ЮКИО МИСИМА

ЗВУК ВОДЫ

КОМНАТА, ЗАПЕРТАЯ НА КЛЮЧ

Сегодня социал-демократы потерпели окончательный крах — раскололся Кабинет министров. Развалился из-за внутренних несогласий. За пару дней до этого газеты уже предсказывали отставку правительства. Председатель бюджетной комиссии Судзуки — из левых — резко выступил против повышения цен на железнодорожные перевозки и почтовые услуги, которые, как известно, являются источниками дополнительного бюджета. Управление железными дорогами провело мобилизацию и организовало повсеместные акции протеста. Благодаря противостоянию правых и левых дополнительный бюджет разбился о подводные скалы. Вчера, девятого числа, премьер-министр Катаяма посетил Макартура и имел с ним беседу по поводу возможных преемников.

Все это Кадзуо Кодама прочел в газете: не стоит думать, что среди работников министерства внутренняя информация распространяется раньше, чем об этом напишут в газетах. К черту Кабинет министров, и пусть рыдают дети — бюрократия стояла и будет стоять непоколебимо. Прошлой осенью Кадзуо закончил университет и получил место в Министерстве финансов.

Министерство финансов, в бывшем здании которого теперь разместились оккупационные войска, было низведено до обитания в грязноватых стенах начальной школы в Ёцуя. Кадзуо служил в самом ужасном отделе. Главный корпус школы был выстроен — еще куда ни шло — из бетона, но банковский департамент ютился в деревянном бараке одной из пристроек. Отдел государственных накопительных программ находился в полуподвальном этаже барака — солнце, светившее с крошечного неба над внутренним садиком, проникало сюда только утром и всего на один час.

Между безрадостными столами стояла буржуйка. Раздвижные двери, открываясь, каждый раз издавали один и тот же громкий звук. Полуподвальный этаж, как ему и полагается, утопал в полумраке, внутри которого уныло слонялись просители со своими прошениями.

Служащие, набив буржуйку поленьями, откровенно бездельничали. Тем для разговора было немного — если не пошлые шуточки, то обсуждение утренних газет.

— Это самый настоящий политический хаос!

В точности такой же заголовок был в сегодняшней газете.

«Скорей бы обеденный перерыв, — подумал Кадзуо. — Немного холодно, но погода отличная: надо обязательно прогуляться. А завтра — Кигэнсэцу[1]…»

У Кадзуо не было никаких привязанностей. Дома ли, на службе — он всегда пребывал в состоянии ровного безразличия, что часто усложняло ему жизнь. По утрам, когда он, полусонный, сидел без дела за столом и пытался побороть сонливость, у него часто случалась эрекция. Если в этот момент кто-нибудь его звал, ему было очень неудобно вставать из-за стола. Поездка в трясущемся автобусе, как и борьба со сном, тоже всегда заканчивалась эрекцией. Обычно он засовывал руку в карман и тихонько себя успокаивал. В общем-то в этом не было ничего приятного.

У сослуживицы за соседним столом на подставке для карандашей сидела маленькая шерстяная кукла. Кукла казалась просто спутанным комочком шерстяных ниток. Синих и зеленых. В свободное от работы время девушка катала куколку по столу, тыкая в нее кончиком карандаша. Эта девушка, как только появлялась на работе, сразу начинала затачивать свои карандаши, которых было десять штук. Она точила их, пока они не становились острыми, как шило, и только тогда принималась за работу.

Шерсть — отличная вещь. Сколько ни тыкай острым карандашом в шерстяную куколку, она остается такой же, как всегда. Кадзуо вспомнил учения по штыковому бою — там была соломенная кукла, которую раз за разом протыкали штыки винтовок. Соломенная кукла иногда приходила в негодность. В земляную пыль у подножья шеста, на котором она висела, все падала и падала яркая соломенная труха.

— Кодама, голубчик, пойдем-ка, — проходя мимо его стула, сказал начальник отдела.

— А?

— Пойдем, говорю. Заседание по финансовым проектам.

В министерстве вечно обсуждались финансовые проекты, а отдел государственных накопительных программ вечно выдвигал проект по накопительным программам. Но инфляция все равно начнется. Как ни крути, начнется разрушительная инфляция. Так предсказал доктор Оути.

Начальник отдела и Кадзуо торопливо прошли по коридору. И пол, и стены — весь коридор был в заплатках. Возле туалета пахло мочой. Но вот и кабинет замминистра. Кадзуо пристроился на полу.

К фурункулу, вскочившему у хозяина кабинета на холке, пластырем приклеен комок марли… А все оттого, что замминистра всегда сидит, развалившись в кресле. Вот бактерии с кожаной спинки и попали к нему на шею.

В кабинете — скопление изможденных, сумрачных, недовольных лиц. Это начальники департаментов и отделов. Кто-то изрядно напуган, кто-то угрюмо грызет ногти. Впрочем, есть тут и другие — розовощекие и вечно восторженные. А также те, кто, кажется, даже собственной жене готов уступить — такой у них великодушный вид.

Заседание шло два часа. Кадзуо записал в блокноте: «По заявлению замминистра, общий налоговый сбор в феврале составит двадцать миллиардов, а в марте — двадцать один миллиард йен. Таким образом, ожидаемые поступления на апрель около двадцати миллиардов йен. Предполагаемый прирост свободных вкладов — девятнадцать миллиардов йен, но, возможно, этот показатель превысит двадцать миллиардов йен. Расходы на печать денежных знаков упадут чуть ниже прогнозируемых казначейством двухсот семидесяти миллиардов йен. Во всяком случае, инфляция должна остановиться».

Инфляционная катастрофа произойдет как пить дать. Но сегодня весеннее солнышко плыло над Ёцуя и окрестностями, освещая станцию, насыпь, рельсы, императорскую резиденцию и обводной канал. Был обеденный перерыв. Кадзуо, как всегда в одиночестве, отправился на прогулку.

Ему нравилось стоять, опершись о железное заграждение, и смотреть, как городской трамвай движется вдоль канала — от Ёцуя к Акасаке. В детстве он ни разу не ездил на этом трамвае: просто незачем было. Но иногда, глядя на трамвай из окна машины, он думал, что хотя бы разочек на нем обязательно надо прокатиться. Когда ему становилось скучно, он, вытягивая ноги в сторону заднего стекла, ложился на спину прямо на сиденье автомобиля и в таком положении напевал песенку Фреда Фишера: «Солнце упало в пески…». Бабушка всегда сердилась и говорила ему: «Сейчас же прекрати петь эту песню!» Нет, что ни говори — хороший трамвай. Вот он спускается с горки. Проехал мимо. Удаляется. Погромыхивая, проезжает в опасной близости от канала, по самому его краю. Наверное, в этом канале утонул не один трамвай…

Вагончики становятся маленькими, размером с детскую игрушку. Трамвай едет вдоль игрушечного канала, проезжает через кирпичный тоннель и, наконец, становится таким маленьким, что его уже и вовсе не видно.

Кадзуо вдруг заметил, что курит. Переложив сигарету в левую руку, он посмотрел на указательный палец правой. От никотина палец немного пожелтел — очередное подтверждение тому, что вмешательство внешнего мира неизбежно. Это вмешательство обычно принимало форму привычки. Зачастую привычки дурной. Все происходило как-то незаметно для него самого и повторялось раз за разом.

В здешних местах было особенно много зелени. Кадзуо полной грудью вдохнул свежий прохладный воздух. «Вокруг меня — беспорядок», — удовлетворенно подумал он. Беспорядок отчасти был ему сродни, но родня — это дело такое: с ней можно жить бок о бок, отнюдь не поддерживая родственных отношений.

Десятое февраля сорок восьмого — два года с тех пор как Япония проиграла войну. Работать приходилось тяжело и помногу; некоторые прикипали к дурному всем сердцем — как дети, и все больше становилось игорных домов, метамфетамина и самоубийств. Но это не все: были еще преступление акушерки из родильного дома Котобуки и, двумя неделями позже, жестокое ограбление в банке Тэйкоку. Само собой разумеется, Кадзуо не имел к этим происшествиям никакого отношения. Он всего-лишь прочел о них в газете. Хотя… Разве можно с уверенностью утверждать, что зритель в зале не имеет абсолютно никакого отношения к событиям на сцене?

Все казались напуганными, но жили жизнью, полной каким-то безудержным весельем. В те дни любому поступку можно было найти оправдание. Ах, какая радость написана на лицах у детей, когда они катятся с горки вниз! Должно быть, катиться вниз — это очень приятное занятие. Под действием закона гравитации — самого общего из всех законов — человек вдруг обретает свободу и множество частных законов отодвигаются, исчезают куда-то.

В этом смысле беспорядок похож на закон гравитации. Кажется, что если правильно разложить его на составляющие и отбросить ненужное, то останешься с чистой свободой на руках… Хорошее расположение духа люди запивали дурным алкоголем и приходили в лирическое настроение. От низкопробного виски с метиловым спиртом многие слепли и умирали.

…У него заурчало в животе. Там явно происходило что-то не то. Это из-за риса, которым он сегодня пообедал, — наверное, туда было подмешано слишком много пшена. Кадзуо надел перчатки.

Он перешел через дорогу и двинулся прогулочным шагом мимо императорской резиденции Акасака. Трава в саду вся высохла. У бронзовых крыш был очень красивый, легкий оттенок достоинства. Железная ограда преподносила весеннему голубому небу с облаками — как дар — свои мастерски отлитые из железа цветочные гирлянды.

Кадзуо повернул обратно в сторону министерства. Теперь он шел по дорожке вдоль небольшого парка. Его молодой сослуживец, игравший в парке в мяч, завидев его, приветственно взмахнул рукой в бейсбольной перчатке.

На этот раз во время перерыва Кадзуо не пошел в «комнату, запертую на ключ», и от этого ему стало немного веселее. В конце концов, мертвые его совсем не интересовали.

В субботу шел дождь. Было жутко холодно. В этот день Кадзуо потратил тридцать йен на членский взнос и пять йен на стрижку в парикмахерской для работников министерства. Он ходил в парикмахерскую, чтобы убить время, потому что на работе делать было особенно нечего. По дороге домой Кадзуо думал пойти в кино и взял с собой обед. В полдень министерство закрылось. Он пообедал. Фильма, который бы ему захотелось посмотреть, не было. Кадзуо взял свой зонтик с подставки.

Под зимним дождем намокаешь до костей. Для больных ревматизмом такая погода, наверное, просто невыносима. Он чувствовал, что носки внутри ботинок окончательно промокли. Дождевая вода струилась по пригорку, спускавшемуся к станции Ёцуя. У станции все кишело зонтами. Вот несколько зонтов сложились один за другим. Возвращаться домой как-то не хотелось, и Кадзуо снова вышел на улицу и направился в кафе неподалеку от станции. В кафе было очень тепло. Он заказал себе чашку какао.

За окном посреди дождя сновали туда-сюда люди в пальто. Иногда в толпе попадались армейские куртки. Множество чужих лиц. Почему в мире столько незнакомых людей? Кадзуо был один-одинешенек. По крайней мере весь последний месяц…

А вокруг море соблазнов. Самое простое — покончить собой. Если он покончит с собой, то его сослуживцы из отдела государственных накопительных программ наверняка скажут: «Этот юноша подавал такие надежды… Почему, почему он покончил с собой?» Вот так человек, подающий надежды, становится предметом безапелляционных суждений со стороны совершенно чужих ему людей. А ведь светлое будущее и самоубийство — две вещи, которые вовсе не противоречат друг другу. Есть люди, которые кончают собой именно от уверенности в завтрашнем дне. По утрам, втиснувшись в набитую электричку, Кадзуо часто думал о том, почему никто в вагоне не кричит. Это казалось ему странным. В таких условиях ты вообще себе не принадлежишь. Люди давят со всех сторон, и ты тщетно пытаешься высвободить руку, зажатую меж чужих тел, а тут вдруг спина зачесалась — и почесать ее нет никакой возможности. Уж наверное, никто не думает, что такая ситуация — в порядке вещей. И тем не менее никто эту ситуацию изменить не может. Во всех до единого пассажирах, в каждом молчаливом лице гнездится беспорядок. Все уже свыклись с беспорядком, признали его — вот поэтому-то наглая задница соседа, которая все давит и давит сбоку, воспринимается как вполне естественное явление. Стоит один-единственный раз признать что-то такое, что все остальные уже давным-давно признали, и сразу жить становится легче.

Оставшиеся после войны развалины и то, что построили на месте развалин, — все это казалось каким-то временным, промежуточным. Как жареные бобы, которые, прокалившись, медленно сползают по наклонной сковороде. Государство все так же контролировало текстильную промышленность, и повсюду царили спекулянты. С чистенькими — будто только что из ванны — лицами спекулянты устраивали драки, любили женщин, распевали песни. По улицам, насвистывая, прогуливались американские солдаты.

Мрачная печаль, как дым крематория, затянула небо над городом… Рука об руку, прижавшись друг к другу, идут мужчина и женщина, однако не страстью, не душевным порывом вызван их жест, нет, он навязан этой мрачной, смутной эпохой, свежей, как дымящаяся рана. Самые разнообразные вещи образуют единое целое. Тень кота, пробегающего по зимней крыше. Скрип освещенной солнцем стеклянной двери — наверное, под этот звук и заснул самоубийца, наглотавшись снотворного. Посудная лавка — в нее въехал армейский джип, и во все стороны разлетелись осколки дешевой посуды. Песня демонстрантов, шагающих куда-то колонной. Человек, который потерял на войне ногу. Торговцы наркотиками. …И мужчина с женщиной, идущие по улице рука об руку, тоже связаны со всем этим.

Но кажется, мы говорили о Кадзуо… ах да! Кадзуо был один-одинешенек. Он противопоставлял внешнему беспорядку беспорядок внутри себя. Старательно очищал его от лишних примесей, надеясь полностью раствориться в нем в будущей жизни. Еще месяц назад у Кадзуо был сообщник. И маленький кристалл его внутреннего беспорядка хранился в маленькой комнате, запертой на ключ.

В университете, на одном из последних курсов, Кадзуо начал брать уроки танцев. Раз в неделю он учился танцевать фокстрот и танго. А когда научился, стал ходить на городскую танцплощадку.

Водоворот танцующих ближе к середине почти неподвижен. Танцоры, сойдясь в туалете со своими дружками, хвастаются: «Да я сегодня уже пятерых поимел». Студенты, прикрепив к расстегнутой ширинке пакет, делают несколько быстрых движений, мгновенно добиваясь семяизвержения. Когда Кадзуо был ребенком и ходил в шортиках, ему очень хотелось побывать в заведении, над которым висела вывеска «Салон „Весна“». Взрослые смеялись и не пускали его в салон.

— Детям нельзя туда ходить.

— Почему?

— Потому что там на входе стоит страшный дядька. Он хватает детей и вышвыривает их наружу.

Перед сном, лежа в темноте, он пытался представить себе, как выглядит салон «Весна» изнутри. Там наверняка есть камера убийств и пыточная камера. Еще там есть подземный ход, и если нажать на зеркало, то открывается дверь в тоннель, по которому можно выйти на морской берег. С тихим плёском разбиваются волны о скалы, издалека этот звук почти не слышен. В зеркальной комнате фокусник достает из цилиндра невероятных размеров зайца. Вот заяц подходит к нему и дребезжит старушечьим голосом: «Мальчик, мальчик, помоги! Меня зашили в тесную заячью шкуру. Еще немного, и я задохнусь!»

Кадзуо, прислонившись к колонне, наблюдал за толпой на танцплощадке. Танцующие казались слизняками. Их спины блестели от пота. Женщины танцевали с закрытыми глазами, мужчины — с открытыми. Здесь было много собак, которые кружились на задних лапах. Кажется, для того, чтобы научить животных этому трюку, их ставят на разогретый железный щит, по которому от жара невозможно передвигаться на четырех конечностях. В самом центре, там, где воронка закручивается особенно туго, многие целуются, не прерывая танца. Множество языков проскальзывают в рот, бесшумно ходят туда-сюда. А в животах непрерывно переваривается скудный ужин — это и есть анатомическая философия танца. «Благодаря ненависти я сделался сентиментальным, — подумал Кадзуо.— Все не как у людей».

На этой танцплощадке он познакомился с Кирико. Кирико была в кимоно. Она тоже стояла в одиночестве у колонны и смотрела на танцующих. Случайно заметив ее, Кадзуо сразу понял, что это его женщина. На ее густо набеленном лбу, там, где сходятся брови, пролегла вертикальная морщина. Было ясно, что женщина страдает мигренями.

Начало знакомства было банальным. Женщина с незажженной сигаретой во рту озиралась по сторонам. Кадзуо дал ей прикурить.

— Вы здесь один? — спросила женщина. И они отправились танцевать.

Кадзуо оказался до жути умелым танцором. Женщина засмеялась и, прервав танец на середине, села за столик и заказала что-то алкогольное.

— Я больше люблю быстрые танцы, — сказала она.— Люблю, чтобы было как можно быстрей и как можно громче.

— Верно, затем, чтобы ничего не слышать, пока танцуете.

— Вот именно. Приятно встретить понимающего человека.

Кирико совсем не потела. Она объясняла это тем, что у нее нет потовых желез.

Так закончился первый вечер. Они условились встретиться ровно через неделю… И они встретились, а через пару дней встретились снова. Сходили в кино, в ресторан. И тогда, впервые, женщина дала ему свой адрес. Оказалось, что она живет недалеко от министерства, сразу за маленьким парком, расположенным сбоку от императорской резиденции Акасака. И как раз со следующего дня Кадзуо начинал работать в министерстве.

— Вот и отлично. Давайте отпразднуем ваше поступление на службу. Мой муж никогда не возвращается домой раньше часу ночи. А дочка — ей скоро девять, — она у меня одна. Мы ее уложим пораньше, и все будет замечательно. Не стесняйтесь, приходите.

В тот день, как они и условились, Кадзуо прямо из министерства отправился в гости к Кирико.

Ему очень понравилось, что женщина не стала скрывать от него возраст своей дочери. Значит Кирико не обращает на такие вещи внимания. Она принадлежит к тому типу женщин, которые могут оставить сумочку в машине или потерять в ванной кольцо с бриллиантом, но зато никогда не забудут надеть свежее нижнее белье… Кирико очень много курила, рассказывала о том, что у нее слабое сердце, тахикардия и что в любой момент с ней может быть удар, а потом, нисколько не стесняясь, показывала ему маленькие вещицы, из тех, что женщины обычно носят с собой в сумочках. Кадзуо чувствовал ее напряженную наготу. Он смотрел на ее развитое — что в общем-то не свойственно женщинам — ахиллово сухожилие и думал о том, что, должно быть, в школе она занималась волейболом.

Бывает так, что ты смотришь на женщину и знаешь, что сегодня вечером обязательно с ней переспишь. Даже если ты ее еще ни разу не поцеловал, как Кирико. Воображение самовольно перестает работать, и все сразу становится пошлым и вульгарным. Как ни странно, именно в такие моменты Кадзуо всегда приходила в голову одна и та же мысль: «О! Кажется, сегодня я живу по законам общей психологии». Это упрощало дело, пусть даже всего лишь временной, фальшивой простотой. Казалось бы — пустяк, но Кадзуо не любил ждать.

Он решил срезать путь через парк. На землю упал еще совсем зеленый желудь. В мягком свете заходящего солнца ссорились дети, то и дело выкрикивая ужасные непристойности. И почему, спрашивается, куда ни плюнь, попадешь в америкашку? На скамейке сидел один такой, в форме, и мял в своей руке женские пальчики. Издалека казалось, что у женщины между пальцами грязь. Но, наверное, это была всего лишь игра вечерних теней.

Кадзуо стыдился портфеля, который болтался у него в руке. Портфель недовольно поскрипывал, словно жаловался кому-то. Внутри лежала коробочка с обедом и тонкая папка с секретными, но бессмысленными документами, однако снаружи портфель казался распухшим, тяжелым, и вдобавок ко всему он дурно пах. С этакой гадостью в руке просто невозможно было чувствовать себя человеком.

Старый, но уцелевший во время войны дом Кирико был типичным домом семьи со средним достатком. Сбоку от входных дверей находилась гостиная. Кнопка звонка от времени пожелтела и покрылась тонкой сеткой трещинок. Казалось, что если нажать на нее посильней, то она рассыплется в порошок, как песочное печенье.

На звонок вышла домработница. Полноватая, белая, с тонкими волосами — женщина-опарыш. Она бесстрастно взглянула на Кадзуо. Под ее взглядом он испытал почти то же самое, что испытывает человек, которого бьют или режут. Ему захотелось закричать: «Помогите, смотрят!» Если так смотреть на людей, то в какой-то момент все до единого люди озвереют. Как ни крути, а Кадзуо не зверь, и даже наоборот, он с полным на то основанием чувствовал, что настоящий зверь — это как раз домработница.

Вслед за домработницей к дверям выбежала девятилетняя девочка. Видимо, соскучившись по обществу, она теперь приветливо улыбалась во весь рот, желая понравиться совершенно незнакомому человеку. Одной рукой девочка завернула подол юбки и, не сводя глаз с Кадзуо, щелкала поясом для чулок, поддевая пальчиком красные ремешки.

В прихожей было темно. Кадзуо больше всего любил именно такие, темные, намекающие на что-то непристойное прихожие. Он сделал шаг к дверям. Дверь в освещенную комнату была немного приоткрыта. Стоя наискосок от темной узкой щели, Кирико встречала гостя в комнате, где уже были сервированы разнообразные закуски.

Но это было больше, чем обычное угощение для гостей: особенно выделялась бутылка редкого — такого сейчас почти нигде не встретишь — виски. Бутылка выставляла напоказ жалкую роскошь этого дома. Дома, куда хозяин не возвращается сутками. Такие дома есть везде. И беда была не в отсутствии хозяина, а в том, что семейство Кирико продолжало изо дня в день жить в полном неуважении к семейному несчастью.

— Станцуешь нам? — сказала мать.

Домработница вышла в гостиную и поставила пластинку с детскими песнями. Дверь в комнату она оставила приоткрытой, чтобы музыка была слышна. Девятилетняя Фусако начала танцевать. В это время Кирико под столом сжала руку Кадзуо. Кольцо с остроугольным камнем больно врезалось ему в пальцы. Казалось, танец будет продолжаться вечно. Фусако танцевала, абсолютно не стесняясь. Объедки лежали на тарелке, освещенные электрическим светом. Кадзуо не сводил с них взгляда. Судя по тому, что Кирико умудрялась не чувствовать убогости всего происходящего, должно быть, и подросшая Фусако в будущем, вспоминая этот вечер и свой танец, не почувствует себя униженной. Гены — страшная вещь.

После того как танец закончился, Фусако отправили спать. Домработница Сигэя вынесла алкоголь и закуски в гостиную. Это была отработанная процедура. Сигэя поставила пластинку, выключила верхний свет и зажгла два торшера у стены.

— Теперь можешь уйти, — сказала Кирико. Женщина-опарыш молча вышла, освободив комнату от своего мрачного присутствия. Вдвоем они танцевали на ковре. Кирико поцеловала его первой. Когда музыка закончилась, Кирико подошла к двери и повернула ключ, торчавший в замочной скважине.

Звук поворачивающегося в замке ключа, этот тихий, выпуклый звук — Кадзуо вдруг услышал его у себя за спиной. «Ну что за женщина!» — впрочем, ему не было противно. Он сделал вид, что меняет пластинку. И в этот момент за его спиной внешний мир одним умелым движением был отрезан от маленькой комнаты.

Стоял ранний вечер. Ключ повернулся, и мир снаружи был подавлен, повержен и приготовлен на медленном огне. И эта умопомрачительно бесконечная вещь — что-то вроде бутылки с прохладительным напитком, на этикетке которой нарисована молодая девушка, прикладывающая ко рту бутылку, на этикетке которой нарисована еще одна молодая девушка, прикладывающая ко рту бутылку, на которой тоже нарисована этикетка с девушкой, прикладывающей ко рту бутылку (это устройство очень напоминало ту реальность, в которой жил Кадзуо), — эта бесконечная цепочка реальностей теперь забавно прервалась. На этикетке последней бутылки, которая нарисована на этикетке бутылки, которая нарисована на этикетке бутылки, которая нарисована на этикетке настоящей бутылки, была пустота. Он вздохнул и медленно снял пиджак.

То, что ключ в замке повернула именно женщина, было действительно очень важно. По-другому просто быть не могло. Момент соблазнения, предшествующий близости, всегда оказывался мучительным для Кадзуо, который не мог избавиться от посторонних мыслей. Например, расстегивая застежку на одежде своей подруги, он вдруг задумывался о том, что застежка эта сияет, как далекая серебряная звезда. И тут же оказывалось, что блестящая пуговка связана с бесконечным множеством вещей и явлений. Смысл, заключенный в застежке, проникал даже в самые отдаленные уголки внешнего мира, нависшего у Кадзуо за спиной. Это было невыносимо. Но Кирико, по своей собственной воле, если не сказать самовольно, отсекла все эти связи.

Трамвай, идущий в сторону Синдзюку, обронил несколько искр — они разом вспыхнули в темноте за окном. Было то время года, когда стрекот насекомых еще не вызывает удивления. Пластинка, впрочем, заглушала все звуки, проникающие с улицы. Танцуя, они поцеловались, целуясь, упали на ковер. Это был танец требующий изрядной ловкости. Кирико достала из рукава плоскую бутылочку с парфюмом и принялась разбрызгивать по комнате духи. Она ни за что не хотела развязывать оби[2].

Кадзуо был зверски пьян, до звона в ушах. Ему было смешно от того, что Кирико его нисколько не возбуждала. Он чувствовал себя девственником-идиотом. Потому что девственник-неидиот (это Кадзуо знал по собственному опыту), скорей всего, вел бы себя так, как написано в книгах, и, наверное, к этому моменту уже позеленел бы от возбуждения.

Он старался думать о себе как о миленькой, бесконечно слабой детской игрушке. Если человек закроет глаза и станет настойчиво убеждать себя в том, что он портсигар, то в некоей точке реальности он сумеет превратиться в портсигар.

На этот раз все было не так, как с другими женщинами, он ни на секунду не вспомнил ни о теории прибавочной стоимости, ни о составе преступления, ни о договоре по морской пересылке грузов.

И пока Кирико казнила его, пьяное сердце билось в десять раз медленнее, чем обычно. И тут по комнате прошел ураган. Он, кружась, опустился с потолка и завертелся вокруг Кадзуо. Можно было не открывать глаза. Как минутная стрелка встречается с часовой на циферблате, так женское лицо периодически отбрасывало тень на мужское.

В эти моменты он чувствовал запах ее лица. Мир удалялся, становился пугающе далеким и поблескивал оттуда, как паутинка в ветвях дерева.

Кирико ни разу не закричала — один из признаков отравления разумом. Ковер тоже безмолвствовал…

Немного спустя мужчина и женщина замертво повалились на ковер. Если бы прохожий с улицы заглянул к ним в окно, то, наверное, он поспешил бы разбить стекло, залезть в комнату и закрыть газ. Кстати о газе, так как время обогреваться газовыми печками еще не пришло, газовая труба была заткнута пробкой, а вентиль на всякий случай был крест-накрест перемотан толстой веревкой, купленной в мелочной лавке. Так что запаха газа не было и в помине. Воздух в комнате был чище, чем воздух снаружи. Парфюм еще не успел рассеяться. Мужчина и женщина одновременно вздохнули. Закряхтела мебель.

…С этого дня я начал регулярно навещать Кирико. — Кадзуо помнил каждую подробность. — Регулярное заседание Кабинета министров, регулярный репортаж, регулярные соития… У министра то же самое, что и у меня, только у меня встречи происходят чаще. О, хорошо, что я вспомнил про министра. Мне же надо подготовить приветственную речь, которую он произнесет на заседании, посвященном программе поддержки накопительных программ. А ведь сегодня суббота… Никак не пойму, что интересного в том, чтобы читать речь, написанную другим человеком? Позвольте мне открыть заседание и выразить свою радость по поводу того, что сегодня здесь собралось так много уважаемых людей…

В своих дурных привычках я знаю меру. Главное — не погрязнуть в них (казалось бы, какое нелепое слово). Ведь безнравственность — это некий механизм. Для того чтобы умело им управлять, нужно обладать нечеловеческими качествами. А тот, кто погряз в своих привычках, управляет механизмом по-человечески и, как результат, неизбежно совершает ошибки. Вот и все.

Это произошло месяц назад. Женщина лежала у меня на груди, а потом с ней случился удар. Кирико чуть не стошнило. Она прижала ко рту платок и сказала:

— Пожалуйста, скорее уходи. Придешь завтра как ни в чем не бывало… Скоро приедет врач… Я ему позвоню прямо сейчас… Я не хочу, чтобы он тебя видел.

Я повернул ключ в замке и открыл дверь. В комнату с надменным видом вошла домработница. Она не выглядела встревоженной, поэтому я, еще раз переспросив о враче и удостоверившись, что он скоро будет, отправился домой. На заре следующего дня Кирико умерла.

* * *

Кадзуо допил какао и доставил чашку на стол. Почему дождь все никак не перестанет? На улице почти никого нет. По пригорку к станции спускаются несколько фигур. Суббота, время едва перевалило за полдень. «Суббота — это русалка» — подумал Кадзуо. Субботний полдень разделяет тело надвое, все, что сверху, — человек, все, что снизу, — рыба. И я тоже часть рыбы. Значит, мне остается только плыть изо всех сил.

Наверное, он все-таки сходит в «комнату, запертую на ключ». Пусть Кирико умерла, но там должно было остаться что-то живое. Он и сам не знал, почему, когда Кирико умерла, он нисколько не опечалился. В тот день он, как и всегда, отправился на работу. На его стол неизвестно каким ветром занесло стопку бессмысленных документов с грифом «секретно». Он переложил бумаги на стол начальника. Один из просителей украдкой передал ему фунт масла. Масло было белого бессильного цвета.

Как-то раз во сне ему явилось мертвенно-бледное лицо Кирико. Это было страшное зрелище, и он, так и не проснувшись, все убеждал себя во сне, что ничего страшного в этом нет. Пустыня чувств. Впрочем, он ненавидел тривиальный сентиментализм, который слышался ему в слове «пустыня». Не стоило превращать свое чувство или, вернее, его отсутствие в идола.

Этот, все еще продолжавшийся день был ясным и очень холодным.

Он отправился на вечер танцев и познакомился с жутко неуверенной в себе девушкой. Она то и дело смотрелась в зеркальце, так что у Кадзуо чуть не закружилась голова. Наверное, девушка надеялась, что в какой-то момент в зеркальце отразится красавица, в которую она превратилась, сама того не заметив. Но Кадзуо вовсе не ненавидел дурнушек. По-настоящему чтить мужчину может только неуверенная в себе женщина. Вот появился один из членов императорской семьи, без которого не проходит ни одна встреча. Наверное, он хочет стать известным. В тот вечер Кадзуо прочитал перевод «Мадемуазель де Мопен»[3], одолженный у старого приятеля. Очень скучный роман.

…Он вышел из кафе и открыл зонт. У намокшего под дождем зонта слиплись ребра, и, прежде чем открыться, он издал резкий звук, будто вот-вот сломается. Носки так и не высохли. Это чувство было похоже на ненависть… Он шел через перекресток. Мимо ряда неподвижных автомобилей с включенными дворниками. Вдруг заторопился и наступил в лужу, которая оказалась у него на пути. От этого почувствовал себя очень несчастным.

По дороге к дому Кирико ему пришлось миновать почти полностью сгоревший дом. Рядом лежали стройматериалы, которые под дождем приобрели сочный, свежий цвет. Однако холодно. Может быть, даже выпадет снег.

Пальцем, закоченевшим внутри перчатки, Кадзуо нажал на кнопку звонка на двери умершей Кирико Тохата. Он услышал, как по дому разнеслось эхо. По темному, пустому дому.

Дверь открылась. За ней показалась Фусако. Ручка двери была где-то на уровне ее груди. Навалившись всем весом на ручку, Фусако снизу вверх взглянула на Кадзуо и засмеялась:

— Давно не виделись.

— А что, дома никого нет?

— Мама умерла, а папы никогда нет. Сигэя пошла в магазин.

— Почему ты не в школе?

— Ну и глупый же ты. Сегодня суббота! После обеда школа закрывается.

Кадзуо развернулся, чтобы уйти, но Фусако потянула его за штанину. Слегка склонив голову набок, она смотрела на него снизу вверх и смеялась. Научилась кокетничать на уроках танцев. Это кокетство даже отдаленно не напоминало повадки ее покойной матери. Кадзуо освободил штанину из пальцев девятилетней девочки и крепко сжал маленькую ручку в своей. Рука ребенка затихла в мужской руке.

Кадзуо зашел в дом. Фусако открыла двери гостиной и пропустила его вперед. День выдался дождливый и сумрачный, в комнате горел свет. В углу работала газовая печка. Влажный воздух был пропитан прохладным ароматом, но не духов — тот запах давным-давно рассеялся. На полочке стояла фотография Кирико, повязанная черной лентой. Рядом с фотографией был устроен маленький очажок, в котором дымились благовония.

— Ну-ка, поздоровайся с мамой, — сказала Фусако.

Кадзуо зажег одну из благовонных палочек. Очажок щетинился остатками уже сгоревших цилиндриков, воткнутых в пепел, и было непросто найти свободное место для новой. Пепел слежался и стал твердым, как кость. Палочка, которую Кадзуо безуспешно пытался воткнуть, надломилась. Слом был густо-зеленого цвета. Чрезмерное изящество, будто созданное для того, чтобы сломаться. Кирико на фотографии не улыбалась, но вместе с тем ее лицо нельзя было назвать серьезным. Муж, скорее всего, не знает, какой смысл таит в себе загадочное выражение на лице его жены. Наконец палочка, немного криво, но все же воткнулась. Зажженная, она на мгновение подернулась белым пеплом, а потом сделалась темно-оранжевой. По комнате поплыл запах смерти.

И в этот момент Кадзуо окаменело застыл. Он услышал у себя за спиной знакомый звук. Тихий, выпуклый звук ключа, поворачивающегося в замке.

Он боялся обернуться, но все же обернулся. Спрятав руку за спину, Фусако весело засмеялась.

— Что это ты вдруг дверь запираешь?

— Так ведь мама всегда запирала. И мне не разрешала заходить. Вот я и решила, пока дядя Кадзуо здесь, хоть разочек попробую запереть дверь сама, посмотрю, как это.

Кадзуо устало опустился на стул. Фусако залезла к нему на колени…

Кадзуо вспомнил, как сегодня утром начальник, едва появившись в отделе, сразу же принялся очень громко, чтобы всем было слышно, пересказывать свой сон.

«…Мне приснилось, что я один из тех грабителей, которые ограбили банк Тэйкоку. Представляете? Я — грабитель!» Работники отдела слушали этот рассказ с унылыми лицами, не выражающими ничего, кроме полного отсутствия интереса к чужим снам, и пытались изобразить заинтересованный смех. Кадзуо, который не услышал в этом рассказе ничего смешного, не стал смеяться. На сытом лице мещанина застыла мечта — хотя бы во сне преобразиться в преступника. Благодаря тому, что эти сны — явление весьма распространенное, в обществе все еще сохраняется зыбкое равновесие. И раз уж разговор зашел о снах, то прошлой ночью Кадзуо тоже видел сон. У этого сна было название: «Заветная пивная».

Ему приснилось, что на окраине города открылась Заветная пивная. Что она работает каждый день и открывается в час ночи. Вот Кадзуо идет по городу, час ночи еще не наступил.

Он не знал, как выглядит эта пивная. Он не знал, зачем ее открыли и почему дали ей такое название. Но как бы то ни было, он знал, что должен туда попасть, потому что он один из членов товарищества.

Кажется, он где-то слышал, что Заветная пивная была государственным проектом. Этот странный факт означал, что правительство активно помогает беспорядку воцаряться в городе. Вдобавок ко всему, Кадзуо не знал, куда идти. Он получил приказ прибыть к «ближайшей» пивной. Надо было срочно спросить дорогу.

На улицах хлопали двери — лавки начали закрываться. Свет пробивался сквозь щели в дверях и ложился длинными тонкими линиями на дорогу.

— Извините, не подскажете, где здесь Заветная пивная? — спросил Кадзуо. Из-за того что свет падал сзади, лицо хозяина лавки казалось совершенно черным.

— А вы, стало быть, служите в правительстве, — вместо ответа сказал тот, внимательно всматриваясь в собеседника.

— Да, служу.

Хозяин лавки объяснил ему дорогу и скрылся за дверью. Кадзуо двинулся в путь. Он вышел на окраину города — дальше начинались темные, без единого фонаря, спальные районы. Что и говорить, не самое подходящее место для пивной.

Дорога изгибалась. Над ней носился холодный ночной ветер. Белизна гравия на желтом полотне дороги была единственным ориентиром. Вокруг густо росли деревья, сбоку шел длинный каменный забор. Ни в одном доме не было света, издалека доносился собачий лай.

На каком-то углу он свернул и вышел на темную улочку, посреди которой стоял иностранец. Вернее, это вначале казалось, что он стоит — на самом-то деле он двигался, но не вперед, а, подволакивая ноги, медленно пятился назад. Иностранец не обратил на Кадзуо ровным счетом никакого внимания. Кадзуо поспешил пройти мимо него.

Улочка вывела его к перекрестку в форме буквы Т. Темнота улицы, которая соответствовала ножке буквы, была совсем непроглядной. Кадзуо показалось, что какой-то человек молниеносно нырнул в глубокую темень, словно желая спрятаться от него. Там, где улочка, по которой он пришел, сливалась с темной-темной улицей, виднелись оставшиеся после пожара развалины, окруженные полуразрушенным забором. Пробоина в заборе выполняла роль входа и выхода. Кадзуо не сомневался, что это и есть Заветная пивная.

Он шагнул в пробоину. Внутри маленького бетонного закутка было темно и тихо, наверное, раньше тут был черный ход. Над головой — только пасмурное небо. По ту сторону невысокого бетонного заграждения то ли текла река, то ли лежал поросший травой пустырь.

Это-то и была Заветная пивная. На грязном бетоне валялись пустые склянки. В самом центре лежала раздавленная, будто на нее наступили, бутылка сакэ, из нее вытекала черная, похожая на кровь жидкость. Кадзуо принюхался, но не смог разобрать, что это за сорт.

Он еще немного постоял в закутке. Жуткий холод. И никого нет.

Кадзуо сдался и вылез через пробоину обратно на улицу. В непроглядной темноте улицы-ножки снова едва заметно промелькнула чья-то быстрая тень. Кадзуо пошел обратно по улочке, снова встретил иностранца, который медленно продолжал пятиться назад. И, как и прежде, он не обратил на Кадзуо никакого внимания…

На этом месте Кадзуо проснулся. Но как ни странно, он до сих пор отчетливо помнил свой сон.

…Фусако залезла к нему на колени. Детское тельце мало соответствует умозрительному понятию плоти, скорее, оно ощущается как большой кусок мяса. Когда мы обнимаем женщину, мы, по сути, обнимаем отдельные ее части: лицо, грудь, «то самое» или бедра. И в таком случае понятие «плоть» обобщает все вышеперечисленное. А в случае с девятилетней девочкой все совсем иначе. «Девочка — это просто мясо», — подумал Кадзуо. Кожей, сквозь ткань штанины, он приблизительно определил вес и температуру ребенка.

Фусако шалила. Усевшись на его колено, как на коня, она положила руки ему на плечи и, нисколько не стесняясь, заглянула ему в глаза:

— Я отражаюсь в глазах дяди Кадзуо. А дядя Кадзуо отражается у меня в глазах?

— Отражается, — ответил Кадзуо.

Фусако неумолимо продолжала игру в переглядушки. Уголки ее губ едва заметно приподнялись, лицо приняло выражение, которое часто бывает у женщины, вдруг задумавшейся о том, что поцелуй мужчины по сути — самое главное в жизни. Такую вот женскую задумчивость нередко можно увидеть на собачьей морде. Когда-то давно у Кадзуо была собачка Джолли, она часто смотрела на него именно с таким выражением.

Фусако вдруг очень близко наклонилась к нему и указала шепотом:

— Слушай, давай поиграем в поцелуйчики?

Кадзуо не успел увернуться от маленьких, сухих, крепко сжатых губ. Он беспомощно дернул головой уже после того, как все произошло. Смущенный, он не знал, как себя вести, — эрекция была для него совершенной неожиданностью. Он попытался ссадить Фусако с колен, но девочка отчаянно сопротивлялась. В конечном итоге ему удалось кое-как усадить ее на стул, где и положено сидеть воспитанным девочкам. Фусако в негодовании сучила ногами. Но тут раздался стук в дверь. Голос Сигэи произнес:

— Алё, молодая госпожа, вы в гостиной?

Фусако сделала вид, что разговаривает по телефону:

— Алё, Сигэя? Это я, Фусако. Я сейчас в гостиной, у меня гости.

— Алё-алё. А кто у вас в гостях?

— Кадзуо Кодама. Пожалуйста, принеси нам чаю и сладкого.

— Да-да, я сейчас.

За дверью послышался звук удаляющихся шагов. В отличие от внешнего вида голос Сигэи вовсе не казался чудовищным. Наоборот, в этом голосе даже было что-то привлекательное. Фусако пошла ставить пластинку. Кадзуо побоялся, что она выберет ту, под которую они часто танцевали вдвоем с Кирико, и встал со стула, чтобы помешать девочке. Он заставил ее завести пластинку, которую Кирико никогда при нем не заводила.

И вот раздались звуки музыки. Началась песня. Между звучавшей мелодией и воспоминаниями об этой комнате не было никакой связи. Но в вечер знакомства на танцплощадке, когда зазвучала эта мелодия, Кирико пожала плечами и сказала:

— Фу, какая гадость. Терпеть не могу эту песню.

И теперь Кадзуо вспомнил этот случай. Внезапно он испытал приступ ревности. Наверное, эта песня напомнила Кирико о неудачной связи с другим мужчиной. Не умри Кирико, проживи она чуть дольше, и Кадзуо был бы обречен на страдания.

В дверь снова постучали. Фусако с наивной резвостью побежала отпирать дверь. Сигэя внесла в комнату поднос с чайными чашками и с угощением к чаю. Она была пугающе приветлива.

— Маленькая госпожа так скучает в одиночестве. Господин Кодама, если бы вы могли приходить сюда почаще… А по субботам вы даже можете вместе обедать. Маленькая госпожа, что вы скажете?

Следующий день — воскресенье — Кадзуо провел очень неторопливо. Он прогулочным шагом дошел до ближайшей трамвайной остановки, купил билет, сел в трамвай, долго ехал и вышел там, где ему захотелось. Раньше он никогда здесь не выходил. Начиналась вечерняя сутолока, столь характерная для пригорода. Громкоговоритель, потрескивая, пронзительным женским голосом рекламировал домашнюю мебель. Кадзуо расхотелось гулять. Он просто сел на скамейку возле трамвайной остановки и стал наблюдать за подъезжающими и отъезжающими трамваями. Рядом с ним на скамейку опустился старик в шотландском плаще с накидкой и принялся протяжно напевать вполголоса речитатив из какой-то пьесы Но.

«Шотландский плащ. Песни театра Но. Городской трамвай. Крошечная станция. Слива растет в горшке… Наверное, когда я выйду на пенсию, я тоже буду жить в окружении этих вещей…»

Пение старика сделалось, нестерпимо громким. Надо раз и навсегда уяснить для себя, что в мире просто не существует безобидных увлечений. «Придет время, и я тоже достигну того возраста, когда мне будет приятно причинять окружающим как можно больше неудобств. Таким способом все здравомыслящие люди избавляются от своего одиночества».

…Он коснулся рукой в перчатке деревянных досок скамейки. Скамейка была шероховатой от пыли. Подъехал трамвай. На этом трамвае уехали старик и его песня. И до самой ночи, пока он не лег спать, в голове Кадзуо вертелась одна и та же мысль о «человеческих развалинах», в которые превращаются все здравомыслящие люди.

В понедельник еще не превратившийся в «человеческую развалину» молодой человек в лекционном зале министерства читал лекцию по принятию мер против инфляции. Основная мысль лекции заключалась в том, что, так как основная проблема кроется в нынешнем правительстве, то единственное, что остается, — это ждать, пока у населения сформируется гражданское самосознание. Другого выхода нет. Самое странное, что никто ни разу и не засмеялся от словосочетания «гражданское самосознание». В словах «гражданское» и «самосознание» чувствуется какой-то забавный привкус — такой бывает у холодных котлет из сладкого картофеля, которые продают в пригороде и заворачивают в обрывок старой газеты. Когда эти слова появляются рука об руку, невозможно не засмеяться. Должно быть, лектор тоже был порядком удивлен и разочарован.

Вернувшись за свой стол, Кадзуо сел писать черновик официального финансового бюллетеня. Ему была поручена главка о принципах финансирования. Маленькое небо, видневшееся в верхнем углу окна, обложили серебристо-серые облака. Впрочем, было тепло.

Девушка за соседним столом катала свою шерстяную куколку по столу, тыкая в нее кончиком карандаша. Куколка, как всегда, пребывала в полном здравии. Кадзуо как-то раз сводил эту девушку в столовую, купил ей на свои деньги молоко за десять йен и медовые бобы за десять йен.

По дороге обратно, когда он ехал в трамвае, ему улыбнулась незнакомая девушка. Кадзуо очень понравилась ее улыбка. Трамвай был переполнен. Какой-то ребенок, глядя в окно, громко распевал песенку «Токийский буги-вуги». Мать особо не вмешивалась. У девушки был такой вид, будто она хочет что-то спросить. Бесхитростная улыбка. Трамвай тряхнуло, и девушку прижало к Кадзуо. На ощупь она была похожа на мягкую, плохо перевязанную посылочку.

— Прошу прощения, — наконец заговорила девушка. — Вы куда едете?

— В Министерство финансов. Извините, мы знакомы?

— Моя фамилия Кувабара.

— А я Кодама.

— Кодама… Кадзуо, если не ошибаюсь.

— Откуда вы знаете?

— Вы так конверты всегда надписываете.

Кадзуо побледнел от ужаса. Значит, за ним тщательно следят, за каждым его шагом. К счастью, трамвай подъехал к остановке, на которой он должен был выходить. Кадзуо охнул и двинулся к выходу. Девушка засмеялась:

— Знаете, мы просто учились в одном университете…

В четверг во время обеденного перерыва проходило скучное собрание бывших однокурсников. Кадзуо рассказал о своей встрече в трамвае. Все вместе пытались вспомнить студентку по фамилии Кувабара. Наконец кто-то вспомнил и радостно закричал:

— А! Это та девчонка, которую подобрал профессор Н. Кажется, она его незаконнорожденная дочь. Еще ходили слухи, что они любовники.

После этого начались обычные разговоры, когда каждый прилагает все усилия, чтобы не уронить интеллектуального и социального достоинства своего собеседника. Разговоры о нехватке денег, о неудачах с женщинами и дому подобные «минусовые» темы были не популярны. В заключение они немного пообсуждали, как назвать клуб однокурсников, но до конца перерыва так ничего и не придумали. Единственное, до чего договорились, — это провести семинар по «Общей теории» Кейнса. Еще один день в неделю будет потрачен непонятно на что.

В пятницу было ясно и тепло. После обеда Кадзуо сопровождал замначальника департамента в Центробанк. В Центробанке проходил отбор плакатов с рекламой накопительных программ, нарисованных школьниками младших классов.

Кадзуо очень любил бывать в Центробанке. Ему нравилось это сумрачное, грандиозное, нечеловеческое здание. Оно ворчало себе под нос: «инфляция, инфляция». Слово «инфляция», повторяемое раз за разом, приобретает вес большого мешка с деньгами. «Инфляция… инфляция…» — разносится тысячеголосое эхо. Но если так пойдет дальше, то уже совсем скоро это здание начнет ворчать: «дефляция, дефляция». Слово «дефляция» тоже будет весить, как большой мешок с деньгами. Будет отдаваться эхом под сводами: «дефляция… дефляция…»

Кто же встанет во главе Кабинета министров: Ёсида? Или, может быть, Асида? На сегодняшний день никто этого не знает. Замначальника департамента сказал, что, наверное, все-таки Асида. Кадзуо шел вслед за ним по мраморному коридору с линолеумом на полу. Коридор разделялся то надвое, то натрое — ведь это же банк банков. Ах, как было бы здорово работать в этом бесчувственном здании. За какой угол ни поверни, безмолвно давят на тебя гигантские каменные колонны. Здесь нет ничего скользкого. Кадзуо ненавидел человеческие строения. Если прижаться щекой к мрамору, щека становится холодной и плоской. Надо жить в могиле. Могила, в которой заключена жизнь, прекрасна. Как и полагается кладбищу, «банк банков» осознавал себя как сущность, управляющую людскими жизнями из высших сфер, был холоден и мрачен. Кульминация человеческой жизни — это всего лишь имитация могилы. В «Сказках тысяча и одной ночи» рассказывается о любовниках — о сводных брате и сестре, — которые ради собственного удовольствия безвылазно сидели в могиле… Комната, закрытая на ключ… Поймав себя на этой мысли, Кадзуо замер от сладостного ужаса.

В этой огромной могиле, между прочим, был лифт. На нем-то и поехали Кадзуо и замначальника департамента. Лифт доставил их к роскошной и сумрачной приемной. В это послевоенное время было непривычно находиться в теплой комнате с паровым отоплением.

Их ждал сегодняшний почетный гость живописец Асаяма. Он тоже принимал участие в отборе рекламных плакатов. Живописец Асаяма был полноват, приветлив, без конца шутил, напоминая и фигурой, и характером мягкое кресло. Он знал, что его любят, и поэтому одинаково шутливо, но тем не менее всегда уважительно приветствовал как министра, так и штукатура. Асаяма по природе своей в механизме под названием «общество» всегда исполнял роль смазочного масла. Его щечки всегда розовели. Носовой платок всегда был идеально чист.

И замначальника департамента, и служащие Центробанка за пятнадцать минут разговора были решительно очарованы господином Асаямой. Высокопоставленные люди сентиментальны, как маленькие девочки. Они всегда чем-то озабочены, но вот во время их кратковременного отдыха вдруг приходит неизвестно кто неизвестно откуда, дружески хлопает их по плечу, и, посмотрите, они уже рады-радешеньки. Асаяма отлично владел этой техникой. «Наверное, я тоже рано облысею», — подумал Кадзуо. Когда-нибудь наступит мир во всем мире и сложные отношения между людьми растают, как шоколадка на солнце.

Все прошли в просторную комнату, широкие окна которой выходили на проспект. Стены были увешаны разноцветными плакатами. Часть плакатов была разложена на большом столе в центре комнаты. Было удивительно узнать, что маленькие дети могут так ловко сочинять льстивые лозунги. На одном из плакатов была нарисована мама-курица, которая объясняла своим цыпляткам, как правильно накапливать зернышки. На другом — копилка, наполненная до краев, весело прыгала через скакалку, а неделями «не кормленная» копилка-бродяга спала в парке на скамейке.

— Отличное цветовое решение, хотя сам по себе рисунок довольно ординарный, — сказал живописец Асаяма.

Высокопоставленные люди шли гуськом за живописцем. Тот коснулся плаката пухлым пальцем, потом немного отошел, чтобы взглянуть на него издалека. Проспект за окном лежал в лучах яркого, уже февральского солнца. Замначальника департамента украдкой, очень изящно, зевнул.

— А вот это — просто отлично! Никаких вымученных смыслов, умелая игра цветом! Так, посмотрим. Девочка, девять лет. Должен заметить, что девочки гораздо способней мальчиков.

Держа сцепленные замком руки за спиной, все потихоньку собрались вокруг плаката. На рисунке была изображена залитая солнцем открытая веранда частного дома. Рисовать людей — нелегкая задача, но автор достойно вышел из затруднительного положения: на веранде, с которой открывался вид на большую цветочную клумбу, никого не было, только стояли стулья всех членов семейства. На папином стуле лежали газета и очки, на мамином — незаконченное вязание, на детских стульях — книжка с картинками и кукла. Как будто все семейство только что встало и по какому-то делу ушло в дом. Наверное, скрытый смысл плаката заключался в том, что если старательно откладывать деньги, то можно обеспечить себе такую вот счастливую семейную жизнь.

Кадзуо посмотрел, на табличку с именем и вздрогнул.

Там было написано: «Ученица второго класса Фусако Тохата».

Отбор плакатов продолжался до самого вечера. В зале для почетных гостей, там, где висела огромная люстра, для всех членов жюри сервировали ужин в европейском стиле. Перед тем как резать фрукты, Кадзуо по ошибке смочил руки в чаше для омовения пальцев.

Он очень устал. Утром спал дольше обычного, торопился, чтобы вовремя выйти из дому, и в итоге не успел побриться. Суббота и опять дождь. Он провел рукою по щекам и подбородку. Жесткие волосы, словно сговорившись, ночью незаметно выросли все как один и превратились в неряшливую щетину.

В отделе было темно и холодно. Начальник уехал в командировку, и все пришло в запустение. И значит, если получить разрешение, то можно со спокойной совестью пойти в министерскую парикмахерскую. А в парикмахерской можно с чистой совестью убить время. Здешний профсоюз официально провозглашал важность прибытия на службу в целости и сохранности и своевременного ухода с нее. Получалось, что лень в некоторых своих проявлениях связана с понятием социальной морали.

Кадзуо отпросился у ответственного и пошел бриться в парикмахерскую. Он был там всего неделю назад, поэтому парикмахер, завидев его, немного удивился. Кадзуо издалека демонстративно почесал подбородок. Парикмахер, не переставая работать ножницами, кивнул. Кадзуо успокоился и сел на краешек стула в, как всегда, людной комнате ожидания. Перед ним в очереди было еще пятеро.

Ему очень нравилось здесь. И чем больше людей было перед ним в очереди, тем больше нравилось ему это место. Во-первых, яркий свет. Здесь безжалостно жгут электричество, которое к тому же отражается в трех больших зеркалах. Потом спиртовой запах тоника для волос. Запах мыла и снежный запах карболки. Немного погрев руки над хибати[4], он расслабленно откинулся на спинку стула.

На стуле лежал развлекательный журнал, грязноватые углы его страниц закручивались, как лепестки искусственных цветов. В ожидании своей очереди Кадзуо прочел журнал от начала до конца. Под фотографией популярной певицы, облаченной в сценический костюм, были напечатаны слова ее лирической песни. Киноактеры без конца заводили романы, писатели писали эротические повести и публиковали их по частям.

«Быть популярным тоже совсем неплохо, — подумал Кадзуо. — Со спокойной совестью получаешь прибыль от беспорядка. И никакого тебе вреда». Он вдруг представил себя в виде поп-певца. Костюм матроса, грим, фатоватый вид. Эта фантазия подхлестнула его. У всех людей есть идиотическая склонность к пению. Наверное, пение — это то, что предотвращает затвердевание нашей внутренней субстанции. И мы полностью растворяемся в этом порыве. Но раз так, то больше нет необходимости сохранять человеческую форму — застывшее, грубое тело, сделанное из костей, мяса, крови и внутренних органов. И в этом-то вся и проблема.

Он попробовал запеть. Но, приоткрыв рот, остался безмолвным.

«…Ах как светло на платформе».

«…Не забыть мне, не забыть».

«…Яблочко, я так тебя понимаю».

Зеркало на мгновенье затопила белая, сияющая материя. В кресло сел следующий клиент. Кадзуо физически ощутил, что жесткая щетина на его щеках заперта в границы его тела. Если бы не это, он бы, наверное, запел. Он бы полетел. Сделался бы текучим и проник в самую узкую щель. Разъединил бы звенья реальности.

Это как заклинание. Ну хоть бы строчку пропеть:

«Ночная грусть. Я вспоминаю о тебе…» — или:

«В груди вот-вот угаснет юности искра…» — или что-нибудь такое, в стиле якудзы.

Кадзуо сидел перед зеркалом. Он был гладко выбрит. И ему было предельно ясно, что это гладкое лицо ни в коем случае не запоет.

Фусако вырвала из рук Кадзуо портфель и со всех ног побежала в столовую. В столовой было тепло.

— Ой, как здорово! Как здорово! — сказала Фусако.— Мне уже так надоело обедать одной!

— Твой плакат занял третье место.

— Здорово! А как вы узнали?

— Потому что я проводил отбор.

— Отбор?

— Я ставил оценки.

Фусако, похоже, не совсем поняла, о чем он говорит, и замолчала. Ну и пусть не понимает. Кадзуо не видел нужды в более подробном объяснении. Он сердился на нее за то, что она нарисовала этот плакат.

— Почему ты нарисовала этот плакат?

— Ну, учитель сказал.

— Я не про то. Почему такую картинку?

— А-а, картинку. Я просто срисовала рисунок из американской книжки.

Но Кадзуо уже не мог остановиться и прекратить допрос. Ну как может девочка девяти лет понимать, какой именно рисунок подходит для рекламы накопительных программ?

— Ну и где там накопительные программы?

— Так вы не поняли? И я тоже не поняла. Но учителю очень понравилось, и он меня долго хвалил.

— Ты честно ничего не поняла? Просто взяла и срисовала?

— Ага.

Кадзуо немного успокоился. Взял в рот сигарету. Фусако чиркнула спичкой.

— Это еще зачем? Где ты этому научилась?

— Вы все время задаете вопросы. Совсем как в школе. — Фусако засмеялась так очаровательно, что Кадзуо сделалось неприятно. — До этого меня никто не спрашивал, где я этому научилась.

— Что значит «никто»?

— Мама иногда звала к нам на ужин разных дяденек. Зажигать спички очень интересно. Я один раз попробовала, а мама мне сказала: «умница». И тогда я стала все время зажигать спички.

Сигэя внесла в комнату тарелки с ветчиной и салатом. Почему же у этой женщины такое белое, лоснящееся лицо? Она в теле, и ее кимоно всегда немного приоткрыто на груди. Эта женщина, должно быть, знает обо всем. Женщина, которой можно доверять. У нее всегда ушки на макушке, и если нужно, то она и подслушает, и подсмотрит, но секрета никому не выдаст, сохранит для себя, положит в личную копилку. Она из тех женщин, которые спокойно доживают до восьмидесяти лет без мужчины. Такие больше всего любят спать в одиночестве. И их постель вместо запаха тел наполняется запахом секретов.

У Сигэи на запястье были надеты две или три черные кухонные резинки. Резинки впивались в белую жирную плоть.

— Обед готов!

— Ну что ж, приятного аппетита.

Кадзуо очень задели слова Фусако. «Разные дяденьки», «другие дяденьки», «остальные дяденьки» — сколько же их было? Получается, не меньше трех. Ни у кого нет монополии на мертвеца. Мертвый человек покидает клетку своей плоти и начинает существовать повсюду. А «остальные мужчины» все так же живут поодиночке в разных концах города. И Кирико обязательно присутствует рядом с каждым из них. А у Кадзуо… у Кадзуо есть Фусако! Эта мысль поразила его в самое сердце.

Обед закончился. Фусако развеселилась. Удивительная дочь, которая нисколько не скорбит о смерти своей матери. Она рассказывала о танцевальных репетициях и походах в зоопарк так, как рассказывают о своих приключениях потаскушки, у которых в голове все уже давным-давно перепуталось. Она смотрела на него горячим взглядом, таким детским и таким изощренным. «Мы с ней так странно похожи, — подумал Кадзуо. — Мужчина, не тронутый смертью своей любовницы, и девочка, не тронутая смертью своей матери».

Фусако потянула его за руку, и ему пришлось встать. Она повела его в гостиную. «Чай и сладости. И еще — включи печку», — сказала она Сигэе. Сигэя деловито захлопотала. Зажглись торшеры, заиграла голубым пламенем газовая печка.

— Все, Сигэя. Ты можешь уйти. Если будет надо, я тебя позову.

Сигэя тихо исчезла. Фусако взобралась Кадзуо на колени. Кадзуо обнял девочку. Ее волосы пахли молоком, кожа испускала сладкий аромат. Обняв ее, он ощутил обычное сопротивление человеческой плоти. Внезапно Фусако выгнулась всем телом, как акробат, и выскользнула из его рук. Подпрыгнув, захлопала в ладоши.

— Танцевать! Танцевать! — Она поставила пластинку.

Полилась музыка. Самым естественным образом девочка отправилась к двери и повернула ключ в замке.

— Танцевать! Танцевать!

Это был танец, требующий изрядной ловкости. Фусако едва доходила Кадзуо до живота. Он танцевал, подняв и приобняв ее правой рукой. Ему было очень тяжело, он то и дело спотыкался. Но зато ее лицо находилось на уровне его лица.

Фусако сжала губы и этими сухими, крепко сжатыми губами, как печатью, припечатала губы Кадзуо.

Кадзуо уронил девочку на пол. В смятении уставился на нее:

— Разве так можно? Если ты мне не пообещаешь, что больше никаких поцелуев, я не буду с тобой танцевать!

— Обещаю! Обещаю! — Фусако обвила его шею руками, вдруг снова поцеловала его и выбежала из комнаты.

Казалось, весна вот-вот наступит. А вместе с ней, в самый ее разгар, должно быть, наступит и разрушительная инфляция.

Кадзуо был весь во власти иллюзий. Тело Фусако. Отчего тело маленькой девочки подталкивает его к позорным забавам? Его, мужчину, который чтит развратных женщин бальзаковского возраста?

Он решил на некоторое время воздержаться от визитов к Фусако. Его пугало слово «разорвать». Ведь если так будет продолжаться дальше, то он неизбежно — ему никак не хватит этой крошечной щели — разорвет тельце девочки.

После этого ему снова приснился сон о Заветной пивной. Во сне он пришел в пивную поздней ночью и нашел там троих или четверых мужчин, которые сидели на остатках бетонного фундамента и выпивали.

— Мне пива! — крикнул Кадзуо.

— Простите, пива нет, — ответил ему один из мужчин. Он сунул Кадзуо в руки стакан и наполнил его ярко-красным сакэ из большой бутылки. Жидкость оказалась теплой и липкой.

— Что это? — в раздражении спросил Кадзуо.

— Сакэ «Сырая кровь», — ответил один из мужчин.

Другой пояснил:

— Первоклассное, очищенное сакэ. Выжимка из тела девочки.

И тут Кадзуо наконец все понял. Заветная пивная была местом садистских сборищ. Значит, по новому закону правительство теперь охраняет садистов. Об этом даже писали в газете, в маленькой заметке на одной из последних страниц. «На основании указа номер такой-то в разных районах города будут открыты Заветные пивные. Заведения будут работать ежедневно с часу ночи».

Он внимательно рассмотрел всех четверых мужчин. Лысеющий, невысокого роста мужчина средних лет выглядел как типичный хозяин лавки шелковых тканей для кимоно. Трое его собутыльников были совсем молодыми. Один худенький — по виду клерк; второй — серьезный, как банковский служащий; третий, в очках, мог сойти за научного сотрудника какого-нибудь захудалого института.

Все четверо были прилично одеты, их лица дышали покоем. Нет-нет, они не прикидывались — это были по-настоящему спокойные, великодушные, серьезные люди, на которых можно положиться. Настоящие садисты.

— Ну расскажите же нам что-нибудь, — попросил молодой человек, похожий на клерка. Тонкая красная струйка потекла с уголка его рта и капнула на землю. Он поспешно вытер рот ладонью и продолжил: — Рассказывайте что угодно. Не стесняйтесь. Ваш рассказ вовсе не должен основываться на личном опыте. Как это ни печально, ни у кого из здесь присутствующих нет личного опыта. Мы всего лишь рассказываем о наших фантазиях так, как если бы они на самом деле стали реальностью. Это наш стиль.

— Пожалуйста, начните вы первым, — сказал Кадзуо.

— Ну что ж, тогда начну я, — подняв палец, произнес хозяин лавки шелковых тканей для кимоно. — Значится, так, — приступил он к своему рассказу. — На самом деле я вовсе не хозяин лавки шелковых тканей. Я — красильщик. Совсем недавно я придумал новую технику окраски тканей. Ткани, окрашенные новым способом, в большом количестве продаются на Гиндзе, не поленитесь, сходите посмотреть. Эта техника — настоящее искусство… Я, видите ли, очень тонко ощущаю красоту элементов человеческого тела. Конечно, имеется в виду женское тело. И в этом году я с помощью новой техники решил создать летнее кимоно с изображением женских внутренностей с рассыпавшимися по ним волосами. Я думаю, этот дизайн произведет освежающий эффект. Все красные детали выполнены краской, сделанной из очищенной крови убитых женщин. Нынешняя наука шагнула так далеко! Теперь нет ничего сложного в предотвращении выцветания краски. Единственная проблема — это синий цвет. Этот неописуемый нежно-синий цвет человеческих внутренностей. Вначале у меня даже руки опускались — я никак не мог придумать, как мне его воспроизвести. Для своих опытов я убил восемнадцать женщин и тщательно исследовал их еще дымящиеся тела. В результате я пришел к выводу, что основу для синей краски нужно брать исключительно из внутренностей только что убитых женщин. В настоящее время я обработал большое количество женских потрохов, но мне все еще не хватает как минимум двух тысяч убитых. Из одной женщины получается совсем немного синей краски.

— Теперь, кажется, моя очередь, — начал свой рассказ банковский служащий. — Я много лет придумывал специальную смертную казнь для женщин. Моя последняя разработка оказалась настолько эффективной, что теперь я, пожалуй, откажусь от всех предыдущих. Мне, честно говоря, наскучило раздевать женщин. На этот раз я одену приговоренную к смерти женщину в костюм. Для этого мне понадобится журнал мод. Я и раньше всегда использовал журналы мод, женщины обычно очень этому радуются. Для начала надо, чтобы женщина выбрала то, что ей нравится. Что может быть шикарней костюма, плотно обтягивающего тело? Костюм обязательно должен прилегать к телу очень плотно. Для того чтобы одеть женщину, сначала нужно ее раздеть. Процесс одевания занимает очень много времени. Почему? А потому что я одеваю женщину в татуировку.

Я расписываю ее тело под костюм. Чем тверже будут полоски костюма, тем лучше. Женщина будет страдать, но ради красивой одежды стерпит. После того как костюм будет готов, надо несколько раз совокупиться с осужденной. Поначалу женщине будет больно, но через несколько дней все заживет, и ее кожа сделается гладкой, как у змеи. Что может быть утонченней совокупления с женщиной, одетой в костюм?

Дальше начинается сама казнь. Надо купить женщине носовой платок и пудреницу. Но положить их не в сумочку, а в карман ее одежды. В этом нет ничего сложного. Надо взять небольшой нож и сделать продольный надрез на месте нагрудного кармана. В этот надрез как можно глубже засунуть аккуратно сложенный носовой платок. В одно мгновение платок окрасится кровью — очень красивое зрелище. После этого нужно умело сделать глубокий надрез на месте бокового кармана и засунуть туда пудреницу. Когда немного спустя вы достанете пудреницу и откроете её, вашим глазам предстанет прекрасное зрелище — белая пыль, порошок, набухающий кровью. Женщина умирает за пять-шесть часов.

— А какое лицо было у вас, когда вы отразились в зеркале пудреницы? — спросил Кадзуо.

Банковский служащий улыбнулся профессионально приветливой улыбкой.

— Знаете, мы ведь не имеем никакого отношения к дьяволу и вовсе не являемся его человеческим обличьем. Думать так про садизм — это самая большая и, к сожалению, самая распространенная ошибка. Раз уж вы спрашиваете, то скажу — мое лицо в зеркале было нежным.

Теперь все желали слушать рассказ Кадзуо. Компания постепенно пришла в то благостное расположение духа, которое охватывает людей, когда они сплетничают после сытного обеда.

— А что я? Я изнасиловал девочку. Я «разорвал» ее. И она истекла кровью и умерла. Маленькая девятилетняя девочка.

— И это все?

— Это все.

Один из мужчин засмеялся. Вслед за ним засмеялись и остальные. Смех эхом отозвался в развалинах.

— Вы до сих пор находитесь во власти стереотипов, — мягко сказал научный сотрудник. — Мы же просто рассказываем о своих фантазиях. Мы, обладая свободой помыслов, пользуемся свободой слова. За нами правительство. Если вы спросите, чем мы больше всего гордимся, мы ответим: тем, что любовь к людям сочетается в нас со вкусом к жестокости. Наша любовь нежна. И никто так не далек от духовной жестокости, как мы. Но объект нашей любви скрывается под кожей. Остальным людям быстро надоедает любить кожу, разве они не стремятся любить женское сердце? А мы любим не сердце, но кровь, кишечник. Это такие же внутренние органы, как и сердце. И теперь при поддержке правительства мы начнем просветительское движение. Мы должны открыть миру глаза. Любовь есть постоянное возвращение к жестокости. Любить — значит убивать. Но нам опостылело все сырое и теплое. Единственное исключение — кровь.

Рукоплескания эхом отозвались в ночных развалинах. Научный сотрудник с напыщенным видом произнес заключительные слова:

— Позвольте мне открыть заседание и выразить свою радость по поводу того, что сегодня здесь собралось так много уважаемых людей…

«Это я написал», — подумал Кадзуо и проснулся.

…Недавний сон не давал ему покоя. Возвращаясь из Министерства промышленности и торговли, куда был послан по делу, Кадзуо стоял на остановке трамвая и внимательно прислушивался к разговору нескольких молодых мужчин, которые, поджидая трамвай, оживленно что-то обсуждали. Он был уверен, что они говорят о Заветной пивной.

Если погода была хорошей, в обеденный перерыв он отправлялся на прогулку по насыпи, которая тянулась вдоль Христианского университета. В безветренные дни прогретая солнцем трава была теплой на ощупь. Насыпь шла от станции Ёцуя почти до Акасаки. Проходя мимо соснового леска, Кадзуо посмотрел на троих молодых людей, которые сидели на теплой траве под сосной и весело переговаривались. Один из них заметил проходящего мимо Кадзуо и приветливо с ним поздоровался. Это был тот самый высокий молодой клерк, которого он видел в Заветной пивной.

Кадзуо, буркнув в ответ слова приветствия, прибавил шагу, чтобы как можно быстрей проскочить компанию. «Он тоже был среди садистов! Он тоже!» — Кадзуо вдруг понял, как глупо он выглядит. Этот молодой человек работал в отделе, куда Кадзуо как-то раз ходил за какими-то необходимыми бумагами. Молодой человек запомнил его и при встрече приветливо поздоровался. Кадзуо тоже его запомнил и именно поэтому увидел его во сне. Вот и все.

На Гиндзе он неожиданно встретил школьного друга. Тот был очень расстроен, и они решили пойти выпить немного пива. У друга был брат-близнец. Однояйцевый. Оба брата, похожие как две капли воды, работали на фирме у своего дядюшки, и иногда это вызывало некоторые неудобства. У них даже мизинцы на левой руке были одинаково искривлены. В разлуке стоило одному подумать о другом, как тот в ту же секунду вспоминал о брате.

— Я просто не знаю, как мне быть, — сказал ему друг. — Раз уж я сижу тут с тобой за пивом и изливаю душу, значит, мой брат тоже сидит где-нибудь, пьет пиво со старым другом и изливает ему свою. Понимаешь, мой брат влюбился в девушку, у которой есть сестра-близнец. И теперь собирается на ней жениться. Сестры, в отличие от нас, — разнояйцевые. И тем не менее брат все время пристает ко мне, чтобы я женился на сестре его невесты. А мне, между прочим, сестра вовсе не нравится. У меня уже есть любимая женщина. Но все требуют от меня, чтобы я женился на этой разнояйцевой.

— Я все понял, — перебил его Кадзуо. — Мир любит парность. Вот, скажем, если тебе подарят сразу пару цветочных ваз, неужели ты не будешь рад?

— Да я не об этом! Не об этом! — И друг стукнул кулаком по столу. — Я не понимаю, почему я не влюбился в ту сестру, которую полюбил мой брат? Понимаешь, я от этого с ума схожу! — С этими словами он внимательно посмотрел в зеркало, висевшее на стене. В зеркале отразилось его лицо. Ткнув в сторону зеркала пальцем, он занудно-увещевающим голосом произнес: — Вот, посмотри. Там, в зеркале, — это вовсе не я. Это мой брат. А я — здесь. А там — брат.

Забастовки распространились повсюду. Коалиционное правительство с Асидой во главе было бессильно. Министерский профсоюз почти каждый день объявлял общую забастовку и устраивал на крыше министерства многочасовые заседания. Кадзуо сходил в кино и вернулся в отдел, но заседание профсоюза все еще продолжалось. Пока он ходил, начался дождь, и теперь вся крыша была утыкана зонтами. Банки тоже бастовали. 26 марта началась всеобщая забастовка. Ни почта, ни телефонные службы не работали.

Профсоюзы министерства отклонили 2920-йеновый минимум[5]. Правительство было бессильно. Мало этого, Кабинет министров начал в один голос плакаться о своих бедах в Главном управлении, что еще больше ухудшило его и без того незавидное положение.

Начальник одного налогового ведомства чуть было не повесился. Это произошло в том районе, где военная администрация запретила профсоюзам устраивать заседания в рабочее время. Упрямые профсоюзы, ссылаясь на приказ центрального военного управления, провели заседание в самый разгар рабочего дня. Длилось оно всего пятнадцать минут. В результате военная администрация предположила, что раз заседание велось при закрытых дверях, значит, в нем принимал участие и сам начальник. После чего был совершен звонок в прокуратуру, и подозреваемого начальника посадили под арест.

Кошмар революции всегда наступает вместе с кошмаром инфляции.

— Я садист! — крикнул Кадзуо, обращаясь к небу. Но на самом-то деле он не был садистом. Он боялся встречи с Фусако.

Седьмого апреля дикая вишня стояла в полином цвету. С насыпи возле Христианского университета открывался отличный вид на цветущие деревья. Кадзуо вместе с другими работниками отдела пошел прогуляться по насыпи. Полностью распустившиеся цветки плотными рядами сидели на ветках — неприятное зрелище. Суббота седьмого апреля выдалась на редкость погожей. После полудня министерство опустело, и Кадзуо принялся за принесенный из дому обед. В этот момент в комнату из коридора заглянула девушка с соседнего стола и объявила, что к нему посетители. Вслед за этим в комнату вошли Сигэя с Фусако. Кадзуо сразу подумал, если сослуживцы начнут приставать к нему с вопросами, он скажет, что девочка — его дальняя, недавно осиротевшая родственница. Подумав так, он сразу подумал, что слишком много думает. «Кто станет подозревать, что между мной и этим ребенком что-то есть? Просто милая маленькая девочка пришла меня проведать».

Сигэя пристально посмотрела на Кадзуо, но тут же отвела глаза, опустилась на свободный стул и посадила Фусако себе на колени. Фусако надулась. Сигэя начала с маленького вступления:

— Вы теперь почти никогда не заходите в гости. Маленькая госпожа изо дня в день повторяет одно и то же: «дяденька, дяденька…». Совсем извелась, бедняжка. Вот поэтому, не сочтите за наглость, я решилась привести маленькую госпожу сюда.

— Знаете, у меня в последнее время нет настроения ходить в ваш дом.

— Но почему же? Хозяин никогда не возвращается раньше часу ночи, вам нечего стесняться. И вот сегодня я попросила знакомую последить за домом, чтобы мы могли ненадолго пойти к вам. Пожалуйста, приходите!

Сигэя говорила в полный голос, и это пугало Кадзуо. Он торопливо засобирался домой. И тут ему пришла в голову отличная идея: надо отправить Сигэю восвояси и пойти погулять с Фусако по городу. Он предложил девочке сходить в кино, а после поесть конфет. Фусако обрадовалась. У станции Ёцуя они расстались с Сигэей и уже вдвоем поехали на трамвае в Синдзюку.

Существует бесконечное множество импульсов. Под влиянием импульсов совершается множество убийств. Но настоящее сумасшествие — это постоянство. Чувство Кадзуо к Фусако оставалось неизменным. Умиление, жестокость и прочее сливались в единое целое и всегда вызывали у него мысли о ее теле. О теле Фусако. Такое незрелое, неуловимо-мягкое тело персикового цвета. Абсолютная, искусная непорочность. Он хотел держать ее в руках и просто смотреть, а потом сдавить крепко-крепко. Так, чтобы потек сок.

Люди романтические, скорее всего, подумают, что Кадзуо хотел присвоить себе чужую невинность. Но невинность, она ведь тоже облечена во плоть. Все думают о детях как о каких-то бестелесных существах. Однако у детей, как и у взрослых, есть сердце, кровь и внутренности. По крайней мере, в этом садисты из его сна правы. Но… пугающее противоречие — распутство и мерзость тоже обладали плотью. И между той плотью и этой не было никакой разницы.

Фусако во что бы то ни стало хотела повисеть на болтающихся петлях, за которые обычно держатся взрослые пассажиры. Кадзуо подсадил ее, приподняв немного над полом. Под тонкой кожей уже на девять десятых созрело женское тело. Фусако, пусть подсознательно, отказывалась от детской речи и старалась говорить как взрослая — она сама, похоже, не обманывалась своим внешним видом.

Радостно уцепившись за петлю, она велела Кадзуо отпустить ее. Кадзуо отвел руки немного в стороны. Девочка повисла в воздухе. Пассажиры с удивлением косились на шалунью. Но тут пришел закопченный, темный кондуктор с тридцатилетним стажем и положил этой шалости конец.

Фильм был интересным. Конфеты — вкусными. Фусако казалась очень довольной. Вне стен родного дома она не выказывала кокетства. И всю дорогу вела себя как самый настоящий ребенок.

Задул ветер. Они шли вдвоем мимо недостроенного еще района Кабуки-тё. Кадзуо заметил стоячую вывеску в виде указывающей направление руки. На вывеске было написано: «Танцпол „Звездное небо“». Они пошли в сторону танцпола. «Звездное небо» являло собой довольно большое пространство, обнесенное убогим дощатым забором со множеством дырочек и щелей. Внутри, по периметру всего забора, были вплотную высажены чахлые, пыльные деревца туи. На тонких ветках висели разноцветные электрические гирлянды. Лампочки помаргивали, качаясь на ветру.

Под вечер облака обложили небо, в болезненных сумерках не было видно ни одной звезды.

Впрочем, для звезд было еще слишком светло. Музыкальная запись, льющаяся из репродуктора, зазывала, раззадоривала обутых в спортивные тапочки или в тэта прохожих. Да сюда, наверное, и в резиновых сапогах можно заходить… Сейчас на танцплощадке ни одного посетителя. Только танцует пыль, поднятая порывом ветра.

Фусако захотела на танцплощадку. Билеты продавались в будке, с которой сошла уже почти вся краска. Вход — тридцать йен. Для пары — пятьдесят. Кадзуо заплатил пятьдесят йен. Женщина в будке привстала со стула и сквозь ячейки решетки взглянула сверху вниз на Фусако.

Посреди просторной прямоугольной площадки находилась маленькая, похожая на карусель круглая сцена. Вокруг нее стояли подпорки с провисшим канатом, в который были вплетены цветы и листья. Одной подпорки недоставало, и в этом месте канат провис большим полукругом почти до земли. Трое музыкантов на сцене, ничего не замечая, болтали между собой. Пока не собрались посетители, пусть играет пластинка. В одном из углов стоял крашеный прилавок. У прилавка можно было купить сушеных кальмаров, арахис и лимонад.

Фусако очень понравилось, как на ветвях туи раскачиваются электрические гирлянды.

— Я тоже хочу такие!

Было ясно, что, если ее попросят нарисовать еще один плакат с рекламой для накопительных программ, она обязательно нарисует такую вот гирлянду из лампочек. В семействе Тохата наверняка должны быть какие-то сбережения.

«Ее тело, — подумал Кадзуо, сжимая ручку Фусако в своей руке. — Когда я думаю о нем, я чувствую всю невозможность своего желания. Я так одинок. А что если закрыться с ней на ключ в той самой комнате? Я ее сломаю. Я порву ее. И тогда меня ждет еще одна „комната, запертая на ключ“ — тюремная камера».

Вокруг них присутствовали все компоненты лирического пейзажа. «Любовь к людям сочетается в нас со вкусом к жестокости». Что за идиотизм! Предположим, что Кадзуо любит эту маленькую девочку так, как должно ее любить, защищая и оберегая. Тогда эти весенние сумерки, и электрическая гирлянда, и круглая сцена, на которой болтают бездельники-музыканты, а также свежевыкрашенный прилавок — все это вызвало бы в нем сладкую меланхолию и приступ сентиментальности. И он обязательно станцевал бы со своей девочкой какой-нибудь танец. Между прочим, как-то на одном из вечеров он видел такую пару.

Однако Кадзуо думал лишь о ее мягкой и влажной плоти. Мир со всем его беспорядком отодвинулся на задний план, и перед глазами Кадзуо теперь стояло маленькое тело, жаждущее осквернения. Если прорваться, продраться сквозь эту плоть, то, должно быть, ему откроется новый огромный мир. И в этот день он станет свободным и независимым, он станет хозяином беспорядка.

Лампочки раскачивались на ветру, и если посмотреть со стороны, то можно было увидеть, как молодой, на вид малодушный мужчина и миловидная девочка неподвижно стоят, взявшись за руки.

Бездельники-музыканты лениво принялись тренькать на гитарах. Ветер усилился, ветви туи заходили туда-сюда, и по становившейся все более темной поверхности площадки лихо закружилась пыль. Почти одновременно с этим громкоговоритель в соседнем кафе громовым мощным звуком начал исполнять какую-то популярную песенку. На этом фоне гитары звучали очень жалостливо. Взбешенные музыканты раз за разом стучали по микрофону кончиками пальцев.

Вдруг Кадзуо вздрогнул от неожиданности. Прямо перед ним на площадке появилась похожая на них пара. «Когда они успели прийти?» — пронеслось в голове. Это было зеркало. Под навесом от дождя, устроенном прямо у забора, стояло оно и отражало. На белой рамке черной тушью было жирно выведено название магазина: «Мебельный дом Кавагути». Зеркало оказалось для Кадзуо спасением. Зеркало — глаза постороннего. Ему было достаточно того мгновения, когда он взглянул на происходящее глазами чужого человека (и увидел сентиментального юношу и девятилетнюю девочку в лирическом пейзаже), чтобы понять, что именно так они и выглядят для посторонних людей. Он вспомнил своего бывшего одноклассника, который, глядя в зеркало, воскликнул: «А там — брат!»

— Потанцуем? — спросил Кадзуо.

— Потанцуем! Потанцуем! — Фусако подпрыгнула и повисла у него на шее.

Кадзуо принял вид, какой часто бывает у родителей, ублажающих свое чадо, и танец начался.

— Ты, что ли, надушилась?

— Ага. — Фусако танцевала, прижавшись щекой к его животу. — У тебя в животе бурчит, — сказала она.

От этих слов Кадзуо стало очень хорошо. Он посмотрел вверх, на небо. Здешняя вывеска — откровенное вранье. Здесь не было ни одной звезды. Если не считать звездочек из серебряной бумаги, наклеенных на подпорки у круглой сцены.

Наконец свершилось то, чего все с радостью ждали. To, что обязательно входит в ритуал новоиспеченных бакалавров, но, к сожалению, по разным причинам не произошло в прошлом году. После очередного собрания еженедельного семинара по «Общей теории» только и разговоров было о том, что на Йокогамской таможне им покажут эротический фильм.

Кадзуо глядел на своих однокурсников и думал, что, должно быть, добрая половина из них все еще девственники. В университете у многих просто не оставалось времени на женщин. И хотя они так и не познали женщину, зато научились читать книги по законодательству.

Когда начинаются все эти сексуальные разговорчики, глаза у девственников загораются желанием. Один из его старших приятелей в свои двадцать девять лет все еще оставался девственником, до того самого дня, когда женился. За несколько дней до свадьбы этот приятель пришел к своему младшему другу, чтобы узнать у него, что нужно делать, когда первый раз спишь с женщиной. Оставаться до двадцати девяти лет девственником — это редкий талант. Половину мира ты сохраняешь для себя неповрежденной. До этого он заставлял женщин ждать его по ту сторону дверей, а сам не спеша дымил сигаретой, изучал государственную экономику.

Самый что ни на есть неторопливый мужчина. Все называют его «уверенным в собственных силах». Он, как липкая бумага, дрожащая на сквозняке в ожидании мух. Мухи, прилипающие одна за другой, — суть его жизни. И на протяжении своей жизни всех этих мух он считает полными идиотками. А потом жизнь кончается. А на самом-то деле на свете живут также и умные мухи, которые никогда не прилипают к липкой бумаге.

Таможенники накормили их обедом и провели экскурсию в порту. Почти все суда были иностранными, а изредка попадавшиеся им на глаза японские пароходы были настолько потрепанными, что возникали серьезные сомнения в том, что они хоть сколько-нибудь способны передвигаться. Посередине залива стоял на якоре белый сияющий пароход, медленно выталкивая в небо клубы рыхлого дыма, как затухающий пожар. Был прекрасный погожий денек. Когда под бортом парохода проплывал катер, красота огромной машины становилась особенно заметна. Море внесло эстетические поправки в сущность механизма, и в результате появилась новая форма — пароход. Чем больше вглядываешься в нее, тем больше поглощает тебя сложность этой формы. Словно глядишь на изысканное, умело сервированное блюдо. Благодаря четким границам между светом и тенью каждая частица этой сложной формы, подсвеченной ничем не омраченным морским солнцем, приобретает солидный объем. Кадзуо вдруг заметил, что снова мечтает о плоти.

— Ты думаешь, революция все-таки произойдет? — спросил он у одного из однокурсников.

— Наверное, нет.

— А почему?

— Потому что есть Главное управление.

— Но скоро начнется дикая инфляция.

— Не начнется. В Главном управлении что-нибудь придумают. Иначе им самим хуже будет. Разве нет?

На прибавившей за этот год две крупные складки шее собеседника висел на кожаном ремне фотоаппарат. Под тяжестью фотоаппарата ремень глубоко врезался в холку, но говоривший, казалось, совсем этого не замечал — это была мелочь, не стоящая его внимания. Он не сомневался в правоте своих суждений. Люди должны четко декларировать свое будущее и забывать даже о самом недалеком прошлом. На деле же этот однокурсник, живя среди людей, но не доверяя им, судил обо всем с позиций человека, не признающего никаких других человеческих отношений, кроме принятых в Главном управлении, которое всегда относилось к людям как к автоматам. Он проживет всю жизнь, но эта мысль, должно быть, так и не придет ему в голову.

Их группу подвезли на грузовике в кабинет начальника таможни. Там уже ждал ужин и крепкие напитки. После ужина начался фильм. Только прошли титры, как на кинопроектор упала фусума[6]. Пришлось потратить час, чтобы устранить неполадки. Начался фильм. Он назывался «Лесная нимфа» и был пересказом сна обнаженной девушки, спящей на берегу озера, — не самая оригинальная идея. В сопровождении двух ведьм на берегу появилось устрашающего вида чудовище, лесной дьявол. «Мы ведь не имеем никакого отношения к дьяволу и вовсе не являемся его человеческим обличьем». Женщина пускается в бегство, затем падает, прикрывает тело листом папоротника… и на этом месте просыпается. Фильм был немым, но финальная сцена все равно впечатляла. Главное, угодить вкусам зрителя. Женщина суетливо срывает одежду с мужчины. Расстегивая пуговицы, проворно движутся, дрожа от душевного волнения, тонкие белые пальцы. Кадзуо вспомнил пальцы Кирико. Обнаженная женщина идет в угол комнаты и возвращается оттуда, зажав под мышкой свою сумочку. Она платит мужчине деньги. Абсолютно голая, она ступает мелкими шажками, и в этом зрелище одновременно столько возвышенности и столько нелепости. Даже девственники засмеялись. Женская сумочка — несомненно, предмет помогающий сохранять достоинство.

На следующий день Кадзуо получил открытку от своего друга, с которым он давно не виделся. Всего одно предложение: «Здравствуй, я все еще живу, прощай». Через три дня Кадзуо позвонила жена этого друга. «Он покончил с собой».

Кадзуо давно не был на похоронах. Он не испытывал грусти. Тихо, спокойно двигалась процессия с благовониями. Мало кто пришел на эти похороны, и не было нужды делать все нарочито медленно. Люди шепотом переговаривались о том, о чем в обычной жизни они разговаривают в полный голос. О политике, о сыне, который блестяще закончил университет и уже устроился на работу. «Интересно, когда он писал о том, что еще живет, он уже решил покончить собой? — подумал Кадзуо. — Если да, то эта открытка — его алиби. А может быть, он просто констатировал факт. Может быть, он знал, что после его смерти все остальные будут жить дальше, что все они придут к нему на похороны. Он знал. Крушение мира — это всего лишь фантазия. Посторонние люди продолжают жить вечно. Он знал. А если не просто знать об этом, но осознать, то, кроме самоубийства, ничего не остается».

Бессмертие, жизнь, унаследованная детьми и внуками, — это все вранье. Наследники идеи бессмертия — посторонние люди.

Шерстяная куколка с соседнего стола вечно пребывала в добром здравии. Она никак не умирала. Девушка-сослуживица, как только появлялась на работе, сразу начинала затачивать свои карандаши, которых было десять штук. Она точила их, пока они не становились острыми как шило, а потом тыкала острым кончиком в свою шерстяную куколку. Куколка перекатывалась и замирала в ожидании следующего движения девичьих пальцев.

Кадзуо все чаще стал натыкаться в газетах на новое выражение: «холодная война». Это выражение впервые появилось в газете А., в статье иностранного журналиста, опубликованной в декабре прошлого года, второго числа, и теперь, похоже, сделалось очень популярным. С тех пор как объединенный штаб положил конец всеобщей забастовке, профсоюзные забастовки тоже прекратились. Садисты в его сне, эти уравновешенные горожане, лелеяли свой тайный замысел. «…Мы утопим этот мир в крови и молчании».

Он все так же монотонно ходил на службу и возвращался с нее. Неспешно занимался подсчетом ссуд. Но что-то неприятное, что-то взрывоопасное медленно давило изнутри и снаружи. Кадзуо думал, что это из-за больного желудка, и начал пить таблетки. Потом пошел к врачу. «Вы абсолютно здоровы», — сказал тот. Речь шла не о бессоннице, отсутствии аппетита, острых болях или о других серьезных симптомах. Но его не покидало ощущение, что внутри него живет нечто. И в какой-то момент, когда снова поступит импульс, снова зашевелится внутри нечто, — он больше не сможет дышать. «На самом деле я никогда не верил в беспорядок», — подумал он. Все идеи смертны.

Кадзуо пошел и купил женщину, но это ничего не изменило. Просто мир рассыпался на куски. Он знал, что где-то существует страшная, равнодушная сила, сродни науке, которая соберет эти куски в единое целое. И он боялся этой силы уж лучше пусть стекло останется разбитым, так будет надежней. Глядя на разбитое стекло, ты сразу понимаешь, что это стекло. А неразбитое бывает иногда таким прозрачным и таким гладким, что ты его не замечаешь.

«Я так одинок».

Сейчас с этим было не поспорить. Еще немного, и все, должно быть, начнут судачить о нем, избегать его. Но сейчас никто его не избегает. И по утрам все говорят ему «с добрым утром», а при расставании говорят «прощайте». Он ненавидел эти человеческие приветствия. Ему все время казалось, что они звучат не к месту, невпопад.

В обеденный перерыв он часто ходил гулять. На бульваре под светлыми деревьями играли в мяч министерские официанты. Мяч летал то прямо, то по дуге, но всегда попадал точно в перчатку ловца — издалека казалось, будто его притягивает туда магнитом. Кадзуо остановился и некоторое время восхищенно наблюдал за игрой. Если бы у этого мяча был какой-то смысл, какое-то тайное значение, то эта игра не состоялась бы. Мяч упал бы и укатился в какие-нибудь заросли — век ищи, не отыщешь.

Апрельское солнце было чудесным. Люди, прогуливающиеся по дорожкам, иногда доставали из карманов носовые платки и утирали со лба пот. Пот — это доказательство того, что мы живем. И моча тоже. Ни в поте, ни в моче не было никакого смысла. Если бы в них был хоть какой-то смысл, то они бы исчезли, и тогда Кадзуо бы умер.

Мир Кадзуо рассыпался, смысл распылился. Осталось только тело. И его выделения. Тщательно контролируемое, полностью послушное, оно отлично функционировало без всяких сбоев. В точности так, как сказал ему врач. Абсолютное здоровье.

Прогуливаясь, он зашел в парк. Если пройти через парк насквозь, то от выхода рукой подать до дома Тохата. Ну что ж, прогуляемся туда. Сегодня рабочий день. В это время Фусако должна быть в школе. Он хотел немного побыть один в «комнате, запертой на ключ». Сигэя вряд ли стала бы препятствовать ему. Воздух в этой комнате был чистым, как в могиле. Если будет желание, то можно напустить в комнату газ. «Хотя я навряд ли убью себя». Он не был рожден для того, чтобы лишить себя жизни. Он плохо представлял себе свое будущее, но это не значило, что он способен на самоубийство. Он достал спички. На ходу принялся ковырять в ухе концом без серной головки. Ему было приятно, что у него чешется ухо. Внутренний, далекий, недосягаемый зуд. Зуд, укрытый глубоко в недрах тела, в темном месте, куда никогда не заглянуть. И спичкой тоже не достать. И от этой невозможности дотянуться туда спичкой он на мгновение испытал самое настоящее счастье.

Кадзуо нажал на кнопку звонка. Звук гулко разнесся по пустому дому. Белая, полная тонковолосая женщина-опарыш появилась на пороге. На улице светило яркое солнце, и от этого казалось, что затхлая прихожая утопает в темноте. Прежде чем Кадзуо успел хоть что-то сказать, Сигэя заголила взволнованным голосом:

— Как хорошо, что вы пришли. Если вам понравится, можете всегда приходить к нам в обеденный перерыв. Однако сегодня — это как нельзя вовремя. Маленькая госпожа как раз сегодня дома. Она с утра неважно себя чувствовала и не пошла в школу. Но вы не волнуйтесь, она в полном порядке… Вот послушайте. Слышите, она там бегает? Как узнала, что это вы пришли, побежала переодеваться. Нельзя гостя встречать в халате. Да и не всякая одежда подойдет — надо выбрать такую, в которой вы ее еще не видали. А это так нелегко. А потом еще и к зеркалу надо подойти, привести себя в порядок. Маленькая госпожа теперь так умело накрашивается. Ведь если накрашиваться, как маленькие дети, — это же только людей смешить. А она научилась класть краску так, что ничего не заметно. Она очень заботится о своей коже, так, чтобы всегда быть в порядке, если вдруг представится возможность встретиться с вами. Пока не сделает массаж лица, не ложится спать… Ну что ж это я держу вас на пороге, господин Кодама, проходите. Подождете немного в гостиной? Сейчас она придет. А я пока что приготовлю чай. Вы ведь помните, когда вы в гостях, она всегда велит мне принести чаю и сладкого… Ну вот. Подождите здесь немного. Сейчас вы ее увидите.

Кадзуо уселся на стул возле окна. За окном росли деревья, заслоняя ветвями солнечный свет, отчего в комнате был полумрак. На полочке стояла фотография Кирико. Кирико смотрела на него, словно едва заметно усмехаясь. Сегодня сюда доносились разные звуки из парка. Слышны были пронзительные крики детей.

Дверь медленно приоткрылась. Фусако оделась в красное фланелевое кимоно. Ярко-лимонный оби был завязан сзади в виде бабочки. Она завязала его чуть выше, чем надо. Закрыв за собой дверь, Фусако пристально взглянула на Кадзуо и тихонько засмеялась. Ее движения были на редкость мягкими и спокойными. Совсем не такими, как обычно. Она подошла к стулу, на котором сидел Кадзуо, и тихо села к нему на колени. Потом начала поигрывать пальчиками, чтобы привлечь к себе мужское внимание. Кадзуо увидел, что каждый ее ноготок был выкрашен розовым лаком.

— Я слышал, ты заболела.

— Да.

— Это ничего, что ты не в постели?

— Ничего.

— Что-то ты невеселая сегодня.

Вместо ответа Фусако посмотрела куда-то вдаль и снова легонько засмеялась. Кадзуо, как всегда, обнял ее за плечи. И только сейчас почувствовал, как она напряжена. Это напряжение подхлестнуло его. Он первый раз поцеловал ее так, как целуют взрослых женщин. Ее губы не были сухими. Кадзуо был одержим словом, которого он больше всего боялся. Порвать. Он не знал, что ему делать. Как поступить. Она сломается. Я ее порву. Фусако тихо сидела в его объятьях. Вожделенная плоть была в его руках, он держал ее на коленях.

И только тут он заметил, что Фусако не закрыла дверь на ключ. Он встал, и пошел к двери, чтобы повернуть ключ в замке, и в этот момент в дверь постучали. За дверью была Сигэя. В руках она держала поднос с чаем и сладостями. Когда Кадзуо выглянул из-за двери, она шепотом сказала ему: «Можно вас на минутку?» Он вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Сигэя опустила поднос на столик, стоявший сбоку, и отозвала Кадзуо в глубь коридора. От нее пахло дешевым кремом. Полушепотом она сказала ему:

— Вы догадываетесь, чем она больна?

— Чем?

— У нее сегодня утром начались… ну, вы меня понимаете…

— Не может быть. Ей ведь всего девять лет.

— У некоторых, бывает, и раньше начинается. У меня тоже рано начались. Так что ничего здесь уже не поделаешь.

— В каком смысле?

— Я вам не говорила, но на самом деле это моя дочка.

Сигэя вернулась к столику за подносом. Потом неслышно зашла в гостиную, Кадзуо последовал за ней. Фусако тихо ждала. Кадзуо показалось, что вся комната окрасилась в цвет крови, он ощутил терпкий солоноватый запах.

Сигэя поставила поднос и вышла. Фусако молчала. Кадзуо тоже никак не мог заговорить. Сбоку от него сидит женщина. Женщина, безоговорочно уверенная в ребе.

Что-то мешало ему сосредоточиться. Наконец Кадзуо заговорил, медленно выговаривая каждое слово:

— Знаешь, я, наверное, больше не буду приходить. Так что сегодня мы попрощаемся навсегда. Мне не стоит с тобой встречаться. И тебе тоже так будет лучше.

Фусако молчала. Он подошел и взял ее за руку. Отпустил. Рука безвольно упала.

— Прощай, — сказал Кадзуо.

От страха он не решился ее поцеловать.

Фусако не встала его проводить. Он вышел в коридор и, прикрывая за собой дверь, краем глаза поймал стремительную тень. Потом у себя за спиной он снова услышал этот маленький выпуклый звук. Фусако закрыла дверь на ключ. Кадзуо остановился: впервые в жизни его не было в комнате, когда этот ключ поворачивался в замке!

Белая полная женщина появилась со стороны прихожей и еще на ходу заговорила:

— Вы уже уходите? Нет-нет, так нельзя. Останьтесь!

В ее руке раскачивалась огромная половая тряпка. С тряпки, как с утопленника, падали на пол бесчисленные капли.

Кадзуо стоял спиной к запертой на ключ двери. Из комнаты не доносилось ни звука. Может быть, сейчас в этой комнате была Кирико.

Женщина подошла к нему совсем близко. Казалось, она хочет загнать его в угол, прижать к стене. И снова он услышал у себя над ухом:

— Вы уже уходите? Нет-нет, так нельзя.

ЗВУК ВОДЫ

Глядя на лучи ослепительного летнего солнца, Кикуко[7] почувствовала, что и ей тоже уже недолго осталось. В узком заоконном небе одно за другим плыли вспененные дождевые облака. Отраженные оцинкованной крышей соседнего патинко[8], солнечные лучи плясали на потолке комнаты второго этажа, где лежала в постели Кикуко. Кухня на первом этаже почти вплотную, если не считать тонкой канавки, примыкала к спальне хозяев патинко.

Шум из этого заведения был невыносим. Особенно летом. Металлические шарики катались туда-сюда по полю и с громким стуком падали в металлические желобки, а громкоговоритель вместо бодрой музыки, призванной завлекать посетителей, изрыгал какие-то неразборчивые хрипы. В отличие от заводского, упорядоченного шума, все это звучало вразнобой и сильно действовало на нервы. В рабочие дни иногда бывали передышки, но в воскресенье после полудня шум становился непрерывным.

Вчера приходил социальный работник и уговаривал Кикуко поскорее лечь в социальную больницу на лечение.

Этот социальный работник — хороший человек. Пропитан несчастьем, как огурец маринадом. Худой, серьезный — Кикуко нравилось, что он не тратит слов на соболезнования. Единственный сын этого человека был болен ДЦП и дни напролет сидел в темном, старом доме, вырезая печати. Кикуко слышала, что у него было много заказов от самых разных людей.

Кикуко знала, что рано или поздно умрет в социальной больнице. А если ложиться в больницу, чтобы умереть, то лучше уж подольше протянуть дома. Кроме того, так уж повелось, что именно она, выползая на кухню в светлое время суток, готовила завтраки и обеды для обитателей этого дома, в котором не было женских рук, кроме ее собственных. За ужин отвечал старший брат Кикуко — Сёитиро[9], которому недавно исполнился двадцать один год. Мужчины ведь ничего толком не умеют — на ужин чаще всего хлеб с салатом.

Вдобавок сосед — хозяин патинко — недавно решил расширить свое дело и за хорошие деньги покупает этот дом. Поэтому домовладелец выгоняет всю семью на улицу.

«Вот когда ничего больше не останется, кроме как съехать отсюда, тогда и лягу в больницу», — решила для себя Кикуко. Их семья сидела на социальном пособии.

В изголовье у Кикуко воняла плевательница. Горло было забито мокротой. Но для того, чтобы прокашляться и сплюнуть, требовалось слишком много усилий. Эти простые действия были для нее тяжкой, мучительной процедурой. Ночью все ее тело намокало от пота, но днем, как ни странно, она совсем не потела, несмотря на жару. Ее холодная, высохшая кожа потеряла эластичность, а глубоко внутри под кожей всегда ощущался ровный жар.

На лицо села муха. Кикуко не стала ее сгонять — знала, что та все равно прилетит снова. Муха быстро передвигалась, мягко ступая влажными ножками. Когда она шла по руке, было видно, что ее тельце отливает густым зеленым цветом. Все люди со здоровой, лоснящейся кожей похожи на мух. Мухи здоровы настолько, что предпочитают гниение.

Кикуко капнула на ладонь каплю варенья, выпрямила руку и застыла, не дыша. Муха добралась до варенья, опустила хоботок в сладкую лужицу. Кожа почувствовала легкое прикосновение. Кикуко быстро сжала руку в кулак. Изнутри раздалось жужжание, затрепыхались тонкие крылышки. Кикуко уже даже не помнила, когда в последний раз ей было так весело и хорошо. Просунув пальцы свободной руки внутрь кулака, она аккуратно и с удовольствием оторвала у мухи крылышки.

Бескрылую муху она посадила рядом с подушкой и долго наблюдала за ней. Муха не двигалась с места. Наверное, она хотела взлететь, но не могла, а ходить ей было невмоготу. Обескрыленная муха, теперь казавшаяся неприятно толстой, поблескивала у подушки. Кикуко завела с ней разговор:

— Милая муха, я вовсе не такая жестокая. Просто у людей, которые знают, что скоро умрут, должна быть какая-то надежда, значит, и у меня тоже есть право на надежду. Некоторые до самой смерти надеются на выздоровление, а я… Знаешь, я просто надеюсь на то, что мир в одну секунду возьмет и полностью изменится — из-за какого-то одного-единственного события, например если толстая зеленая муха вдруг останется без крыльев.

Необычные для этого времени года облака обложили небо, день потемнел. Откуда ни возьмись налетел ветер. Поволок муху по грязной простыне, пока она не уцепилась за какую-то нитку… Если аккуратно и осторожно сделать что-то такое, вроде отрывания мушиных крылышек, то можно стать свидетелем этого превращения мира…

…Звук стеклянной двери внизу, скрип ступенек — для Кикуко этого достаточно, чтобы понять, что к ней поднимается ее отец, Кэндзо[10].

Конечно, старая стеклянная дверь уже давно никуда не годится, но все равно, у других она открывалась иначе, без этого дребезжащего покачивания из стороны в сторону. И медленные, вдумчивые шаги по ступенькам, один за другим, будто человек считает каждый свой шаг, — из той же серии. Вот он перешагивает на следующую ступеньку, плотно прижимая к доскам вспотевшую ступню.

Поднявшись на второй этаж, Кэндзо останавливается в дверях. Некоторое время стоит неподвижно. Потом произносит:

— Эвона как.

Это архаичное междометие давно уже стало оправданием всех его поступков.

Его юката[11] распахнута на груди, он садится на полу возле изголовья. Достает веер, начинает неуклюже им обмахиваться. Веер с громким стуком ударяется о его худую грудную клетку.

Кикуко подняла на отца глаза. Отец взглянул на нее сверху вниз.

— Сегодня ты выглядишь гораздо лучше. Верно, скоро поправишься. И личико у тебя со вчерашнего дня посветлело. — Отец нараспев произнес слова, которыми утешал ее каждый день.

— Ты снова ходил гулять?

— Да, сегодня я нагулялся. Ходьба и для тела полезна, и чем дальше от дома уходишь, тем меньше вокруг людей, которые знают местные сплетни. А тут еще в последнее время куда-то пропали розовые лепешечки. Должно быть, из-за кризиса. В соседнем патинко от клиентов отбоя нет, а как розовые лепешечки, так сразу кризис.

Последнюю фразу Кэндзо пропел еще раз:

— А как розовые лепешечки, так сразу кризис. Лиси-ичкины лепешечки… Ну вот, прошагал я два ри[12] и нашел то, что нужно. С пылу с жару. — С этими словами он извлек из рукава вонючий сверток и положил его на татами. Конский навоз. Вслед за этим он достал детские гэта[13] без ремешка, семь шариков для игры в патинко, намокшие бумажные обрывки и сплющенную жестянку из-под пива. Аккуратно разложил все это на полу. Из какого-то необъяснимого тщеславия Кэндзо всегда называл подобранные на улице вещи покупками.

— Какие замечательные покупки, — произнесла больная тихим, невыразительным голосом и переставила баночку варенья на другую сторону. Ей показалось, что запах свежего конского навоза, подобранного с распаленной летней мостовой, вот-вот изнасилует тонкий аромат старого заплесневелого варенья, которое она берегла как зеницу ока.

…Выброшенные на берег вещи. Грязное пригородное море часто выносит на песок гэта, клочки бумаги, пивные жестянки. «Это все ложь, что убогие вещи бедняков не оставляют простора для воображения», — думала Кикуко. Окруженная отцовскими находками, она легко могла представить себя качающимся на волнах утопленником. Море, где она так давно не была. Как должно быть прохладно в этот жаркий день плыть мертвецом по воде. От высохшего пота ее кожа сделалась солоноватой, как от морского бриза.

С тех пор как душевная болезнь Кэндзо усилилась, он все время пытался оправдаться перед самим собой: теперь все, что он делал и говорил, делалось и говорилось «ради милой доченьки».

— Правда, я хороший отец? Кикуко, скажи, я хороший отец?

— Да. Очень хороший.

— Вот видишь! — Послушный ответ дочери, казалось, успокоил его.

От словосочетания «хороший отец» у Кикуко зачесалось все тело. Зуд, которым мучилась покойная мать, через девять лет возродился в теле дочери. Мать Кикуко умерла сразу после войны от истощения. У нее опухли руки и ноги, началась жестокая чесотка, от невыносимого зуда она стонала:

— Ох, как чешется, ох, как чешется. Кикуко, если мама умрет, обязательно отомсти за нее. Отомсти папе. Не забудь. Это папа убил твою маму.

Когда мать перестала вставать с постели, Кэндзо переехал жить к другой женщине. Женщина жила в соседнем квартале, в доме, чудом уцелевшем во время войны. Десятилетняя Кикуко пошла в этот дом сообщить отцу о смерти матери. Кэндзо выслушал ее и заулыбался. Наверное, с тех самых пор в нем начал расти тяжелый душевный недуг.

Стояла весна, и пережившая войну сакура цвела мелкими, похожими на муку цветами. Женщина дала Кикуко конфеты в бумажном пакетике. Непривычные по тем временам американские сласти. По дороге домой отец потребовал у дочки конфету. Дочка отчего-то заупрямилась, хотя ей самой вовсе не хотелось этих конфет — смерть матери потрясла девочку.

Отец, все так же улыбаясь, не оставлял ее в покое. Они шли под полуденным солнцем по полуразрушенному тротуару. В конце концов Кэндзо отнял у Кикуко бумажный пакетик и, запустив в него руку, извлек упаковку леденцов. Остановился, развернул серебряную обертку, достал два леденца — один себе, второй насильно запихнул в рот дочке. Громко обсасывая конфету, сказал нежным голосом:

— Кикуко, война закончилась. Пойдем покупать тебе красивую одежду.

— Не нужна мне одежда! — крикнула Кикуко.

— Так уж и не нужна? Подумай. Если передумаешь, я тебе куплю что захочешь.

Дома рядом с изголовьем умершей матери хором плакали братья. Стоя на пороге, отец запустил палец в рот и, выудив остаток леденца, с которого свисала тонкая нитка слюны, кинул его на земляной пол. И тут же пошел к покойнице и, припав лицом к ее опухшим ногам, торчащим из-под покрывала, со слезами в голосе сказал:

— Мамочка, прости меня! Совсем я тебя замучил.

Кикуко уже давно во всем соглашалась с отцом. Она и сама не знала почему. Вот и сейчас она снова согласно кивала головой. Видимо, где-то в самом начале она упустила тот момент, когда можно было не согласиться. Наверное, смерть матери и была тем самым моментом.

Стоило Кэндзо сказать «жарко», как она подхватывала: «Да-да, очень жарко». И если он говорил: «Я — хороший отец!», она отвечала: «Очень хороший». Кэндзо часто ходил в парк аттракционов, расположенный на крыше торгового центра. Возвращаясь оттуда, он долго отчитывался перед дочерью о своем походе, а она слушала и кивала в такт его словам.

Кикуко нисколько не сердилась на себя за это. Эта терпеливая девушка, смирившаяся с болезнью без всяких успокоительных таблеток, уже ничего, от себя не хотела, потому и не могла себя ни в чем упрекнуть. Ее душа была обращена вовне и изливалась наружу, как сумрачный запах ночного цветка. Если бы только мир вокруг хоть немного изменился… Кикуко так ждала этой перемены: когда она произойдет, все станет совсем по-другому.

В коротком перерыве между хриплыми песнями, доносившимися из патинко, с оцинкованной крыши в комнату долетело слабое поскрипывание. Наверное, по крыше шла кошка. Лапы кошки неторопливо ступали по раскаленному солнцем цинку, словно не чувствуя дикого жара.

Кикуко помрачнела.

Кэндзо навис над ней, пристально вглядываясь ей в лицо. Вот он протянул руку к ее груди. Вот его рука оказалась у нее за пазухой. Кикуко, не понимая, что происходит, глядела на дряблую кожу на отцовском кадыке. Глазам было больно. Кэндзо засмеялся.

Кикуко закричала не своим голосом. Рука отца мягко ласкала ее сосок.

Сёитиро торопливо взбежал по лестнице, схватил отца за плечо.

— Отец! Что ты делаешь?!

— Ничего такого. Просто забочусь о доченьке. У нее грудь болит, вот я и делаю ей массаж. Что ж плохого? Не понимаю, зачем так кричать.

— Тебе надо отдохнуть. Сейчас как раз самое время.

— Ну что ж, пойду посплю. Так уж и быть… Эвона как. — И Кэндзо послушно поднялся на ноги. — Если со мной по-хорошему говорят, я не спорю. Я хороший отец! Слышишь, Кикуко, я пойду посплю немного.

Уложив Кэндзо спать, Сёитиро поднялся на второй этаж убрать принесенные отцом вещи.

У невысокого, крепко сбитого Сёитиро матово-бледное лицо. Под слегка вздернутым носом — словно рассеченная верхняя губа. Водянистые карие глаза на удивление прозрачны: невозможно понять, куда они смотрят, и взгляд от этого кажется расфокусированным.

Вообще-то по профессии Кэндзо портной. Из двух швейных машин одну отобрали кредиторы, но вторая все еще в лавке. Кроме того, в лавке есть утюг, гладильная доска, круглый тазик для воды (воду разбрызгивают на ткань перед тем, как начать гладить) и специальный стол для раскроя ткани. Сёитиро наследует семейное дело от отца.

Но заказов совсем нет. Только иногда кто-нибудь из соседей попросит подшить брюки, а заказов на пошив — ни одного. Семейный бюджет пополняется исключительно за счет зарплаты младшего брата Сигэдзиро[14], который работает на картонно-бумажном заводе. После работы Сигэдзиро ходит в вечернюю школу — он хочет поступить на медицинский факультет.

А Сёитиро раньше думал стать писателем. Он даже написал несколько рассказов. Кикуко часто их перечитывала. Но после того как сестра и отец заболели, Сёитиро оставил эту затею.

Брат и сестра нежно любили друг друга. Сёитиро часто говорил, что, если Кикуко умрет, он не сможет без нее жить.

Сёитиро равнодушно собирал принесенные отцом вещи. Содрогаясь от кашля, Кикуко, как в тумане, видела перед глазами его плоский затылок, когда он присел на корточки, чтобы поднять с полу сверток с конским навозом. Не переставая кашлять, Кикуко вспомнила, как, будучи ребенком, она дразнила старшего брата, стукала его по голове складным метром. Сёитиро никогда не сердился на нее, только становился угрюмым и замыкался в себе.

— Братец, — сказала Кикуко изменившимся голосом.

— Чего?

— Ты купил то, что я тебя просила?

Сёитиро не ответил.

— Почему ты не купил? — Я был занят сегодня.

— Чем ты был занят? Заказов никаких нет…

— Но не могу же я оставить лавку без присмотра. Отец вечно ходит где-то. Ну и к тому же мне стыдно его просить, чтобы он посидел в лавке, пока я пойду покупать то, что тебе нужно.

— Да ты просто трусишь. Так у нас ничего не выйдет.

— Раз я сказал, что куплю, значит, куплю. Просто надо дождаться подходящего момента.

— Так я же еще десять дней назад тебя попросила… — Кикуко ненавидела в брате бездействие и порождавшее его безволие. Ей часто снился сон, в котором она поджигала вялость и апатию Сёитиро, и они вспыхивали и горели ярким пламенем.

Любовь между братом и сестрой балансировала на грани отношений между любовниками. То, что происходило между ними, было страшным и постыдным. Оттого-то им и было удивительно, что, с детства живя бок о бок под одной крышей, они так мало знали друг друга. Но если бы в какой-то момент они начали понимать друг друга без слов, если бы это дикое понимание связало бы их на манер сиамских близнецов, то, наверное, в этот момент для них обоих не было бы ничего невозможного.

Сёитиро вспомнил, как десять дней назад сестра попросила его купить кое-что, и ему снова показалось, что он совсем не знает ее, что она по сути страшный и совсем чужой ему человек. Тогда Кикуко неожиданно завела разговор об одном из его рассказов.

— Послушай, братец. Лет пять назад ты мне давал читать свой рассказ. Он назывался «Арбуз». Мне было четырнадцать…

— Я тогда еще в вечернюю школу ходил.

— Вот-вот… Рассказ был трудным, и я мало что поняла. Но конец мне очень хорошо запомнился. А ты его помнишь?

— Конечно помню. Я же сам его написал.

Оба замолчали, погрузившись в воспоминания. В том рассказе сын из жалости решается на убийство и дает смертельно больному отцу арбуз с цианистым калием. И сам тоже ест арбуз вместе с отцом. А когда оба уже начинают впадать в забытье, происходит финальный диалог.

— Отец говорит сыну: «Как хорошо мы с тобой перекусили».

— А сын ему на это отвечает: «Отец, теперь ты можешь спокойно умереть, ведь я умру вместе с тобой». И тогда отец…

— Тогда отец кричит: «Непочтительный сын! Моя смерть — не смерть, если ты не видел моего конца!»

— И с этими словами он умирает, — сказал Сёитиро и похолодел от ужаса. Он наконец понял, к чему клонит сестра.

— Братец, а ведь в этом рассказе ты соврал.

— Ну, и где же я, соврал?

— Убийство отца из жалости — это неправда. Незадолго до того, как ты написал этот рассказ, была годовщина маминой смерти. Ты хотел позвать буддийского монаха, но папа сказал, что звать бонзу — только деньги понапрасну тратить. Он накричал на тебя, залепил тебе пощечину, а потом забрал деньги, которые ты приготовил, чтобы заплатить за обряд поминовения, и ушел из дому на пять дней. Почти сразу после этого ты засел за рассказ. Папа так разозлил тебя, что ты был готов его убить.

Сестра продолжала говорить, но Сёитиро не двигался с места. Он вовсе не собирался прямо сейчас идти за цианистым калием, хотя уже придумал, где его достать так, чтобы никто ничего не заметил. В центре города была одна декораторская мастерская, где цианистый калий использовали для очистки золотой храмовой утвари. В этой мастерской на заднем дворе стоял чан с чистым цианистым калием. Зайти туда и незаметно взять пару кристаллов совсем несложно.

И с того самого дня, стоило брату с сестрой остаться наедине друг с другом, как они начинали  вполголоса умиротворенно разговаривать о своем плане. Между ними возникло истинное взаимопонимание. В них зажглась крохотная надежда, озарявшая их невыносимую жизнь.

Если бы только убить отца! Если бы только убить отца!.. И дело было не в наследстве, и не в страховке, и не в том, что их жизнь изменилась бы к лучшему после отцовской смерти. Сама возможность представить себе это убийство уже дарила им чувство невообразимой свободы, о которой можно было только мечтать. И в тот момент, когда их план осуществится, наверняка произойдет какое-то чудо.

Лежа на боку, Кикуко смотрела на небо, которое полностью заволокло тяжелыми грозовыми тучами. Кверху тучи расширялись наподобие пиалы. Небо почернело. Гром еле доносился издалека, но это густое ворчание уже перекрывало беспечную повседневную разноголосицу, и казалось, что гигантская невидимая ладонь вот-вот выскользнет из-за облаков и за одну секунду зажмет в кулак все городские суетливые шумы.

— Братец, вот тебе от меня подарок на память. Драгоценный камень в два миллиона йен. — Кикуко протянула руку, словно передавая брату какую-то вещь.

— Спасибо, сестричка.

Кикуко придумала эту странную игру совсем недавно. Игру, в которой за ней приезжали посланники и увозили на богатую виллу, где она умирала в роскошной обстановке. Согласно придуманной истории, Кикуко была незаконнорожденной дочерью аристократа.

— Пока папа не умер, посланники боятся сюда приезжать. Ведь если он узнает, то начнет требовать от них денег.

Вилла стояла на высокой скале прямо над океанским заливом. Там Кикуко и умрет, лежа на роскошной постели и глядя на океан за окном. Она умрет в любом случае, поэтому сейчас все ее желания выполняются. Ей не хочется никаких лакомств, и одежда ей не нужна. Наверное, она попросит служанку купить несколько подарков, которые она оставит на память о себе: старшему брату драгоценный камень, младшему — машину, нищим деткам — много-много сластей, так много, что не съесть и за десять дней. Она умрет, как старый, усталый человек, с довольной улыбкой на устах. Незадолго до рассвета. И утреннее солнце через накинутую ей на лицо белую простыню мягко погладит ее по щеке теплыми лучами…

…В комнате сделалось совсем темно. За окном блеснула молния, отразилась в глазах Кикуко, наполнив их синим светом. Раскат грома заглушил следующие слова девушки, и Сёитиро пришлось переспросить сестру.

— Братец! У меня рядом с подушкой сидит муха без крыльев. Пожалуйста, убери ее. Мне страшно!

Сёитиро отыскал маленькое странное создание, застывшее неподвижно у подушки сестры, поднял его с пола и выкинул в окно. «Ну вот, еще одна папина покупка», — подумал он.

— Это был драгоценный камень, — сказала Кикуко, едва сдерживая смех. — Тот самый, который я подарила тебе на память. А ты взял и выкинул его. Прекрасный камень. Зеленый с золотым.

Кикуко не боялась грозы. И ребенком тоже не боялась — слишком разумной была, чтоб бояться. Снова ударила молния, на секунду заморозив интерьер комнаты с плевательницей, со старым шкафом и трехцветной гравюрой в рамке, и сразу же вслед за ней загремел гром. Дождь застучал по тонкой крыше так близко, что Кикуко показалось, что капли сейчас упадут ей на лицо. В щелях оконной рамы загудел ветер.

— Дождь пошел! Как здорово!

Сёитиро каждый раз пугался, услышав от сестры слово «здорово». В устах смертельно больного человека это слово звучало как-то по-особенному жестоко. Он встал и закрыл окно. Его нежное сердце разрывалось от забав его больной сестрички, от ее игр про подарки на память.

Сестра скоро умрет. Если он не успеет до этого выполнить ее просьбу, он будет мучиться всю оставшуюся жизнь. Эта мысль была оправданием тому поступку, который он готовился совершить.

По дороге он встретил старого школьного друга, и тот дал ему билет на концерт. Это был вечерний концерт на городском бейсбольном стадионе. Сёитиро пошел туда один. До семи часов, когда должен был начаться концерт, еще оставалось время, но на втором ярусе уже не было ни одного свободного места Сёитиро поднялся по бетонной лестнице, усыпанной бумажным мусором, и занял место в самой середине третьего яруса.

Городской пейзаж тонул в сумерках. Над стадионом гулял легкий ветерок.

На краю внутреннего поля была оборудована сцена, за ней простиралась красивая густая трава внешнего поля. Уже почти стемнело, в лучах прожекторов поле казалось изумрудным. Даже на этой высоте был слышен свежий травяной запах. Сёитиро облегченно вздохнул, на время отвлекшись от невеселых мыслей о своем темном доме.

Команда газетных фотографов разлеглась, поблескивая камерами, прямо на траве, оркестранты принялись настраивать инструменты, неровная линия города развернулась гигантским полукругом на фоне темнеющего неба. Вдалеке раздавались беспорядочные автомобильные гудки, городской трамвай, подсвеченный гирляндами маленьких лампочек, выезжал из-под моста, и далеко-далеко разносился скрип его вагонов. Небо все еще не было черным. И высокие, здания на самом горизонте казались вырезанными из бумаги силуэтами. Но повсюду уже двигались стремительные, как водомерки, неоновые огни. Недалеко от стадиона на большой рекламной башне мигала большая белка — торговый знак фирмы, производящей маргарин. «Какой пугающе прозрачный воздух сегодня, — подумал Сёитиро, — может, оттого, что после дневной жары вечером вдруг похолодало? Или оттого, что на сегодняшний городской концерт я пришел совсем один?»

В этот момент по бетонной лестнице мимо Сёитиро спустилась пара. Было видно, что это отец с дочерью. Наверное, они уходили куда-то, а теперь вернулись на заранее занятые места. Лысеющий отец, по виду мелкий работник крупного банка, был одет в старый, но опрятный черный костюм. Девочка щеголяла в чистеньком матросском костюмчике. Ее волосики были заплетены в две модные косички, торчащие в разные стороны.

Они сели на свои места. Открыли программку и принялись что-то обсуждать. У отца было лицо упрямца, а миловидная девочка была самой настоящей душечкой.

Стоило один раз взглянуть на этого мелкого банковского служащего и его дочку, которые пришли на третий ярус стадиона, чтобы послушать «Пастораль» Бетховена, и становилось ясно, что мужчина рано овдовел и так и не женился во второй раз; что он заботливый отец, который следит за тем, чтобы дочка была чисто и по моде одета, и хочет, чтобы она с детства привыкла к хорошей музыке и в будущем получила бы достойное образование; было ясно также и то, что, вернувшись домой, они будут сидеть на кухне под лампой и говорить о сегодняшнем концерте, но недолго, потому что надо пораньше лечь спать, чтобы завтра утром встать бодрыми и готовыми к новому дню…

На сцену вышел дирижер-иностранец. Аристократичные седые волосы и белый полуфрак красиво засияли в лучах прожекторов. Раздались аплодисменты. Он взошел на дирижёрский помост и медленно поднял палочку. Стадион затих.

В это время люди, сидящие неподалеку от папы с дочкой, заговорили о каких-то своих делах. Лысеющий клерк повернулся и, не разнимая сцепленных в замок рук, зашикал на них, требуя тишины.

Оркестр заиграл «Пасторальную» Бетховена.

Когда закончилась первая часть, границу между небом и землей уже затопила мгла. Музыка плыла по ветру и звучала то громче, то тише. Поток ветра искажал звучание.

Но Сёитиро толком не вслушивался в музыку. Он даже не смотрел в сторону далекой сцены, туда, где тускло поблескивали духовые инструменты. Все его внимание было поглощено сидящими впереди отцом и дочерью.

Сёитиро не испытывал ни ревности, ни зависти. Этот молодой изможденный портной, которому едва исполнился двадцать один год, обладал неплохим нюхом. Запах бедности не спутаешь ни с чем. Это — опознавательная черта, по которой бедные люди узнают друг друга. И банковский клерк с его дочкой, пусть и не так сильно, как Сёитиро, но тоже источали этот запах.

«Я убью отца не потому, что он силен. Не потому, что он мешает мне расти, — подумал Сёитиро. — Я убью его потому, что он бессилен и не борется за свою жизнь. Он — живой мертвец. Я ничего не боюсь. Даже если бы Кикуко и не подговаривала меня, я все равно в конце концов убил бы отца, потому что это разумно. Я послушно соблюдаю законы, и как бы трудно нам ни жилось, я бы никогда ни у кого ничего не украл. Но убийство отца — это другое. Это правильный поступок».

Ему льстило, что он идет на убийство не из страха.

Кэндзо всегда давил на них, навязывался им, лип как банный лист. На все у него был один ответ: «Я — отец, вы — дети» (не слишком ли последовательно для сумасшедшего?). Он постоянно твердил, словно оправдывался перед самим собой: «Я хороший отец!» А его молящий о прощении взгляд?.. Пришла пора положить всему этому конец.

Бедная сестричка. Привязанная к постели болезнью, она не может вырваться из лап жестокого паука; из паутины, которой он оплел ее, связал по рукам и ногам. Ей больно расстаться с братьями, и она не ложится в больницу, прекрасно понимая, что единственный путь к спасению — это смерть. И чем ближе это страшное спасение, тем сильнее ее желание освободиться от пут.

Глядя на сидящих перед ним отца и дочь, являющих собой полную противоположность тому, что видел он у себя дома, Сёитиро со всей ясностью прочувствовал то, что, должно быть, чувствует каждую минуту его сестра.

В музыкальном мире безмятежная пастораль сменилась штормом. Громом загрохотал большой барабан. Сёитиро вспомнил грозу, которая случилась два-три часа назад во время его разговора с сестрой, и сердце его сжалось от боли.

Раздались аплодисменты. Музыка смолкла. Начался антракт.

Сёитиро хотел встать, но не мог. От волнения тело отказывалось ему подчиняться. И даже курить не хотелось.

Началось второе отделение. «Летучая мышь» в исполнении императорской оперетты. Вальс не радовал, не возбуждал. Сердце словно гладили против шерсти. Сёитиро ушел, так и не дослушав вальс до конца.

Он отправился в декораторскую мастерскую, чтобы добыть то, о чем просила его сестра.

Кикуко взяла из рук брата маленький бумажный фунтик. Приподнявшись на постели, она осторожно развернула его. В комнате было очень жарко, так как окно оставалось закрытым: Кикуко боялась, что неожиданный порыв ветра унесет их сокровище.

Она поглядела на белые кристаллы, и лицо её просияло.

— А потрогать можно?

— Не вздумай. Пятнадцать сотых грамма — это смертельная доза. Я специально в справочнике проверил. — Брат забрал у нее из рук бумажку с кристаллами и снова аккуратно их завернул.

— И что ты будешь делать?

— Я подложу ему это в юноми[15].

— Папа сейчас гуляет.

— Но до вечера-то он вернется. Отец, когда с прогулки приходит, сразу пить просит.

— Только не говори Сигэ. Ладно? Ему вовсе не нужно об этом знать.

— Конечно не скажу. Думаешь, я хочу его в это впутывать? Он вообще ни при чем. — С этими словами Сёитиро вышел из комнаты и спустился на первый этаж.

Никогда еще Кикуко не ждала отца с прогулки с таким нетерпением. Солнечные пятна передвигались по полу комнаты, и она загадала, что, когда они доберутся до стола, тогда и придет отец. Впервые в жизни она с надеждой прислушивалась к назойливому шуму патинко, считая каждый металлический звук, каждый падающий шарик. Мир вокруг Кикуко уже начал изменяться. Один, два, три, четыре, пять… — считала она звонкие удары. На один из этих ударов откроется дверь, отец зайдет в дом и выпьет воды из своего юноми. Шум, который до вчерашнего дня мучил ее, сегодня стал ей опорой. Мир повернулся к ней лицом, протянул ей руку помощи.

Но, как назло, именно сегодня отец очень опаздывал. Часы показывали начало шестого. Кэндзо все еще не возвращался. И тогда Кикуко охватила другая надежда, и ее сердце бешено застучало от радости.

— Может быть, Боженька нам помог? В тот самый день, когда мы собрались совершить задуманное, он уберег нас от греха и убил папу своей божественной рукой… Может быть, у папы на улице случился приступ его ужасной болезни, он упал под грузовик…

Под воздействием этой мысли тонкая кожа ее щек, на которой отражались все испытываемые ею чувства, вспыхнула алым. Волна радости поднялась еще выше, и вслед за ней Кикуко поднялась с постели и вышла на лестницу. Обычно, усевшись на верхнюю ступеньку, она медленно — ступенька за ступенькой — сползала вниз, но сегодня, воодушевленная надеждой, она оперлась рукой о стену и начала спускаться по лестнице в полный рост.

Внизу раздался звук открывающейся двери. От неожиданности Кикуко застыла на ступеньке, парализованная страхом.

Нет, это не отец. Дверь не раскачивается, не дребезжит, а стремительно распахивается под напором молодой силы. Удивительное дело, Сигэдзиро вернулся домой раньше отца.

— Сестричка, вот я и дома, — казал он. — Смотри-ка, ты сегодня молодцом!

В расстегнутом вороте его белой рубашки виднеется загорелое дочерна тело (результат однодневной поездки — в прошлую субботу Сигэдзиро со своими приятелями с завода съездил на океан), отчего рубашка кажется просто ослепительно белой. Все свои вещи Сигэдзиро стирал самостоятельно и с неизменным усердием.

Сигэдзиро как будто обтянут специальным гидрокостюмом, защищающим его от волн несчастья, захлестывающих эту семью. Веселый и общительный, он бывал повсюду и повсюду чувствовал себя в своей тарелке. Это было самым настоящим чудом. Этим он разительно отличался от Кикуко и Сёитиро, в которых издалека можно было безошибочно узнать вечных чужаков, несчастных детей сумасшедшего Кэндзо.

Кикуко, отчасти из-за своей болезни и сопутствующего ей комплекса неполноценности, была склонна видеть в веселом характере младшего брата проявление откровенного эгоизма. В его юношеской веселости не было ничего надуманного. Он веселился не оттого, что хотел подбодрить больную сестру, и не оттого, что хотел развеять сумрачную атмосферу дома. Просто Сигэдзиро был молод, и его молодость ослепляла его. Начальник на заводе любил юношу за приветливость и веселый характер — он прекрасно знал, что творится у того дома, и недавно повысил ему жалованье. И начальник, разумеется, ошибался, считая юношу достойным всяческого уважения за то, что, не смотря на тяжелые условия, он не теряет оптимизма.

В Сигэдзиро не было ни капли оригинальности. Попросту говоря, в нем отсутствовала личность. Он неизменно считал хорошими те фильмы, которые хвалили ему друзья, никогда не покупал книг — ему хватало и тех, которые ему давали почитать добрые люди. Свое стремление стать врачом, возникшее из-за повседневного общения с больными сестрой и отцом, он считал социальной нормой. Он не тратил ни времени, ни сил на бесплодные размышления об абстрактных вещах, и поэтому получал в своей вечерней школе хорошие оценки.

Словно в доказательство неуязвимости его души, он был самым высоким из троих детей Кэндзо, и здоровый румянец полыхал на его смуглой независимо от времени года коже.

Сёитиро был на кухне. Он отвечал за ужин, и хотя основным блюдом — в целях экономии сил — был хлеб, придумать, с чем его подать на стол, входило в обязанности Сёитиро.

— Ох, какой же я голодный! Братец, давай-ка скорее еду, — задорно сказа Сигэдзиро, раздевшись по пояс и обливаясь водой из чана, стоявшего у черного хода.

Кикуко, устало накинув на низкий стол скатерть, проговорила:

— Везет же некоторым, они бывают голодными. А мне вот еда не в радость. Этот хлеб прямо комком в горле встает…

Она говорила слабым голосом, но ее взволнованное сердце ликовало. Покинувшие Кикуко жизненные силы снова вернулись к ней — пусть не навсегда, пусть на очень короткое время, и болезнь скоро снова свалит ее с ног, но сейчас, казалось, ничто не сможет устоять перед этой вновь обретенной силой. Продолжая притворяться слабой, Кикуко радовалась, что теперь это всего лишь притворство.

Миг, которого она так долго ждала, приближался. За отражавшим сумрак матовым стеклом двери зазвенел велосипедный звонок. Дверь задрожала. Потом, дребезжа, медленно открылась.

Кэндзо, тряхнув сначала одной ногой, потом другой, далеко отбросил свои гэта и вошел в дом.

— Кикуко! Ты меня у дверей ждешь! Бедненькая моя доченька, сегодня у меня нет для тебя подарков. Я дошел до самой Осаки, но так и не смог купить розовые лепешечки. Товар весь вышел. Вышел товар. Вот какой я хороший отец! Так разозлился, что пошел на аттракционы и долго-долго там играл.

Кикуко молча улыбнулась. Спокойная улыбка обнажила ровный ряд маленьких, поблескивающих зубов.

— Ох, как пить хочется! Пи-ить. Хо-оче-ет-ся, — пропел Кэндзо. — Эвона как. — С этими словами он подошел к буфету.

Кикуко сидела неподвижно, как затаившаяся кошечка.

Из кухни доносился громкий стук ножа. Сёитиро резал овощи. Он не мог не слышать, что отец вернулся домой, и теперь изо всех сил стучал ножом, чтобы обмануть самого себя.

Кэндзо достал из буфета свой любимый серо-зеленый юноми обжига масикояки[16] и пошел на кухню.

Кикуко заволновалась: а что если перед тем, как пить из стакана, папа решит его помыть? Она немного наклонилась вбок, чтобы видеть, что происходит на кухне. Отсюда ей была видна обтянутая футболкой спина Сёитиро и его затылок. Не поворачиваясь, он взял юноми у отца из рук. Ни один мускул не дрогнул. Не споласкивая стакан, налил в него воды и передал отцу. Кэндзо закинул голову назад так сильно, что стал виден его кадык, и залпом осушил стакан.

— Вкусно. Налей еще, — сказал он сыну.

Сердце Кикуко бешено заколотилось. Выпив еще один стакан, Кэндзо вернулся в комнату и сел напротив дочери.

— Я тебе соврал, что сегодня у меня нет для тебя подарка. Ах, отцовское сердце… Я расстроил тебя, чтобы потом обрадовать. Такое вот доброе сердце. Слышишь, Кикуко? Вот тебе подарок. — С этими словами он достал из рукава цветной ремешок от женского гэта. Снаружи ремешок был бордовым, внутри — там, где он соприкасался с ногой,— краска в нескольких местах сошла от пота. Наверное, у женщины, которая носила этот ремешок, пальцы постоянно были испачканы красным. С оборванных концов ремешка торчала грязная вата.

Кикуко не стала брать ремешок, и Кэндзо положил его на татами.

Завел рассказ о своем походе в парк аттракционов:

— Ну не прелесть ли эта обезьянка, запомнила меня в лицо…

Кикуко не слышала отца. С тех пор как он выпил отраву, прошло уже гораздо больше минуты. Почему же с ним ничего не происходит? Но может быть, это произойдет прямо сейчас, прямо в следующую секунду? Никто не знает наверняка.

Выждав момент, когда Кикуко потеряла бдительность, Кэндзо потянулся к дочери, засунул потную руку ей за пазуху и попытался ухватить сосок.

Кикуко вскочила и позвала младшего брата. От резкого движения у нее закружилась голова, но жаловаться Сигэдзиро, который вышел из-за ширмы в свежей рубашке, она не стала. Просто сказала:

— Сигэ, братишка, если тебе не трудно, принеси мне со второго этажа баночку с вареньем.

Ей нужно было, чтобы он ненадолго ушел из комнаты. В их бедном семействе не было особых разносолов — на хлеб либо намазывали бобовую пасту мисо, либо посыпали его солью, и только у нее, как у больной, была привилегия — есть хлеб с вареньем.

Дождавшись, когда Сигэ вышел из комнаты, Кикуко прошла на кухню. Положила руку брату на плечо. Он не оборачиваясь продолжал резать овощи.

— Братец, что же это такое? Кажется, лекарство не подействовало… не знаешь почему? Может быть, скажешь мне?

Брат молчал.

Как и было договорено, Сёитиро положил цианистый калий отцу в юноми. Но отец задерживался гораздо дольше обычного, и мало-помалу решимость покинула Сёитиро. В пять часов вечера он тщательно вымыл отцовский стакан.

Когда после ужина он помогал сестре подняться к себе на второй этаж, она шепнула ему на ухо:

— Завтра чтоб наверняка.

И брат невозмутимо ответил:

— Ага.

На следующий день было невыносимо жарко. В новостях говорили, что это самый жаркий день нынешнего года. Ветра не было вовсе, и раскаленные улицы были пустынны.

Отец возвратился домой около трех часов дня и лег спать.

Семейство собралось за столом, как всегда, в шесть вечера. На этот раз Сёитиро положил цианистый калий в отцовский хлеб. Он разложил по тарелкам салат и выдал каждому порцию хлеба. Сам же есть не стал — сказал, что в соседнем кинотеатре как раз сейчас должен начаться фильм, который он хочет посмотреть, и спешно ушел.

Отец жадно набросился на еду. В правой руке у него плошка, из которой он прихлебывал суп, в левой — намазанный мисо ломоть хлеба. Он заглатывает ломоть почти целиком. Кикуко, словно нехотя, отщипывает маленькие кусочки от своего ломтя, и неотрывно смотрит на отца.

Глаза Кикуко, в отличие от прозрачных глаз старшего брата и шустрых глаз младшего, глубоки и черны. Они напоминают бездонный омут, таящий в своей глубине водоворот чувств. Когда она неотрывно смотрит в одну точку, ее зрачки начинают болезненно блестеть. Ее глаза словно придают объекту внимания какой-то новый, неизвестный до этого смысл.

— Фу, горько-то как! — неожиданно сказал Кэндзо. И, отпив из стакана немного воды, прополоскал рот. Круглый тазик, в который макают кисточку, чтобы, перед тем как гладить, сбрызнуть водой ткань, стоял поблизости. Отец сплюнул в него воду.

Он не сказал больше ни слова, но Кикуко вдруг посерьезнела и отвела глаза.

Кэндзо резко, как распрямившаяся пружина, вскочил на ноги, зажал рукой рот и, уткнув глаза в пол, двинулся было в сторону прихожей. Но едва успел сделать шаг, как тут же рухнул на татами. Старый дом содрогнулся до последнего оконца, застонал.

Цианистый калий парализовал дыхание Кэндзо, и он умер от удушья.

Сигэдзиро побежал за врачом. Врач пришел и установил причину смерти — прогрессивный паралич. Учитывая, что у Кэндзо был сифилис мозга, такой конец был вполне естественным. Прежде чем бежать за врачом, Сигэдзиро попросил соседей, чтобы они сходили в кинотеатр и позвали Сёитиро. Тот пришел даже раньше врача. Рядом с мертвым отцом, с одинаковой гримасой скорби на лице плакали брат и сестра. Сёитиро попробовал тоже заплакать, и слезы тут же потекли по его щекам. И когда врач наконец появился на пороге их дома, он увидел троих детей, проливающих слезы над бездыханным телом отца.

Кикуко и Сёитиро проводили врача, поставившего такой во всех смыслах счастливый диагноз, до самых дверей и долго смотрели ему вслед. Кикуко стояла рядом с братом. Когда врач скрылся из виду, она уцепилась мизинцем за мизинец брата и с силой потянула вниз. Сёитиро вспомнил то невыразимое темное чувство, которое испытал он несколькими днями раньше, услышав слетевшее с уст сестры: «Как здорово!»

С помощью соседей они начали готовиться к похоронам. Летом из-за жары покойник остается в доме всего на один день, после чего тело выносят.

Перед самым выносом в дом пришел врач из судмедэкспертизы. Он осмотрел тело. Вскрытие показало в желудке покойного цианистый калий. Сёитиро был немедленно арестован.

Полиция начала подозревать неладное после разговора с женой хозяина патинко.

Спальня хозяев патинко почти вплотную, если не считать тонкой разделительной канавки, примыкала к кухне в доме Кэндзо.

В ночь после смерти Кэндзо жена хозяина патинко неожиданно проснулась около трех часов ночи. Спустя несколько секунд она поняла, что ее разбудил звук воды, льющейся у соседей. Было слышно, что за стеной что-то тщательно моют, — вода текла не переставая.

Полицейским не сразу удалось получить от Сёитиро признание.

Но в конце концов он признался, и тогда стало ясно, почему в ту ночь в их доме лилась вода. Когда Сёитиро вернулся домой, он заметил, что у тазика мокрое дно, и это показалось ему подозрительным. Он расспросил брата, и тот рассказал, что отец за несколько мгновений до того, как умереть, выплюнул в тазик воду, которой прополоскал рот. Сёитиро спрятал тазик и поздно ночью, когда утомленные брат и сестра заснули, аккуратно вымыл его.

Сёитиро взял всю вину на себя. Но полиция не смогла обнаружить юноми, который Сёитиро упоминал в своем признании.

Юноми забрала себе Кикуко.

В тот вечер, когда отец умер, Кикуко попросила социального работника — он зашел к ним выразить свои соболезнования, — чтобы завтра ее забрали в больницу. Он ответил на это, что все формальности давно выполнены и Кикуко может лечь в больницу в любой момент. «Но, — добавил он, — может быть, лучше подождать до похорон?» Кикуко объяснила, что в ее состоянии похороны — это лишняя нагрузка и что, если это только возможно, она хотела бы лечь в больницу до отцовских похорон. По рекомендации социального работника на следующий день после смерти Кэндзо за Кикуко приехала машина с медсестрой. Кикуко взяла отцовский юноми с собой в больницу.

Следователь поехал в больницу, которая находилась в Тибе.

Но в больнице он не смог встретиться с Кикуко. Она была в очень тяжелом состоянии, и к ней никого не пускали. После того как ее привезли в больницу, у нее открылось горловое кровотечение.

М е д с е с т р а сходила в палату и принесла следователю искомый юноми — Кикуко держала его рядом с подушкой. Это была та самая М е д с е с т р а, которая привезла девушку в больницу.

Следователь задал ей несколько вопросов.

Вопрос: Когда вы забирали Кикуко из дома, в каком она была состоянии?

Ответ: Честно говоря, в жизни, конечно, всякое бывает, но я первый раз забирала такого тяжелого пациента, да еще и при таких несчастливых обстоятельствах. Это просто семейная трагедия. Мне ее по-человечески жалко. Кацуяма-сан (социальный работник) предупредил заранее, и у нас уже давно было зарезервировано для нее место. Но она все не ложилась и не ложилась в больницу, и мы уже даже решили, что если через пару дней она не ляжет, то будем брать другого пациента. А ведь Кикуко-сан, абсолютно больная, готовила завтраки и обеды на всю семью, представляете?

Вопрос: А как вам показалось психическое состояние девушки? Вы не заметили ничего странного?

Ответ: Ну, помню, я подумала, что она очень ослаблена, но при этом остается веселой и милой девушкой. Я с первого взгляда на пациента могу сказать, справится он с болезнью или нет.

Вопрос: Когда вы выходили из дома и потом, в машине, Кикуко не говорила ничего странного, загадочного?

Ответ: Странного? Кажется, нет. Не помню, чтобы было что-то такое, что показалось бы мне странным. А-а, нет, подождите. Сейчас я кое-что припоминаю. Тот день был очень жарким, а в доме толпилась куча людей, потому что шла подготовка к похоронам. Даже я, случайный человек, чуть не упала в обморок от жары внутри этого дома. Братья и соседи проводили ее до машины. Старший брат плакал. И вот мы поехали. Кикуко-сан долго смотрела через заднее стекло в сторону родного дома. Потом, откинувшись на спинку сиденья, устало закрыла глаза. И снова распахнула их широко-широко…

Вопрос: И что-то сказала, да? Вы помните, что она сказала?

Ответ: Помню каждое слово! Кикуко-сан, глядя прямо перед собой, глубоким голосом сказала: «Ну, теперь я тоже могу спокойно умереть».

ВЫСТАВКА

«Из тьмы во тьме погребенные» — так говорят о детях, которым не дано было родиться. На редкость точное выражение, вызывающее целую гамму чувств. В романе Сайкаку «История любовных похождений одинокой женщины» героине в один прекрасный день являются все ее нерожденные дети. Дети, которым она не дала появиться на свет.

«И вспомнила я о забавах, в которых провела весь год, и усмирила сердце свое, и, усмиренная, глянула вокруг, и вот, одетые в плащи из листьев лотоса, на лицах — маски детей, стоят девяносто пять или шесть и обвиняют меня бесхитростным своим плачем. „Верно, это убумэ — дети мои нерожденные“ — так думала я затаив дыханье, глядя, как плачут они, называя меня преступной матерью. Ведь если бы я не извела их, стали бы они детками, а теперь только и оставалось им, что печалиться о том счастье, которое прошло мимо. Но через несколько времени исчезли они, и следа не осталось».

Читая это место, я всегда вспоминаю еще одно старинное произведение, написанное якобы странствующими монахами. Древнее песнопение, один из стихов «гимна Момосака»:

Сто мер и еще восемьдесят

Воздадим за изобильные сосцы.

Ибо если не сегодня, когда?

Годы минуют, минуют столетия.

Этот на самом деле светлый и радостный религиозный гимн наполняет мою душу тьмою, и мерещатся мне невыразимо мрачные видения. Словосочетание «воздадим за изобильные сосцы» пугает меня самим своим звучанием, но не только. Ведь смысл этого стиха можно истолковать и так, что читаться он будет как приговор, как осуждение на вечные муки ада.

…Однако я собирался писать совсем не об этом.

Писатели тоже иногда изводят своих неродившихся детей, множа «из тьмы во тьму погребенные» произведения. Вроде уже что-то начало получаться, но так и не приобрело законченную форму, а уже заброшено автором. Но даже в таком, недописанном произведении обязательно есть хоть один герой.

У этого героя должны были быть какие-то знакомства и связи, но автор похоронил его, так и не добравшись до описания всех этих подробностей. Вот и остался наш герой в пустоте, и следовательно, такая вещь, как человеческое общество, для него не существует.

По правилам неореализма автор в первую очередь должен удовлетворить любопытство читателя по поводу того, чем живет герой его повести, но в связи с тем, что повесть была «погребена» еще на стадии «бесформенности» — то есть в том виде, когда она еще не может отвечать никаким требованиям, — понять, чем живет наш герой в этом бездушном мире, совершенно невозможно.

Единственное, что мы о нем знаем, — это то, что он одинок. Его одиночество очевидно. Можно даже сказать, что, кроме одиночества, у него нет никаких других качеств.

Тэйдзо Оба был как раз одним из таких героев. Я забросил повесть, героем которой он должен был стать, написав буквально две-три страницы. Но его имя — Тэйдзо Оба — пришлось мне по вкусу. Лучше всего, если имя героя повести имеет пошловатый привкус. Возраст героя — трудноопределимый, но не старше среднего. Внешний вид — невзрачный. Профессиональная принадлежность — неизвестна…

Иногда время словно поворачивает вспять, иногда — будто оступившись, обрушивается вниз, в такие моменты у меня даже кружится голова.

Например, летним вечером, когда прямо над ухом басовито и назойливо зудит комар и я убиваю его хлопком ладоней, — звук исчезает. И тогда происходит поразительная вещь — время, занятое звоном этого крошечного создания, обваливается и прерывается. Его невозможно вернуть и невозможно узнать, куда оно пропало.

Или настенные часы, которые вдруг начинают бить на первом этаже. Мои уши слышат их не потому, что стараются услышать. Бой достигает моего слуха сам по себе. И как только это происходит, я начинаю считать каждый удар. Но считаю не с того удара, на котором я начал слушать часы, а приблизительно подсчитав и прибавив пропущенные. Сейчас часы должны ударить в последний раз. Но они молчат. Я-то думал, что сейчас одиннадцать часов, а часы ударили только десять раз; или, может быть, я насчитал десять, а да самом деле они ударили одиннадцать?

Время резко прерывает свой ход и осыпается. Именно в такие моменты в меня вселяется Тэйдзо Оба. Видимо, где-то существует особое время — время «из тьмы во тьме погребенных». Вот оттуда и является ко мне Тэйдзо.

…Я, или, вернее, Тэйдзо, ведь он вселился в меня, завладел моим рассудком… итак, Тэйдзо приходит в себя и обнаруживает вокруг целый мир.

И в этом мире чего-то не хватает. Но мир этот невероятно огромен, и к тому же то, чего в нем не хватает, есть субстанция невидимая. Он лишен самых основ мироздания.

Когда Тэйдзо стоит лицом к лицу со своим миром, меня (или, точнее, то немногое, что осталось от меня внутри него) охватывает невыразимый ужас. У меня нет больше ни рук, ни ног. Все мои поступки теряют смысл, как теряет свои дни календарь.

Но этот ужас не бесконечен. Тэйдзо полностью вытесняет меня. А для него самого этот мир есть нечто само собой разумеющееся.

Однако не стоит думать, что «момент вытеснения» — это момент ужаса, и ничего больше. Моя ненависть разнообразна, но ненужный хлам под названием «жизнь» и «мечты» в конечном счете мешает мне быть уверенным в том, что эта ненависть и все остальное, что я свято храню в себе, суть подлинные вещи. И вот этот-то страшный момент (сейчас он закончится, и я исчезну) дарует мне стопроцентную уверенность в искренности моих чувств.

…Тэйдзо приходит в себя. Полдень. Он сидит на скамейке в городском парке. Конец апреля, на небе ни облачка, ярко светит весеннее солнышко, но небо кажется сонным.

Дорожки парка заполнены горожанами, фонтаны выстреливают в воздух струи шумной блестящей воды. Вечный спутник развлекающихся горожан — мелкий бумажный мусор — весело, словно маленькие дети, бегающие вокруг родителей, путается под ботинками у прохожих.

Проходят группы школьников с экскурсоводами. На набеленных щеках женщин, на желтых и красных воздушных шариках в руках детей, на бутылках с соком и лимонадом, выстроившихся ровными рядами в голубом жестяном ящике, который стоит на полке в киоске Управления токийскими садами и парками, на треугольных целлофановых пакетиках с уже слегка затвердевшей сладкой бобовой массой, — на всем этом лежит легкая весенняя пыль.

Пыль. Все вокруг — отчасти непритязательное, отчасти заносчивое — покрыто ровным слоем пыли. Какое счастье!

И никто из прохожих не обращает внимания на то, что рядом с ними сидит на скамейке такой опасный тип, как Тэйдзо. «А что в нем такого опасного?» — спросите вы. А то, что он абсолютно случайный человек. Его никто не упрекнет, если он вдруг начнет ходить по парку с плакатом «Отрави молодоженов! — девиз Кровавой недели». Хотя он и сам не станет заниматься такими глупостями. Но он твердо уверен в том, что ему все дозволено.

«Может, отрезать кому-нибудь ягодицы? — подумал Тэйдзо. — Просто так, для развлечения».

…Сигарета, которую он закурил, оказалась дырявой. Весь дым уходил через дырку. Словно нехотя, он бросил негодную сигарету на землю и закурил следующую.

Проржавевший фонтанчик с питьевой водой был слишком высок, женщине пришлось приподнять своего маленького сына, и теперь он, болтая в воздухе ногами, пил воду из фонтанчика. Маленькие потрескавшиеся губы пытались поймать неровную струйку воды. В результате вода залилась ему в нос. Мальчик заплакал. А кто бы не заплакал на его месте? Такая серьезная неудача.

Но вернемся к Тэйдзо… Вокруг было слишком светло, Тэйдзо чихнул.

Его мир был лишен основ мироздания, и поэтому — точно так же, как одноногий человек все время думает о потерянной ноге, — Тэйдзо не мог отделаться от навязчивых мыслей именно об этих основах, очень и очень далеких от уютной психологии повседневности. «Это нечестно, нечестно, нечестно, — повторил он несколько раз, грызя ногти. — Я из тьмы во тьме погребенный. Солнце обижает меня, тело мое пропитано запахом ночной тьмы и крови. В моей жизни нет необходимости. Найти бы того парня, который виноват в этом. Я улыбнусь и пожму ему руку. А вечером он узнает, что, пожимая мне руку, заразился моей болезнью. Узнав об этом, он убьет себя».

Тэйдзо встал со скамейки и пошел. До этого он чихнул, и теперь у него в носу отголоском побулькивал насморк.

На площади, окруженной высокой живой изгородью, царило оживление. В центре газона росло несколько пальм, а по краям газон был обсажен разноцветными тюльпанами. Фиолетовыми, желтыми, белыми, красными, светло-зелеными…

Немного в стороне от маленькой таблички с надписью «Префектура Ямагата» цветут нежно-сиреневые тюльпаны «Уильям Копленд». А у таблички с надписью «Префектура Ниигата» бросают им вызов ярко-алые и светло-зеленые «Прайд-оф-Гарлем».

А вокруг снуют клерки, родители с детьми, многие ходят с фотоаппаратами наперевес, буквально касаясь друг друга плечами.

«Вот если бы они все разом вдруг заметили, что я существую…»

…Если бы это произошло, то сейчас здесь никого не было бы. Тюльпаны, наверное, цвели бы себе, как и раньше, но на залитых полуденным солнцем дорожках парка не осталось бы ни души.

«Либо я, либо они — третьего не дано. Стоит им меня заметить, как они сами тут же и исчезнут. Прекратят свое существование. А вдруг не прекратят? Вдруг попытаются снова не замечать меня, чтобы я исчез?.. Впрочем, мы еще посмотрим, кто кого. Они живут внутри заведенного порядка. Мелочь какую-нибудь из лавки стащить и то не могут. А я… В моей жизни нет необходимости. Даже если я убью кого-нибудь, мне ничего за это не будет. Я, как приговоренный к смертной казни, могу делать все что угодно. Все что угодно…»

Он остановился, подставил ладони солнцу. Человеческая рука устроена очень просто, но вместе с тем очень функционально. По крайней мере она не настолько гротескна, как, например, человеческое ухо. Толстая кожа ладони прорезана крохотными морщинками, под кожей — тонкий слой нежного мяса. И все то, что называется злом, делается этими вот руками.

…Под деревом белела пошлая гипсовая статуя, изображающая обнаженную женщину.

Тэйдзо оторвался от созерцания своей ладони. Рука была, без сомнения, чем-то посторонним. Невозможно смириться с тем, что, оставаясь частью его тела, рука существует сама по себе.

…Пошлая гипсовая женщина стояла под деревом в окружении маргариток и маков. Она вся сияла белым. Казалось, что ее высохшая гипсовая кожа покрыта толстым слоем белил.

Тем не менее, похоже, эта штука вполне отвечает здоровым вкусам здешних горожан. Симпатичный папаша фотографировал своего десятилетнего мальчика, поставив его прямо перед статуей.

— Сынок, сдвинься немного вправо. Стоп-стоп-стоп. Слишком много. Давай обратно влево. Совсем немножечко. Вот так. Молодец! Теперь не двигайся.

«Как странно, что я так отчетливо слышу все, что он говорит, — подумал Тэйдзо. — Каждое произнесенное слово, такое осмысленное, поучительное, указывающее и упорядочивающее».

Тэйдзо пошел дальше.

На скамейке у большой клумбы сидели в ряд четыре призывника. Один из них сплюнул. Слюна, похожая на молодую чистую сперму, на мгновение блеснула в воздухе и упала на землю.

…Откуда-то доносится музыка. Вернее, обрывки музыки. Они доносятся со стороны густой рощи.

Тэйдзо подумал, что начался концерт на Летней эстраде. Он свернул на тропинку, петляющую между деревьев. На сцене — пустота. Круглое, ничем не заполненное пространство было прижато сверху полусферическим навесом, опиравшимся на некоторое количество тонких колонн.

С небольшого холма сразу за Летней эстрадой была видна открытая выставочная площадка, поблизости от которой красовался столб с громкоговорителем. Именно из него раздавалась эта пыльная скрипучая музыка. Впрочем, она неожиданно прервалась, и громкоговоритель произнес следующее:

— Господин Морита из Министерства промышленности и торговли. Господин Морита из Министерства промышленности и торговли. Вас ждет господин Ямакава. Пожалуйста, подойдите к главному входу.

Тэйдзо уселся на одну из деревянных скамеек, ряды которых полукругом расходились от Летней эстрады.

Он не имеет к этому никакого отношения. Он не «тот, кто женщиной рожден», как у Шекспира в «Макбете». На скамейках тут и там сидели студенты, служащие, женщины, дети, лежали бродяги, накинув на себя извечные лохмотья; три уборщицы в белых фартуках и платках сидели рядком и оживленно о чем-то разговаривали, дети играли в салочки, перепрыгивая со скамейки на скамейку… короче, все это не имело к Тэйдзо никакого отношения.

«Даже если я удавлюсь, то через секунду снова оживу. Это уж точно, — подумал Тэйдзо. — И если пулю в лоб себе пущу — все равно воскресну».

Можно было бы проделать что-нибудь в этом роде перед здешней публикой и заработать кучу денег… Но он тут же оставил эту затею. Слишком уж это было по-детски.

Люди садились, вставали, лениво прохаживались взад-вперед. Никто не видел Тэйдзо. Никто не догадывался о его существовании.

Молодая нежная хвоя кедра, тянувшего свои ветви к Летней эстраде, казалась покрытой тонким слоем светло-зеленого снега. Голуби, как грязные колченогие мыши, сновали между скамеек у людских ног, беспрерывно покачивая своими круглыми головками. На их шеях топорщились перья цвета маслянистой сточной воды. Иногда, прижав свои красные лапки к животу, голуби веерами разворачивали крылья и перелетали с места на место над самой землей.

Среди праздной толпы Тэйдзо остро ощущал свою чужеродность, он чувствовал себя твердым речным камушком, подмешанным в вареный рис. Если такой камушек вдруг попадет на зуб, люди негодуют, но если он на зубы не попал, а сразу устремился в глотку, то его проглатывают и даже не замечают.

В такие моменты Тэйдзо обычно начинал притворяться перед самим собой, что его занимают какие-то повседневные мелочи.

«Главное не забыть! По дороге домой нужно купить в канцелярской лавке три красных карандаша. Еще позвонить Одаваре и поблагодарить его за запеченного в чешуе морского карася, которого он мне прислал. А завтра в шесть часов я встречаюсь с Савамурой в забегаловке, позади часового магазина на улице Г. Не забыть отдать ему книги. Перед тем как выходить, надо будет проверить, не протерлись ли носки на пятках. И еще — обязательно зайти в аптеку за лекарством от желудка, купить упаковку в сто таблеток…»

Как назло, он не взял с собой блокнот. И через пять минут он забудет все, что собирался сделать. А даже если и забудет? Кому от этого плохо? Он в жизни не встречал никакого Одавары. И никто ему не присылал морского карася. И никаких встреч в обозримом будущем не предвидится. Чужих книг у него нет, и вполне возможно, что и желудка тоже нет, хотя насчет желудка трудно сказать что-то определенное.

…Как бы то ни было, деревья в парке уже окутались молодой листвой, мирно светило солнышко, скамейки полукруглыми рядами расходились от пустовавшей сцены.

Интересно, почему эти люди не сидят к сцене спиной? Наверное, они поворачиваются лицом к эстраде просто по привычке, ну, или, может быть, от лени… Круглая сцена была абсолютно пустой. Но все сидели, обратив лица к эстраде, словно внимая какой-то несуществующей музыке.

Сейчас что-то произойдет! Да, сейчас на самом деле что-то происходит. Где-то в недрах мегаполиса вспыхивает пожар, люди гибнут в аварии, убийца лишает свою жертву жизни, совершается крупная кража, а в дальних странах под ударами снарядов один за другим падают на землю солдаты. И единственный, кто не имеет к этому никакого отношения, — это Тэйдзо.

А здешняя публика, несмотря ни на что, сидит на скамейках с глупыми, довольными лицами. Одна из уборщиц чешет бок. Наверное, комар укусил.

У подножия холма на лужайке у выставочной площадки трепетали разноцветные флаги. Над рядами домов, по ту сторону парка, в мутном воздухе висел немного наискосок рекламный воздушный шар.

Громкоговоритель выплевывает в сонное небо свою скрежещущую музыку. Вслед за вальсом заводит пошловато-печальную модную песенку.

Тэйдзо снова встал со скамейки. Пошел куда-то. Смешался с толпой, и она медленно понесла его в сторону выставочной площадки.

— Вот бы завтра такую погоду…

— Он парень-то не вредный. Он такой.

— Значит, вы уже все оформили?

— У меня просто слюнки текут.

— Вот дерьмо! Я так и знал.

— Но он действительно так думает. Я не вру! Он мне сам об этом говорил.

— Знаете, когда я была студенткой…

— Ну прекратите же меня дразнить, противный!

Обрывки разговоров навязчиво лезли ему в уши. Яркая, пестрая россыпь слов. Погода! Оформить! Слюнки! Студентка! …Все они такие значимые. В каждом скрыт, должно быть, важный для кого-то смысл.

Круглая выставочная площадка была обнесена высокой загородкой из дюралюминия.

На входе, и справа и слева, стояли две огромные вазы с цветами, на стене через каждые два метра висели флажки: коричневые, зеленые, синие, желтые. Налево от входа была стоянка. Там, возбужденно поблескивая, стояли в ряд несколько автомобилей и мотороллеров. Огромные буквы плаката, висевшего внутри, можно было прочесть даже снаружи: «Многоотраслевая транспортная промышленность…» Здесь выставлялись новые автомобили и запчасти для самых разных моделей.

Тэйдзо вместе со всеми прошел в ворота выставки.

Пространство вдоль загородки было разбито на множество отдельных секций. Над самой ближней к входу секцией висела табличка с числом 660. Достаточно было взглянуть на эту табличку, чтобы понять, сколько здесь собралось народу. В центре площадки стояли самые новые модели. Дети, не переставая, давили на клаксоны.

Площадка была окутана пылью, поднятой множеством ног. Пыль потихоньку оседала на новые автомобили, отчего их покрытие утратило свой свежий блеск. С удовлетворенными, серьезными лицами люди слонялись по площадке, останавливаясь то тут, то там, чтобы прочесть рекламную брошюру с объяснениями.

Тэйдзо, задевая встречных плечами, подобрался наконец поближе к одной из секций. Здесь были разложены блестящие стальные детали, разрезанные поперек и выставившие напоказ свою искусно выполненную сухую анатомию. Рядом были поясняющие таблички:

16005 диск

RH 6 дюймов диск

R 8 дюймов диск

R 17 дюймов диск

L600G диск

LG обод

7 дюймов обод

Диски и ободы для автобусов и грузовиков должны выдерживать гораздо большую нагрузку по сравнению с колесами легковых машин, поэтому для их изготовления используются высококачественные материалы.

В следующей секции под табличками типа: «Передние фары, выполненные в соответствии с международными стандартами» или «Известные по всей Японии сиденья для автобусов фирмы „КОИТО“» — были разложены сделанные по последнему слову техники фары и сиденья, от которых захватывало дух.

«Тормозная накладка»… «фрикционная накладка муфты»… здесь было бесконечное множество запчастей, щеголявших друг перед другом своими названиями. Энергичный молодой человек в рабочем комбинезоне громко объяснял что-то одному из посетителей, слегка одуревшему от выхлопных газов всех этих профессиональных терминов.

Тэйдзо поплелся дальше. У него давно уже торчал в ботинке гвоздь. Только раньше этот гвоздь ему не мешал, а тут вдруг словно опомнился, проявил свою зловредность и теперь почти на каждом шагу больно колол его в пятку.

Тэйдзо дошел до середины зала, остановился у полукруглого заборчика, за которым была разбита клумба с фиалками. На большом стенде позади клумбы висела большая красивая схема, озаглавленная «Как делают автомобили».

Как делают автомобили… Ну, и как же?.. Тэйдзо пристально рассматривал схему. Из мелких деталей складывался мотор, колеса крепились к корпусу, и вот уже в правой части рисунка маленький синенький автомобильчик готовился выехать на улицу из белых ворот маленького домика с красной крышей, возле которого цвел прекрасный садик.

Тэйдзо решил прочитать схему наоборот, потому что счастливый маленький автомобиль и вся разноцветная идиллия вокруг показались ему абсолютно нереальными, чем-то таким, во что невозможно поверить.

В результате у него получилось вот что: голубая легковушка сперва лишилась корпуса, потом осталась без колес, потом рассыпалась на отдельные мелкие части, которые в свою очередь распались на еще более мелкие части — с левого края на схеме была изображена кучка разнокалиберных деталек. Все эти шестеренки казались такими же случайными, как маленькие речные камушки, с той только разницей, что они были сделаны из железа. Стоило снять заклепку, и они рассыпались железной росой. Как будто эти упрямые детальки только и мечтали о том, чтобы разлететься во все стороны. Они словно забыли, что единственная причина их существования — это неуклонное служение логике. В них чувствовалась беспримесная, пугающая свобода. Шестерни с заклепками поблескивали, готовые в любой момент разлететься по сторонам, рассыпаться в железный прах.

На стенд пеленою упала темная тень, заслонила схему. Тэйдзо поднял глаза к небу — на месте солнца теперь висело рыхлое облако. Но небо вокруг облака все так же голубело. А вокруг Тэйдзо… Он оглянулся — в радиусе пяти метров не было ни души.

Смешавшись с толпой, шагает не спеша убийца, держит руку в кармане. У него над головой голубое небо, под ногами — пыльная земля. Присев на корточки, он кормит голубей…

«Довольно драматично все складывается», — подумал Тэйдзо, продолжая неторопливый шаг. Как получилось, что в настоящем он не имел ни к чему отношения, а в прошлом был крепко-накрепко связан с другим человеком, с убийцей?

Кругом шум и гам, скрежещет громкоговоритель, гудят клаксоны, и он ходит, шаркая ногами, посреди этого городского праздника, где всё бесплатно. Только и всего. Приложив руку к щеке, Тэйдзо цокает языком. На щеке — она и сюда добралась — тонким слоем лежит пыль.

«Я все-таки это сделаю. Выйду из себя. Закричу…» Однако ему не с кем поговорить, и он продолжает молчать. Вот автомобиль новой модели стоит, обнесен белым заборчиком. С пассажирского места в окно выглядывает розовый целлулоидный пупс.

Тэйдзо увидел за заборчиком нечто очень странное. Видно, кто-то счел это подходящим украшением: на белой крыше автомобиля стоял аквариум в форме куба. За стеклом скалы, песок, водные растения — самый обычный аквариумный интерьер. Три рыбки — белые с красным, одна — черная с белым. Они плавали, поводя своими хрупкими, как фарфоровая ваза, плавниками.

Кому же это пришло в голову: посреди суматохи автомобильной выставки украсить автомобиль стеклянным кубиком? Кому пришло в голову налить в кубик воды и посадить туда рыбок? Выходит, в мире и правда существуют такие вещи, как неосознанное зло или неосознанное добро… Мысль об этом чаще всего приходит в голову именно в такие моменты.

Тэйдзо еще раз взглянул на аквариум. Можно было постоять и поразглядывать его подольше — времени у него было предостаточно, солнце все так же щедро дарило свой свет. Но он не стал смотреть, развернулся и ушел. И растворился в толпе все прибывающих и прибывающих на выставку людей…

Тэйдзо скрылся из виду, растворился среди толпы… Я облегченно вздохнул. Достал сигарету, прикурил. При свете дня огонек спички был почти не виден. Спичка потухла, и я, как всегда, отправился на прогулку по ярким полуденным городским улицам.

ДУША ГОР

1

В наши дни много чего говорится о проблеме развития энергетических ресурсов. Некоторые люди считают, что иностранные кредиты на эти цели во многом способствуют колонизации Японии западными странами. При этом, как ни странно, мало кто знает, что большинство плотин, построенных в Японии до войны, тоже были воздвигнуты на «западные» деньги. Чтобы поднять гидротехническую промышленность, представители энергетических компаний ездили тогда в Америку оформлять заем на общую сумму в триллион и сколько-то сотен миллиардов йен.

Так что проблема выплат по задолженностям гидротехнической промышленности, которую теперь обсуждают все кому не лень, возникла отнюдь не сегодня. Более того, были люди, вся жизнь которых крутилась вокруг этой проблемы и которые сделали себе на этом не только имя, но и солидный капитал.

Минэкити Кувабара родился в одиннадцатый год правления императора Мэйдзи[17], в городе Исэ, в семье лесопромышленника.

С детских лет Минэкити подолгу пропадал в горах и был не понаслышке знаком со всеми породами деревьев, древесиной которых торговал его отец. Он легко мог вскарабкаться по любому стволу, и его цепкие, как у обезьяны, ступни были такими жесткими, что могли без малейшей усталости выдержать путь по горным тропам и в десять, и в двадцати ри.

В тот год, когда мальчик пошел в школу, отец взял его к себе в работники. Минэкити тогда уже ходил в горы с топориком и мог, дотронувшись до ствола дерева, сразу назвать его цену.

С двадцати лет он рубил лес в верховьях Исудзу-гава, сплавлял его по реке и заработал на этом столько денег, что у отца его от удивления округлились глаза. Тогда-то Минэкити и прославился своим безудержным кутежом в борделях Исэ. В те золотые времена молодежь еще не знала утонченных забав — связав соломенной веревкой десятерых женщин, он переходил из пивной в пивную, таская всю компанию за собой.

Ежели какая-то гора приходилась ему по душе, Минэкити отправлялся туда валить лес. И вскоре в округе Исэ не осталось ни одной горы, которой бы он не знал как свои пять пальцев. И Минэкити, с детства не особо сильный памятью, впоследствии превратился в человека, которого про какую деревню на карте ни спроси, он, не сходя с места, расскажет, что там за лес и сколько его там растет.

С детских лет Минэкити очень любил играть в го. В горы всегда брал с собой игральную доску, которую сам же и сделал из побитого при сплаве дерева, садился у мшистого подножья криптомерии и начинал игру с кем-нибудь из рабочих. Бывало, дождь льет как из ведра, а Минэкити сидит неподвижно — ход обдумывает. Струи дождя со всей силы хлещут по игровой доске, и вот самая сильная сдвигает одну из игральных костей. А Минэкити, даже не заметив, что его противник давным-давно сбежал от дождя в укрытие, грозно кричит: «Куда двигаешь, мой ход!»

В тридцать два он был горячим сторонником передачи императорских лесных хозяйств в частные руки, подал императору петицию с требованием перепоручить заботу о горных лесах жителям его родной деревни и даже отправился за ответом к императорскому министру Хатано, да только дальше порога его не пустили.

В десятые годы правления Тайсё[18], к тому моменту, как Минэкити исполнилось не то сорок пять, не то сорок шесть, он владел огромным лесом в префектуре Гифу. Люди звали его «лесным царем». Именно тогда был разработан план строительства плотины на реке Сёгава.

2

Река Сёгава, которая считается одной из трех самых быстрых рек в Японии, течет меж крутых берегов, и дно ее напоминает по форме узкий желоб — вроде тех, в каких со времен императора Мэйдзи растирали тяжелым диском целебные травы. Это дно повторяет очертаниями лодочное и как нельзя больше подходит для лесосплава. У лиственных пород, таких как бук, дзельква или каштан, древесина разбухает от воды, становится тяжелой как камень и ложится на дно. В плот их не свяжешь, вот и остается пускать по реке ствол за стволом. Если дно похоже на желоб, а течение стремительное, как у Сёгавы, то даже тяжелые затонувшие стволы перекатываются на стремнине по дну и доплывают до низовья. Этот сплавной лес в тех краях называют коро.

Ниже по течению Сёгавы, которая потом несет свои воды дальше, на север префектуры Тояма, находится деревянное строение, похожее на большой амбар. Оно стоит прямо посреди воды, которая свободно протекает сквозь него, оставляя внутри свою ношу, Из амбара стволы коро сплавляются по отводным каналам прямиком в лесохранилище.

Плотину было решено построить в местечке Комаки, расположенном неподалеку от деревни Хигасияма-ми в районе Восточного Тонами префектуры Тояма. За проект отвечала компания «Сёгава-Гидроэлектро», впоследствии влившаяся в Единую японскую электросеть. Строительство должно было начаться в четырнадцатый год Тайсё, и длинные руки скупщиков уже потянулись к владениям зажиточных крестьян из окрестных деревень.

Водоразделы двух рек — Нагара-гавы на юге и Сёгавы на севере — проходили по границе между Хибой и Мино. С давних пор люди говорили, что в Хибе на горе Такаяма молодая рыба вся ядовитая и что есть ее нужно не раньше, чем пойдет от нее запашок, не то можно сильно повредить здоровье. В тех местах люди в основном питались просом, а когда кто-нибудь готовился отойти в мир иной, клали горсть рисовых зерен в бамбуковую плошку и гремели у умирающего над ухом, приговаривая:

— Эй, слышишь? Это рис.

И он в ответ:

— Это рис? Спасибо вам, мои хорошие. — И, просветленный, умирал. Такие вот были времена.

И новорожденных тогда убивали, а если какая женщина не могла убить своего ребеночка, то такую называли трусихой. Убивали детей так: надо было смочить в воде сто листов бумаги и наклеить их младенчику на лицо, отчего он задыхался и умирал. Сто листов бумаги стоили четыре сэна — деньги, которые по тем временам были далеко не у всех.

Но компания «Сёгава-Гидроэлектро» даже и не собиралась хоть что-то подкинуть этим честным беднякам. Переговоры с местными землевладельцами о купле-продаже земли уже шли полным ходом, а никто из бедняков даже не знал о том, что их ждет.

И вот тут на сцене, в новом качестве народного трибуна, появился Минэкити, но двигало им вовсе не чувство социальной справедливости. Просто за свою жизнь Минэкити настолько сроднился с лесом, что его восьмилетняя битва за компенсации (тяжба, известная также как «Дело о реке Сёгава») была своего рода проявлением физиологического эгоизма человека, выросшего в горах.

3

Предполагалось, что высота плотины составит 280 сяку[19], и затоплена будет земля на 7 ри вверх по течению. Это означало, что коро больше не поплывет в низовья и горные деревни на протяжении 30 ри вдоль реки вымрут от голода. Дерево, после того как оно простоит определенное количество лет, надо срубить, а на его месте посадить новое — если горный лес оставить расти сам по себе, он застаивается и начинает гнить. Нужно было спасать Сёгаву с ее уникальным дном от строительства плотины. Да и рыбакам плотина тоже была помехой — из-за нее лосось не мог идти вверх по течению на нерест.

Крестьяне всеми силами пытались помешать строительству, но что могла их неорганизованная толпа против мускулистых строителей с их динамитом? Кроме того, поскольку работы проводились с разрешения чиновников префектуры, то, случись что, и на защиту строительной компании тут же встали бы полицейские. Деньги, правоохранительные органы, динамит, рабочие — все они были за плотину.

Перед тем как отправиться на прием к префекту Минэкити Кувабара в качестве репетиции провел несколько публичных лекций, на которых открыто критиковал «Сёгава-Гидроэлектро» и администрацию префектуры. Лекции чаще всего заканчивались грозными криками стражей порядка: «Мы прерываем лекцию! Всем разойтись!».

Минэкити обожал читать лекции (обычно это бывали пространные, полные архаизмов выступления) и до этого уже несколько раз по собственной инициативе произносил речь в поддержку правительства на заседаниях партии консерваторов. Одобрительные возгласы и аплодисменты, свидетельствующие о том, что публика разделяет его мнение, были для него верхом блаженства. Он ни разу не усомнился в искренности своих слушателей. Минэкити, который запросто мог играть в го с проливным дождем, во время своих лекций чувствовал, что сливается с публикой в единое целое. Обычно он начинал выступление с того, что больше всего его раззадоривало, и, неудержимо распаляясь сам, постепенно заводил аудиторию, однако это ни в коем случае не было заранее продуманной стратегией.

Минэкити собрал несколько сот крестьян из горных деревень и под соломенными знаменами[20]двинулся подавать прошение министру сельского хозяйства и лесной промышленности. Деревенские старосты и члены деревенских советов, поддавшись общему настроению, тоже присоединились к походу. Все путевые расходы, включая питание, Минэкити оплатил из своего кармана.

Когда же его ходатайство не было удовлетворено, он обратился в административный суд с жалобой и требованием аннулировать решение о строительстве плотины. И тут ему понадобилась огромная сумма денег.

Как раз в это время в округе появился некто Тобита, произошло их роковое знакомство — Минэкити нашел лучшего друга и одновременно обрел заклятого врага.

Трудно было найти другого настолько непохожего на Минэкити человека. Минэкити был смугл и налит силой, а Тобита — белокож и изнежен. Голос у Минэкити гремел как гром, а Тобита пищал как комар. В разговорах Минэкити любил четкость и ясность, а Тобита выражался так запутанно, что невозможно было понять, о чем он говорит, к чему клонит. Минэкити от возбуждения краснел, а Тобита не краснел никогда и неизменно ходил в свежих шелковых одеждах.

Когда Тобита впервые встретил Минэкити, он сразу угадал в нем жертву, — жертву, которая останется со своим мучителем до конца жизни. Минэкити же, взглянув на странного человечка, подумал, что тот, пока непонятно, чем именно, но может ему пригодиться.

Тобита дал Минэкити слово, что одолжит для него денег у Тюбээ Кураи. Тюбээ Кураи был самым известным ростовщиком во всей Японии. Минэкити не поверил Тобите.

И тем не менее до сих пор остается загадкой, что же наплел Кураи Тобита, — ростовщик раз за разом продолжал давать деньга на эту бессмысленную битву за компенсации. Через Тобиту Кураи встретился с Минэкити, и они немедленно подружились. Каждый раз, когда возникала потребность в деньгах, Тобита, как челнок, сновал туда-сюда между Гифу, где жил Минэкити, и Кобэ, где жил Кураи. За восемь лет тяжбы в общей сложности ростовщик ссудил Минэкити восемь миллионов йен, то есть на нынешние деньги примерно три миллиарда.

По подсказке Тобиты Минэкити отозвал свою безнадежную жалобу из административного суда и подал жалобу в Осакский мировой суд с требованием о выплате компенсации в размере десяти миллионов йен.

4

И что же Минэкити получил в конечном итоге? Ничего, кроме гигантского долга.

Что касается жалобы, то посредником между сторонами выступил министр внутренних дел, в результате чего стороны пришли к взаимному соглашению: весь уже срубленный лес купит электрическая компания, а что до лососевого нереста, то строители пообещали прорыть сбоку от плотины специальный канал, по которому рыба сможет подняться в верховья реки. Если же посмотреть на все с точки зрения простого потребителя электроэнергии, то, во-первых, из-за того, что по вине судебной тяжбы строительство дамбы сильно затянулось, а во-вторых, из-за того, что компанию обязали выплатить крупную компенсацию, цена за киловатт-час поднялась в пять раз: с восьмисот до четырех—пяти тысяч йен.

Жители горных деревень, кроме компенсаций, получили от электрической компании хорошие дороги и теперь могли перевозить срубленный лес по суше. Так что они лишнего шума не делали.

Но до того, как все это произошло, было много чего другого.

Началось с того, что Тобита обратил свое благосклонное внимание на электрическую компанию, дела которой круто шли в гору, и снял все пенки, до которых дотянулся. Он сосватал свою дочь за начальника проектного отдела, получил доступ к служебной информации, быстренько скупил земли, на которых компания планировала расширяться, и, когда подошло время, продал их компании втридорога.

Примерно в то же время Минэкити открыл свою собственную фирму «Кувабара лесопромышленность» и назначил Тобиту управляющим. Тобита тихой сапой прибрал землю Кувабары к рукам и продал ее электрической компании за три миллиона йен. Деньги, разумеется, присвоил себе.

Узнав об этом, Минэкити пришел в бешенство: швырял и ломал все, что попадалось под руку. Сначала разбил об пол телефонный аппарат, потом чернильницу. А потом за день собрался и уехал в Токио.

Он поехал подавать ходатайство в Министерство сельского хозяйства и лесной промышленности. Консерваторы во главе с Инукаи — они тогда были у власти — покровительствовали его фирме.

Минэкити не мог просто так сидеть в приемной и ждать своей очереди. Он то и дело вскакивал с места и начинал ходить из угла в угол. Когда министр показался на пороге кабинета, Минэкити встретил его словами:

— Меня предали. Арестуйте, пожалуйста, предателя!

— Я не полицейский, — ответил ему министр.

— Ну хоть чем-нибудь помогите. Партия от этого в убытке не будет, — надтреснутым голосом просил Минэкити.

Откровенно говоря, Минэкити обожал публичные скандалы и был страшно доволен, что нашелся повод покричать во весь голос в приемной министра.

В результате всего этого Тобита, прибывший в Токио вслед за Минэкити, был задержан на станции Акабанэ и прямиком из спального вагона отправлен в полицейский участок. Однако во время допроса ему благодаря его невероятному таланту удалось умилостивить следователя. И в протокол рассказы о его махинациях не вошли.

А потом был инцидент Пять-Пятнадцать[21] — убийство премьер-министра Инукаи морскими офицерами. Во главе объединенного Кабинета министров встал Макото Сайто.

Положение Минэкити сильно ухудшилось, новый Кабинет активно поддерживал энергетические компании, к тому же Тюбеэ Кураи по какому-то мелкому делу был арестован и помещен в тюрьму Сигатани.

Руководство фирмы «Кувабара лесопромышленность» слишком много времени и сил тратило на разбирательства по поводу компенсаций и совсем запустило дела, акции резко упали в цене и не приносили никаких дивидендов. Большая часть акций была заложена у Кураи для погашения долга. Но каким образом удавалось закладывать ему эти ничего не стоящие акции? Дело в том, что Минэкити выставлял их на внебиржевой рынок.

Делалось это так. Минэкити через компанию ценных бумаг посылал владельцу акций, то есть себе самому, открытку, в которой писал, что купит акции по 30 йен за штуку. После того как от владельца приходил положительный ответ, считалось, что рыночная цена для акции установлена. После чего Минэкити шел с бумажкой из компании ценных бумаг к Кураи и предъявлял ему ее как доказательство того, что вчера десять акций были проданы по 30 йен за штуку. Поэтому-то Кураи и брал у него эти акции, однако платил за каждую не тридцать, а пятнадцать йен.

Как только Кураи вышел из тюрьмы, Тобита пришел к нему с визитом вместе с каким-то важным высшим чином из электрической компании. Кураи был в плохом настроении и, наслушавшись рассказов Тобиты, принялся заодно с последним честить Минэкити на чем свет стоит. Оказывается, Кураи только делал вид, что не замечает обмана, и брал у Минэкити акции, прекрасно понимая, что они ничего не стоят. Видимо, в начале правления Сёва[22] все еще была выгода в том, чтобы слыть «хорошим малым».

Но теперь времена изменились, и Кураи внимательно и с удовольствием выслушал предложение высшего чина выкупить у Кураи все никчемные акции Кувабары. И таким образом, через посредничество Тобиты большая часть акций «Кувабара лесопромышленность» перешла к электрической компании.

И вот состоялось очередное собрание акционеров. Все руководство, начиная с самого Минэкити, было освобождено от своих постов — «Кувабара лесопромышленность» теперь полностью подчинялась электрической компании. Минэкити потерял то, ради чего много лет назад затевал свою тяжбу.

5

Заседание акционеров окончилось, все двинулись, к выходу, и в этот момент Тобита с мягкой улыбкой подошел к Минэкити. Минэкити потемнел лицом и, не проронив ни слова, вышел в коридор, однако Тобита не отставал. Некоторое время они шли рядом, плечо к плечу. У Тобиты была такая привычка — пристраиваться к кому-нибудь и, как вода, бесшумно течь рядом.

— Слушай, — наконец сказал Тобита. — Давай мириться.

Минэкити ничего не ответил.

— Я понимаю, что ты сейчас сердишься на меня, но посуди сам, в конечном итоге тебе никакого убытка не будет. А что касается твоего долга Кураи — не беспокойся. Я что-нибудь придумаю.

Минэкити, все так же храня молчание, покраснел и, похоже, хотел было оттолкнуть Тобиту плечом, но вдруг резко развернулся и быстро выбежал на улицу.

И вот тут-то, через несколько месяцев после памятного заседания акционеров, в дело неожиданно вмешался министр внутренних дел, и ходатайство Минэкити наконец-то было удовлетворено. Но сам Минэкити в это время в одиночестве бродил по горам.

В тот день, когда состоялось заседание акционеров, жена вышла встречать Минэкити у дверей и страшно испугалась, увидев, что он перестал говорить. Минэкити, не заходя в дом, отправился в сад, и не успел никто из домашних его остановить, как он уже забрался на раскидистую дзелькву. Оседлав ветку, пятидесятилетний мужчина плюнул в ту сторону, где находилась его компания, и, обратив лицо к небу, зарычал:

— Вот ведь ур-род! Вот ур-род!

На другой день, когда Минэкити заявил, что уходит в горы, жена не сказала ни слова поперек. Ведь муж в свое время ушел в горы на следующий же день после их свадьбы и два года не возвращался, так что ей было не привыкать.

После долгой разлуки Минэкити обходил теперь не спеша свои горы. Глядя на посаженные несколько лет назад и вытянувшиеся теперь стройные криптомерии, он не мог удержаться от слез. Зашел в самую глубь этого высокого леса, сел на мох и долго оставался в одной позе, не двигаясь с места.

Деревья стояли вокруг него и молчали.

И Минэкити молчал вместе с ними. Молчал и сливался с древесными душами, пытаясь расслышать и понять их слова.

Он вдруг подумал, что все, что делалось за последние восемь лет, делалось по наущению лесных бесов, и теперь, когда стало ясно, что он жестоко ошибся, молчание застывших вокруг него деревьев показалось ему предательством. Люди, которые читали древние легенды о просветленных, сказали бы, что в этот самый момент Минэкити находился на грани прозрения, а даже если и нет, то по крайней мере он очутился в материнских объятьях природы, слился с ней на мгновение.

Но это минутное прозрение не принесло ему ничего, кроме разочарования.

Раскрутив маленький топорик, который взял с собой в горы, Минэкити, обезумев, принялся наносить удары направо и налево, разя без разбора все окружавшие его стволы. С дикими воплями носился он между деревьев, пока не начал задыхаться от быстрого бега. А когда перевел дух и пришел в себя, сердце его наполнилось желанием мстить. Если мир так подло предал его, то ему ничего не остается, как предать мир. Он решил, что в той жизни, которая ему осталась, он никогда больше не будет ни с кем откровенен. Минэкити никак нельзя было назвать легкоранимым, но теперь в его сердце зияла рана, и он стеснялся своего простодушия и искренних чувств.

6

Тобита любил изысканную одежду и изысканную еду. В Хиде на горе Такаяма он построил себе огромный дом, который люди прозвали «Дворец Тобиты», но жил не в этом доме, а на вилле в Каназаве. Во дворце же жила его жена, с которой он давно рассорился. Жена иногда совершала верховые прогулки на белой лошади. Будучи женщиной не робкого десятка, она, сидя в дамском седле, заставляла лошадь брать препятствия метровой высоты.

Тобита на своей вилле собирал антиквариат и утварь для чайной церемонии. В его саду стоял чайный домик — копия старинного восьмиоконного павильона Хассоан[23]. В Каназаве процветал особый, не похожий на другие стиль театра Но. Тобита нанял себе учителя из школы Хосё-рю[24]и благодаря своим огромным деньгам сыграл заглавную роль в «Додзёдзи»[25], донельзя испугав зрителей невероятным темпом представления. Тобита не собирался отступаться от Минэкити. В конце концов, в его личной пьесе Минэкити был персонажем, без которого главный герой просто теряет свою значимость. Надо было заставить Минэкити и дальше играть свою роль. Тобита понимал, что, после того как проблема компенсаций была решена, преданная служба в электрической компании не принесет ему никакой выгоды. Он решил подзаработать на аренде своих земель и развернул бурную деятельность, пытаясь, заманить к себе прядильный завод.

Для того чтобы заработать на плотине, нужно было как можно сильнее запутать проблему компенсаций. До начала строительных работ электрическая компания не скупилась на деньги. Тем не менее, для того чтобы круг замкнулся, был необходим такой человек, как Минэкити. Разузнав через своего зятя из проектного отдела, где компания собирается строить другие плотины, Тобита разработал план обогащения — в районе каждой стройки надо было организовать требование компенсаций и, выступив в роли посредника, как можно туже набить себе карманы.

После «Дела о реке Сёгава» на Минэкити висели огромные долги. Если бы он по-честному собрался вернуть своему кредитору долг, то ушли бы от него все его горные леса, и остался бы он ни с чем. И Тобита предложил взять на себя выплату долга, но выплачивал при этом только проценты, а начальная сумма так и оставалась невыплаченной. А Минэкити так и оставался навечно привязанным к Тобите.

По природе своей Минэкити был бойцом, он не мог удержаться и не попасть в эту ловушку, и Тобита, который за восемь лет прекрасно его изучил, понимал это, как никто другой.

И вот когда наконец в деле Минэкити была поставлена последняя точка, Тобита нагрузил свою машину горой подарков, перевалил через гору Белую и приехал в Гифу, прямиком к дому Минэкити.

Этот летний день выдался особенно жарким. Минэкити спал. Тобита думал, что ему придется долго оббивать порог, но вместо этого его тут же провели во внутренние комнаты.

В коридоре жена Минэкити сказала ему:

— Вы знаете, он недавно заснул и пока не проснулся. Вы уж извините… Вот сюда, пожалуйста.

Тобита зашел в комнату. В полумраке, на просторном помосте из палисандрового дерева, размером в двенадцать татами, спящий казался тюленем. На нем не было ничего, кроме матерчатой набедренной повязки. Уже потом Тобита узнал, что в жаркие летние дни Минэкити всегда после обеда любил поспать на помосте из прохладного палисандрового дерева. Глядя на спящего Минэкити, Тобита испытал нечто вроде восхищения — восхищения мастерством человека, который, всю жизнь работая с древесиной, до самых мелочей изучил характер каждого дерева.

Тобита садится на пол. Минэкити продолжает спать как сурок. Прислуга бесшумно заносит в комнату подарки и складывает в углах высокими кучами. Тобита терпеливо ждет. Он почти не потеет и, любуясь садом, медленно обмахивается веером — легкий ветерок залетает в шелковые рукава его хаори[26].

Но вот наконец Минэкити приоткрыл глаза и, не меняя позы, спросил:

— Так ты, значит, приехал?

— Да. Я приехал извиниться, — нахально ответил Тобита.

— М-м. Значит, все-таки приехал… — С этими словами Минэкити уселся на помосте в позе лотоса.

— Я привез тебе хорошего сакэ. Давай-ка выпьем немного, — сказал Тобита. Он достал откуда-то стаканчики и разлил в них прохладного сакэ. Минэкити, кажется, не собирался слезать со своего ложа, так они и выпили: один — сидя на помосте, другой — сидя на татами.

7

И с тех пор, где бы ни начиналось строительство плотины, там обязательно появлялся Минэкити Кувабара, поднимал народ, и сотни людей, потрясая соломенными знаменами, следовали за ним до самого Токио. В Токио он подавал петицию. Потом добивался встречи с министром. После чего у электрической компании возникали трудности. Тут в дело вступал Тобита и зарабатывал на этом немалые деньги.

Минэкити, не задумываясь, направо и налево раздавал всем чеки из чековой книжки Тобиты. К нему приходят за деньгами, он отвечает: «Я обо всем позабочусь», и отрывает чек. Закончилось сакэ, он отрывает чек. Надо заплатить за перевозку людей, отрывает чек.

Но как ни старался, как ни отрывал чеки Минэкити — в карман к Тобите не переставали течь деньги, намного превосходящие расходы по чекам.

Плотина, Минэкити и Тобита были неделимым триединством.

Выступления Минэкити становились все неистовей, и слава о его «огнепышущих лекциях» шла по всей Японии. То, что он говорил, находило отклик в простых сердцах. И немудрено, что только во время своих выступлений, чувствуя, как волнение охватывает людей, Минэкити бывал по-настоящему счастлив.

Консервативное правительство рухнуло, наступила эпоха военного произвола. Выступления Минэкити становились все более патриотичными, у него появилось много новых сторонников, он сделался народным героем. Но чеки, раздаваемые им направо и налево, разумеется, оплачивал Тобита.

Плотины вырастали повсюду одна за другой, однако до тех, что строились в Корее и Маньчжурии, было уже не дотянуться.

После войны дружба между постаревшими Минэкити и Тобитой сделалась еще крепче. И Минэкити все так же отправлялся в Токио, наводя ужас на электрические компании.

Капитал Тобиты перевалил за миллиард йен, и он стал самым богатым человеком в Хокурику[27].

ПИОНЫ

Нежданный друг пришел ко мне с неожиданным приглашением. Он предлагает мне пойти полюбоваться пионами в Пионовый сад. Мой друг Кусада живет неизвестно где и неизвестно чем занимается. По слухам, он связан с неким политическим движением, но это не наверняка. Маленький, с цепким взглядом, он переполнен шутками и знает все на свете.

В два пополудни мы выходим из дому и после двух пересадок оказываемся среди других пассажиров пригородной электрички, на которой я никогда раньше не ездил. Самое начало мая, выходной, на небе ни облачка.

Возле полустанка нас ждет большой автобус. Он направляется отсюда в один из портовых городков префектуры Канагава. Автобус — суть новехонькой бетонной дороги, которая выглядит гораздо привлекательней, чем городская асфальтовая.

— Это военная дорога. Ее совсем недавно построили, — по ходу дела объясняет мне мой друг-всезнайка.

В придорожном пруду, не обращая ровно никакого внимания на проезжающий рядом с ними автобус, ловят головастиков выехавшие на пикник мальчишки. Стоят, наклонившись над водой в закатанных до колен штанишках, — только торчат рядком их маленькие попки.

В какой-то момент мы выходим из автобуса. И сразу же видим огромный указатель: «В Пионовый сад». Тропа петляет между огородов, но график есть график — то и дело приходится уступать дорогу возвращающимся из сада людям, которые небольшими группками идут нам навстречу.

Баклажановый питомник. Цветущий лук. По другую сторону тропы — небольшое, освещенное солнцем до самого дна болотце, и нам отлично видно, как шныряют между водорослей юркие головастики. А прошлогодних лягушек не видно, но то тут, то там раздается их кваканье. Часть болотца отгорожена. На отгороженной площадке крестьяне моют молодой дайкон[28]. Мы наблюдаем, как двое мужчин в доходящих почти до середины бедер высоких резиновых сапогах сосредоточенно трут продолговатые корнеплоды и, поочередно нагибаясь, кладут вымытую редьку на дощатые мостки.

— Удивительно, насколько эротична эта свежевымытая белизна, — говорю я.

— Ага, — рассеянно отвечает мне на это Кусада и резко прибавляет ходу. Он так стремительно двигается, что, когда мы гуляем с ним вдвоем по городу, я нередко теряю его в толпе.

Тропинка идет в гору и выводит нас к спрятанным среди деревьев воротам, на которых читаем надпись: «Пионовый сад, Кацура-га-Ока».

Заплатив за вход, мы проходим через ворота. И нам открывается вид на яркое цветочное поле, поле пионов, по которому по двое и по трое прогуливаются пришедшие полюбоваться на цветы посетители.

Тропинки делят сад на небольшие участки. По периметру этих участков посажены разные цветы: анемоны, азалии, ирисы… У каждого пиона стоит деревянная табличка с красивым названием.

Римпо:

Кинкаку — Золотой Павильон.

Фусо-но-Цукаса — Государственный Муж из Земли Фусо.

Ханадайдзин — Министр Цветов.

Суиган.

Касуми-га-Сэки — Туманная Застава.

Тёраку — Вечная Радость.

Гэндзёраку.

Нисики-но-Кагаяки — Сиянье Парчи.

Цукисэкай — Лунный Мир.

Алый Римпо похож на большой бархатный шар. Нежно-розовые по краям лепестки Тёраку ближе к сердцевине набирают цвет, становясь ярко-пунцовыми. И над всём этим — белая шапка Цукисэкай, на которую направил свой объектив опустившийся перед цветком на колени фотолюбитель. Немного позади стоит художник и делает карандашный набросок.

Однако повсюду уже видны признаки увядания — у отцветших пионов скрученные лепестки полыхают кармином, желтые тычинки съежились, высохли листья, но, даже высохнув, они сохранили резное изящество тонких прожилок. У некоторых — лепестки опали. Но есть и другие пионы: вот невысокий куст, сочно-зеленые стебли которого увенчаны гирляндой белоснежных соцветий, а вот одинокий пион высотой в один сяку[29] привязан к подпорке.

— Я хочу сделать у себя что-то похожее. — Недалеко от нас негромко переговаривались две женщины, на вид старые девы.

— Но для этого нужно, как минимум, столько же места.

— Придется как следует прополоть участок.

Требуя внимания, Кусада похлопал меня по плечу.

Я отвлекся от цветов.

Мимо нас медленно брел плохо одетый старик. Заплатанная полосатая рубашка заправлена в галифе, на голове — кирпичного цвета кепка. На ногах — таби[30]. Невысокого роста, крепко сбитый. На щеках — седая щетина. Глубоко посаженные глаза поблескивают из-под бровей. Ему нет абсолютно никакого дела до посетителей сада. Он останавливается напротив каждого пиона и, наклонившись вперед, пристально смотрит на цветок.

Старик как раз рассматривал пунцовый пион Сенити-но-Дэ — Первое Солнце. Цветок полностью распустился и теперь был на грани увядания. На его лепестках лежали многослойные тени, от каждого дуновения ветра начинавшие метаться из стороны в сторону, будто соревнуясь друг с другом.

— В чем дело? — спросил я шепотом у Кусады, наклонясь к его уху. Уж слишком серьезный был у него вид, когда он смотрел вслед удаляющемуся старику.

— Это хозяин Пионового сада. Зовут его Кавамата. Он это место купил всего лишь два года назад, — сдавленным шепотом ответил мой приятель. А потом, углядев палатку на вершине находившегося чуть на отшибе холма, вдруг радостно сказал: — Смотри-ка, там можно купить пива. Эти пионы мне уже поднадоели. Может, пойдем выпьем?

Его бесцеремонность рассердила меня.

— Я еще и половины пионов не видел, — сказал ему я. — Если хочешь, иди выпей пива. Я подойду потом.

Когда мой неугомонный экскурсовод отправился пить пиво, я наконец-то смог спокойно полюбоваться окружавшими меня пионами.

Сецугэкка — Снежно-лунный Цветок. Белый пион, золотистые тычинки которого бережно окружены шелковыми лепестками. У каждого пиона свой стиль, свой характер. Оглянитесь — вам, конечно, помешают фигуры тут и там склонившихся над цветами посетителей, но тем не менее вы увидите, что, в отличие от обычных цветов на клумбе, пионы, отбрасывающие на черную землю тяжелые тени, одиноко стоят каждый на своем участке, и это зрелище навевает на меня уныние. На невысоком кусте распустились прекрасные цветы, которых так много, что сам куст почти не виден из-под них, и от этого возникает неприятное ощущение, что у них нет стебля, что цветы эти растут прямо из влажной, смоченной вчерашним дождем земли.

Я свернул на другую тропинку.

Тропинка огибала холм, на котором можно было купить пиво, и скрывалась из виду. Вдоль холма и дальше, сколько хватало глаз, тянулся цветочный ковер — поле пионов.

Почувствовав жажду, я сдался и начал взбираться наверх по левому склону холма. Рядом с палаткой виднелись яркие пляжные зонтики, и под одним из таких зонтиков, поставив на стол купленное пиво в бутылках и пивные кружки, сидел Кусада и махал мне рукой.

Уже в следующее мгновение мы открыли две бутылки. Кусада волосатой рукой вытер пивную пену с губ и произнес:

— Знаешь, сколько здесь пионов?

— Порядочно, — ответил я, окинув взглядов Пионовый сад, над которым уже успело надругаться вечернее солнце. По дорожкам сада все еще ходили многочисленные посетители со своими домочадцами. Клонившееся к земле солнце, отразившись в линзе фотоаппарата, скакнуло зайчиком на грудь одного из них.

— Пятьсот восемьдесят пионов.

— Все-то ты знаешь. — Я давно знаком с Кусадой и поэтому даже не удивился его эрудированности, а только покачал толовой.

В этот момент мы увидели давешнего старика — нетвердой походкой он шел через свой сад. Вот он останавливается напротив очередного пиона и, сцепив руки за спиной, внимательно вглядывается в цветок.

— Пятьсот восемьдесят пионов или, может быть, пятьсот восемьдесят людей? — неожиданно сказал Кусада.

Его слова меня поразили. Я удивленно взглянул на него. И тогда мой друг-всезнайка заговорил, выкладывая слово за словом:

— Этот старик, Кавамата, бывший военный. Известный полковник Кавамата. Ты, наверное, не раз слышал о нем. Его считали виновником резни в Нанкине. Но в конечном итоге ему удалось скрыться и избежать военного трибунала. А когда все успокоилось, он вдруг снова объявился и купил этот сад.

На его совести несколько десятков тысяч убитых во время резни. Но тех, кого полковник со всей тщательностью убил — между прочим, получая от этого немалое удовольствие, — своими собственными руками, было всего лишь пятьсот восемьдесят человек. И знаешь, все они были женщинами. Похоже, ничто так не нравилось нашему полковнику, как убивать женщин.

Став хозяином сада, Кавамата ревниво следит за тем, чтобы пионов было ровно пятьсот восемьдесят. Пионовый сад, который ты видишь, результат только его труда — он сам сажает цветы и сам ухаживает за ними. «Но откуда у старика такое странное увлечение?» — спросишь ты. Я много думал об этом и пришел к следующему: наш полковник захотел украдкой увековечить совершенное им зло. И может статься, ему удалось достичь того, что так необходимо человеку, совершившему злодеяние, — он сумел наградить себя за жестокие, но дорогие его сердцу поступки самым безопасным способом.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ПИШЕТ СТИХИ

Стихи писались у него легко, друг за другом. Тетрадка в тридцать листов с эмблемой Гакусюина[31]на обложке закончилась почти сразу. Мальчик и сам удивлялся: как это у него получается писать по два, а то и по три стихотворения в день. За неделю, что лежал дома больным, он составил стихотворный сборник «Неделя». Аккуратно вырезал в тетрадной обложке овальное окошечко, так чтобы была видна надпись Poesies на первой странице. Чуть ниже по-английски написал: 12th —> 18th MAY 1940.

В школе о его стихах с интересом говорили старшеклассники. «Врут, — думал мальчик. — Мне всего пятнадцать, вот они и подняли шум».

Впрочем, он нисколько не сомневался в своей гениальности и разговаривал со старшими все нахальней. Нужно было во что бы то ни стало избавляться от этих постоянных «мне кажется, что…» и говорить все так, как есть.

От избыточного рукоблудия мальчик сделался анемичен. Но собственная уродливость пока еще не беспокоила его. Эти отвратительные физиологические чувства… стихи не имеют с ними ничего общего. Стихи — это такая субстанция, которая не имеет ничего общего со множеством вещей и явлений. Мальчик искусно лгал — стихи научили его этому искусству. Лишь бы в словах была красота. И каждый день он с великим тщанием читал словарь.

В моменты экстаза мальчику открывался мир аллегорий. Гусеницы превращали листья дикой вишни в кружева; подброшенный в воздух камушек, минуя светлые дубы, отправлялся любоваться морем. Плавучие краны, взбалтывая морщинистую простыню зимнего моря, искали под нею утопленника. Плоды персика, покрытые легким макияжем, притягивали к себе майских жуков. Воздух вокруг суетливо мельтешащих людей вдруг вздымался языками пламени, как огненный столп позади грозного Фудомё — повелителя огня, и опадал. Закат — дурная примета — был окрашен в цвет йодной настойки. Зимние деревья тянули к небу свои деревянные ноги. От окна становилось видно, что обнаженная девочка, лежащая у камина, вовсе не девочка, а искусственный цветок, и покрытая от холода мурашками девичья кожа в одно мгновение превращалась в вельветовый бутон.

В те минуты, когда мир вокруг него начинал меняться, мальчик испытывал наивысшее блаженство. Его не удивляло, что стихи всегда рождаются в нем именно в эти моменты счастья. Умом он понимал, что стихи есть порождение грусти, проклятий и отчаяния и что поэзия зарождается в глубинах одиночества. Но чтобы это действительно стало правдой для него, он должен был гораздо больше интересоваться самим собой. Как ни странно, будучи твердо уверенным в собственной гениальности, мальчик не испытывал к себе самому особого интереса. Мир внешний казался ему более привлекательным. Кажется, правильней будет сказать, что когда мальчик бывал переполнен беспричинным счастьем, то мир вокруг легко становился именно таким, каким он хотел его видеть.

Мальчик и сам до конца не понимал, служило ли это случайное счастье залогом его поэзии, или же, наоборот, ощущение счастья приходило к нему оттого, что в нем рождались стихи. Но как бы то ни было, он точно знал, что это счастье ничем не похоже на то, которое испытываешь, когда родители покупают тебе что-то, о чем ты давно мечтал, или вдруг берут тебя с собой в путешествие. И верно, счастье мальчика не было тем чувством, которое может испытать каждый, но только его, очень личным переживанием.

Впрочем, мальчик не любил подолгу наблюдать ни за самим собой, ни за внешним миром. Если вещь, привлекшая его внимание, не преображалась тотчас же под его взглядом и, скажем, блистающая в лучах полуденного майского солнца белая изнанка сочной молодой листвы не превращалась вдруг в цветущую в ночи дикую вишню, он быстро терял к ней интерес и отводил глаза. «Поэзии из этого не выйдет», — с холодным безразличием думал мальчик о таких вот застывших, никак не желающих меняться вещах.

Как-то раз на экзамене ему попались именно те вопросы, которых он ждал. Быстро написав ответы, мальчик не стал проверять написанное и, положив экзаменационную тетрадку на учительский стол, вышел из класса первым. В этот утренний час на школьном дворе не было ни души. Мальчик двинулся в сторону главных ворот. Проходя по плацу, он поднял глаза на золотой шар, сиявший на верхушке флагштока, и в ту же секунду его захлестнула волна счастливого восторга.

В это утро флаг не поднимали — флаг поднимают только в праздники, но мальчик чувствовал, что сегодняшний день был праздником его души. Золотой шар поздравлял мальчика, дарил ему свое сияние. Душа легко выскользнула из тела и обратилась к стихам. Какой восторг! Идеальное уединение и эта необычайная легкость пьянили его. Внешний мир сливался воедино с миром внутренним…

Если эти ощущения не приходили к нему сами собой, мальчик прибегал к различным уловкам. Используя подручные средства, он пытался вызвать в себе это блаженное опьянение. То, поднеся к глазам тигриного окраса портсигар из черепашьего панциря, оглядывал сквозь него комнату. То, взяв у матери жидкую пудру, с силой встряхивал флакон и наблюдал за медленным танцем белых частичек, пока они неспешно не опускались на дно, оставляя над собой слой прозрачной воды.

И он ничего не чувствовал, этот мальчик, произнося «молитва», или «проклятие», или «унижение».

Он был членом школьного литературного клуба. Председатель дал ему ключ от комнаты, в которой проходили клубные собрания, и теперь мальчик мог в любой момент уединиться там со своими любимыми словарями. Больше всего ему нравился Словарь мировой литературы. Точнее, те его страницы, где описывались поэты романтической школы. У всех этих поэтов были молодые, красивые лица. Без встрепанных усов и лохматых бород.

Мальчика очень занимало, что поэты умирают молодыми. Ранняя смерть. Поэт должен умереть юным. Но в свои пятнадцать мальчик был далек даже от того, что называется «смертью в молодом возрасте». Это в некотором роде арифметическое ощущение безопасности позволяло ему думать о ранней смерти с чувством величайшей радости.

Он очень любил небольшое стихотворение Уайльда под названием «Могила Китса».

Избавлено от лжи и боли света,

Божественным покровом синевы

Укрыто тело юного поэта,

Лишенное и жизни, и любви[32].

«Тело юного поэта, лишенное и жизни, и любви». Бедствия и несчастья поэта обращались в благодать, и это восхищало мальчика. Он верил в предустановленную гармонию, в гармоничность поэтической судьбы. Вера в предопределение была для него такой же естественной, как и вера в собственную гениальность.

Мальчику было приятно думать о славе, которая ожидает его после смерти, и он с удовольствием сочинял длинные речи на собственную кончину. Единственное, что немного омрачало его радость, — это мысль о своем мертвом теле. «Жизнь должна быть как фейерверк: на одно мгновение ты зажег ослепительной вспышкой ночное небо и тотчас угас», — со всей серьезностью рассуждал мальчик. Он много чего передумал на эту тему, но так и не придумал лучшего, чем этот способ прожить свою жизнь. И все же мысль о самоубийстве была ему неприятна. Мальчик надеялся, что предустановленная гармония не подведет его и обеспечит ему смерть в самый подходящий момент.

Поэзия, похоже, начала оказывать на мальчика тлетворное влияние, превращая его в духовного ленивца. Не будь его душа такой неповоротливой, он гораздо серьезней отнесся бы к идее самоубийства.

Во время утренней линейки старший наставник вызвал его из строя.

— Зайди ко мне в кабинет перед началом занятий, — сказал он мальчику.

Это было еще хуже, чем вызов в учительскую, и означало только одно — мальчик сильно провинился. «Догадываешься, зачем он тебя позвал?» — подтрунивали над ним приятели. От насмешек мальчик бледнел, руки его дрожали.

Поджидая мальчика, наставник чертил железной кочергой какие-то знаки на пепле в потухшем хибати. Когда мальчик наконец вошел в кабинет, наставник, который вовсе не собирался никого отчитывать, ласково сказал ему:

— Присядь. Я прочел твои стихи в школьном журнале.

И он принялся расспрашивать мальчика о стихах и о семье. Перед тем как отпустить его, наставник сказал:

— Есть два типа поэтов: Шиллер и Гёте. Знаешь, кто такой Шиллер?

— Должно, быть, Сцхиллер?

— Да-да, именно он. Так вот, тебе не стоит быть таким, как Шиллер. Ты должен стать Гёте.

Покинув кабинет наставника, мальчик в задумчивости брел по направлению к классной комнате. Он был недоволен разговором, хмурился и шаркал ногами. Он не читал еще ни Шиллера, ни Гёте, но видел их портреты в Словаре мировой литературы. «Только не Гёте, — думал мальчик. — Он такой старый… А Шиллер молодой, и нравится мне гораздо больше».

Несмотря на разницу в пять лет, председатель Литературного клуба Р. очень интересовался мальчиком. Мальчик тоже испытывал к Р. симпатию. Почему? Да потому, что гениальные люди (а Р., который определенно считал себя самого «несчастным гением», без всякого сомнения и вопреки заметной разнице в годах, признавал гениальность мальчика) просто обязаны быть друзьями. Р. — сын маркиза — гордился своим происхождением, превозносил Вилье де Лиль-Адана и писал стихи, проникнутые эстетической ностальгией по литературным традициям древнейших аристократических семей. Не так давно Р. на свои деньги издал небольшой томик стихов и литературных набросков. Этот сборник был предметом зависти мальчика.

Оба друга вели ежедневную переписку. Им нравилась повседневность этого занятия. Почти каждое утро мальчику доставляли письмо от Р. в изящном конверте абрикосового цвета. Каким бы толстым ни казался конверт, вес его всегда был одним и тем же, и эта странная, какая-то грузная легкость, это ощущение весомости, созданной множеством невесомых вещей, радовали мальчика. К своим посланиям друзья неизменно приписывали только что сочиненное стихотворение, а если не успевали сочинить ничего нового, то в ход шло написанное ранее.

Послания были довольно-таки банальными. Обычно они начинались с критики полученного накануне стихотворения, далее шла бесконечная и ничего не значащая болтовня о прослушанной музыке, о каких-то житейских эпизодах и о симпатичных, по мнению автора письма, девушках; затем в деталях описывались прочитанные книги, поэтические переживания когда одно-единственное слово вдруг ввергает тебя в мир поэзии и ночные сны. Этот установившийся между двадцатилетним юношей и пятнадцатилетним мальчиком ритуал нисколько им не наскучивал.

Однако в письмах Р. чувствовалось нечто, чего мальчик никогда не замечал в своих письмах: какая-то едва уловимая меланхолия и тень легкой неуверенности сквозили в них. Это была та самая неуверенность, которую человек испытывает перед лицом вдруг подступившей реальности. Сомнения и опасения Р. придавали его письмам оттенок горечи и отрешенности. Но счастливый своим счастьем мальчик считал, что тень чужой неуверенности никогда не падет на него.

Мальчик ни разу не задумался об истинной сущности уродливости. Он даже не подозревал, что наступит момент, когда об этом придется задуматься. Настигшие Гёте старость и немощность, с которыми поэт боролся в течение долгих лет, не должны были, да и не могли иметь никакого отношения к мальчику. Даже юность, с ее четкими границами между прекрасным и уродливым, все еще была далека от него. Все уродливое, что мальчик успевал в себе заметить, тут же забывалось, вылетало у него из головы.

Мальчик был подвержен тем иллюзиям, которые размывают границы между самим искусством и его творцами; тем самым иллюзиям, которые заставляют молоденьких девушек по всему миру обращать свои восторженные личики в сторону людей искусства. Мальчик совершенно не интересовался самим собой, но все его мечты были только о себе. Он сам был частью того мира аллегорий и метаморфоз, в котором нагота девочки в одно мгновение превращалась в искусственный цветок. Люди, которые творят прекрасное, просто не могут быть уродливыми. Мальчик так твердо верил в это, что ему даже не приходила в голову другая, гораздо более важная мысль: «А испытывает ли по-настоящему прекрасный человек потребность творить прекрасное?»

«Потребность?» Если бы мальчика спросили об этом, он наверняка рассмеялся бы в ответ. Потуги творчества — это последнее, что он чувствовал, когда в нем рождалась поэзия. Стихи были чем-то само собой разумеющимся. И даже если он противился им, они, как всегда пересилив, начинали водить его рукой, и один за другим на бумаге появлялись иероглифы. Потребность возникает только в случае нехватки чего-то. А у мальчика ни в чем не было недостатка. Источником своих стихов он считал «гениальность» — какое, однако, удобное слово. Он не мог поверить в то, что где-то внутри, в глубине, ему не хватает чего-то настолько важного, что он даже не осознает эту важность. А если бы он и смог в это поверить, то никогда не назвал бы это «нехваткой», ему гораздо больше нравилось слово «гениальность».

Но не стоит думать, что мальчик не был способен критически взглянуть на свои стихи. Было у него, например, одно очень популярное среди старшеклассников четверостишие. Но сам мальчик считал стихотворение поверхностным и пустым и стыдился его. Четверостишие это выглядело следующим образом:

Коль скоро срез прозрачного стекла

Глубокою мерцает синевой,

Должно быть, и твои прозрачные глаза

Глубокую в себе таят любовь.

Разумеется, похвалы окружающих доставляли мальчику удовольствие, но он не был падок на лесть — от этого его спасало собственное высокомерие. Откровенно говоря, даже талант Р. не восхищал мальчика. И хотя Р. заметно выделялся на фоне всех остальных членов Литературного клуба, думая о нем, мальчик не испытывал никаких особых чувств. В том месте, где должны были жить эти чувства, в сердце мальчика была льдинка. И если бы Р. не восхищался так многословно гениальностью своего юного друга, то, скорее всего, мальчик так и не признал бы его талантов.

Мальчик осознавал, что нет в нем того буйного мальчишеского задора, который мог бы прийти на смену приступам тихого блаженства. Два раза в год — весной и осенью — в школе проходили бейсбольные игры. После игры, если команда Гакусюина проигрывала, болельщики из младших классов окружали расстроенных игроков и плакали вместе с ними. Но мальчик никогда не плакал. Ему совсем не было грустно.

«Ну проиграли, что уж тут такого грустного?» — думал он. И мысли его уносились далеко-далеко, подальше от этих заплаканных лиц. Нет, он не был бесчувственным, он знал, как легко его душа улавливает самые незаметные движения внешнего мира, недоступные большинству людей. Но его чувствительность была совсем иного свойства. И то, что заставляло других проливать слезы, нисколько не трогало его сердце.

Чем дальше, тем больше в его стихах становилось любовной материи. Мальчик никогда еще не любил. Вероятней всего, ему просто наскучило писать стихи о природных метаморфозах, и он переключился на описание метаморфоз душевных. Мальчика, казалось, не смущало, что в своих стихах он воспевает нечто, не испытанное им самим. Но мальчик с самого начала знал, что искусство именно для этого и существует. Собственная неопытность отнюдь не печалила его. Между его внутренним миром и реальной жизнью не существовало противоречий, и мальчику не нужно было убеждать себя в превосходстве мира внутреннего над миром внешним. Более того, самым парадоксальным образом он верил в то, что во вселенной не было ни одного чувства, которое бы он не испытал до сегодняшнего дня. Мальчик не сомневался в том, что все основные виды существующих в этом мире чувств (и что с того, что некоторые из них он пережил только в виде предчувствий?) были восприняты и воспроизведены его чутким сердцем, а все остальные переживания он считал всего лишь комбинациями «элементов эмоций». Но что такое «элементы эмоций»? На этот вопрос у мальчика был готов ответ (он сам придумал определение): «Элементы эмоций — это слова».

Нет-нет, мальчик еще не выработал свой собственный, неповторимый язык. Однако он начинал понимать, что даже самые обычные слова, извлекаемые им из словарей, наполнены очень разнообразным содержанием и имеют множество смыслов; он чувствовал, что именно это качество слов делает их идеальным инструментом для самовыражения. Но для мальчика это вовсе не означало, что самовыражение допустимо лишь тогда, когда оно основывается на конкретном жизненном опыте.

Первая встреча нашего внутреннего мира со словами, а значит, и с языком — это не просто соприкосновение частного с общим, но и начало приобретения «самости» — индивидуальности, которая кристаллизуется через универсальность. Этот трудно выразимый словами личностный опыт в той или иной степени есть у каждого из нас. Был он и у мальчика. Наткнувшись на незнакомое слово, мальчик обычно испытывал ощущение дискомфорта, но в то же время он знал, что за новым словом скрывается новое, неизвестное ему до этих пор переживание. Скорее всего, именно благодаря такому процессу познания чувств и эмоций мальчик приобрел столь не свойственное его сверстникам спокойствие. Когда его охватывало какое-либо чувство, он первым делом сравнивал дискомфорт, вызванный в нем этим чувством, с дискомфортом, испытанным им прежде при столкновении со словами, затем, найдя соответствие, он вспоминал нужное слово и только тогда до конца осознавал, какое именно чувство владеет им. Это повторялось раз за разом, и мальчик уже знал, что значит «быть любимым» и «потерять любовь», как это «проклинать» и «страдать» и что такое «унижение» и «разочарование».

Конечно, это можно было с легкостью считать всего лишь игрой воображения. Но мальчик колебался. Ведь если говорить о воображении, то, скажем, когда мы представляем себе боль другого человека, мы неизбежно испытываем болезненное чувство сострадания. Однако льдинка в сердце мальчика не была способна к сопереживанию. Безучастно констатируя голый факт, мальчик бормотал себе под нос: «Вот это называется „дикая боль“. Я точно знаю».

Стоял ясный майский день. Уроки уже закончились. Мальчик направлялся в комнату Литературного клуба. Он надеялся застать там кого-нибудь, с кем можно будет немного поболтать перед тем, как возвращаться домой. По дороге он неожиданно столкнулся с Р.

— Ты-то мне и нужен. Пойдем поговорим немного, — сказал Р., и они вдвоем пошли в сторону здания барачного вида, в котором раньше располагалась школа. Теперь бывшие классные комнаты были заняты разными кружками и секциями.

Они вошли в здание. Внутри оно было поделено тонкими дощатыми стенами на несколько помещений. Литературный клуб находился на первом этаже, в одной из угловых комнат. Из комнаты, которую занимала физкультурная секция, сначала доносился шум и смех, а потом физкультурники запели школьный гимн. Из «музыкальной» комнаты лились звуки фортепьяно, почему-то казавшиеся очень далекими.

Р. сунул ключ в замочную скважину, черневшую на чистой дощатой двери. Это была одна из тех дверей, на которую, уже повернув ключ, нужно обязательно навалиться всем телом, иначе она не откроется.

В комнате никого не было. Привычно пахло пылью. Р. первым подошел к окну, щелкнув шпингалетом, открыл его и, высунув перепачканные в пыли руки за окно, похлопал ими. Потом уселся на сломанный стул.

Они посидели немного, и мальчик заговорил:

— Вчера я видел цветной сон. Я как раз думал написать вам об этом, когда вернусь домой. (Мальчик был твердо уверен, что цветные сны являются исключительной привилегией поэта.) В моем сне был красный земляной холм. Земля под алыми лучами закатного солнца была такого сочного цвета, что от нее трудно было отвести глаза. А потом откуда-то слева появился человек, который тянул за собой длинную цепь. На этой цепи за человеком шел огромный — в пять-шесть раз больше своего поводыря — павлин. Павлин, громко хлопая крыльями, медленно прошествовал мимо меня. Он был ярчайшего зеленого цвета, каждое его перышко. Он весь сверкал и переливался. Это было прекрасное зрелище. Я следил за павлином, пока он, ведомый человеком, не ушел так далеко, что его уже не стало видно… Даже не думал, что бывают такие сны. А какие яркие цвета! Пожалуй, даже слишком яркие. Интересно, что говорит о зеленом цвете Зигмунд Фрейд?

— Ага, — невпопад отвечал Р.

Он казался сегодня не таким, как обычно. Лицо его было не более бледным, чем всегда, но из голоса исчезла тихая страсть. Р. безучастно выслушал рассказ мальчика, не выказав обычной горячности. Было видно, что восторженный монолог младшего друга ничуть не волнует его. Р. слушал, но не слышал.

Вокруг высокого воротника его форменной куртки тут и там белела перхоть. Луч света отразился в нашитой на воротник золотой бляхе, имевшей вид распустившегося цветка дикой вишни, и отблеск упал на лицо Р., подчеркнувшего большой — больше, чем у других, — нос, который теперь, отмеченный этим отблеском, словно бы сам по себе парил в сумраке комнаты. Нос, хоть и был немного великоват, имел благородную форму, однако сейчас он, казалось, выражал то же самое чувство полного замешательства, которое охватило его хозяина. Мальчику показалось, что именно эта часть тела наиболее явственно отражает душевные муки Р.

На столе в пыли валялись листы корректуры, школьный устав, красный карандаш без стержня, подшивка журнальчика, издающегося бывшими выпускниками Гакусюина, и лист бумаги, на котором чьей-то рукой были написаны первые строки так и не законченного стихотворения. Мальчик очень любил такой вот творческий беспорядок. Р. протянул руку, будто собираясь прибраться на столе, и дотянулся до корректуры. И тут же его тонкие, изящные пальцы окрасились в мышиный цвет: цвет пыли, покрывавшей здесь все и вся. Мальчик хихикнул. Но Р. даже не улыбнулся. Он цокнул языком, отряхивая руки, и произнес:

— Знаешь, я хотел сегодня с тобой кое о чем поговорить.

— О чем?

— Знаешь, — Р., видимо, почувствовав, что должен наконец сказать то, что ему хотелось сказать, вдруг заговорил очень быстро, — я теперь по-настоящему страдаю. Я просто не знаю, что мнеделать.

— Вы влюблены? — ровным голосом спросил мальчик.

— Да.

И Р. рассказал ему о своих обстоятельствах. О своем романе с чужой молоденькой женой. О том, что отец его узнал об этом романе. И о том, что в конце концов ему пришлось расстаться со своей возлюбленной.

Мальчик глядел на Р. во все глаза. «Вот он сидит прямо передо мной, человек, который страдает из-за любви. Первый раз в жизни я вижу то, что называется любовью», — думал мальчик и удивлялся, что это зрелище вовсе не было прекрасным. Скорее оно было неприятным, и мальчик даже испытал чувство неловкости. Р. выглядел обессиленным и, казалось, в любую минуту мог расплакаться. Одним словом, он был не в духе. Похожее выражение часто бывает на лице у людей, которые потеряли что-то важное или опоздали на поезд, на который им обязательно нужно было успеть.

Но, несмотря на все это, «любовная исповедь» старшего товарища очень льстила мальчику. Он радовался этому разговору. И хотя старательно пытался вызвать в себе искреннее сочувствие, однако так и не смог отделаться от первого неблагоприятного впечатления. Реальная любовь показалась ему очень заурядным чувством.

В конце концов мальчик нашел в своем сердце слова утешения:

— Вам сейчас очень тяжело. Но, верно, теперь ваша поэзия станет еще лучше!

— Мне не до поэзии! — с досадой ответил Р.

— Но ведь именно поэзия спасает человека в такие минуты. — Мальчик мгновенно вспомнил ощущение блаженства, которое захлестывало его каждый раз, когда ему удавалось написать стихотворение. Он подумал, что сила, заключенная в этом блаженстве, может исцелить от любых страданий.

— Все совсем не так, но ты просто еще не можешь этого понять.

Эта фраза больно ранила мальчика. Он как будто оледенел изнутри и задумал отомстить.

— Но неужели настоящий поэт — истинный гений — не стал бы в этот трудный час искать спасения в поэзии?

— Да-да, я понимаю, Гёте написал «Вертера» и спасся от самоубийства, — ответил на это Р. и продолжил: — Но на самом-то деле Гёте знал, что ни поэзия, ни что другое не может спасти его, и, кроме самоубийства, нет никакого другого выхода. Именно поэтому он и смог написать то, что написал.

— Но если так, то почему же Гёте не убил себя? Если убить себя и написать книгу — это одно и то же, то почему он не выбрал самоубийство? Может быть, Гёте испугался? Или это оттого, что он гений?

— Это оттого, что он гений.

— Но раз так… — Мальчик собрался было задать следующий вопрос, но вдруг растерялся и умолк. Ему неожиданно пришла в голову мысль (поначалу неясная, расплывчатая, она наконец оформилась в четкую формулировку), что все-таки именно эгоизм спас Гёте от самоубийства. Мальчик осознавал, что эта мысль была попыткой защититься от больно ранивших его слов: «Ты просто еще не можешь этого понять». Он был в том самом подростковом возрасте, когда разница в годах переживается особенно остро. Мальчик не стал говорить этого вслух, но в его сердце родился единственно верный довод, окончательно уничижавший Р. «Он не может быть гением, ведь он чувствует любовь».

То, что испытывал Р., несомненно, было самой настоящей любовью. Однако гений не способен к такой любви. Чтобы украсить свои страдания, Р. сравнивал чувство, которое владело им, с любовью Гэндзи[33] и Фудзицубо[34], с любовью Пеллеаса и Мелисанды[35], с любовью Тристана и Изольды, с любовью принцессы Клевской и герцога Немурского и с прочими классическими образцами этого прекрасного чувства.

Мальчик молча слушал Р. и удивлялся тому, что в его исповеди, в его любви не было ни одного нового, не известного ранее элемента. Все было предсказуемо, не раз описано и многажды пережито. Любовь из книг была более яркой и живой. Любовь, описанная в стихах, была во много раз прекрасней. Как же это произошло, что Р. в своем стремлении к мечте опустился до реального чувства? Мальчик не мог понять, откуда берется в людях эта тяга к заурядности.

По мере того как Р. говорил, сердце его все более смягчалось, и теперь он начал пространно описывать красоту свой возлюбленной. Эта женщина, должно быть, и на самом деле была красавицей, но многословные описания не рождали в мальчике ни одного образа. Р. пообещал в следующий раз показать ему фотографию, потом на мгновенье смутился и вдруг таким тоном, будто он подводил итог всему, о чем рассказывал раньше, сказал:

— Она говорит, что у меня очень красивый лоб.

Мальчик посмотрел на его лоб под растрепанными волосами. Освещенный проникающим с улицы светом, этот лоб слегка поблескивал. Больше всего он был похож на два спрятанных под кожей крепко прижатых друг к другу кулака.

«Ну и лобешник», — подумал про себя мальчик. В том, что он увидел, не было ни капли прекрасного. «Самый настоящий лобешник. Чего уж тут красивого?» — снова подумал он.

Это был момент прозрения. Осознавая человеческую жизнь или любовь, мы вдруг понимаем, что к ним всегда примешивается нечто глупое и забавное, но без этого — глупого и забавного — мы просто не можем ни жить, ни любить. И мальчик наконец заметил в любви своего друга «глупое и забавное», заключавшееся в том, что Р. искренне верил в красоту своего неказистого лба.

«Должно быть, — подумал мальчик, — я тоже живу, вбив себе в голову, пусть более абстрактную, но от этого не менее глупую мысль. Должно быть, — подумал он, — я тоже живу». И от этой мысли ему стало страшно.

— О чем ты там думаешь? — вдруг спросил Р. своим обычным, ласковым голосом.

Мальчик, закусив нижнюю губу, рассмеялся в ответ. За окном начало смеркаться. С улицы были слышны громкие крики игроков бейсбольной команды и то и дело раздавался один и тот же короткий сухой звук, с которым улетал в небо отскочивший от биты мяч.

«Наверное, и я тоже когда-нибудь совсем перестану писать стихи», — впервые в жизни подумал мальчик. Но до того дня, когда ему станет окончательно ясно, что он не поэт, было еще далеко.

ТОРГОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

«Сад Ангелов» находился на вершине самого высокого в окрестностях Н. холма. Монастырь был основан в 31 году Мэйдзи, и с тех пор внутренняя жизнь этого маленького, отгороженного от всего остального мира островка оставалась сокрытой от глаз посетителей, и в особенности от мужских глаз. Только двум мужчинам разрешалось беспрепятственно заходить внутрь: местному врачу и дегустатору масла, инспектирующему монастырские маслобойни.

Люди, приезжающие сюда из Н. на машине, сначала поднимаются на вершину холма (весною покрытого цветущей сиренью, а летом — ландышами) и, оказавшись — всегда вдруг — у стен этого величественного и такого непривычного для японцев сооружения, смотрят на монастырь с радостным удивлением.

Все мы живем не первый день, и всем нам известно, что монастырь есть запретный сад, отделенный от бренного мира. Сад этот недоступен для людских глаз. А то, что недоступно нашим глазам, становится тайной и зачастую принимает в нашем воображении самые фантастические формы.

Казалось бы, ни для кого не секрет, что, потратив полчаса на дорогу и наконец-то добравшись до монастыря, дальше главных ворот все равно не пройдешь, но именно благодаря этому строгому порядку монастырь сделался очень популярным местом. Люди не перестают сюда приезжать, и в пожертвованиях тоже нет недостатка.

Некоторое время назад одной писательнице удалось (задействовав какие-то особые связи) попасть в монастырь, и она написала об этом книгу. Существует также фотоальбом, целиком посвященный монастырю (разрешение на вход было выдано фотографу благодаря покровительству неких влиятельных особ). Тот, кто хочет заглянуть внутрь монастыря, может вполне доверять этим источникам.

Книги предлагают нам знание, набор неких фактов: «В монастыре проживают несколько сотен монахинь. Треть из них поет в хоре: их основное занятие — молитва, отличительная черта одеяния — белые чепцы. Остальные монашки носят коричневые чепцы — это послушницы, они выполняют всю работу в монастыре. Белый цвет символизирует созерцание, коричневый — трудолюбие. Монахини из хора — сущие ангелы. Когда свечи яркими точками загораются одна за другой от огонька, который теплится на конце лучины, они встают в круг и поют простые григорианские гимны на латыни. Облаченные в черные одежды, монахини проходят по начищенным до блеска коридорам в своих деревянных сабо. Холодный, спокойный взгляд. Они почти не говорят, довольствуясь вместо слов бесшумными жестами…». И так далее и тому подобное.

Но и подробности, которыми изобилует книга писательницы, и детали, которые запечатлел на своих снимках фотограф, — они, похоже, не очень-то удовлетворяют тех, кто садится в машину и едет в монастырь, зная заранее, что дальше ворот их не пустят. Иначе зачем бы этим людям приезжать сюда, зачем затевать это безнадежное путешествие?

Стоял июнь. В этих местах, где не бывает затяжных дождей, под ясным печальным небом уже зацвели ландыши.

Время едва перевалило за полдень, когда на дороге, ведущей от города Н. к монастырю, показался небольшой автомобиль. Урча, он начал взбираться на холм. В автомобиле ехали солидного вида джентльмен, одетый, несмотря на летнюю погоду, в черный костюм, и молодой человек в очках, по-видимому исполнявший роль экскурсовода.

Джентльмен в черном выглядел безупречно. Интеллигентный, слегка полноватый, он казался абсолютным безбожником, достаточно было взглянуть на его лицо — лицо человека, спрятавшего свою восточную языческую сущность на самое дно души. Подобный тип людей часто встречается в среде интеллектуальной элиты.

Это был профессор, приехавший в здешние края с лекцией. И именно сейчас, прихватив в качестве сопровождающего бывшего своего ученика, который не так давно получил место в местном университете, профессор направлялся в монастырь.

Ветер наполнял машину неописуемым запахом проплывавшего за окном моря ландышей. Профессор, раздувая ноздри, с шумом втянул крупным носом воздух. Учтивый молодой человек последовал примеру учителя и тоже шумно засопел.

— Ну вот, наконец-то запахло раем, — сказал профессор.

— Этот запах полностью парализует мысли, — сказал ученик.

— Так называемая стимуляция ощущений, — пояснил профессор, — у нас, у мирян, вызывает чувство неудовлетворенности, а в людях верующих пробуждает возвышенную надежду… Посмотри-ка вон туда. — И он указал пальцем на опоясывающий холм высокий забор, сложенный из белого кирпича. В роли гида профессор выглядел очень естественно. — Ну и забор! Вот это я понимаю. Такой, пожалуй, только в тюрьме и увидишь. Наверное, они думают, что за этой стеной можно уберечься от современного мира — мира самолетов и атомных бомб. Впрочем, возможно, это просто идея забора, некий символ. Но к чему тогда вся эта безвкусица? К чему этот прозаический кирпич? Хотя пусть будет кирпич — это ведь не меняет главного. Что там за этим забором? Неужели настоящий сад ангелов, Сад Эдема? Или всего лишь бренный человеческий мир, такой же, как и везде?

Эти глубокомысленные и не лишенные некоторого остроумия вопросы заметно взволновали молодого ученика.

— Так ведь в средневековой Европе все, ну или почти все жили внутри таких вот стен.

— Однако от резни и погромов Европу это не спасло.

— И от эпидемий не спасло. Монастырь, кстати, не скупясь закупает провизию.

— Кажется, тут тоже многие умирают от туберкулеза.

Профессор нахмурился.

— Все это очень подозрительно. Слышишь, очень подозрительно. Католичество порицает суицид, но что есть отказ от достижений современной медицины, как не самое натуральное самоубийство? Наука во что бы то ни стало должна проникнуть внутрь этих стен! А с позиций науки естественная человеческая потребность в информации — в данном случае наше желание попасть внутрь — и гуманизм, то есть желание излечить людей от болезни, — это суть одно и то же.

Пока профессор произносил эту речь, автомобиль остановился на тенистой обочине прямо напротив кирпичного забора.

— Извините, дальше на машине нельзя. Я вас здесь подожду, — сообщил водитель.

Поднимаясь по каменной лестнице, на ступенях которой преломлялись длинные тени деревьев, оба визитера то и дело утирали пот.

— Ох уж эти святые места — без каменной лестницы никогда не обходится!

— Хотя бы в этом Восток и Запад похожи.

— И все для того, чтобы такие атеисты, как мы с тобой, прочувствовали прелести аскезы и самоистязания.

Наконец они добрались до ворот. На воротах сбоку висела медная табличка с надписью «Сад Ангелов». Они миновали ворота, и молодой преподаватель подошел к маленькой будочке, стоявшей около ворот, и просунул в окошко разрешение на осмотр монастыря.

Через несколько мгновений на пороге появилась толстая улыбающаяся послушница. Ее улыбку нельзя было назвать приветливой. Скорее это была даже не улыбка, а что-то вроде вывески: «Я ровным счетом ничего не чувствую».

Следуя за послушницей, оба посетителя прошли на передний двор «Сада Ангелов». Оттуда к зданию храма вела красивая каменная лестница, окаймленная зеленым газоном и аккуратно подстриженными кустами. Цветов нигде не было видно, но над лестницей с тяжелым жужжанием летали туда-сюда желтые пчелы. Впереди высилась еще одна, внутренняя стена. Увенчанный крестом храм и крыша соседнего монастырского строения торжественно вознеслись над садом, разбив на куски голубое небо по ту сторону забора.

Тишина. Проходя мимо статуи Богородицы, стоявшей возле стены, послушница, преклонив колени, осенила себя крестным знамением. Оба посетителя-атеиста молча наблюдали за ее действиями. За мягким, поросшим ландышами изгибом холма виднелось далекое море с белым дымком над трубой парохода.

Этот летний день выдался совсем не жарким. Солнце играло на прямоугольных гранях живой изгороди, тянувшейся вдоль каменной лестницы, и, дробясь и преломляясь, множило тонкие, замысловатые тени листьев и ветвей, которые громоздились, наслаивались одна на другую. Чуть сильнее задул до тех пор незаметный морской бриз. Носясь в прозрачнейшем воздухе, мягкий ветерок, будто перышко, легонько касался щеки.

Послушница была немногословна. Отворив тяжелые деревянные двери, она впустила их в пустую комнату, по стенам которой были развешаны красочные иконы. Это была пограничная комната, соединявшая внутреннюю и внешнюю часть «Сада Ангелов».

— Отсюда вы можете заглянуть в храм, — сказала послушница, подойдя к стене, и распахнула небольшие створки. За створками оказалось оконце, забранное железной решеткой. А за оконцем была темнота, внутри которой что-то поблескивало.

Профессор с интересом взглянул в сторону главного алтаря.

Алтарь Богородицы, от которого исходило тихое золотое сияние, располагался справа от забранного решеткой оконца, прямо под ажурной розеткой витража.

Большие, немного навыкате глаза профессора под тонкими, чересчур натянутыми веками, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

Он перевел взгляд в противоположную сторону — налево от зарешеченного оконца — и надолго застыл, вглядываясь в темноту.

Слева вместо стены, под прямым углом к железной решетке, которой было затянуто оконце, тянулась еще одна решетка, гораздо более внушительных размеров. В полумраке по ту сторону смутно угадывались уходящие куда-то вглубь стройные ряды деревянных скамеек. Ближе к середине зала темнота становилась совсем непроглядной.

Профессор так упорно вглядывался в эту темноту, словно ожидал увидеть там что-то необыкновенное. Должно быть поэтому в какой-то момент ему показалось, что через сумрачный зал, быстро ступая, прошел человек в белом, со смиренно склоненной головой. Однако деревянного стука сабо профессор так и не услышал. Наверное, белая фигура лишь померещилась ему.

Напоследок послушница завела их в сувенирную лавку — комнату, где были выставлены на продажу поделки из соломы, куклы и открытки, изготовленные монахинями. На этом визит в монастырь закончился.

На осмотр того, что монастырь счел возможным показать своим посетителям, ушло от силы десять минут. Вот и все.

Предельно вежливо попрощавшись, оба визитера вышли из монастырских ворот. На лестнице по дороге вниз начали вполголоса злословить. Молодой преподаватель, уже несколько раз привозивший сюда своих знакомых, успел привыкнуть к здешним порядкам, но профессор чувствовал себя обманутым. Как если бы вместо обещанных разносолов его угостили всего лишь красивыми разговорами.

Раздосадованный, он несколько раз стукнул кулаком по кирпичному забору, тянувшемуся вдоль лестницы.

— Нет, ты видел этот рай на земле, а?!

Благовоспитанный ученик, как от него и ожидалось, с готовностью кивнул.

— Так вот что я тебе скажу. Все эти религии — все как одна — сплошной обман.

Именно в тот момент, когда они подошли к автомобилю, который, развернувшись в сторону Энска, поджидал их в тени на обочине, профессор вдруг заметил одну очень странную вещь и похлопал ученика по плечу. Ученик посмотрел туда, куда указывал ему учитель, и глаза его округлились от удивления.

Вверх по утопающему в ландышах холму ехал велосипед. На велосипеде сидел небольшой пухлый мужичок в толстовке. Сбоку к велосипеду была приторочена длинная лестница. Лестница неслась над полем ландышей, сбивая белые головки цветков и пригибая стебли к земле. Лестница и мужичок были настолько несоразмерны, что казалось, будто вся конструкция движется исключительно за счет лестницы, которая стремительно летит в гору и тащит за собой велосипед с маленьким седоком.

Велосипед, похоже, двигался в их сторону, и профессор и ученик, решив пока не садиться в автомобиль, стояли на обочине и с любопытством следили за приближающимся двухколесным.

Наконец лестница, велосипед и мужичок добрались до автомобиля. Конструкция остановилась. Трудно сказать, сколько лет было этому лысеющему мужичку с обвисшими щеками. Он запыхался и тяжело дышал, приоткрыв рот, отчего становились видны его вкривь и вкось растущие зубы. Но лоснящееся лицо было здорового розового цвета. Дядька взглянул на них своими каплевидными глазами и быстро носовым платком утер пот с лица — будто наспех протер огромный розовый лепесток.

— Господа хорошие, — обратился он к профессору и его спутнику.

— Чего тебе? — выкатив глаза из-под век, отозвался профессор.

— Должен сказать, что вам очень повезло. Я тут кое-что придумал и как раз сегодня открываю дело. А вы, получается, мои первые клиенты.

— Ты что же, будешь втюхивать нам эту лестницу?

— Я этой лестницей деньги собираюсь зарабатывать, зачем мне ее продавать. А вы, господа хорошие, разве не хотите взглянуть, что там в монастыре происходит? Я все разведал и нашел отличное место, где можно прислонить лестницу к забору. За пять минут обзора — сто йен. Но сегодня по случаю открытия предприятия за те же деньги вы получаете десять минут. Кроме того, — и с этими словами он извлек из оттопыренного кармана толстовки видавший виды бинокль и тем же самым платком, которым давеча утирал пот, быстро протер оба окуляра, — вы можете за дополнительные сто йен взять напрокат этот бинокль. Как вам мое предложение? Почти за бесценок вы получаете возможность узнать, что творится за высоким забором в «Саду Ангелов».

— Это очень дорого! — с негодованием сказал профессор.

— Это очень дорого, — рассудив с точки зрения экономики, спокойно сказал ученик.

— Это очень дешево, господа хорошие, — возразил мужичок и посерьезнел лицом. — Подумайте сами, и скажите, положа руку на сердце, разве это не дешево? Ведь вы увидите то, чего даже сам государь-император не может увидеть.

И как ни пробовали эти двое уломать мужичка, он твердо стоял на своем. В конце концов профессор достал из бумажника четыре стойеновые банкноты и сунул их мужичку. Потом повернулся к ученику и торжествующе произнес:

— За тебя тоже заплачено, так что пойдешь со мной. Теперь ты соучастник преступления. Сделать всех свидетелей соучастниками — самый верный способ избежать скандала.

Профессор с учеником прихватили лестницу и, следуя указаниям бодро толкающего свой велосипед дядьки, стали спускаться вниз с холма. Дорога, оживленная игрой светотени, тянулась вдоль кирпичного забора. После очередного поворота все трое очутились в совершенно безлюдном пейзаже. Склон холма заслонял здесь небо, было сумрачно, повсюду лежала намокшая прошлогодняя листва. В одном месте — именно там, где земля образовывала подобие высокой насыпи — забор немного просел, отчего почти до половины оказался засыпан землей.

Забравшись на насыпь, мужичок прислонил лестницу к забору. Верхняя ее перекладина легла немного ниже уровня кромки. Мужичок протянул профессору бинокль и, резко подавшись вперед, навалился всем весом на лестницу. Маленькое пухлое тело придало лестнице неожиданную устойчивость.

На всякий случай ученик тоже уперся рукой в одну из перекладин. Профессор хоть и закатал свои черные брюки почти до колен, взбираясь на лестницу, выглядел все так же безупречно.

Предприятие, затеянное мужичком, оказалось успешным. Все клиенты, в том числе и вышеупомянутый профессор, спускаясь по окончании сеанса с лестницы с биноклем в руке, выглядели чрезвычайно довольными, и глаза их светились тихой радостью. И хотя то, что им удавалось увидеть, вовсе и не было чем-то из ряда вон выходящим, но сама мысль, что они видели нечто не предназначенное для их глаз, приносила этим людям немалое удовольствие. За сладкую пятиминутную месть не жалко было отдать сто йен.

На следующий же день мужичок договорился с экскурсоводом, который привозил в монастырь туристические группы, пообещав ему комиссию за каждого туриста. И с самого утра до заката солнца у забора на задворках «Сада Ангелов» царило радостное оживление. В течение этого ясного летнего дня несколько десятков человек, сжимая в руке бинокль, поднялись на лестницу и спустились с нее, выражая всем своим видом необычайное удовлетворение.

Никогда прежде никто из подъезжавших к монастырю с парадного входа не возвращался домой с таким довольным лицом.

Заручившись поддержкой экскурсовода, бизнесмен мог не опасаться теперь местных властей и визитеров из полиции. Миновала неделя, и предприятие процветало.

Однако на седьмой день произошло непредвиденное. Один молодой полицейский, проживавший в городке У. неподалеку от монастыря, как раз окончив перепись всех близлежащих хозяйств, направлялся домой и на обратном пути решил прогуляться по здешним живописным местам. Обогнув монастырь и проходя через просвеченную лучами солнца рощу, полицейский вдруг заметил странную лестницу, прислоненную к высокому монастырскому забору.

Чуть видная между высоких тонких стволов лестница казалась чем-то самим собой разумеющимся. Как будто она всегда стояла у этого забора. Полицейский прошел было мимо, но простое человеческое любопытство заставило его обернуться. Он не сразу понял, что происходит.

Снизу на лестницу, старательно удерживая ее, навалился всем весом толстенький мужичок. На предпоследней верхней ступеньке ссутулившийся мужчина в костюме, прижав к глазам бинокль, крутил туда-сюда головой. У подножья стояли еще двое: человек с фотоаппаратом и человек с саквояжем — и, не отрываясь, смотрели на того, кто был наверху. Один из них держал ладонь козырьком у лба, чтобы в глаза не били лучи заходящего солнца.

Эта картина показалась молодому полицейскому довольно странной, но тут его осенило: «Да это же самое натуральное преступление».

Так рассудил полицейский, который хоть и был молодым и неопытным, однако почувствовал, что происходящее у забора вполне соответствует такой дефиниции. И вот, в тот самый момент, когда человек в костюме спустился с лестницы, а следующий за ним в порядке очереди клиент начал подниматься наверх, неожиданно на месте событий появилась облаченная в полицейскую форму фигура.

Заметив полицейского, человек с саквояжем с силой потянул вниз своего карабкающегося по лестнице приятеля, и через мгновение всех троих уже и след простыл. Когда страж порядка подошел к лестнице, мужичок все еще продолжал стоять в прежней позе.

— Ничего себе ты придумал способ деньги зарабатывать… Собирай-ка вещи, пойдём в участок, — сказал мужичку полицейский.

Толкая велосипеды, они медленно спускались с ландышевого холма под лучами заходящего солнца. Из-за длинной лестницы, привязанной к велосипеду мужичка, полицейскому на каждом повороте приходилось выруливать на обочину.

Полицейский никак не мог припомнить, видел ли он раньше этого маленького человека, который понуро шел теперь рядом с ним, время от времени монотонно повторяя: «Я ни в чем не виноват».

В воздухе стоял густой запах ландышей. Такой густой, что полицейский даже почувствовал легкое опьянение. Над ландышами сновали туда-сюда майские жуки и пчелы, и их жужжание отдавалось долгим звоном в ушах.

Подсвеченные сзади закатным солнцем плыли в небе сияющие крыши монастырских построек.

— Я ни в чем не виноват, — ровным голосом в который раз произнес мужичок, отчего у полицейского окончательно испортилось настроение. Он даже прикрикнул на мужичка:

— Что значит не виноват?! А кто противозаконным способом деньги зарабатывал?

— Я не виноват, потому что я единственный, кто ничего не видел. — И мужичок ухмыльнулся, показав свои большие кривые зубы.

— Не видел чего?

— Я же говорю — ничего. Я не подглядывал за забор.

— Только не ври. Разве это не ты притащил к забору лестницу и подыскал самое удобное место, чтобы ее поставить?

— Ну да. Только на лестницу-то я не залезал.

— Так ты правда, что ли, ничего не видел? — не скрывая разочарования спросил полицейский.

— Сущая правда!

— А почему не стал смотреть? Не хотел быть виноватым?

— Нет.

— Тогда что?

Мужичок тускло посмотрел на полицейского, но ответ его прозвучал настолько убедительно, что молодой полицейский совершенно растерялся.

— Да, знаете, мне такое просто в голову не пришло.

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РАССКАЗАМ

Все рассказы, вошедшие в эту книгу, были написаны Юкио Мисимой в период с 1954-го по 1955 год, незадолго до того, как писатель опубликовал одно из самых известных своих произведений — роман «Золотой храм». В «Золотом храме», используя как живописный фон реальные события недалекого прошлого, Мисима разворачивает перед читателем полотно своей эстетической концепции, своей философии. В публикуемых здесь рассказах постулируются идеи, схожие с теми, о которых писатель немного позднее заявил в своем знаменитом романе.

В основе сборника лежит известное философское кредо Мисимы — эстетическое совершенство неизбежно ведет к насилию, и наоборот, насилие есть красота. Так, в рассказе «Пионы» организатор резни в Нанкине полковник Кавамата выращивает великолепные пионы, таким образом сохраняя и лелея кровавые воспоминания о своих преступлениях. Большинство героев Мисимы испытывают страх открытого пространства жизни (недаром самый большой рассказ называется «Комната, запертая на ключ»), для них невозможно окончательно воплотиться, стать реальным, как все остальные (кульминации эта тема достигает в рассказе «Выставка», в котором в автора пытается вселиться душа героя ненаписанного произведения). Персонажам Мисимы очень хорошо знаком кафкианский ужас повседневного существования, когда самые близкие, родные люди становятся монстрами (как отец героини в рассказе «Звук воды»), которых необходимо уничтожить любым способом. Почти в каждом рассказе исследуются повторяющиеся патологические переживания главных персонажей: извращенное влечение и ненависть к женщине как самому яркому проявлению жизни. Секс, крайняя жестокость, занятия искусством — с точки зрения действующих лиц произведений Мисимы это одно и то же: всего лишь способ материализоваться, сбежать из мира больных фантазий и страшных снов. Но все попытки в конечном итоге оказываются напрасны, и единственный, хоть и тавтологичный, для уже как бы мертвых персонажей выход — самоубийство.

Интересны приемы, которые Мисима использует для построения сюжетной линии. В рассказах «Комната, запертая на ключ» и «Мальчик, который пишет стихи» критики находят немало заимствований из личной биографии автора. В основу рассказов «Звук воды» и «Торговый человек», вероятней всего, легли реальные события, почерпнутые Мисимой из раздела криминальной хроники в городских газетах (впрочем, это предположение требует отдельного источниковедческого исследования). Рассказ «Душа гор» тоже основан на реальных событиях, получивших название «Сёгава-Рюбоку-дзикэн» («Проблема сплавного леса на реке Сёгава»). Интересно, что в романе «Золотой храм» Мисима использует оба приема, сочетая некоторые подробности автобиографии с реальными событиями — произошедшим в 1950 году поджогом известного Киотоского храма.

Несмотря на использование схожих приемов в построении сюжетной линии и некое единство эстетической концепции, разница между стилем изложения, который используется в «Золотом храме», и стилем, характерным для вошедших в сборник рассказов, очевидна. Рассказы в первую очередь объединены изощренной стилистической игрой. Пользуясь авангардной на время выхода в свет этих произведений техникой, Мисима актуализирует на пространстве одного текста и бюрократический — на грани зауми — волапюк, и малодоступные для современного читателя древние религиозные гимны, и профессиональные (машиностроителей или продавцов и сплавщиков леса) сленги, и цитаты из вчерашних газетных передовиц, и повседневный разговорный язык. Вдобавок все это написано старой дореформенной иероглификой, подчеркивающей приверженность Мисимы запрещенному культу божественности императора. Читатель погружается в завораживающую полифонию стилистик и временных культурологических пластов, европейских мифов и японского эпоса, средневекового кодекса бусидо и последних духовных и философских течений Запада.

Семь рассказов, объединенные в этой книге, публикуются на русском языке впервые.

Илья Байбиков

ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО АОИ

Из цикла «Современные пьесы для театра Но»

Д Е Й С Т В У Ю Щ И Е  Л И Ц А

Я с к о  Р о к у д з ё.

Х и к а р у  В а к а б а я с и.

А о и — жена Х и к а р у.

М е д с е с т р а

Поздний вечер. Больничная палата. Чуть в глубине сцены стоит кровать Аои. Слева большое окно, тяжелые шторы задернуты. Справа — дверь. Аои спит.

Х и к а р у (необыкновенно красивый молодой человек. Прямо в плаще заходит в палату. Его сопровождает М е д с е с т р а. Он опускает на пол дорожную сумку. Вполголоса обращается к сестре). Как сладко она спит.

М е д с е с т р а. Спит как младенец.

Х и к а р у. Ничего, если я буду говорить погромче?

М е д с е с т р а. Ну, если не очень громко, то ничего страшного. Снотворное уже подействовало.

Х и к а р у (подходит к кровати, всматривается в лицо Аои). Она выглядит такой умиротворенной.

М е д с е с т р а. Да-да, сейчас ее ничто не беспокоит.

Х и к а р у. Что значит «сейчас»?

М е д с е с т р а. Ну-у… Знаете, ближе к полуночи…

X и к а р у. Ее мучают кошмары?.. Скажите, она сильно страдает?

М е д с е с т р а. Ужасно!

Х и к а р у. Боже мой… (Наклоняется, читает больничную карточку, прикрепленную к кровати Аои.) …Аои Вакабаяси. Госпитализирована двенадцатого числа, в двадцать один ноль-ноль… Ясно… (Сестре.) А я могу где-нибудь здесь переночевать?

М е д с е с т р а (указывая направо несколько в глубь сцены). Соседняя палата свободна.

Х и к а р у. А там постелено?

М е д с е с т р а. Да, все уже готово. Вы прямо сейчас хотите лечь?

X и к а р у. Нет, чуть погодя. (Садится на стул, закуривает.) …Вот ведь как бывает — срочная командировка, работа в самом разгаре, и тут я узнаю о ее болезни. Все вокруг твердят: «Не волнуйся», «У нее ничего серьезного». Но разве человека могут положить в больницу, если у него ничего серьезного?..

М е д с е с т р а. А у вашей жены в прошлом уже бывали подобные приступы?

Х и к а р у. Ну, вообще-то это уже не первый случай… Просто так получилось, что на этот раз я был в отъезде — деловая поездка, сами понимаете. Мне пришлось все в спешке заканчивать, и вот наконец-то сегодня утром я смог выехать сюда… Издалека все выглядит намного страшнее, и я очень волновался.

М е д с е с т р а. Ах, как вы правы.

В этот момент глухо, с легким потрескиванием звонит телефон, который стоит на тумбочке возле кровати.

Х и к а р у (снимает трубку, прикладывает ее к уху). Ни звука.

М е д с е с т р а. Он всегда звонит именно в это время…

Х и к а р у. По-моему, он сломан. Собственно говоря, что вообще делает телефон в больничной палате?

М е д с е с т р а. В нашей больнице в каждом помещении установлен телефонный аппарат.

Х и к а р у. И часто находятся желающие поговорить с больными?

М е д с е с т р а. У нас не хватает персонала, и телефоны установлены для того, чтобы пациенты могли в случае необходимости вызвать медсестру по внутренней линии. Кроме того, если, например, пациент хочет почитать книгу, он может напрямую связаться с книжной лавкой и сделать заказ. Правда, для этого нужно подождать соединения через коммутатор. Наши диспетчеры работают круглосуточно — в три смены, по восемь часов каждая. Впрочем, в палатах у таких «абсолютно спокойных» пациентов телефон отключен.

Х и к а р у. А моя жена, она разве не относится к «абсолютно спокойным»?

М е д с е с т р а. Ваша жена во сне машет руками, стонет, ворочается с боку на бок. Простите, конечно, но уж спокойной ее никак не назовешь.

X и к а р у (с возмущением). Знаете что, в вашей больнице…

М е д с е с т р а (перебивает). В нашей больнице мы не несем ответственности за сны пациентов!

Пауза. Молчание затягивается, и молоденькая медсестра приходит в необъяснимое волнение.

X и к а р у. Вы чем-то взволнованы?

М е д с е с т р а. Взволнована? Возможно. Но это вовсе не из-за того, что вы мне нравитесь.

Х и к а р у (натянуто смеется). Чем дальше в лес, тем больше дров. Какая-то странная у вас здесь больница.

М е д с е с т р а. По правде говоря, вы такой красавец… Вылитый принц Гэндзи. Знаете, здесь у нас с дисциплиной очень строго. Медсестры — все без исключения — лечатся у психоаналитика, чтобы избавиться от скрытых сексуальных комплексов. (Разводит руки в стороны.) От всех до единого! Заведенный порядок таков, что мы можем удовлетворять свои потребности по мере их появления. Завклиникой и молодой главврач — известные специалисты по этим вопросам. В случае необходимости они выписывают нам лекарство. Лекарство называется «секс». После того как мы его примем, у нас не возникает никаких проблем.

Х и к а р у (поражен до глубины души). Ну и ну!

М е д с е с т р а. Поэтому я прекрасно понимаю, что происходит с вашей женой. Все ее кошмары — следствие скрытых сексуальных комплексов. Если она пройдет курс лечения у психоаналитика, все эти комплексы исчезнут. А пока что мы ей даем снотворное.

X и к а р у. Так значит, под воздействием этого снотворного моя жена…

М е д с е с т р а. Ну да! (В еще большем волнении.) Именно поэтому я никак не могу добиться… понимания, что ли. Никто не желает меня понимать: ни сам пациент, ни его родственники — извините, я не хотела вас обидеть, — ни те, кто приходит навещать больного. Разве не так? Все мы лишь привидения. Призраки своего собственного либидо. И тот, кто является сюда каждый вечер навещать вашу жену, — тоже не исключение.

X и к а р у. Каждый вечер? Сюда? Навещать мою жену?

М е д с е с т р а. Ой, проговорилась. Да, в общем-то каждый вечер. С тех самых пор, как ваша жена попала в больницу. Очень занятой человек, всегда приходит поздно вечером — говорит, что днем катастрофически не хватает времени. Вообще-то мне было строго-настрого запрещено об этом упоминать, но я как-то незаметно для себя…

Х и к а р у. А этот ночной гость, он мужчина или…

М е д с е с т р а. Можете не волноваться — женщина. Очень красивая женщина средних лет. Кстати, она должна вот-вот появиться. Каждый раз я пользуюсь ее присутствием и ухожу немного отдохнуть. Честно говоря, мне не очень нравится находиться с ней рядом, я сразу чувствую себя какой-то подавленной, уж не знаю отчего.

X и к а р у. А как она выглядит?

М е д с е с т р а. Она со вкусом одета. В стиле обеспеченных буржуа. Вы ведь знаете, что в буржуазных семьях сексуальная свобода подавляется наиболее жестоко… Ну, как бы там ни было, вы ее сейчас сами увидите. (Идет к окну, отодвигает штору.) …Только взгляните. Почти во всех окнах уже погас свет. Фонари по обе стороны улицы вытянулись в две четкие линии — одна напротив другой. Настало время страсти. Час взаимной любви, час взаимной ненависти, час жестокой битвы… Заканчивается дневная борьба за существование, и начинается ночная война. Кровопролитная, она уносит еще больше жизней, но приносит и забытье. Гулко звучат ночные горны, возвещающие начало сражения. Женщины истекают кровью, умирают и раз за разом возрождаются вновь. На поле брани всегда, перед тем как начать жить, ты должен единожды умереть. Воюющие женщины и мужчины украшают свое оружие траурными лентами. Нет в мире ничего белее их воинских флагов. Но флаги эти втаптываются в грязь, попираются и не раз окрашиваются в цвет крови. Барабанщик бьет в барабан. В барабан сердец. В барабан чести и бесчестья. Замечали ли вы, как нежно дыхание идущих на смерть? Выставив напоказ свои раны, свои кровоточащие смертельные раны, они с гордостью идут на собственную погибель. Некоторые мужчины, перед тем как умереть, мажут свои лица грязью. Их позор будет им наградой. Взгляните! Нет ничего удивительного в том, что нигде не видно света. Раскинувшиеся там, внизу, насколько хватает глаз, — это не дома, это стоят могилы! Никогда, никогда больше свет луны не ляжет на эти мраморные плиты, не прольется на эти грязные, прогнившие надгробья… Мы, медсестры, по сравнению с ними просто ангелы. Мы возвышаемся над миром любви, над миром страсти. То, что время от времени происходит с нами в постели, — это элементарные химические изменения, только и всего. Мир нуждается в таких больницах, как наша. Заведующий клиникой не устает об этом говорить… Ах, вот и она! Вот она! Всегда на одной и той же машине. Знаете, такие широкие авто серебряного цвета. Сейчас она на полном ходу подъедет к больнице и остановится напротив дверей. Вот, посмотрите. (Хикару подходит к окну.) Как и всегда, она сначала едет по виадуку, а потом — вот, видите? — делает разворот… и через секунду она уже прямо у главного входа. Вот открылась дверца… И вы меня извините, но я пойду. Спокойной ночи. (Поспешно выходит через дверь в правом углу сцены.)

Пауза. Снова глухо, но настойчиво звонит телефон. Пауза. В ту же дверь, через которую только что вышла медсестра, заходит призрак Я с к о  Р о к у д з ё. На ней роскошное кимоно. Руки в изящных черных перчатках.

Х и к а р у. Госпожа Рокудзё? Какая неожиданность.

Я с к о. А… Хикару. Сколько лет, сколько зим.

Х и к а р у. Значит, вы и есть та самая таинственная ночная гостья?

Я с к о. Тебе уже рассказали? А кто, если не секрет?

Хикару молчит.

Я с к о. Наверное, медсестра. Какая она болтливая. Но, откровенно говоря, я приходила сюда не совсем в гости. Зная, что ты в отъезде, я каждый вечер, чтобы восполнить твое отсутствие, приносила Аои букет.

Х и к а р у. Букет?

Я с к о (разводит руками). Ты удивлен — я пришла с пустыми руками. Но мой букет невидим. Это букет страданий. (Делает вид, что кладет букет в изголовье Аои.) Я кладу его в изголовье, и вот почки лопаются, высвобождая серые лепестки. Тут и там среди листьев вырастают частоколом шипы — страшное зрелище. Распустившиеся цветы источают зловоние, которое в конце концов наполняет всю комнату, и тогда — гляди! — лицо больной, такое умиротворенное, вдруг искажается гримасой. Ланиты ее пылают, и вся она содрогается от ужаса. (Несколько раз проводит руками над лицом спящей.) Бедная Аои: ей снится, что лицо ее стало безобразным. Во сне она подходит к зеркалу, но вместо прекрасного своего лица видит лицо старухи, испещренное морщинами. А вот я касаюсь руками ее нежного горла (прикасается к горлу Аои), и ей снится, что она болтается в петле. Кровь приливает к лицу. Руки и ноги тяжелеют. Дыхание прерывается…

X и к а р у (в панике отталкивает Яско от кровати). Что вы делаете с Аои?!

Я с к о (отходит от кровати. Издалека, очень нежно). Я приношу ей страдания.

Х и к а р у. Придётся вам напомнить, что Аои моя жена. Ваше присутствие здесь совершенно излишне. Прошу вас, уходите.

Я с к о (медовым голосом). Не уйду.

Х и к а р у. Какая наглость…

Я с к о (приблизившись, ласково берет Хикару за руку). А ведь я сегодня пришла только для того, чтобы увидеться с тобой.

Х и к а р у (отдергивает руку). У вас ледяные пальцы.

Я с к о. Ну конечно, ведь они бескровны.

Х и к а р у. А эти перчатки?

Я с к о. Если тебе не нравятся мои перчатки, я охотно расстанусь с ними на некоторое время (снимает перчатки, кладет их возле телефона)… Как бы то ни было, я пришла сюда по делу. По очень важному, я бы даже сказала, неотложному делу. Надеюсь, ты не думаешь, что мне доставляет удовольствие разъезжать туда-сюда по ночному городу? Кстати, раз уж речь зашла о ночи… (Смотрит на наручные часы.) Уже начало второго. Слушай, по ночам тело приобретает полную свободу, которой ей так не хватает днем. Люди, предметы — все погружается в сон. Взгляни вокруг — эти стены спят. Спит тумбочка, спит дверь. Оконные стекла — и те заснули. А заснув, покрылись невидимыми трещинами. Трещины эти настолько широки, что пролезть в них не составит никакого труда. Ты можешь пройти сквозь стену, даже не заметив ее. Скажи, что такое, по-твоему, ночь? Ночь — это гармония. Ночью все существует в мире и согласии, а днем — вспомни, как жестоко свет воюет с тенью. Не-ет. Ночью все иначе. После захода солнца ночь, народившаяся в доме, покидает родные стены и берет под руку ночь уличную, потому что обе они суть одно и то же, и нет между ними различий. Ночной воздух так и кишит тайными заговорщиками — ненависть в сговоре с любовью, боль — с радостью. Крепко держатся они друг за друга, и, должно быть, недаром в ночной темноте убийца молодой женщины испытывает особенную нежность к своей жертве… (Смеется.) Ну что ты с меня глаз не сводишь? Удивляешься тому, как я постарела за это время?

Х и к а р у. Вы дали мне клятву, что в этой жизни мы больше не встретимся.

Я с к о. Мне кажется, тогда ты был рад услышать от меня клятву. А потом ты женился на Аои (диковато косится на спящую), на этой хилой, вечно больной женщине. (Потерянно) Что до меня, то я с тех пор потеряла сон. Каждый вечер мучаюсь — не могу заснуть. А даже если все-таки засыпаю — не сплю. Не сплю ни секунды вот уже сколько ночей подряд.

Х и к а р у. Неужели вы сюда ехали, чтобы пожаловаться мне на свою тяжелую жизнь? Хотите, чтобы я вас пожалел?

Я с к о. Сама не знаю, зачем я сюда ехала. Иногда мне кажется, что больше всего на свете я хочу тебя убить. И когда я думаю об этом, мне хочется, чтобы ты — уже мертвый — пожалел меня. Я существую в центре чувственного вихря одновременно с мириадами разнообразных чувств. Тебя не удивляет, что я соседствую со всеми этими тончайшими материями? Что я — это они?

Х и к а р у. Я не понимаю, о чем вы.

Я с к о (неожиданно приближаясь, заглядывает Хикару в лицо). Поцелуй меня, прошу!

Х и к а р у. Прекратите!

Я с к о. Ах, твои прекрасные брови, твои ясные, сводящие с ума глаза, твой мраморный нос, твои…

Х и к а р у. Прекратите!

Я с к о. …твои губы (неожиданно целует Хикару в губы).

Х и к а р у (отшатывается). Оставьте меня!

Я с к о. Когда мы поцеловались в первый раз, ты точно так же отпрянул, как молодой олень.

Х и к а р у. Быть может, и так, но это вовсе не значит, что я вас любил. Мне просто было интересно, как бывает интересно любознательному ребенку. А вы воспользовались моей юношеской непосредственностью. И теперь, я надеюсь, вам ясно, какую цену должна заплатить женщина, сыгравшая однажды на мужском любопытстве.

Я с к о. Значит, ты меня нисколько не любил? Раньше ты не говорил мне об этом. Оказывается, ты меня всего лишь исследовал. По крайней мере ты теперь так считаешь. Ах, как мило! Пожалуйста, продолжай и дальше придерживаться этой линии.

Х и к а р у. Я уже не мальчик. Неужели у вас нет ни капли стыда? Вот прямо перед вами спит моя жена, видите?

Я с к о. Мне нечего стыдиться, я пришла сюда по делу.

Х и к а р у. По какому делу?

Я с к о. Чтобы получить твою любовь.

Х и к а р у. Госпожа Рокудзё, вы в своем уме?

Я с к о. Вообще-то меня зовут Яско.

X и к а р у. Я не обязан называть вас по имени.

Я с к о (неожиданно опускается на колени. Крепко обнимает стоящего перед ней Хикару, утыкается в него лицом). Умоляю, не будь таким холодным!

Х и к а р у. Где же ваша прежняя гордость? Порастерялась? (В сторону.) Странное чувство, словно она и не человек вовсе. Ноги как будто отнялись — не пошевелить.

Я с к о. А у меня ее никогда и не было.

Х и к а р у. Жаль, что вы мне сразу об этом не сказали, — может быть, наши отношения и продлились бы несколько дольше…

Я с к о. Ну, это ты сам виноват — не заметил. Не сумел прочесть в моих глазах, как давно я лишилась гордости… Так знай! Высокомерие. Это из-за него теряют женщины свою гордость. Потому-то каждая женщина и хочет стать королевой — у королевы самый большой запас гордости, впрочем, и потери ей предстоят большие… Боже мой, твои колени! Они будут мне холодной, жесткой подушкой.

Х и к а р у. Яско…

Я с к о. На этой подушке я бы смогла наконец-то заснуть. Холодная, жесткая — такая подушка никогда не согреется, как та, другая, которая становится теплой, стоит мне положить на нее голову. Ночь напролет я ищу щекой холодное место — все переворачиваю и переворачиваю нагретую подушку, — и вот уже светает… Человек, научившийся ходить босым по раскаленному песку пустыни, не сможет пройти по моей подушке.

Х и к а р у (потеплевшим голосом). Ну же, успокойтесь. Меня так легко разжалобить.

Я с к о. Все ясно! Ты и на Аои женился из жалости!

Х и к а р у (отталкивает Яско). Досужие домыслы! (Садится на стул. Яско ползком следует за ним, утыкается лицом в колени.)

Я с к о. Не бросай меня.

Х и к а р у (закуривает). Да я вас уже давным-давно бросил.

Я с к о. Неправда! Ты меня до сих пор любишь.

Х и к а р у. Вы приехали, чтобы это со мной обсудить? (Язвительно.) А то давеча вы сказали, что явились сюда мучить Аои…

Я с к о (меланхолично). Я хотела убить сразу двух зайцев. Пожалуйста, дай мне сигарету.

Хикару достает сигарету из пачки. Внезапно Яско выхватывает дымящуюся сигарету из его губ. Затягивается. Хикару не остается ничего другого, как достать из пачки новую сигарету.

Х и к а р у (закуривает). Знаешь, я тогда не находил себе места. Кидался из стороны в сторону, как неприкаянный. Я мечтал о тяжелых оковах. Мечтал о том, чтобы меня заперли в клетке. И ты стала мне клеткой. Но когда я вновь захотел свободы, твоя клетка оказалась запертой.

Я с к о. Да, я помню твои глаза, вопиющие об освобождении. Вырваться из клетки, в которой я тебя заперла, сбросить оковы, которыми я тебя опутала, — вот о чем кричали твои глаза. И мне радостно было видеть, как ты рвешься на свободу. Именно тогда я полюбила тебя по-настоящему… Стояла ранняя осень. Я отдыхала в своем загородном доме, в один из дней ты приехал навестить меня… В тот день я встретила тебя на яхте — ты ждал меня на пристани прямо возле железнодорожной станции. На небе не было ни облачка. Мачта нежно поскрипывала. Яхта…

Х и к а р у (подхватывает). Белый парус…

Я с к о (неожиданно резко). Разве тебе не противно, что мы вспоминаем это вместе?

Х и к а р у. Я бы не сказал, что мы вспоминаем, просто мы случайно тогда оказались в одном и том же месте в одно и то же время.

Я с к о. По крайней мере мы с тобой были вместе на плывущей по озеру яхте. Парус над нашими головами хлопал, то наполняясь ветром, то опадая. Ах, если бы он снова оказался здесь, над нами!

Х и к а р у (подходит к окну, вглядывается в даль). Что это там? Уж не парус ли?

Я с к о. Он здесь! Он здесь!

Раздаются пугающие звуки диковатой музыки. Справа на сцену вплывает огромный яхтенный парус. Он плавно и величаво, как лебедь, движется по сцене. Подплывает к Яско и Хикару. Останавливается между ними и кроватью, закрывая наподобие экрана кровать, на которой спит Аои, от них обоих и от зрительного зала. Дальнейшая сцена разыгрывается на палубе яхты.

Я с к о. Сегодня озеро особенно полноводно.

X и к ар у. Какой приятный вечер.

Я с к о. Ты ведь никогда не был в моем загородном доме, не так ли? Смотри вон туда, на тот берег. У самого подножья горы сейчас покажется крыша, прямо за рощей. Вот уже видно серо-зеленую черепицу. Ночью по округе рыщут лисицы, и слышно, как они воют в горах позади дома. Ты слышал, как воют лисицы?

Х и к а р у. Ни разу.

Я с к о. Сегодня ночью обязательно услышишь. А еще ты услышишь предсмертный вопль глупой тетерки, попавшейся в цепкие лисьи когти. Услышишь, как хрустит нежное птичье горло под острыми зубами.

Х и к а р у. Не хочу я этого слышать.

Я с к о. Я уверена, что тебе понравится мой сад. По краям лужайки весной вырастает омег, и сад наполняется его прелестным ароматом. Во время июньских затяжных дождей все клумбы залиты водой, и если пройти по затопленному саду, то в оставленных следах всплывают цветы гортензии. Ты видел когда-нибудь плавучую гортензию?.. А осенью в приозерных камышах порхают прозрачные стрекозы. Пролетая над озером, они слегка касаются воды, словно катятся по льду на санках.

Х и к а р у. Кажется, я вижу твой дом. Вон там, что ли?

Я с к о. Да-да, серо-зеленая крыша. В лучах заходящего солнца мой дом виден особенно хорошо. Закат полыхает в окнах, отсвечивает в черепице — и эти блики, как свет маяка, указывают путнику дорогу. (Пауза.) Почему ты молчишь? Скажи хоть слово.

Х и к а р у (нежно). Не нужно слов.

Я с к о. Ах, твои речи — чудодейственный бальзам. Они исцеляют самые тяжелые раны. Твой голос — самое лучшее лекарство… Но я-то хорошо тебя знаю. Исцелив одну рану, ты наносишь другую, еще более жестокую. Такой уж ты человек — сначала лечишь, потом калечишь. Никаких лекарств, никаких чудес… Я прекрасно все понимаю. Я уже старая. Если меня поранить, рана будет заживать  долго, не то что у молодой. Чем нежнее ты говоришь, тем мне страшнее: как же ты меня изувечишь после этого волшебного лекарства? Теперь-то я знаю, что было бы лучше услышать от тебя какую-нибудь грубость…

Х и к а р у. Похоже, ты решила, что в любом случае страданий тебе не избежать.

Я с к о. Так же естественно, как день сменяется ночью, счастье сменяется страданьем.

X и к а р у. Я не думаю, что у меня есть способность делать людей несчастными.

Я с к о. Ты не веришь мне потому, что ты молод. Между тем в одно прекрасное утро ты проснешься, ничего не подозревая, пойдешь выгуливать своего пса и вдруг почувствуешь, что причиняешь страдания почти каждой встречной женщине. Ты поймешь, что сам факт твоего существования заставляет страдать неисчислимое количество женщин. Ты можешь сделать вид, что не замечаешь их, но они — как ни стараются, как ни отводят глаза — все время видят перед собой твой образ. Ты подобен замку, вознесшемуся над распростертым внизу городом.

Х и к а р у. Ладно, давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я с к о. Ну давай о другом, хотя я счастлива, что до сих пор не потеряла вкус к подобным разговорам.

Х и к а р у. Отсюда твой дом виден как на ладони: я вижу ставни второго этажа, вижу балконные перила, кажется, они сделаны из дерева… Похоже, дом пуст.

Я с к о. Да, в доме никого. Было бы здорово прожить в нем с тобой всю жизнь до самой смерти.

Х и к а р у. Ну ты скажешь тоже — «до самой смерти»: никто не знает, когда мы умрем. Может быть, по нелепой случайности мы умрем уже завтра. Вот тебе пример — яхта переворачивается…

Я с к о (перебивает). Яхта переворачивается — глупости какие! Стала бы я покупать тебе яхту, которая может так легко перевернуться.

Х и к а р у (раскачивает мачту). Сейчас ты увидишь, как она перевернется.

Яско обвивает Хикару руками. Он заключает ее в свои объятия.

Г о л о с  А о и (еле слышно, издалека). Спасите! Спасите!

Аои, чуть приподнявшись на кровати, протягивает, как при молитве, руки. Ее тень падает на парус, как на экран.

Х и к а р у. Мне кажется, я только что слышал чей-то голос.

Я с к о. Вряд ли это был голос, наверное, лисий вой. Днем он доносится с гор и долго еще скользит, подхваченный эхом, над тихим озером.

X и к а р у. И правда, похоже на вой. Все, больше ничего не слышно.

Я с к о. А ты задумывался о том, что бы произошло, если бы рядом с тобой оказалась не я, а другая женщина?

Х и к а р у. Да нет, как-то не приходилось.

Я с к о. Знаешь, я иногда задаю себе вопрос: почему в нашем мире у каждой вещи есть левая и правая сторона? Сейчас я справа от тебя. А это значит, что твое сердце далеко-далеко, на той стороне. Если же я перейду на левую сторону, то не увижу твой правый профиль.

Х и к а р у. Ну, значит, мне остается только превратиться в газ и испариться.

Я с к о. Хорошо бы… Когда я справа от тебя, я волнуюсь о том, что происходит слева, — мне все время кажется, что там кто-то есть.

Х и к а р у (наклонившись, с борта опускает руку в воду. Говорит и продолжает держать руку в воде). Слева от меня — только озерная гладь. Ну вот, я отморозил руку… Взгляни (показывает Яско мокрую ладонь), она чуть не покрылась льдом. А ведь сейчас только начало осени.

Со стороны кровати из-за паруса доносится стон.

Х и к а р у. Ой!

Я с к о. В чем дело?

Х и к а р у. Ты что, не слышала? Как будто человек стонет.

Я с к о (прислушиваясь). Нет, это мачта скрипит.

Х и к а р у. Ветер поменялся. (Делает вид, что закрепляет парус. Парус при этом остается неподвижным.) …Отсюда хорошо видно, как волнуется под ветром озерный камыш. Поверхность озера подернулась мелкой рябью — такой ветер!

Я с к о. Да-а… Знаешь, если ты полюбишь другую, моложе и красивее меня, если ты женишься на ней…

Х и к а р у. То что?

Я с к о. В общем-то я подумала, что от этого не умру.

Х и к а р у (смеется). Ну вот и замечательно.

Я с к о. Я-то не умру, а вот она… Ее я точно убью. Я буду жить, но моя душа покинет мое живое тело и будет истязать твою молодую жену. Пока несчастное создание не умрет в страшных мучениях, мой призрак не оставит ее в покое ни на секунду, причиняя ей неимоверную боль, принося ей нестерпимые страдания. Каждый вечер я буду навещать ее. Бедняжка, ей предстоит быть замученной до смерти.

Г о л о с  А о и (издалека, еле слышно). Спасите! На помощь!

Х и к а р у. Снова голос. Что ж это такое?

Я с к о. Это мачта стонет под ветром. Это ветер завывает над озером.

На полотне паруса отчетливо виден силуэт Аои, простирающей руки к небу.

Г о л о с  А о и (гораздо громче, чем прежде). А-а! А-а! На помощь! Спасите!

Х и к а р у (в возбуждении). Несомненно, это человеческий голос.

Я с к о. Это просто ветер доносит со скал предсмертный вопль тетерки, которой лисица перегрызла горло. Посмотри, как близко скалы.

Х и к а р у. Наверное, кто-то тонет.

Я с к о. Никто не тонет. Кроме нас, здесь никто не может утонуть.

Г о л о с  А о и (отчетливо): Спасите! Спасите!

Х и к а р у. Это голос Аои!

Я с к о (сквозь смех). Да нет же, это тетерка.

Х и к а р у. Это точно ее голос. Это она зовет.

Я с к о. А-а! Не бросай меня!

Х и к а р у. Это все из-за тебя! Ты, ты хотела… Аои…

Я с к о. Нет! Я не виновата. Ты один во всем виноват.

Аои за парусом громко всхлипывает.

Х и к а р у. Аои.

Я с к о. Посмотри на меня. Ты же не любишь Аои. Не отводи глаза, смотри. Я — твоя единственная любовь! Я и больше никто!

Х и к а р у (отворачивается). Это ложь.

Они стоят друг против друга. Дикая музыка. Яско разворачивается и делает попытку уйти за парус. Хикару останавливает ее. Она вырывается и уходит за парус. Хикару идет вслед за ней. Гаснет свет. Сцена погружается в темноту. Под музыку яхта медленно уплывает со сцены вправо. Как только яхта покидает сцену, зажигается свет. Яско нигде не видно. Хикару в растерянности стоит посреди сцены в одиночестве.

Х и к а р у (как будто его внезапно осенила какая-то мысль, кидается к тумбочке, на которой стоит телефон, снимает трубку). Алло… Алло… Соедините, пожалуйста. Девушка?.. Я уже на линии? Пожалуйста, наберите Такано, — девятьсот девяносто. Алло… Алло… госпожа Рокудзё? Это вы? Извините, я могу поговорить с Яско? С хозяйкой можно поговорить? Что вы говорите, давно легла?.. Уже в спальне? Вы знаете, это очень важно. Пожалуйста, разбудите ее. Меня? Вакабаяси. Хикару Вакабаяси. По очень срочному делу. Очень вас прошу, разбудите ее… Э-э…

Пауза. Хикару обеспокоенно смотрит на кровать. Аои тихо спит, лежа на спине.

Х и к а р у. Алло… Алло… Это Яско? Да-да, я слышу, что это вы. (В сторону.) Определенно ее голос. Но если так, то, значит… Значит, это был призрак. Душа, покинувшая живое тело. Э-э… э-э… Алло…

Неожиданно с правой стороны сцены раздается стук в дверь.

Г о л о с  Я с к о (из-за двери, очень четко). Хикару, я кое-что забыла. Мои черные перчатки, они лежат возле телефона. Ты не мог бы мне их принести?

Хикару рассеянно берет черные перчатки, телефонная трубка остается лежать на тумбочке. Подходит к двери в правом углу сцены, открывает ее, выходит. Как только Хикару скрывается за дверью, голос Яско в трубке становится громким настолько, что он слышен в зрительном зале.

Г о л о с  Я с к о (в трубке). Алло… Алло… В чем дело? Хикару? Что случилось? Разве можно звонить так поздно и молчать в трубку? По какому делу ты звонишь? Почему не отвечаешь? Алло, Хикару? Алло… Алло…

На последнем «алло» Аои, одетая в белый больничный халат, вдруг тянется к телефону. Не дотянувшись, издает страшный вопль, скатывается с кровати на пол, умирает. Сцена погружается в темноту.

З а н а в е с.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Традиционный японский театр Но, у истоков которого стоят храмовые представления и народные празднества, окончательно сформировался как самостоятельный жанр в XIV веке. Основоположниками этого жанра были Канъами Киёцугу (1333—1384) и его сын Дзэами Мотокиё (1363—1443).

В пьесах классического Но обычно было не более пяти персонажей. Представление одной пьесы длилось около часа и оканчивалось продолжительным танцем — кульминацией всей театральной постановки. Хор и музыкальный аккомпанемент усиливали драматический эффект в переломных моментах представления.

Классическая пьеса театра Но состоит из двух частей. В первой части персонаж предстает перед зрителем в непритязательном образе старухи, рыбака, крестьянина и т. п., а во второй — уже в своем настоящем обличье, в образе прекрасной девушки или отважного воина. Часто персонажами пьес Но бывают духи и призраки, жаждущие отмщения и/или успокоения.

В XVII веке кукольный театр Бунраку и театр Кабуки потеснили последователей Дзэами, и мало-помалу Но окончательно потерял былую популярность. Однако Но существует и по сей день, соседствуя с другими видами театрального искусства.

Многие известные японские писатели пробовали свои силы в этом классическом жанре, но из современных писателей подлинного успеха на этом поприще удалось достичь только Юкио Мисиме — его пьесы для театра Но привлекли внимание к классическому японскому театру.

Цикл «Современные пьесы для театра Но» был написан Мисимой между 1950 и 1955 годом. Вошедшие в него пять произведений — в некотором роде переложения классических пьес Но.

Классическая пьеса «Аои-но-уэ» («Ее высочество Аои»), написанная Дзэами, является инсценировкой одной из глав романа «Гэндзи Моногатари» («Сказание о принце Гэндзи»), созданного в X веке. Эта пьеса повествует о том, как жена Гэндзи — принцесса Аои — погибает, замученная призраком придворной дамы (яп. рокудзё). Принц Гэндзи, который не является персонажем классической пьесы, представлен у Мисимы как Хикару — сияющий (яп. Хикару), один из эпитетов легендарного принца.

Пьеса «Ее высочество Аои» (1954) шла вместе с остальными пьесами цикла в 1955 году в токийских театрах, а в 1956 году была положена на музыку и исполнена как опера.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

«Комната, запертая на ключ»

(КАГИ-НО-КАКАРУ ХЭЯ)

Рассказ впервые опубликован в июле 1954 года в журнале «Синтё». Вошел в одноименный сборник рассказов, изданный в октябре того же года.

«Звук воды»

(МИДЗУ ОТО)

Впервые опубликован в 1954 году, в ноябрьском номере журнала «Сэкай». Вошел в сборник рассказов «Смерть Радиге», изданный в июле 1955 года.

«Выставка»

(ХАКУРАНКАЙ)

Впервые опубликован в июне 1954 года в приложении к альманаху «Гундзо». В 1955 году этот рассказ вошел в сборник рассказов «Мосты».

«Душа гор»

(ЯМА НО ТАМАСИ)

Впервые опубликован в приложении к альманаху «Бунгэй Сюндзю» в апреле 1955 года. Вошел в сборник рассказов «Мальчик, который пишет стихи», изданный в 1956 году.

«Пионы»

(БОТАН)

Впервые опубликован в 1955 году, в июльском номере журнала «Бунгэй». Вошел в сборник рассказов «Мальчик, который пишет стихи», изданный в 1956 году.

«Мальчик, который пишет стихи»

(СИ-О-КАКУ СЁНЭН)

Впервые опубликован в августе 1954 года, в восьмом номере журнала «Бунгакукай». Вошел в одноименный сборник рассказов, изданный в 1956 году.

«Торговый человек»

(АКИНАЙ БИТО)

Впервые опубликован в журнале «Синтё» в апреле 1955 года. Вошел в сборник рассказов «Мальчик, который пишет стихи», изданный в 1956 году.

Перевод всех произведений сделан по изданию:

Мисима Юкио. Собрание сочинений. Т. 9. Синтёся, 1973.

Примечания

1

Кигэнсэцу — День Смены Эпох, 11 февраля. Один из четырех больших праздников Сидайсэцу. С 1872 года и до конца Второй мировой войны отмечался как День восхождения на трон мифического императора Дзимму. В описываемое время Кигэнсэцу уже был отменен. — Здесь и далее прим. перев.

2

Оби — широкий тканый пояс, которым подвязывают кимоно.

3

«Мадемуазель де Мопен» — роман Теофиля Готье (1811—1872), французского писателя.

4

Хибати — переносная жаровня для отопления помещений.

5

2920-йеновый минимум — заработный минимум для работников министерств. Компромиссное решение об этом минимуме было принято в 1948 году после забастовки государственных служащих.

6

Фусума — внутренние раздвижные деревянные рамы, оклеенные с двух сторон плотным картоном. Делят японское жилище на отдельные помещения.

7

Кикуко — буквально: «дитя долгой радости».

8

Патинко — широко распространенная в Японии азартная игра, а также общее название залов с игровыми автоматами для патинко. Патинко отдаленно напоминает пинбол. Цель игры состоит в том, чтобы с помощью специального устройства, влияющего на их скорость, направить металлические шарики в выигрышные лузы на игровом поле.

9

Сёитиро — буквально: «правильный сын».

10

Кэндзо — буквально: «смиренный».

11

Юката — легкое летнее кимоно.

12

Ри — мера длины, 3,927 км.

13

Гэта — вид национальной обуви. Деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног. Придерживаются на ногах ремешками, проходящими между большим и вторым пальцами.

14

Сигэдзиро — буквально «превосходный сын».

15

Юноми — керамический стакан для зеленого чая.

16

Обжиг масикояки — керамика, сделанная в местечке Масико, префектура Тосиги. Самые ранние керамические изделия масикояки датируются 1853 годом.

17

1878 год.

18

1921—1926 годы.

19

Сяку — мера длины, 30,3 метра.

20

Соломенные знамена — флаг из соломенной циновки служил знаменем крестьянских восстаний.

21

Пять-Пятнадцать — по дате событий, 15 мая 1931 года.

22

Начало правления Сёва — конец 1920-х годов.

23

Хассоан — павильон, который использовался для чайных церемоний в эпоху Эдо (1603—1867).

24

Хосё-рю — одна из пяти школ для ведущих актеров.

25

«Додзёдзи» — одна из самых известных пьес классического театра Но.

26

Хаори — официальная одежда, кимоно.

27

Хокурику — регион на северо-востоке острова Хонсю. Состоит из четырех префектур: Тояма, Исикава, Фукуи и Ниигата.

28

Дайкон — японская продолговатая редька.

29

Сяку — мера длины. Японский фут — 30,3 см.

30

Таби — японские носки из плотной ткани с кожаной подошвой и отделением для большого пальца.

31

Гакусюин — изначально престижная частная школа для подготовки высокопрофессиональных чиновников, основанная в Киото в 1847 году. В 1877-м была перенесена в Токио. До 1947 года в школе обучались только мальчики из аристократических семей.

32

Перевод Б. Лейви.

33

Принц Гэндзи — главный персонаж «Повести о Гэндзи» («Гэндзи-моногатари»), произведения, написанного на рубеже X—XI веков придворной дамой, известной под именем Мурасаки Сикибу.

34

Фудзицубо — тайная возлюбленная Гэндзи, наложница его отца — императора Кирицубо; впоследствии императрица Фудзицубо.

35

Пеллеас и Мелисанда — персонажи одноименной оперы Дебюсси, написанной по сценарию Метерлинка. Пеллеас — внук короля Аркеля, Мелисанда — возлюбленная Пеллеаса, жена его старшего брата Голо.

Content

ЮКИО МИСИМА
ЗВУК ВОДЫ

КОМНАТА, ЗАПЕРТАЯ НА КЛЮЧ

ЗВУК ВОДЫ

ВЫСТАВКА

ДУША ГОР

ПИОНЫ

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ПИШЕТ СТИХИ

ТОРГОВЫЙ ЧЕЛОВЕК

ПОСЛЕСЛОВИЕ К РАССКАЗАМ

ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО АОИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания