания руки, выпростанной из-под одеяла, и эти короткие растрепанные волосы.

Даниэль сидел, смотрел на нее, а она спала.

Потом, спустя еще час, ей что-то приснилось: лицо ее вдруг сморщилось, и она беззвучно заплакала. Слезы катились по бледным щекам и пропадали. Даниэль встал, подошел осторожно, склонился над ней. Она плакала, а потом тоненько и жалобно вскрикнула, и этого он уже не смог стерпеть.

– Леди Александра! – позвал Даниэль, не касаясь ее. – Моя госпожа!

Она не просыпалась. Тогда Даниэль взял ее за плечо и легонечко потряс, и она тут же распахнула глаза – бездонные и сейчас темные. Зрачок, казалось, заполнил всю радужку.

– Нет! – пробормотала леди Александра. – Нет!

– Все хорошо, – Даниэль убрал руку. – Вам снился плохой сон. Все хорошо, опасности нет.

– Останься со мной, – пробормотала она, – ляг рядом. Мне холодно.

– Так нельзя, моя госпожа.

– Так можно, – возразила она, закрывая глаза, – и перестань звать меня госпожой.

– Как же мне называть вас?

– По имени. А маленький Малик придумал, что меня зовут Алия. Как хочешь, только больше не зови госпожой.

Даниэль покачал головой и хотел отойти, но леди Александра уцепилась за его руку – и как только поймала?

– Прошу тебя.

Он осторожно опустился рядом с нею на одеяло, лег, и женщина, вздохнув, повернулась к Даниэлю, уютно устроившись в его объятиях.

– Вот так, – сонно пробормотала она. – Теперь я смогу спать спокойно, ведь ты защищаешь меня.

«Вот дьявол, – подумал Даниэль. – Теперь точно не уснуть».

Она же заснула мгновенно, уткнувшись носом в его грудь, обхватив его тонкими руками. Даниэль чувствовал, как расслабленно лежит ее ладонь на его боку, и жгло в этом месте так, будто ставили клеймо. Через некоторое время он попытался уйти, однако не получилось – Александра не желала его отпускать. И Даниэль смирился.

Пускай. В этом нет ничего плохого – согреть женщину ночью. Даже ту женщину, которая выше его по положению и всегда останется выше. Ту, которую нельзя любить так, как мужчины любят женщин.

А он, похоже, влюбился.

Дьявольщина.

Глава 15

«Я шел за тобой»

Даниэль зря полагал, что не заснет теперь – сон сморил его перед самым рассветом, ненадолго, но все же забрал в страну грез. Даниэлю снилось что-то беспорядочное и не слишком приятное, и в какой-то миг он проснулся. Сначала не понял, что его разбудило, а потом осознал: ощущение опасности.

Даниэль приподнялся на локте и огляделся. Вроде бы все было спокойно: костер почти прогорел, все вещи на местах, шуршит листва. Александра спала, повернувшись на другой бок, и теперь Даниэль смог встать. Он обошел лагерь, но ничего не увидел. Странно.

Нужно было обойти весь оазис, но Даниэль не успел.

Внезапно словно кто-то резанул по нервам – Даниэль обернулся и отпрыгнул в сторону, спасаясь от удара сабли. Рядом свистнуло, рассекая воздух, узкое лезвие, и Даниэль почувствовал дыхание смерти на своей коже. Резко развернувшись, он оказался лицом к противнику.

Солнце не взошло, но утренние сумерки уже властвовали над землей, а потому врага можно было рассмотреть хорошо. Это был сарацин – лицо он прикрыть не удосужился, и Даниэль видел его сверкающую улыбку, кудрявую черную бороду и темные глаза. Одет незнакомец был в черное, небогато, но практично.

Убийца.

– Кто ты? – вполголоса спросил Даниэль, перемещаясь так, чтоб оказаться между незнакомцем и Александрой. – Что тебе нужно?

Кинжал лег в ладонь. Даниэль пожалел, что второй остался на той стороне костра, иначе дело было бы проще. Он почувствовал, как Александра зашевелилась, и раздался ее сонный голос:

– Что такое?..

– Оставайтесь на месте, госпожа, – бросил ей Даниэль. Незнакомец стоял, ухмыляясь, и нападать не спешил. Почему? – Что тебе нужно? – повторил Даниэль по-арабски.

– Она. Отдай ее, Тайр, и мы разойдемся тихо.

– Ты знаешь, кто я?

– Кто же тебя не знает.

– Тебя прислал ее муж?

Незнакомец хмыкнул.

– Ты догадлив. Он ищет ее. Рассказал мне, что дал тебе денег, чтобы ты ее убил. Но я сразу сказал: чужеземец Тайр – не убийца.

– А ты ее убьешь?

– Так надо, – с сожалением сказал араб. – Это моя работа, как твоя – красть под покровом ночи. Отдай, и я забуду, что тебя видел.

– Я не могу так поступить.

Александра молчала и, кажется, не двигалась, за что Даниэль был очень ей благодарен.

– Ты умрешь. Подумай, стоит ли умирать из-за английской шлюхи?

– Я сам чужак здесь.

– Мне говорили про тебя, что ты врос в эту землю, и тебя тут считают своим. Я не хочу забирать твою жизнь. Равный не убивает равного.

– Кто ты такой, что говоришь, будто мы равны?

– Мое имя Гаухар аль-Хайрат. Может, ты слыхал обо мне.

Даниэль медленно кивнул. Он действительно слышал об этом человеке, как об одном из лучших наемных убийц на западном берегу Иордана. Его нанимали, когда следовало быстро и без шума избавиться от неугодного. Гаухар знал свое дело. Он лишь предупредил Даниэля, взмахнув саблей у него над головой.

– Я знаю тебя.

– Тогда не стой на моем пути. Я шел за тобою от самого Рабиуна и пойду дальше, коль скоро ты не уйдешь.

– Прости, но я останусь здесь стоять.

– Жаль, – сказал Гаухар, и, по всей видимости, действительно жалел. Но это не помешало ему броситься вперед в то же мгновение.

Тот, кто думает, будто выйти с кинжалом против сабли – значит обречь себя на немедленную и бесславную гибель, ничего не понимает. Кинжал у Даниэля был очень хороший – дамасской стали, длиною в локоть, с удачной гардой. Биться им против кинжала было бы еще проще, но и так ничего. Только вот сейчас Даниэлю противостоял очень опасный противник. Гаухар свое дело знал.

Он двигался стремительно и гибко, как большая кошка, и удары сыпались один за другим. Даниэль уворачивался, встречал клинок своим кинжалом, отбивал выпады и все же понимал, что силы не совсем равны. Гаухар привык убивать, а Даниэль – нет. Он извивался ужом, прогибался, пропуская саблю над собой, и один раз почти перехватил ее, но увы. Клинок соскользнул, Гаухар стремительно развернулся, и Даниэль ничуть не удивился, ощутив несколько дюймов стали у себя в правом боку. Александра вскрикнула.

Он подался назад, чтобы соскочить с клинка; это удалось, и Даниэль попятился. Кровь бежала по боку, на сабле блестели алые капли. Гаухар вновь улыбнулся противнику.

– Еще не поздно отступиться, Тайр.

– Не поздно.

Даниэль уже понял стиль игры врага и знал, что делать дальше. Теперь – только стремительность; так нападает кобра. Даниэль бросился вперед, войдя в пространство противника, «связав» его руки, и поймал падающее лезвие сабли на основание клинка. В следующий миг Даниэль перехватил руку Гаухара и освободившимся кинжалом ударил в печень. Араб, захрипев, пошатнулся и начал падать. Кровь была совсем незаметна на черной ткани, но брызнула на землю, вскипела на губах. Даниэль стремительно зашел ему за спину, выдернув кинжал, левой рукой схватил за подбородок, а клинок приставил к горлу.

– Ана асиф джиддэн[15], – сказал Даниэль на ухо Гаухару. – Аллах да примет тебя в свои чертоги.

После чего быстро и аккуратно перерезал врагу горло – нечего ему мучиться. Гаухар дернулся еще раз и затих.

Даниэль вытер кинжал о черные одежды, отпустил тело, кулем осевшее на землю, и повернулся к Александре – она сжалась в комочек, глядя на происходившее огромными глазами. Морщась, Даниэль прижал локоть к боку, сделал шаг, однако ноги отчего-то отказались его слушаться, и он упал на колени. Песок был очень мягким; Даниэль, согнувшись, уперся в него ладонью, выронил кинжал, на влажное лезвие которого тут же налипли песчинки, и замер.

– Даниэль? – позвала его Александра.

– Тихо, – велел он и прижался ухом к земле. Так и есть. Даниэль заставил себя подняться. Кинжал он после подберет. – Нам надо уезжать отсюда, быстро. Поблизости отряд, и не нужно, чтобы нас увидели.

– Он… был не один? Кто он? – Александра смотрела на труп.

– Он был один. Такие всегда ходят в одиночку. Нужно… нужно узнать, где его конь. Моя госпожа…

– Не называй меня госпожой, слышишь! – Александра вскочила, отбросив одеяло. – Я же велела тебе ночью!

Даниэль очень надеялся, что она забудет.

– Хорошо. Дай мне мой кинжал.

Она подбежала и подала – Даниэль сунул его в ножны и вновь прислушался. Проклятие. Топот копыт был уже различим, и, судя по всему, всадники направлялись сюда.

– Александра, ты должна привести наших лошадей. Быстро.

Она кивнула и унеслась – недалеко, так как лошади паслись совсем рядом. Даниэль слышал, как она уговаривает Джанана не упрямиться. Как хорошо, что лошадей не расседлывали – Даниэль лишь ослабил подпруги вчера, и затянуть их снова – дело нескольких мгновений. Оттянув ткань, он заглянул в дыру в испорченной рубашке и поморщился: рана выглядела так себе. Вряд ли клинок задел что-то важное, но крови много, и неприятно. Перевязывать смысла нет, потому Даниэль быстро натянул куртку.

Александра возвратилась, ведя лошадей. Даниэль резким движением затянул подпругу у Джанана, потом – у Айши, потом наклонился, чтобы поднять сумку. Это было ошибкой, и он снова мягко ткнулся коленом в песок, но тут же встал.

– Даниэль! – в голосе Александры звенел страх.

– Молчи. Я подсажу тебя. Быстро.

Они не успели. Отряд был уже совсем близко, и Даниэль, понимая, что не уйти, схватил валявшуюся на песке саблю Гаухара – тому она больше не пригодится. С саблей Даниэль обращался гораздо хуже, чем с кинжалом, но чтобы отбиваться от конных, кинжал не годится вовсе. Разве что бросить его один раз.

– Встань между лошадьми, – велел Даниэль Александре. – Так.

Она слушалась его беспрекословно, и это нравилось ему. Значит, доверяет. Годится ли думать о доверии сейчас, когда жизнь может оборваться в любую секунду? Но Даниэль подумал.

Всадники влетели в рощу, распугав птиц, поднявшихся с ветвей крикливой стаей, и взбаламутив песок. Вокруг стало очень много горячих конских тел; лошади гарцевали, люди переговаривались, а Даниэль, загородив собою Александру, молча ждал. Вперед выехал человек в богатой одежде; на чалме его кроваво сверкал крупный камень, расшитый золотом плащ ниспадал на круп коня. Открыв лицо, незнакомец поинтересовался:

– Кто вы и что делаете на этой земле?

Он был из благородных, сразу видно: тонкий нос с трепетными ноздрями, узкое лицо, аккуратно подстриженная борода.

– Мы простые путники, – сказал Даниэль, – остановились на ночь и собирались ехать дальше.

– Простые? – Незнакомец бросил взгляд на распростертое тело Гаухара. – Не назвал бы вас так. Ты ведь франк, не так ли? И твоя женщина тоже?

– Это так. Тот, кто лежит на земле, решил ограбить нас. Я убил его.

– Сейчас война, – резко сказал всадник, – и здесь не должно быть чужеземцев. Мы увидели лошадь в песках и следы, ведущие сюда; может, этот человек и правда пришел вас ограбить, да только и вы мне весьма подозрительны.

– Отпусти нас, и мы проследуем своей дорогой. Мы никому не причиним зла.

– Откуда мне знать, что ты не разведчик? Ты хорошо говоришь на нашем языке.

– Это потому, что я давно живу в Святой Земле.

– Мне неважно. У меня есть приказ не оставлять за спиною подозрительных людей. Я не отпущу тебя и твою женщину. Поедете с нами. Я приведу вас к господину, а он решит вашу судьбу.

– Куда мы поедем? – хмуро спросил Даниэль, понимая, что так просто не выпутаться. Всадников было много, шанс уйти от них – ничтожен.

– В Калат ар-Рабад. Мой господин, великий Аз ад-Дин Усама, готовится выступить оттуда, и он скажет, как поступить.

– Хорошо, – Даниэль склонил голову. – Мы не станем препятствовать вам и надеемся на вашу милость. Если я пообещаю, что не стану сопротивляться, могу ли я сохранить оружие?

– Можешь, – милостиво разрешил всадник. – Как твое имя, чужеземец?

– Данияр, – сказал Даниэль: так звучало его имя на арабском. Обычно он произносил его на французский манер, но сейчас был не тот случай. Сейчас, как никогда, нужно быть своим.

Незнакомец приподнял брови.

– Словно пророк. А твоя женщина?

– Она скажет свое истинное имя твоему господину, ты же можешь звать ее госпожа Алия. Она из благородных, потому заслуживает вежливого обращения.

Всадник легко поклонился.

– Меня зовут Ихсан аль-Навид. Ты можешь забрать свои вещи, но поторопись. Я не люблю ждать.

Он бросил приказ своим всадникам, и большинство из них, развернувшись, покинуло рощу; несколько осталось, чтобы присмотреть за чужаками.

Даниэль повернулся к Александре.

– Нам придется поехать с ними.

– Кто они?

– Люди Аз ад-Дин Усамы, это один из военачальников в войске Салах ад-Дина и его племянник. Несколько лет назад он построил крепость, называющуюся Калат ар-Рабад, рядом с городом Аджлун. Она отсюда недалеко. Судя по всему, армии скоро сойдутся, и дозоры хватают подозрительных путников. Нам не повезло.

– Они… убьют нас?

– Это не разбойники, – усмехнулся Даниэль, – это лучшие воины мусульманского войска. Они чтят законы плена и будут обращаться с нами, как подобает. Мы в безопасности с ними. Скорее всего, они отпустят нас, чтобы мы могли следовать дальше.

– Почему бы тогда им не отпустить нас сейчас?

– Они застали нас на своей земле стоящими над трупом араба. Как ты думаешь, что они решили?

Александра ничего не ответила, лишь покачала головой.

– Не бойся, – мягко сказал Даниэль, – я не позволю, чтобы тебе причинили зло.

– Я знаю, – ответила она. – Ты ранен. Как ты поедешь?

– Не беспокойся обо мне.

Глава 16

Калат ар-Рабад

До крепости, которую франки называли Аджлун, а арабы – Калат ар-Рабад, оказалось полдня пути. Только теперь Александра не получала никакого удовольствия от путешествия. Она то и дело бросала быстрые взгляды на Даниэля; впрочем, он довольно легко держался в седле. Именно сейчас Александра жалела, что не может объяснить гордому предводителю отряда, ехавшему неподалеку, суть дела и убедить его помочь. Иногда Даниэль сгибался в седле, но тут же выпрямлялся. Никто не запрещал ему говорить с Александрой, и изредка они перебрасывались репликами.

– Здесь красивые места, – сказал Даниэль после часа пути, – я люблю их.

– Ты часто бывал здесь раньше? – спросила Александра, понимая, что о другом с ним говорить бесполезно.

– Да. Фарис из этих мест, и он не успокоился, пока не показал мне все источники, все рощицы и все святыни. Здесь проходят многие торговые пути, потому и замок был построен. На том берегу, – Даниэль указал на запад, где, еле различимый в дымке, поблескивал Иордан, а за рекою вставали горы, – стоит крепость Бельвуар, возведенная госпитальерами. Я бывал там. Это могучая твердыня. Она выдержала даже атаки Салах ад-Дина, и франки клянутся, что эту крепость сарацинам никогда не взять. Может, оно и так. Потому напротив нее стоит Аджлун, – теперь Даниэль указал вперед, в том направлении, куда двигался отряд. – Крепости глядят друг на друга с двух берегов Иордана. Арабы возвели Калат ар-Рабад всего три года назад, но замок уже успел обрести громкую славу.

– Ты говорил о святынях.

– Рядом с Аджлуном есть город, Анджара, а на краю его – пещера, где Иисус, Дева Мария и апостолы останавливались однажды. А к западу от крепости есть место под названием Телль Мар Ильяс – там-то Господь и забрал пророка Илию на небо, усадив на огненную колесницу.

– Разве мусульмане знают Илию?

– Конечно. Они зовут его Ильяс и считают посланником истины. У нас намного больше общего с мусульманами, чем хочет признавать церковь. – Даниэль усмехнулся. – Наш нынешний командир сказал, что меня зовут, как пророка. Данияр. У нас общие святые, только имена искажены. И мы никак не можем поделить те места, по которым ходил Иисус и все остальные.

– В Святой Земле я чувствую, будто хожу по облакам, – пробормотала Александра.

– Может быть, это и так.

После чего он умолк и смотрел в сторону.

Дорога шла сквозь сосновый лес и оливковые рощи. От жары все вокруг было пропитано хвойно-смолистым запахом; казалось, в такой благословенной местности не может произойти ничего плохого. И все же Александру не покидало беспокойство. Не только за Даниэля – за них обоих.

Что случилось этой ночью, что переменилось? Александра помнила: она плохо спала, ей снились кошмары. Снилось, будто она вновь в крепости Ахмар, в той холодной, скудно обставленной комнате, где держал ее Джабир, прежде чем сослать в темницу. Александре казалось, будто она сидит на краю кровати, раскачиваясь взад-вперед и обхватив себя за плечи руками, и ждет, что Джабир сейчас явится. Обычно он приходил на закате. Поэтому долгое время Александра ненавидела закат.

Потом, проведя долгое время в темнице, она вновь его полюбила. Закат, рассвет, день – все это долгое время казалось несуществующим, а потому снова стало прекрасным.

И вот когда Александре снился этот ужас – тоскливое ожидание, полутьма, узкие окна, – откуда-то появился Даниэль, и оказалось, что все позади. Оказалось, все не так страшно. Ничего не страшно, если рядом Даниэль по прозвищу Птица.

Он сказал ей что-то – она не помнила что, – а потом назвал госпожой, и вот тут-то Александра со всей отчетливостью и ясностью поняла, как это неправильно, если Даниэль называет ее так.

Ее ни с кем в жизни, пожалуй, не связывали такие узы, как с ним. Даже с мужем. Даже с родителями. Ни с кем. Никто не знал о ней столько, сколько этот франкский вор, нашедший в Святой Земле свое немудреное счастье; никто не знал так хорошо саму Александру. Ей казалось, это правда – может, потому, что правдой и было.

Муж спал в других покоях, а к ней приходил исполнять супружеский долг, как велела церковь. Александра не ведала, что это такое – засыпать в объятиях мужчины. Этой ночью она узнала, что если человек, которому ты доверилась, находится так близко, – это похоже на счастье.

Может, это оно и есть?

И, осознав его, Александра вместе с ним осознала и мимолетность этого счастья; проснувшись от чужого голоса, а затем наблюдая смертельную схватку Даниэля с человеком, возникшим словно бы ниоткуда, она поняла: счастье может исчезнуть в один миг. Как она забыла об этом? Ведь еще раньше она потеряла доверие к мужу – когда он оставил ее. И Даниэль тоже однажды уйдет. Он уйдет очень скоро. Он доставит ее ко двору, а дальше Александре придется справляться самой, никто больше о ней не позаботится, никто не будет так… близко.

Даниэль – вольная птица, его не удержит клетка, жить при замке и служить госпоже – это не для него. Кем он может стать для Александры? Никем. Он вор, он почти разбойник, его маленькая радость – красть браслеты на базаре и женщин, стрятанных в темницах. Грешно даже задумываться о связи с ним, грешно помышлять, кем он мог бы оказаться, если бы Александра была… одна.

На короткий миг она позволила себе задуматься о том, что это возможно. Даниэль поселил в ее душе сомнения и желание отстоять свои права, столь грубо попранные мужем, но вдруг Даниэль ошибся? Что, если позабыть о Гийоме навсегда? Ведь он полагает, что Александра мертва. Он никогда не станет ее искать и никогда не найдет. Она затеряется в Палестине, исчезнет, если ей поможет Даниэль по прозвищу Птица. Тогда Александра могла бы быть с ним долгие годы…

По спине пробежал холодок.

Нет.

Она никогда на такое не решится. Никогда, потому что ради подобного призрачного счастья нельзя поступиться своей душой – а душа Александры привязана к имени Ламонтань. Александра по-прежнему супруга Гийома, этот брак заключен на небесах, а если он оказался несчастливым – значит, это следует принять как испытание Божье. Принять и пройти, и не думать, как согрешить еще сильнее. У Александры и так грехов достаточно.

Если бы она решилась на такое, то однажды проснулась бы и с ужасом обнаружила, что превратилась в чудовище, сама того не заметив. Это легко. Чудовищами подчас становятся из-за невинной мысли. Господь испытывает нас, а дьявол не дремлет, искушая. Поддаться искушению так легко, так приятно, однако как жить потом? И как бы смотрел на Александру, предавшую саму себя и таинство брака, Даниэль, который где-то обрел свое благородство? Именно это так привлекало в нем Александру, и именно это заставит его отказаться от нее, как только она сделает шаг навстречу. Значит, она не будет шагать. Значит, она останется на месте, и тогда есть шанс, что Даниэль пробудет с нею еще несколько дней.

Может, это последняя милость Божья перед долгим, трудным испытанием.

Четырехбашенная Калат ар-Рабад, «крепость на вершине горы», действительно царила над округой; она была не менее внушительна, чем те замки, что Александра видела в Палестине до сих пор. Сложенный из камня, который на солнце казался янтарным, построенный в форме квадрата замок не только защищал три основных торговых пути, проходивших через Иорданскую долину, не только правил, усмиряя местных шейхов (надо сказать, весьма воинственных и способных затеять свару на пустом месте), но и противостоял крестоносцам, а также охранял железные рудники. Руда, добытая там, становилась превосходными клинками, которые затем секли головы чужеземцев. Калат ар-Рабад внешне напоминал европейские крепости, однако, стоило отряду подняться на холм, Александра поняла, что спутать этот замок с франкским невозможно. Вроде и не было заметных отличий, вроде и построен он был так, как возводили свои крепости крестоносцы; но веяло от него такой чужою силой, что Александре было тяжело въехать в его ворота. В толстых башнях (самая мощная – южная, как выяснилось позднее) были прорезаны узкие бойницы, для того чтобы лучники могли осыпать градом стрел приближающегося врага. И еще были «дыры смерти», откуда можно полить кипящим маслом или смолой того наглеца, что рискнет без разрешения приблизиться к замку.

Охранялся он прекрасно. Может, Александре так показалось потому, что в окрестностях замка стояла часть мусульманского войска. Даниэль, ко всему равнодушный (Александра полагала, он был занят тем, что старался удержаться в седле), не смотрел по сторонам, а вот она не постеснялась. Еще никогда раньше она не видела такого количества воинов Аллаха, собранных в одном месте. Трепетали знамена с начертанными на них сурами из Корана, отовсюду неслась громкая арабская речь, и белозубые улыбки всадников вспыхивали, как искры на лезвиях их мечей. Александре стало страшно.

Отряд проехал во внутренний двор, где всем было велено спешиться. Даниэль слез с седла, на ногах устоял и помог сойти Александре, никому не доверив ее. На миг ощутив прикосновение его рук, она немного успокоилась и проследовала за командиром отряда, чье имя не запомнила, в крепость.

Внутри оказался настоящий лабиринт из бесконечных переходов, лестниц и залов. Даниэль поддерживал Александру под руку; шаги гулко метались под каменными сводами. Это была военная крепость, и все же не обошлось без украшений, так любимых арабами текучих тканей, роскошных ковров. А когда командир ввел пленников в покои владельца замка, Александре показалось, будто она попала в восточный сказочный чертог.

Тут в полумраке поднимался медлительный душистый дым из медных курильниц, расставленных по углам и украшенных затейливой вязью; окна были закрыты полупрозрачными занавесями, не впускавшими в зал обжигающий послеполуденный свет. Ноги Александры утонули в мягком ковре, по которому разбегался рисунок, казавшийся неярким; но упади на него солнечный луч, и краски вспыхнули бы живым великолепием. Александра не успела осмотреться, когда откуда-то возник высокий человек в богатых одеждах и тюрбане, и командир отряда склонился перед ним, что-то почтительно проговорив. Человек ответил ему, а затем махнул рукой, и сарацин возвратился к двери – но не ушел окончательно, как и другие стражи, явившиеся с ними.

Богато одетый человек приблизился, и Даниэль, поклонившись, приветствовал его (уж приветствие-то Александра могла понять), дождался ответа, спросил что-то, получил утвердительный кивок и заговорил снова. Пока Даниэль ронял с губ округлые арабские фразы, Александра, отчаявшись что-либо понять, рассматривала владельца замка. Он был красив той благородной красотой, что заставляет лица запоминаться, даже когда проходят десятилетия. Даниэль успел произнести не так много, когда араб поднял ладонь, прерывая его, и взглянул на Александру. Несмотря на то что лицо ее было закрыто, он немедля опознал в ней чужеземку и заговорил с нею на языке франков:

– Приветствую тебя в Калат ар-Рабад, благородная госпожа. Мое имя Аз ад-Дин Усама, и я управляю этой крепостью и землями, что лежат вокруг нее. Твой слуга говорит, что ты не желаешь пока называть свое имя. Но как я могу приветствовать тебя, не зная его?

Александра вопросительно взглянула на Даниэля, однако тот не собирался ей ничем помогать – видимо, полагал, что в данном случае она должна решать сама. Она вновь перевела взгляд на Аз ад-Дина Усаму – тот выглядел благородней, чем половина франкского рыцарства. Это достойный враг, и он не причинит вреда. Александра открыла лицо и произнесла:

– Мое имя – Александра де Ламонтань, достойный Аз ад-Дин. Я супруга графа Гийома де Ламонтаня, что верно служит королю Иерусалимскому. Этот человек, – она указала на Даниэля, смиренно стоявшего рядом и то ли пытавшегося устоять на ногах, то ли делавшего вид, что он тут ни при чем, – спас меня из разбойничьей крепости Ахмар и сейчас везет к моему супругу. Я провела в плену более десяти месяцев.

– Ахмар! – воскликнул Аз ад-Дин, и его тонкие брови сошлись на переносице. – Этот приют мерзости! О, госпожа, в моем плену ты не будешь испытывать тех лишений, которые, без сомнения, испытала там.

Он говорил на ее языке очень хорошо, и Александре понравилось это – как и его слова.

– Но неужели нам необходимо оставаться в вашем плену? – спросила она, печально глядя на хозяина крепости. – Неужели нельзя проследовать своей дорогой? Я давно не видела супруга и хотела бы оказаться рядом с ним.

Аз ад-Дин сокрушенно покачал головой.

– Госпожа, я не хочу утомлять тебя длинной беседой после долгого пути. Позволь, мои слуги позаботятся о тебе. Будь моей гостьей. – Он что-то громко сказал тем, кто стоял на страже у двери, и за спиной у Александры послышалось какое-то шевеление. – Тебя проводят в покои, где ты сможешь отдохнуть. Прошу, следуй за Амирой. Она знает несколько слов на твоем языке и исполнит все, что ты захочешь.

Александра обернулась: у дверей стояла худенькая черноволосая девушка, на ее запястьях, щиколотках и поясе позвякивали бубенчики вроде тех, что украшали подаренный Даниэлем браслет.

– Госпожа, – сказала она с сильнейшим акцентом и поклонилась.

– Но как же мой спутник? – обратилась Александра к Аз ад-Дину. – Я не могу оставить его.

– С ним ничего не случится, прекраснейшая. Ты можешь быть в том уверена.

Александре очень хотелось смыть дорожную пыль и ощутить мягкость восточного гостеприимства после того, как она жила все эти недели, да что там – месяцы. И все же она не решалась уйти.

– Даниэль?

– Все будет хорошо, – сказал он и посмотрел на нее своими невозможно синими глазами, которые казались сейчас черными. – Идите, госпожа. Благородному господину нужны ответы, и я дам их, а вам не стоит задерживаться.

Александру неприятно резануло то, что он вновь назвал ее госпожой, и хотя она понимала, что сделано это было для Аз ад-Дина, все равно остался кислый осадок.

– Найди меня после, – велела она и, развернувшись, вышла. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Глава 17

Гостеприимство Аз ад-Дина

В те далекие времена следовало уважать своего врага и относиться к нему с почтением, даже если он повержен или слаб. Александра знала это, и знала, что в замке ей ничто не грозит, коль скоро сам хозяин поручился за это. Арабы, применявшие во время войны тактику, которая вела к победе, даже если ради этого требовалось предать огню собственные земли и отравить колодцы в своих же деревнях, относились к пленникам хорошо, если они того заслуживали. Победа без великодушия неблагородна, а великодушие достойно восхваления. Казнили тех, кто запятнал себя; перед Аз ад-Дином Усамой Александра де Ламонтань ничем себя не запятнала, но она беспокоилась за Даниэля. Кто знает, какие грехи числятся за ним и дурна ли его слава в здешних землях. Может получиться и так, что Аз ад-Дин отпустит ее, а Даниэля оставит в плену или же вовсе повесит. Александра – благородная дама, Даниэль – вор без роду и племени. О чем он остался говорить с Аз ад-Дином? Зачем?

Обеспокоенная мыслями о нем, Александра почти не слышала, что говорила ей служанка, которую хозяин назвал Амирой, да, пожалуй, и не поняла бы половину. Пленницу на правах гостьи привели в одну из прекрасно обставленных спален, наполнили водою большой медный таз, раздели и помогли совершить омовение. За несколько лет жизни на Востоке Александра почти привыкла к этому ритуалу, непохожему на тот, что совершался в Англии. В северных землях мылись редко, почитая это грехом, а здесь ароматная вода и банные процедуры считались делом обычным. И это нравилось Александре. Во фьефе мужа, в его небольшом, но хорошо укрепленном замке графине прислуживали частью местные служанки, уже много лет проведшие в доме, а частью – приехавшие из Англии слуги, которые с трудом воспринимали перемены. И сейчас Александра, пожалуй, рада была оказаться среди незнакомых девушек, которые знали свое дело, щебетали о чем-то легко и беззаботно, словно за стенами замка не стояло готовое к маршу войско, словно и не было никакой войны.

После купания Александре принесли свежую одежду – на сей раз украшенную затейливой вышивкой и драгоценными камнями, – помогли облачиться и оставили отдыхать. Александра подошла к окну, однако ничего не увидела, кроме внутреннего дворика, в котором росло оливковое дерево и лепетал крохотный фонтанчик. Девушки, прислуживавшие ей, оставили на низком столе блюда с фруктами и сладостями, и Александра поела немного, хотя особого голода не испытывала. На нее вдруг навалилась усталость.

Что будет теперь? Она в плену, судьба Даниэля неясна, и что делать дальше – тоже неведомо. Александра еще не задумывалась о том, как поступит, когда доберется до дома. Ответ пришел сам собою: нужно воззвать к милости короля Иерусалимского или же его супруги. Говорят, решительная Сибилла как хочет вертит Ги де Лузиньяном. Но Александра не знала хорошо королеву, чтобы так легко решить – поможет та или сочтет просьбу о помощи несущественной. А если обращаться к королю – что он решит? У него имеется проблема посерьезнее Александры, и зовется она – война. Война с противником хитрым, умным и безжалостным.

Александра легла на кровать, занавешенную пологом, на который ушли ярды полупрозрачной кисеи, и незаметно заснула. Она просто больше не могла думать обо всем, что происходило вокруг нее, а ночной сон оказался кошмарен и краток. Как жаль, что нет сейчас рядом Даниэля, который мог бы обнять ее…

Она пробудилась несколько часов спустя, но глаза открыла не сразу; в комнате стало темнее, солнце ушло из узкого дворика, наступили сумерки. Сначала Александра не поняла, что ее разбудило, затем разобралась: вечерний призыв муэдзина. Неподалеку от кровати смиренно сидела Амира, ожидавшая, пока гостья проснется, и, увидев, что Александра приподнялась, приветствовала ее. Затем девушка пустилась в объяснения, из которых стало понятно, что хозяин ждет гостью к ужину.

Амира вновь повела Александру длинными и запутанными переходами, коридорами и лестницами, и через некоторое время стало ясно, что без чужой помощи вернуться в спальню не удастся. Поистине, эта крепость призвана была запутать врага. Александра не считала себя врагом, однако запуталась совершенно.

Аз ад-Дин ждал ее на широкой террасе под деревянным навесом, расположенной высоко, так, что через стену открывался превосходный вид на плодородные поля вокруг замка, лениво поблескивающую ленту Иордана и горы, казавшиеся вырезанными из дымчатого кварца. Был глубокий вечер, и солнце уже село, разбросав кроваво-красные отблески по всему небосклону. По краям террасы горели громадные факелы, и сильный ветер, господствовавший здесь, наверху, рвал их пламя и все никак не мог сорвать и унести.

Александра думала почему-то, что ужин в замке столь знатного господина – событие многолюдное, однако Аз ад-Дин ожидал ее в одиночестве. Расположившись полулежа на низком диванчике, он потягивал вино из драгоценного кубка, вырезанного, кажется, целиком из янтаря. При виде Александры Аз ад-Дин поднялся, взмахом руки отпустил Амиру и приветствовал гостью, как подобает.

– Прекраснейшая! Для меня честь принимать тебя в своем доме. Садись же, отведай скромного угощения и выпей вина этой долины. – Он подвел Александру ко второму диванчику и заставил сесть, а затем и сам сел напротив. – Говорят, лучшие вина создаются на том берегу Иордана. Ах, как бы ни любил я тот берег, столь хорошо отсюда видный вместе со всеми его твердынями, – Аз ад-Дин махнул рукой, видимо, имея в виду крепость Бельвуар, – вино в моей долине превосходно. Отведай же его.

Угощение при всем желании нельзя было назвать скромным: на обширных блюдах и подносах громоздились горы фруктов, персики мягко светились бархатными боками; яблоки, налитые чистым золотом, так и ждали, чтобы лечь в ладонь; тут было и мясо, и птица, и немало сладостей, а названий многих блюд Александра не знала. Возникший словно из небытия слуга налил вина в ее кубок и дал его гостье в ладони – и оказалось, что это вправду янтарь. Вино в нем отливало рубином.

– Где мой… спутник? – спросила Александра, запнувшись. Она при всем желании не могла называть Даниэля слугой. Какой он слуга.

– Он отдыхает. Не беспокойся за него. Он поведал мне о твоей отваге, и я восхищен. У тебя сердце сокола.

– С ним все хорошо? – продолжала настаивать Александра.

– Твоя забота о слуге делает тебе честь, госпожа. Он ранен, о чем не сразу сказал мне, но его жизнь вне опасности. Завтра он сможет ехать рядом с тобой, когда мы выступим.

Александра отпила глоток вина, оказавшегося тяжелым и сладким, и переспросила:

– Выступим?

– Я думал о тебе и о том, что ты желаешь как можно скорее воссоединиться с мужем. – Судя по спокойному тону Аз ад-Дина, Даниэль ни словом не обмолвился об истинной причине их путешествия. – Это восхищает меня. Потому я не оставлю тебя в замке дожидаться моего возвращения из похода, как мог бы сделать. Мы поступим иначе: ты и твой слуга отправитесь с моим войском и поедете в моей свите. Я направляюсь на север, к озеру Кинерет, – Аз ад-Дин вновь махнул рукой, видимо, ему нравилось указывать направление. – Жаль, сейчас его не видно отсюда, как и моря. Но утром, если Аллах будет благосклонен и пошлет нам ясное небо, вы увидите его.

– Ты отвезешь нас в лагерь Салах ад-Дина?

– Моего всемилостивейшего господина и родича. Да. Тебе не стоит страшиться. Даже когда произойдет битва – а она произойдет, – ты будешь в безопасности. В том тебе мое слово. Едва представится возможность, мы отошлем гонца к франкам, и если твой супруг согласится на наши условия, ты быстро встретишься с ним.

– Ты потребуешь за меня выкуп? – догадалась Александра. Аз ад-Дин кивнул, весьма собою довольный.

В принципе, ничего необычного в этом не было, и Александра не удивилась особо – она ожидала чего-то подобного. Если уж захватил в плен врага, позаботься о том, чтобы обставить все с максимальной выгодой. Выкуп практиковался широко и был делом чести; обычно за пленных рыцарей или их жен платили щедро. Только вот вряд ли Гийом захочет хоть медную монетку дать за Александру. Да он только обрадуется, что она в руках арабов, и посоветует гонцу втихаря ее прикончить. Впрочем, Аз ад-Дину об этом знать вовсе не следует. Пускай полагает, что граф де Ламонтань с ума сходит от страсти к супруге и отдаст за нее столько золота, сколько она весит. Даниэль, похоже, придерживался той же точки зрения, если не сказал правды. Александра мило улыбнулась хозяину замка.

– Мой супруг, наверное, думает, что я мертва. Но он будет счастлив узнать, что я жива по воле Божьей. И, конечно, удовлетворит твои требования, благородный Аз ад-Дин.

– Слова истинно мудрой женщины! – восхитился ее собеседник. – Мне приятно говорить с тобой. Жаль, я не смогу делать это долго. Перед походом у меня много дел.

– Я думала, ты и вовсе не станешь со мной разговаривать, – заметила Александра. – Ведь я чужеземка, жена одного из твоих врагов. Ты мог бы прислать мне блюдо с едой и на том исчерпать свое гостеприимство.

– Ах, прекрасная госпожа, что же ты говоришь такое! Как я мог не принять женщину благородную в своих владениях так, как она того заслуживает? – Аз ад-Дин выглядел даже немного обиженным. – Что значит то, что ты чужеземка, если ты приходишь ко мне с миром? Я открываю для гостей двери своего дома и говорю: живите здесь, как я живу, ибо гость, пришедший с миром, священен. Таковы законы. Но когда враг приходит на мою землю и требует ее себе, я делаю вот так, – он сжал в кулаке взятый с блюда орех, и скорлупа громко хрустнула. – Потому я буду сражаться с войском, в котором едет сейчас твой муж. И ты простишь меня, если я убью его.

Александра едва не сказала, что будет молить Бога, чтоб так произошло, однако сдержалась.

– Я буду глубоко опечалена, но я понимаю тебя и не знаю, отчего наши народы не могут жить в мире.

– Оттого что твой народ пришел на нашу землю. Прости, госпожа, что говорю тебе это, но это так. Твой народ забрал у нас величайшую святыню – аль-Кудс, что вы зовете Иерусалимом, и это непростительно. Рай будет перенесен к Иерусалиму, врата неба открыты над ним. Кто помолился там, тот как будто помолился на небе; одна молитва в этом городе лучше, чем тысяча молитв в ином месте. Если кто придет в аль-Кудс просить у Бога даровать ему то, в чем нуждается, он не успеет еще попросить, как уже получит просимое. Салах ад-Дин поклялся, что возьмет город, и я верю моему повелителю, верю от всего сердца. Не пройдет и года, как аль-Кудс вернется к тем, кому принадлежит по праву, – к потомкам Пророка, что прилетел туда на крылатом коне Бураке.

– Я не хочу спорить с тобою о наших святынях, что находятся там же, благородный Аз ад-Дин, – примирительно сказала Александра. Разговоры о том, что и кому принадлежит, успели изрядно надоесть ей за время, проведенное в Святой Земле. Никто не может договориться и жить в мире. – Расскажи мне о своей земле. Я видела, что она чрезвычайно плодородна.

– Это цветущий край, – согласился Аз ад-Дин.

Он говорил охотно, плел причудливую вязь слов, и Александра узнала, что редкий месяц проходит здесь без дождей, что в Аджлуне есть, кроме крепких стен, целых одиннадцать больших резервуаров для воды, а потому вряд ли франкам удастся когда-нибудь взять крепость. Франки к тому же далеко сейчас, на другом берегу Галилейского моря, куда, судя по всему, и собирался направиться Аз ад-Дин на соединение с основными силами своего повелителя.

Час спустя хозяин извинился и сказал, что должен покинуть Александру.

– Могу я увидеть моего спутника? – спросила она.

– Так ли он нужен тебе? – Аз ад-Дин встал, подошел и в глубоком поклоне склонился перед нею. – Если ты хотела бы воспользоваться моим особым гостеприимством этой ночью, тебе стоит только слово обронить.

Александра даже не сразу поняла, о чем он говорит, а когда поняла, вспыхнула.

– Я не из тех жен, благородный, что предают мужей, когда их нет рядом.

– Разве речь идет о предательстве? – искренне удивился Аз ад-Дин. Он стоял так близко, что Александра чувствовала его запах – приятный, надо сказать. Мусульмане вообще неплохо пахли. – Только о том, что может быть между мужчиной и женщиной. Когда гасят огни в спальнях, вражда перестает существовать.

– Мой Бог, – сказала Александра, сдержавшись просто чудом, – наказывает за такое. Не стоит продолжать, Аз ад-Дин.

– Прости, если обидел тебя, – сказал он, – и дай знать, если передумаешь. Мой слуга проводит тебя к твоему… слуге.

Она уловила эту крохотную паузу перед последним словом, но ничего на то не ответила. Аз ад-Дин волен думать, что ему заблагорассудится. Вряд ли он когда-нибудь узнает, какие узы связывают английскую жену палестинского графа и франкского вора, о котором так сразу и не скажешь, что он вор.

Аз ад-Дин распрощался и ушел, шурша шелковыми одеждами, а слуга повел Александру все тем же лабиринтом коридоров куда-то вниз. Она опасалась, что Даниэля поместили в тюрьму, однако ошиблась: через некоторое время слуга отворил дверь комнаты, у которой на страже стоял воин.

Спальня, отведенная Даниэлю, оказалась небольшой. Но тут было окно, и кровать, и ковер лежал на полу; впрочем, вряд ли Даниэля сейчас интересовал ковер. Александра приблизилась к кровати и поняла, что Аз ад-Дин не солгал ей: Даниэль просто спал. На лбу его блестели капельки пота, словно роса на утренней траве, однако сон был спокойным. Александра не стала будить своего верного спутника, только постояла несколько минут и посмотрела на него, запоминая. Затем повернулась к сопровождавшему ее слуге и попросила отвести ее в спальню.

Глава 18

«Ты сам, всесильный, повелел…»

Войско Аз ад-Дина – тысяча конников – выступило на рассвете. У племянника султана имелись и пехотинцы, однако они отправились на север несколькими днями раньше, чтобы присоединиться к армии Салах ад-Дина. Теперь тысяча хорошо обученных всадников на свежих лошадях могла двигаться достаточно быстро, не приноравливаясь к темпу пехоты, и за день покрыть значительное расстояние. А уж если их не связывал обоз…

Даниэль слушал разговоры чутко, как зверек, а потому услыхал много интересного. Салах ад-Дин, судя по всему, намеревался обогнуть озеро Кинерет и осадить Тиверию, город, находившийся в безраздельном владении Раймунда Триполийского. Раймунд считался одним из самых храбрых воинов Святой Земли и одним из самых разумных. Он враждовал с великим магистром тамплиеров Жераром де Ридфором, жаждавшим крови сарацин; Раймунд противостоял ему, уверяя, что неразумно ссориться с Салах ад-Дином. Именно поэтому король Балдуин IV, мудрый правитель, к сожалению, больной проказой, так привечал ранее графа Триполи и назначил регентом при своем семилетнем племяннике. Два года назад король скончался, а через год после его смерти племянника тоже прибрал Господь. Раймунд, заключивший перемирие с Салах ад-Дином на четыре года, оказался бессилен перед жаждой крови, охватившей многих. Вопреки воле покойного короля, в Иерусалиме был коронован Ги де Лузиньян, находившийся под влиянием Ридфора, и судьба королевства, считал Даниэль, решилась именно в этот миг.

Теперь, летом 1187 года, крестоносцы пожинали плоды своей неуемной жажды битв. Салах ад-Дин, оскорбленный нарушением договора и нападениями на торговые караваны, показал свою мощь. Он стягивал силы к северу озера Кинерет, чтобы занять Тиверию и оттуда уже двинуться на Иерусалим, стремясь покончить раз и навсегда с вопросом господства крестоносцев в Святой Земле. Даниэль полагал, что ему это вполне может удаться.

Пока же оставалось следовать вместе с всадниками Аз ад-Дина к предполагаемому месту битвы.

Даниэль немного жалел, что арабам так легко удалось захватить его и леди Александру, но лишь немного. По нынешним неспокойным временам тайными тропами на тот берег Иордана не переберешься, все броды охраняются, вопрос в том – кем. Рано или поздно два подозрительных путника попались бы сарацинскому дозору, и как бы поступили с ними тогда – остается лишь гадать. Сейчас же плен можно даже назвать приятным, к тому же он соответствовал планам Даниэля. А так как Александра – благородная дама, ей и ее слуге было позволено следовать в свите Аз ад-Дина во главе войска, чтобы не глотать пыль.

Утром Даниэль увидел ее во дворе, куда Александру сопроводили слуги Аз ад-Дина; она облачилась в одежды, более подходящие ей по статусу и, несомненно, подаренные хозяином замка. В этих шелках и парче Александра выглядела, как настоящая восточная красавица, – и Даниэль обрадовался, увидав на ее руке подаренный им браслет среди других браслетов, золотых и серебряных, украшенных драгоценными камнями.

Когда она подошла, он поклонился ей:

– Госпожа.

– Почему ты снова называешь меня так? – Александра хмурилась. – Я ведь велела тебе…

– Я буду звать вас по имени, если мы снова окажемся одни в пустыне или же где-то еще, когда никто иной не сможет нас услышать. Пока же примите мое почтение.

Она досадливо поморщилась, но спорить дальше не стала.

– Вы выглядите, как утренняя роза, – Даниэль припомнил комплимент – один из тех, которыми так ловко сыпал Фарис, стоило ему узреть даму.

– Аз ад-Дин преподнес мне дары, и я приняла их.

Весьма любезно со стороны сарацина, собирающегося получить богатый выкуп за плененную графиню. Зато все довольны. Даниэль оценил дальновидность Аз ад-Дина.

– Как твоя рана? – спросила Александра.

– Все хорошо, моя госпожа. Ко мне прислали лекаря и еще дали новую рубаху. Я смогу ехать верхом и защищать вас.

– Ты и так защитил меня, – тихо сказала она. – Я хотела спросить…

Но тут появился Ихсан аль-Навид, и пришлось прекратить беседу. Войско выступало.

Следующий шанс поговорить представился уже на марше, когда всадники Аз ад-Дина бодрой рысью спустились с холма и повернули на север. Даниэль ехал рядом с Александрой, и некоторое время она молчала, а потом заговорила все же:

– Я хочу задать тебе вопрос. Кто был тот человек, которого ты убил вчера? Откуда он взялся?

Даниэль имел достаточно времени, чтобы подумать, как отвечать.

– Грабитель, моя госпожа. Он хотел увести наших лошадей и забрать все наше имущество.

– Тогда о чем ты говорил с ним так долго?

– Он увидал во мне… равного и предлагал поделиться. – Ложь давалась Даниэлю нелегко, однако рассказывать Александре, что за ней пришел убийца, нанятый мужем, не годилось вовсе. Пока не годилось. Всему свое время.

– Почему же ты не согласился? – спросила она с усмешкой.

– Я не люблю делиться, госпожа.

– А Бог велит.

– Бог… велел любить ближнего своего и благословлять проклинающих нас. А мы едем на битву.

– Что же будет? – спросила Александра, и в голосе ее проскользнули нотки отчаяния.

– Вам действительно не стоит бояться. Мы пленники, и нас уважают. Мы проследуем с этими воинами, а затем…

– Затем будет сражение, – перебила она. – Что, если мой муж не уцелеет в нем?

– Но это же хорошо, моя госпожа, – жестко произнес Даниэль. – Тогда вы станете свободны и вольны делать все, что заблагорассудится.

Видимо, она впервые подумала об этом – было видно по глазам. Александра быстро отвернулась и долго с Даниэлем не говорила.

«Пускай поразмыслит», – решил он. Даниэль полагал, что смерть графа де Ламонтаня пойдет всем только на руку, и искренне надеялся, что негодяй падет в битве. Если же Господь сохранит его жизнь, что ж – тогда решать Александре. Многое зависит от того, выиграют латиняне эту битву или проиграют; ежели победа окажется на их стороне, удача может повернуться к Александре спиной. На такой случай у Даниэля имелся запасной план.

В следующий раз Александра заговорила во время короткой остановки, когда пленники ненадолго остались одни.

– Почему ты остаешься здесь? Ты ведь можешь сбежать, Даниэль.

– Почему вы так решили?

– Если ты пробрался в крепость Ахмар и вывел оттуда меня, разве для тебя проблема – ускользнуть от сарацин, которые одержимы лишь грядущей битвой?

Александра была права, но это не означало, что ей следует знать правду.

– Я останусь с вами, чтобы получить обещанную награду. Мне ничего не нужно боле.

– Ты не хочешь покрыть себя славой? Все-таки не желаешь? Говорят, христианские владыки щедро раздают милости за такие заслуги.

– Рыцарь Христа, – сказал Даниэль равнодушно, – разносит смерть ударами своего меча, оставаясь спокойным; когда сам он встречает ее, его осеняет полная безмятежность. Если он умирает – то себе во благо; если он убивает – то это ради Христа. Убивая злодея, он не совершает убийство человека, но убивает зло. Так считают те христианские владыки, что щедро дарят милости. К счастью, не все думают так. Посмотрите на меня, госпожа; не говоря уж о безмятежности, как буду я убивать мусульман, которых люблю не меньше, чем братьев наших, христиан? Я делаю доброе дело, охраняя вас и исполняя ваши поручения, а за то получу мою награду, но не запятнаю себя убийством людей, среди которых у меня есть друзья.

– Ты очень странный человек, Даниэль по прозвищу Птица.

«Очень», – подумал он. Только человек странный может влюбиться в ту, которая никогда не станет ему принадлежать. Даниэль не обманывал себя больше: он возвратился в Рабиун не потому, что считал своим первейшим долгом помочь Александре, а потому, что жаждал увидеть ее снова. Он действительно летел как птица, едва завершив все свои дела, и до сих пор вспоминал, как самый лучший, миг, когда увидел ее там, под старой смоковницей!

Никогда прежде не овладевало им столь бесполезное и столь острое чувство, как любовь; вся прежняя жизнь Даниэля подчинялась самому Даниэлю, и никто пока на него управу не нашел, ибо действовал он только так, как ему хотелось. За это его не любили, но уважали. Любовь же не спросила его, хочет он испытывать ее или нет, не спросила, может ли он получить руку и сердце своей возлюбленной, любовь просто пришла. Теперь Даниэлю стоило больших усилий скрывать ее, и он понимал: один неверный шаг может разрушить доверие Александры к нему. А ему казалось, что ее доверие слишком ценно.

Конечно, совсем скоро она узнает, что он ее обманул, однако пока еще можно потешить себя иллюзиями.

Потому Даниэль лишь кивнул и сказал:

– Как вы того пожелаете, госпожа.

Она рассердилась и отошла от него, а вскоре нужно было двигаться дальше.

Глубоким вечером всадники приблизились к Галилейскому морю, которое звалось франками еще Тивериадским.

Аз ад-Дин скомандовал привал, и у Шериат эль-Менадира, притока Иордана, был раскинут лагерь. Александра чувствовала себя измотанной: войско двигалось с огромной скоростью, арабы останавливались лишь ненадолго, чтобы напоить коней и сменить пропитавшиеся пылью и потом повязки на лицах. К концу этой бешеной скачки Александра еле держалась в седле. Даниэль, помогавший ей сойти на землю, вынужден был поддержать госпожу, чтобы она не упала. Сам он не сказал ни слова, хотя лицо его было бледно.

Аз ад-Дин повелел поставить небольшой шатер для своей высокородной пленницы, и Александра поблагодарила сарацина за это. Он извинился за то, что не может позволить себе принять ее как следует, и предложил отужинать в его шатре, от чего Александра отказалась. Ей не нравились взгляды, которыми одаривал ее Аз ад-Дин, и она полагала, что красавец-араб предпримет еще несколько настойчивых попыток добиться особой благосклонности пленной христианки. Не следовало поощрять эти фантазии, потому Александра попросила, чтобы еду принесли ей в шатер, и на том с Аз ад-Дином распрощалась.

Даниэль, давший обещание не предпринимать попыток к бегству и не уходить за пределы лагеря, убедившись, что Александра в безопасности, куда-то делся. Вскоре принесли еду на коротконогом походном столике, однако от усталости есть почти не хотелось. Александра устроилась на расстеленном для нее ложе, помолилась и лежала, глядя в полотняный потолок, пока не вернулся Даниэль.

Он вошел в шатер и опустил полог, чтобы никто не видел, что происходит внутри. Уже стемнело, на столике между мисками с финиками и медом горел огонек в масляной плошке, освещая только какие-то фрагменты и выхватывая из темноты детали. Александра села, чувствуя, как сердце сильнее заколотилось в груди.

– Ты позволишь мне сесть? – спросил Даниэль и, не дожидаясь этого позволения, опустился на землю. – И отведать твоего ужина?

– Ешь, – сказала Александра. – Где ты был?

– Ходил к лекарю, он сменил повязку на ране. А еще я слушал новости. – Даниэль вытянул из ножен кинжал, которым только вчера (кажется, сотню лет назад!) перерезал горло грабителю, и отхватил кусок жареной телятины. – Признаться, они меня тревожат. Сегодня Аз ад-Дин гнал лошадей, чтобы ночью дать им отдых, а дальше двинуться уже более размеренно. Он не хочет утомлять людей и животных перед решающей битвой, которая, несомненно, случится – не одна, так другая. И он прав. – Даниэль оторвал зубами кусок мяса, прожевал, проглотил и закончил: – Говорят, Салах ад-Дин завтра или послезавтра осадит Тиверию.

– Откуда ты узнал? – ахнула Александра.

Даниэль, ухмыляясь, постучал себя по уху.

– Я умею слушать. И смотреть. Я видел, как к Аз ад-Дину приехали гонцы от султана, а потом слушал, что они рассказывали у костра другим. Конечно, я знаю не все. Латинянское войско стоит в Галилее, у Сефорийских источников, и несет с собою Животворящий Крест Господень. Сам Ираклий, патриарх Иерусалимский, там. Им два дня марша до Тиверии, и если Салах ад-Дин осадит город, возможно, именно туда направятся латиняне.

– Тиверия – оплот Раймунда, – сказала Александра. – Я бывала там.

– Жестокая ирония, верно? Граф Триполийский всегда выступал за мир с Салах ад-Дином, а тот осадит именно его город. Они друзья. Возможно, султан надеется, что после этого Раймунд уговорит короля и тамплиеров решить дело миром. Я бы не надеялся. – Даниэль покончил с телятиной и взялся за куриную ногу. – Мы, воры, люди злые, а потому обычно оказываемся правы. Салах ад-Дин не отступится. Не после того, как Рено де Шатильон коснулся его сестры.

Александра смотрела, как движутся его руки. Даниэль сбросил куртку и закатал рукава рубашки до локтя, ничуть не заботясь о том, что это может смутить даму.

– Значит, битва уже совсем скоро?

– Выходит, так. – С курицей тоже было кончено, и кинжал в мгновение ока раскромсал персик. Косточка стукнула о блюдо. Даниэль ел с таким аппетитом, что Александре тоже захотелось; она дотянулась и взяла себе персик.

– Ты вроде не беспокоишься совсем, что мы окажемся в мусульманском войске около осажденного города.

Даниэль пожал плечами.

– Я же говорил, что изворотлив. У меня есть друзья, и я надеюсь, что в крайнем случае они помогут мне. А ты не переживай о том, что Аз ад-Дин может тебя коснуться, госпожа Алия. – И тут он посмотрел прямо ей в глаза. – Я видел, как он смотрел на тебя. Он не посмеет, он слишком благороден и слишком умен, чтобы принуждать даму. А если все же перейдет черту, я перережу ему горло, как тому грабителю.

Александре была приятна такая забота, но…

– Если ты сделаешь так, тебя точно казнят.

– Потому я не стану так делать. Никто не коснется тебя, если ты сама того не захочешь.

Разговор принимал оборот опасный. Александра не привыкла рассуждать с мужчиной о таких вещах, об этом говорить вообще не принято. Но Даниэль… он забрал ее от Джабира. Он все знает. Может, больше, чем нужно.

– Не уверена, что когда-нибудь позволю мужчине коснуться меня.

Он отвел взгляд.

– Что же, ты теперь думаешь уйти в монастырь и до конца жизни отмаливать грех?

– Я отмолю грех в Иерусалиме. Но я не могу так быстро забыть зло, которое мне причинили.

– Я понимаю тебя, – сказал Даниэль, глядя на танцующий в плошке язычок пламени, – и потому говорю, что буду защищать. Хотя бы некоторое время.

И тут Александра подумала – а что, если бы он прикоснулся к ней? Не как друг или слуга – как любовник? Она слышала о том, что люди временами сгорают от страсти, но не понимала, как это. Ее муж приходил исполнять супружеский долг, требовал, чтобы Александра лежала неподвижно, и уходил через несколько минут. Джабир… о Джабире и вовсе вспоминать не стоило.

Однако… здесь Восток. Здесь иные законы, иные люди. И если они говорят о любви и касаются друг друга, то, возможно… Откинувшись на подушки, спрятав лицо в тени, Александра смотрела на человека, похоже, единственного в мире, которому она позволила бы теперь коснуться ее.

Даниэль, сосредоточенно пробовавший ногтем лезвие кинжала, негромко произнес что-то по-арабски – Александре показалось, будто стихи. Она спросила.

– Это и есть стихи, – согласился Даниэль. – Им четыре сотни лет, и сочинил их Маджнун Кайс ибн аль-Муллавах, что происходил из народа бедуинов. Мой друг Фарис, когда учил франкский язык, рассказал их мне и попросил помочь перевести, чтобы блеснуть, если попадется вдруг возлюбленная из франков.

– И ты помог?

Даниэль кивнул.

– И можешь мне прочесть?

– Только часть. Я не помню все. Многие бедуины считают, что любовь неизменно приводит любящих к гибели, но и на том свете поэт будет следовать за своею возлюбленной: ведь любовь их вечна. – И, не дожидаясь повторной просьбы, заговорил:

Я все забуду – племя, род, заветный дым кочевья.

Любимую не отнимай. Не требуй отреченья.

Ты сам, всесильный, повелел любить, не зная меры.

Зачем от верного слуги ты требуешь измены?

Ты пожелаешь – я уйду от искушений милых,

Но от любимой даже здесь отречься я не в силах…[16]

Читал он не так, как делали это придворные поэты, – без надрывных интонаций, без декламации, как будто просто говорил, – и это понравилось Александре. Но Даниэль быстро умолк и поднялся; пламя в плошке испуганно качнулось.

– Уже ночь. Пора спать, завтра ждет долгий путь. Я лягу у шатра, чтобы ты могла позвать меня, если нужно.

– Ложись внутри, у выхода, – сказала Александра, не шевелясь. – Так тебе будет удобней.

Даниэль молча вышел, не согласившись с предложением, но и не отвергнув его; Александра, встав, задула огонь. Стало темно, и она свернулась клубочком на походной постели, думая о том, что сказала не так.

Даниэль возвратился через некоторое время и действительно лег у самого выхода; Александра, чьи глаза привыкли к темноте, видела, что лежит он спиной к ней. Сон исчез. Уже не было слышно громких голосов, только дозорные перекликались, и, казалось бы, самое время уснуть… Александра не двигалась, глядя в темную спину Даниэля и думая, может ли она согрешить еще больше. Она вспомнила, как он коснулся ее щеки – там, в Рабиуне. Как нес ее на руках весь остаток пути от замка Ахмар, держа крепко и нежно.

Она полагала, что знает мужские объятия. Что ее супруг – самый лучший на свете. Сейчас от того, что Александра полагала любовью к нему, не осталось и горстки пепла. Как жить дальше в этом мире, если не на что опереться? Если она не узнает, что бывает по-иному? Но, с другой стороны, так велика боязнь ошибиться, выяснить: на самом деле все так и есть, мир предает тебя каждое мгновение, с каждым твоим вздохом ты все глубже и глубже в этой трясине предательства. Жизнь уходит, и кто знает, когда она завершится. Что скажет Александра на небесах, представ перед Богом, и сколько грехов найдет архангел Михаил, поместив ее душу на свои весы?

Может, на один больше.

Стараясь не шуметь, Александра села, затем встала; под ногами была теплая земля, еще не успевшая остыть. Шаг, другой, третий, и вот Даниэль уже рядом. Александра опустилась на колени и положила руку на его голову, ощутив мягкость волос, и он повернулся к ней сразу, как будто этого ждал. Полог был приоткрыт, и второй рукой Александра задернула его.

– Что ты делаешь? – негромко спросил Даниэль.

– Я не хочу говорить, – прошептала она в ответ. – Пожалуйста.

– Ты сказала, что не позволишь тебя коснуться.

– Я касаюсь сама.

Даниэлю, похоже, не нужно было ничего больше; он стремительно сел, обхватил Александру руками, и она оказалась прижатой к нему, вдохнула его запах, уже такой знакомый, ощутила дыхание на своих губах. Ее пробила мгновенная дрожь, когда Даниэль провел рукою по ее спине – муж так не делал, а про Джабира она не помнила, ибо все, что он делал, было насилием. Этой дрожи Александра не знала до сих пор, и сладости поцелуев не знала, и той темноты, что разгорается внутри с каждым вдохом. Как будто к тебе приблизилось звездное небо, и ты дышишь его чернотой и мощью, и холодная ночь становится все жарче.

Александра не помнила, как Даниэль перенес ее на постель, не помнила, что и как он делал – она знала только: мир не состоит из предательства. Предательство – всего лишь грязь под ногами.

Мир состоит из любви.

Глава 19

Осажденная Тиверия

Александра проснулась в одиночестве. Она не помнила, когда Даниэль покинул шатер. Было еще темно, однако в темноте витало предчувствие утра. Лагерь уже не спал, слышались голоса конников и топот копыт, а значит, вот-вот явится кто-нибудь и велит Александре собираться. На миг ей показалось, что прошедшая ночь всего лишь приснилась ей, однако это было не так. Улыбаясь, Александра быстро оделась: преимущество восточного платья в том, что в него можно облачиться без посторонней помощи. И хотя знатных дам все равно одевали обычно служанки, иногда преимущество восточных одеяний перед западными становилось весьма заметно. Как сейчас, в походе.

Александра завязывала тесемки плаща, когда полог откинулся и появился Даниэль.

– Доброе утро, госпожа, – сказал он громко, и Александра поняла: кто-то стоит рядом с шатром, прислушиваясь. – Я принес вам воду и финики, вы сможете поесть в пути.

– Благодарю тебя, – отвечала Александра довольно сухо, но, приблизившись к нему в полутьме, на мгновение сжала пальцы Даниэля своими. Он ответил таким же быстрым пожатием и еле заметно кивнул, после чего отступил в сторону, давая Александре выйти.

И верно, у шатра поджидал один из воинов аль-Навида, которому командир приказал глаз не спускать с пленников во время скачки. Александра, не удостоив сарацина взглядом, обошла его и тронула уздечку Айши. Оседланные кони поджидали путников. Поглаживая морду лошадки, Александра жалела, что ей нечем угостить ее. Ах нет, финики! Она взяла немного из мешочка, поданного Даниэлем, и дала съесть Айше, а потом угостила и Джанана.

С приготовлениями, таким образом, было покончено. Александра с помощью Даниэля села на Айшу и огляделась. Рядом возился мусульманский воин, привязывавший к седлу вьючной лошади колышки от шатра, пустые фляги, топор и ведро. На глазах Александры шатер, в котором она ночевала сегодня, аккуратно сложился, и через несколько минут только дырки от кольев в земле напоминали о том, что здесь только что стояло походное жилище. Солнце еще не встало, и когда прозвучал призыв муэдзина, мусульмане опустились на колени, обратившись к Мекке. Александра привыкла к этому за те годы, что провела здесь, и потому лишь смотрела молча, не мешая сарацинам совершать утренний намаз, фаджр, как они говорят – более ценный, чем жизнь.

Склоненные головы, рядки спин, оглушительное рассветное небо, на котором вот-вот появится солнце, и громкий голос имама, читающего вслух суры Корана. Лошади переступают с ноги на ногу, фыркают, хлюпают водой в подставленных под морды ведрах, ветер треплет исписанные знамена. Александра оглянулась на Даниэля – тот, глядя на восток, беззвучно шевелил губами. Настолько врос в эту землю, что выучил суры и молится вместе с мусульманами? Кто он, этот мужчина, бывший столь близко этой ночью?

При мысли о ночи щеки Александры вспыхнули, она отвела взгляд и принялась рассматривать холку Айши. Жалеть о том, что произошло, глупо, да и ни капли жалости не имелось в душе – только счастье. Это было глупое и горькое счастье, потому что вряд ли удастся вновь остаться с Даниэлем… так. И все же Александра была счастлива. Пускай на несколько часов, она узнала, что такое быть любимой.

Даниэль не сказал ей ни слова о любви, кроме тех строчек бедуинского поэта, но Александра и не ждала каких-то слов. Она понимала, что признаться в любви для человека вроде Даниэля – нечто практически невозможное. Он не из тех, кто всю свою жизнь посвящает служению, пусть это даже служение даме. Из него получился бы никудышный рыцарь или монах. Его свобода – вот что делает его тем человеком, которого полюбила Александра; и свобода эта принимает ночное свидание в шатре, но не принимает признаний. Бесполезных признаний.

А так как никогда им не быть вместе, Александра тоже умолчала о том, что сердце ее покорилось вору Даниэлю по прозвищу Птица.

Молитва завершилась; солнце встало через несколько минут, кроваво-красное, наливающееся золотом, как яблоко на ветке. Прискакал на превосходном белом жеребце Ихсан аль-Навид и пригласил пленников следовать за ним. Сарацинский кодекс чести неукоснительно соблюдался.

До Тиверии оставалось меньше чем полдня марша; Даниэль сказал, что стен города они достигнут после полудня. Отсюда Александра уже хорошо видела озеро, или же море, как еще звали его: невероятно синее, как глаза Даниэля, оно лежало в своих берегах, словно в ладонях Бога. Эти места Александра немного знала и, хотя никогда не бывала на этом берегу Иордана, Тиверию посещала несколько раз вместе с мужем.

Страшно думать, что прекрасный город, может быть, уже в осаде, а может, и вовсе лежит в руинах.

Войско Аз ад-Дина переходило Иордан, и это было красиво. Даниэль редко задумывался о такой грозной красоте, но сейчас он не мог не восхищаться, глядя, как всадники на прекрасных лошадях пересекают реку, подбодряя скакунов громкими криками. Лоснились шкуры, летели брызги, сверкая алмазной россыпью в солнечных лучах, и все цвета казались сочными, словно отмытыми. Брод здесь был неглубок, а уровень воды в Иордане в это время года – низок. Иордан, бравший начало в горах и впадавший в Галилейское море, покидал его несколько более соленым, чем в истоках; зато рыба тут водилась превосходная. Не зря же именно здесь рыбачили Петр и Андрей, прежде чем их призвал Христос. Здесь они ловили и бросали в старые корзины пучеглазую полосатую рыбу, которую теперь зовут рыбой святого Петра[17].

Держа в поводу Айшу, Даниэль помог Александре переправиться на западный берег реки; все прошло хорошо, дама даже не замочила ног. Войско задержалось совсем ненадолго, чтобы напоить коней, а затем двинулось дальше по берегу озера, забирая на север, дабы подойти к Тиверии.

Через некоторое время, обогнув скалу, закрывавшую вид на озеро, Даниэль усмотрел вдалеке столбы дыма и услышал, как за спиною тихо ахнула Александра.

До этого Даниэль вообще не мог почти ни о чем думать, кроме как о том, удастся ли еще раз остаться с нею наедине или нет, однако при виде дыма эти мысли вылетели из головы.

Тиверия была в осаде, это понятно. Прозвучал приказ, лошади перешли на рысь. Грохоча, как повозка, нагруженная камнями в бочках, войско Аз ад-Дина устремилось к городу, дабы прийти на помощь основным силам Салах ад-Дина.

Направляя Джанана за жеребцом аль-Навида, Даниэль напряженно размышлял. Выходит, он своими руками отдает Александру в руки врагов, тогда как сам почти свободен. Хорошо, что графиня об этом не догадывается. Когда она заговорила о том, что Даниэль в любую минуту может уйти, то была права. Он мог, но его держал долг и любовь. Любовь, от которой вскоре не останется камня на камне.

Салах ад-Дин – не тот человек, который причинит зло даме; хотя осадил же вот Тиверию, а в городе лишь графиня Эшива. Раймунд у Сефории, вместе с остальной армией и своими пасынками, а его супруга оставалась в Тиверии, насколько Даниэль знал. Новости в Святой Земле имели скверную привычку меняться несколько раз в день. К тому же вору не полагалось особо ими интересоваться, и это правило Даниэль нарушал. И хорошо, что леди Александра не представляет насколько.

Ему было неприятно, что приходится умалчивать и не сообщать ей многие вещи (если бы она спросила, а он решил ответить, то Даниэль многое мог бы ей порассказать), однако вскоре все это станет неважно. Пусть лучше потом вспоминает его как обманщика, чем томится всю жизнь. Мир жесток, и не следует искушать себя, полагая, будто он может быть добр к кому-либо.

Аз ад-Дин опоздал: к тому моменту, когда его часть войска достигла Тиверии, город уже был взят. Святой град, лежавший на древнем караванном пути, исходил дымом, как иные полыхают ненавистью. Тут и там ревели пожары, повсюду были мусульманские воины, и, увидев войско, которое собралось у стен Тиверии, Даниэль лишь покачал головой.

Людская масса колыхалась, словно еще одно море, возникшее рядом с Галилейским. Салах ад-Дин собрал больше двадцати тысяч на этих берегах, и все это свидетельствовало лишь об одном: теперь он не остановится. Никакое заступничество Раймунда или барона д’Ибелина, также считавшего Салах ад-Дина другом, не могло теперь помешать столкновению войск. Наверняка уже летят гонцы к Сефории и несут весть о том, что Тиверия пала. Даниэль подумал, что желал бы сейчас оказаться подальше отсюда, но два цепных пса, долг и любовь, по-прежнему охраняли его решимость.

Ихсан аль-Навид громко выразил сожаление, что всадники Аз ад-Дина опоздали к веселью; Даниэль буркнул, не сдержавшись, что смерти в эти дни хватит на всех. Ихсан, найдя в нем собеседника, принялся восхвалять мужество сарацин, однако Даниэль слушал вполуха и, воспользовавшись первой же паузой, спросил, что теперь будет с ним и его госпожой.

– Мой повелитель приказал доставить вас к султану. Туда мы и направляемся. Салах ад-Дин сейчас в городе, в замке графа Раймунда, и решит вашу судьбу, когда найдется время.

Александра попросила перевести то, что сказал аль-Навид; Даниэль перевел, и она поморщилась.

– Это был хороший город, – пробормотала она, да и только.

И действительно, подъезжая все ближе, Даниэль видел: Тиверия сильно пострадала во время осады. Та продолжалась не слишком долго, однако защитники неистово сопротивлялись, а нападавшие, окрыленные священной яростью и желанием отомстить за торговый караван, порубленный Рено де Шатильоном, превзошли самих себя. Многие дома съел огонь, и крепость, построенная крестоносцами, была полуразрушена. Камнеметные машины поработали на славу. Даниэль побывал в Тиверии совсем недавно, и странно для него было видеть город, который он помнил цветущим, – засыпанным пеплом и залитым кровью. Над стенами трепетали желтые знамена султана.

На улицах валялись тела, которые уже начали грузить на телеги, чтобы не позволить разложиться от жары прямо тут и избежать болезней. Тысяча всадников Аз ад-Дина влилась в стоявшее у стен войско, а племянник султана вместе с приближенными и пленниками проследовал в Тиверийскую крепость. Здесь Даниэлю и Александре велели спешиться, приставили к ним охрану и провели внутрь замка, где и оставили с двумя воинами в обеденном зале, велев ждать.

– Странно видеть здесь сарацин, – сказала Александра. Она села на одну из лавок у стены и смотрела в пол, как будто не желала окидывать взглядом то, что творилось вокруг: перевернутые скамьи, разбросанная еда… Судя по всему, здесь шло сражение, только крови на полу было мало, и тела уже убрали. Защитники графини Эшивы сопротивлялись, но, увы, потерпели поражение.

Даниэль прошелся туда-сюда, чувствуя, как спину неприятно жгут пристальные взгляды стражей, и остановился рядом с Александрой. Та открыла лицо, видимо, желая смотреть на султана и его приближенных, как смотрела бы, будучи облачена во франкское платье.

– Что бы ни случилось, – произнес Даниэль негромко, – не давайте Салах ад-Дину запугать вас. Он хитер. Однако притом он благороден. Султан не причинит вам зла, а меня защищать не нужно.

– Но если он захочет повесить тебя? – прошипела Александра, видимо, размышлявшая о том уже некоторое время. – Что, если сарацины вешают воров? И знают тебя? Ты сам говорил, что знают!

– Салах ад-Дин знает то, что ему нужно, – высказался Даниэль туманно. – Не думай обо мне. Думай о себе. И если он спросит правду, не лги.

– Почему?

– Потому что, если меня не подводит чутье… – начал Даниэль, однако тут двери в соседний зал открылись, и Ихсан аль-Навид позвал пленников войти.

Глава 20

Султан Салах ад-Дин

Это был графский зал, где обычно Раймунд, его супруга или сыновья принимали просителей и гостей; Александра бывала здесь раньше. Тут ничего не изменилось, несмотря на то что крепость не устояла. И первой, кого увидела Александра, войдя, была графиня Эшива.

Супруга Раймунда Триполийского всегда нравилась Александре, хотя они не водили близкого знакомства: по возрасту Эшива годилась ей в матери. Статная, красивая, выносившая четырех сыновей и после смерти супруга вышедшая замуж повторно, Эшива де Бурс была верной женою Раймунда и весьма решительной женщиной. Сейчас она сидела в кресле с высокой спинкой, положив на подлокотники руки, и казалась статуей, вырезанной из дерева и слоновой кости. Падавшие из высокого окна солнечные лучи золотили седеющие волосы графини, переливались на драгоценной вышивке ее платья. При виде Александры Эшива чуть подалась вперед, всматриваясь в ее лицо, и внезапно нахмурилась.

Напротив графини в точно таком же кресле, которое обычно занимал граф Раймунд, сидел человек, чьи деяния волновали сейчас умы не только в Святой Земле, но и в Европе. Юсуф ибн Айюб, султан Салах ад-Дин.

В тот момент ему исполнилось сорок девять лет, но по его лицу, словно выточенному греческим скульптором, этого нельзя было понять. Салах ад-Дин принадлежал к тем людям, чей возраст – лишь украшение для них, и хотя лоб его прорезали глубокие морщины, взгляд сверкал так, как сверкает у двадцатилетнего юноши. Не зря его прозвище – Салах ад-Дин – переводилось как «благочестие веры»: такими бывают взоры фанатиков. Но султан, как знала о нем Александра, не был фанатичен, всего лишь предан своим людям; он знал, чего хочет: завоевать все земли обратно, возвратить Иерусалим и вытеснить крестоносцев со Святой Земли. Он умел побеждать, но, что важно, умел и проигрывать, обдумывать свои победы и поражения и извлекать из них выгоду. С такими способностями у Салах ад-Дина все могло получиться. Его сын, аль-Афдал, также был способным полководцем и принимал участие в осаде Керака, твердыни Рено де Шатильона, и именно войска аль-Афдала нанесли поражение крестоносцам при Крессоне; с племянником султана Александра уже познакомилась и сочла его весьма достойным воином.

Салах ад-Дин принадлежал к народу курдов, и вся гвардия, состоявшая при нем, также была из этого народа, что делало службу делом весьма личным и достойным. Сейчас, кроме султана и графини Эшивы, в комнате находились несколько ее приближенных рыцарей, оставшихся в живых после штурма Тиверии, Аз ад-Дин, Ихсан аль-Навид и несколько военачальников Салах ад-Дина. В открытые окна вливался далекий шум, как будто шла гигантская волна: так звучало войско.

Александра остановилась и склонила голову, но тут же вскинула взгляд, чтобы встретиться со взглядом Салах ад-Дина. Она не боялась его. Наоборот, ей было любопытно. Султан не выглядел как завоеватель, стремящийся показать свою власть и богатство: на пальцах у него почти не было перстней, носил он простую черную одежду, и только драгоценный камень на тюрбане сверкал призрачным желтым блеском, словно глаз змеи. Салах ад-Дин выглядел как знатный воин, и все же его окружала аура величия, которую невозможно не ощутить; такое волнение чувствуешь, находясь в обществе личности поистине выдающейся. Пожалуй, подобное впечатление на Александру производил до сих пор только граф Раймунд.

Даниэль рядом поклонился, сделал шаг вперед и приветствовал Салах ад-Дина на его языке. Тот же ответил на франкском:

– И я приветствую тебя. Мой племянник сказал, ты сопровождаешь знатную госпожу, которую спас из крепости Ахмар. Верно ли это?

Говорил на чужом языке он прекрасно, с певучим акцентом, придававшим его глубокому голосу дополнительное очарование. Александра, едва увидев Салах ад-Дина, а теперь услышав, что он говорит, поняла: да, он истинно благородный противник и личность в любом случае неоднозначная. С таким человеком можно не только воевать, уважая друг друга, но и водить дружбу.

Александра мельком удивилась, отчего Салах ад-Дин не спросил у Даниэля имени (вряд ли Аз ад-Дин снизошел до того, чтобы представить своему повелителю неблагородного слугу), однако времени на удивление у нее не оставалось: Даниэль подтвердил, что все верно, и султан обратился к ней:

– Приветствую тебя, госпожа. Твое имя ничего не сказало мне, но, возможно, моя гостья, – он посмотрел на графиню Эшиву, – знает тебя?

– Это Александра, жена графа де Ламонтаня, – произнесла та, будто ожидая этого вопроса. – Леди Александра, я рада видеть вас, но удивлена. Ваш супруг заявил о вашей гибели, а сейчас я вижу вас живой и здоровой.

– Мой супруг, – спокойно отвечала Александра, – предпочел бы, чтобы это было так. Но, к его сожалению, я осталась в живых.

– Что это означает? – нахмурилась Эшива.

– Позвольте мне сказать, – поклонился Даниэль и, дождавшись кивка графини Триполийской, продолжил: – Граф де Ламонтань нанял меня, чтобы спасти свою жену из крепости Ахмар, но отказался от нее, не возжелав принять после долгого пребывания в руках разбойников. Леди Александра попросила меня помочь восстановить справедливость.

Все было совсем не так, и Александра уже хотела сказать, что Даниэль вернулся за ней сам, чтобы протянуть руку помощи, однако он сделал ей еле заметный знак – молчи, дескать, – и она так и не произнесла ни слова.

– Леди Александра обратится к своему сюзерену и к королю, когда представится возможность.

– Это наверняка случится чуть позже, – произнес Салах ад-Дин. – Я не стану задерживать тебя. И тебя, благородная Эшива, – не вставая, он поклонился графине. – Вы можете отправиться отдыхать.

По всей видимости, много времени пленницам султан уделить не мог. Судя по тому, сколько здесь собралось воинов – и арабов, и франков, – станут обсуждать сначала вопросы плена, а потом вопросы наступления. Это не предназначалось для ушей дам.

– Я прошу и требую, чтобы мой супруг узнал о том, что я теперь в твоем плену, Салах ад-Дин, – сказала Эшива, вставая. – Он знает лишь, что ты осадил его город.

– Мы еще поговорим об этом. И я дал тебе обещание. Я исполню его.

– Я знаю, – произнесла графиня, – ты всегда их исполняешь. А потому я боюсь за Иерусалим.

Не ожидая ответа и не глядя на улыбающегося султана, Эшива пошла к выходу, по дороге еле заметно кивнув Александре; та посмотрела на Даниэля.

– Моя госпожа, – сказал он, – я найду вас позже.

Пришлось уйти. Уже выходя, Александра оглянулась и увидела, что Даниэль подошел к креслу, в котором сидел Салах ад-Дин, и опустился перед султаном на колено.

Графиня Эшива быстрым шагом шла впереди, Александра еле за нею успевала. Никто не сопровождал их, никто не останавливал. Они прошли через обеденный зал, по-прежнему тоскливый из-за царившего там разгрома, поднялись по узкой лестнице на этаж выше, и графиня распахнула одну из дверей в длинном сводчатом коридоре. Александра не бывала здесь во время визитов в замок, но догадалась, что это покои Эшивы.

– Вы можете побыть здесь со мной, – сказала графиня, не оборачиваясь. – Когда они закончат, то пришлют за нами или известят.

– Я не понимаю, что происходит, – сказала Александра. Мельком оглядевшись, она увидела низкий стул без спинки и подлокотников и опустилась на него, сложив руки на коленях. Графиня прошлась туда-сюда, задержалась у кровати, провела рукой по покрывалу. Не глядя на Александру, Эшива сказала сухо:

– Мы узнали об их приходе за день. Я тут же послала гонца в Аккру, но не ведаю, добрался ли он. Я молила о помощи. Все мои сыновья вместе с мужем, и некому, кроме меня, было противостоять Салах ад-Дину.

– Вы не воин, – мягко произнесла Александра. – Вы женщина, как и я.

– Ах, милая моя, – бросила графиня, отошла к окну и отвернулась, – в Святой Земле даже моя ручная собачонка – воин. Здесь все должны быть готовы воевать, защищать то, что считают своим. Вот вы, – она наконец взглянула на Александру, – скажете мне, что случилось с вами?

– Скажу.

И Александра рассказала без утайки о том, что было с нею в последний год, – и о спасении, и о ребенке, и об отказе мужа, и о том, как Даниэль возвратился за нею, и о плене у Аз ад-Дина. Графиня слушала молча, не перебивая, а когда Александра закончила, сказала:

– Без сомнения, я помогу вам, если моя помощь потребуется. Подобный поступок вашего супруга мог бы считаться справедливым в Европе, но не здесь. Здесь иные законы, и согласно им мы и живем. – В голосе ее послышались нотки отчаяния. – Я даже не знаю, где мой супруг сейчас и что с ним!

– Я знаю, – торопливо произнесла Александра. – Говорят, наше войско стоит у Сефории.

– Откуда вам это известно?

– Даниэль услышал от гонцов, приехавших к Аз ад-Дину. Он хорошо умеет подслушивать.

Графиня помолчала и спросила:

– Вы знаете, кто этот человек? Тот, который спас вас?

– Он сказал мне, что вор, – ответила Александра, поколебавшись. – И так и есть. Ворует он легко и ловок невероятно.

– Это верно, – пробормотала Эшива.

– Вы знаете его? – удивилась Александра.

– Я видела его несколько раз. Он… иногда он оказывает услуги, необходимые нашим баронам. Но… – графиня скривилась.

– Он не нравится вам? Почему?

– У меня есть на то причины.

Александра была заинтригована, однако не решилась расспрашивать далее.

– Что с нами будет теперь?

Эшива отвернулась к окну.

– Со мною и с вами, моя милая, ничего не случится. Мои рыцари попали в плен на удобных условиях и обретут свободу, едва заплатят выкуп. А женщин султан не тронет. Салах ад-Дин справедлив. Он отпустит меня и вас, но оставит себе Тиверию.

Глава 21

Невозможное

Позже графиня Эшива проводила Александру в комнату по соседству; там можно было отдохнуть. Через некоторое время появилась и служанка, до смерти напуганная происходящим, но способная помочь госпоже переодеться и умыться. Она принесла еду – не столь обильную, какой потчевал пленников Аз ад-Дин, однако вполне съедобную. Исполнив все, что от нее требовалось, служанка ушла, и Александра осталась в одиночестве.

Она села на широкий подоконник и стала смотреть вниз, во двор; там стояли привязанные лошади, на чепраках – арабская вязь, на сбруе – бубенцы; прохаживались воины, громко переговаривавшиеся, смеявшиеся; подъехала телега, на которой были аккуратно сложены бочонки. Арабский мальчишка привел во двор флегматичного верблюда, нагруженного поклажей так, что самого животного почти не было видно. Победители обживали захваченную территорию.

Что же будет дальше? Атака Салах ад-Дина оказалась столь стремительна, что не все были готовы к ней, и хотя давно шли речи, что султан намерен вернуть себе Иерусалим, никто в это не верил. Как же – отдать сарацину самый святой город на земле! Салах ад-Дин уже терпел поражение несколько лет назад, и Александре хотелось бы верить, что сейчас будет так же. Но битвы не избежать. Султан нанес противнику звонкую пощечину, без особого труда взяв Тиверию, и не следует его недооценивать. Александра пробыла рядом с ним всего несколько минут, однако успела понять, что человек это выдающийся.

Она не могла думать о том, что станет с королевством Иерусалимским, и стала думать о том, что станет с ней.

Графиня Эшива уверила Александру, что, едва удастся уехать из Тиверии или же придут войска латинян и отберут город обратно, англичанка предстанет перед королем. Ги де Лузиньян, сказала Эшива, может, и правитель так себе, но он способен решить подобный вопрос так, как подобает рыцарю. И вот здесь начинались загадки.

Что может сделать король? Пожурить Гийома? Рассказать ему, что тот был не прав? Потребовать извиниться и принять назад супругу? Все это замечательно, однако… как жить дальше с тем, кто предал так больно и так страшно? Познав сладость любви, Александра сидела теперь в растерянности, не понимая, как поступить, даже если просьба ее будет удовлетворена. О расторжении брака и речи быть не может, вещь это неслыханная. Александра опасалась, что делом этим заинтересуется церковь, и не удастся избежать заключения в монастыре. Как можно томиться в келье после всего, что случилось? Годами прозябать в полутьме, увядать, зная, что рядом кипит жизнь, бешеная и свободная?

Теперь Александра гораздо лучше понимала, что значит обрести себя заново в Святой Земле. Ей многие говорили об этом – говорили, как, приехав сюда, человек будто рождается снова. И вот с нею тоже это произошло, только не сразу, а несколько лет спустя; эти годы Александра жила по привычным для нее законам, но Святая Земля выбрала момент и распорядилась ее судьбой так, как следовало. И что же делать теперь?

Если бы она могла хотя бы на миг поверить, что Даниэль мог бы принять ее, что она могла бы остаться с ним… Осталась бы? Она ведь все равно умерла для Гийома, тот так и сказал. А для Даниэля правил не существует. Он похож на эту землю, и он таким всегда останется. Александра полюбила его, пожалуй, и за это тоже.

Но Даниэлю не нужна обуза – а Александра непременно таковой станет. Она не сможет жить так, как он. Она не воровка, не ловкая особа, она знатная дама, которая привыкла управлять своими владениями, привыкла жить по-другому. И это ясно уже сейчас. У нее с Даниэлем разные дороги, как бы ни было больно.

А одна ли дорога у нее с Гийомом? И что отвечать, когда король спросит, какого решения Александра ждет от него?

Она не знала.

И она сидела неподвижно, и думала, и ничего не придумала.

А потом пришел Даниэль.

Он вошел без стука и запер дверь, опустив массивный засов. Александра отошла от окна и стояла посреди комнаты, ожидая, пока Даниэль подойдет.

– Я думала, сарацины все-таки не отпустят тебя, – сказала она с улыбкой, и от этой улыбки у Даниэля защемило сердце.

«Наслаждайся, пока можешь, – шепнул внутренний голос. – Владей ею. В эти краткие мгновения владей ею, не упусти свой шанс, да запомни покрепче, как однажды тебе повезло».

– Они смилостивились, – сказал Даниэль, остановился перед Александрой, протянул руку и погладил ее волосы, выбившиеся из-под чалмы над ухом. – Решили пока меня не казнить.

– И отпустили? Так вот отпустили?

– Я дал слово, все то же. Я не убегу и не причиню никому вреда.

– Они боятся, что ловкач Тайр зарежет Салах ад-Дина?

– Да, нехорошо получится.

Александра рассмеялась, и Даниэль улыбнулся тоже. Ему нравилось ее смешить.

– Что же теперь? Ты узнал? Ты ведь остался там.

– Я не рыцарь, потому меня быстро выставили. – Он прошелся по комнате и взял грушу с блюда. Подбрасывая желтобокий плод в руке, продолжил: – Однако кое-что мне известно. Салах ад-Дин, по всей видимости, надеется выманить армию короля сюда, поближе к Тиверии. Это не очень разумно. Воины султана засыпали все колодцы, какие смогли найти. Но все идет к тому, что войска встретятся не позже чем послезавтра. Если король Иерусалимский заупрямится и не двинется из Сефории, пожалуй, маневры могут затянуться еще на день-другой.

– А что решили насчет графини Эшивы… и меня?

– Салах ад-Дин получил послание от графа Раймунда. Тот беспокоится о судьбе супруги и просит своего старого друга отпустить ее. Думаю, султан так и поступит; я слышал, он собирается преподнести графине Триполийской щедрые дары и отпустить ее вместе с рыцарями к мужу, как только представится возможность. Однако сейчас она останется в Тиверии. И ты вместе с нею.

Даниэль надкусил грушу, оказавшуюся довольно твердой и не очень вкусной.

– Как ты умудряешься все это узнавать? – Александра покачала головой.

– Я же говорил тебе, что умею слушать.

– Да, ты говорил.

Груша Даниэлю окончательно разонравилась, и, не доев, он положил ее на стол.

– Пока я ждала тебя, я думала… – нерешительно произнесла Александра, сцепив пальцы. – Думала о том, что дальше.

Даниэль подозревал, что она об этом заговорит, и сейчас ответил спокойно:

– Тебе решать.

– Если бы было решение! – с отчаянием воскликнула она. – Я не могу его отыскать. Я потребую справедливости, но как мне оставаться с Гийомом? Я не вынесу даже его вида.

– Мне казалось, ты любила его.

– Я любила его, – согласилась Александра, – я думала так. Но после того как проснулась в Рабиуне, поняла, что любовь ушла. И теперь я не знаю, как мне вести себя и что с ним делать. Ведь Гийом предал меня. Я… я боюсь, что он сделает это снова.

– Он уже сделал, – хмуро произнес Даниэль, отвернувшись.

Нужно сказать ей. Теперь он понимал, что, умолчав ранее, может быть, сделал только хуже.

– О чем это ты? – с подозрением спросила Александра.

– Тот человек, которого я убил в оазисе, – сказал Даниэль, глядя на обкусанную грушу, – он пришел не грабить, а убивать. Тебя. Ты спрашивала, о чем мы говорили с ним, и я сказал тебе не всю правду. Этот человек был наемным убийцей, одним из лучших, и твой муж заплатил ему, чтобы он совершил то, чего не совершил я. Убил тебя.

Даниэль посмотрел на Александру – она стояла потрясенная и бледная, плотно сжав губы. Наконец она выдавила:

– Почему ты не сказал мне сразу?

– Я не желал тебя огорчать. Но сейчас я решил, что ты должна знать. Это знание может тебя спасти, если твой супруг решится повторить попытку. Пока я буду с тобой, ты можешь не бояться убийц, но однажды я уйду, и кто знает, что будет дальше.

– Ты… обманщик, Даниэль.

– Я плохой человек, и ты об этом знала.

– Нет, – она покачала головой, – человек ты как раз хороший.

Он удивился. До сих пор только Фарис говорил ему, что он хороший человек. Остальные… остальные просто его не знали.

Александра подошла ближе, еще ближе, еще, оказалась совсем рядом, обвила Даниэля руками и прильнула щекой к его груди.

– Ты умеешь слушать, Тайр, – прошептала она, – послушай мою правду. Я хочу, чтобы ты остался со мной.

– Это невозможно, – сказал Даниэль, взял ее за плечи и чуть отодвинул от себя. – Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Я понимаю, что могу быть счастлива, если ты рядом, а если он – нет.

– Счастье, – усмехнулся Даниэль, – о чем ты говоришь? Разве оно возможно в нашей жизни?

– Я думаю, да.

– Ты ничего не знаешь, леди Александра. Ты недавно приплыла из-за моря и не знаешь, как жестоко может поступить с тобою земля, которая только что щедро тебя одарила. И наоборот: пройдя через великие испытания, ты обретаешь награду. Ты год провела в подобии ада, но, кажется, ничему не научилась там. Я сам… – Он умолк, опасаясь сболтнуть лишнее. – Ты не ведаешь, как я живу, и Господь тебе в помощь, если ты узнаешь. Потому что не этого я бы желал для тебя.

Она услышала в его словах только то, что хотела услышать.

– Но ты был бы со мной? Если бы просто пожелал и к тому не имелось бы никаких препятствий… ты остался бы со мною?

Вот тут требовалось все его мастерство. Глядя в ее прекрасные прозрачные глаза, Даниэль твердо сказал:

– Нет.

«Господь, прости мне эту ложь».

– Я буду с тобой сейчас, – произнес Даниэль прежде, чем Александра успела что-то сказать, и поцеловал ее.

«Прости меня, Господь. И ты прости, моя госпожа. Прости».

Никому не было дела до пленников. Никто не пришел к ним, никто не звал. Графиня Эшива, по всей вероятности, отдыхала в своих покоях, а Салах ад-Дину и его приближенным и вовсе было не до того. Потому Александра и Даниэль оставались вместе – в этой чужой комнате, на чужом ложе и почти чужие друг другу.

Александра не стала больше ничего спрашивать. Она отдавала Даниэлю себя со всем пылом, на который была способна, но не задала больше ни одного вопроса, не стала говорить о будущем. Сейчас она лежала рядом и сонным голосом просила рассказать ей одну из чудесных бедуинских легенд, и Даниэль рассказывал, перебирая ее короткие волосы, которые ужасно ему нравились, и почти не понимая, что говорит. Потом он заметил, что Александра уснула.

Тьма сгустилась, и в темноте стало немного проще думать.

Даниэль понимал, что все решить нужно теперь. Он давно к этому шел, долгие годы. Некоторое время назад он вроде бы принял это решение, и все же колебался, и все же отступал каждый раз. Но далее тянуть бессмысленно. Либо он все переменит в ближайшие дни, – либо нет, и навсегда останется там, где сейчас.

Там, где свобода, где темнота закрывает все, где ты можешь исчезнуть в любой миг и ночной туман скроет тебя. Если шагнуть в сторону, окажешься на ярком солнце, и пути назад уже не будет. Он долгие годы не желал этого, удовлетворялся тем, что есть, однако теперь…

Теперь – Александра.

Она спала, трогательно прижавшись к нему, положив узкую ладошку ему на грудь. Сильная женщина, похожая на искристый горный ручей. Даниэль колебался и не готов был принять окончательное решение, пока обретался сам по себе, а нынче у него под боком спала Александра, и все переменилось.

Он не солгал ей, сказав, что она не знает его жизни. Александра лишь краем задела ее. То, что она может узнать, ей не понравится. Да, сейчас она влюблена, однако всему есть предел.

В этот миг Даниэль понял, что ему надлежит делать дальше, и начал молиться – так, как не молился, пожалуй, еще никогда.

«Господь, – говорил Даниэль про себя, – позволь мне сделать так, чтобы очиститься. Позволь мне прийти к самому себе так, как я того хочу. Позволь мне взять справедливость – ведь справедливости так чертовски не хватает сейчас. Если я буду справедлив, я стану тем, кем мне надлежит стать дальше. Пока я просто Даниэль по прозвищу Птица, но, Господь, прошу Тебя, умоляю, как никого и никогда не умолял…

Дай мне взлететь».

Глава 22

Войско

Второго июля Салах ад-Дин взял Тиверию.

Третьего июля пришла весть, что королевская армия двинулась от Сефорийских источников к Галилейскому морю.

Даниэль, услыхав об этом, только скрипнул зубами и ничего не сказал. Ловушка султана сработала.

Замысел Салах ад-Дина состоял в том, чтобы выманить многотысячную армию крестоносцев подальше от воды и встретить ее в пустынной местности, где воинам негде будет пополнить запасы. Колодцы были предусмотрительно засыпаны, а безрассудство некоторых латинянских военачальников вынудило армию выступить, чтобы поскорее вступить в бой с неверными. Войско Салах ад-Дина подтягивало подпруги, наполняло фляги и готовилось двинуться навстречу. Так как разведчики еще раньше проехались по местности и знали, как обстоят дела, султан намеревался встретить врага у Рогов Хаттина – среди скал, где латинянское войско окажется в наименее выгодном положении.

Все это Даниэль услыхал от Фариса, которого наконец разыскал на следующий день после прибытия в Тиверию. Тот ничуть не удивился, увидав друга, наоборот, обрадовался.

– А я все ждал, объявишься ты или нет, саиб. Поверить не мог, что пропустишь самое интересное. Какими путями?

– Я сопровождаю графиню де Ламонтань.

– Значит, она выжила? Рад это слышать, – и, судя по всему, Фарис действительно был рад. – Отведешь меня к ней попозже. Храбрую женщину нужно поприветствовать. Отсидишься в Тиверии или на войну поедешь?

– Если замолвишь за меня словечко перед Салах ад-Дином. Да?

– Ты ведь знаешь, он любит храбрецов. Но не позволит пленнику перейти на ту сторону и встать в строй врага, – усмехнулся Фарис.

– Я буду благодарен за возможность наблюдать. Какой из меня воин, к тому же сейчас.

Рана плохо заживала и разболелась, как назло.

– Ты мне все расскажешь, но позже. Я найду тебя. Будешь со своей женщиной?

– Пожалуй, что так.

– Ты сорвал цветок, а?

– Фарис!

Друг усмехнулся.

– Прости, саиб. Никак не могу поверить, что ты на такое решился ради нее. Но она того стоит. Я видел ее недолго, однако сила ее духа восхитила меня. Надеюсь, она смогла оправиться после того, что с нею случилось.

– Она больше воин, чем я, друг мой.

– Тогда она тебя завоюет, а? Или есть крепости, которые не сдаются?

Даниэль покачал головой и ничего не сказал на это.

Фарис исполнил свое обещание и чуть позже явился в комнату Александры. Та удивилась и обрадовалась, увидев его, и узнала сразу. Даниэль, который присутствовал при встрече, внимательно наблюдал за всем.

– Госпожа, – Фарис поклонился Александре. – Я рад видеть вас в добром здравии.

– Я тоже, – отвечала она в некотором замешательстве, разглядывая его наряд – кольчугу, расшитую рубаху, меч в ножнах за спиной. – Но что вы делаете здесь? Разве вы не… – она покосилась на Даниэля и решительно закончила: – Не вор?

– Вор, – отвечал Фарис с удовольствием, – да еще и наемник. В отличие от своего друга-франка я люблю лезть в самое пекло. Потому с удовольствием продаю свои услуги тем, кто в них нуждается. Салах ад-Дину понадобились верные воины, а у меня есть меч, и конь хорош.

– Что же, вы отправитесь в битву?

– Конечно.

– Я бы тоже хотела поехать, – сказала Александра. – Быть там поблизости, чтобы узнать, чем все закончится.

Даниэль уставился на нее, уверенный, что ослышался.

– Ты должна остаться с графиней Триполийской здесь, в Тиверии. Это безопасно.

– Мне все равно, безопасно здесь или нет, – сказала Александра, – ты-то ведь едешь? А ты охраняешь меня. Значит, и я поеду.

– Я тебя не охраняю, я тебя сопровождаю. Могу и не делать этого.

– Тогда я сама отправлюсь или попрошу господина Фариса помочь. – Александра ослепительно улыбнулась.

Даниэль застонал, закрыл лицо рукой и покачал головой.

– Скажи хоть ты ей, друг мой.

– Не понимаю, отчего ты отказываешь прекрасной даме, – провозгласил Фарис, ничуть не смущенный, – пускай едет, коли охота посмотреть. Послушает звон клинков, находясь в лагере. Салах ад-Дин примет ее в своем шатре.

Даниэль выразительно на него покосился.

– Салах ад-Дину, – сказал он с нажимом, – не до того. Кто поручится, что завтра он не проиграет битву?

– Если он проиграет, супруг графини быстро найдет ее. Или она – его. А ты получишь свою награду скорее. Не так ли?

И Фарис подмигнул Александре. Она посмотрела на Даниэля с самым невинным видом.

Так и вышло, в тот же день они выехали вместе с войском из Тиверии.

Казалось, султан ничуть не удивился, когда ему передали просьбу графини де Ламонтань; наоборот, сказал, что присутствие прекрасных женщин приносит удачу. Александра что-то сильно в этом сомневалась, однако ее пригласили в свиту, а вместе с нею и Даниэля. Он был хмур в последнее время, да и рана, судя по всему, его беспокоила: Александра заметила, как он морщился, когда садился верхом.

Графиня Эшива осталась в городе ожидать, чем кончится сражение; в любом случае султан обещал отпустить ее в Аккру. И, как и говорил, он преподнес ей богатые дары.

Тиверия, вернее, то, что от нее осталось, лежала теперь позади. Войско Салах ад-Дина двигалось навстречу войску короля Иерусалимского.

Султан, как сказал Александре Даниэль, обеспечил себе главное – тотальный перевес в легкой кавалерии, полный перевес в кавалерии вообще и значительный перевес в тяжелой кавалерии. Армия его была значительно подвижней, чем состоящая в большинстве из пехоты армия латинян. Рассчитывать заранее на успех он не мог. В сущности, все могло случиться точно так же, как и в предыдущие годы, – противостояние двух армий без полевого сражения. Они могли маневрировать днями и неделями, однако взятая Тиверия должна подхлестнуть короля Ги.

Ядро войска состояло из курдов, которым Салах ад-Дин безгранично доверял и во всем на них полагался, а они считали службу ему долгом перед своим народом. Отборная конница, таваши, наводила страх на тех, кто способен пасть духом. Бедуинов и волонтеров в армии изначально была половина всего войска; к таким волонтерам относился и Фарис. Поскольку Салах ад-Дин пошел в наступление не сразу, он успел получить пополнения из жаждущих джихада мусульман. Большую часть войска составляли тюркские солдаты, или, как их еще называли, сельджуки; в руках разбойников, вышедших из этого народа, Александра уже побывала, а потому неохотно слушала то, что ей о них говорил Даниэль. Однако он заверил ее, что Джабир из замка Ахмар и кавалерия, вооруженная дальнобойными луками, – это и сравнить нельзя. Даниэля, казалось, восхищала мощь врагов, но он с таким же восхищением говорил и о франкском войске. Ибо тяжелая рыцарская конница, ударявшая в лоб, неизменно обращала в бегство самых храбрых сельджуков.

Многие крестоносцы считали, что Салах ад-Дин действует по наитию и не планирует свои битвы; Даниэль полагал, что султан собирал войска, готовил припасы, провоцировал войну, выбивал союзников у Иерусалимского королевства – все ради одной цели: захвата всех земель, еще остававшихся под властью христиан. Султан не случайно осадил Тиверийскую крепость, тем самым он дал время королю Ги собрать силы и выступить в поход. Салах ад-Дин хотел именно полевого сражения, чтобы выманить гарнизоны из городов и крепостей и потом быстро их захватить.

Султан мог не просто легко оставить позади пехоту, он мог столь же легко ею пожертвовать при необходимости. Латиняне такого себе позволить не могли, ибо вся их тактика строилась на непрерывном взаимодействии пехоты и конницы, по отдельности они были обречены на гибель. Салах ад-Дин же мог распоряжаться одними всадниками регулярной кавалерии и конными бедуинами. Для полевого сражения этого ему вполне хватило бы. А пехоту можно было посадить в укрепленный лагерь возле источника воды.

Сейчас почти все войско, двигавшееся на врага, состояло из всадников. При необходимости в пешем строю могли биться тяжелые конники.

На ночь остановились недалеко от Рогов Хаттина. Это была местность, окруженная скалами, и получалось так, что армия латинян должна была прийти на стратегически невыгодную позицию – на высоты. Когда приблизились к тому месту, где завтра Салах ад-Дин намеревался дать решающую битву, Александра почувствовала, что ветер пахнет дымом. Фарис, ехавший рядом с нею, объяснил:

– Султан велел поджечь кустарник и траву, чтобы завоеватели наглотались дыма. Они шли целый день и сейчас очень устали, а воды у них почти нет. Изнуренные жаждой, они не способны подняться против нас. Ветер дует в их сторону, а перед ними простирается луг. Один из наших благочестивых воинов-добровольцев поджег траву, она тут же вспыхнула, и пламя окружило их. Завтра солнце довершит дело.

– Вы так уверены в победе? – спросила Александра. Ей стало холодно, несмотря на жару. Где-то там, среди войска на холме, ее муж, который дважды ее предал. Александра не могла без дрожи вспоминать, что сказал Даниэль о пришедшем убийце. Теперь непонятно, как оставаться с Гийомом наедине, как вообще выжить, пока Гийом жив. Он ведь… свернет супруге шею, а потом скажет, что произошел несчастный случай. Потому Александра старалась думать о чем угодно, только не об этом – слишком уж было страшно.

– Султан уверен. Аллах благоволит нам.

– Ты же знаешь, что настроение Бога переменчиво, – бросил Даниэль. Фарис на то ничего не ответил.

Александре казалось странным видеть этих двоих ловких воров в окружении воинов. Фарис, впрочем, выглядел так, как будто родился с мечом за спиной, а вот Даниэль тут не на месте. Александра научилась немного разгадывать выражение его лица и сейчас могла сказать, что Даниэль чем-то сильно недоволен. Тем, что она отправилась вместе с ним?..

– Ты сердишься на меня? – спросила она, когда они ненадолго остались наедине в шатре, вновь любезно предоставленном для Александры Аз ад-Дином.

– Нет, – спокойно отвечал Даниэль, – я беспокоюсь.

– Скоро все решится. Я хочу знать как можно скорее, если Гийом падет в бою…

– Ты никогда не видела поля боя, Александра.

– Значит, ты поможешь мне.

Он промолчал, но она поняла: да, поможет.

Это была последняя ночь, которую они должны провести вместе; дальше, что бы ни случилось, судьба разведет их. Александра сидела одна в шатре и ждала. Она отказалась от предложения отужинать с Аз ад-Дином, по-прежнему трогательно заботившимся о своей пленнице, не вышла наружу, потому что ей казалось, будто дым становится все гуще; она ждала Даниэля. Где он пропадал, Александре было неведомо. Она знала точно, что он не уйдет, так как дал слово, а кодекс чести есть даже у бесчестных. Впрочем, Даниэля бесчестным не назовешь.

Он пришел далеко за полночь, после того как отзвучала последняя молитва. Александра молча в темноте потянулась к нему, но Даниэль отстранился, сел рядом, взял ее за руки.

– Послушай, – проговорил он негромко, – что бы ни случилось завтра, я не оставлю тебя, пока не закончится дело. Пока король не скажет, как это решить. Или… судьба не скажет.

– Что станет с нами? – прошептала Александра. – Даниэль, что же будет?

– Я не знаю, – ответил он тоже шепотом, – но Господь решит. Сейчас можно на него положиться.

– Мне кажется, я сегодня потеряю тебя.

– Нельзя потерять то, что не твое, Александра. Как и я не могу тебя потерять. Мы не принадлежим друг другу, и между нами…

– Между нами ничего нет, – прервала она его, – сейчас и здесь – ничего.

Больше они не говорили.

Глава 23

Рога Хаттина

Было очень жарко и влажно, и Александра постоянно тянулась к фляге; Даниэль не останавливал женщину. К счастью, у них воды достаточно, а вот у латинянского войска, как доносила разведка, ее не имелось вовсе. Мусульмане же были веселы и довольны: они уже успели причинить врагу немало неприятностей. На всем пути следования войска от Сефории мелкие отряды сарацин то нападали, то откатывались назад – как шавка, которая кусает за ноги проходящих людей. Это была одна из любимых сарацинских тактик, и сейчас они пользовались ею вовсю. Свежие, на быстрых конях, они уходили обратно к озеру или к незасыпанным колодцам, чтобы передохнуть и напоить лошадей. По мере того как солнце поднималось по небу и становилось все жарче, воины начинали плескать водой на свои кольчуги и доспехи; вода шипела, от железа поднимался пар. Ветер дул в спину сарацинам, что укрепляло их стратегические позиции.

Даниэль вместе с Александрой приехал на пологий холм; там стояли походные шатры мусульманских военачальников и открывался вид на поле, где должна была свершиться битва. Спешившись, но оставив коней поблизости, пленники вошли в милосердную полотняную тень, где могли сесть на низкие стулья и наблюдать за происходившим. Салах ад-Дин с его военачальниками находился ниже, на склоне холма, верхом; Даниэль видел отсюда желтое знамя, трепещущее над головой султана. Видел он и латинянское войско, почти скрытое дымом, но еще не ушедшее, готовящееся к сражению. Чем завершится этот день?..

Войско султана было огромным; гарцевали мамлюкские конники, дожидалось своего часа ополчение, приведенное эмирами провинций, и некоторое число племенных ополчений кочевников – вместе тысячи и тысячи.

– Я еще ни разу не видела такого войска, – произнесла леди Александра тихо.

– Христиане несут Животворящий Крест, – сказал Даниэль, – и верят, что он поможет. Хотя положение незавидное.

– Что станет, если Салах ад-Дин победит?

Даниэль пожал плечами.

– Он отправится дальше.

Уже после Александра узнала, как все происходило; какие шаги привели к поражению христианского войска и победе Салах ад-Дина. Все сложилось вместе – и разобщенность командиров латинян, и нерешительность Ги де Лузиньяна, не посмевшего отказать ни графу Раймунду, настаивавшему на том, чтобы войско оставалось у Сефории, ни его злейшему врагу Жерару де Ридфору, магистру тамплиеров. В результате верх одержал магистр, уговоривший короля еще до рассвета третьего июля двинуть армию на войска сарацин. Весь день франки шли, не имея возможности пополнить запасы питьевой воды, и многие кони пали. Вечером же, когда латиняне достигли Рогов Хаттина, воины Салах ад-Дина подожгли траву и кустарник вокруг лагеря латинян, а потом обстреляли их из луков и арбалетов. Едва наступил рассвет, Ги принял решение атаковать войска султана, и брат короля Амори повел первые эскадроны в бой. Раймунд Триполийский, как владетель захваченных земель, принял на себя командование авангардом и первой линией атаки. В арьергарде встали Балиан д’Ибелин и Жослен Эдесский со своими рыцарями.

Однако едва они выстроились для атаки, свершилось предательство: шестеро рыцарей из войска Раймунда покинули строй и перешли на сторону мусульман; они были немедленно доставлены к Салах ад-Дину. Выслушав их и вняв совету напасть немедленно, султан двинул свои войска на врагов. Раймунд атаковал, однако сарацины окружили рыцарей, и началась кровавая битва.

Даниэль и Александра видели ее издалека и слышали шум, как будто рокотал океан. Подвластный своей привычке и умению слышать то, что необходимо, Даниэль выхватывал из громких криков гонцов крупицы сведений, и по всему выходило, что христианам в этой сече приходится несладко.

И, наконец, после полудня, через семь часов после начала битвы, участь войска латинян была решена окончательно. Гонцы принесли весть, что королевская пехота ушла в сторону Галилейского моря и укрылась на низком холме. Король присылал к ней гонцов, но пехотинцы отказались сражаться, оправдываясь тем, что их мучит жажда. Там они и сидели, пока не были окружены и разгромлены мусульманами. Кавалерия же потерпела сокрушительное поражение прямо у Рогов Хаттина.

Салах ад-Дин в сопровождении нескольких военачальников, что уже успели возвратиться из боя, вернулся к своему шатру. Спрыгнув с коня, которого тут же увели слуги, султан прошел в шатер и, увидев гостей, глубоко поклонился им. Даниэль встал навстречу, Александра же продолжала сидеть; ее била дрожь. Черные глаза Салах ад-Дина смотрели прямо на нее, и была в этом взгляде такая неукротимая сила, что хотелось склониться перед нею. Но Александра не опустила голову, хотя страх стал еще сильнее. Она увидела, что вместе с султаном к шатру возвратился и Фарис.

– Аллах был милостив к нам сегодня, – произнес Салах ад-Дин, ни к кому толком не обращаясь, – и даровал победу. Это великий день. – Снова взглянув на Александру, султан обратился уже непосредственно к ней: – Мы пленили многих рыцарей; скоро их приведут сюда. Ежели среди них окажется твой супруг, ты сможешь решить его участь, госпожа.

– Что будет с ними? – спросил Даниэль.

Слуга подал Салах ад-Дину кубок с водой, и султан, отпив несколько глотков, сказал негромко:

– Я предложу им выбор. Кто сделает его верно, останется жить.

Даниэль покачал головой и, возвратившись к Александре, встал рядом с нею; она тихо спросила:

– Что это значит?

– Это значит, что рыцарям предложат либо выкупить себя за большие деньги, либо перейти в мусульманство, либо избрать смерть, – так же тихо ответил Даниэль. – Султан, возможно, отпустит тех, кто сражался с Балианом или Раймундом, но тамплиеры так легко не отделаются.

– Тамплиеры слишком много беспокойства причинили, – хмуро сказал Фарис, который подошел ближе. – В плен взяли Рено де Шатильона. Я своими глазами видел его.

– А моего… супруга? – дрогнувшим голосом спросила Александра.

Фарис покачал головой.

– Его я не видел.

– Ты был там, – обратился к нему Даниэль, – ты… знаешь, кто убит?

Александре показалось, будто вопрос этот весьма волнует ее спутника, и она приподняла брови, однако, по всей видимости, волнение объяснялось тем, что Даниэль беспокоился за свою судьбу.

– Я знаю, что друзья Салах ад-Дина живы, – усмехнувшись, бросил Фарис. – Поговаривают, Раймунда Триполийского султан приказал выпустить из окружения. Говорят, граф ранен. Еще жив Балиан, и он вместе с Раймундом и горсткой рыцарей ушел по дороге на Аккру. Они встанут лагерем тут неподалеку, чтоб понять, как станет Салах ад-Дин действовать дальше. Ну и короля хорошо бы дождаться.

– Король… он в плену? – ахнула Александра.

Фарис кивнул и указал куда-то:

– И его брат Амори, и многие еще. Взгляните, госпожа. Вон их ведут.

И верно, на склоне холма показалась внушительная процессия. Пленных рыцарей, на большинстве котт которых был нашит крест, вели к шатру. Их было много, очень много, больше двухсот, а может, и трехсот; возможно, и другие пленники были – только сначала привели этих. Ветер уже развеял дым, и стало легче дышать. Александра поднялась, чтобы лучше видеть, и, не отдавая себе в том отчета, взяла Даниэля за локоть.

– Фарис, – сказал Даниэль, – я прошу тебя теперь о том, о чем мы уговорились.

– Хорошо, саиб.

Фарис отошел, сказал несколько слов Салах ад-Дину, и султан кивнул, – после чего араб растворился в собравшейся толпе.

– Куда он направился?

– Если твой муж жив, Фарис отыщет его. Если же среди пленных его нет, то либо он на поле битвы – и тогда я туда отправлюсь, чтобы найти его тело, либо с теми, кто ушел. Султан дал мне позволение выяснить это, а Фарис предложил свою помощь. Он сделает это быстрее, – Даниэль положил свою ладонь на ладонь Александры. – Скоро все завершится.

– Этого я и опасаюсь, – пробормотала она, однако немного успокоилась. Даниэль убрал свою ладонь и сделал шаг в сторону, а потом назад, уходя Александре за спину.

Салах ад-Дин же стоял, ожидая, пока голова колонны пленных не приблизится. Здесь под стражей шли те, кого Александра знала и видела не раз: король Иерусалимский Ги де Лузиньян, выглядевший сейчас так, как выглядят действительно побежденные: голова опущена, движения неуверенные; скандально известный Рено де Шатильон, лютый враг Салах ад-Дина; и магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, тоже враг, но уже Раймунда Триполийского. Вчера графиня Эшива весьма едко отзывалась об этом господине, свою вражду с соотечественником ставившем выше интересов королевства. Всех троих подвели к шатру, отделив от основной массы пленных рыцарей, и поставили напротив султана, который взирал на них с невозмутимым спокойствием.

– Вы потерпели поражение, – наконец молвил Салах ад-Дин. – Что желаете вы сказать мне?

– Сдохни, сарацинский пес, – буркнул Рено де Шатильон и плюнул под ноги султану. Судя по всему, сражался Рено до последнего: его доспехи и котта были в крови. Жерар де Ридфор выглядел не лучше.

– Ты, Рено… – проговорил султан, обращаясь к старому врагу. – Чаша моего терпения давно переполнена. Ты преступил все законы, какие мог преступить.

– А разве я не поклялся резать вас, собак, без законов? – дерзко отвечал Рено де Шатильон. – Так эту клятву я исполнял исправно! Перед Господом я чист. Господь знает, а большего мне и не надобно.

Салах ад-Дин помолчал, потом произнес вкрадчиво:

– А что, господин Рено, если бы я сейчас был твоим пленником, а не ты моим, как бы ты тогда поступил со мной?

– Если бы ты был моим пленником, – сказал Рено, вскинув голову и ощерившись, – я бы отрубил тебе голову.

Ни мгновения не медля больше, Салах ад-Дин шагнул вперед; с сухим шелестом вылетел из ножен сверкающий меч и обрушился на шею Рено де Шатильона. Фонтан крови ударил из его разрубленного горла; кровь забрызгала султана и тех, кто стоял рядом. Александра зажала рот рукой, король отшатнулся. Магистр тамплиеров вполголоса выругался. Тело Рено стало заваливаться на бок, и его подхватили верные слуги султана. Салах ад-Дин наклонился, смочил кровью врага палец и провел им по лицу в знак того, что месть свершилась.

– Отрубите ему голову и вздерните на копье, – велел султан. – Я уже решил, что с нею сделаю.

Воины поволокли тело прочь, и все проводили глазами то, что уже не являлось Рено де Шатильоном – злым, дерзким, не признающим законов.

Салах ад-Дин обратил свой взор на остальных.

– Ты поторопился, – произнес султан, глядя на короля, – но, несмотря на то что ты сделал, я готов говорить с тобой и обсудить условия, на которых тебя отпущу.

– А мои воины? – спросил Ги де Лузиньян, бросив выразительный взгляд назад. – Их ты тоже отпустишь или выкуп потребуешь? Или казнишь, как Шатильона?

– Я буду говорить с ними. С каждым. Что каждый выберет, то и получит. Обещаю быть справедливым, но не обещаю быть милосердным. А теперь войди в мой шатер, враг мой, и посмотри, что я решу.

Глава 24

Вызов

И тут Александра увидела.

Она увидела, что идет Фарис, за ним – два воина-мамелюка, а между ними – ее супруг, граф Гийом де Ламонтань.

И Даниэль тоже увидел.

Король и магистр вошли в шатер, сели, куда им указали, и приготовились ждать. Ги де Лузиньян бросил на Александру безразличный взгляд и отвернулся – то ли не узнал, то ли был занят своими мыслями. Салах ад-Дин же, увидав Фариса и тех, кто шел с ним, усмехнулся и обратился к Даниэлю:

– Что ж, Тайр, ты просил выслушать тебя, если этого человека отыщут. Так это он?

– Это он, – подтвердил Даниэль и посмотрел на Александру.

Она сделала шаг вперед, и тут Гийом тоже увидел ее. Глаза его вспыхнули такой отчаянной злобой, что Александра остановилась, будто споткнулась. Как тогда, в полуразрушенном крестьянском доме близ деревушки Рабиун.

– Это мой супруг, граф де Ламонтань, – произнесла она тем не менее четко и громко, и тут уже все посмотрели на нее – и король, и магистр тамплиеров, и те пленные рыцари, что стояли ближе. – Мой супруг, который бросил меня в пустыне и сказал, что я мертва для него. Мой супруг, который прислал убийцу, когда понял, что я жива и могу возвратиться и все рассказать.

– Моя дорогая жена, – сказал Гийом, и губы его скривились. Султана он словно бы и не замечал, все внимание графа было приковано к Александре. – Как странно встретить вас здесь, в шатре нашего врага.

– Ты враг мне, это верно, – вмешался Салах ад-Дин, – а женщина эта и ее спутник – не пленники мои, но гости. Я отпущу их, как только завершу мои дела здесь. И моя гостья рассказала мне, как ты с нею поступил. Это недостойно мужчины.

– Она опозорила меня! – бросил Гийом. Одежда его была забрызгана кровью, уже засохшей на такой жаре, и на щеке красовался глубокий порез. – И она заслуживает смерти.

– Ты не вправе убить женщину и не вправе так решить.

– Вправе я или нет, решать моему королю!

– Нет, – сказал Салах ад-Дин, – не сегодня. Сегодня твой король – мой пленник и не станет решать, а я делаю подарок тому, кого знаю. – И он вновь посмотрел на Даниэля. – Ты волен выбирать, Тайр. Чего ты хочешь? Чего хочешь ты, госпожа?

Александра покачала головой; она до сих пор не знала, как поступить. Что значит – справедливость? Что значит – попросить Салах ад-Дина о милости? Он способен на все; только что на ее глазах он убил Рено. Значит, и Гийома убьет, если Александра так скажет. Но она не сможет жить дальше, так сказав, ибо чем она тогда будет лучше своего супруга? Это путь в темноту.

– Александра, – тихо сказал Даниэль, – ты знаешь, как поступить?

– Нет! – в отчаянии прошептала она. – Нет, я не знаю!

– Хорошо, – сказал он уже громко, и в глазах его вдруг вспыхнули огоньки, которых Александра никогда дотоле не видела, – потому что тогда я знаю.

Даниэль шагнул к Салах ад-Дину и, коротко поклонившись ему, произнес:

– Господин, я хочу восстановить справедливость. Для этого я здесь. Позволь мне сразиться в честном бою с этим рыцарем, и пускай Бог решает, кто из нас прав.

– О нет, – выдохнула Александра.

– Сражаться с тобой? – презрительно бросил Гийом. – Я не стану.

– Ты трусишь? – спокойно спросил у него султан.

– Трусость тут ни при чем. – Гийом сплюнул, совсем как Рено несколько минут назад. – Этот человек – обычный вор, шваль. Я рыцарь, подданный короля Иерусалимского. Я не унижусь, выходя на бой с тем, кто даже удара моего недостоин.

– Это так, – заговорил вдруг Ги де Лузиньян, и все взгляды обратились к нему. – Сюзерена графа де Ламонтаня сейчас тут нет, но я могу решить за него. Никто не бьется с ворами в поединке, никто не выходит с мечом против человека из низших. Это против законов чести.

Салах ад-Дин, еле заметно улыбаясь, посмотрел на Даниэля.

– Ты можешь решить этот вопрос, Данияр Тайр?

– Разве что кто-то выйдет биться за него, – сказал магистр де Ридфор, которого происходящее, похоже, даже забавляло. – Если какой-то рыцарь согласится сражаться за этого вора, как вы его зовете, поединок может состояться. За честь дамы.

– Господин, – обратился Даниэль к султану, – позволь мне ненадолго покинуть лагерь, и я обещаю: когда я вернусь, вопрос будет решен.

– Я дам тебе сопровождение, – бросил Салах ад-Дин, ничуть не удивленный просьбой.

– Позволь мне, господин, – сказал Фарис, и султан кивнул.

Даниэль повернулся к Александре и негромко сказал ей:

– Жди. Я вернусь.

После чего быстро ушел, словно растворился среди воинов, окружавших шатер. Фарис ушел вместе с ним.

Александра, обессиленная, вновь опустилась на стул. Гийом пожирал ее мерзким взглядом, и она старалась не смотреть на него.

Что задумал Даниэль? Наверное, у него есть какой-то знакомый либо среди пленных, либо среди тех, кто плена избежал. Рыцарь, который согласится выступить против Гийома в поединке. Сам Даниэль сражаться не сможет, ведь он действительно никто для знатных людей, восседающих здесь сейчас. Даже то, что Гийом в плену, а Салах ад-Дин может решить его судьбу, как захочет, ничего не дает. Это будет… просто убийством. А Даниэль, как понимала Александра, хотел справедливости.

Откуда в нем это? Зачем он так поступил?

Ведь если бы даже он мог выйти против Гийома, он не умеет сражаться так, как Гийом. Он вор, который привык биться кинжалом. Даниэль сам смеялся, говоря, что у него даже меча нет. Значит, он отыщет человека, который рискнет своею жизнью, чтобы Александра могла уйти отсюда с гордо поднятой головой…

Именно сейчас было так жаль, что Гийом не пал на поле боя. Насколько было бы проще.

Но Гийом оставался тут, смотрел на жену с ненавистью, а Салах ад-Дин так и не пригласил его войти в спасительную шатровую тень. Султан сел в принесенное слугами кресло, и к нему стали по одному подводить пленных, которым предлагался выбор. Кому-то уплатить выкуп золотом, кому-то – перейти в мусульманство. Мрачные тамплиеры отказывались принять чужую веру, Салах ад-Дин щелкал пальцами, и пленников уводили. И даже Александра понимала, что их ждет смерть.

Оставалось сидеть, сцепив пальцы, и ждать, ждать, ждать…

– Ты и меня слегка удивил, саиб, – сказал Фарис, когда они уже выезжали из лагеря. – Мог бы шепнуть хоть словцо, и я прирезал бы этого песьего сына прежде, чем он дошагал до султана.

– Это не твоя битва, друг мой. Только моя.

– И меня бы мог попросить биться.

– Нет.

Фарис прекрасно знал, что так и будет, но все равно протяжно вздохнул.

– Что ж, если ты так решил…

– Едем скорее.

Они пересекли линию дозоров и галопом погнали лошадей по широкой дороге, вьющейся меж холмов. Ехали недолго: лагерь побежденных латинян, тех, кому удалось – или было позволено – уйти из окружения, лежал чуть дальше, но уйти к самой Аккре или обратно к Сефории они не успели. Внушительная всего несколько часов назад, теперь армия представляла собою жалкое зрелище. Слишком многие полегли у Рогов Хаттина, слишком тяжело дался христианам этот день.

– Говорят, Животворящий Крест тамплиеры спрятали! – крикнул Фарис. – И теперь найти не могут. Вот почему ваш магистр такой довольный – святыня в руки султану не попадет.

– Когда они успели? – крикнул Даниэль в ответ.

– А ночью, под покровом темноты и дыма. Патриарх сказал, что болен, и на битву не поехал. Его заместитель, терзаемый дурными чувствами, зарыл Крест где-то в песках. Те, кто остался в живых, должны откопать. Пока такой возможности нет.

Дозоры заметили всадников, когда до лагеря оставалось всего ничего – настолько растерянны были проигравшие. Выехавшим навстречу Даниэль сказал несколько слов, и двое визитеров были незамедлительно пропущены. Оглядевшись, Даниэль увидел палатку, над которой полоскался нужный ему флаг, и направил Джанана туда. Фарис с любопытством оглядывался; на него посматривали косо, однако никто не решился на враждебные действия. Должно быть, приняли за посланца Салах ад-Дина.

У палатки было много народу; кто-то не обратил на Даниэля внимания, кто-то наградил неприязненным взглядом, кто-то – любопытным. Спешившись, Даниэль бросил поводья Джанана Фарису и попросил:

– Подожди меня тут.

– Хорошо, саиб.

Стражники, конечно, узнали его, один дернулся, чтобы войти и доложить, однако Даниэль махнул рукой и вошел без доклада. В шатре толпился народ, и новоприбывшего заметили не сразу, а когда заметили, умолкли и все к нему обернулись. Даниэля интересовал только один человек, сидевший сейчас в кресле, тяжело привалившийся к его деревянной спинке. Пройдя между молча расступившимися людьми, Даниэль опустился на колено перед этим человеком, но голову не склонил. Глядя прямо и спокойно, Даниэль произнес:

– Я вернулся. Выполни то, что ты обещал мне.

Человек усмехнулся, поскреб грязными пальцами щетинистую щеку.

– Уверен? Сейчас?

– Да, – сказал Даниэль, – сейчас. Это не может ждать.

– Хорошо, – отвечал ему человек, – значит, так тому и быть. Время пришло, – и, улыбнувшись Даниэлю – в первый раз по-настоящему улыбнувшись! – добавил: – Встань. Ты получишь то, чего хочешь.

У Александры болела голова.

Рыцари останавливались перед Салах ад-Дином, и казалось, скорбному этому шествию не будет конца. Султан отправлял их на смерть, и лицо его оставалось непроницаемым. Так хочет Аллах. Аллах сегодня одолел Бога. И не правы еретики, шепчущие, что Аллах или Бог – все едино.

Не едино, могла бы сказать еретикам Александра. Нет.

Гийом так и стоял рядом с шатром, и яростное солнце пекло непокрытую голову графа.

Александра сцепила пальцы так, что, казалось, теперь расцепить не сможет. Даниэль все не возвращался. Текли минуты, и Александра не знала, сколько времени прошло; наверное, около часа. Послеполуденная молитва уже отзвучала, а до той, что читают до захода солнца, было еще далеко. Суд Салах ад-Дина мог тянуться долго, очень долго. Король и магистр о чем-то негромко переговаривались, но Александра не слышала их слов.

Только бы Даниэль вернулся с воином в два обычных человеческих роста, наделенным волшебной силой, и этот воин прибил Гийома, как муху. Александра не могла недооценивать своего мужа. Он был хорошим рыцарем и выжил в сегодняшней сече, не получив тяжелых ран. Гийом привык сражаться, и слабый не устоит против него. Александре оставалось верить в благоразумие Даниэля.

Прошло, кажется, часа два, прежде чем Александра уловила какое-то движение среди мусульман и увидела, как трепещет вымпел на древке копья; приближались всадники. Салах ад-Дин, только что решивший судьбу очередного тамплиера, отказавшегося принять чужую веру, сделал знак, чтоб больше пока никого не подводили, и обратился к Александре:

– Похоже, твой защитник возвращается, госпожа.

– Все-таки притащил кого-то, – скривился Гийом, услышавший эти слова. – Что ж, этот глупец умрет, не поняв, как его обманули.

Салах ад-Дин же продолжал улыбаться. Александре не нравилась эта тонкая улыбка. Графиня де Ламонтань встала и вышла вперед, чтобы скорее увидеть, кого привел с собою Даниэль.

Воины, стоявшие поблизости, расступились, пропел рожок. Александра увидела приехавший отряд и… не поверила своим глазам.

Впереди ехали Даниэль и Фарис, широко улыбавшийся, за ними – молоденький оруженосец с копьем, на котором трепетал вымпел, и сзади – еще несколько рыцарей. Но смотрела Александра лишь на Даниэля. На Даниэля, изменившегося почти до неузнаваемости. На Даниэля, теперь не похожего на себя – вора, странника пустыни.

Теперь на нем была прочная новая кольчуга, чьи рукава блестели, как блестит чешуя только что пойманной рыбы; а поверх кольчуги – котта с нашитым на нее гербом. На красном поле золотом сиял крест с трехконечными навершиями, похожими на маленькие короны, перечеркнутый перевязью, и, прежде чем Александра успела удивиться, понимание пришло к ней.

Перевязь. О Господи.

«Господи, Господи, помоги мне. Господи, почему?!»

Тишина стала такой осязаемой, что слышно было, как позвякивают колечки в лошадиной сбруе. Даниэль остановил Джанана, спрыгнул с него и пошел к Салах ад-Дину, все так же улыбавшемуся своей кинжальной улыбкой; подойдя, Даниэль поклонился ему, а затем, выпрямившись, произнес четко и громко, и голос его далеко разнесся над Хаттинским полем:

– Я, Даниэль де Фонтен, с нынешнего дня и навеки признанный бастард Раймунда Третьего из Тулузской династии, графа Триполи, князя Галилейского и Тиверийского, именем моего сюзерена и с его позволения прошу и требую поединка с графом Гийомом де Ламонтанем за честь его жены, Александры.

Глава 25

Поединок

Салах ад-Дин встал из своего кресла.

– Наконец я могу приветствовать тебя так, как подобает. Отныне и навеки, Данияр Тайр. Будь моим гостем, и просьбу твою я удовлетворю.

Александра взглянула на Гийома – тот был ошеломлен; а вот король и магистр удивленными не выглядели. Ги скривился и отвернулся, Жерара де Ридфора же, казалось, происходящее забавляет.

– Этого не может быть! – выкрикнул Гийом. – У моего сюзерена, графа Раймунда, нет сыновей, помимо пасынков – сыновей графини Эшивы!

– Не может быть, Гийом, вот как? – произнес магистр тамплиеров. Он не любил графа Раймунда и всех вассалов его тоже не любил, разбора между ними не делая. – А я вижу на боку этого человека меч, и меч этот мне знаком. Не им ли бился Раймунд несколько часов назад, прежде чем бежал с поля боя?..

– Только ваше бедственное положение, магистр, и просьба моего отца не задираться с вами останавливают меня от того, чтобы ответить вам, как вы того заслуживаете, – холодно произнес Даниэль. С момента своего появления на Александру он не взглянул ни разу. – Именно ваши поспешные действия послужили причиной сегодняшнего поражения. Но сейчас не место и не время это обсуждать. Я просил, и мне не было отказано. Граф де Ламонтань, – теперь он смотрел прямо на Гийома, побелевшего от злости, несмотря на жару и опаленную солнцем кожу, – теперь вы будете сражаться со мною. Так сказал ваш и мой сюзерен. Так говорит тот, кто пленил вас, а меня назвал гостем. Так говорю я. Ничем для того, что вы называете вашей честью, не оскорбительно ответить на вызов. Трусостью будет его не принять.

Александра не верила своим ушам и глазам; она не знала этого Даниэля, совсем другого Даниэля, говорившего, как говорит рыцарь. Так вот почему его речь была такой правильной. Вот почему ей казалось, что он благороден. Это не только приобретенное – это врожденное. Кровь тулузских владык, кровь графа Раймунда, одного из самых благородных людей, каких Александра знала.

Кровь ее сюзерена.

– Дайте мне меч! – прохрипел Гийом. – Верните мой меч, и я прикончу ублюдка!

Салах ад-Дин махнул рукой, и один из телохранителей подал меч графу де Ламонтаню; Гийом стремительным движением вытащил его из ножен, хищно ощерился и бросил:

– Ну что, бастард? Или ты горазд только словами бросаться?

Даниэль молча еще раз поклонился султану, затем – королю, принявшему этот знак равнодушно, а затем посмотрел на Александру и поклонился и ей. Она молчала, не зная, стоит ли сказать ему что-то, и понимая: все стремительно становится не так, ибо Даниэлю не устоять против Гийома. Он меньше, слабее, он не воин, он…

Александра прошептала одними губами:

– Я люблю тебя. – И это увидел один только Даниэль, и он угадал, что она сказала. Быстро и еле заметно ей улыбнувшись, он кивнул и сбросил на руки Фарису тяжелый расшитый плащ, на котором также искрился герб Раймунда. Затем, отстегнув ножны, Даниэль извлек из них длинный сверкающий меч с узорной рукоятью и крупным изумрудом в навершии. Люди расступились, освобождая пространство перед шатром; Даниэль поднял меч и на мгновение прижался губами к сверкающей стали. Фарис негромко что-то сказал другу и отошел к Александре; она посмотрела на ворох дорогой ткани в его руках.

– Не бойтесь, госпожа, – шепнул Фарис, – все закончится быстро. Они не смогут биться долго на такой жаре.

Александра покачала головой.

Гийом не стал дожидаться, пока противник встанет напротив, и кинулся на него, издав боевой клич. Мечи сшиблись, выбив сноп искр, бледных при солнечном свете. Даниэль блокировал первый удар весьма умело, а затем нанес ответный, но Гийома так легко не провести. Он тренировался часами у себя в замке.

Конечно, Даниэль бился хуже графа. Конечно, он держал в руках не привычный кинжал, которым так ловко упокоил наемного убийцу, а тяжелый боевой меч, которым сражаются конные рыцари. Изумруд в навершии вспыхивал, словно глаз дракона, и Александра почти не могла дышать, когда сталь ударялась о сталь. Дзынь, дзынь! – очередной сноп искр в желтом воздухе, противники тяжело дышат, по лицам их градом катится пот. Мгновения, казалось, тянутся, словно загустевший мед. Александра боялась, что Даниэль сейчас упадет – пару раз он опасно пошатнулся – ведь он ранен, и рана не зажила. Гийом же рассмеялся хриплым смехом и выкрикнул очередное оскорбление. Даниэль смолчал, берег дыхание.

Дзынь! Меч Гийома скользнул по мечу Даниэля, обрушившись на плечо противника, но кольчуга смазала удар. Тем не менее Даниэль вновь пошатнулся и едва устоял на ногах.

– Я-эбн эльмитнека[18], – пробормотал рядом Фарис.

Даниэль сделал пару шагов назад, закружил, отдыхая, а Гийом, засмеявшись, снова пошел на него.

– Испугался смерти, бастард? Не бойся. Тебе повезло, ты умрешь быстро.

И они сшиблись снова, и мало кто понял, что произошло. Просто Даниэль вдруг стал стремителен, как падающий сокол, и двинулся вперед так, будто и не было на нем тяжелой кольчуги, а в руках – тяжелого меча; Александра ни разу не видала, чтобы воин так двигался. Поднырнув под занесенный меч Гиойма, Даниэль ударил от души, и сталь меча скрежетнула о сталь кольчуги. Первым ударом Даниэль не пробил ее, зато пробил вторым. Меч с изумрудом в рукояти вошел в грудь Гийома, лезвие вышло сзади, а кровь ударила в Даниэля, оказавшегося с противником лицом к лицу. Гийом, донельзя изумленный таким поворотом дела, схватился левой рукой за рукоять меча в своей груди, но было поздно. Прежде чем глаза его успели остекленеть, Даниэль выдохнул ему в лицо:

– Ты проиграл, предатель.

После чего одним резким движением высвободил меч, и тело Гийома тяжело упало на сухую твердую землю. Из-под него сразу побежали темно-красные ручейки, обрастая пылью.

Даниэль же, сделав пару шагов к Александре, тоже пошатнулся и, не устояв, упал на колени, воткнув в землю перепачканный кровью меч и так удержавшись. На котте проступило темное пятно – там, где была незажившая рана. Подняв голову, Даниэль выговорил:

– Ваша честь спасена, госпожа, – после чего медленно завалился на бок.

Салах ад-Дин распорядился выделить паланкин, чтобы Даниэля доставили обратно в Тиверию. Фарис вызвался сопровождать друга и графиню де Ламонтань; рыцари графа Раймунда, приехавшие вместе с Даниэлем из лагеря латинян, чтобы подтвердить права признанного бастарда, были отпущены с миром. Султан дал эскорт из дюжины всадников, и пестрая компания двинулась обратно к Тиверии. В лагере Салах ад-Дина больше делать нечего; султан продолжил суд над пленными, а затем должен был договориться с королем и магистром об условиях их сопровождения.

– Он и так нам оказал большую любезность, – заметил Фарис, ехавший рядом с Александрой за паланкином. – Султану нравится Тайр.

– Они… были знакомы раньше? – выговорила Александра. Потрясение медленно уходило, уступая место усталости и беспокойству.

– Да, – беспечно подтвердил Фарис; казалось, ничто не может испортить его лучезарного настроения. – Конечно, они были знакомы.

– Салах ад-Дин знал, кто такой Даниэль, – сказала Александра, – он не удивился.

– Граф Раймунд сообщил ему, почему султан может доверять Даниэлю.

– Я ничего не понимаю, – созналась Александра, глядя, как колышутся пышные белые плюмажи на углах паланкина. – Я не понимаю, как так может быть, что бастард графа не был… не обрел до сих пор то положение, которого заслуживал.

– Пусть он сам вам расскажет, – уклонился от ответа Фарис.

– А ты? – Александра посмотрела на него. – Ты тоже чей-нибудь бастард? Салах ад-Дина, к примеру?

– У султана своих сыновей хватает, – рассмеялся Фарис. – Нет, я человек вольный, хотя не скажу, что моя семья испытывает недостаток в деньгах или имя у меня плохое. Только я тебе его не скажу, прекрасная госпожа. Пусть это останется моей тайной.

Александра покачала головой.

Когда она приехала в Святую Землю и была по всем правилам представлена сюзерену, графу Раймунду Триполийскому, для благословения и получения разрешения на брак с Гийомом, ее представили и графской семье – Эшиве де Бурс и ее четверым сыновьям. Ни о каких других сыновьях графа речи не шло; Александра ни разу не видела при дворе Даниэля. Впервые она увидала его, когда он пришел за нею в тюрьму, взобравшись для этого по стене крепости Ахмар.

Как он сказал тогда о Гийоме? «Он не умеет карабкаться по стенам, а я умею». Даниэль все это время был и оставался вором – Александра и предположить не могла, что в его жилах течет такая кровь. Подобной кровью гордятся. А Даниэль, судя по всему, долгие годы жил, разъезжая, где захочет, хотя мог бы обитать во дворце.

– Я не думала, что ему удастся убить Гийома, – сказала она негромко, но Фарис услышал.

– Кое-чему граф все-таки научил Даниэля. Например, как ослабить внимание противника и как бить.

– Даниэль сказал, что плохо сражается мечом.

– Так и есть. Просто… у него была одна уловка. И одна попытка. Он использовал все свои шансы.

Александра немного подумала о Гийоме, который сейчас лежит мертвый, накрытый плащом. Она теперь вдова, и надлежит печалиться по этому поводу – или радоваться? Радуются ли вдовы избавлению от мужей? Сейчас у Александры не было сил ни на радость, ни на горе; оплакивать Гийома, так поступившего с ней, она не могла при всем желании. Но и что делать дальше – не знала.

Графиня Эшива встретила их на пороге. Увидев, как воины осторожно достают из паланкина Даниэля, по-прежнему пребывавшего в забытьи, она закусила губу, а затем негромко произнесла:

– Значит, он это сделал. Он хотя бы жив, чтоб это сделать. Старый упрямец.

Александра вспомнила, как Эшива говорила, будто у нее есть причины не любить Даниэля. Теперь эта неприязнь становилась понятней.

– Граф Раймунд жив, госпожа, – заговорил Фарис. – Его лагерь на дороге в Аккру. Мой господин, великий султан Салах ад-Дин, шлет вам заверения в своем почтении и уверяет, что даст вам сопровождение к мужу. Это случится завтра.

– Он ранен? – нервно спросила графиня Эшива, и только сейчас Александра осознала, в каком напряжении та была все это время, – потому что любила своего мужа, любила преданно и сильно.

– Не буду лгать вам, госпожа. Да. Но его раны не настолько серьезны, чтобы угрожать его жизни. Сейчас с ним лекари.

– Он даже меч ему дал, – усмехнулась графиня, указывая на меч графа Раймунда, привязанный к седлу Джанана, которого Фарис вел в поводу.

– Мой друг теперь признан. Он только что защитил честь графини де Ламонтань с позволения вашего супруга. Или вы считаете, – голос Фариса сделался вкрадчивым, – что за эти годы мой друг не заслужил право зваться тем, кем теперь зовется?

На этот вопрос графиня не ответила, лишь распорядилась отнести Даниэля в одну из комнат и позвать лекаря, а затем обратилась к Александре:

– Итак, что сделал… мой новый пасынок?

– Он убил моего мужа в честном поединке.

– Занимательное было зрелище, – пробормотал Фарис.

– Вы можете отдохнуть, Александра, – сказала Эшива, не обращая внимания на его слова, – и, если хотите, потом навестить раненого. Время для скорби придет позже. Если завтра нам предстоит ехать в Аккру, мы должны быть готовы.

Александра кивнула, чувствуя внутри себя лишь оглушающую пустоту.

Глава 26

Бастард графа Триполийского

К Даниэлю она пришла только вечером.

Уже миновал магриб[19], и темнота наступала стремительно, словно бы катилась с гор. Графиня Эшива дала Александре одно из своих платьев – тех платьев, какие носят жены европейских рыцарей, сшитое, однако, по местным обычаям из шелка. Легкое, как ветер, оно было темно-синим – черного у графини не нашлось. По краям рукавов бежала золотая вязь, у выреза были вышиты крохотные тулузские кресты. Нижнее белое платье из превосходной льняной ткани, казалось, светится в полутьме.

Фарис, прежде чем уехать обратно в лагерь, сказал Александре, что Даниэль пришел в себя и все с ним будет хорошо. Подойдя к его комнате, Александра увидела выходящего оттуда лекаря; он поклонился ей и сгинул во мраке коридора. Дверь была приоткрыта. Александра вошла.

Даниэль, в чистой белой рубашке, штанах и сапогах, сидел в одном из кресел у камина. Веселый огонь скакал по сложенным поленьям, разгоняя вечную замковую сырость.

– Здравствуй, – сказала Александра и закрыла за собою дверь.

– Здравствуй, – сказал Даниэль. – Иди сюда, садись. Здесь есть вино и фрукты.

– Зачем ты встал? – Она пересекла комнату и села в кресло, стоявшее напротив, как будто специально подготовленное для нее; а может, так оно и было.

– Со мною уже все хорошо. И я не желал говорить с тобою лежа.

– Значит, знал, что я приду?

Он усмехнулся:

– Не сомневался в тебе.

Александра помолчала и спросила:

– Почему ты мне не сказал?

Даниэль ответил не сразу, взял кубок, отпил из него и замер, глядя в сторону. Александра заметила на безымянном пальце его правой руки перстень с гербом и драгоценным камнем – раньше этого перстня не было.

– Так ли нужно тебе было знать об этом? – наконец произнес Даниэль.

– Я считала, что мы доверяем друг другу. Ты знал обо мне все.

Теперь он взглянул на нее.

– А знание обо мне было опасно. Я не хотел, чтобы ты… принимала меня не за того, кто я есть.

– Но ты сын Раймунда. Тебе уже… немало лет. Почему он не признал тебя раньше? Графиня Эшива знала о тебе. Фарис знал. Даже Салах ад-Дин. А мне ты не сказал, – она, как могла, старалась сдержать обиду. – Неужели я ничего не значу для тебя?

– Именно потому, что ты много для меня значишь, я и смолчал.

– Но теперь ты можешь рассказать?

– Да, теперь могу. Спрашивай.

– Как так получилось, что граф Триполийский – твой отец?

Даниэль глубоко вздохнул; пламя высвечивало золотые точки в его глазах.

– Однажды он приехал в Париж и там встретил мою мать, Элоизу де Фонтен. Она принадлежала к обедневшему роду, так сильно обедневшему, что ее отец не прочь был сосватать ее за какого-нибудь господина побогаче, даже обманным путем. Мой дед, можно сказать, сам уложил Элоизу в постель графа Раймунда. Но на следующий день после этого Раймунд спешно уехал в Тулузу, и дед не успел ничего предъявить ему. Граф посчитал этот эпизод незначительным и вскоре забыл о нем. А моя мать понесла. Никто не желал жениться на ней. Потом на свет появился я. Мой дед написал графу Раймунду, сообщив, что у того есть бастард, и граф стал каждый год присылать немного золота на мое воспитание. Золото дед употреблял для своих нужд, а меня воспитывал как придется. – Даниэль усмехнулся. – Если бы не один странствующий монах, прибившийся на время к нашей деревне, вряд ли бы я научился читать и писать.

– Значит, ты все-таки умеешь.

– Я знаю письмо, счет, немного латынь. Это то, чему меня научил монах; всему остальному я учился сам. Моя мать не принимала никакого участия в моей судьбе, будучи женщиной робкой и предаваясь греху уныния изо дня в день. Она умерла, когда мне исполнилось тринадцать, и в день ее смерти я сбежал из дома. Я не мог выносить деда. Сначала я прибился к бродячим артистам, потом – к воровской шайке, где меня научили ловким трюкам. Я бродил по стране несколько лет, иногда попадал в тюрьму, когда местная стража давала себе труд меня изловить, но каждый раз сбегал. Мне было около двадцати, когда я решил узнать, как поживает дед. За время моего отсутствия он умер, наши владения захватил алчный сосед, что ничуть меня не удивило. Однако старый священник в нашей деревне передал мне бумаги покойного деда. Среди них я отыскал письмо графа Раймунда, написанное через два года после того, как я сбежал из дома. Граф писал о том, чтобы меня отправили к нему в Триполи, где я верной службой смогу искупить грехи отца и матери. К тому времени мне надоела моя кочевая жизнь среди франков, и я подумал – отчего бы мне не продолжить ее среди арабов?

– Почему же граф сразу не признал тебя, как только ты прибыл в Палестину? – спросила Александра.

– Потому что я того не пожелал, – сознался Даниэль. Кольцо на его пальце сияло таинственным блеском. – Я приехал в Триполи и явился к графу, показав письмо с его печатью. Раймунд принял меня и сказал, что готов признать, если я буду верно нести службу ему и королю Иерусалимскому. Я попросил дать мне время поразмыслить. Пожил в его покоях, огляделся и понял: это не по мне. Все эти церемониалы, высокая политика, дрязги между рыцарями – меня это не интересовало. Да и графиня Эшива смотрела на меня косо; к тому времени Раймунд был уже женат на ней. Он, видимо, многое осознал после своего восьмилетнего плена в темницах Алеппо. Я подумал: зачем мне ссорить отца с женой, зачем огорчать своих сводных братьев? И я пришел к графу и сказал, что желаю остаться в Святой Земле и могу быть ему чем-то полезен, однако не желаю, чтобы он признавал меня своим бастардом – во всяком случае, пока.

– И он согласился.

– Да, Александра, он согласился. Я предложил ему выход, который устроил его. С тех пор я жил как пожелал, но уже почти не воровал, только то, что было мне необходимо. Золото мне давал граф Раймунд за то, что я служил ему.

– Как же ты служил? Я думала…

– Об этом мало кто знает. Я говорил тебе, что летаю, как птица, – тут Даниэль наконец улыбнулся, – и я летал. Граф сделал меня своим тайным вестником и поручал мне дела, за которые не мог взяться обычный рыцарь вроде твоего мужа. Доставить послание Салах ад-Дину, королю, Рено де Шатильону. Выкрасть пленного из чужих темниц. Доставить выкуп. Долгие годы я был крыльями, на которых летали послания графа и тех, кто писал ему.

– Так вот откуда Салах ад-Дин знает тебя, – протянула Александра. Многое становилось на свои места.

– Да. Он друг моего отца. Бывало, они писали друг другу. Это не было предательством, но так получалось, что никто не должен был знать о подобных письмах. Я возил и почту Балиана д’Ибелина, а пару раз – свитки с королевской печатью. В те времена, когда правил король Балдуин, на этой земле было больше справедливости. – Даниэль помолчал. – Шли годы, но я по-прежнему не желал становиться признанным бастардом. Фарис, исполнявший обязанности вестника Салах ад-Дина, стал моим другом. Меня все устраивало. И лишь в последний год я задумался о том, что пора что-то менять.

– Почему? – спросила Александра.

Даниэль еще немного помолчал, прежде чем ответить.

– Я стал старше. И я лучше узнал моего отца и полюбил его. Мы никогда не говорили с ним об этом, но я знаю, что он полюбил меня тоже. Мы похожи с ним. Сходно мыслим, сходно говорим, да и понятия о чести у нас сходны – только он обрел их в силу воспитания, а я – воруя у купцов. Так странно, откуда это берется в тебе. И я решил, что попрошу его меня признать, когда это будет удобно. Он попросил меня подождать, не хотел осложнять и без того шаткое положение при дворе. Как раз умер Балдуин, и королем стал Ги после смерти малолетнего наследника, при котором мой отец был регентом. Я ждал, понимая, что ожидание либо укрепит мою решимость изменить жизнь, либо оставит меня там, где я есть, до конца времен. И я колебался, по-прежнему думал об этом, когда мой отец и повелитель приказал мне помочь графу де Ламонтаню, чью жену уже десять месяцев держат в разбойничьей крепости Ахмар.

– Гийом не знал, кто ты. Он так удивился сегодня, когда увидел тебя. Я тоже.

– Знали лишь несколько человек, – кивнул Даниэль. – Твоему мужу сказали, что я ловкий вор, которому нужно дать золота – и тогда он спасет кого угодно откуда угодно. Для меня это была услуга вассалу моего отца, ну и от золота я никогда не отказывался. – Он широко улыбнулся, и Александра, не удержавшись, улыбнулась вместе с ним. – А потом… потом я встретил тебя.

– И что это изменило? – спросила она почти грубо, перестав улыбаться.

– Это изменило все.

– Объясни мне.

– Когда я узнал тебя, увидел твою силу духа и твою красоту, я подумал о том, что хотел бы стать достойным тебя. И задумался: не из-за того ли я все эти годы отвергал милость моего отца, готового признать меня, вознести меня, потому что боялся? Боялся ответственности и последствий, которые это несет. Непросто быть признанным сыном такого человека, как граф Раймунд Триполийский. Тут уже не отделаешься кражей девушек из разбойничьих замков.

Он перевел дух, поморщился – видимо, рана все-таки беспокоила его – и продолжил:

– Когда я оставил тебя в Рабиуне, то вынужден был возвратиться в Иерусалим, а оттуда направился в Шхем, незримо сопровождая войско. В Шхеме твой муж пришел к графу, когда я был у него в ожидании распоряжений, и я услышал разговор. Они говорили о тебе; Гийом утверждал, что ты умерла, и ему требовались средства, потому что он собирался жениться на какой-то женщине, за ней давали богатое приданое, и просил разрешения на этот брак. Но я уже успел сказать отцу, что ты жива, во всяком случае, пока, и он велел графу доказать твою смерть, привезти твое тело. Я испросил разрешения у отца и отправился за тобой в Рабиун. А заодно вез послание, предназначавшееся Салах ад-Дину.

«Салах ад-Дин получил послание от графа Раймунда», – так сказал тогда Даниэль. Он же сам его и доставил в Тиверию. Передал после того, как Александра ушла вместе с графиней Эшивой. Очередная небольшая ложь без лжи.

– Значит… ты не только за мной вернулся? – спросила Александра тусклым голосом.

– Я вернулся за тобой, потому что так хотел сам, и твой сюзерен того захотел, – резко ответил Даниэль. – Я знал, куда мы поедем, знал, что мы не разминемся с воинами султана. Так и вышло.

– Что было в том послании? Или мне не полагается знать?

– Отчего же, теперь секрета нет. Граф просил Салах ад-Дина пощадить его жену и домочадцев и отпустить их, если они окажутся у султана в плену. Султан так бы и поступил, но отец сильно беспокоился за свою супругу. Он любит ее.

Александра кивнула.

– Что же, ты исполнил приказ и мог доставить меня прямо к графу. Почему же ты вызвал Гийома? Почему?..

– Уезжая из Шхема, я взял с отца обещание, что при следующей встрече он признает меня. Признает перед всеми, – спокойно ответил Даниэль. – Я пожелал этого. Я не думал, что это произойдет так. Но дальше сомневаться было невозможно: я хотел убить человека, который так поступил с тобою, убить своей рукой, – как Фарис поступил с Джабиром.

Александра почти не удивилась.

– Значит, это все-таки был Фарис…

– Он не сознался мне, но я знаю, что это он. Возможно, этого хотел султан. Джабир не нравился Салах ад-Дину, но воевать с ним не было времени, а так… вопрос решен.

Они помолчали некоторое время, затем Даниэль устало произнес:

– Мой отец стар, а сейчас еще и ранен. Боюсь, он не проживет долго. Но я знаю, что завоевал его уважение и любовь; он сам сказал мне об этом сегодня. Теперь я его сын, и этого ничто не изменит. Сегодня я приехал к нему и потребовал исполнить обещание; и он исполнил, признав меня в присутствии своих пасынков и уцелевших рыцарей, и дал мне свой меч, чтобы я сразился с вассалом, поправшим честь собственной жены, и дал мне одежду и оруженосца. Конечно, в другое время скандал мог получиться знатный, однако сегодня всем не до того; король – и тот едва усмехнулся. Графиня Эшива давно смирилась, хотя так и не смогла меня полюбить, однако ее никто не винит в том. Я стараюсь не попадаться ей на глаза.

– Ты сказал, что нам с тобою быть вместе невозможно.

– Да. Сказал.

– Почему ты солгал?

– Я не солгал, Александра. Это правда.

– Но почему? – Она вскочила, не в силах более сидеть, не в силах выносить спокойный тон Даниэля. – Сегодня ты избавил меня от мужа. Сегодня ты стал тем, кем рожден быть. Что тебя остановит? Ты не любишь меня и не хочешь меня?

– Не в этом дело. – Даниэль тоже встал, обошел стоявший между ними столик и взял Александру за плечи. – Не в этом совсем. Ты не понимаешь, на что идешь, милая моя госпожа. Не понимаешь, как сложится твоя жизнь, если ты станешь супругой бастарда. Меня возненавидят некоторое время спустя; ведь я – единственный сын графа Раймунда, его пасынки и так смотрят на меня косо. Вряд ли граф оставит мне обширные земли или богатое наследство, я просил его не делать глупостей. Моя жизнь изменится, но не настолько, чтобы ты смогла чувствовать себя счастливой в ней. У меня нет ни замка, ни денег, а то, что и мог бы мне оставить мой отец, скоро завоюют сарацины. Ты видела, как опасен Салах ад-Дин; он пойдет на Аккру, пойдет на Тир, а однажды приблизится к Иерусалиму. Все наши владения сгорят в яростном пламени войны. Я привык жить в этом, я не умру, даже если без гроша останусь – был бы разум; но ты не для такого рождена. Твоя судьба – стать женою знатного господина, а не бастарда, который если умеет что-то хорошо делать, так это воровать.

– Ты меня сначала спроси, – сказала Александра прямо ему в лицо. – Спроси и узнай ответ, а потом решай.

– Я уже все решил, – ответил Даниэль. – Я не желаю тебе такой судьбы, а ты сама не понимаешь, чего просишь.

– Откуда ты знаешь? – закричала она. – Ты убил Гийома сегодня! Скажешь, сделал это только из-за того, что была допущена несправедливость?

– Нет, Александра, я сделал это из-за тебя. Потому что узнал тебя, – он глубоко вздохнул. – А теперь ты свободна. Аз ад-Дин не слишком доволен, однако султан не велел брать за тебя выкуп. А я… Я сам свободен – как я стану запирать кого-то другого?

– Позволь мне выбрать тебя! – взмолилась она. – Даниэль!

Он покачал головой, отпустил ее и отступил на шаг.

– Помнишь, что я говорил тебе? Уезжай отсюда. Покинь страну, пока не поздно. Отправляйся в Аккру, а оттуда на первом же корабле отплыви в Константинополь; Комнины дают дом тем, кто нуждается в нем.

– А ты?

– Я останусь здесь; теперь мое место здесь, что бы ни сталось с этой землей.

– Не гони меня.

– Я тебя спасаю. Я уже сделал это однажды, позволь мне повторить.

– Ты убиваешь меня, – сказала Александра глухо.

– Однажды ты поймешь, что это не так. Ты будешь жить, моя госпожа, и я помолюсь за это.

– Нет, Даниэль, – произнесла она, – не нужно мне твоих молитв, и милости твоей не нужно. Я вернусь домой, в Англию, где все начиналось, и там пойму, что мне дальше делать.

Развернувшись, она вышла, чтобы не смотреть на него больше, чтобы не предать себя и не продолжить умолять. Александра ошиблась: мир состоит из любви, только если себя обмануть. Она позволила себе обмануться, но теперь с этим все. Теперь точно – все.

Она не плакала, пока не взошла на борт корабля в Аккре.

Глава 27

Ис-сабах мушаиз мисбах[20]

Весна выдалась холодная, как никогда; Александра ходила по дому, завернувшись в меховой плащ, и, даже сидя у камина, его не снимала. Ночью она мерзла, укрытая несколькими одеялами. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Снег все еще лежал в полях, хотя заканчивался март.

Очень холодная выдалась весна, да и зима была не лучше.

Новости доходили до северного английского замка с опозданием. Некоторое время Александре и вовсе не до новостей было – когда она приехала, болел отец; болезнь оказалась долгой, изнурительной; он умер в начале января. Корабли из Святой Земли не приплывали часто, капитаны опасались зимних бурь. Новостей следовало ожидать не раньше чем в мае.

Одно Александра знала: Салах ад-Дин взял Иерусалим.

Эта весть повергла всех в уныние. Прошедший год 1187-й от Рождества Христова оказался неудачным для христиан в Святой Земле; они потеряли почти все, включая священный город. Кресты сняли с куполов церквей и заменили полумесяцами, и чужие знамена теперь реяли над стенами Иерусалима. Крестоносцев фактически вытеснили, в их владении оставалось несколько городов. Александра не знала, что сталось с графом Раймундом, его женой, его детьми; она боялась думать о Даниэле, оставшемся там, рядом с отцом, – и думала каждый день.

Ночь за ночью, лежа без сна и глядя в непроглядную холодную тьму, Александра спрашивала себя, правильно ли сделала, уехав из Палестины. Она не воспользовалась предложением Даниэля остаться поблизости, в Константинополе и теперь не знала, верно ли поступила. Может, это был шанс встретиться снова? Может, Даниэль намеревался приехать в Константинополь за нею? И там было бы тепло, гораздо теплее, чем здесь. Александра дула на замерзшие руки, но они оставались ледяными. И только когда касалась браслета с бубенчиками, кажется, становилось теплее.

Окрестные бароны уже начали нехорошо посматривать на молодую вдову, оказавшуюся единоличной владелицей замка; пусть он был невелик и небогат, а все-таки добыча. Что делать, если соседи пойдут войной, Александра не знала. Пока их сдерживала плохая погода и затянувшаяся зима, но рано или поздно снег растает, и тогда… Она не хотела об этом думать. У нее не было сил.

Целыми днями она вспоминала все, что случилось с нею в Святой Земле. Целыми днями. Разве что крепость Ахмар не вспоминала. Это лучше забыть навсегда. Теперь, по прошествии времени, Александра сама удивлялась, как выжила там, как сохранила рассудок; должно быть, ей помогал сам Господь. Еще иногда она вспоминала свою крохотную дочку, закопанную где-то в песках под Рабиуном, дочку, которая не получила ни крещения, ни имени; и, вспомнив, тихо плакала.

Святая Земля, не имевшая над Александрой власти три года жизни с Гийомом, взяла власть в те два месяца, что Александра знала Даниэля, – и теперь не могла отпустить. Полюбив Даниэля, она полюбила и землю, к которой он стал принадлежать, хотя сам происходил не оттуда; но он был чужаком, и земля сначала сказала – ты чужой, а потом он доказал, что свой, и ему открылись объятия.

Кто-то сказал бы, что это глупо – скучать по ужасающей жаре, отсутствию воды, пыли, странным законам. Александра скучала. Кроме этого, она помнила изумительные закаты над песками, ярость горных рек, стены неприступных крепостей и стремительный бег лошади по бесконечной равнине. Просыпаясь перед рассветом, она удивлялась, почему не звучит молитва, отчего не слыхать муэдзина; затем вспоминала, где она, но уже не могла уснуть.

Апрель расставил все по своим местам: в ложбинах и на солнечных пригорках зацвели крокусы и мелкие белые цветы, названия которых Александра никогда не знала, вернулись птицы, начавшие вить гнезда, и теперь ветер был теплый, пахнущий морем. Море манило и звало; Александра помнила его валы, сизые, как грудка дикого голубя. Все чаще и чаще она думала о том, что хорошо бы отправиться хотя бы в Константинополь, куда новости доходят скорее, и там, возможно, обрести покой. Здесь она покоя не дождется.

Вечером длинного сырого дня, когда зарядил дождь, Александра сидела одна в обеденном зале. Те немногочисленные рыцари, что трапезничали с нею, уже разбрелись по своим комнатам, а огромное бревно в камине почти прогорело. Александра смотрела, как бегают по его обугленной туше ярко-алые искры, и вспоминала искры в походном костре, который Даниэль разводил ночью. И звезды, мохнатые, словно одуванчики. Северные звезды даже летом светили тускло.

Грохнула дверь, послышались шаги, но Александра не обернулась. Это кто-то из рыцарей или капеллан, забывший требник на лавке; и когда за спиною послышался голос, она ушам своим не поверила.

Голос сказал:

– Какой же адский холод у вас тут.

«Это сон», – подумала Александра. Она спит, и ей снится, что Даниэль приехал. Не оборачиваясь, она ответила ему:

– В аду, говорят, жарко. Как в Палестине.

– В таком случае на земле мы уже ад претерпели, значит, нас заберут на небо. Разве это не радует тебя?

И его ладони легли ей на плечи, и тут Александра со всей отчетливостью поняла, что это не сон.

Она вскочила, едва не опрокинув стул, и оказалась лицом к лицу с Даниэлем. Солнце еще не погасло в высоких окнах, да и камин давал достаточно света, и потому разглядеть гостя можно было без труда. Даниэль изменился – это Александра увидела с первого взгляда; он по-прежнему чисто брился, но лицо похудело, под глазами залегли темные тени. И одежда стала другой, более богатой, и все так же сиял с нее перечеркнутый перевязью графский герб. Тяжеленный плащ, подбитый мехом и расшитый по краям дерущимися львами, падал до самого пола.

– Даниэль, – сказала Александра, наглядевшись, – что ты делаешь здесь?

– Решил навестить тебя.

– Ты говорил, что твои дела в Святой Земле, а сюда ты не собираешься возвращаться.

Он усмехнулся и тут же согнал улыбку с лица.

– Многое изменилось, моя госпожа. Отец умер в октябре. Он так и не оправился от ран, полученных при Хаттине.

– О Боже, – Александра протянула руку и коснулась его щеки. – Мне так жаль, Даниэль. И что же теперь?

– Теперь многое изменилось. Я так и остался признанным бастардом, а вот земли мои под властью сарацин. Такая неприятность. Между прочим, отец отписал мне твой фьеф; ты знала об этом?

– Мой фьеф? – Александра изумленно моргнула. Она не понимала, о чем это Даниэль.

– Владения графа де Ламонтаня, – терпеливо объяснил он. – Еще когда я отправился за тобой в Рабиун, отец обещал мне, что если Гийом действительно так поступил с тобой, да еще и прикончить тебя пытался, то его фьеф достанется мне. Я-то скривился и сказал, что мне ничего не надо, а отец перед смертью позаботился. Все бы хорошо, да в том замке теперь пируют сарацины; небось все вино из подвала выхлестали. Беда, просто беда.

– Даниэль! – Александра начала смеяться. Он говорил о вещах вроде бы грустных, но говорил так, что слушать его без улыбки было невозможно.

– Да? Так вот, я поболтался там некоторое время. – Он протянул руку, затянутую в тонкую перчатку, и убрал с лица Александры упавший локон. – Смотри-ка, у тебя волосы отросли… Но после смерти отца оставаться с графиней Эшивой было не слишком разумно. Потом я счастливо избежал предложения принять мусульманство, которым чуть было не пожаловал меня Салах ад-Дин, когда прознал, что я живу в Иерусалиме, а ему не сказал. Спасибо Фарису, тот меня предупредил. В Аккре было скучно; некоторое время я пробыл в Константинополе, потом возвратился. Зря я советовал тебе там жить, Александра. Не надо было меня слушать.

– А я и не послушала, – сказала она, глядя на него, не отрываясь. – Так что же, ты решил забраться севернее?

– Наоборот, южнее. Решил возвратиться в Палестину. Кое-какие христианские земли там еще остались, и с Салах ад-Дином, если он будет в благодушном настроении, можно договориться. Еще поговаривают, будто ваш английский король Ричард собирается пойти босиком в Иерусалим. Думаю, что пойдет он в сапогах, и не пойдет, а поедет на коне во главе крестоносного войска. Ходят слухи, что и с Францией будет мир, дабы отвоевать Гроб Господень, откопать все-таки Животворящий Крест, если кто-нибудь вспомнит, где его закопали[21], и что-нибудь сделать с Иерусалимом. Я намерен предложить вашему Ричарду свои услуги. Письма султану я доставлять умею.

– Все это, может, и так, – сказала Александра, – а сюда ты зачем приехал?

– За тобой.

И так как она молчала, Даниэль продолжил:

– Все это время я жил без тебя. Говорил себе, что любовь, которая бывает в песнях, не способна тронуть такого человека, как я. Говорил – и сам себе не верил. Какой бы герб ни был нашит на мою одежду, я был и останусь вором, пусть в моих жилах течет кровь графа Раймунда. Я не могу жить без той земли, но и без тебя жить не могу.

Даниэль отодвинулся, опустился перед Александрой на колено и склонил голову; плащ расплескался вокруг него черным озером с проблесками золота.

– Я прошу твоей руки, леди Александра. Прошу тебя сделать глупость: оставить свой дом, уехать со мною в Святую Землю, где никогда не было и не будет мира. Туда, где я не могу тебе ничего обещать – ни земель, ни золота, ни власти, – кроме одного: всю свою жизнь в этой земле я буду с тобой.

Александра склонилась и поцеловала его в волосы, а когда Даниэль поднял голову – поцеловала в губы. Смеркалось, и беспечно потрескивало бревно в камине.

– Мира нет нигде, – прошептала Александра, – только в нашем сердце.

– Так и есть, – согласился Даниэль.

– Я скажу тебе завтра, – промолвила она, – завтра утром. Оно, говорят, мудренее вечера. А сейчас, если ты приехал, останься со мной. Между мной и тобой сейчас ничего нет, Даниэль, совсем ничего.

Он подождет, она знала. Он подождет до утра, и это утро станет совсем иным, чем те, что встречала Александра в последнее время. Она закрыла глаза – и увидела дорогу, уводящую сквозь рощицу пыльных олив к прозрачному горизонту, на котором встают горы. А если подняться в ясную погоду на стену крепости Калат ар-Рабад, то оттуда видны золотые купола Иерусалима.

Наутро Даниэль увез ее в Святую Землю.

Примечания

1

<M%20>Иш<D%0>а – пятая, последняя из пяти обязательных ежедневных мусульманских молитв. Обычно совершается между заходом солнца и полуночью.

2

Желаю удачи (араб.).

3

Спасибо (араб.).

4

Кто хочет розу, должен терпеть шипы (араб.).

5

Верный (араб.). В данном случае – обозначение близкой дружбы.

6

<M%20>Галилейское мор<D%0>е – другие названия: Тивериадское озеро, Кинерет.

7

<M%20>Планше<D%0>т – в конструкции тогдашнего дамского седла – специальная приступка, на которую женщины ставили ноги.

8

Лошадь (араб.).

9

Женщина (араб.).

10

Отрывок из песни вагантов. Перевод Льва Гинзбурга.

11

<M%20>Аль-Куд<D%0>с – арабское название Иерусалима.

12

По преданию, именно в этом месте Иисус насытил людей пятью хлебами.

13

Второзаконие, 11:29.

14

Наказание (араб.).

15

Очень сожалею (араб.).

16

Перевод С. Липкина.

17

Имеется в виду тилапия.

18

Сукин сын (араб.).

19

Четвертая из обязательных ежедневных молитв, читается в сумерках после заката.

20

Утро не нуждается в лампе (араб.) – арабский вариант поговорки «утро вечера мудренее».

21

От автора: кстати, так и не вспомнили.

Content

Жаклин Санд
Неверная жена

Глава 1 Неприятный сюрприз

Глава 2 Ночная крепость

Глава 3 Дорога к свободе

Глава 4 День

Глава 5 Ожидание

Глава 6 Граф Гийом де Ламонтань

Глава 7 Рабиун

Глава 8 Расставание

Глава 9 Неприятные новости

Глава 10 Беды графа де Ламонтаня

Глава 11 Домик на склоне холма

Глава 12 Решение

Глава 13 Дорога

Глава 14 Ночь

Глава 15 «Я шел за тобой»

Глава 16 Калат ар-Рабад

Глава 17 Гостеприимство Аз ад-Дина

Глава 18 «Ты сам, всесильный, повелел…»

Глава 19 Осажденная Тиверия

Глава 20 Султан Салах ад-Дин

Глава 21 Невозможное

Глава 22 Войско

Глава 23 Рога Хаттина

Глава 24 Вызов

Глава 25 Поединок

Глава 26 Бастард графа Триполийского

Глава 27 Ис-сабах мушаиз мисбах

Примечания