Кейтлин Крюс

Вожделенная награда

Глава 1

Никос Катракис был, без сомнения, самым опасным человеком на шикарной яхте. Как правило, Тристанне Барбери хватало одного взгляда на такого мужчину, настолько явно излучающего силу, чтобы потом держаться от него как можно дальше.

Любой мужчина, одним своим присутствием заставляющий потускнеть сияние средиземноморских вод, был слишком сложен для Тристанны, но она напомнила себе, с трудом разжимая кулаки, что речь сейчас не о ней, а о ее матери и ее невообразимых долгах, и Тристанна сделает все, что должна, чтобы спасти свою мать.

На борту было много богатых влиятельных мужчин, плечом к плечу стоявших у перил и смотревших на сверкающий Лазурный Берег, засаженные оливковыми деревьями холмы и светлые фасады порта Вильфранш-сюр-Мер слева, красные крыши вилл на мысе Кап-Ферра справа и раскинувшуюся вокруг них бухту Вильфранш, мерцающую в лучах полуденного солнца. Однако Никос Катракис отличался от них, и, не только тем, что яхта принадлежала ему и его окружала почти видимая собственническая аура. Дело было даже не в ощутимой физической силе, на которую он, казалось, накинул покрывало спокойствия, разлитого по всей его фигуре, с нарочитой небрежностью одетой в легкие джинсы и белую рубашку с расстегнутым воротом. Дело было в нем самом: в том, как он стоял, властный и отстраненный, один в центре собственной вечеринки. Он излучал яростную энергию, одновременно привлекая внимание и отпугивая всех, кроме самых смелых. Этот эффект не ослабел бы, даже если бы он был некрасив, каковым — во всех смыслах — он не был. По позвоночнику Тристанны прошла волна дрожи; она не могла отвести глаз от Никоса. Он был еще более могучим, чем ее отец, но не таким холодным. Почему-то ей казалось, что он не был бесчеловечным, как ее брат, Питер, человек настолько жестокий, что отказался оплачивать медицинские счета ее матери.

Глядя на Никоса, Тристанна почему-то вспоминала о драконах, как будто он был таким же волшебным и опасным существом или героем эпоса. Ей вдруг очень захотелось набросать резкие линии его лица. Ее брат, лишенный чувства прекрасного, отнесся бы к этому порыву с презрением, и именно поэтому Никос Катракис был единственным человеком, который подходил ей. Она тратила время, глазея на него и пытаясь собраться с духом, хотя знала, что Питер скоро начнет ее искать. Она знала и то, что он не доверял ей, хотя она согласилась стать частью его игры, вот только играть она собиралась по своим правилам. Для этого ей нужен был человек, которого Питер ненавидел больше всех на свете и считал своим главным деловым врагом.

Волнение стало таким сильным, что ее колени словно превратились в желе. Она очень надеялась, что он не заметит этого и увидит только «ледяную» Барбери — единственное, что, по словам Питера, видели люди, глядя на нее.

«Пора нам извлечь преимущество из имеющихся у тебя средств», — сказал Питер своим холодным голосом. Тристанна отогнала это воспоминание: ставки были слишком высоки, чтобы растравлять себя еще сильнее, на кону стояла жизнь ее матери и ее собственная независимость, которой она так долго добивалась. Тристанна глубоко вдохнула, произнесла короткую молитву и направилась к Никосу Катракису, пока не успела передумать.

Никос поднял глаза от своего напитка, и их взгляды встретились. Его глаза были цвета крепкого чая, светлее, чем волосы и брови, контраст с которыми заставлял их мерцать, как старое золото. У Тристанны сбилось дыхание, смех и звон бокалов вдруг перестали достигать ее ушей, она забыла, зачем пришла сюда, как будто весь мир утонул в этом расплавленном золоте.

— Мисс Барбери, — приветливо сказал он с едва заметным акцентом, из-за которого слова звучали грубовато и ласково одновременно.

В голосе была командная интонация, хотя он не переменил позы, небрежно опираясь о стол и крутя стакан с янтарным ликером. Он смотрел на нее пронзительными глазами, которые казались старше его, и волоски на загривке Тристанны встали дыбом. Он был совсем не тем, кем казался.

Он совершенно не был расслаблен, а только притворялся. Ее изумление, однако, быстро прошло: ее брат не был бы так одержим этим человеком, если бы он не был достойным противником.

— Вы знаете мое имя? — спросила она.

Ей удалось сохранить лицо. Это была семейная черта Барбери: даже если внутри бушевала настоящая буря, внешне это никак не проявлялось. Она научилась этому в раннем детстве, и сейчас это пригодится ей как никогда: она собиралась использовать его, а не подпадать под его легендарное обаяние, и должна быть сильной.

— Конечно. — Темная бровь приподнялась, чувственные губы чуть изогнулись. — Я знаю всех моих гостей по именам. Я грек, гостеприимство для меня не просто слово.

Где-то глубоко под вежливостью прятался упрек. Он смотрел на Тристанну так, словно он был кот, а она — обреченная мышь.

— Я хочу попросить вас об одолжении, — выпалила она.

План, появившийся, как только она узнала, куда — Питер ведет ее сегодня, и скрупулезно продуманный, летел в тартарары. Что-то в том, как спокойно и прямо Никос обращался с ней, заставило ее почувствовать себя так, словно вино, которое она едва пригубила, ударило ей в голову.

— Простите, — пробормотала она, краснея, — она, до этого момента считавшая, что не умеет краснеть! — Мне не следовало так наскакивать на вас. Вы, наверно, думаете, что я самое бестактное существо в мире.

Он поднял брови, но в глазах не появилось ни удивления, ни тепла.

— Вы еще ни о чем не попросили. Я отложу приговор до того, как услышу просьбу.

Тристанна вдруг подумала, что подвергает себя большему риску, стоя у всех на виду перед Никосом Катракисом, чем участвуя в интригах Питера. Впрочем, она тут же одернула себя, но полностью отделаться от ощущения опасности не смогла, как и предотвратить то, что должно было произойти. Женская интуиция предупреждала, что это будет огромной ошибкой и она пожалеет, что растревожила осиное гнездо, что взялась за этого мужчину, совладать с которым у нее явно не хватит сил, хоть она и считала себя сильной и независимой. Она закусила губу и нахмурилась, борясь с чувством, что сеть из темного золота опутывает ее все крепче. Не следует забредать в логово дракона; он словно был ловушкой, и она вошла прямо в нее. Странно, но это не пугало ее. Так или иначе, у нее не было выбора.

— Так что за одолжение? — подбодрил он ее, улыбаясь немного язвительно, как будто знал, о чем она хотела попросить.

Это, конечно, было не так. Среди всего прочего Тристанна знала, что Никос был в равной мере безжалостен и притягателен, что он выбился из низов в верхние слои общества благодаря колоссальной силе воли, не терпел дураков и предателей и каждым своим достижением выводил ее бесстрастного брата из себя, однако она никогда не слышала, что он телепат.

— Да, — уверенно, ровным голосом сказала она, ничем не выдавая внутреннее смятение, — одолжение. На самом деле совсем небольшое и, надеюсь, не самое неприятное.

И тут она едва не сдалась, едва не послушалась предупреждений, которые посылала ей интуиция, едва не убедила себя, что не обязательно обращаться к этому человеку, что подойдет кто-нибудь другой, не такой пугающий. Но потом она отвела взгляд и увидела, что брат прокладывает к ней путь сквозь толпу. Единокровный брат, напомнила она себе. Питер знакомо поморщился, заметив ее и того, рядом с кем она стояла. За Питером шел финансист с потными ладонями, которого брат выбрал для нее, сказав, что он поднимет бизнес Питера из руин, получив Тристанну.

— Ты должна помочь семье. — Он просто поставил ее перед фактом полтора месяца назад, словно речь шла не о ней.

— Я не понимаю, — сухо сказала она. Она не успела даже снять черное платье, в котором была на похоронах их отца в тот же день. Она не скорбела по Густаву Барбери, хотя, наверно, всегда будет скорбеть по отцу, которым он никогда, не был для нее. — Все, чего я хочу, — чтобы ты открыл мне доступ к нашему наследству, над которым теперь попечительствуешь.

Это чертово попечительство. Ее отец думал, что оно даст ему право контролировать ее, а теперь его обязанности легли на плечи Питера, и ей придется взаимодействовать с ним, чтобы иметь возможность распоряжаться имуществом. Ей не нужно было ни проклятое состояние Барбери, ни их обязанности и ожидания. Она сама зарабатывала себе на жизнь, гордилась этим, но теперь это стало роскошью, которую она не могла себе позволить. С тех пор как Густав заболел, здоровье ее матери начало быстро ухудшаться. Долги росли стремительно, не в последнюю очередь из-за того, что восемь месяцев назад Питер начал распоряжаться финансами семьи и перестал оплачивать счета Вивьен. Содержать ее приходилось Тристанне, но денег, которые она получала, работая художником в Ванкувере, совершенно не хватало. Ей пришлось обратиться к Питеру в надежде получить свою долю наследства.

— Тебе и не нужно понимать, — прошипел Питер; в его глазах блестело злобное ликование. — Просто делай, как я скажу. Найди подходящего богатея и возьми у него, что тебе надо.

— Не вижу, как это поможет тебе, — вежливо сказала Тристанна, как будто не чувствовала ледяного ужаса.

— Не думай ни о чем, кроме собственного вклада, — огрызнулся Питер. — Связь с нужным человеком придаст мне веса в глазах моих инвесторов. Если эта сделка сорвется, я потеряю все, и первой потерей будет твоя бесполезная мать.

Тристанна поняла все слишком хорошо. Питер никогда не скрывал своего презрения к ее матери. Заболев, Густав передал бразды правления Питеру, отказав Тристанне за ее своенравие. Он, без сомнения, думал, что его сын позаботится о его второй жене, и не оставил отдельных указаний в завещании. Однако Тристанна прекрасно знала, что Питер долгие годы ждал возможности отплатить Вивьен за то, что она заняла место его матери. Он был способен на все.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила Тристанна.

— Спи с ними, жени их на себе, что угодно, — отрезал Питер. — Убедись, что ваши отношения известны всем таблоидам Европы. Мне нужно, чтобы ты любыми способами заставила мир поверить, что у семьи Барбери есть доступ к большим деньгам.

Тристанна отвела взгляд от финансиста и снова посмотрела на Питера, чей взгляд горел отвращением, и ее нерешительность исчезла. Лучше сгореть в огне Никоса и взбесить брата, в качестве «своего вклада» используя его заклятого врага, чем покориться куда более печальной судьбе.

Полуулыбки больше не было на губах Никоса, когда она повернулась к нему. Внешне он был по-прежнему расслаблен, но она почувствовала, что все его мускулистое тело напряглось. От поразительной силы, таящейся под легкой одеждой, у Тристанны пересохло горло, но отступать было поздно.

— Я бы хотела, чтобы вы поцеловали меня, — раздельно произнесла она. Шаг в бездну сделан. — Прямо сейчас. Если вас не затруднит.

Никос ожидал чего угодно от этой вечеринки, только не каких-либо просьб от наследницы Барбери. Ликование охватило его с такой силой, что она должна была почувствовать это, но она только смотрела на него глазами цвета лучшего швейцарского шоколада. На него нахлынуло темное удовлетворение, он поймал себя на том, что улыбается не слишком вежливо, но она не опустила глаза. Смелая. Куда смелее, чем ее трусливые бесчестные родные. Вот только ей это не поможет.

— Зачем мне целовать вас? — мягко спросил он, наслаждаясь тем, как краска заливает ее щеки, позолоченные послеполуденным солнцем, и небрежно обвел стаканом толпу вокруг них. — На этой яхте множество женщин, готовых драться за мой поцелуй. Почему это должны быть вы?

В ее глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся чем-то другим. Она сглотнула и медленно улыбнулась острой как бритва улыбкой, работавшей на публику. Никос знал цену этому оружию.

— У меня есть причины прямо просить вас об этом, — ответила она с неопределенным, но приятным акцентом, в котором смешались европейский и североамериканский говоры, и вздернула подбородок, — а не ждать, чтобы мое декольте попросило за меня.

Это против воли понравилось Никосу, несмотря на потребность уничтожить ее, потому что она была Барбери, а значит, испорченная, потому что давным-давно он поклялся, что не успокоится, пока не сотрет с лица земли эту семью, потому что ее брат-червяк даже сейчас наблюдал за ними. Он придвинулся к ней ближе, чем требовали приличия. Она не дрогнула. Это тоже очень понравилось ему, хоть и не должно было.

— Некоторые женщины не видят ничего предосудительного в том, чтобы выставлять то, что имеют, на всеобщее обозрение, но я понимаю вашу позицию.

Он оглядел ее, от русых волос и умных карих глаз до точеной фигуры. На ней было простое платье, подчеркивающее изящные изгибы тела. Она не была красавицей, но все равно была неотразима: сильный подбородок, ум, который она не скрывала, явное отсутствие интереса к ботоксу, коллагену и силикону, напряженные плечи. Он снова посмотрел ей в лицо и был рад тому, что она едва успела спрятать минутную гримасу за стандартным официальным выражением.

— Что вы можете привнести в поцелуй, чего не могут другие? — спросил он, делая вид, что не впечатлен.

Она только вызывающе изогнула тонкую бровь.

— Себя, — ответила она, а выражение ее лица добавило: «Разумеется».

Совершенно неожиданно Никоса опалила страсть. Он не должен был чувствовать ничего подобного, он должен был презирать ее, но Тристанна Барбери оказалась совсем не такой, какой он представлял ее. Она училась в лучших школах Европы и должна быть совершенной. Однако, разглядывая ее фотографии, он видел простую естественную девушку, хотя и подозревал, что такое ощущение возникает благодаря мастерству фотографов. Теперь же он понимал, что она действительно была такой, настолько живой, что жизнь, казалось, плясала вокруг нее, как пламя, к которому ему хотелось прикоснуться.

— Еще одно хорошее заявление, — сказал он и коснулся ее волос, шелковистых и теплых. — Но я не привык целовать незнакомых женщин на виду у всех, — добавил он тише, чтобы его услышала только она. — Не люблю оказываться на страницах таблоидов.

— Прошу прощения, — пробормотала Тристанна, смело глядя на него. — Я думала, вы известны своим бесстрашием и умением смеяться над условностями. Должно быть, я перепутала вас с другим Никосом Катракисом.

— Я раздавлен, — сказал он, подходя ближе; сердце заколотилось, когда она не отступила. — Я полагал, что моя привлекательность заставила попросить меня поцеловать вас, а оказалось, что вы такая же, как остальные. Вы поклонница богачей, мисс Барбери? Путешествуете по миру и коллекционируете поцелуи, как девочки собирают автографы?

— Вовсе нет, мистер Катракис, — без тени смущения ответила она, откидывая голову. — Скорее богачи — мои поклонники: преследуют меня повсюду, чего-то требуют от меня. Я хотела сэкономить ваше время.

— Вы слишком добры, мисс Барбери. — На этот раз он провел пальцем по нежной коже ее ключицы, почувствовал легкую дрожь и почти улыбнулся. — Но я не делюсь своей собственностью.

— Это говорит человек, на чьей яхте больше гостей, чем он может сосчитать.

— Я не целовал ни яхту, ни гостей. Не всех, во всяком случае.

— Тогда вы должны объяснить мне правила, — ее губы дрогнули от сдерживаемого смеха; почему-то это завораживало его, — которых на удивление много для Никоса Катракиса, не следующего традициям, не соблюдающего правил, идущего своим собственным путем. Я бы хотела встретить его.

— Есть только один Никос Катракис, мисс Барбери. — Теперь он стоял так близко, что чувствовал запах ее духов. — Надеюсь, вы не будете слишком разочарованы, узнав, что это я.

— Я узнаю это только после того, как вы поцелуете меня.

— Значит, теперь это неизбежно?

— Разве нет? — Она наклонила голову; теперь это был настоящий вызов, а Никос не стал бы тем, кем стал, если бы не умел их принимать.

Все шло не так, как он планировал. Спонтанность — для тех, кому нечего терять и нечего доказывать. Он много задолжал Густаву Барбери и его гнусному сыну, долго ждал возможности отплатить и добился своего. Надавить здесь, нашептать там, и империя Барбери зашаталась, особенно после того, как заболел ее глава. Но Никос не хотел впутывать девушку. Он не желал уподобляться Питеру Барбери, соблазнившему Алтею и бросившему ее, когда она забеременела. С другой стороны, он не ожидал, что сестра его врага обратится к нему с такой просьбой и — что особенно опасно — заставит его захотеть потерять контроль над собой, над которым он так долго работал. Он с удовольствием использует ее как еще одно орудие, которое приведет ее семью к гибели, но он не ожидал, что захочет ее!

— Возможно, вы правы, — тихо сказал он.

Уверенность на ее лице поблекла всего на секунду, но он заметил это и возликовал: она оказалась не такой уж непоколебимой. Никос положил руку ей на затылок и вздрогнул, как от электрического удара; ее глаза распахнулись, и она прижала ладони к его груди. Он помедлил, удостоверяясь, что на них смотрят. Что бы она ни затеяла, она не знает, с кем связалась и какой механизм запустила, подойдя к нему. Он уже давно выиграл эту войну, и Тристанна была последней каплей, которая уничтожит Барбери без остатка, раз и навсегда, почти как они однажды уничтожили его.

Он выиграл, но почему-то мог думать только о пленительном изгибе ее губ. Он привлек ее к себе и прижался к ним губами.

Глава 2

Тристанна вскрикнула бы «Огонь!», если бы смогла, но вместо этого ответила на поцелуй, если можно было так назвать влажное столкновение ртов. Ее охватила тревога, желудок сжался, и вся она вспыхнула. Она и представить не могла, каково это — целовать такого мужчину: он весь был первобытная мощь, он брал, требовал, овладевал.

Никос наклонил голову, пробуя ее губы на вкус, касаясь языком ее языка, заставляя ее содрогаться от желания. Тепло его руки, по-хозяйски лежавшей на ее талии, проникало под ткань платья. Она чувствовала вкус дорогого ликера и соли на его губах. Тристанна вцепилась в его рубашку, но не смогла оттолкнуть его.

Прошло несколько миллионов лет, прежде чем он наконец поднял голову; его темные глаза пылали страстью, от которой у нее ослабели колени. Она с трудом подавила желание прижать руку к губам: было такое ощущение, что они ей больше не принадлежали, словно он поставил на ней свое клеймо, и где-то глубоко внутри она почувствовала странное счастье. Дурочка! Она знала с самого начала, что нельзя играть с этим мужчиной, поняла, что ей не справиться с ним, как только их взгляды встретились и первая волна дрожи прошла по ее телу. Она даже не была уверена, что ей хотелось этого. Нельзя было забывать, зачем она ввязалась в это!

— Надеюсь, вы удовлетворены? — От странного блеска его глаз по ее телу побежали мурашки.

Он отпустил ее, медленно убрав руку с ее затылка и скользнув пальцами по щеке. Она постаралась не выдать себя, почему-то зная, что он использует ее слабости против нее.

— Пожалуй, — глухо выговорила она.

Ей хотелось прижаться грудью к его груди. Ее тело словно восстало против нее, и она велела себе успокоиться. Именно поэтому она и выбрала его.

— Вы не уверены? — Его полные губы чуть изогнулись в усмешке. — Значит, я сделал что-то не так.

У нее кружилась голова, дыхание рвалось из груди, и Тристанна вдруг осознала, что все еще держится за него, чувствуя его тепло. Давно пора было отступить, но она не могла оторвать от него руки, словно он единственный не давал ей упасть. Она подумала о Вивьен, ее худобе, кашле и бессоннице. Надо думать только о ней, или ничего не получится.

Тристанна опустила руки. Он улыбнулся шире, в его глазах появился интерес, и каким-то образом это ободрило ее, помогло, поднять голову и вспомнить, зачем она здесь и для кого.

— Вы все сделали абсолютно правильно, — сказала она, стараясь сделать вид, что ей почти скучно, хотя сердце бешено колотилось.

Он не ответил, глядя на нее внимательно и сосредоточенно, словно дракон за секунду до того, как выдохнуть струю огня.

— Вот как? — холодно спросил он.

— Именно. — Тристанна пожала плечами, притворяясь, что не чувствует, как кровь приливает к щекам.

Нельзя показывать, что один-единственный поцелуй, неожиданный, шокирующий, перевернул все в ней вверх дном.

Ее брат подошел достаточно близко, чтобы слышать их с Никосом разговор, и теперь она могла чувствовать что-то кроме волнения, вызванного поцелуем, — ярость Питера. Она не удостоила его взглядом, и без того прекрасно зная, с какой ненавистью он смотрит на нее.

— Возможно, нам следует попрактиковаться, — предложил Никос бархатным голосом, от которого сладко заныло между ног. — Я буду счастлив расширить исполнение вашей просьбы, не хочу разочаровывать вас.

— Вы очень великодушны, — пробормотала она, опуская глаза, чтобы он не заметил, как сильно выбил ее из колеи.

— Какой угодно, мисс Барбери, — голос Никоса был мягок, но взгляд тверд, — только не великодушный. Во мне нет ни капли щедрости, я хотел бы, чтобы вы запомнили это.

Она знала, что должна сделать. Еще до того, как Питер выложил ей свои отвратительные условия, она решила, что сделает все, чтобы спасти мать. Какое ей дело, если империя Барбери рассыпется в прах? Она давным-давно отреклась от всего этого, кроме ее несчастной матери, особенно теперь, когда Густав, которого она так слепо любила, оставил ее, беспомощную, на милость Питера. Она держалась подальше от их дел, пока был жив отец, но после его смерти не могла оставить мать. Она была единственной надеждой Вивьен.

— Какая жалость, — спокойно ответила Тристанна, совсем не чувствуя себя спокойной.

Она решительно подавила душный страх. Ее брат не блефовал, он выполнит каждое свое обещание и не оставит ее в покое, пока не добьется от нее вклада в семейное состояние, и выбросит ее мать на улицу, не задумываясь, если Тристанна восстанет против него. Однако она не знала, что случится, если она пойдет у него на поводу.

— Совсем нет, — сказал Никос, вглядываясь в нее. — Всего лишь правда.

Она постаралась внушить себе, что женщины делают это с незапамятных времен с куда менее впечатляющими мужчинами.

— Жаль, — ее голос звучал хрипло, — потому что я слышала, что у вас сейчас нет любовницы. Я надеялась стать ею.

Его темные глаза вспыхнули. Она не опустила взгляд, как будто действительно была достаточно смелой, чтобы произнести эти слова. Она должна быть такой.

— Но конечно, — продолжила она, и это была кульминация: Питер слушал ее, и она должна была сказать; это, — я хочу, чтобы вы были щедры ко мне, очень щедры.

Несколько долгих секунд Никос пронизывающе смотрел на нее, превращая в пепел, и не двигаясь, спокойный, словно она не предлагала ему себя так же легко, как могла бы предложить выпить. Но когда волоски на ее теле встали дыбом и кожу начало покалывать, Никос улыбнулся.

Никос не мог удержаться, чтобы не посмаковать этот долгожданный момент. Он не мог даже мечтать о том, что сестра его заклятого врага предложит ему себя в качестве любовницы, подтверждая, что месть свершилась и он победил.

Ему не надо было смотреть на Питера Барбери, чтобы почувствовать его гнев, волнами расходящийся во все стороны. Это было еще слаще, чем он мечтал все эти годы, все туже затягивая петлю на шее Барбери. Он жалел только о том, что встречает этот момент в одиночестве. Он хотел бы, чтобы его суровый отец, сестра и ее нерожденный ребенок увидели, что он выполнил обещание, данное им, и одержал верх над Барбери, заставил их заплатить за все. Они умерли, ненавидя Никоса, обвиняя его: сначала покончила с собой Алтея, потом умер отец, от которого он всю жизнь тщетно пытался добиться одобрения. Их смерть только распалила его ненависть, которую он продолжал подпитывать всем, чем удавалось. Ни детство в афинских трущобах, ни уход матери не сломили его. Когда он выбился в люди, никто не помешал ему найти отца, бросившего его мать и его самого. Всю жизнь он старался доказать отцу, что он что-то из себя представляет, пытался сблизиться с Алтеей — законным, любимым ребенком. Он никогда не чувствовал к ней неприязни за то, что родители любили ее сильнее, чем его, в чем она обвинила его, когда Питер Барбери бросил ее.

Никос посмотрел на Тристанну, все еще слыша ее слова. Он не знал, что на этот раз затеяли Барбери, но его это не волновало. Может быть, Тристанна Барбери примерила на себя роль Маты Хари и думала, что может контролировать его с помощью секса? Что ж, пусть попробует. Только один человек может распоряжаться в постели Никоса, и это точно не она и никогда им не будет. Его влекло к ней, но он возьмет ее в первую очередь ради мести.

— Пошли, — сказал он, сжал ее обнаженную руку и кивнул в сторону своей каюты.

Желание посмотреть на агонию Питера было почти нестерпимым, но Никосу удалось подавить его и сконцентрироваться на другом члене ненавистной семьи, чей вкус он снова собирался ощутить на своих губах.

Она посмотрела на него, и он не смог разобрать, что скрывалось за ее темными глазами.

— Передумали? — Он не смог удержаться и не уколоть ее.

— Это вы так и не ответили, а не я, — сказала она, вздергивая подбородок и расправляя плечи, словно готовясь противостоять ему. Его охватило желание сорвать с нее одежду и подмять под себя, разумеется, только из мести.

— В таком случае нам есть о чем поговорить.

Она сглотнула, и он подумал, что она, возможно, не такая спокойная и смелая, какой притворяется.

— Ведете меня в свое логово?

— Можете и так это называть, если хотите, — ответил он, удивленный и очень возбужденный.

Она больше ничего не сказала, и он повел ее по палубе, стараясь сделать так, чтобы все, и в первую очередь ее брат, заметили, кого он тащит в свое логово.

Глава 3

Тристанна уже видела его. Она помнила это ясно, хотя с тех пор прошло около десяти лет. Она шла за ним по палубе, расправив плечи и подняв голову, словно на собственную коронацию, а не в постель мужчины, которому только что продалась. Однако думала она о том времени, когда ей было семнадцать и она разглядывала гостей, собравшихся в бальном зале дома ее отца в Зальцбурге. Это был ее первый выход в свет, и она мечтала о том, как будет вальсировать в своем дивном платье. Угрюмый Никос Катракис, решительно пересекавший зал, не вписывался в эту радостную картину. Тогда Тристанна не поняла, почему от него невозможно было оторвать взгляда, почему ее сердце испугано затрепетало, и все равно она смотрела как зачарованная на незнакомца, ведущего себя так, словно это был его дом.

— Кто это? — спросила она у матери, чувствуя, как что-то новое, незнакомое и пугающее расцветает внутри, отчего хотелось не то приблизиться к этому неотразимому мужчине, не то убежать от него подальше.

— Это Никос Катракис, — мягко ответила Вивьен. — У него дело к твоему отцу.

Прошло десять лет, и теперь Тристанна снова не могла определить, чего ей хочется — остаться или убежать. Глядя на него в первый раз, она не могла даже отдаленно представить, на что похож его поцелуй. Он вел ее сквозь толпу в глубь своей шикарной яхты. Тристанна едва заметила роскошное убранство ее внутренней части: она видела только Никоса, замечая каждое его движение, дрожа словно в лихорадке. Она велела себе успокоиться: нельзя, было позволять себе таять от одного взгляда на него.

Никос втолкнул ее в каюту и захлопнул дверь. Тристанна осмотрелась, но в сознании отложилось только то, что это было шикарное просторное помещение с большой кроватью и что Тристанна здесь по собственному желанию, наедине с самым опасным человеком из всех, кого она встречала.

— Мистер Катракис… — начала она, поворачиваясь к нему.

Она еще могла собраться с силами и установить контроль над ним, ведь все дело было именно в этом.

— Слишком поздно, не думаешь? — перебил он, подойдя так близко, что она могла коснуться его оливковой кожи.

Тристанна невольно отступила и застыла, уверенная, что это инстинктивное движение показало ему, что никакая она не уверенная светская львица, а всего лишь художница из Канады, втянутая в игру, которую не могла контролировать. Но он только улыбнулся. Тристанне казалось, что она стоит на самом краю обрыва, а он — сильный ветер, грозящий вот-вот столкнуть ее вниз.

Никос, казалось, заполнил собой всю каюту. Его плечи и грудь стали шире, он словно вырос — или это Тристанна уменьшилась? Остатки смелости покинули ее, сдавшись под напором его харизмы. Она с трудом вспомнила о Вивьен и ухватилась за эту мысль, как за соломинку.

Он продолжал смотреть на нее жгучими темными глазами, как будто поджидая удачного момента для прыжка.

— Зови меня Никос, — предложил он наконец, когда Тристанна была уже на грани срыва.

Она должна была что-нибудь сказать, хотя бы просто повторить его имя, но не могла. Как будто его имя, произнесенное вслух, отрезало бы путь назад, как будто оно было границей между старой и новой жизнью, которую она не могла пересечь.

Он иронично улыбнулся, прислонившись к двери. Скоро тишина стала невыносимой, и Тристанна уже была готова закричать, заплакать, убежать, когда он поднял руку и поманил ее к себе, как собаку, уверенный, что не встретит отказа, в эту минуту неотличимый от ее отца и брата. Она с трудом подавила внезапно вспыхнувший гнев. Намного ли любовница отличается от собаки? На самом деле она вовсе не хотела становиться его любовницей: она хотела только убедить в этом Питера, ей нужна была видимость интереса со стороны Никоса. Это всего на несколько дней, что может случиться с ней за это время? Они пару раз поужинают, поцелуются на виду у вездесущих папарацци, и дело будет сделано. Все это ради ее любимой беспомощной матери, не понимавшей, что ее пасынок — чудовище, что он не собирается заботиться о ней, как того хотел Густав. Доступ к наследству она получит, только когда ей исполнится тридцать, не раньше, если Питер не даст на это согласие, а деньги на лечение матери нужны были ей прямо сейчас. Ей просто не оставили выбора, поэтому она не рассмеялась, не отвесила Никосу пощечину, не вылетела из каюты, хотя ей очень хотелось. Она чувствовала, что Никос хочет удостовериться в том, что его любовница знает свое место и не претендует ни на какие другие звания. Покачивая бедрами, она двинулась к нему.

— Тебе надо было просто свистнуть, — не удержалась она. — Так было бы удобнее.

— Мне и так вполне удобно.

Он выпрямился с грацией, которая напугала бы ее, если бы он дал ей время испугаться, и легко притянул к себе, схватив за запястье. Его губы накрыли ее рот, и он развернул ее и прижал спиной к двери, углубляя поцелуй. И хотя она знала, что не должна была делать этого, ответила ему, безмолвно умоляя, как будто имела на это право, не отпускать ее, никогда, и не останавливаться.

Никос чувствовал, как в груди разгорается огонь от того, как идеально совпадали изгибы их губ, как она постанывала, словно не в силах противостоять ему. Он не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Одной рукой он схватил ее за волосы, заставляя откинуть голову, другой провел по шее к совершенной груди. Он скользнул пальцами по коже над кромкой платья, сжал ее груди сквозь тонкую ткань, изучая их форму, потирая большими пальцами твердые соски, пока она не застонала.

Ему было мало этого. Он потянул подол ее платья вверх, чувствуя шелковистую кожу бедер и влажный жар между ними. Он закинул одну ее длинную ногу себе на бедро, чтобы она почувствовала его возбуждение сквозь брюки и тонкий шелк ее трусиков. Она застонала и отчаянно качнула бедрами. Ее голова запрокинулась, глаза были закрыты, словно ее сжигал такой же огонь, какой бушевал в нем. Он снова впился поцелуем в ее губы, двигая бедрами, сводя их обоих с ума. Его язык танцевал по ее шее, ладонь скользнула ей между ног, и она вскрикнула. Было ли это его имя? Не все ли равно.

Она была Барбери, враг, и он брал ее только из мести. Он не знал, чего ей надо от него, но точно знал, что сделает ее своей.

Никос отодвинул ее трусики в сторону и скользнул пальцами во влажный жар. Она всхлипнула, и он закружил пальцами вокруг входа, дразня ее, пока она не начала двигаться в такт его движениям. Он с трудом подавил желание швырнуть ее на пол и войти в нее так глубоко, чтобы забыть собственное имя.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Ее глаза распахнулись, огромные, карие, полные дикой страсти. Все ее тело напряглось, она закусила губу, чтобы не закричать. Ее щеки пылали, и он ощутил колоссальное удовлетворение и желание.

— Кончи для меня, — хрипло прошептал он, покрывая поцелуями ее лицо, — немедленно.

«Это ошибка!» — в отчаянии подумала Тристанна, но было поздно. Ее тело, доведенное до предела его ловкими пальцами, словно взорвалось по его команде. Чтобы прийти в себя, ей понадобилось несколько долгих мгновений. Он смотрел на нее темными глазами хищника, и она не знала, что ей делать, что она могла сделать теперь, когда его рука все еще прижималась к ее промежности, а его губы влажно блестели от поцелуев.

Он поднял бровь, и она содрогнулась. Ему было мало, конечно, ему было мало. Как она допустила это? Почему не попыталась предотвратить это, даже наоборот — поощрила его? Она не понимала, как ему удалось настолько завладеть ситуацией, и не была уверена, что когда-нибудь сможет понять. И в то же время часть ее отчаянно желала отбросить все предосторожности и без остатка отдаться ему.

— Что мы… — Она не смогла сдержать дрожь: слишком противоречивые чувства переполняли его, а чуть насмешливый взгляд все равно пронизывал ее насквозь. — Я не собиралась…

Ее руки упирались в его грудь, и она сжала кулаки, словно… Что? Словно хотела оттолкнуть его? После того, как с таким жаром отдала ему в руки свое тело? Что с ней такое? Ее тело было как чужое, полное ощущений, которых она не понимала; она едва не плакала, а он по-прежнему стоял слишком близко, чуть усмехаясь.

Никос наконец отпустил ее ногу. Вспыхнув, она заметила, что ее платье все еще задрано на талию, и поспешно одернула его.

— Возможно, я не так тебя понял. — Его голос был бархатным, но в глазах была сталь. Не отступая ни на шаг, он заправил прядь ее волос за ухо, и она задохнулась. — Мне показалось, ты хотела стать моей любовницей. Ты ведь сама так сказала. Разве ты не знаешь, что подразумевает положение любовницы?

— Знаю, — огрызнулась она.

— А мне кажется, не знаешь. — Он приподнял уголок губ. — Или твой опыт в подобных вещах отличается от моего. Я предпочитаю, чтобы мои партнеры…

— Я немного обескуражена скоростью, с которой вы согласились вступить в отношения со мной, — резко перебила она. — Не знаю, как это делается там, откуда вы родом, мистер Катракис…

— Никос, — мягко сказал он. — Я знаю, каковы твои губы на вкус. «Мистер Катракис» звучит нелепо в подобных обстоятельствах.

— …но мне бы хотелось чуть больше… — Она замолчала.

А чего еще она ожидала? Это было… деловое предложение. Весь ее опыт был почерпнут из романов — не слишком хорошее подспорье в сложившихся условиях.

— Цветов и конфет? — договорил он. — Лицемерия и фальши? Я думаю, ты не совсем понимаешь, что здесь происходит. Я устанавливаю правила, не ты. — Он чуть наклонил голову, не отпуская ее взгляда. — Скажи мне, Тристанна, любовницей скольких мужчин ты была за свою головокружительную карьеру?

— Что? — Ее охватил ужас, хотя от звука ее имени в его устах по телу прошла дрожь. — Ни одного!

Не надо было этого говорить.

— Что ж, понятно. — В его глазах блеснуло удовлетворение. — Почему же мне так повезло? Что толкнуло наследницу состояния Барбери в мою постель? Я не понимаю.

Тристанне вдруг стало холодно, может быть, от его тона, может быть, от того, как он смотрел на нее. «Помни, почему ты делаешь это, — сказала она себе, — помни, как высоки ставки».

— Тяжелые времена, — ответила она, небрежно пожав плечами.

Она отошла от него, заметив, что он не стал удерживать ее. Она не сказала, что ее брат вот-вот потеряет все, что он ненавидит Никоса и считает его своим главным врагом. Почему-то ей казалось, что так будет лучше.

— А ты, как тебе самому прекрасно известно, один из самых желанных мужчин, — выговорила она чуть погодя, и по сути это была правда.

— Не думаю, что ты имеешь хоть какое-то представление, что значит быть чьей-то любовницей, — сказал он у нее за спиной; его голос был мягок, но под этой мягкостью таилось что-то еще.

Тристанна не смогла посмотреть на него. Она не понимала, что это за вихрь эмоций, почему ее глаза вот-вот наполнятся слезами, но она скорее упадет замертво, чем покажет их. Все, что она знала точно, — она не могла поднять на него взгляд.

— Я схватываю на лету, — пробормотала девушка, просто чтобы что-то сказать.

Он издал какой-то звук, похожий на смешок.

— Тристанна, повернись ко мне.

Ей очень не хотелось делать это. Кто знает, что он прочтет по ее лицу? Но речь сейчас шла не о ней, а о том, чтобы защитить ее мать. Если бы она не сбежала в Ванкувер, когда отец отказался платить за ее обучение, если бы не оставила мать на милость Питера и Густава… Однако она всегда была сильнее матери, и ей представился шанс доказать это.

Она обернулась. Он выглядел так же опасно, как десять лет назад, и смотрел на нее так, словно знал о ней что-то, чего она сама не знала. Она подняла подбородок. Она справится.

— Утром яхта отплывает к острову Кефалония, моему дому. — В его бархатном голосе звучала грубоватая ласка, а глаза задорно блеснули. — Если ты хочешь быть моей любовницей, ты будешь на борту.

Глава 4

Никос сидел за маленьким столиком на одной из палуб. На нем лежали газеты на трех языках и стояла чашка крепкого кофе. Золотой солнечный свет омывал его точеное лицо. На нем были бежевые брюки и светлая рубашка, рельефно облегавшая мускулы; он был бос.

Когда Тристанна подошла к нему, он не поднял глаз, однако ей хватило ума не думать, что он не заметил ее. Он следил за ней с той самой минуты, как она вышла на палубу, если не дольше. Она попыталась выровнять дыхание, стоя прямо, высоко подняв голову. Она ненавидела себя — и его; но он не согнет ее. Она сыграет свою роль сильной, опытной женщины, озабоченной только тем, что он может дать ей. Ей было все равно, что о ней думал Никос Катракис и что сама думала о себе.

«Продаешь себя тому, кто предложил самую высокую цену? Достойная дочь своей матери», — фыркнул Питер, но не стоило думать о нем. Нельзя было показывать, что она нервничает, иначе ее раздавит груз того, что ей предстоит. Она с трудом подавила желание провести руками по прическе и одежде.

Он продолжал игнорировать ее. Она знала, что таким образом он показывает ей, кто здесь хозяин, и поднимет голову только тогда, когда сочтет нужным. Ей надо было научиться принимать такое обращение, как будто она только и делала, что стояла на палубах роскошных яхт, ожидая, пока великолепный мужчина снизойдет до нее.

Воспоминания о вчерашних событиях нахлынули на нее обжигающей волной. Неужели это развратное существо, так легко позволившее страсти целиком завладеть собой, — она? Она, которая когда-то едва позволяла себе мечтать о танце с этим мужчиной? Стыд стал почти невыносим, и она стиснула зубы. Не важно, что она чувствует, что случилось и что случится. Процесс пошел, и его не остановить.

— Долго ты будешь там стоять? — спросил Никос, не отрываясь от газеты. — Почему ты расхаживаешь туда-сюда с таким лицом, словно присутствуешь при собственной казни? Ты ведь не думаешь, что так ведут себя любовницы, а, Тристанна?

Какой же он отвратительный!

— Я считаю твои деньги, — холодно ответила она. — Думаю, это любимое занятие любовниц.

Его губы дрогнули, словно он не мог решить, рассмеяться или разорвать ее в клочья. Время как будто замедлилось, повинуясь его желанию. Слишком много факторов соединилось, чтобы она могла противиться ему: золотые солнечные лучи, волны, бьющиеся о борт яхты, уносящие их все дальше от берега Франции, от безопасности и уверенности.

— Ты неправильно понимаешь цель содержания любовницы, — мягко сказал он, разрушая одно заклятье и тут же накладывая другое своим бархатным голосом.

— Очевидно, — просто ответила она, заставляя себя улыбнуться. — Просвети меня.

Он кивнул на стул рядом с собой, и даже это незначительное движение выражало его любовь командовать. Борясь с желанием плюнуть ему в лицо, она медленно подошла и села, как хорошая, воспитанная девочка. Как любовница.

Он снова был слишком близко, заслоняя собой все. Ей даже показалось, что она чувствует жар его тела, хотя было очевидно, что это солнечное тепло. Она не могла оторвать взгляда от его красивых рук, лежащих на столике.

С улыбкой он смотрел, как она садится, выпрямившись, складывает руки на коленях и кладет ногу на ногу, как будто под благообразной внешностью не скрывалось дикое биение страсти.

— Воображение, — тихо сказал Никос.

Тристанна напряглась. Горячая волна снова закружила ее.

— Что, прости? — По крайней мере, она не заикалась и дышала ровно, хотя глаза пощипывало.

— У любовницы должно быть богатое воображение, — терпеливо объяснил Никос. — Любовница всегда должна быть готова развлечь. Она должна носить одежду, которая соблазняет. Она никогда не жалуется, никогда не спорит, думает только о наслаждении. — Их взгляды встретились. — О моем наслаждении.

— Очаровательно, — пробормотала Тристанна слишком сухо. — Есть к чему стремиться. Уверена, когда мы прибудем на место, я в совершенстве овладею этим искусством.

— Я тебе не учитель, Тристанна, а это не школа.

Глядя в его темные глаза, она снова подумала о мифических существах. Он был еще опаснее, чем казался, и теперь она была в его власти.

— Приношу свои извинения, — хрипло сказала она. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Сначала главное, — ответил он, насмешливо глядя на нее. — Почему бы тебе не поприветствовать меня, как полагается? — Он похлопал себя по колену, едва заметно улыбаясь. — Иди сюда.

Пару мгновений она казалась испуганной и потрясенной, но потом взяла себя в руки так же решительно, как несколько раз до этого. Никос едва не рассмеялся. Он был уверен, что Тристанне Барбери хотелось быть его любовницей не больше, чем переплывать Ионическое море с якорем на шее, но она встала так грациозно, что он не мог не восхититься, и опустилась к нему на колени. Ей удалось сделать это так достойно, как будто сидение на коленях у мужчины было не менее пристойным занятием, чем вышивание. Однако какой бы далекой и холодной она ни выглядела, тело Никоса реагировало на нее совершенно недвусмысленно, пробуждая самые непристойные фантазии.

Он обнял ее, ощущая мягкость кожи и ткани слишком закрытой блузки. Возбуждение нарастало, и воспоминания о том, какой горячей, влажной и страстной она была, только подогревали его. Он сделал глубокий вдох, чтобы не овладеть ею прямо на палубе. Он делает это, чтобы отомстить, дело не только в сексе; он не понимал, почему все время приходится напоминать себе об этом.

От нее пахло так же сладко и пряно, как вчера. Ее волосы пахли яблоками; он распустил их, и они заструились по ее спине, поблескивая па солнце. Она молчала, настороженно глядя на него, ерзая, пытаясь отодвинуться от его паха. Ее ладони лежали на его плечах неуверенно, как будто она боялась прикасаться к нему.

— Так намного лучше, — сказал он, приближая к ней лицо. — Никто не хочет иметь в любовницах такую невозможную пуританку.

— Я постараюсь выглядеть как можно более распущенно, — твердо ответила она, впрочем продолжая беспокойно ерзать. — Мне растрепать волосы? Ты этого хочешь?

— Для начала будет неплохо, — серьезно ответил он, хотя ему хотелось рассмеяться. Румянец вспыхнул на ее высоких скулах, в глазах зажглось отчаяние, но в целом она держалась независимо. — И надо что-то сделать с твоей одеждой.

— А что не так с моей одеждой? — спросила она, замерев и прищурившись.

— Так одеваются, когда идут знакомиться с родителями, — беспечно заявил он. — Слишком консервативно и скромно.

— А тебе нужны… вызывающие наряды? — Она поиграла желваками. — Жаль, что ты не упомянул об этом вчера: боюсь, я собирала вещи, ориентируясь на твою репутацию человека с безупречным вкусом.

— Мне нужно, чтобы на тебе было как можно меньше одежды, — скачал Никос, — изысканной или нет. — Он провел рукой по ее спине. — Кожа, Тристанна, — прошептал он ей на ухо и улыбнулся, ощутив ее дрожь. — Я хочу видеть твою кожу.

Она приоткрыла рот, но не издала ни звука. Он не знал, зачем она здесь, хоть и собирался выяснить, но он чувствовал притяжение между ними и не хотел игнорировать его — наоборот, оно сделает его месть еще разрушительнее.

— Когда входишь в комнату, ты должна сначала подойти ко мне, — промурлыкал он, запустив одну руку ей в волосы, другой продолжая гладить по спине. — Ты будешь сидеть у меня на коленях, а не на стуле, пока я не разрешу тебе пересесть.

Он прижался губами к ее уху, скользнул языком по щеке. Она содрогнулась.

— Я поняла, — еле слышно сказала она.

— И ты всегда должна целовать меня в знак приветствия, — прошептал он и накрыл губами ее рот.

По венам Тристанны снова потек жидкий огонь. Она вся обратилась в неистовое желание, скованная его сильными руками, забываясь от прикосновений дразнящих губ. Она хотела забыться полностью, но этого ни за что нельзя было допускать. Тристанна отстранилась и посмотрела Никосу прямо в темные глаза. Его подвижные губы изогнулись в легкой улыбке.

— Благодарю за урок, — сказала она едва слышным шепотом.

Как ему удавалось так легко сводить ее с ума? Часть ее надеялась, что вчерашний страстный выплеск был единичным отклонением, случайностью, однако не время было раздумывать над ним. Она не должна поддаваться страсти. Разве не из-за подобной слабости мать оказалась в руках ее отца? Тристанна не повторит ее ошибки.

— Он закончен? — Его взгляд скользил по ее лицу, пальцы — по шее сзади; она сдержала дрожь, но ничего не смогла сделать с кровью, прилившей к щекам.

— Конечно, — ответила она, делая вид, что не чувствует жара между ними или, по крайней мере, не обращает на него внимания, напоминая себе о своем прозвище — «ледяная» Барбери. — Мы уже поняли, что в этом отношении отлично подходим друг другу. Может быть, пора исследовать другие стороны?

— По-моему, Тристанна, ты снова не улавливаешь сути занятий, — низким голосом сказал он.

Так просто было бы склониться перед его волей, подумала Тристанна, утопая в его медовых глазах. Он был такой сильный, такой подчиняющий, и не было ничего проще отдать себя в его руки, к чему он явно привык. Вчерашние события были самым ярким тому подтверждением. Это как нырнуть в море — сложнее всего решиться, а все остальное сделает гравитация. Но что будет с ее матерью?

Она вспомнила, как мать плакала над могилой Густава, вспомнила ее ненатуральную, вымученную веселость в последующие недели, ее исхудавшие руки. Да, поддаться просто, но тогда она потеряет все, что у нее было, и не сможет помочь матери. Она должна противостоять ему; она выбрала его именно потому, что никто не смел ему противостоять.

— Вовсе нет, — сказала она, собравшись с духом.

Она отбросила волосы с лица и улыбнулась, хотя его колени были хуже раскаленной плиты. Она сможет спрятать поглубже эмоции и показать ему только то, что нужно. Разве Питер не называл ее холодной и бесстрастной?

— Правда? — иронично спросил он.

Невыносимый!

— Я принимаю твои требования и буду стараться их выполнять, однако быть любовницей значит не только выполнять приказы. — Она лениво провела пальцем по его щеке и подбородку. — Хорошая любовница предугадывает желания своего мужчины, приспосабливается к его настроениям, следует за ним повсюду. Это довольно тонкое искусство, не так ли?

— Это вообще не искусство, — ответил Никос, — если ты делаешь все правильно. Слова не могут изменить суть, Тристанна.

— Мужчине не нужно знать законов этого искусства, — легкомысленно сказала она. — Это моя забота. И мне не нужна защита, в особенности от тебя. — Ложь далась ей легко. — Должна признаться, я немного перфекционистка.

Она чуть сдвинулась, предоставляя ему выбор — позволить ей встать или крепче прижать к себе, демонстрируя свою силу. Он выбрал первое, хоть и усмехнулся слегка, но Тристанна была рада даже этой маленькой победе. Он откинулся на спинку стула, прожигая ее взглядом.

— И как же это проявится на сей раз?

— Секс — это слишком примитивно, — бросила она.

Вместо того чтобы сесть на стул, она подошла к поручням и посмотрела на проплывающий мимо красно-золотой берег Франции. Ее ладони были влажные, его жар все еще опалял ее кожу. Она обернулась к нему, стараясь выглядеть беззаботно. Он внимательно посмотрел на нее:

— Я думаю, это зависит от твоего партнера.

Тристанна взмахнула рукой, словно обсуждение секса с Никосом не доставляло ей никаких неудобств.

— Мне больше по душе искусство соблазнения, — продолжила она, словно провела много времени, обдумывая эту тему, а не одну-единственную вчерашнюю ночь, глядя в потолок и размышляя, как же совладать с этим человеком. — Разве не в этом состоят обязанности любовницы? Осуществлять фантазии по требованию, соблазнять, когда этого захочет ее мужчина?

— Я рад, что мы солидарны насчет «по требованию». — Никос потер подбородок. — Это самая важная часть.

— Правда? — Тристанна издала смешок и тут же пожалела об этом: она выдала себя.

Но он просто смотрел на нее, как хищник на жертву. У нее было такое ощущение, что каждое его прикосновение оставило ожог на ее теле.

— Для меня — да, — сказал Никос, помолчав. — По-моему, мы упускаем ключевой момент. Я счастлив, что ты собираешься стать мне хорошей любовницей, но если ты думаешь, что здесь есть место обсуждению, кто главный в отношениях, должен сразу тебя разочаровать.

Ему не надо было как-то подчеркивать свои слова; наоборот, он говорил спокойно и легко, однако от силы, заключенной в словах, завибрировал воздух между ними.

— Ты не так понял меня, — сказала она мягким тоном, каким разговаривала с матерью, когда та совсем теряла голову из-за болезни или от скорби.

Его улыбка стала шире: он понял, что это был за тон.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Хотя не хочу ставить под сомнение качество твоего дорогостоящего образования. Может быть, ты подберешь слова попроще, чтобы я смог понять тебя?

В его глазах вдруг мелькнула горечь, но она не стала задумываться почему. Через неделю она вернется с деньгами к матери в Ванкувер, и его горечь останется с ним. Это не ее проблемы.

— Я пытаюсь доказать тебе, что мы не должны зацикливаться на сексе. — Она отбросила желание спросить, почему он заговорил об образовании. — Секс — это просто, соблазнение требует более серьезных способностей. Если я хочу хорошо служить тебе, я должна удовлетворять нужды не только твоего тела, но и духа. Нужды тела вторичны, они как десерт, если угодно.

— Дух, — повторил он и покачал головой. — Не дух пригласил тебя сюда, Тристанна.

— А следовало бы, — ответила она, — потому что у нас не будет секса, Никос, только не сейчас и точно не на этой яхте.

Глава 5

Никос рассмеялся весело и заразительно, и Тристанна, удивленно взглянув на него, с трудом подавила желание рассмеяться в ответ.

— И почему меня это не удивляет? — риторически вопросил он. — Объясни, пожалуйста, почему я должен с этим согласиться?

— Я только что тебе объяснила, — ответила Тристанна, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

— Понятно. — Он слегка покачал головой. — Этого хочешь ты, а что остается мне?

Его тон был беспечен, но взгляд — тяжел. Поглощенная этим взглядом, она едва услышала его, а когда слова наконец достигли мозга, она подумала, что ослышалась. Он что, соглашается?

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, подождав, не скажет ли он еще что-нибудь.

— Ты можешь устанавливать любые границы. — Он пожал плечами. — Тебе нужно только намекнуть, что мы их достигли, и я отступлю.

Несколько мгновений она смотрела на него, завороженная его мужественностью. Чайка крикнула у них над головой и спикировала к воде.

— Не могу не отметить, что это не совсем согласие, — сказала она, когда молчание стало невыносимым.

— Нет. — Насмешливая улыбка снова появилась на его губах.

— Мне кажется, что мы все-таки должны прийти к некоему…

— Мы не придем к соглашению, — перебил он мягко, но решительно.

Он встал и подошел к ней, закрывая собой море, солнце, весь мир, потом протянул руку и намотал на палец прядь ее волос. Движение было почти нежным, хотя и откровенно собственническим.

— Я пообещаю тебе только одно: если ты не захочешь этого, только скажи. Разве этого не достаточно?

Этого было бы достаточно, если бы на его месте был кто угодно другой. У нее никогда не возникало проблем в этом отношении, потому что раньше она не взрывалась от одного прикосновения. Ей никогда не приходилось напоминать себе, почему нельзя просто упасть в мужские объятия; наоборот, она почти всегда раздумывала, стоит ли идти на второе свидание или перезванивать.

— Для начала неплохо, — сказала она наконец.

— Если тебе это поможет, — мягко ответил он, опираясь о поручень по обе стороны от нее, — я сторонник целостного подхода, верю в единство тела и духа. Можешь включить это в свой план соблазнения.

— Соблазнение не просто происходит, — огрызнулась она слишком резко. — Оно подразумевает изучение, тайну, планирование…

— И вот это. — Он наклонился и поцеловал ее в подбородок, а потом в губы.

Поцелуй был не таким поглощающим, как предыдущие, но не менее требовательным. Никос отстранился и снова засмеялся, теперь чуть мягче. Он опустил руку на ее шею, скользнул пальцами по ключице и сжал плечо. Она попыталась сдержать болезненную дрожь, но он заметил, тут же отпустил ее и нахмурился:

— Больно?

— Нет, — соврала она, сжимаясь от стыда. — Просто ветер, наверно.

Он не обратил внимания на ее слова и задрал ее рукав до плеча. Она не знала, почему позволяет ему делать это; он словно загипнотизировал ее. Он пробормотал что-то по-гречески и уставился на ее плечо. Она знала, на что он смотрит — увидела сегодня утром, — четкие следы пальцев Питера, красные, синие и черные. Стыд, гнев и страх смешивались в ней каждый раз, когда Питер выходил из себя, как и теперь, когда ее вынудили рассказать, как с ней обращается ее единственный родственник.

— Пустяки, — еле слышно пробормотала она, оттолкнула его и опустила рукав.

Она вздернула подбородок, не зная, что делать, если заметит в его золотых глазах хоть искорку сочувствия, но его взгляд был темным и нечитаемым. Он смотрел на нее несколько долгих секунд, а потом отодвинулся плавным движением.

— Мне нужно поработать, — сказал он. Она попыталась убедить себя, что это его рост заставляет ее чувствовать себя такой крошечной и беззащитной, а вовсе не то, что он увидел синяки. — Предлагаю тебе переодеться во что-то более открытое и наслаждаться бездельем. Вечером мы пришвартуемся в Портофино.

Он бросил на нее еще один непонятный взгляд и чуть помедлил. Тень пробежала по его лицу, и ей показалось, что он сейчас заговорит, но тень исчезла так же быстро, как и появилась. Он повернулся и ушел, оставив ее наедине с растревоженными мыслями.

* * *

Любая нормальная любовница извлекла бы максимальную выгоду из возможности покрасоваться перед своим мужчиной, подумал Никос, закончив нудные деловые переговоры с Афинами. Более смелая рискнула бы, например, позагорать топлес или долго размазывала бы по телу крем для загара, убедившись, что на нее смотрят. Любовница должна была знать, что день на яхте следует потратить на укрепление своих позиций, а значит, всячески поддерживать своего мужчину в полувозбужденном состоянии.

Тристанна Барбери снова доказала, что не знает, какой должна быть хорошая любовница. Весь день она провела, уткнувшись в толстую книгу в мягкой обложке, с мелким плотным шрифтом, подразумевающую, что ее читатель умеет думать, чего от любовницы совсем не требовалось. Она ведь может захотеть поделиться своими размышлениями, когда мужчине будет хотеться только чтобы она ублажила его. Другое дело, если бы она читала, лежа в бикини или в одном из тех легких одеяний, что облегали каждый изгиб тела и умоляли, чтобы их сорвали. Но Тристанна даже не переоделась, как он вполне отчетливо ей велел.

Он мог бы подумать, что она объявила ему войну, если бы не подозрение, что она действительно увлечена чтением и совершенно забыла про него.

Закончив очередной разговор, он потер лицо руками и откинулся на спинку кресла. Если бы он повернулся и выглянул в окно, то увидел бы Тристанну, сидящую все в том же положении, что и несколько последних часов, свернувшись клубочком на белом шезлонге под зонтиком. Этот образ стоял у него перед глазами, как будто впечатался в мозг. Почему она казалась ему такой соблазнительной? Его реакция на нее была непонятной, ненужной и интригующей. У него было много женщин, полностью удовлетворявших требованиям, которые он предъявил Тристанне утром, но ни одна не вызывала у него такого сильного интереса, как эта, возможно, худшая в мире любовница, если можно было судить по сегодняшнему дню.

Он повернулся, сам того не желая, и, конечно, увидел ее в шезлонге, подтянувшую колени к груди, хмурящуюся чему-то в книге, забывшую обо всем вокруг. Ее волосы были собраны в скучную прическу, хотя несколько прядей выбились и развевались на ветру. Она прижимала палец к своим пухлым губам, и он почувствовал, как страсть разгорается в нем.

Он снова задумался, что за игру она ведет и правда ли надеется выиграть. Думает ли она, что Никос такой же слабак, как ее брат? Если так, скоро она убедится в обратном.

От мысли о Питере у него испортилось настроение, но он почему-то думал не о том, что случилось с его семьей из-за Питера, а о синяках, которые тот оставил на безупречной коже сестры. Гнев, охвативший его, удивил его. Должно быть, это просто естественное негодование при мысли, что какой-то представитель его пола не лучше животного, в то время как он сам не измывается над слабыми и невинными.

Кроме Тристанны…

Он не позволил себе додумать. Тристанна Барбери, сестра его заклятого врага, не просто так подошла к нему и попросила поцеловать ее в присутствии семидесяти свидетелей. У нее явно был план. У нее не было ни интереса к роли, которую она попросилась играть, ни таланта. Она не могла быть невинной, он был уверен, хоть и не знал пока, что она замышляет. Она могла интересовать его так, как ни одна женщина еще не интересовала, но это было не важно. Он мог хотеть ее, но он никогда не отказывал себе в удовольствии, не важно, насколько неподобающими были его желания. Ничто не помешает ему отомстить.

— Твой брат часто оставляет на тебе отметины? — спросил Никос тем же вечером.

С тех пор как они высадились на берег, он впервые заговорил с ней, и его голос, казалось, отразился от камня мостовой и знаменитых желто-розовых стен Портофино, раскинувшегося вокруг крошечной бухты среди холмов, заросших соснами, кипарисами и оливковыми деревьями. Она повела поврежденной рукой, чувствуя, как стыд и отчаяние охватывают ее, и посмотрела на мужчину, молча шедшего рядом с ней. Его настроение очень изменилось по сравнению с утром. Исчезли насмешливость и лукавые взгляды. Человек, пригласивший ее на ужин, был тих и внимателен.

— Конечно нет, — ответила Тристанна, удивленная тем, как тихо прозвучал ее голос, словно она боялась породить громовое эхо, которое сотни раз повторит ее ложь.

Она нахмурилась, глядя на свои туфли на каблуке, пытаясь убедить себя, что только в них причина того, как неуютно, неустойчиво она чувствует себя. Лучше бы она не наряжалась для него или хотя бы не осознавала четко и ясно, что наряжается. Сначала она не поняла, как на ней оказалось это платье, сверкающее, как глаза Никоса, на тонких бретельках, струящееся вокруг ног. Не поняла и того, почему распустила волосы, волнами упавшие на ее обнаженную спину и плечи, почему так аккуратно подвела глаза. А потом она вышла на палубу, увидела его и поняла, что делала и почему. Все это она делала, чтобы увидеть этот блеск в его глазах, когда он повернулся и заметил ее, и вспыхнувший на мгновение золотой огонь. Что же она делает? Ей следовало одеться в рубище, в лохмотья, во что угодно, лишь бы отпугнуть его.

Но делать этого ей не хотелось вовсе. Она нахмурилась и плотнее запахнула накидку, глядя под ноги, пока они шли по набережной к центру деревушки.

— И тебе больше нечего сказать? — напряженно спросил Никос.

Тристанна посмотрела на него: в полумраке итальянской ночи он был не менее внушительным, чем при свете дня.

— По-твоему, я должна защищать свою семью? — ответила она вопросом на вопрос. — В каждой семье случаются ссоры, разве не так?

— Я не специалист в этом вопросе, но уверен, что большинство семей не практикуют проявления жестокости.

— Не нужно прикладывать большие усилия, чтобы у меня появились синяки, — пробормотала Тристанна.

Лучше бы Питер вымещал свой гнев на ней, а не на Вивьен, как он обычно делал. Ей не хотелось вспоминать, как его пальцы впились в ее тело, какие слова он бросил ей, его лицо, искаженное гневом, и уж тем более не хотелось говорить об этом, особенно с Никосом. Не важно, о чем она мечтала в семнадцать лет. Этот человек не такой.

Он вдруг остановился, и она подозрительно повернулась к нему. Бриз, долетавший с моря, ерошил его густые темные волосы, взгляд был тяжелый.

— Что за человек твой брат, что считает возможным поднимать на тебя руку? — осуждающе спросил он. — Наверняка твой отец не одобрил бы такого поведения, будь он жив.

Наверно, Тристанна сорвалась из-за уверенности, звучавшей в его голосе. Она вспыхнула от стыда и гнева, направленного на этого человека, стоящего перед ней в свете окон ресторанов. Он во всем виноват! Ей было противно от мысли, что он знал, какого нелестного мнения о ней ее брат, какой бесполезной считает ее. И как характеризовало ее саму то, что ее волновали мысли Никоса о ней, хотя не должны были значить ровным счетом ничего?

— Что Питер за человек? — спросила она, чувствуя, как гнев рвется наружу. Что ж, это лучше, чем слезы, что угодно лучше, чем слезы. — Я не знаю, что сказать. Обычный мужчина! Они ведь все в той или иной степени одинаковые, разве нет?

Он изогнул бровь:

— Осторожнее, Тристанна. — Но она не желала быть осторожной.

— Они требуют, они хотят все держать под контролем. Они отдают приказы, нисколько не заботясь о чувствах и желаниях окружающих. — Она бросала слова ему в лицо, но он не двигался, молчал, и только его глаза становились все темнее. Однако ее уже было не остановить. — Они могут разрушить все вокруг себя, если им нужно. Что такое маленький синяк по сравнению с тем, на что способен мужчина? На что способен ты?

Мир словно застыл. Веселый уличный шум не пробивался сквозь плотную завесу, окружившую их, и Тристанна слышала только собственное тяжелое дыхание. Она не хотела, чтобы все получилось так, она правда хотела спокойно играть свою роль, как задумала. Может быть, она не могла себя контролировать, как контролировала всю жизнь, и гордилась этим умением, из-за Никоса? Ее жесткий самоконтроль помог ей выжить в бурном море семейной жизни, почему же он подводил ее сейчас?

Никос не шевелился и все равно заполнял собой все пространство вокруг нее. Она знала, что будет так, и боялась этого.

Он протянул к ней руку и убрал волосы с лица так нежно, что воздух между ними зазвенел от напряжения. Он хотел что-то сказать, но передумал, покачав головой.

Какая-то парочка прошла так близко, что чуть не врезалась в Тристанну, но Никос вовремя увел ее в сторону. Его прикосновение обожгло ее. Он молчал, не снимая руки с ее плеча. Тристанне казалось, что она видит исходящую от него силу, озаряющую ее, раскрывая все ее секреты.

Она не должна чувствовать ничего подобного, ни ярости, ни отчаяния, ни этого мягкого, пугающего, чему она не смела подобрать название.

— Это был риторический вопрос, разумеется, — хрипло сказала она.

— Разумеется.

Его глаза блеснули, а губы тронула эта его полуулыбка, и она с ужасом поняла, что страстно хотела увидеть ее.

— Пойдем, — тихо сказал он. — Мы пришли ужинать, а не драться.

Глава 6

Никос так и не смог понять, как посреди оживленной улицы оказался втянут в ссору с женщиной, которая должна была всего лишь согревать его постель. Это противоречило его почти сорокалетнему опыту и очень беспокоило его. Он никогда не принимал близко к сердцу эмоциональные сцены, участником которых был он сам или кто-то другой. Он не привык сдерживать гневные порывы или выступать в роли психотерапевта и давно закрыл сильным чувствам путь в свою жизнь. Уже давно он не отказывался от вызовов и не оставлял обвинения без ответа, предпочитая ударить в ответ как можно сильнее, смешать врага с пылью под ногами, убедиться, что его не станут пробовать на прочность повторно. Но этим вечером все изменилось.

Он сидел напротив Тристанны в своем любимом кафе, выходящем на воду, гадая, что за заклятье она наложила на него, заставив отступить от своих привычек. Отблеск свечей танцевал на ее очаровательном лице. Он даже не попробовал первоклассную еду, которую им принесли, думая об этом внезапном проявлении слабости, самой худшей слабости, и по отношению к кому — к Барбери! Может быть, именно этого она и добивалась? Хотела заставить его нарушить обещания, данные им самому себе? Если так, то он был шокирован тем, как легко она добилась своего. И что теперь? Он расплачется прямо на площади над своим униженным внутренним ребенком? Он лучше отрежет себе голову ножом для масла, лежащим перед ним на крахмальной скатерти.

— Без сомнения, ты самый загадочный член семьи, — сказал он.

Чтобы наверняка уничтожить Барбери, ему была нужна информация, к тому же он больше не мог выносить молчание, переполнившееся подводными течениями и смыслами, о которых ему не хотелось думать. Физическое влечение он понимал, даже провоцировал, но все остальное было под запретом. Он хотел соблазнить ее и сломать, а не утешать.

— Загадочный?

Он заметил, как она напряглась. Ожидала атаки? Возможно, правильно делала.

— Вряд ли.

То, что она была такой красивой, все ухудшало; не очевидной, вызывающей красотой правильной любовницы, но чарующе женственной красотой, от которой кровь приливала к голове — и к паху. Она была слишком хороша для выходца из трущоб вроде него, слишком хорошо воспитана, слишком совершенна. В юности он убил бы за такую женщину, зная, что его прикосновение только испачкает ее, его поклонение унизит ее. Он почти ненавидел ее за то, что она напомнила ему о тех темных временах, когда он отчаянно стремился вырваться из болота, слепо метался в поисках выхода, не пытаясь остыть и начать мыслить трезво, как делал теперь. Однако он уже не был тем ребенком, он изгнал этого демона и давным-давно совладал со всплесками гнева.

— Твои отец, брат и даже твоя мать часто появлялись в лучших домах Европы в последние десять лет, — сказал он, не обращая внимания на вихрь эмоций, бушующих в нем. — Ты — нет. Поговаривали даже, что тебя вообще не существует, есть только легенда о потерянной наследнице Барбери.

Она бросила на него беглый взгляд, снова уставилась в тарелку и улыбнулась той особой улыбкой, от которой в Никосе просыпалась тревога.

— Я не потерянная. Мы с отцом разошлись во взглядах на жизнь, особенно на мое обучение. Я предпочла свой собственный путь.

— Что это значит? — спросил он, не отрывая глаз от ее кожи в вырезе золотого платья, мягко мерцавшей в пламени свечей.

Кажется, она не заметила восторга в его взгляде.

— Это значит, что я захотела получить степень по изобразительному искусству, хотя мой отец считал это пустой тратой времени. Он полагал, что история искусств — более достойная наука: лучше подходит для светской беседы с потенциальным мужем. — Тристанна нервно поиграла с вилкой и положила ее на край тарелки. — А я хотела рисовать.

Ее слова напомнили ему о том, кто они такие. Никос не мог позволить себе роскошь следовать творческим порывам — сначала он был слишком занят борьбой за выживание, а потом много сил и времени уходило на то, чтобы поддерживать благосостояние, удостовериться, что он больше никогда не опустится ниже определенной планки.

— Не очень-то практичный подход, — язвительно сказал он. — Разве не в практичности смысл университетского образования? Не в том, чтобы в будущем уметь обеспечить себя?

— Ты бы нашел общий язык с моим отцом, — сухо ответила Тристанна. — Когда я не последовала его совету, он прекратил оплачивать мое обучение. Когда я переехала в Ванкувер, его чуть удар не хватил: он не привык, чтобы ему перечили. — Она чуть улыбнулась. — Все это не способствовало семейному единению, поэтому меня не было видно в домах Европы.

Он не обратил внимания на насмешливую нотку в ее голосе.

— Я надеюсь, ты не считаешь себя жертвой, — холодно сказал он. — Тот, кто принимает финансовую помощь, не смеет чувствовать себя оскорбленным, теряя независимость. За все надо платить.

Он ожидал, что она расплачется, что повторится сцена на площади, но она только спокойно смотрела на него, прищурившись.

— Не стану спорить, — помолчав, ответила она. — Я не считаю себя лицемеркой, какой тебе, возможно, хочется меня видеть. Переехав в Канаду, я сама зарабатывала на жизнь.

Чувство, которое он определил как гнев, охватило его. Однако оно было не так просто и точно направлено не на нее.

— Ты сама так решила? Или от тебя отреклись?

— Кто знает, кто от кого отрекся? — Голос Тристанны звучал беспечно, но Никос не поверил этой легкости. — Так или иначе, я больше не брала у него ни цента. — Она гордо вздернула подбородок; это сразу напомнило ему о нем самом, и он жестко подавил воспоминание. — Денег у меня немного, но я честно живу и работаю, и все, что у меня есть, принадлежит мне.

Он не мог понять, что конкретно чувствовал, но убедил себя, что это ярость. Они не были одинаковыми, несмотря на ее слова и ее гордость. Кем она была, если не еще одной испорченной наследницей, рассуждающей о своей независимости ровно до тех пор, пока ей это нужно? Она вернулась в Европу почти сразу после смерти Густава, а сейчас наверняка старалась подольститься к брату, в руках которого состояние семьи.

— Как благородно с твоей стороны отказаться от богатства и предпочесть свой собственный путь, по своей воле, а не по принуждению, — бросил Никос и с наслаждением заметил, как она побледнела; о его взгляд можно было порезаться, во всяком случае, он на это надеялся. — Отчаявшиеся жители трущоб, в которых я вырос, приветствовали бы твое решение, я уверен, если бы могли позволить себе такую жизнь, как у тебя.

Она покраснела, но больше никак не отреагировала, глядя на него спокойно, словно совсем не боялась, хотя он был уверен в обратном.

— Хотя сейчас твоя жизнь далеко не так безоблачна, — мягко сказал он, поощряя ее продолжать противостояние, — раз ты здесь как моя любовница, возлагающая такие надежды на мою щедрость. Очарование честной жизни растаяло, Тристанна? Ты вспомнила, что не обязательно работать, чтобы хорошо жить?

— Что-то в этом роде, — огрызнулась она.

Она опустила взгляд, и он убедил себя, что удовлетворен, потому что именно так все и должно быть между ними, не важно, как сильно он хочет ее и как планирует реализовать свою страсть. Ей нужны были только деньги, он был уверен в этом.

На следующий день Тристанна все еще не оправилась от этого разговора, хотя яхта была уже в двух сотнях миль к юго-востоку, во Флоренции. Она почти не спала ночью, беспокойно ворочаясь на огромной кровати, чувствуя себя тем несчастнее, чем ближе подбиралось утро. Похоже, часть ее надеялась, что Никос придет к ней и потребует от нее всего, на что, как он полагал, имеет право. В конце концов, она напросилась к нему в любовницы, и он ясно дал понять, что она должна выполнять свои обязанности по первому требованию, и убедила себя в том, что презирает его за это. И из-за этого презрения она, без сомнения, никак не могла успокоиться.

А может быть, она просто была взбудоражена тем, что он сказал ей и — больше того — что она почувствовала? Она не переставала задаваться вопросом, почему вообще появились какие-то чувства, почему ее волнует, что он думает о ней, он, который был только уловкой, чтобы заставить Питера сделать, как хочет она.

Она забылась беспокойной дремотой под утро, от которой не хотелось просыпаться и выходить к завтраку, который подавался в половине десятого, но все равно проснулась. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть смертельную усталость. Никос едва взглянул на нее, когда она присоединилась к нему.

— Будь готова через полчаса, — сказал он, не отрываясь от электронного планшета. — Нам надо быть во Флоренции.

— Во Флоренции? Я думала, мы плывем в Грецию.

Она окинула взглядом стол, ломившийся от великолепной еды, которая почему-то совершенно не вызывала аппетит. Он наконец посмотрел на нее.

— Будь готова, — сказал он тоном, не допускающим возражений, — через полчаса.

В знак протеста она потратила на сборы сорок минут, но он не обратил на это никакого внимания. Он сделал несколько звонков, отдавая сердитые приказы по-гречески, пока они взбирались на холм, возвышавшийся над площадью, где вчера она так малодушно выдала себя.

Никос помог ей сесть в сияющую черную спортивную машину и не сказал ни слова, пока они ехали. Он вел машину так же, как делал все остальное — решительно и не обращая внимания на окружающих. Она смотрела в окно, любуясь морем, сверкавшим в утреннем свете, когда они ехали вдоль побережья, и ей хотелось оказаться как можно дальше от мрачного человека, сидевшего рядом с ней. Она не заметила, как заснула, а когда проснулась, они были уже в центре Флоренции.

Город представлял собой путаницу красно-коричневых крыш и узких средневековых улочек. Холмы Тосканы зеленели вдали, а Арно несла свои загадочные воды сквозь город. И все-таки все казалось далеким и нереальным, и Тристанна поняла, что дело в Никосе. Он был как источник тока, излучающий жар и мощь, и даже жемчужина итальянского Возрождения блекла, когда он был рядом. Она, должно быть, все еще спит, подумала Тристанна, когда машина с низким рокотом свернула. Пора просыпаться!

— Долго я спала? — слишком громко спросила она.

Неужели она правда уснула в его присутствии? Только бессонная ночь и крайнее утомление могли заставить ее так неосторожно опустить щиты. Ее руки взлетели к волосам, словно приведение прически в порядок могло притушить внезапное острое смущение от того, что он видел ее такой беззащитной.

— Я давно перестал считать твои всхрапывания, — сухо ответил Никос. — Хотя они звучали довольно приятно.

Она посмотрела на него и увидела все ту же полуулыбку. Она не знала, как ее истолковать и почему она показалась ей мягкой, но знала, что любое проявление мягкости с его стороны чаще всего было лишь игрой света и тени.

— Я не храплю, — сказала она резче, чем планировала, прочистила горло и заставила себя расслабиться хотя бы внешне. — Как грубо.

— Как тебе угодно, — ответил он, скользнул по ней взглядом и снова уставился на дорогу. — Но еще грубее заснуть в чьем-то присутствии. Я огорчен тем, что кажусь тебе таким скучным.

Интуиция и самоубийственная потребность задеть его заставили ее улыбнуться ему, как кошка — миске со сливками. Наверно, она думала, что все еще спит.

— Бедный Никос, — протянула она с фальшивым сочувствием, — это, должно быть, ново для тебя. Уверена, что все твои знакомые женщины изо всех сил притворяются, что находят тебя таким притягательным, таким интересным, что не могут вздохнуть без твоего прямого разрешения.

Она сделала вид, что зевает, и вытянула ноги, показывая, что нисколько не заинтересована в нем. Машина остановилась, но она едва заметила это, потому что он повернулся к ней и в его глазах было что-то дикое и острое, что она не смогла распознать, зато ее тело прекрасно поняло, что это, и живо отреагировало.

— И снова я поражен, — чересчур мягко сказал он, — как мало ты знаешь о том, как ведут себя любовницы, Тристанна. Неужели ты думаешь, что твои предшественницы дразнили меня, насмехались?

В нее словно вселился какой-то демон, еще жарче разжигая беспокойство, боль и желание. Несмотря на угрозу в его голосе и взгляде, несмотря на то, как его рука обхватила ее за плечи, сковывая движения и напоминая о ее месте, она не могла отступить и извиниться. Она смело встретила его взгляд и подняла брови, как будто все шло так, как она задумала.

— А мне интересно, как быстро они надоедали тебе, — спросила она. — Такие покладистые, такие бесхребетные. Ты хотя бы помнишь их имена?

Что-то слишком примитивное для улыбки пробежало по его лицу. Его глаза приобрели цвет жидкого золота, как закатный луч на воде, и Тристанна забыла, как дышать.

— Я запомню твое, — пообещал он и кивнул куда-то за окно: там высилось древнее здание с огромной дверью. — Но сейчас у нас нет времени. Мы на месте.

Тристанна не могла определить, рада она или разочарована тем, что Никос оставил ее в холле огромной квартиры, занимавшей весь верхний этаж старого здания в древнем переулке в центре города. Тристанна не поняла, как близко к сердцу Флоренции находится, пока Никос не ушел и она не выглянула в окно во всю стену. Прямо напротив нее краснел мраморный купол собора Санта-Мария дель Фьоре; был полностью виден знаменитый Дуомо Брунеллески — казалось, что она могла коснуться его, протянув руку.

Это было самое подходящее место для квартиры Никоса Катракиса, которой он пользовался не слишком часто. Интерьер был не менее роскошным, чем вид из окна. Тристанна жила в окружении богатства вплоть до недавнего времени, и все равно ее всегда поражало, как можно холодно рассчитывать, во что обходится тот или иной объект, как можно сводить всё и вся к цифрам и ценам, к тому, что можно купить, а что нельзя. Таким был отец Тристанны, хладнокровным, оценивающим, руководствующимся только соображениями выгоды и никогда — чувствами.

Никос даже не взглянул на чудесный вид, ежедневно привлекающий десятки тысяч туристов. Дуомо был одной из самых восхитительных мировых достопримечательностей, исторически бесценной. А Никос только отдал несколько указаний прислуге, сообщил Тристанне, что должен уйти по делам и вернется не позже шести, и ушел. Купил ли он эту квартиру, чтобы любоваться видом из окна каждый свой приезд во Флоренцию или потому, что это было выгодное вложение средств и удобно для бизнеса?

— Ты уходишь? — удивленно спросила она, когда он повернулся к двери. — А мне что прикажешь делать до вечера?

Вопрос обескуражил его.

— Полагаю, то, что делают все любовницы, — ответил он шелковым голосом. — Терпеливо ждать.

Терпеливо ждать. Как нечасто используемая собственность. Разве не так всю жизнь жила мать Тристанны?

Она подошла ближе к окну, чувствуя, что непонятная грусть вот-вот поглотит ее целиком. Она не знала, сколько так простояла, невидящим взглядом скользя по мраморным плитам, и вдруг почувствовала острую тоску по дому. Ей страстно захотелось снова оказаться в своем скромном жилище в Китсилано недалеко от Ванкувера, снова стать свободной, чтобы не было этих нескольких дней или даже целого месяца. Небо потемнело, и медленно, тихо пошел дождь.

Тристанна достала телефон и позвонила матери, из-за которой, собственно, и стояла сейчас в центре Флоренции, а не в своей маленькой студии, из окна которой открывался вид на задний двор. Ей нравился этот двор, напомнила она себе; она часто вечерами сидела там с бокалом вина, если была хорошая погода. Она не понимала, почему чувствует потребность защитить эти воспоминания от самой себя: они словно ускользали все дальше с каждым вздохом.

— Дорогая! — воскликнула Вивьен, взяв трубку. По ее голосу невозможно было понять, что она тяжело больна, и Тристанна спросила себя, чего ей это стоило. Ее мать ни за что не стала бы жаловаться. — Ты хорошо проводишь время?

Именно этого следовало ожидать от матери, подумала Тристанна, когда они закончили разговаривать, от ее хрупкой, бесконечно милой матери, за которой всю жизнь ухаживали мужчины: отец, муж, пасынок. Она была живым анахронизмом, словно пришла из другого времени, из другого мира. А еще она всегда была лучиком света для Тристанны, единственным средством, делавшим ее детство сносным. Даже в самых тяжелых условиях Вивьен излучала неиссякаемую радость и свет. Тристанна все сделает для нее. Даже это.

— Запечатлей все, что увидишь, — велела Вивьен, захлебываясь от восторга, что свидетельствовало о том, что ее скорбь немного отступила. — Ты должна сохранить свои приключения для потомков.

Леди не обсуждают причины поездки вроде этой, равно как и свои долги и болезни.

— Не уверена, что хочу помнить о таких приключениях, — сухо ответила Тристанна, но ее мать только весело рассмеялась и сменила тему.

Тристанна прижала пальцы к виску. Что за картина опишет двухдневное болезненное безумие? Она старалась не думать о его губах, прижимающихся к ее губам, о его руках, разжигающих в ней пламенное желание, о том, как он молчал на темной улице и как привязывал к себе одним взглядом. Его пленительная насмешливость, его обманчивая полуулыбка… Она не хотела помнить обо всем этом.

Она сделает все, что должна, но это не значило, что она будет ждать, как эта квартира, когда Никос вновь снизойдет до нее. Город, кладезь истории и искусства, лежал внизу под летним дождем, чудесный бальзам для ее сердца, который высушит непрошеные слезы.

Глава 7

Когда Тристанна завернула за угол, он ждал ее. Сначала она подумала, что ей снова показалось. Весь день ей, к ее огромному раздражению, казалось, что она видит его. В галерее Уффици это оказался всего лишь такой же темноволосый мужчина, нагнувшийся к своим детям. Она приняла за него местного жителя, переходящего древний мост Понте Веккио, заполненный туристами. Поэтому на этот раз Тристанна даже не вздрогнула, ожидая, что фигура, прислонившаяся к стене у входа в дом, где находилась квартира Никоса, растает как дым или снова окажется, что это просто прохожий, идущий по своим делам.

Однако чем ближе она подходила, тем четче видела его смоляные волосы, сияющие глаза, стать.

— Где ты была?

Его голос породил эхо, еще более громкое, чем стук ее каблуков, и ее сердце заколотилось. Она попыталась списать это на игру угасающего света дня и дождь. Эта часть города, затерявшаяся в лабиринте переулков, разительно отличалась от наводненного машинами центра, в котором она провела день; здесь было тихо, и только поэтому его голос звучал угрожающе. И хотя он почему-то был зол и не хотел поделиться с ней почему, то с какой стати она должна показывать свой страх? Она не знала, как этому человеку так легко удавалось заставить ее забыться, но дальше так не пойдет. Не важно, что она чувствует, важно, как она ведет себя.

— Прошу прощения, — сказала она, улыбаясь притворно покорно. — Я надеялась, что буду дома до твоего возвращения и успею раскинуться на диване, как ожившая картина. В терпеливом ожидании, разумеется, как было велено.

Он молча наблюдал, как она вошла под арку. Она знала, что мокрая до нитки, но ее это не волновало, хоть и должно было. Дождь был теплый и словно очищал ее, пока она шла под ним по площадям Флоренции; она как будто купалась в веках и видах, представавших перед ней, и если ради этого надо было ненадолго пожертвовать своей ухоженной внешностью, что ж, так тому и быть.

— Ты выглядишь как утопленница, — сказал он, помолчав. — Что заставило тебя выйти из дома в такую погоду, да еще без зонтика?

— Не имею ни малейшего представления, — холодно ответила она, откидывая с лица мокрую прядь. — Вряд ли во всей Флоренции есть что-то, что может заинтересовать художника.

— Искусство? — Он произнес это слово так, как будто она сказала что-то на неизвестном ему языке. — Ты уверена, что именно искусство выманило тебя под дождь? Точно не что-нибудь более прозаическое?

— Возможно, человек в твоем положении не обращает внимания на существование искусства, пока не решает украсить свое жилище, — едко ответила Тристанна, — но, как ни странно, в мире есть люди, получающие удовольствие от произведений искусства, даже если они выставлены на площади для всеобщего обозрения, а не услаждают узкий круг богачей.

— Тебе придется извинить меня за то, что я не соответствую твоим высоким стандартам, — холодно сказал Никос. — В детстве у меня не было возможности научиться ценить искусство, меня больше интересовало, как выжить. Но не смею лишать тебя чувства превосходства оттого, что ты можешь мгновенно определить авторство средневековой скульптуры. Уверен, что это только одна из многих твоих способностей.

— Ты не заставишь меня переживать из-за того, что не имеет ко мне отношения! — огрызнулась Тристанна, вспыхивая от внезапно накатившего стыда. — Ты излучаешь властность, у тебя множество роскошных вещей — яхты, машины, огромные квартиры, а я должна чувствовать себя неловко из-за твоего прошлого? Несмотря на то, что ты преодолел все и теперь хвастаешься этим на каждом углу?

Его глаза блеснули, уголок рта пополз вниз.

— Ты правда думаешь, что я поверю, что ты болталась по городу под дождем и наслаждалась искусством? — спросил он после долгой, леденящей кровь паузы.

В его голосе было напряжение, которого она не понимала, да и не желала понимать, потому что не хотела утешать его, хотя он вряд ли позволил бы ей. Ей хотелось только одного — завершить свою миссию и получить свою часть наследства. Она не могла позволить себе хотеть чего-то еще.

— Мне все равно, поверишь ты или нет, — ответила она, смущенная собственными мыслями. Она подняла и беспомощно опустила плечи. — Именно так я и провела этот день.

— Зачем тебе это?

Его взгляд скользнул по ее лицу, и она вдруг испугалась, что он увидит ее скрытые желания и использует их против нее. Она отвернулась, посмотрела на улицу и скрестила руки на груди, отчасти чтобы выглядеть уверенно, отчасти чтобы взять себя в руки.

— Ты, наверно, скажешь, что любовницам не пристало такое поведение, — мягко сказала она, покачивая головой и наблюдая, как вода бежит по мостовой. — Наверно, идеальная любовница… что делает идеальная любовница? Покупает одежду, которая ей не нужна? Сидит дома и разглядывает свои волосы?

Она скорее почувствовала, чем увидела, что он почти улыбнулся. Они стояли рядом, спрятанные от дождя и наступающего вечера.

— Что-то вроде, — сказал Никос. — Она определенно не разгуливает по улицам в таком ужасном состоянии, промокшая до нитки.

Она посмотрела на него, и что-то проскочило между ними, как искра, горячее, личное, опасное и не поддающееся контролю. Тристанна заставила себя дышать глубже. «Сосчитай до десяти, — велела она себе, — не раздувай это пламя: ты сгоришь заживо, и все погибнет».

— Я только сказала, что хочу быть твоей любовницей, — медленно произнесла она и не узнала собственного голоса. — Я не говорила, что буду идеальной.

Что-то в ней обескураживало его. Может быть, ее карие глаза, умные и в то же время подозрительные. Может быть, храбро вздернутый подбородок, сообщающий, что она не собирается сдаваться так просто, хотя сам факт, что она здесь как его любовница, говорил об обратном. Может быть, ее восхитительные губы, которые ему хотелось целовать снова и снова, или ее мокрое зеленое платье, облепившее тело, — образ, который, как ему начинало казаться, будет преследовать его до конца дней.

Не важно, что у него были подозрения насчет ее сегодняшних занятий. Не встречалась ли она со своим отвратительным братом? Не получила ли она от него дальнейших указаний, в чем бы они ни состояли? От этих мыслей его охватывал гнев, не утихавший с того самого момента, когда он вернулся и обнаружил пустую квартиру. Это было нелогично, бессмысленно; она с самого начала не собиралась делать вид, что верна ему, он понял, что у нее есть свои причины предлагать ему себя, едва она взошла на борт его яхты. Он знал, зачем она ему, — с чего он взял, что она в свою очередь не использует его для своих целей?

— Нет, — медленно сказал он, отталкиваясь от стены, — назвать тебя идеальной определенно нельзя.

— В твоих устах это звучит особенно обидно.

Ему захотелось потребовать, чтобы она рассказала, какую игру ведет, что они с ее братцем задумали, как будто подобное признание что-то изменило бы, объяснило бы влечение к ней, которое постепенно переставало быть исключительно физическим, каковым ему следовало быть, и это беспокоило его. Желание овладеть ею, погрузиться в ее роскошное тело, потеряться в нежном аромате, мягкой коже и влажном жаре было вполне понятно и даже ожидаемо — как завершение его мести. Но было и еще что-то, что сводило его с ума, что остановило его на пороге ее спальни прошлой ночью, заставив ограничиться лишь холодным приказом присоединиться к нему за завтраком. Почему он так поступил? Он планировал провести ночь совсем по-другому, но его планы рухнули где-то на полпути между ее взрывом на площади и уязвленным взглядом, когда он сказал про ее стандарты. Он мог бы подумать, что ему противно от одной мысли о том, чтобы ранить ее, но это было невозможно и просто смешно: как иначе он собирается осуществить свою месть? Она словно околдовала его своими нахмуренными бровями и дерзостью, острым языком и внезапно накатившей дремотой — всем тем, что должно было полностью оттолкнуть его от нее. И оттолкнуло бы, если бы на ее месте был кто-то другой, твердо сказал он себе.

— Теперь ты сердишься на меня, — сказала Тристанна, разглядывая его лицо и хмурясь. — Не знаю, что, по-твоему, я делала сегодня…

— А чего ты не сделала? — пробормотал он, словно спрашивая себя самого, а не ее; может, так оно и было, хотя на ответ он не надеялся.

— Да ничего я не сделала! — воскликнула она.

Он вздохнул и сдался. Он положил ладонь на ее скрещенные руки и мягко потянул ее к себе. Она не стала сопротивляться; на ее лице смешались сомнение, тревога и то, что он хотел увидеть больше всего — страсть. Он потянул сильнее, чтобы она потеряла равновесие и наконец упала ему на грудь.

— Никос… — начала она, слегка хмурясь.

До самой последней секунды он не знал, что хочет сделать. Он наклонился и прижался губами к складке между ее бровями, заставляя ее разгладиться, слыша, как резко она выдохнула, и чувствуя ее выдох у себя на шее.

— Я думаю… — снова заговорила она, но он перебил:

— Ты слишком много думаешь, — и поцеловал ее.

Он ощутил вкус дождя и чего-то сладкого. Он сжал ладонями ее лицо, и они целовались, пока хватало дыхания, а потом он поддался желанию, обдумывать которое не хотел, и обнял ее. Ее кулаки прижимались к его груди, и они долго стояли без движения, слушая стук своих сердец.

«Моя», — подумал он и понял, что нужно немедленно оттолкнуть ее, разрушить это заклятье. Дело было не только в том, что он должен был хотеть ее по вполне определенной причине. Разве не поклялся себе, что никогда больше не совершит такой ошибки, не захочет того, что не сможет получить? Спасение, прощение — все это было не для него. И тем не менее он не двигался.

— Я совсем тебя не понимаю, — прошептала она.

Она разжала кулаки и прижала ладони к его груди, словно желая удержать его, исцелить прикосновением, словно зная, что он глубоко ранен. Он не поверил в это. Он знал, зачем она здесь и что он должен сделать, но не оттолкнул ее.

— Я тоже, — ответил он, и они стояли в сгущающихся сумерках куда дольше, чем следовало.

Остатки чувств, переполнявших Тристанну, пока Никос обнимал ее, исчезли, едва она увидела себя в этом платье.

— Я принес тебе кое-что, чтобы ты надела это сегодня вечером, — сказал он, когда они вошли в квартиру. То, как отстраненно-холодно он держался, должно было насторожить ее, но не насторожило. — Оставлю его здесь, надень после душа.

— Сегодня вечером? — переспросила она, все еще вздрагивая от бури эмоций, а может быть, от его тона или собственной несдержанности.

— Небольшое деловое мероприятие, — ответил он, пожимая плечами, и она не вспоминала об этом до той минуты, когда надо было снять платье с вешалки в гостевой комнате, которую Никос выделил Тристанне для приготовлений к вечеру.

Она высушила волосы, теперь ниспадавшие на плечи сияющим водопадом, тщательно наложила макияж, посмотрела в большое зеркало и задохнулась. Она не замечала богатое убранство комнаты, только свое отражение, не в силах пошевелиться. Ее щеки пылали таким же ярко-красным румянцем, как пунцовая ткань крошечного платья. Он ведь не думает, что она покажется в таком виде на публике? Она даже из комнаты в таком виде не сможет выйти!

Она попыталась вдохнуть поглубже, но вместо этого всхлипнула. Она зажмурилась и сжала кулаки, потом заставила себя открыть глаза и расслабиться. Платье было непристойным, по-другому его не назовешь. Оно облегало ее тело, как краска, не оставляя пищи воображению. Каждый изгиб, от плеч, едва прикрытых рукавами, до середины бедер, был туго обтянут тканью. Подол задрался совсем неприлично, когда она попыталась натянуть платье повыше на грудь, а стоило ей одернуть его слишком сильно, ее грудь чуть не вывалилась из лифа. Ей придется обойтись без нижнего белья, если она не хочет привлечь к себе еще больше внимания. Такие платья носит только определенный тип женщин, подумала она, заливаясь краской унижения, и делала вид, что она одна из них. Этого и хотел Никос? Ему нравилось представлять Тристанну, выходящую на люди в таком виде, в растерзанных чувствах? А может быть, она все неправильно понимала и он вовсе не хотел смутить ее, просто предпочитал, чтобы его женщины были одеты именно так, ясно говоря всем, что они его любовницы? Совсем не обязательно принимать все так близко к сердцу, чувствовать себя, словно ее ударили.

Она посмотрела на часы и закусила губу: она снова опаздывала. Придется смириться и еще некоторое время делать то, что он хочет. Из разговора с матерью она поняла, что Питер настроен куда менее враждебно, из чего сделала вывод, что ее план работает и дело может выгореть. Это обрадовало ее: она не была уверена, что сможет выносить сложившуюся ситуацию слишком долго.

Как бы то ни было, прямо сейчас ей придется выйти из комнаты в этом шокирующем платье. Она закрыла глаза, вздохнула, развернулась на каблуках и вышла из комнаты, пока не успела передумать.

Никос ждал ее в гостиной, покачивая стаканом с виски и глядя в окно на великолепный купол. Он медленно повернулся, и Тристанна остановилась в центре комнаты, чтобы дать ему возможность рассмотреть ее. В конце концов, этого он и хотел.

— Ты доволен? — Ее голос прозвучал слишком низко.

Его лицо было в тени, но она все равно чувствовала жар его взгляда, от которого твердели соски и кожа покрывалась мурашками. Между ними словно был натянут невидимый шнур, заставлявший ее реагировать на него определенным образом, как бы ни хотела она оставаться равнодушной.

— Я нравлюсь тебе? — спросила она, не в силах контролировать свой голос. — Разве не об этом спрашивают любовницы?

— В любом случае им следует так делать, — ответил он своим тихим голосом, от которого у нее слабели колени. — Должен поздравить тебя, Тристанна.

Его губы изогнулись в насмешливой улыбке, и он надвинулся на нее; в его глазах безошибочно угадывался собственнический блеск, и у нее стало горячо между ног. Она отдала бы все за способность ненавидеть его или хотя бы не желать его!

Он взял ее за руку и поднес к губам, не отпуская ее взгляда. Пульс бешено забился в ее висках и горле.

— Ты наконец соответствуешь моим ожиданиям, если не превосходишь их, — промурлыкал он.

В его голосе она услышала поступь рока, звон решетки, опустившейся за ее спиной.

Глава 8

Вечер, на который привел Тристанну Никос, отнюдь не был небольшим мероприятием. Это была звездная вечеринка в огромном дворце эпохи Возрождения — Палаццо Питти, служившем некогда резиденцией семье Медичи. Огромное холодное здание навалилось на Тристанну невыносимой тяжестью, едва она, опираясь на руку Никоса, вылезла из машины и взглянула на вычурный фасад. Впрочем, Никос давил на нее не меньше.

Ей пришлось сделать вид, что она не заметила ни косых взглядов, ни шепота, когда они шли ко входу во дворец; пришлось улыбнуться фотографам и притвориться, что ей очень нравится быть с Никосом, в этом платье. У нее не было выхода, кроме как постараться справиться с ситуацией по возможности изящно. Она держала голову высоко поднятой, улыбалась и изо всех сил надеялась, что годы притворства, составившие ей репутацию «ледяной» Барбери, придут ей на помощь сейчас. В конце концов, рассудила она, дело было в публичности, а не в том, что на ней надето.

Никос провел ее в открытый дворик под звездным небом. Дождь перестал, вечер был теплый, мягкий свет падал на фонтан и мраморные статуи, застывшие в своих высоких нишах. За столами сидела знать и видные представители высших слоев, одетые в дорогие костюмы, увешанные драгоценностями, лениво обменивающиеся репликами за покрытыми белыми скатертями столиками.

— Что за дело ты имел в виду? — спросила Тристанна, оглядываясь.

Слева от себя она увидела бизнесмена, о котором газеты отзывались только с благоговейными интонациями, справа рок-звезда, известная своими филантропическими деяниями, беседовала с британской светской львицей. Никос бросил на нее взгляд.

— Мое, — просто ответил он.

— В смысле, это твой бизнес? — резко спросила Тристанна. — Или ты намекаешь, что это не мое дело? Такому влиятельному человеку определенно стоит выражаться яснее.

Их взгляды встретились, и по ее телу прошла волна дрожи. Неужели она не может хоть раз нормально отреагировать на его взгляд? Хотя бы сегодня, когда он насильно одел ее, как проститутку, и вывел такую на публику, чтобы убедиться — и убедить пол-Европы, — что она знает свое место? Он смотрел на нее так, словно знал о ней что-то, чего она сама не знала; ей сдавило грудь, пульс участился, и она почувствовала себя так, как будто в этом и была ее цель пребывания с ним, как будто она была его любовницей.

— Хочешь выпить, Тристанна? — мягко спросил он.

— Было бы замечательно, — с трудом выговорила она. — Спасибо.

Она смотрела, как он рассекает толпу в своем идеально сидящем костюме. Как и тогда, на яхте — подумать только, это было всего пару дней назад, — Никос резко выделялся на фоне остальных. Он источал энергию, как другие мужчины — запах парфюма. Он двигался быстро и настороженно, готовый ко всему. Вся его биография читалась в его движениях: он был готов сражаться, и его хорошая физическая форма была его главным оружием. Одних это притягивало, других — отпугивало. Он был, воплощенной мужественностью. Тристанна была уверена, что он знал, для чего нужна каждая его мышца и как с ее помощью добиться своего в любом споре. Казалось почти нечестным, что такая совершенная оболочка вмещала еще и такой острый, быстрый ум. Тристанна не встречала никого, подобного ему, и ей совсем не хотелось восхищаться им еще и из-за этого. И все-таки никакое самое сильное восхищение не могло изменить ее цель. Едва сделав первый шаг к нему, она уже знала, что совершает большую ошибку, но это не остановило ее, а теперь и подавно было слишком поздно.

— А, Тристанна!

Презрительный, полный ненависти голос заставил ее окаменеть от удивления и недоверия. Питер. Она медленно повернулась к нему.

— Я вижу, ты наконец получила свое законное наследство, — продолжил он.

Она взглянула ему в лицо. Его темные глаза злобно поблескивали. Неужели никто этого не замечает? Она не первый раз задавала себе этот вопрос. Прекрасно сшитый костюм не мог скрыть его истинную сущность, сущность злодея и тирана. Она всегда видела его насквозь и подозревала, что он специально не стеснялся показывать ей всего себя, внушая ужас.

— Питер, — как можно спокойнее сказала она, стараясь не смотреть на то место, где еще были едва заметны синяки, которые он оставил, — одно или два желтоватых пятна как напоминание о его жестокости и полном пренебрежении ею. — Какой приятный сюрприз.

— Я спрашивал себя, что за испорченная девица осмелилась явиться в Палаццо Питти, одетая как двухдолларовая шлюха, — сказал он так насмешливо и громко, что Тристанна почувствовала себя грязной. — Я должен был сразу догадаться, что это ты.

— Тебе не нравится мое платье? — спросила она, поднимая брови, не позволяя лицу выдать ее страх. — Его выбрал Никос. Ты хочешь, чтобы мы ссорились из-за такой мелочи?

Питер холодно уставился на нее, и Тристанна с трудом заставила себя ответить ему самым спокойным взглядом, на какой была способна.

— Ты превзошла саму себя, дорогая сестра, — усмехнулся он после неловкой паузы. — Я думал, что Катракис возьмет то, что ты ему предложила, и выбросит тебя за дверь. — Он оглядел ее с ног до головы, и ее обжег стыд: она знала, что он видит и насколько подробно. Ей захотелось провалиться сквозь землю, но вместо этого она только выпрямила спину. — Но вот ты здесь, с ним. Какой изобретательной и рисковой ты оказалась!

Глядя на брата, она подумала, что должна чувствовать себя победительницей: он думал, что она любовница Никоса, ее план работал. Почему же она чувствовала только пустоту внутри?

— Мне нужна моя часть наследства, — ровным голосом сказала она и улыбнулась. — Разве не этого ты хотел? Никос Катракис определенно подходит под твои критерии. Нас сфотографировали раз пятьдесят, пока мы шли сюда.

Одним из его требований была публичность отношений Тристанны. Он сам хотел выбрать жертву, по причинам, которые ей не хотелось выяснять. Совершенно ясно, кричал он в ту ночь, что мужчина вроде Никоса сделает ее абсолютно непригодной для Питера. Она подозревала, что ему просто нужен был предлог, чтобы заполучить ее в свои руки и сделать ей больно. Ему удалось.

— Смотри не переиграй саму себя, — огрызнулся Питер. — Чего он хочет? Ты уже разгадала его замыслы? — Она не ответила, и он расхохотался. — Ты ведь не думаешь, что мужчина вроде него найдет тебя привлекательной, Тристанна? Он, наверно, сам хочет нажиться на имени Барбери. — Он покачал головой. — Человек может выбраться из сточной канавы, но от него все равно будет вонять.

Тристанне захотелось ударить его за такие слова, но она не осмелилась: она должна была думать о матери. Никосу не нужно, чтобы она защищала его перед Питером, хотя ей очень хотелось. Она не знала, откуда взялось это желание и почему никак не проходило.

— Он не счел нужным делиться со мной своими планами, — ледяным голосом сказала она, — как и я с ним — твоими.

— Тебе придется ублажать его по крайней мере еще несколько недель. — Питер смотрел в толпу, словно искал собеседника поприятнее. — Может, даже месяц.

— Месяц? — Тристанна подавила приступ страха и гнева. — Не говори глупостей, Питер. Это уже слишком. Сегодняшних фотографий хватит тебе с лихвой.

— Я сам решу, чего мне хватит, спасибо, Тристанна, — бросил он и язвительно улыбнулся. — В чем дело? Боишься, что не сможешь поддерживать его интерес так долго? Я слышал, его вкусы весьма… приземленные.

— Я хочу свою часть наследства, — коротко сказала она.

Она не знала, что Питер имел в виду, да и не хотела знать, хотя ее воображение сразу нарисовало множество образов в ответ на слово «приземленные». Горячие мягкие губы Никоса на ее лице, его руки, легко поднимающие ее, его мощь, окружающая ее, нависающая над ней…

— Через месяц. — Голос Питера вернул Тристанну в реальность. — Но если это тебя утешит, думаю, ты нашла себе идеальную работу.

Он неприятно рассмеялся. Он считал ее простой шлюхой, а она никак не могла собраться с силами и защитить себя. Впрочем, он всегда считал ее такой, и сейчас разница была только в том, что она начинала опасаться, что он прав: слишком жаркая волна накатывала на нее при мысли о Никосе.

— Я хочу, чтобы документы о переводе моей части на мое имя были у меня к следующей неделе. — Она холодно посмотрела на него, стараясь не выглядеть испуганной. — Это ясно? Мы поняли друг друга?

— Я понимаю тебя лучше, чем тебе кажется, сестренка, — прошипел Питер, произнося последнее слово как изощренное ругательство, как будто отвешивая ей пощечину, чего он, без сомнения, хотел. Тристанна не дрогнула, даже когда он мерзко ухмыльнулся. — Все эти годы, что ты болтала о своих принципах и чести, ты была всего лишь шлюхой, ждущей, когда за нее предложат подходящую цену. — Он подождал, пока его слова достигнут цели, и его улыбка стала еще отвратительнее. — Совсем как твоя мать.

Каждое слово было тщательно выверено, чтобы ранить как можно больнее, заставить ее выйти из себя, но она скорее умрет, чем даст ему понять, что он добился своего. Он не дождется вожделенной реакции.

— На следующей неделе, Питер, — сказала она сквозь зубы, — или наш договор будет расторгнут.

Он сощурил глаза, и она внутренне сжалась, готовясь к новому выпаду. Вдруг она спиной почувствовала тепло и поняла, не оглядываясь, что Никос вернулся. Наверно, глупо было думать, что он спас ее, просто встав у нее за спиной, и все-таки сокрушительное облегчение затопило ее. Ей безумно захотелось придвинуться ближе к нему, прижаться к его груди, как если бы они были настоящими любовниками и он мог защитить ее, но она отогнала это желание.

— Катракис, — кивнул Питер в качестве приветствия, с отвращением глядя на Никоса.

Никос улыбнулся своей волчьей улыбкой. Тристанна вздохнула, чувствуя, как расслабляется ее тело.

— Барбери.

— Когда моя сестра сказала, что едет на несколько дней в Грецию, я и подумать не мог, что ты ее спутник, — сказал он.

Как будто был еще какой-то Никос Катракис. Что за игру он ведет на этот раз? Уже не в первый раз Тристанна задумалась, за что Питер так страстно ненавидит Никоса, в то время как именно таких людей Питер обычно обхаживал, чтобы извлечь из знакомства выгоду.

— Что, спросил я себя, надо Катракису от Барбери?

— Уверен, что ты сам прекрасно знаешь. — Улыбка Никоса стала насмешливой. — Пригласи меня как-нибудь выпить, и я расскажу тебе.

— Моя сестра обычно далеко не такая очаровательная, какой ты, похоже, ее находишь, — мрачно сказал Питер, как будто речь шла о непослушной собаке. — Я удивлен, что вы так спелись.

— Наверняка именно удивление заставило тебя потерять голову и поднять на нее руку, — заметил Никос ровным голосом. Его глаза блеснули золотом, и, к изумлению и стыду Тристанны, он провел пальцами по едва заметным следам синяков, не отрывая взгляда от Питера. — Думаю, ты знаешь, что я не терплю чьих-то отметин на том, что принадлежит мне.

Никос понял, что ей было все равно. Он почти научился читать ее, и сейчас, хотя ее лицо оставалось спокойным, она напряглась, не глядя на него, но упрямо поднимая подбородок.

Никос предвидел, что они встретят Питера, за этим они и приехали во Флоренцию, но не ожидал, что в нем всколыхнется такой гнев при виде злобного лица Питера и нарочито спокойного — Тристанны. Он убеждал себя, что гнев не имеет отношения к его желанию защищать ее от этого животного, что он вызван только явной уверенностью Барбери, что он перехитрил Никоса, навязав ему свою сестру.

— Но ты уже провел с ней некоторое время, — Питер пожал плечами, — и должен был заметить, как трудно держать ее в узде.

Никосу захотелось уничтожить Питера. Он сказал себе, что просто ненавидел его, вне зависимости от его слов, но глубоко в душе знал, почему конкретно хотел схватить Барбери за горло, и это понимание совсем не нравилось ему.

— Мне это не кажется трудным, — тихо сказал он.

— В таком случае у тебя есть способности, которых нет у меня, — презрительно обронил Питер. — Да и наш отец находил ее такой утомительной, что избавился от нее много лет назад.

— Вообще-то я еще здесь, — резко сказала Тристанна, и ее глаза потемнели от гнева, — и все слышу.

Питер ухмыльнулся, не сводя глаз с Никоса.

— Или мы вкладываем разные смыслы в понятие «держать в узде», — фыркнул он. — Она слишком надменна — эту черту она унаследовала от матери.

— Моя мать какая угодно, только не надменная. — Никос восхитился ее спокойствием, хоть и не поверил в его естественность. — Хватит, Питер. Зачем нам выносить сор из избы? Никосу, должно быть, смертельно скучно.

— А ты, конечно, — сказал Питер своим масленым голосом, — не можешь этого допустить.

Никос почувствовал, как ее тело напряглось, словно она боролась с собой, чтобы не броситься на брата и не избить его до полусмерти. А может быть, это его собственное желание спроецировалось на нее. В любом случае он больше не желал тратить на Питера время.

— Извини нас, — высокомерно бросил он, что, как он знал, должно было взбесить Барбери еще сильнее. — Мне нужно кое с кем повидаться.

— Разумеется, — Питер холодно кивнул.

Он посмотрел на сестру, она улыбнулась ему, если только такой ледяной оскал можно было назвать улыбкой. Питер растворился в толпе, не оглянувшись.

Едва отдавая себе отчет в том, что делает, Никос обнял Тристанну за голые плечи и привлек ближе к себе. Она подняла на него глаза, и он не смог распознать, что за чувство было в них. Однако он знал, что в ней горело то же пламя, что в нем самом. Она слишком чутко реагировала на каждое его движение, разве мог он противиться этому? Он попробовал убедить себя, что это тоже часть его мести, но уверенность вдруг оставила его.

Он протянул ей бокал — свой он осушил, когда увидел ее брата, подходящего к ней. Ее рука, протянувшаяся навстречу ему, слегка дрожала, и это была единственная видимая реакция на неприятный разговор.

— Вы с братом не ладите, — тихо заметил Никос.

Это было абсурдное преуменьшение, и она усмехнулась.

— В нашей семье не жалуют проявление эмоций, вне зависимости от обстоятельств. Нас растили как совершенных роботов, улыбающихся по команде и беспрекословно слушающихся отца. — Она пожала плечами и отступила на шаг; он неохотно отпустил ее. — Питер ни с кем не ладит, а если бы ладил, не показал бы этого.

Она не смотрела на него, и Никос не мог понять, почему так сильно хотел встретить ее взгляд. Собственные желания пугали его. Все шло по плану, кроме сегодняшней сцены под дождем: он появился перед объективами камер, на вечере, полном бизнес-воротил и сплетников, с наследницей Барбери. Только ленивый не станет судачить об отношениях Никоса Катракиса с представительницей этой семьи, и когда придет время обойтись с ней так же, как некогда обошлись с Алтеей, это будет иметь куда более сильный общественный резонанс. Но сейчас все, о чем он мог думать, — это чертово платье Тристанны, заставлявшее блекнуть всех женщин Флоренции. Она была как пламя, умоляющее, чтобы к нему прикоснулись, и совсем не выглядела дешево, как он хотел сначала, намереваясь наказать ее за упрямство. Он даже ждал, что она откажется его надевать. В результате она разбила его на его же поле. Ее тело в этом платье излучало секс, манило к себе, и все равно платье подчеркивало ее грацию и стать. Дело было в ее искренней улыбке; она словно не замечала, что платье вызывающее, что мужчина рядом с ней предпочел бы оказаться в постели с ней, а не присутствовать на этом вечере. Он не помнил, чтобы хотел кого-то так же сильно.

— Почему ты так смотришь на меня? — спросила она после долгой паузы.

В воздухе скопилось напряжение, и Никос понял, что больше ждать не может. Он хотел ее, и ему было все равно почему.

— Ты завораживаешь меня, — тихо сказал он.

— Ты выбрал это платье. — Она наконец посмотрела на него: ее глаза были цвета искушения, которому он больше не мог противостоять.

— Дело в том, как ты его носишь, — ответил он, подходя совсем близко, но не решаясь коснуться ее; только не здесь, где ему придется остановиться. — Я хочу сорвать его с тебя. Зубами.

Глава 9

Молчание, в котором они проделали весь обратный путь, звенело от жара, кипевшего в них обоих. Она ни на что не соглашалась, напомнила себе Тристанна, она только посмотрела на него, и он молча вывел ее из дворика и помог сесть в подогнанную служащим машину с галантностью, совершенно не вязавшейся с голодом в его взгляде.

Они доехали на удивление быстро. Никос захлопнул и запер дверь — запер ее вместе с собой. Вдруг исчезло все, кроме горячего блеска в его темных глазах, и сердце Тристанны тяжело забилось. Ей захотелось сбежать, убежать так далеко, чтобы все это осталось позади, чтобы это чувство исчезло, но она не сможет уйти от него, никогда не отделается от него. Не потому, что он станет преследовать ее, — она просто не могла, не хотела пошевелиться, несмотря на заходящееся от страха сердце.

Образ дракона снова появился перед ее внутренним взором, и она поняла, что вот-вот ощутит на себе его пламя, танцевавшее вокруг них с самого первого дня, в его темных глазах, насмешливой улыбке. Она знала, что это пламя сожрет ее, не оставит ничего, кроме пепла, но не сдвинулась с места, не выскочила из комнаты, не отвела взгляда. Инстинкт самосохранения отказал как раз тогда, когда был нужен больше всего. Губы Никоса изогнулись в полуулыбке, глаза обещали так много, что Тристанна затрепетала.

— Иди сюда. — Его голос был словно веревка, мягко опутавшая ее, как еще одно обещание, заставлявшее ее тело ныть от желания, которому она должна была противостоять всеми силами.

— Не стоит. — Разве это она хотела сказать? Она твердо знала, что это не должно случиться, она не может сдаться ему, и не только из-за своей высокой цели. Она кашлянула. — Я лучше останусь здесь.

Он улыбнулся шире, и ее тело напряглось так, что она поняла, насколько глубоко увязла. Он не выглядел сердитым или хотя бы недовольным. Его взгляд скользил по ее слишком открытому телу, обжигая, и когда их взгляды встретились, он почти совсем расслабился.

— И почему я не удивлен?

— Ты обещал… — начала она, но забыла, что хотела сказать, когда он плавно двинулся к ней.

Он снял пиджак и отбросил его в сторону, быстро отстегнул запонки и бросил их на столик. Он двигался нарочито медленно, и она не могла ни нормально вздохнуть, ни отступить.

— Я ничего не обещал тебе, Тристанна, — сказал он, останавливаясь в паре дюймов от нее, и его голос пронесся по ее телу как горячее эхо.

— Обещал! — в отчаянии воскликнула она. — А если и нет, это не имеет значения! Неужели Никос Катракис опустится так низко, что затащит в свою постель женщину против ее воли?

— Не вижу здесь таких.

— Не можешь представить, что тебя могут отвергнуть? — бросила она.

У нее кружилась голова, грудь сдавило, ноги стали ватными. Она отчаянно надеялась, что выдержка не откажет ей, спасет ее еще раз. Он широко, удовлетворенно улыбнулся, и от этого желание совершенно вырвалось из-под ее контроля.

— Не могу представить, что ты отвергнешь меня, — тихо, но уверенно сказал он. — Докажи мне, что я ошибаюсь.

Он начал расстегивать рубашку, глядя на нее снисходительно, как античный бог. Тристанна сглотнула, не в силах удержать взгляд, который притягивала обнажающаяся оливковая кожа, покрытая черными волосками. Весь мир, все ее планы и стратегии исчезли, осталось только желание коснуться его кожи.

— Не понимаю, что ты делаешь, — с трудом выдавила она. — Я не передумаю. Я сказала тебе на яхте…

— Мы уже не на яхте, — резко перебил он.

Он повел плечами, и рубашка соскользнула на пол, обнажая совершенную стать, до этой минуты прятавшуюся под атласом. Она не встречала мужчины великолепнее и из последних сил сопротивлялась желанию прикоснуться к его мускулистой груди, которая была так мучительно близко. Она сжала кулаки, ногти вонзились в ладони.

— Никос… — прошептала она и поняла, что все пропало.

Осталось только безнадежное, отчаянное стремление оттолкнуть его словами, потому что если она не удержит его на расстоянии вытянутой руки…

— Я говорил тебе, — его голос пробуждал в ней что-то не поддающееся определению, — что нужно всего лишь сказать мне, что я подошел слишком близко. Всего одно слово.

На мгновение ей показалось, что она сможет сделать это, сказать одно короткое слово, которое прекратит эту пытку. Она знала, что должна сказать его. Она открыла рот, чтобы произнести слово, которое спасет ее от этого невозможного мужчины, и выдохнула:

— Никос…

Победная улыбка расцвела на его губах.

— Это не то слово.

Он коснулся рукой ее щеки. Его ладонь была слишком горяча, ее кожа — слишком чувствительна, и все равно она подалась навстречу его руке.

— Прикажи мне остановиться, — потребовал он.

Его глаза были почти черными от страсти, заставлявшей ее желать вещей, которые неизбежно уничтожат ее. Не в силах больше сдерживаться, она прижала ладони к его груди. Жар стремительно потек по ее рукам, прокатываясь волнами по всему телу. Он втянул воздух сквозь зубы и выдохнул со звуком, слишком резким для смеха.

— Прикажи мне остановиться, — повторил он, притянул ее к себе и прижался губами к ее губам.

Несколько мгновений она чувствовала только его волшебный вкус. Он целовал ее так, словно они должны были погибнуть, едва он остановится, и она ответила ему, как будто поверила в это.

Ее руки скользили по его телу, твердому, как камень. Он запустил пальцы ей в волосы, изменяя угол наклона головы, отрываясь от нее, только чтобы прошептать что-то по-гречески, что воспламеняло ее еще сильнее. Перед глазами плыло, и она осознала, что он поднял ее и отнес на диван, только почувствовав спиной мягкую замшу. Он навис над ней, и она подумала: «Наконец-то». Его было слишком много и все равно недостаточно, и она не могла оторваться от него.

— Прикажи мне, — жестко сказал он, когда она обхватила его ногами, чувствуя его возбуждение, — прикажи мне, Тристанна.

Как его хватало на то, чтобы дразнить ее, едва ли не рассыпающуюся на кусочки под его руками? Понимание, что ее сила не в словах, а в глубинном, сокровенном знании, вдруг охватило ее. Она ничего не сказала, медленно двигая бедрами, заставляя его стонать. Он что-то невнятно пробормотал и снова поцеловал ее. Она не противилась. Его руки скользили по платью, лаская ее тело, которое она сегодня выставила напоказ перед всей Флоренцией. Он проложил дорожку поцелуев от ее губ к груди, лаская ее губами через ткань. Она выгнулась от ощущения горячей влажности и задрожала всем телом. Он посмотрел ей в глаза, задирая подол платья и расстегивая свои брюки; она сжала коленями его бедра, как будто они делали это не в первый раз и она знала наизусть все его движения.

Тристанну раздирали желание, голод, лихорадочный жар. Она задвигала бедрами, и он приподнял ее и вошел в нее одним уверенным плавным движением. Кажется, она закричала: она слышала эхо своего крика, отдающееся в ней. Удовольствие было таким сильным, что его едва можно было вынести.

— Прикажи мне остановиться, Тристанна, — хрипло прошептал он, дразня или искушая — она не смогла различить.

— Хватит, — резко бросила она, к их общему изумлению. Он замер. Ее руки, прижатые к его спине, сжались в кулаки. — Хватит болтать.

Несколько мгновений он смотрел на нее пронзительным взглядом, погрузившись так глубоко, что она не смогла бы сказать, где кончалась она и начинался он, вызывая вспышки удовольствия каждым своим прикосновением, и она уже начала бояться, что он увидит слишком много. Потом он начал двигаться.

Она облегала его как перчатка. Ее пряно-сладкий запах и тихие стоны обволакивали его, и это было почти слишком хорошо. Усилием воли он заставил себя вернуться в реальность и посмотреть на нее. Она сходила с ума от страсти: глаза темные, губы приоткрыты и чуть припухли от поцелуев, волосы спутаны, щеки залиты горячим румянцем. Красное платье обвивалось вокруг нее, как обертка вокруг конфеты. Она нетерпеливо двигала бедрами навстречу ему, как будто ей было мало его движений.

«Моя», — снова подумал он и сосредоточился на тихих звуках, которые она издавала, и ногах, пришпоривавших его. Он двигался нарочито медленно, и скоро она начала задыхаться от желания и разочарования. Она выгибалась, пытаясь заставить его двигаться быстрее, но он не спешил подчиняться ее безмолвной мольбе и собственному лютому голоду. Скоро она задрожала, закрыла глаза, ее стоны превратились в невнятные просьбы, но он не выбился из ритма, заставляя ее балансировать на грани обморока.

Она была такой живой, такой яркой, такой его.

Когда она заметалась по подушкам, он склонился к ее груди и начал вылизывать нежную кожу, пахнущую сливками и персиком. Ее вкус ударял в голову, как алкоголь. Он стянул платье с ее груди и снова заскользил по ней языком и губами, не ускоряя темпа. Она выкрикнула его имя, хрипло от несдерживаемой страсти и безумного наслаждения. Он мягко втянул в рот ее сосок, она снова вскрикнула, и они одновременно рухнули в бездну.

Глава 10

Заходящееся сердце не должно было отвлекать Никоса от его планов, от раздумий о выгоде, которую он может извлечь, и он знал это. Более подходящего времени для начала медленного, но верного уничтожения всего рода Барбери не найти. Но Тристанна лежала под ним, закрыв глаза и тяжело дыша, и Никос не мог думать ни о чем другом.

Он все еще был в ней и снова хотел ее. Он не понимал самого себя. Неутоленный голод решил за него: еще будет время подумать, составить план, а сейчас нужно только утолить эту жажду.

Он вышел из нее, с удовольствием ощущая, как неохотно она отпустила его. Ее глаза, все еще затуманенные страстью, открылись и тут же сощурились, словно она не была уверена в реальности происходящего. Он встал и снял брюки. Приподнявшись на локтях, она подозрительно наблюдала за ним. Понимала ли она, насколько развратно сейчас выглядит, распластанная на диване, с обнаженной грудью и задранным подолом? Сейчас она была похожа на любовницу больше, чем когда-либо. Он знал, что если скажет ей об этом, то снова обретет твердую почву под ногами, ускользнувшую, когда он погрузился в сладкий плен ее тела. Но он промолчал, и сам не знал почему.

Никос поднял ее с дивана, словно она весила не больше перышка. Она задохнулась, когда он прижал ее к себе, но ничего не сказала. Вместо этого положила голову ему на плечо; волосы упали ей на лицо, как будто она хотела спрятаться. Он должен был воспользоваться этой слабостью, заставить ее посмотреть на него, удостовериться, что им обоим негде прятаться. Когда появляются такие места, все становится куда более личным, а он не мог этого допустить. Это был просто секс.

Он отнес ее в роскошную ванную, примыкавшую к его спальне. На нее он не смотрел, хотя чувствовал, что она изучает его лицо. Он скользнул взглядом по ее совершенному телу, сливочной коже с розово-золотым оттенком, красному платью, подчеркивавшему достоинства фигуры, изгибы бедер и длинные ноги. Он медленно стянул его с нее, бросил на пол и только тогда посмотрел ей в лицо.

Она облизнула нижнюю губу, и голод опять проснулся в нем. Он наклонился к ней и снова ощутил вкус ее губ, собираясь только продлить этот почти священный момент тишины, хотя и не желая признавать его таким, но от этого вкуса возбуждение нахлынуло на него сбивающей с ног волной. Он не хотел ждать, не мог думать, желая овладеть ею так отчаянно, как будто не сделал этого несколько минут назад. Он притянул ее к себе, так что его член прижался к ее животу. Она задохнулась, опираясь о его грудь покрывшимися гусиной кожей руками.

— Никос… — дрожащим шепотом сказала она.

— Тсс. — Он поцеловал ее в шею и провел руками по спине до самых бедер.

Он сжал ее округлые ягодицы и скользнул пальцами между ног, где было влажно и горячо. Она была готова для него, как и он для нее.

— Не говори мне… — начала она все тем же еле слышным шепотом, но он не дал ей закончить.

Если она снова начнет играть в свои игры, ему придется пересмотреть свое поведение и взять себя в руки.

— Тсс. — Он подхватил ее под бедра и поднял в воздух, так что она скользнула грудью по его груди.

Она резко вдохнула, но крепко ухватилась за его плечи, и он резко вошел в нее, легко удерживая ее на весу. Она застыла, а потом из ее груди вырвался долгий хриплый стон, и она уронила голову ему на плечо. Ее приоткрытые губы касались его кожи, затрудненное дыхание обжигало, заставляя его сердце биться все быстрее.

— Обхвати меня ногами, — приказал он, шире расставляя ноги.

Она подчинилась. Их тела идеально подходили друг другу. Он чуть приподнял ее и резко опустил, входя в нее на всю длину. Он двигался, а она всхлипывала от наслаждения ему в шею, содрогаясь всем телом. Он дождался, пока пройдут последние судороги, не выходя из нее, опустился на колени и уложил ее на толстый ковер. Ее взгляд долго не мог сфокусироваться на нем, и он улыбнулся.

— Моя очередь, — сказал он.

Тристанна прижималась к твердому телу Никоса и с изумлением чувствовала, что снова возбуждается от каждого мощного движения. Его золотые глаза были серьезны, лицо искажено страстью.

Так не должно быть. Она не должна чувствовать то, что чувствует, когда он рядом, замирая от каждого его прикосновения, или, по крайней мере, она должна бороться с этим. Но сейчас она могла думать только о нем, как будто во всей вселенной остались они одни.

Он довел ее до черты слишком быстро. Он шептал что-то ободряющее, чего она не понимала, целуя ее в шею. Он скользнул рукой между ее ног и прижал пальцы к ее промежности. Она забилась под ним и разлетелась на тысячи осколков. Сквозь шум крови в ушах она услышала его хриплый вскрик и провалилась в тишину и темноту.

Он не оставил ее в покое, поднял с пола и потянул в душевую кабинку. Горячая вода соткала вокруг них плотный кокон. Никос намыливал ее так осторожно, как будто она была драгоценностью. Не драгоценностью, напомнила она себе, просто его собственностью, а он привык осторожно обращаться со своей собственностью.

Никос молча вывел ее из-под струй воды, молча завернул в мягкое, как облако, полотенце. Их взгляды встретились: его глаза были теперь скорее золотыми, чем карими. Еще никогда она не чувствовала себя такой уязвимой. С самого начала она знала, что нельзя заходить так далеко, знала, что он сломает ее и бросит, лишив сил. Она знала, что не сможет справиться с ним, и все равно сделала это. Самым ужасным было то, что она нисколько не жалела о своей ошибке, в то же время понимая, что еще никогда не попадала в худшую ситуацию.

Она закусила губу и плотнее запахнула на груди полотенце. Никос внимательно разглядывал ее, а потом наклонился к ее губам, словно тоже ощущал весь ужас положения. Однако он ничего не сказал, ведя Тристанну в спальню, к огромной кровати на мраморном постаменте. Она лежала, положив голову ему на плечо, и думала, как теперь жить. Он погладил ее по волосам и вздохнул, как будто сам думал о том же. Но они молчали, зная, что должно случиться, как только будет нарушена тишина.

Слова были ее единственным оружием, от которого она полностью отказалась этой ночью. Может быть, это из-за Питера? Его отвратительное отношение наконец задело ее? Может быть, она отдалась Никосу с таким отчаянием, чтобы доказать себе, что слова брата были ложью? Или дело было в том, что Никос первый и единственный дал ей ощущение защищенности в присутствии Питера? Может быть, ей хотелось, чтобы этот огонь, пожиравший их, значил больше, чем на самом деле?

Тристанна почти боялась думать о том, как управлять их отношениями теперь, когда они стали такими близкими. Как это возможно, если она едва может нормально вздохнуть? Она должна была чувствовать смертельную усталость, но вместо этого чувствовала беспокойство. От запаха Никоса уже знакомое, но не менее сильное возбуждение проснулось в ней, во рту пересохло. Как она могла снова хотеть его? Непонятная боль смешалась с желанием, и она спросила себя, что он сделал с ней и как ей с этим справляться. Теперь она знала, каково это — сгорать заживо. До этого она не могла представить, что будет страстно желать того, что уничтожит ее, медленно, с каждым его прикосновением и поцелуем. Он будет преследовать ее всю жизнь.

Наверно, поэтому она приподнялась на локте и начала покрывать его грудь поцелуями, поэтому его руки обхватили ее, а его губы ввергли ее в еще не познанный ад. Она ничего не могла поделать с собой, с этим знакомым огнем, разгорающимся все сильнее, и сдалась, оседлав его. Она посмотрела на него и увидела, как блестят золотые глаза и изгибаются губы, когда приняла его глубоко в себя. Она вляпалась серьезнее, чем когда бы то ни было. Она знала, что все этим закончится, с того самого дня, когда впервые увидела его, и мечтала об этом. Поэтому двигалась все быстрее, теряя остатки разума, не думая о том, что от нее останется только пепел, — именно этого она ждала и боялась.

Глава 11

Тристанна сидела во дворике, окружавшем роскошную виллу высоко в серо-зеленых горах Кефалонии, и мечтала, чтобы сияющее Ионическое море, накатывающее на камни далеко внизу, могло утешить ее. На узкой полоске суши перед ней росли оливковые деревья, сосны и кипарисы, купающиеся в свете позднего утра. Ассос, крошечная рыбацкая деревушка, оккупировал маленький клочок земли; оранжевые крыши весело поблескивали на солнце, а над ними возвышался дворец XIX века. Кефалония была красива не нежной бело-голубой красотой самых известных греческих островов, на которых Тристанна бывала в юности, а грубоватым, диким очарованием суровых скал и притаившихся в самых неожиданных местах золотых пляжей. Тристанна не удивилась, узнав, что Никос называет своим домом такое место.

Она уселась поудобнее, намеренно не оглядываясь: там, у дверей, ведущих в дом, Никос нетерпеливо по-гречески отвечал на один из бесчисленных деловых звонков. Ей не надо было смотреть на него, чтобы знать, где он и что делает, как будто она была настроена на него. Она чувствовала, когда он рядом: ее тело само собой приходило в боевую готовность, и это была только одна из причин, чтобы отчаяться. Она безвозвратно потеряла даже тот слабый контроль, который имела над этой странной ситуацией, и если и были более серьезные проблемы, Тристанна не могла представить их.

Он полностью подчинил себе ее тело и дух. Он занимался с ней любовью так яростно, умело и часто, что она сомневалась, станет ли когда-нибудь прежней, и ее немного пугало, что это не так уж беспокоит ее. Дни шли за днями, и она снова и снова горела для него.

По пути из Италии в Грецию они останавливались, где хотели: Сорренто, Палермо… Достопримечательности смешались у нее в голове, зато она прекрасно помнила ленивую улыбку Никоса на залитой солнцем улочке Сорренто, тяжесть его руки на ее талии, когда они осматривали Валлетту — древний город на Мальте. Они остановились на Итаке, прежде чем отправиться в Ассос.

— Вилла когда-то принадлежала моему деду, — сказал он, когда они сошли с яхты в маленькой бухте и ехали в великолепном «мерседесе» между холмов. — После смерти отца она перешла ко мне.

— Значит, ребенком ты никогда здесь не был? — спросила она, глядя в окно на деревенский пляж, где под белыми зонтиками играли дети, и светлые дома, так и просившиеся под прицел фотоаппарата, под неимоверно синим небом.

Его взгляд был тяжел и циничен.

— Я не приезжал сюда на каникулы, если ты об этом. Все детство я безвыездно провел в Афинах, — ответил он, и она вспомнила, как он упомянул трущобы, и покраснела.

Тогда и появилась эта потребность защитить его, в первую очередь от его собственного прошлого, но она не позволила себе думать о том, что это могло значить.

— Ты назвал это место своим домом, и я подумала, что с ним связаны детские воспоминания, — сухо сказала она.

Ее пугало то, что он видел, насколько другим человеком, более мягким, принимающим все близко к сердцу, она стала. Его взгляд был холоден, и она затихла.

— Это единственный дом отца, в котором он не был ни разу на моей памяти, — сказал Никос тоном, не способствующим развитию разговора, — и мне это нравится.

Она не стала спрашивать его об отце. Он привез ее на виллу и сразу отвел в спальню, окнами выходившую на море внизу. Она так изголодалась по нему, что не сказала ни слова против. Если бы они могли оставаться в постели вечно, думала она сейчас, глядя на горизонт.

Здесь, где Никос был такой же частью острова, как оливковые деревья, вопрос о его отце рано или поздно все равно всплыл бы. Тристанна узнала, что его отец вырос здесь, а потом дед Никоса заставил его участвовать в бизнесе. Было трудно определить, кто из них двоих был более суров и властолюбив. Тристанна убедила себя, что стремление узнать больше о семье человека, сотрясшего основы ее жизни, логично, хотя сама прекрасно знала, что причина ее интереса вовсе не в этом.

— Ты знал своего деда? — спросила она однажды, когда они обедали в таверне на деревенской площади.

— Мне непонятна твоя одержимость им, — насмешливо ответил Никос. — Ты что, охотник за привидениями, Тристанна? Остров кишит ими, я уверен. Здесь много святых и мучеников, которые могут тебя заинтересовать, не обязательно копаться в истории моей семьи.

— Это не одержимость, — спокойно ответила Тристанна, прибегая к единственному оставшемуся у нее оружию, и отпила вина. — Но мне действительно интересно. Он построил удивительный дом для человека, о котором ты так неуважительно отзываешься.

Вилла была мечтой художника, с ее тщательно продуманными интерьерами и захватывающими видами из окон.

— Мой дед был не очень приятным человеком, Тристанна. — Глаза Никоса опасно блеснули. — У него была художественная жилка только в отношении приобретения вещей, про которые ему говорили, что они стоят того. — Он пожал плечами, но взгляд был по-прежнему холоден. — Хотя может ли основатель империи быть приятным человеком? Его сын вырос его копией, в которой все плохие качества стократно усилены. Вот мое наследство, которым я горжусь.

Она знала, что он болезненно отреагирует на любое проявление сочувствия или понимания, и заставила себя сохранять равнодушный вид. Иногда ей казалось, что он проверяет, есть ли в ней какие-то чувства к нему, поэтому она особенно старалась не проявлять их, как будто их отношения не выходили за рамки физической близости и ожидания обещанных денег. Возможно, для него это было так.

— Гордишься или нет, — сказала она, — это твои корни. Их стоит знать.

— Я знаю свои корни, — огрызнулся он.

Она задела его за живое или он просто хотел поставить ее на место? Она вздернула подбородок, и в его насмешливой улыбке мелькнула горечь, как будто он читал ее так же свободно, как она его.

— Тогда не о чем беспокоиться, верно? — легко спросила она.

Его улыбка стала острой.

— Почему я должен беспокоиться? — ответил он вопросом на вопрос. — Сейчас я думаю, что должен быть благодарен отцу за то, что он бросил мою мать, когда ее красота начала увядать. В конце концов, она была всего лишь танцовщицей в клубе. Она могла только мечтать о судьбе, которая выпала ей. Несомненно, именно поэтому она пристрастилась к наркотикам и бросила меня. Через много лет после того, как я доказал его отцовство с помощью анализа ДНК и упорного труда, он сказал мне, что улица закалила меня, сделала опасным соперником. — Движение его плеч заставило ее вздрогнуть от боли. — Мне стоило поблагодарить его, пока у меня была возможность.

— Он был не самым хорошим отцом, — тихо сказала Тристанна.

— Он был Деметриос Катракис. Всю свою нежность, как бы мало ее ни было, он отдал своей жене и дочери, а на долю сына-ублюдка ничего не осталось.

На его лице было отчетливо написано страдание, но Тристанна знала, что, если она выкажет даже минимум сочувствия, он никогда не простит ее. И она откинулась на спинку стула, отпила вина и стала смотреть на живописную деревушку, словно ее сердце не разрывалось от жалости к несчастному мальчику, существования которого Никос никогда не признает.

Он больше не возвращался к этой теме, только занимался с ней любовью так страстно, что она иногда начинала бояться, как бы этот огонь не спалил их обоих. Лишенная возможности говорить о своих чувствах, Тристанна рисовала. Она рисовала Никоса в разных позах, убеждая себя, что делает это только из-за его совершенной мужской красоты. Только поэтому она так часто разглядывала его лицо, изучала его тело и руки — только ради совершенствования своего мастерства.

— По-моему, ты слишком часто рисуешь меня, — сказал Никос, встав у нее за спиной и рассеянно поглаживая ее волосы. — Почему бы тебе не набросать пейзаж?

Тристанна не услышала, как он закончил разговор, но почувствовала его приближение. Она сидела так, чтобы видеть полуостров и море, но в ее альбоме опять был Никос, на этот раз в профиль, задумчиво хмурящийся, каким она видела его чаще всего.

— Рисовать людей интереснее, а ты единственный человек, которого я вижу достаточно часто, — ответила она. — Я могла бы попросить какого-нибудь туриста попозировать мне, но сомневаюсь, что тебе это понравится.

— Ты права. — По его голосу она поняла, что он пытается спрятать улыбку.

Она отложила карандаш и повернулась к нему. Он, как всегда, закрывал собой весь мир, заставляя ее сердце биться чаще. Она не видела золота его глаз — на лицо падала тень, — но ей хватило его прикосновения, чтобы ощутить их тепло.

— Мне надо слетать в Афины, — тихо сказал он, поглаживая ее щеку.

— Возьмешь меня? — мягко спросила она.

Теперь, когда она попала в зависимость от него, уже бесполезно было отрицать, что она его любовница, на словах и на деле. Месяц, который оговорил Питер во Флоренции, подходил к концу. Брат даже прислал все бумаги, которые она требовала. Ее план работал, как было задумано. Она не собиралась спать с Никосом или проводить с ним так много времени, но это были единственные отступления от стратегии. Ее положение отличалось от положения неодушевленной собственности, игрушки мужчины, в котором раньше существовала ее мать. Так она говорила себе каждый день.

— Это всего на несколько часов, — значит, он полетит на вертолете, — вечером вернусь.

— Буду скучать, — небрежно бросила она, зная, что подобный тон не возбудит подозрений. Она постоянно работала над собой, чтобы выглядеть так спокойно. — К счастью, у меня есть твои портреты на случай, если я начну забывать, как ты выглядишь.

Он поднял ее и посмотрел ей в глаза, прижав к себе. Его тепло пропитывало ее тело, и она не знала, как истолковать его ищущий взгляд. Неужели она чем-то выдала себя и он догадался?

— Можешь помочь мне собрать вещи, — пробормотал он.

Это была единственная форма близости, которой они позволяли существовать. Остальное она тщательно прятала даже от себя.

— Конечно. — День ото дня она совершенствовалась в любовном ремесле. Ее страхи и предсказания Питера сбывались. — Мне все равно нечем заняться.

Она знала, что не может сказать ему, что любит его, она никогда не подобрала бы слов. Она могла дать ему понять только с помощью языка тела и уверенных движений карандаша и молилась, чтобы он никогда, никогда не догадался.

Никос носился по вилле. Терпение стремительно кончалось. Тристанны нигде не было. Она не лежала на кровати в соблазнительной позе, не принимала душ в самое подходящее время, ее не было ни в одном из мест, где ей полагалось быть. Еще сильнее его бесило то, что он торопился домой, чтобы увидеть ее.

Мужчина не должен разыскивать свою любовницу, он должен просто переступить порог и обнаружить ее, ждущую его с улыбкой на губах и холодным стаканом в руке. Никос остановился посреди дворика и посмотрел на садящееся в море красное солнце. Его раздражало то, как часто он забывал, что Тристанна не была его любовницей в полном смысле. Он казался себе мальчишкой, потерявшим голову от знойной красавицы. Сегодняшняя встреча с подчиненными напомнила ему о его настоящих целях. Питер Барбери, как и ожидалось, напропалую пользовался хорошей репутацией Никоса себе во благо. Ненависть Питера к Никосу не мешала ему распространять слухи, что они лучшие друзья. Значит, все шло по плану. Теперь надо было поднять планку, чтобы падение стало сокрушительным.

Он спешил домой, убеждая себя, что рад не возвращению как таковому, а тому, что снова был в игре. Он немного расслабился, признался сам себе на обратном пути. Тристанна — красивая женщина, а он умеет ценить красоту, особенно если она находится в непосредственной близости. К тому же она становилась загадочней день ото дня, и ему казалось, что она прячет больше, чем показывает ему. Впрочем, решил он сегодня, это потому, что ему интересно, чего Барбери хотят от него. Это было единственное объяснение своего увлечения ею, которое он признавал. Речь шла только о мести.

Услышав звук за спиной, он обернулся и увидел Тристанну, выходящую из кустов на краю скалы. В руке она держала альбом и смотрела под ноги. Ее волосы были собраны в тоскливый узел, который он ненавидел, а одета была в закатанные джинсы, сандалии и огромную рубашку. Она была похожа на местного художника и, кажется, не замечала его.

Этого следовало ожидать. Он сказал себе, что чувствует только раздражение и удивление оттого, что она так плохо подготовилась к своей игре.

— Посмотри на себя. — Услышав его холодный голос, она вскинула голову. — Ты что, лазила по скалам?

— Нет. — Она подошла к нему, вздернув подбородок. Вертикальная морщинка на лбу разгладилась, когда она изогнула брови. — Я ходила рисовать пейзажи, как было велено.

Она вызывающе смотрела на него, и в ее глазах отражались последние красные лучи. Она должна просить, умолять, хитрить, разве не за этим она здесь? Вместо этого она бросала ему вызовы, один за другим, с самого начала. Даже сейчас, и он не был уверен, что она делает это осознанно.

— Ты, наверно, самая ужасная на свете любовница, — холодно сказал он.

Глава 12

Слова, казалось, повисли в воздухе, окутывая их, как ветер с моря и шум волн. Непонятно почему у Никоса сильно забилось сердце, и он почувствовал возбуждение.

— Прошу прощения, — сказала Тристанна, напрягаясь и расправляя плечи. — Я не знала, что я настолько не отвечаю твоим требованиям.

— Теперь отвечаешь. — Он окинул ее взглядом. — Как называется твой костюм, Тристанна?

Ее свободная рука сжалась в кулак, прежде чем она сунула ее в карман.

— Пожалуй, лучше всего подходит слово «удобный», — отчетливо ответила она.

— Не самое часто используемое слово в лексиконе любовницы. — Никос покачал головой. — Если, конечно, ты не имеешь в виду мое удобство. Я надеялся найти тебя выглядящей более привлекательно.

— Мы сейчас точно говорим о любовнице? — Голос Тристанны по-прежнему был раздражающе спокоен. — По-моему, под это описание больше подходит какое-нибудь вьючное животное или породистая собака.

— Ты любишь подо все подводить основание, — сказал Никос, словно проверяя список, — независимая. — Она прищурилась, а потом отвела взгляд. Он ненавидел, когда она так делала. — Невообразимо загадочная.

— Полагаю, эти характеристики присущи большинству взрослых людей. — Тристанна подошла к столику и положила на него альбом. — Тебе они, может быть, не встречались, ты ведь такой занятой человек, но, уверяю тебя, они существуют.

— А еще ты слишком умная, — шелковым голосом сказал он. — Пойми меня правильно, Тристанна: это не комплимент.

Она повернулась к нему, и что-то тенью пробежало по ее лицу. Что-то похожее на скорбь, хоть это и не имело смысла.

— Прости мое невежество. — В ее глазах бушевала буря, но на голосе это никак не сказалось. — Я думала, что единственный важный для тебя вопрос в отношении меня как твоей любовницы — буду ли я спать с тобой или нет. Не вижу, какое значение имеет все остальное после того, как ты получил удовлетворивший тебя ответ.

— Ты выхватываешь оружие в ответ на малейшую провокацию, — продолжал он, словно не слыша ее, словно ему не хотелось испытать удовлетворение, о котором она говорила, несмотря на то, что его тело говорило об обратном. Он скрестил руки на груди и посмотрел на нее. — Разве так ты должна вести себя? Разве такое поведение можно назвать соблазнительным?

Тристанна рассмеялась.

— А разве нельзя? — спросила она. — Я думала, тебе нравится борьба, которую можно выиграть. Выходит, я ошибалась.

Вчера они долго спорили из-за какой-то мелочи вроде статьи в местной газете, и спор закончился бурным сексом у бассейна. Действительно, борьба, которую можно выиграть. Он не мог не улыбнуться.

— Я имею в виду, что ты не подходишь под классическое определение любовницы, — сказал он. — Мне стоило сразу понять, что ничего не получится, как только ты подошла и попросилась ко мне.

— Почему же? — спросила она, заливаясь едва заметным румянцем.

— Потому что не принято проситься в любовницы, — мягко ответил он. — Женщинам это не нужно. Они по природе своей либо любовницы, либо нет, это всегда заметно. — Его восхищало, как хорошо ей удается держать эмоции под контролем: ее выдавала только бьющаяся у глаза жилка и легкое дрожание губ. — Инициатива исходит от меня.

— Думаю, я поняла тебя, — сухо сказала она. — Не нужно развивать свою мысль. Что же дальше, Никос? Разбор полетов каждый раз, когда мы…

— Ты не поняла меня, — перебил он, жестко глядя ей в глаза. — Я пытаюсь объяснить то, что тебя ни в коем случае не должно удивить. Ты правда думаешь, что я не знаю, что ты совсем не хотела становиться моей любовницей?

Она замерла.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала она, помолчав.

Он подозревал, что будь на ее месте другая женщина, она начала бы заикаться.

— Понимаешь. — Он изогнул бровь. — Не волнуйся, Тристанна. Я знаю, что тебе было нужно.

— Вот как? — Она сглотнула и вздернула подбородок. — В таком случае просвети меня. Я думала, что ясно дала понять, чего хочу, и результат меня полностью удовлетворил.

Он помедлил, позволив себе насладиться моментом. Ему доставляло огромное удовольствие видеть страх в ее глазах, который она старалась подавить, взвинченность, выражавшуюся в неосознанных движениях: казалось, что она вот-вот начнет переминаться с ноги на ногу и покусывать губу.

— Я больше не могу держать тебя у себя как свою любовницу, Тристанна, — тихо сказал он наконец. — У тебя получается отвратительно.

— Чудесно, — ровным голосом ответила она, и он спросил себя, чего ей стоило сохранять равнодушное выражение лица. — Я, конечно, раздавлена.

Он чуть не рассмеялся от того, сколько яда она вложила в последнюю реплику. Эта женщина бьется до последнего, она будет продолжать идти, пока не упадет замертво, и это восхищало его против воли и напоминало его самого в молодости.

— Дурочка, — сказал он. — Я не собираюсь бросать тебя.

— Правда? — сухо спросила она; что-то мелькнуло в ее глазах — облегчение? Раздражение? — Трудно поверить в это после того, как ты так тщательно перечислил мои недостатки и свои ожидания, которые я не оправдала. Или это твой собственный способ выражения привязанности? Очень мило.

— Не можешь удержаться, да? — спросил он почти мягко, подходя к ней. Он коснулся ее губ, с которых срывались такие глупые слова, которые издевались над ним и раздражали его, о которых он так часто думал, когда ее не было рядом. — Будешь язвить до самой смерти, не важно, какой ценой.

Она не отстранилась и не задрожала от его прикосновения, но ему показалось, что это далось ей тяжело. Их взгляды встретились.

— К чему этот разговор? — тихо спросила она.

Он больше не мог откладывать. Что-то мощное пронеслось по его телу. Месть, сказал он себе, наконец-то он отомстит. И все-таки это было больше похоже на насущную необходимость, чем на тактический ход, хоть он и не позволил себе обдумать это ощущение.

— Выходи за меня, — сказал он.

— О, — только и смогла сказать Тристанна.

Мысли разбегались, сердце бешено стучало. К своему удивлению, она не отступила, не упала в обморок, а продолжала спокойно стоять посреди дворика, все еще разгоряченная путешествием по скалам и сердитым разговором. А может быть, только этим последним внезапным поворотом.

— Я не встану на колени, Тристанна, — высокомерно сказал он, — и стихов читать не буду.

Она не могла нормально думать, и это было плохо, потому что если она не может думать, чувства возьмут верх, и это будут неправильные чувства. Она не хотела ощущать то, что сейчас текло по венам, наполняя ее тело, делая ее легкой, как сухой лист. Безумное, застилающее все счастье поглотило ее, на мгновение выбивая из реальности. Мучительно сладкая мысль о том, что этот человек действительно может стать ее, хотя она всегда знала, что этого не будет никогда, пробудила настойчивую надежду, существование которой она никогда не осознавала. Как приятно было представить, пусть на долю секунды, что она не обманывает его, что делает предложение ей, настоящей Тристанне, а не той, кого она пыталась изображать. Он думал, что у нее ничего не получалось, но он представления не имел, как часто ей приходилось изменять себе, чтобы попасть сюда.

— Если бы я был кем-то другим, — сказал он наконец, и его взгляд стал жестче, — меня бы обеспокоило твое молчание.

Она все еще не могла собраться с мыслями, сердце все никак не успокаивалось, тело словно сковало цепями. Питер точно сошел бы с ума от счастья, узнав, что Никос хочет сделать ее своей женой. Выдать сестру за богача, на которого в случае чего можно финансово опереться, — все, о чем он давно мечтал, как и их отец. Это решит все ее проблемы. Никос поможет ее матери, оплатит долги и лечение. Питер наконец отвяжется от нее: вряд ли она будет нужна ему, если он осмелится обращаться к Никосу напрямую.

— Ты слишком долго думаешь, — сказал Никос, наклонив голову и разглядывая ее. — О чем тут думать, Тристанна? Мы оба знаем, что двух вариантов быть не может.

Если бы только она не любила его! Но она любила, с его раздражающим высокомерием и требовательностью. Она любила то, как он шел по жизни, решительно прокладывая себе путь с помощью внешних и внутренних качеств. Любила то, как нежно он иногда обнимал ее, хотя знала, что он никогда не признает существование каких-то теплых чувств к ней или вообще каких-то чувств, если бы она решилась спросить его. Любила то, как он говорил о своем прошлом, как будто ему не было больно, как будто не оно сделало из него то, кем он есть сейчас. Каждый вздох, каждое движение карандаша, каждое прикосновение было проникнуто любовью. Она любила его сильнее, чем кого бы то ни было в ее жизни, сильнее, чем могла выразить словами, и она не могла выйти за него, потому что все, что она говорила ему, было ложью.

Он не сказал, что любит ее; она знала, что и не скажет. Язык их тел был красноречивее слов. Ему не обязательно было чувствовать то же, что чувствует она. Она даже сомневалась, способен ли он на это, даже если вдруг захочет испытать что-то подобное, на что сам наложил запрет. Каждая ее клетка бунтовала против того, что она должна была сделать, она почти задыхалась, но выхода не было. Глаза защипало, но она не заплачет.

— Я не могу, — сказала она наконец.

Слова вырвались с такой болью, словно рассекли ее горло, губы, язык. Она сама не знала, как ей удалось их произнести, но она больше не могла врать человеку, которого любила. Она уже жалела, что затеяла все это, и будет жалеть до конца жизни. Она найдет какой-нибудь другой способ помочь матери.

— Не можешь? — В его голосе явственно звучало изумление. — Ты уверена? Мне кажется, вполне можешь.

— Я не выйду за тебя, — отрезала она, собрав остатки воли в кулак, как будто эти слова дались ему легко, как будто она не знала, что приносит страшную жертву, что ее любовь достаточно сильна для двоих.

— Хм. — Он внимательно смотрел на нее. — Тристанна, я настроил тебя на романтический лад? Пробудил в тебе мечты о клятвах в вечной любви и обмене кольцами? — Он коротко рассмеялся. — Уверен, что наш брачный контракт утолит их сполна.

— Конечно, это принесет мне облегчение. — Каким-то чудом Тристанне удалось заставить голос звучать сухо, словно она была настроена так же прагматично, как он.

— Тогда в чем проблема? — Он пожал плечами с уверенным видом человека, знающего, что его хотят тысячи женщин по всему миру. — Ты не станешь спорить с тем, что мы подходим друг другу.

— Ты только что озвучил пункты, по которым мы не подходим друг другу, — сказала Тристанна почти вызывающе.

Она не знала, почему продолжает провоцировать его. Она могла просто уйти, и так и надо было сделать, пока у нее еще достало бы смелости оставить его, пока боль не схватила ее за горло. Но она знала, всегда знала, что он не отпустит ее, знала еще до того, как без памяти влюбилась в него.

— Мужчина не ждет, что его любовница будет спорить с ним, — сказал Никос со своей насмешливой полуулыбкой. — Это прерогатива жены, не так ли?

— Мне кажется, ты не веришь и половине того, что говоришь, — бросила Тристанна, отчаянно желая на самом деле быть той, кем она притворялась и кому он сделал предложение. — Мне кажется, ты говоришь это, чтобы произвести впечатление.

— Выходи за меня и проверь, — спокойно предложил Никос — он бросал ей вызов!

Что-то сломалось у Тристанны внутри. Нельзя плакать, нельзя, только не в его присутствии! Но она чувствовала, как остатки смелости покидают ее, как рушится защита против Никоса, которую она так тщательно выстраивала. За что она боролась? Она была эгоистична, не способна на жертву, потому что больше всего на свете ей хотелось дать ему свое согласие. Она хотела полностью раствориться в жизни, которую он предлагал ей, и жаре его объятий. Она любила Никоса, и хотя Питер никогда бы не понял этого, знала, что ее мать поймет. Разве могла она просто уйти, не попробовав рассказать Никосу правду? Как ей жить с этим? Тристанна понимала, он что-то чувствует к ней, несмотря на долгие годы одиночества и болезненную гордость. Конечно, она должна была полностью доверять ему, чтобы все рассказать.

Она сжала кулаки, выпрямилась, подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, позволяя его взгляду согреть ее, но не давая волю слезам.

— Я не могу выйти за тебя, — тихо и с достоинством сказала она, — потому что я с самого начала тебе врала.

Глава 13

Голос Никоса звучал почти скучно, как будто люди каждый день признавались ему, что обманывали его, когда он спросил:

— Вот как?

Может быть, его действительно постоянно обманывали, печально подумала Тристанна, а может быть, эта легкость была призвана усыпить ничего не подозревающего противника, чтобы ответный удар стал еще сокрушительнее.

— Да.

Она разглядывала его потемневшее лицо, высокие скулы, полные губы, изогнувшиеся в знакомой усмешке. Она хотела прижаться к нему всем телом, раствориться в обжигающей страсти, которую только он пробуждал в ней, но она уже потеряла слишком много в этой игре и не могла больше ждать.

— Пойдем, — наконец сказал Никос, — сядем, выпьем вина, как цивилизованные люди, и ты расскажешь мне, как все это время врала.

Изумленная Тристанна автоматически шагнула за ним. Он налил себе бокал вина и едва заметно пожал плечами, когда она отказалась. Комната была оформлена в светлой гамме, и чудесный вид из высокого окна невольно притягивал глаз. Никос сел в кресло и движением брови предложил Тристанне продолжать.

Она переплела пальцы и посмотрела, хмурясь, на свои напряженные руки. Она не могла заставить себя сесть, как будто они просто решили выпить по коктейлю и все было нормально. Она не чувствовала себя цивилизованным человеком ни в каком смысле. Ее сердце билось слишком быстро, перед глазами плыло, и она уже жалела, что затеяла этот разговор. Надо было принять его предложение или сказать «нет» и просто уйти. Зачем она так унижается перед ним? Чего хочет этим добиться? Сейчас он был таким холодным, таким далеким, как будто они едва знали друг друга, и молчание, которое она никак не могла нарушить, делало все еще хуже.

— Я помню тебя, — наконец начала она, не зная, что хочет сказать, пока слова сами не вырвались и не повисли в тишине элегантной комнаты, к окнам которой уже ластилась греческая ночь, густая и теплая. — Я увидела тебя на балу в доме моего отца, когда была совсем юной. Я упоминаю об этом, потому что это первая ложь — что я впервые увидела тебя на твоей яхте.

Он отпил вина и откинулся на спинку кресла. Его глаза были темны, но все равно золотисто поблескивали; она приняла это как добрый знак или, по крайней мере, не совсем плохой, по крайней мере пока. И она все рассказала ему, стоя перед ним, как кающаяся грешница. О том, как неправильно Питер распоряжался семейными деньгами; об отчаянии и болезни матери; о желании получить свою часть наследства, оплатить долги матери и увезти ее куда-нибудь, где ей станет лучше; о требованиях Питера и его лютой ненависти к Никосу, из-за которой Тристанна и выбрала его; о том, что говорил Питер о нем и о ней самой и что надеется получить от их связи; о том, что она сама хотела от нее и как удивлена была вспыхнувшей между ними страстью… Она говорила и говорила, и с каждым словом внутри у нее рос комок ужаса. Никос сидел, подперев голову, не шевелясь, только изредка отпивая из бокала, внимательно слушая с совершенно непонятным выражением лица.

Она осознавала, что не имеет ни малейшего представления о том, что он сделает. С самого начала она знала, что он жестокий, опасный человек, поэтому и выбрала его. Он безжалостно расправлялся с предателями — что же он сделает с ней?

Замолчав, она снова уставилась на свои руки, пытаясь не дрожать, не начать скулить и молить его о пощаде и ни в коем случае не проговориться, что любит его. От одной этой мысли она содрогнулась. Это все равно что плеснуть бензина в огонь.

— И поэтому ты не можешь выйти за меня?

При первых звуках его низкого голоса она вскинула голову, но не увидела в его глазах ничего, кроме все того же огня, и просто кивнула, не доверяя голосу. Никос подался вперед и поставил бокал на столик. Страх и надежда охватили Тристанну, и у нее снова закружилась голова. Он легко поднялся с кресла, и у Тристанны пересохло в горле.

— Мне все равно, — тихо, но твердо сказал он, подходя к ней и касаясь ее щеки. — Все это не имеет никакого значения.

— Что? — Она едва могла говорить. Ее голос звучал чуть слышно, ее трясло, даже его присутствие больше не сдерживало ее. — Как ты можешь так говорить? Тебе не должно быть все равно!

— Мне не все равно, что твой отвратительный братец поставил тебя в такое положение, — тихо и хрипло сказал он, как будто тоже не доверял своему голосу. — Мне не все равно, что если бы я отказал тебе, ты нашла бы кого-то другого. — Рука, прижатая к ее лицу, напряглась. — Мне не все равно, что ты стоишь здесь передо мной и стараешься не расплакаться.

— Неправда! — огрызнулась она, но было слишком поздно.

Весь ее страх и гнев, боль и отчуждение, и отчаянная, невозможная любовь сплелись в один пылающий клубок у нее в груди и выплеснулись на щеки горячими слезами. Она не могла остановить их. Никос пробормотал что-то по-гречески, что-то нежное, и стало еще хуже. Тристанна прижала руку к глазам, злясь на себя. Что дальше? Она начнет хвататься за него каждый раз, как он соберется уйти? Как скоро она превратится в свою мать? Эта мысль обожгла ее. Ее самый ужасный кошмар становился реальностью. Но Никос взял ее лицо в ладони, и все мысли испарились, кроме одной — о нем.

— Послушай меня, — сказал он не терпящим возражений тоном. — Ты выйдешь за меня. Я приструню твоего брата и помогу твоей матери. Тебе больше не надо будет об этом беспокоиться. Ты поняла меня?

— Ты не можешь вынудить меня выйти за тебя. — Но она знала, что даже слезы на ее щеках высохнут, как только он прикажет.

— Я только что это сделал, — сказал он. — Ты выйдешь за меня.

И он поцеловал ее так, словно все уже было решено и она согласилась.

Возможно, все это был четко продуманный ход, но Никосу так не казалось, когда он думал о случившемся, стоя на балконе, нависающем над скалами высоко над волнами. Он не верил, что ее тело может обмануть его, как бы ей ни хотелось этого.

Он повернулся и посмотрел на нее, лежащую на сбитой постели, чуть приоткрыв во сне рот. Спутанные волосы рассыпались по плечам, тело мерцало в лунном свете, притягивая его, как голос сирены, от которого не было спасения. Грудь сдавило, и он резко отвернулся.

Ночь веяла прохладой, бриз приносил запахи соли и сосен. Никос смотрел на темную воду и огни деревушки внизу и не понимал, почему не чувствует торжества от своей окончательной победы. Он торжествовал, тут и там ослабляя позиции Барбери, так что после смерти главы семьи оказалось достаточно подуть на их твердыню, чтобы она покачнулась. Он слишком хорошо помнил, что тогда чувствовал. Он помнил злобный смех Питера, когда тот объявил о расторжении их сделки, о том, что денег Катракисов больше нет и он бросил Алтею, и все это согласно плану Барбери. Тогда, много лет назад, они наверняка тоже праздновали. Все эти годы Никос растравлял себя, в подробностях представляя эту вакханалию, вспоминая слова Питера.

Так почему же сейчас он не чувствовал радости, которую должен был чувствовать? Он полностью подчинил ее себе. Ее признание поразило его, но он не мог спросить, что заставило ее раскрыть карты. Он мог только размышлять над ее мотивацией, и ни один вывод, к которому он приходил, не нравился ему. Одно было важно, твердо сказал он себе, — что она рассказала ему все, что знала о планах брата, о своей собственной роли в них. А потом она набросилась на него, как голодный дикий зверь, двигаясь в темноте спальни, как будто была сделана из огня и желания, сводя их обоих с ума. Но Никос не чувствовал прохладного прикосновения триумфа, зато чувствовал что-то другое, примитивное и темное, совершенно незнакомое. Его охватило сильное собственническое чувство, заставляя усомниться в состоятельности давно разработанного плана.

Он не собирался вовлекать ее в свою игру, напомнил он себе, как будто у него еще оставалась совесть, как будто не избавился от этого бесполезного довеска давным-давно, что прекрасно доказало его обращение с Тристанной. Он не собирался повторять то, что сделал Питер.

Он подумал об Алтее, красивой, пылкой, глупой Алтее, своей единокровной сестре, не проявлявшей никаких родственных чувств по отношению к нему, пока это не было ей нужно. Он был кем-то вроде ее телохранителя, спутника, когда ей не хотелось появляться на публике с их старым отцом. А ему так хотелось получить ее одобрение, хоть немного теплоты от нее! Ему хотелось защищать ее, делать так, чтобы она улыбалась, доказать ей, что он достоин быть ее братом, хоть их отец и обращался с ним, как с наемной силой. Но он не интересовал ее; ей было все равно, останется он или уберется обратно в свои трущобы. Она жалела только, что перестала быть единственным объектом внимания отца: как бы плохо Деметриос Катракис ни обращался со своим сыном, это все равно было внимание. Ее равнодушие сделало его желание обратить ее внимание на себя еще сильнее.

А потом она без памяти влюбилась в Питера Барбери, и их судьба были решена.

Никос положил ладони на поручень и заставил себя дышать глубже. Что сделано, то сделано, и ничего не исправить. Питер бросил Алтею, как только Густав Барбери сумел одурачить Деметриоса. Империя Катракисов рухнула. Алтея покончила с собой, а когда выяснилось, что она была беременна, Деметриос стал винить Никоса. За то, что он не уберег ее и ребенка? За то, что выжил сам? Никос так никогда и не узнал. Годом позже умер и Деметриос, оставив Никоса одного на руинах когда-то огромного состояния.

Едва он обрел семью, Барбери забрали ее у него, всех, одного за другим.

Что сделано, то сделано. Что должно случиться, то случится. На могиле отца он поклялся отомстить, а свое слово привык держать. И все-таки не чувствовал прежней уверенности, что завела его так далеко, с которой он строил план за планом. Может быть, оттого, что он уподобится Питеру Барбери, если поступит с Тристанной так, как намеревался? Он будет даже хуже: Барбери ничего не обещал Алтее, а Никос собирается бросить Тристанну у алтаря.

Он видел эту сцену четко, кадр за кадром, как в кино. Тристанна идет по церкви, в белом, невыносимо красивом платье, а его не оказывается там. Она не станет плакать на виду у стольких людей. Он знал, что ее слезы, которые он увидел сегодня, значили очень много, но в момент своего ужаснейшего унижения она плакать не станет. Он видел ее так ясно, как будто она стояла рядом с ним, вздернув подбородок, видел легкую, сразу подавленную дрожь ее губ, видел спокойное выражение лица, с которым она поворачивается к толпе, объективам камер, навстречу сплетням и досужим домыслам. Он видел и пустоту в ее шоколадных глазах, которая, как ему показалось, останется там навсегда.

Он глухо выругался. Ничего общего с Питером Барбери у него не будет, жестко сказал он самому себе. Он не собирался использовать Тристанну, она сама предложила себя. Разве мог он отказаться от такого совершенного оружия, по собственной воле оказавшегося у него в руках? Только не после всего, что ему пришлось пережить! Он вдруг вспомнил тот исполненный нежности момент в дождливой Флоренции, хотя пытался забыть его с той самой минуты. Он не похож на Питера Барбери, сказал он себе. У него появилось чувство, что если поступит так с Тристанной, если ранит ее так глубоко и неизлечимо, это ранит его так же сильно. Его, который убил часть себя так давно, что сейчас испытал шок, вспомнив, как сильно любил свою испорченную, бездумную сестру и как больно было слышать ее слова, которые она бросила ему. «Ты для меня ничто!» — крикнула она, когда он попытался поговорить с ней после болезненного разрыва с Питером. Тогда он не знал, что она беременна, что Питер Барбери заявил, что она шлюха и этот ребенок может быть от кого угодно. Он только видел, что она лежит на полу своей комнаты в роскошном доме их отца в Кифиссии и ее лицо залито слезами. Ее глаза, остановившиеся на нем, были прищурены и полны ненависти — совсем как глаза отца.

— Алтея, — сказал тогда Никос, поднимая руки и желая утешить ее.

Он думал, что доказал ей, что ему можно доверять. Он всего лишь хотел, чтобы она видела в нем старшего брата, которого у нее никогда не было, на которого она всегда могла положиться.

— Зачем ты вообще появился на свет? — Ее слова вонзились ему в сердце как нож. — Это ты виноват! Ты слишком спесив, слишком самоуверен…

— Я все исправлю, — пообещал он, — все исправлю, клянусь честью.

— Что мне твоя честь? — Гнев исказил ее хорошенькое личико. — Ты можешь выбраться из сточной канавы, Никос, но никогда не избавишься от вони. Ты всегда будешь вонять!

Никос отбросил ужасное воспоминание, стиснув зубы. Она умерла через неделю, никому не сказав о своей беременности.

Барбери заслуживают самой худшей участи, все они, даже невинная Тристанна.

Она дремала, когда он обнял ее. Тристанна очнулась, когда его тело прижалось к ней, бессознательно отвечая на его прикосновение, расслабляясь, еще не успев понять, что происходит.

— Ты так и не ответила, — мягко прошептал он, скользя губами по ее шее. — Досадное упущение.

— А что, если я снова отвечу «нет»? — Ее голос был хрипловат от сна и оттого, что между ними больше не было тайн и она чувствовала себя полностью обнаженной и уязвимой.

Почти поблекшее воспоминание мелькнуло перед ее мысленным взором: Флоренция, Питер, спрашивающий, какую выгоду для себя из всего этого хочет извлечь Никос. Она отмахнулась от него и сосредоточилась на ощущении твердых мышц Никоса под руками, его губ на своем теле. Что она могла сделать? Она все ему рассказала и могла только надеяться, что он сделает то же для нее. А если и не сделает, она все равно не перестанет любить его. Ее тело не позволит желанию угаснуть, даже на мгновение.

— Да, — сказала она, когда он вошел глубоко в нее, заставив вздохнуть от этого совершенного движения.

— Что «да»? — поддразнил он, начиная двигаться, медленно входя и выходя из нее, вызывая сладкую дрожь.

— Ты негодяй, — выдохнула она.

— Я всего лишь настойчивый! — прорычал он, прикусывая кожу у нее на шее. — И очень, очень сосредоточенный.

Она смогла только обхватить его ногами и сжать коленями его бедра, когда волна невероятного наслаждения прокатилась по ее телу, путая мысли. Его глаза были темными, с золотыми вкраплениями, но в них ей почудилось напряжение. Он отвел взгляд и поцеловал ее. Если бы на его месте был кто-то другой, она назвала бы поцелуй отчаянным. Он начал входить в нее, подхватив ее под ягодицы.

— Да, — сказала она, потому что сейчас не могла вспомнить, почему отвергла его. Ей хотелось только убрать эту темноту из его глаз. — Я выйду, за тебя.

Глава 14

— Тристанна, мы должны пожениться как можно скорее, — сказал Никос следующим вечером.

Тристанна, наслаждавшаяся местной едой и тающим вечерним светом, вздрогнула. Солнце только что село, а Никос только вернулся из очередной поездки в Афины. Время от времени Тристанна ловила себя на том, что события прошлой ночи кажутся ей ненастоящими, как будто ей все приснилось. Его слова заставили ее задрожать в предвкушении.

— Почему? — спросила она. — Куда нам спешить?

— Тебе не терпится устроить еще одну битву, Тристанна? — спросил он в ответ и улыбнулся; сегодня его улыбка была жесткой. — Ты сначала расскажешь мне, чему ты позволишь случиться, а чему не быть никогда, только чтобы потом уступить всем моим желаниям? Как обычно?

Ей хотелось бы, чтобы его голос был помягче, чтобы в нем не было столько подуровней, подтекстов, которых она не понимала. У нее появилось ощущение, что ее щелкнули по носу, чтобы напомнить, где ее место, но она сказала себе, что их отношения изменились. Она открылась ему, а он хотел жениться на ней. Во всяком случае, она часто повторяла это про себя, как мантру.

— Почему ты хочешь поторопиться? — спокойно спросила она, как будто не заметив ни стали в голосе, ни яда в улыбке.

Он посмотрел ей в глаза, потом его взгляд опустился на ее губы, потом на грудь, обтянутую легкой блузкой. Она приказала себе не реагировать, не ерзать на стуле, но ее тело слушалось только Никоса, полностью игнорируя ее приказы.

— Мне обязательно отвечать? — Его голос был низок. — Сама не можешь сказать?

— Я не верю в развод, — тихо ответила она, поймав его взгляд. Она не знала, почему ей было трудно говорить такие вещи. Сердце вдруг беспомощно затрепыхалось в груди. — Я понимаю, что могу показаться старомодной, но я никогда не понимала, зачем вообще жениться, если и тогда остаются пути к отступлению.

— Уверяю тебя, развод существует. — Он покачал головой и положил в рот оливку. — Мой дед был женат трижды.

— Особенно если есть дети, — продолжила она, не обращая внимания на его слова, и пожала плечами. — Я видела слишком много детей — жертв отвратительных склок их родителей. Я не смогу поступить так со своими детьми.

Выражение его лица так изменилось, что она испуганно охнула.

— Если у нас будут дети, — тихо и яростно сказал он, — они получат мое имя и будут жить под моей защитой. Всегда.

Он надолго замолчал, глядя на море. Что-то в его чужом лице заставило ее сердце сжаться от боли, от жалости к нему, к этому брошенному ребенку. Впрочем, она не решилась выразить свои чувства, боясь, что он увидит слишком много, увидит то, чего не должно быть: ее беспричинное сопереживание, сочувствие, любовь, которая пугала ее саму своей бескрайностью и уверенностью. Она была немного обижена тем, что он все еще оставался загадкой для нее, таким же далеким, как звезды, все ярче сияющие в темнеющем небе над ними.

Она спрашивала себя: действительно ли это любовь или она снова обманывает себя каким-то новым способом? Когда-то она думала, что сможет обвести этого человека вокруг пальца, использовать его для достижения своих целей. Эта уверенность оказалась смехотворной. Теперь она любила его и считала, что их брак сможет держаться на одной этой любви и всепоглощающем физическом влечении. Может быть, это тоже был самообман? Может быть, она снова оказалась не умнее морских волн, думающих, что они останутся целы, бросая себя на камни? Действительно ли ей хотелось знать ответ?

— Мы поженимся через две недели, — сказал он наконец, поворачиваясь к ней. Его лицо было мрачно. — Здесь. Если ты согласна.

— Ты спрашиваешь моего мнения? — сухо спросила она, как будто все было в порядке вещей, как будто он не стал внезапно, за секунду таким жестким, таким недоступным. — Это ново.

— Если у тебя есть какие-то другие предпочтения, только скажи. — Он приподнял брови. — Я уже уведомил местную газету. Объявление появится в завтрашнем выпуске. Все остальное поддается корректировке.

— Две недели, — повторила она.

Ей хотелось заглянуть под маску, прилипшую сегодня к его лицу. Интуиция посылала тревожные сигналы, но она не слушала их. Это все нервы, подумала она, и он тоже нервничает, наверно. Вполне естественно нервничать, готовясь выйти замуж за такого мужчину. Он раздавит ее, стоит ей выказать малейший признак слабости. Он уже сейчас давил на нее. И все-таки какая-то часть ее была приятно взбудоражена этим вызовом, которым был весь Никос, включая эту угрюмую его версию. Как это характеризовало ее?

— Две недели, — сказал он, словно припечатывая заключенный договор, и откинулся на спинку стула, доставая из кармана мобильник. — Может быть, тебе стоит слетать в Афины и присмотреть себе платье?

— Может, и стоит, — согласилась она, подцепив кусочек острого сыра и чувствуя, как начинает гореть язык.

Каким бы острым он ни был, она все равно ела его. Это наводило на определенные выводы и аналогии. Может быть, подумала она со смесью юмора и отчаяния, в этом была вся она.

Только много позже она осознала, что он не сказал ей, почему так торопится со свадьбой, искусно уйдя от ответа.

* * *

После этого события полетели с такой скоростью, что у Тристанны кружилась голова. Скоро они поженятся, говорила она себе, и у них будет целая жизнь, чтобы разобраться с тем, что скрывалось за его внезапным отчуждением. Она убедила себя, что это была минутная хандра; во всяком случае, размышления о том, что чувствовал или не чувствовал Никос, отвлекали ее от вещей, которые ей совсем не хотелось обдумывать.

Он постоянно был занят, казалось, вообще не отнимал мобильника от уха, жестко выговаривая кому-то по-гречески. Он снисходил до общения с ней, только чтобы проверить, по плану ли идет подготовка к свадьбе. Она купила себе простенькое платье в одном из афинских бутиков, встретилась с женщиной, которая восторженно уверяла, что предоставит невесте Никоса самые красивые цветы. Она связалась со своей семьей; не трудно догадаться, что Вивьен была вне себе от радости, которая, впрочем, не смогла скрыть дрожь в ее голосе.

— Совсем как у нас с твоим отцом. — Она счастливо вздохнула. — Мы просто посмотрели друг на друга, и все было решено.

Тристанне было трудно представить, чтобы ледяная глыба по имени Густав Барбери вела себя так, как описывала ее мать, но спорить не стала. Ее мать приедет сюда, и все станет совсем хорошо; Тристанна была уверена, что здесь Вивьен быстро пойдет на поправку. Все ее планы, построенные, еще когда она была уверена в своей способности манипулировать Никосом, претворятся в жизнь.

— Ты должна приехать, — мягко сказала Тристанна, — мы не можем пожениться без тебя.

С Питером дело обстояло сложнее, хотя она испытала огромное удовольствие, сообщая ему, что какая бы то ни было помощь от него ей больше не требуется и он свободно может присматривать за ее частью наследства оставшиеся три года.

— Что ж, ты внесла свой вклад, — фыркнул он в трубку. — Наверно, очень гордишься собой. Ни за что бы не подумал, что ты сможешь склонить человека вроде Катракиса к браку. В тебе умерла отличная актриса.

— Единственная причина, по которой я приглашаю тебя, — холодно ответила Тристанна, — это то, что ты мой единственный брат.

— К тому же мое отсутствие будет выглядеть странно, — парировал Питер. — Не переживай, Тристанна, я приеду.

Это прозвучало скорее как угроза, чем как ободрение. Однако времени на Питера и его очередные козни не было. Тристанну куда больше волновал ее будущий муж, с каждым часом становившийся все холоднее и неприступнее. Если бы такое поведение распространилось и на ночи, Тристанна запаниковала бы, но он регулярно приходил к ней, когда на землю опускалась темнота. Она лежала без сна, ожидая, когда в проеме двери появится темный силуэт и придавит ее к кровати. Он овладевал ею молча и решительно, с отчаянием, пронизывающим ее до глубины души. Потом он обнимал ее, крепко прижимая к груди, по-прежнему не говоря ни слова, путаясь пальцами в ее волосах.

Когда наступало утро, она думала, не стоит ли поговорить с ним, прервать один из бесконечных деловых звонков и спросить, в чем дело, что его тревожит. Она попробовала бы, если бы не так хорошо представляла себе его насмешливый ответ. Он был не из тех мужчин, которые нормально реагируют на вопросы о чувствах. Иногда она даже сомневалась, знает ли он, что они у него есть.

На самом же деле она просто скучала по нему. Ей не хватало его насмешек, их словесных битв, его полуулыбки и темно-золотого блеска глаз. Между ними повисло напряжение, как хрупкая стеклянная струна, и Тристанна боялась прикасаться к ней. Стоя одна в лучах солнца, она призналась себе, что в этом и была главная причина. Она боялась, что если спросит что-то не то, вообще что-то спросит, он пересмотрит свое отношение к ее обману и передумает. Она не вынесет, если потеряет его. Все было ужасно просто.

Она уже не могла представить себе, что он не будет прикасаться к ней, а она не сможет смотреть в его прекрасное лицо, на высокие скулы, в глубокие золотые глаза, не сможет чувствовать жар, идущий от его мускулистой груди. Она боялась даже думать об этом, хоть и знала, что должна ненавидеть себя за то, что так сильно влюбилась, так многим рискнула, была так похожа на свою мать, как всегда говорил Питер, желая ее уязвить. Но соблюсти дистанцию она не могла, как ни старалась, и с самого начала знала, что так будет, может быть, даже поняла это десять лет назад, когда лишилась дара речи, увидев его на том балу. В то самое мгновение, когда опустила свои щиты и подпустила его к себе, она была обречена. Она хотела его сильнее, чем сохранить себя саму целой и невредимой. Оставалось только надеяться, что ей не придется выбирать что-то одно.

Это было похоже на дежавю. Никос стоял на палубе своей яхты и смотрел, как хорошо одетые и хорошо воспитанные гости степенно расхаживают перед ним. Сам он был одет в идеально сидящий костюм, как и подобало хозяину вечера и жениху накануне свадьбы. Однако он никак не мог сосредоточиться ни на своих деловых партнерах, ни на знаменитостях, проплывающих мимо него, пивших его вино и наполнявших вечерний воздух слишком громким смехом. Он даже толком не попрощался со своей дорогой Кефалонией: берег расплылся у него перед глазами, когда яхта медленно прошла мимо.

Его взгляд неотступно следовал за Тристанной.

На ней было что-то голубое, словно сотканное из облака, так нежно оно облегало ее тело, подчеркивая яркий блеск ее глаз и золотое мерцание кожи. Светлые волосы волнами рассыпались по плечам, напоминая ему о пляжах Кефалонии, раскинувшихся под синим небом. Она была слишком красивая, слишком настоящая, и он знал слишком хорошо, что последний раз видит ее такой, что он вот-вот раздавит этот цветок, такой пленительный и пьянящий.

Он не понимал, почему так больно сжимается сердце, куда пропала уверенность в своей правоте — на протяжении долгих лет его единственный верный спутник, почему он жалел, что она должна испытать на себе последствия действий ее семьи и заплатить за три загубленные жизни. С чего ему вообще о чем-то жалеть?

Словно почувствовав его взгляд, она отвернулась от гостей, с которыми разговаривала, и улыбнулась ему. Он видел, как она вежливо извинилась и пошла к нему. Он позволил себе представить, всего на мгновение, что она действительно его невеста и утром станет его женой. Странное чувство правильности затопило его, и внутренний голос шепнул, что она принадлежала ему с самого начала. Он ощущал небывалое напряжение, но его чувства были не важны, имели значения только действия, а он поклялся, что пройдет этот горький путь до самого конца.

— У тебя такой суровый вид. — Ее голос был беспечен, но глаза настойчиво искали его взгляд.

Он почувствовал легкий запах ее духов, свежий и волнующий, вызывающий желание поцеловать ее. Он сам не знал, как устоял.

— Теперь вечеринки нравятся куда меньше, чем раньше, — ответил он.

Он оттянул воротник рубашки, и ему вдруг захотелось оказаться на вилле наедине с Тристанной, чтобы он лежал на кровати, обнаженный, а она склонялась к нему. Почему все так сложно? Она улыбнулась, словно прочитав его мысли.

— Эта вечеринка — в твою честь, — заметила она, наклоняясь к нему. — Улыбнись или хотя бы перестань хмуриться. Не думаю, что это повредит твоему загадочному образу.

Он непроизвольно улыбнулся. Он стал слишком восприимчив к ней, слишком легко сдавал позиции, выпускал из рук вожжи. Прошедшие несколько недель он старательно игнорировал ее грустный задумчивый взгляд, игнорировал то, как приходил к ней и отчаянно цеплялся за нее, словно пытаясь отменить утро, защититься от реальности. Он игнорировал все. Но сегодня вечером это постоянное отрицание рассеялось, как только яхта отчалила. Он посмотрел на Тристанну, в ее открытое, доверчивое лицо, и страстно, больше всего на свете захотел быть человеком, которым был в ее глазах, которым должен был быть, но который не существовал. Любая возможность того, что он станет таким, была уничтожена Барбери десять лет назад. Почему так трудно было держать это в памяти, когда она рядом?

— Это важно для тебя? — небрежно спросил он. Ему хотелось, чтобы все кончилось, чтобы месть свершилась и все осталось позади. Ожидание убивало его. — Думаешь, мне стоит притвориться дружелюбным и открытым ради наших гостей, которые уже давно прекрасно знают, что я совсем не такой?

Она рассмеялась, и ее смех ранил его, хоть он и не признал бы этого. Ее глаза, которые она подняла на него, лучились теплом и счастьем.

— О, Никос, — сказала она, как будто все еще смеясь, и слова, словно чистый источник, лились из самого ее сердца, — я так люблю тебя.

Он окаменел. Он знал, кто он, знал, что должен сделать. Он не верил в любовь, даже в ее любовь.

* * *

Тристанна почувствовала, как напряглось его тело под ее руками. Слова застыли между ними, словно отразившись от скал, привлекая всеобщее внимание.

— Не надо было этого говорить, — прошептала она, замирая, в ужасе от своей неосторожности.

Он вдруг показался ей совершенно незнакомым человеком, далеким, чужим, хотя его лицо ничуть не изменилось. Страх взорвался у нее внутри, потек по венам, как сильный наркотик. Легкость сменилась тяжелым отчаянием, на глаза навернулись слезы.

— Прости, — поспешно сказала она. — Сама не поняла, как это вырвалось.

— Правда? — Его голос звучал холодно и осуждающе. — Может быть, ты не имела в виду ничего особенного? Можно же любить машину или туфли.

У него был почти скучающий вид, как будто он дразнил ее, как обычно, но Тристанна видела в его потемневших глазах что-то похожее на боль. Она сделала глубокий вздох, погладила его по плечам, еще раз вздохнула и встретила его взгляд, хотя на секунду испугалась, что не выдержит его. Она, которая стояла прямо, даже когда колени тряслись, которая спорила с ним, не зная, в какие опасные дебри заведет их этот спор. Похоже, она уже не сможет уберечь себя, зато сможет притвориться храброй.

— Я не хотела этого говорить, но это правда. — Она вложила в голос всю свою искренность. — Правда, Никос. Я люблю тебя.

Он смотрел на нее, словно они были одни. В его почерневших глазах не осталось ни капли золота, ни намека на нежность, которая, как ей казалось, иногда появлялась там. Он как будто безуспешно пытался найти смысл в ее словах. Что-то прошло между ними, тяжелое, плотное и невыразимое. Тристанна не заплакала, хотя глаза жгло; на щеках Никоса вздулись желваки, но она чувствовала, что он не сердится. Во всяком случае, не просто сердится.

— Свадьба затуманила твой ум, — жестко сказал он спустя вечность. — Как ты можешь любить меня, Тристанна? Ты едва знаешь меня. Ты не представляешь, на что я способен.

Она вспомнила, что крикнула ему в Портофино, и содрогнулась. Неужели это было дурное предзнаменование, предостережение?

— Я знаю тебя, — мягко сказала она, расправляя плечи, — лучше, чем ты думаешь.

— Что ж, хорошо, — огрызнулся он. — Надеюсь, это знание утешит тебя в эти дни.

— Ты имеешь в виду, когда мы поженимся? — спросила она, не совсем понимая его, но чувствуя, что они стоят у края катастрофы.

— Да, — ответил он, кривя губы, наполняя воздух между ними горечью, которой она не понимала. — Когда мы поженимся.

Глава 15

Тристанна стояла перед огромным зеркалом в спальне на вилле и рассматривала свое отражение. Ее волосы были подняты и заколоты, а сзади спадали на плечи русыми волнами. Платье цвета слоновой кости облегало грудь, а простой подол струился вокруг ног. Ее макияж был безупречен, подчеркивая глаза и губы, и гладкая кожа словно светилась изнутри. Вивьен дала ей свой жемчуг и теперь сидела в кресле за спиной Тристанны, восторженно прижав руки к груди. Рядом с ней на столе стоял букет ароматных белых цветов.

Из Тристанны получилась идеальная невеста, и все-таки она не могла отделаться от дурного предчувствия, не отпускавшего ее с момента, когда Никос оставил ее вчера вечером. С тех пор как она призналась ему в любви, он смотрел на нее так, словно видел впервые. Вспомнив об этом, она снова содрогнулась.

— Ты прекрасна! — воскликнула Вивьен, не замечая ни встревоженного лица, ни бледности дочери.

— Правда?

Тристанна едва услышала свой голос. Она была словно во сне. Неужели сегодня ее свадьба? Как она может выйти за мужчину, которому не до конца верила, который может никогда не полюбить ее? Как они дошли до этого? Разумеется, в этот день она как никогда должна быть уверена в человеке, которому скоро поклянется в вечной любви. Но этот холодный, странный блеск в глазах Никоса прошлым вечером… Она чувствовала только смутный страх, от которого у нее кружилась голова, и не могла оторвать взгляда от своего отражения, как будто оно могло ответить на ее вопросы, стоило лишь вглядеться внимательнее.

Разумом она точно знала, что нужно делать. Она провела всю ночь, разрабатывая стратегии и планы бегства. Она не могла выйти за мужчину, так отреагировавшего на ее признание, которому она не доверяла, которого, по его собственным словам, она едва знала. О чем она только думала? Она сама была дочерью неравного брака, всю жизнь наблюдала, как ее мать выпрашивает у отца крохи внимания, и поклялась, что никогда не окажется в таком положении. Как она могла добровольно обречь себя на такую судьбу?

Однако не логика заставила ее надеть это платье, позволила горничным уложить ей волосы и сделать макияж. Разум не имел никакого отношения к тому, что Тристанна видела сейчас в зеркале, поэтому она не знала, что ей делать и даже чего ей хотелось.

Хотя… Это ведь была неправда. Тристанна почувствовала, как в голове что-то щелкнуло, когда забрезжило осознание и туман, в котором плавали мысли, наконец рассеялся. Женщина, которую шокировала реакция Никоса на ее признание, что-нибудь сделала бы с этим: ушла, отложила свадьбу, потребовала у Никоса объяснений. Женщина, не боящаяся надавить… надавила бы. Но Тристанна боялась, что если она надавит, Никос исчезнет. Разве не этого она боялась больше всего с тех пор, как он сделал ей предложение? И она продолжила совершать древние предсвадебные обряды.

— Ты должна это увидеть, Тристанна, — сказала Вивьен своим слабым, задыхающимся голосом, возвращая дочь в реальность. — Только посмотри на этот вид!

Тристанна моргнула, словно выныривая из наркотического сна. Она обернулась к матери, стоявшей у окна, выходившего в сад, где должна была состояться церемония. Тристанна подошла к ней, чувствуя, как подол скользит по ногам, а волнистые пряди — по плечам. Ее кожа стала чувствительной, как будто Никос стоял прямо перед ней, улыбаясь и блестя золотыми глазами. Ее тело знало, чего хочет, всегда хотело, а она сама боялась, и так будет всегда, что бы ни случилось.

Она посмотрела на залитый солнцем сад. Гости уже рассаживались на стулья лицом к морю. Корзины с белыми цветами были расставлены тут и там, высоко в небе пели птицы. Чудесная картина, словно страница, вырванная из глянцевого свадебного журнала, и ее портило только отсутствие жениха.

— Я уверена, он придет, — сказал Тристанна, когда прошло назначенное время.

Шепот гостей окреп, они судачили все громче. Тристанна, стоявшая у окна, слышала их даже слишком хорошо.

Но он не пришел. Прошло пятнадцать минут, полчаса, сорок пять минут, час, но Никос так и не появился.

— Он не может так поступить, — механическим голосом сказала Тристанна.

Она говорила это уже не в первый раз, и до, и после того, как было сделано надлежащее заявление. Лицо ее матери выражало тревогу и ужас, брат все сильнее злился. Тристанна закрылась в своей скорлупе. Желудок скручивало, перед глазами плыло, слезы просились наружу, но она не могла заплакать, потому что не знала, сможет ли когда-нибудь остановиться. Она не могла показать всем, насколько раздавлена.

— Не может, значит? — выплюнул Питер на этот раз, резко поворачиваясь к ней. — Он наверняка жил ожиданием этого момента последние десять лет!

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь! — Тристанна автоматически встала на защиту Никоса, хотя в ее голосе звенело отчаяние.

Это не могло быть правдой. Как он мог так поступить с ней?

«Пожалуйста!» — закричала она про себя, но вспомнила горечь в его словах, его пустой взгляд.

— Тебе обязательно был нужен именно он, да? — бросил Питер.

Он раскраснелся, его лицо блестело, холодные глаза пожирали ее. Обычно она, завидев эти предупредительные знаки, старалась убраться подальше от него, но теперь не могла встать со стула, на который упала, когда прошел час с назначенного времени. Она только смотрела на него, стараясь не сломаться окончательно перед Питером. Она никогда не показывала ему свою слабость, даже когда он распускал руки.

— Не понимаю, о чем ты, — восхитительно спокойно сказала она; наверно, подумала она, со стороны она и выглядела спокойно, хотя ей казалось, что все в ней умерло.

— Тебе обязательно надо было выбрать единственного человека на всем белом свете, который может еще ухудшить наше положение! Над нами будет смеяться вся Европа! — прошипел Питер. — Я знал, что это случится! Я говорил тебе, что это случится, ты, эгоистичная, безответственная…

— Кто бы говорил, — услышала Тристанна собственный голос, смелый, твердый, совсем не похожий на ее обычный голое, как будто Питер не был ей безразличен, а может, наоборот, ей все стало безразлично. — Не я промотала семейное состояние.

Ее мать испуганно ахнула, но Тристанна не могла думать ни о матери, ни о себе, она могла только сидеть, сцепив руки на коленях, в ставшем вдруг ужасно неудобным платье, пытаясь осознать, что вообще произошло. Этого не могло быть, но это происходило прямо сейчас, с ней.

«Он не мог так поступить!» — взвыл внутренний голос, только не после того, что было между ними, что она сказала ему. Она вспомнила, как он обнимал ее под аркой во Флоренции, какой страстью были наполнены их ночи. Неужели ничего этого не было на самом деле?

Питер рассмеялся неприятным смехом:

— Надеюсь, тебе нравилась твоя второклассная интрижка, пока она еще существовала, Тристанна. Надеюсь, она стоила унижения, которое нам пришлось испытать перед всем миром. Отец, должно быть, перевернулся в гробу.

— С ним что-то случилось, — сказала Тристанна, но сама в это не поверила.

Два часа тридцать шесть минут. Никос так и не пришел и не придет. И все-таки она надеялась, что он попал в аварию, к примеру, что он лежит сейчас с переломанными костями на больничной койке, и всем должно быть стыдно за их пересуды…

В проеме двери показался один из слуг, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Она знала, зачем он пришел, еще до того, как он заговорил.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он, не глядя на нее, — но мистер Катракис сегодня утром улетел в Афины и возвращаться не собирается.

Тристанна наконец встала, в противном случае она просто сползла бы на пол. Она отошла от стула, в отчаянии оглядывая белую комнату, словно ища какого-то облегчения своему страданию. И возвращаться не собирается.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Питер, надвигаясь на нее с искаженным гневом лицом, излучая черную злобу. — Он вспомнил, что он Катракис, а ты Барбери. Разумеется, он не стал бы жениться на тебе! Разумеется, он предпочел унизить тебя! Мне следовало догадаться об этом намного раньше.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Тристанна немеющими губами.

Ей хотелось закричать, убежать, спрятаться — но куда? Обратно в Ванкувер? Она была уверена, что уже не сможет жить своей прежней жизнью. Как она могла так долго притворяться, что ничего не чувствует, что не любит, хотя любила его даже сейчас, в этот ужасный момент? Это убивало ее, она задыхалась, и ей казалось, что ее любовь не ослабеет, даже если она переживет этот кошмар. Она знала это так же точно, так же интуитивно, как и то, что Никос Катракис должен был уничтожить ее. Она просто знала.

— Ты правда думаешь, что он хотел тебя, Тристанна? — прошипел Питер. — Ты поверила, что смогла околдовать его? Единственное, что привлекало его к тебе, — твое имя!

— Что? — Она чувствовала себя такой глупой, как о ней всегда думал Питер. — При чем здесь мое имя?

— При том, что он ненавидит всех нас! — бросил Питер. — Десять лет назад он поклялся, что отомстит нам, и поздравляю, Тристанна: ты преподнесла ему месть на блюдечке!

— Питер, пожалуйста, — пробормотала Вивьен, — сейчас неподходящее время…

Но Тристанна не сводила с брата глаз, холодея.

— Что ты сделал? — спросила она. Ее кулаки сжались, как будто она хотела защитить Никоса от Питера, — но это было не то, что она чувствовала. Ей нужно было понять, что происходит, вот и все. Должна быть причина, почему он не пришел, должна! — Что ты сделал ему?

— Катракис — всего лишь мусор, — огрызнулся Питер. — Десять лет назад у него были непомерные амбиции, с которыми он не смог справиться. Он потерял свои деньги. — Он пожал плечами. — Я удивлен, что ему удалось выбиться в люди. Я ожидал, что он скатится обратно в клоаку, из которой вылез.

— Я спрошу по-другому, — холодно сказала Тристанна, вновь переживая слова Никоса и все, что произошло с ними, — что, по его мнению, ты сделал?

— Думаю, он за многое винит меня, — небрежно ответил Питер. — У него была неуравновешенная сестра, которая вообразила, что влюбилась, а потом заявила, что беременна. — Он скорчил гримаску. — Он считает, что она наглоталась снотворного из-за меня, в то время как его собственная мать была конченой наркоманкой. Я думаю, против крови не попрешь, — он скривился, — ты живой тому пример.

Вивьен коротко вздохнула, и у Тристанны внутри вспыхнуло пламя. Она ожидала, что ее, как обычно, опалит стыд, гнев, оттого что кто-то, кто должен был любить ее, считает ее такой отвратительной и бесполезной. Но на этот раз все было не так. Она могла думать только о том, как ее брат разговаривал с ней, как он вел себя сразу после того, как ее бросили у алтаря. И самое страшное было то, что это была его обычная манера. Годами он унижал ее, и она не могла позволить себе огрызнуться — из-за матери. Пусть лучше он срывается на нее, чем на Вивьен. Однако теперь, когда Густав умер, она не сомневалась, что скоро он перейдет и к ее матери. Этого она допустить не могла. Она не для того прошла через все это, чтобы увидеть, как Питер уничтожит ее мать, как он всегда мечтал и часто пытался. Она не знала, как вытерпеть эту ужасную боль, пожирающую ее изнутри, не то что жить с ней. Она не знала, что от нее осталось теперь, когда Никос оставил ее, и как ей собирать себя заново из осколков. Она не знала, кем станет, даже если у нее получится.

Однако она еще держалась на ногах, и этого, возможно, было достаточно. Она будет до смерти защищать мать, ради нее она вообще оказалась здесь.

— Ты чудовище, — сказала она спокойно и отчетливо. — В тебе нет ни капли человеческого.

Питер шагнул к ней, но она не отступила, даже не вздрогнула. В конце концов, что он может сделать, чего еще не сделал с ней Никос? Пригрозить ей? Избить ее? Какая теперь разница? Все самое плохое уже случилось. Она выставила себя дурой перед всем миром, хуже того — она влюбилась в мужчину, который бросил ее. Она не знала, как пережить это, не знала, как жить дальше. Чем был Питер по сравнению с этим?

— Следи за языком, сестренка, — угрожающе прошипел он.

Слово «сестренка» сработало как детонатор. Она вдруг поняла, что он никогда не питал уважения к родственным узам, связывавшим их, даже в детстве. Даже ее холодный, суровый отец выполнял свой отеческий долг: кормил ее, одевал, оплачивал обучение, пока их взгляды на жизнь окончательно не разошлись. И может быть, Никос был прав, ставя под сомнение ее взгляды. Тогда она считала, что Густав мог бы быть повнимательнее к ней, но теперь она понимала, что у него были и другие важные дела помимо отцовства. У нее был далеко не идеальный отец, но, по крайней мере, он у нее был.

А что для нее за всю жизнь сделал Питер? Тристанна никогда ничего у него не просила до последнего времени, и что он ответил, когда она попросила открыть ей доступ к ее части наследства на пару лет раньше? Он попытался продать ее в угоду собственным интересам. И он продолжал вести себя как свинья даже сейчас, когда, брошенная у алтаря, она еще даже не сняла подвенечного платья. Если бы она могла чувствовать что-то, кроме боли от предательства Никоса, ее затошнило бы.

— Я тебе не сестра, — сказала она, чувствуя себя по-настоящему свободной. — Я не знаю, почему вообще хотела быть твоей родственницей, потому что ты, очевидно, никогда этого не хотел. Больше я не буду такой дурой.

— Да как ты смеешь… — начал он.

Тристанна отвернулась от него, огляделась, и ее взгляд остановился на матери. Красивая, яркая Вивьен, теперь такая слабая, — она была семьей Тристанны, единственным, что стоило защищать любой ценой.

— Мама, — сказала она, с трудом узнавая свой хриплый голос. Она казалась себе незнакомкой, как будто вселилась в чужое тело — тело, к которому Никос больше никогда не прикоснется, которое больше ни разу не выгнется под ним. Она отогнала эти мысли и подавила всхлип. — Я переоденусь, и мы уедем отсюда.

— Куда мы поедем? — по-детски спросила Вивьен.

Ее слабый голос только укрепил решимость Тристанны.

— Прямиком в Зальцбург, — зарычал у нее за спиной Питер, — иначе я раздавлю вас обеих, вы, паразиты! Вы слышите меня?

— Делай что должен, — равнодушно сказала Тристанна.

Она задохнулась, когда он схватил ее за руку и подтащил к себе, как делал много раз.

— Что ты задумала? — спросил он. — Вернуться к своей жалкой жизни в Канаде? От тебя никакой пользы, а она придает тебе вид трудоголика! Ты правда думаешь, что сумеешь прокормить вас обеих?

Тристанна услышала пораженный вскрик Вивьен, сосредоточилась на руке Питера и его холодных глазах и позволила гневу выйти наружу.

— Сомневаюсь, что у меня хотя бы наполовину такое богатое воображение, как у тебя, — бросила она и отдернула руку.

Он был сильнее ее, но не ожидал, что она станет сопротивляться, и от удивления разжал пальцы. Она прошла мимо него в гардеробную.

— Это, конечно, впечатляет, но мы оба знаем, что через месяц ты приползешь ко мне, — яростно пробормотал он, — и не надейся, что я буду так же щедр, как сейчас.

— Поверь мне, — бросила она через плечо; сарказм почти обжигал язык, — я прекрасно знаю границы твоей щедрости.

Он издевательски рассмеялся:

— Что, по-твоему, с тобой будет, Тристанна?

Она в последний раз обернулась, зная, что больше никогда не увидит Питера, и это знание заронило в пучину страха, боли и других неопределенных чувств, в которой она тонула, крошечное зерно надежды.

— Я выживу, — уверенно ответила она. — Но не благодаря тебе.

Ей нужно было только продолжать держаться на ногах.

Глава 16

Никос сидел в своем любимом баре в Афинах, потягивал самый дорогой ликер и пытался убедить себя, что он празднует. Празднование в таком духе продолжалось уже несколько недель, у него скоро должна была наступить передозировка счастьем. Газеты пестрели снимками с его несостоявшейся свадьбы, план по унижению Барбери удался на все сто. Он не преминул убедиться, что все инвесторы разорвали отношения с Питером Барбери и его империя стремительно рушилась. До конца года Питер станет банкротом.

Сначала Никос думал, что странное чувство, не отпускавшее его, было обычным откатом после долгой трудной кампании. Неудивительно, что он ощущал пустоту после достижения главной цели своей жизни, это было естественно. Глупо было искать какие-то дополнительные объяснения.

Так он уговаривал себя, мечась от одного дела к другому: сеть отелей на Дальнем Востоке, чистопородная беговая лошадь, на которую возлагали большие надежды, элитная гостиница на Французской Ривьере… Что угодно, что даст ему ощущение уверенности в своей новой доминирующей позиции. Что угодно, что раньше заставило бы его действительно праздновать успех, с самыми красивыми женщинами, самыми дорогими винами, в самых роскошных местах. Вместо этого он снова и снова обнаруживал себя в этом баре на отшибе, где когда-то работал, сервируя столы для актеров — завсегдатаев бара. Сегодня он покачивал стаканом виски и смотрел в пустоту, не в силах больше избегать правды.

Месть свершилась, все мечты осуществились, а ему было все равно. Он положил цветы на могилы отца и Алтеи и ничего не почувствовал. «Все бесцельно», — подумал он, глядя на надгробные камни человека, который никогда не заботился о нем, девушки, которая ненавидела его, и ребенка, которому так и не суждено было появиться на свет. Отец Никоса мог бы гордиться им сейчас. Он больше не чувствовал связи с семьей, за которую всю жизнь стремился отомстить, как будто сам обратился в камень.

Бармен снова наполнил его стакан, и он уставился в янтарную глубину. С пустотой он справился, отмахнувшись от нее, но он никогда бы не подумал, что придет следом. Он никогда бы не подумал, что Никосу Катракису может быть больно. Только так можно было описать жар в груди, тяжесть всего, что он потерял. Он не был болен, как он сначала подумал, ему просто было больно. Он не мог спать, становился все раздражительнее, и все, о чем он думал, — она. Он пытался представить, что она сделала в тот день, что почувствовала, как скоро смирилась с тем, что все это правда. Он истязал себя, представляя ее слезы или — еще хуже — ее стойкость, а потом воображал разные концовки того дня. Что, если бы он пришел? Что, если бы все-таки женился на ней? Что, если бы сейчас они лежали рядом и он вдыхал ее нежный запах? Что, если бы он поверил, что она любит его?

Никос обругал себя на всех языках, которые знал. Что он выиграл? Чего добился? Почему дело его жизни теперь казалось пустой тратой времени и сил? Тристанна была единственным существом, во взгляде которого, даже беглом, всегда была радость, и он пожертвовал ею ради людей, которые только и делали, что отвергали его. Она сказала, что любит его, и он ответил ей предательством. Он оказался тем самым мерзавцем, которым всю жизнь старался не быть; поклявшись никогда не уподобляться Питеру Барбери, он стал чем-то неизмеримо более ужасным. Питер, по крайней мере, порвал с Алтеей, глядя ей в глаза.

— Она этого не стоит, друг мой, — сказал бармен, выдергивая Никоса из мрачных размышлений.

Никос посмотрел на него, удивленный, что он заговорил с ним после недель молчания.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Они никогда не стоят, — ответил бармен и пожал плечами. — Как это говорится? Ты не можешь жить с ними и не можешь жить без них. Каждый раз одно и то же.

Он пошел к другому концу стойки принимать заказы, а Никос застыл. Его словно озарил свет, и он наконец-то понял. Он не привык отказываться от вызова, даже если этот вызов породил он сам. У него было больше денег, чем он сможет потратить, дома во всех приглянувшихся ему городах. Он пришел ниоткуда и стал всем. Но все это не значило ничего без Тристанны. Он не мог жить без нее, он не хотел жить без нее. Он больше не мог выносить эту боль.

Идя к их с Вивьен домику, Тристанна не удивилась, когда рядом с ней затормозила черная машина и из нее вышел Никос, но и счастья не испытала. Она остановилась как вкопанная, когда он, как обычно, закрыл собой весь мир. Впитавший в себя все средиземноморское солнце, он смотрелся ослепительно на фоне серой от дождя ванкуверской улочки, хоть и был одет во все черное. Он не улыбался и вообще был куда мрачнее, чем в их последнюю встречу. Она сказала себе, что рада этому: она почти не знала его такого, а значит, с этим незнакомцем можно было не разговаривать. Он остановился рядом с ней.

— Ты ненавидишь меня?

Тристанна не поняла, что за чувство — гнев или скорбь — охватило ее.

— Вот так сразу? — бросила она. — Я даже приветствия не заслужила?

Она быстро пошла по улице, желая только уткнуться в подушку в своей комнате и сказать себе, что не страдает по человеку, который так с ней обошелся.

— Ты сказала правду? — Он без труда догнал ее, и это еще сильнее разозлило ее.

— Мы оба много чего наговорили, — пробормотала она. — Поконкретнее, если можно.

За эти недели она пролила больше слез, чем за всю жизнь. Он сломал ее, раздавил.

— Ты плачешь? — испуганно спросил он, и она повернулась к нему.

Как бы ей хотелось быть больше и сильнее, заставить его почувствовать то, что чувствовала она, заставить его страдать!

— Я часто это делаю, — сказала она. — Поздравляю, Никос. Ты свел на нет почти тридцать лет самоконтроля.

— А ты говорила, что любишь этого ужасного монстра. — Его голос звучал так, словно ему тоже было больно.

— Зачем ты здесь? Что тебе надо? — сквозь зубы спросила она. — Не думаю, что здесь что-то осталось для тебя.

— Меня невозможно любить. Ты поступила глупо, проявив такую слабость. Тебе повезло, что я не поверил тебе, не удержал, как ты хотела.

Она хотел прогнать его, немедленно, но что-то остановило ее. Его глаза были слишком темными, линия рта — слишком жесткой, и весь он был словно пропитан отчаянием.

— Ты проделал такой длинный путь, чтобы объяснить, что мне не следовало влюбляться в тебя? — дрожащим голосом спросила она.

— Меня невозможно любить, — упрямо повторил он. — Моя семья бросила меня. Если бы кто-то один, но они все бросили меня. Выводы напрашиваются сами собой.

Тристанна покачала головой:

— Ты правда так думаешь?

Она смотрела в это лицо, которое уже не чаяла увидеть, и только глубокой ночью, не в силах сдерживаться, надеялась на это. Она видела, что теперь он верит ей, хоть и не верил тогда. Он просто не знал, что такое любовь, и ей стало еще больнее от жалости к нему.

— Долгие годы я мечтал о мести, — его голос звучал почти обвиняюще, — а теперь мечтаю только о тебе. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Я проклят.

Сколько раз она кричала то же самое в подушку, чтобы не потревожить мать! Так почему же ей вдруг захотелось оспорить его слова, заставить его относиться к себе лучше, чем к ней? Она огляделась, словно ища ответ. Она не могла больше притворяться: когда он стоял так близко, ее чувства, старательно подавляемые, прорывались наружу.

— Я не могу винить тебя, если ты ненавидишь меня, — тихо сказал он и неловко сунул руки в карманы, он, ни разу не проявивший и тени неуверенности, и ее гнев мгновенно угас.

— Я бы хотела ненавидеть тебя, — честно, чего он не заслуживал, сказала она, — но не могу.

— А надо бы, если у тебя осталось хоть чуть-чуть инстинкта самосохранения.

— Тебе лучше знать, — огрызнулась она. — Ненависть, месть, обман — это все твои орудия. А я, дурочка, просто хотела за тебя замуж!

— Мне плевать на месть! — взорвался он. — Лучше бы я вообще не знал этого слова!

— Питер рассказал мне, — она вытерла глаза, — про то, что он сделал с тобой и твоей семьей…

— Питер не сделал ничего, что сравнилось бы с тем, что я сделал с тобой. — В голосе Никоса явно прозвучала боль. — Клянусь.

— Не думаю, что переживу еще одну твою клятву. — Она рассмеялась.

— Я обманул тебя, Тристанна, — он протянул к ней руку, но не дотронулся до нее, смотря полными муки глазами, — но поверь мне сейчас. Я не могу отпустить тебя.

Несмотря ни на что, она почувствовала правду в его словах. Любовь охватила ее с новой силой, одновременно кружа голову и помогая стоять прямо, и она поняла, почему не смогла убежать, почему не бросила его, хотя он и не просил ее. Ее дракон, подумала она, и это было похоже на клятву, на обет. Она не могла вспомнить, кем была до него, кем пыталась стать за эти недели, не могла представить будущее без него. Легкость, наполняющая ее в его присутствии, звенела в ней и в то же время ранила.

— Тристанна, — умоляюще сказал он, — я пытался отпустить тебя, но не смог.

Она взяла его за руку, чувствуя его тепло. Что еще она могла сделать? Она все потеряла и выжила после этого, и даже продолжала любить его. Глупо было отрицать это.

— Так не отпускай, — прошептала она, потому что уже давно решила, что будет смелой, если уж не может уберечь себя, — если осмелишься.

Глава 17

Много позже он спросил:

— Что же мне с тобой делать?

Они летели в его личном самолете над Южной Америкой. Он намотал на палец прядь ее волос и осторожно потянул.

— Жениться на мне, разумеется.

Она больше не дрожала под его взглядом. Она захотела его десять лет назад, выбрала его на яхте, теперь уже довольно давно, потом на его вилле и еще раз — вчера, в Ванкувере.

— Мы ведь именно за этим летим на другой конец света?

— А ты уверена, что справишься? — нахмурился он. — Я не изменюсь со временем. Близкое знакомство порождает…

— Презрение? — закончила она. — О нет. Разве существует кто-то великолепнее Никоса Катракиса?

— Я не шучу. — По его голосу она вдруг поняла, что он боится.

У нее была власть над ним. Она положила руку ему на колено. «Люби, покуда любится, — пожала плечами Вивьен, когда Тристанна, запинаясь, сообщила, что все-таки собирается замуж за Никоса. — Помни: только трусы не следуют зову сердца».

— Я не принадлежу твоему миру, как бы ни старался соответствовать. — Никос побарабанил пальцами по подлокотнику. — Люди помнят, кто я, даже когда пытаются подольститься ко мне.

— Они и не должны забывать, — быстро ответила она, и он удивленно повернулся к ней. — Не стыдись своего прошлого, Никос. Ты прошел через такие испытания, и тебе никто не помогал. Ты должен гордиться.

— Ты не понимаешь… — начал он.

— И кто, скажи мне, — перебила она, — не сможет простить тебе твое происхождение? Люди вроде моего брата, получившие свое состояние от других? Какое тебе до них дело?

Он долго смотрел на нее абсолютно темным, горячим взглядом, и она знала, что этот огонь — только для нее.

— Если ты выйдешь за меня, обратного пути не будет. Это конец, — сказал он ровным голосом, который ее не обманул.

Она взяла его под локоть и посмотрела в его мрачное лицо:

— Ты опять все не так понимаешь. Это только начало.

Он почувствовал, что она проснулась, отвернулся от полной луны и посмотрел на нее, освещенную серебристым светом. Его жена. Они поженились без особой пышности, там же, где он бросил ее, и теперь она безраздельно принадлежала ему. Это никак не укладывалось у Никоса в голове.

— Что случилось? — еле слышно спросила она.

Он подошел к кровати и сел рядом. Ему хотелось обнять ее, раствориться в ней, как он делал много ночей подряд, но у него было слишком много вопросов.

— Я не понимаю.

Она села, завернувшись в одеяло, и он не мог оторвать глаз от ее взъерошенных волос и нежной кожи.

— А что тут понимать? — спросила она с теплой иронией. — Сейчас середина ночи. Понимание подождет до утра.

— Зачем тебе это? — Вопрос вырвался сам, против его воли. Он не хотел знать ответ, но должен был его получить. — После всего, что я сделал?

Она нежно провела рукой по его плечу:

— Ты сам знаешь.

— Ты имеешь в виду любовь? — жестко спросил он. — Любви не существует, Тристанна. Это обман, путь к отступлению.

— Здесь и сейчас она безусловно существует. И тебе не нужно ничего доказывать.

Ее слова обезоружили его. Он не мог поднять на нее глаза — боялся увидеть ее выражение или выдать себя.

— Завтра начинается наш медовый месяц, — сказал он слишком громко. — Мальдивы. Фиджи. Что захочешь.

— Мы и так на острове, — сухо сказала она, и его сердце забилось легче. — Нам правда надо искать другой?

— Насколько я знаю, так принято.

— Зачем нам думать о том, что принято?

Он покачал головой и вдруг, повинуясь порыву, соскользнул на пол и встал перед ней на колени. Он провел руками по ее теплым бедрам. Она была само тепло, она растопила его защиту.

— Я люблю тебя, — сказала она и вздернула подбородок, предлагая поспорить с ней.

Самая храбрая женщина из всех, кого он знал.

— Я не знаю, что такое любовь. — Слова давались тяжело, словно он говорил на незнакомом языке. — Никто меня не любил. Все, кто должны были, бросили меня.

— Я знаю, — прошептала она.

Ее губы задрожали — от жалости к нему! Она провела рукой по его волосам.

— Ты одна знаешь все про меня, — выговорил он, чувствуя незнакомую, сияющую надежду, зародившуюся на серой канадской улице. — Ты одна видела мою самую ужасную сторону и все равно осталась со мной.

— Я люблю тебя, — просто сказала она. — Твой свет и твою тьму. Разве я могла не выйти за тебя? Я влюбилась в тебя с первого взгляда. Как бы ты ни старался, я не смогла бы возненавидеть тебя.

Он не знал, что сказать. Внутри его словно звенела песня, словно лед вечной зимы, в котором он провел всю жизнь, наконец растаял.

— Я сделаю все, чтобы научиться любить тебя, как ты этого заслуживаешь, Тристанна, клянусь. Даже если тебе придется учить меня, я с радостью приму твои уроки.

Она улыбнулась, широко и радостно, и что-то внутри его расслабилось.

— Я принимаю вызов, — сказала она, с любовью глядя на него. — Но сначала — самое главное.

Он вспомнил, что то же самое он сказал ей давным-давно, и улыбнулся:

— Самое главное?

— Почему бы тебе не поприветствовать меня как положено? Я твоя жена.

— Это так, — тихо сказал он. — А я твой муж.

— И этой ночью начинается будущее.

— Наше будущее. — Он решился поверить в это.

Она раскинула руки, предлагая ему все, чего он хотел, но оставил надежду получить. Дом. Семья. Любовь. Ради нее он решится на все.

— Тогда иди сюда, — прошептала она. — Нам так много еще нужно сделать.

Content

Кейтлин Крюс
Вожделенная награда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17