Константин Романенко

Почему ненавидят Сталина? Враги России против Вождя

Память о национальных трагедиях так же священна, как память о победах. И чрезвычайно важно, чтобы молодые люди обладали не только историческими знаниями, но и гражданскими чувствами. Были способны эмоционально сопереживать одной из величайших трагедий в истории России. А здесь не все так просто.

Российский президент Д.А. Медведев

Логика вещей сильнее, чем логика человеческих намерений.

Вождь советского народа И.В. Сталин

От автора

После XX съезда многие поколения советских людей изучали прошлое нашей страны по курсу «Истории КПСС», изданному под редакцией хрущевского клеврета Поспелова. В этом идеологическом пасквиле, переполненном подтасовками и извращениями действительных фактов, роль Сталина как государственного деятеля извращалась даже в мелких деталях. Впрочем, в истории человеческой цивилизации вообще нет ни одного важного события, которое было бы описано с полной объективной достоверностью, и не потому, что это неосуществимо в принципе, поскольку невозможно скрупулезно восстановить реальную последовательность действия, происходившего в действительности. А прежде всего в силу того, что восприятие того или иного исторического события неоднозначно уже в оценках современников.

Ярким примером этому стала агрессия Грузии против Южной Осетии. Еще не отгремели залпы «Градов» грузинских вандалов, уничтожавших Цхинвал, как на экран программы «Вести», словно черт из табакерки, выскочил директор Института российской истории некий Сахаров. Комментируя случившееся, он с иезуитской улыбкой «обвинил» в совершавшемся варварстве не президента Грузии, не Горбачева и Ельцина, разваливших Советский Союз братских народов, – а «Сталина и Берию»!

В чем же заключалась «вина» Иосифа Виссарионовича перед осетинским народом? По утверждению «академика», вождь советского народа еще в 1923 году якобы «неправильно» соединил Южную Осетию с Грузией, «подыграв» тем самым интересам грузин. Сахаров говорил чушь, но эта примитивная глупость, публично высказанная невежественным человеком, стала кочевать по телеканалам.

Конечно, такое территориальное объединение объяснялось не прихотью и не национальными пристрастиями вождя, как врал «академик», а объективными причинами. Во-первых, народ Южной Осетии с грузинами территориально объединил не Сталин и уж тем более не Берия. Еще в 1843 году в составе Тифлисской губернии Российской империи был образован Осетинский округ, который в 1859 году был присоединен к Горийскому уезду. Такой статус-кво сохранялся до Февральской революции.

Но и после Гражданской войны, во время которой Грузия осуществляла геноцид в отношении южно-осетинского населения, невозможно было воссоединить осетин, говоривших на разных диалектах, в одну республику. Дело в том, что в первой половине прошлого века Южная Осетия была отделена от Северной – горами. Зимой перевалы заносил снег, и Цхинвал невозможно было снабжать иначе, как со стороны Гори. Причем именно при Сталине позже был сооружен Рогский туннель, используя который Россия и спасла осетин от уничтожения в 2008 году.

Не знать и не понимать таких азбучных истин – безграмотность. Продемонстрировав свое невежество, фактически Сахаров публично – как унтер-офицерская вдова – сам себя высек, но если «академик» не знает не только истории, но и географии, тогда по какому праву ему позволено руководить Институтом российской истории? Не случайно то, что в период грузинской агрессии российские средства массовой информации проиграли информационную войну. Когда все средства западной пропаганды организовали истерическую травлю действий руководства России, профессионалы телевидения не смогли противопоставить этой антирусской кампании ничего вразумительного.

Безусловно, что фальсификация советской истории началась не с Сахарова, но если при «коммунистической» власти конъюнктурщики все-таки пытались хотя бы имитировать видимость объективной оценки истории, то с началом перестройки «демократы» руководствовались исключительно инстинктом. По мере падения нравов и деградации общественного самосознания они начали извращать картину прошлого, доводя ее до состояния интеллектуального примитивизма, замешенного на логике блюд, стряпавшихся на диссидентских кухнях.

Одним из рьяных и наглых очернителей нашей истории является председатель комиссии Общественной палаты по межнациональным отношениям и свободе совести… Н. Сванидзе – внук расстрелянного врага народа. Похоже, что от «совести» освободился еще раньше, чем научился говорить. В своих «Исторических хрониках» и других подобных программах Сванидзе использует методы манипуляции сознанием в духе пресловутого Геббельса, допуская не только грубые искажения фактов, но и прямую ложь.

Вот один из перлов его идеологического словоблудия: «Сначала, в сентябре 39-го, мы вступили в войну на одной стороне. На стороне Гитлера». Фальсификатор имеет в виду «пакт Молотова – Риббентропа», – утверждает Сванидзе. Но разве, заключив с Германией «договор о ненападении», СССР обязывался «вступать в войну» «на стороне Гитлера»? Нет. В Статье 1 договора от 23 августа 1939 года говорилось: «Обе договаривающиеся стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами».

Но и затем, после захвата Германией Польши, заняв «бесхозные» территории Западной Украины и Бессарабии, СССР не вступал в войну на стороне Гитлера. В ноте, врученной польскому послу в Москве утром 17 сентября, говорилось:

«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. <…> Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестало существовать. <…> Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу СССР».

Руководители Советского государства прекрасно знали о поддержке нацистами украинских националистов, рассчитывающих оторвать Украину от СССР, и не могли не предпринять меры для пресечения таких намерений. Но разве можно расценивать их как выступление «на стороне Гитлера»?

Однако извращая логику событий, Сванидзе продолжает: «Что было бы, если бы Гитлер не начал войну на два фронта и не напал на своего союзника Сталина, близкого ему по духу, разделявшего его нутряную ненависть к западным демократиям, а, оставив внутривидовую, родственную разборку с ним на потом и заручившись его дружеским нейтралитетом, а то и поддержкой, всей мощью обрушился бы на Англию, которая тогда сражалась одна?»

Сколько лицемерной подлости в одной фразе! Откуда Сванидзе взял, будто бы Сталин был близок по духу Гитлеру, тем более якобы являлся его «союзником»? Это клевета. Неправда и то, что Сталин испытывал «ненависть к западным демократиям». Наоборот, еще 2 июня 1939 года Советское правительство предложило «западным демократам» подписать соглашение, в проекте которого говорилось: «Франция, Англия и СССР обязываются оказывать друг другу немедленную и эффективную помощь, если одно из этих государств будет втянуто в военные действия с европейской державой в результате либо:

1) агрессии со стороны этой державы против любого из этих государств, либо 2) агрессии со стороны этой державы против Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии, Финляндии, относительно которых установлено между Англией, Францией и СССР, что они обязываются защищать эти страны против агрессии…»

Сталин предлагал Западу объединить усилия в противостоянии агрессии, но, именно «западные демократы», вступившие в Мюнхенский сговор с Гитлером, отказались подписать соглашение о коллективном противостоянии нацизму. Разве «историку» Сванидзе этого не объясняли преподаватели МГУ? Тогда для чего, используя геббельсовские пропагандистские приемы, делать нелепые предположения? Таких пакостных подлогов в программах фальсификатора масса. На телевидении у Сванидзе с его женой Мариной Жуковой целый семейный подряд. Но кто и с какой целью содержит эту парочку, патологически ненавидящую СССР?

Еще один «специалист», препарирующий сегодня старуху-историю, – журналист Л. Млечин. Правда, он передергивает логику событий более осмотрительно. По-видимому, он понимает, что врать очень нагло опасно – могут поймать за руку. Поэтому он крадет правдивые факты из советской истории с осторожностью застенчивого Альхена из 2-го дома Старсобеса, к которому Остап Бендер пришел в поисках стула. Правда, «голубому воришке», кравшему «у старух-пенсионерок», все же было стыдно. Все существо завхоза-ворюги «протестовало против краж, но не красть он не мог. Крал он постоянно, и постоянно стыдился». Но у журналиста, умышленно обкрадывающего и фальсифицирующего нашу историю, «бритые щечки» не горят «румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза».

В представленном программой TVCI (12 сентября 2010 г.) сюжете Млечина о «холодной войне» рассказывается о том, что в конце 40-х – начале 50-х годов Сталин стал усиленно реформировать военную промышленность и даже рекомендовал руководителям братских стран Восточной Европы увеличить расходы на армию. В кадре показываются советские самолеты – бомбардировщики дальней авиации, дислоцированные на Севере и готовящиеся нанести удар по Америке со стороны Аляски. При этом «комментатор» Млечин утверждает, что ни НАТО, ни Америка «нападать на СССР не собирались».

Поэтому у неосведомленного зрителя складывается впечатление, будто бы «подозрительный» Сталин, в условиях, когда страна еще не оправилась от тяжелейшей войны с фашизмом, занимается ненужным делом, бессмысленно расходуя народные средства. Между тем сегодня любой мало-мальски начитанный человек знает, что уже 9 октября 1945 года комитет начальников штабов США принял секретную директиву 1518 «Стратегическая концепция и план использования Вооруженных сил США», предусматривающую нанесение атомного удара по Советскому Союзу. А 14 декабря, в другой директиве № 432/d, в качестве объектов атомной бомбардировки были определены двадцать промышленных центров СССР.

В середине 1948 года тот же комитет штабов разработал план «Чариотир». В нем предусматривалось сбросить в первые 30 дней войны 133 атомные бомбы против 70 советских городов; в том числе 8 на Москву и 7 на Ленинград. Заметим, что в этот момент у Советского Союза атомной бомбы еще не было, а о том, что американцы не шутили, свидетельствовали жертвы бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. В последующие годы американские генералы планировали сбросить еще 299 атомных бомб и 250 000 «обычных»; позже были еще более грандиозные планы.

Может быть, Млечин не знает об этом? Безусловно, знает. Тогда почему он ничего не говорит о варварских замыслах руководства Америки, представляя действия советского вождя как безосновательную прихоть? Но не думаю, что именно профессора МГУ научили Млечина и более мелким пакостям. Так, рассказывая о войне в Корее, он сообщает, что американцы сбили более 345 советских самолетов. При этом «историк» забывает упомянуть, что, во-первых, это были истребители, которые боролись с американскими «летающими крепостями», бомбившими города и села Северной Кореи. Млечин не говорит и о том, что, защищая небо Северной Кореи, советские летчики уничтожили свыше 1300 американских бомбардировщиков и истребителей. Вследствие этой недосказанности у телезрителя складывается впечатление о слабости советской авиации и о бессмысленности жертв.

Накануне празднования Дня Победы возникла дискуссия: нужно ли признавать заслуги Сталина в Великой Отечественной войне? И противники вождя запустили в обиход демагогический тезис, что в войне с нацистской Германией якобы «победил народ». Нелепость этого утверждения очевидна, – роль советского вождя и народа в Великой Победе неразделимы. Говорить подобное равнозначно утверждению, будто бы органы человеческого организма – сердце, руки, тело – могут функционировать без мозга. Но могла ли быть Победа «безмозглой»?

Народу пытаются доказать, что могла. Когда в программе 1-го канала «На ночь глядя» умный Михаил Козаков отметил необходимость признать заслуги Верховного Главнокомандующего, то один из ведущих вскочил и, буквально чуть не выпав из штанов, возбужденно вскричал: «Сталина вообще не нужно упоминать!» И действительно, в период празднования юбилея Великой Победы о Генералиссимусе, руководившем как фронтом, так и тылом, практически не вспоминали. Впрочем, фактически не говорили «о народе». Вместо этого показали сериал о родах войск периода войны. Более того, определенной категории людей уже не хочется признавать не только заслуги Генералиссимуса Сталина, но и самого государства.

Вот откровения уже цитируемого выше Н. Сванидзе: «Буквально на наших глазах, в самые последние годы неузнаваемо изменился сам дух 9 Мая. Праздник перестал быть народным и окончательно стал государственным. Т. е. таким, каким его хочет видеть государство в соответствии со своими эстетическими, историческими и политико-идеологическими представлениями.

Много уже писалось и о гламуре, и о «победобесии», и все это справедливо. Это неизбежно должно было произойти. Родное государство вернуло себе несколько подзабытую в 90-е привычку накладывать лапу на все, что, по его мнению, плохо лежит. Причем лапа у родного государства имеет ту характерную особенность, что когти не втягиваются, как у представителей семейства кошачьих, а постоянно выпущены, как у собак и медведей. Со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. А великий праздник, по мнению родного государства, лежал плохо».

Круто закручено. Но в остатке у Н. Сванидзе получается, что государство фактически «украло» у «народа» плохо лежащий праздник Победы. Конечно, господин Сванидзе вправе не любить государство, но зачем ссылаться на народ? Впрочем, бедный наш народ; уже более полусотни лет люди, подобные ему по духу, фальсифицируют нашу историю. Но почему они так ненавидят Сталина, который привел советский народ к Великой Победе? Впрочем, гласность сыграла плохую шутку с антисталинистами: даже публикация только отдельных архивных материалов разрушила десятилетиями сочиняемые мифы и устоявшиеся стереотипы. Поэтому у противников вождя уже нет больше других аргументов, кроме наглой лжи, но не все думают, как Сванидзе.

Стоит сказать, что некоторое время назад мне позвонили из Израиля авторы книги «Тайный сценарий начала войны» Яков Верховский и Валентина Тырмос. Они случайно узнали, что я положительно отозвался об их книге, и попросили написать рецензию. Их книга представляет хронологию событий с декабря 1940 по 22 июня 1941 года, позволяя проследить логику предвоенного периода. Эта работа не была опубликована полностью, хотя она логически более интересна, чем сочинения «профессиональных» историков РАН. В отличие от фальсификаторов эти пожилые авторы, в детстве на себе испытавшие всю тяжесть оккупации, добросовестно и скрупулезно связали множество документов и фактов – исключая тем самым недобросовестную инсинуацию. Неожиданно, уже в конце разговора, Яков Верховский признался: «Когда мы начали писать книгу, то были полны ненависти к Сталину. Когда мы ее закончили, то поняли – Сталин гений!»

Константин Романенко

Зеезен. Германия

Глава 1

Дело о СВЕРЖЕНИИ МОНАРХИИ

Все настоящее начинается с прошлого. Каждое новое поколение соединено со своим прошлым столь же нераздельно, как появляющийся на свет ребенок связан пуповиной с матерью. Обратим внимание, что между февралем 1917 года (свержением монархии) и февральско-мартовским Пленумом 1937 года есть какая-то мистическая связь. В то же время, как ни крути, а каждый здравомыслящий человек должен признать, что все благосостояние, на котором держится сегодняшняя экономика России, так или иначе было создано и позже умножено лишь благодаря «Эпохе Сталина». Именно он – вождь советского народа сумел организовать возрождение из пепла экономики и промышленного потенциала обрушившейся в пожаре Гражданской войны бывшей царской империи.

Всего за десять лет он не только подготовил страну к отражению нацистского нашествия. Он скрепил самоотверженной решимостью, чувством товарищества и братства многонациональную общность – советский народ и, как Верховный Главнокомандующий, привел его и армию к победе в тяжелейшей войне в истории человечества. Но и после войны за пять лет Советский Союз восстановил потенциал великой и влиятельной мировой державы, и это наполняло сердца советских людей гордостью и уверенностью за будущее своих детей.

Что оставили после себя преемники сталинской эпохи? Время иллюзий, время несбывшихся надежд. Хрущев – с его авантюристическими реформами, Брежнев – с самовлюбленным периодом застоя, Горбачев – с наркотической дурью нового мышления и с кружившим головы планом перестройки, закончившейся экономическим коллапсом. Завершает эту вереницу лиц с раздутыми щеками авантюрист Ельцин, в патологическом стремлении к власти окончательно разваливший государство. Могут ли вызывать уважение потомков эти властители – мыльные пузыри, сумевшие довести страну до деградации?

И когда час разочарования в светлом будущем наступил, в России нового века возник странный, если не сказать противоестественный, ренессанс, направленный на «облагораживание» фигуры бывшего российского царя Николая II и реабилитацию развязавших Гражданскую войну белогвардейцев. Киношники бросились снимать патетические фильмы о царской семье и лидерах Белого движения, экзальтированные люди начали свозить в Россию истлевшие кости давно сгинувших за границей генералов, а менее интеллигентная публика эпигонски начала рядиться в костюмы прошлого.

Впрочем, есть и другие любители старины, шакалящие возле костей аристократов и членов царской фамилии. Особое рвение в этой перекройке идеологии проявил новоявленный «монархист» и небезызвестный режиссер Н. Михалков. Но странная вещь! Вся патетика творчества «неопатриотов» сводится лишь к реставрации эпизодов из частной жизни былых кумиров, бесславно сошедших с исторической сцены. К цитированию выцветших от времени писем людей прошлого своим любовницам и напоминаниям о ностальгии людей, выметенных ветрами революции и Гражданской войны из страны за границу.

Сентиментально, почти со слезливым надрывом рассказывая о далеко не безупречных «героях» минувших лет, авторы идеологических подделок почему-то забывают вспомнить о политической бездарности отрекшегося от трона Николая Романова. Не упоминают они и о сомнительных военных «подвигах» белых генералов, вышедших в поход против основной массы народа России. Одержимых при этом лишь одной меркантильной идеей – вернуть утраченные привилегии своему классу. Забывают о жестокости и зверствах белогвардейцев. О том остервенении, с которым те убивали своих противников, причем не только рабочих и крестьян. Забывают о причинах закономерного поражения Белого движения, закончившегося бегством с родины.

Между тем все основные беды российского народа в минувшем столетии начались именно с «Николая Кровавого». С «Николашки», как величали его даже не простонародные подданные. И начались потрясшие страну катаклизмы жарким летом 1914 года, когда последний монарх Российской империи объявил в стране частичную мобилизацию. Таким, далеко не невинным пустячком он фактически спровоцировал своего престарелого дядю, германского кайзера Вильгельма II к развязыванию Первой мировой войны. Царь не нашел оливковой ветви дипломатии.

Он поставит «на кон» весь потенциал самодержавия в момент, когда часы истории еще не отсчитали даже полного десятилетия после позорного поражения России в войне с Японией. Для чего? С какой целью он вверг страну в мировую бойню? Впрочем, в отличие от нынешних неомонархистов современники о «самодурце всероссийском», мягко говоря, были невысокого мнения. Еще в 1905 году, после аудиенции у Николая, профессор римского права Петербургского университета Б.В. Никольский записал в дневнике:

«Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже, чем бездарен! Он – прости меня Боже – полное ничтожество… Несчастный вырождающийся царь с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый и безвольный, не ведая, что творит, губит Россию…» Не лучше было мнение и о супруге царя. После отречения Николая в дневнике одного из профессоров Московской духовной академии 23 марта 1917 г. появилась запись: «Тысячи революционеров не уронили так самодержавие, монархию и династию Романовых, как это сделала эта германка со своим гнусным Распутиным… со своей гнусной хлыстовщиной…

А царь повредил себе и монархии безволием, ленью, беспечностью… тугодумным подчинением своей обер-кликуше, неумением управлять, нежеланием хотя бы на время войны составить кабинет по образцу конституции. Жалкие люди и жалка теперь, да и прежде, семья, несчастная семья! Нравственно, умственно и культурно обе главы семьи упали еще раньше переворота…»

Николай II действительно был мелок. Потрясающий факт: еще в период его самовластия полиция «конфисковала «Полное собрание речей императора Николая Второго за 1894–1905 годы». Причина заключалась в том, что собранные вместе его «выступления и резолюции» выглядели «таким тупоумием и производили столь невыгодное впечатление, что их пришлось срочно изымать из обращения». У членов династии Романовых наличествовал и еще один порок – воровство. На месте убийства Александра II решили соорудить храм Воскресения на крови. Для строительства были собраны огромные пожертвования. Храм возводился долгие годы. В течение всего времени строительства, не забывая себя, «народным денежным фондом» бесконтрольно распоряжался великий князь Владимир Николаевич с супругой Марией Павловной. И когда одного из чиновников поймали на воровстве, то и он «предъявил многочисленные записочки великой княгини с требованием денег, денег, денег…» – и дело пришлось замять.

Дядя царя Алексей Алексеевич присвоил миллионы рублей из казенных сумм флота и гуманитарных пожертвований. Современник писал: «В карманах честного Алексея уместилось несколько броненосцев и пара миллионов Красного Креста». Своеобразная ирония состояла в том, что «чудесный красный крест из рубинов», подаренный им своей любовнице, балерина надела именно «в тот самый день, когда стало известно о недочете в два миллиона». Из-за вспыхнувшего скандала царю даже пришлось снять дядюшку с шефства русским флотом, но такая запоздалая мера не спасла в 1905 году несовершенный флот от полного разгрома и затопления японцами.

Таким образом, сегодняшняя коррупция в России является пороком, пришедшим не из советского прошлого, а ренессансом привычек и аристократических замашек царствовавшей монархии. Воровал и великий князь Александр Михайлович. Будучи адмиралом, он прикарманил огромные суммы, поступавшие на постройку военных кораблей, и в дополнение нажил огромное состояние на торговле спиртным во время Первой мировой войны.

Еще один великий князь – Сергей Михайлович, служивший генерал-инспектором артиллерии, «занимался банальным казнокрадством». К этому его стимулировала тоже любившая деньги толстобедрая «постельная балерина» Матильда Кшесинская, которую перед женитьбой Николай передал по наследству князю. Под влиянием всесильного генерал-инспектора военное ведомство – вместо мощных крупповских орудий – закупало пушки французской фирмы Шнейдера; поэтому накануне войны русская армия оказалось без тяжелой артиллерии. Сергея Михайловича большевики расстреляли, а его хищная любовница унесла ноги, и в новом столетии российские интеллигенты сняли о расчетливой балерине панегирический фильм.

Правда, двадцатичетырехлетний полковник Николай Константинович воровал не из казны, а – из дома. В Зимнем дворце императрицы Марии Александровны – матери Николая Второго стали пропадать драгоценности. Из Мраморного дворца князя Константина Николаевича исчезли изумрудные серьги – подарок супруге, – затем «кто-то выковырял крупные бриллианты из семейной иконы». Вскоре выяснилось, что кражи совершил молодой великий князь, содержавший американскую «кафешантанную певичку Фани Лир». Вспыхнул скандал, и воришку выслали в Ташкент, где он много лет открыто поносил всех членов династии.

И все-таки алчная коррупция членов царской фамилии меркнет перед ограблением России, организованным самим Николаем Вторым. Он рассеял достояния России по всему миру, и в первую очередь это касалось золотого запаса страны. Еще до начала Первой мировой войны, как частное лицо, «хозяин земли Русской» тайно переправил в США «казенное русское золото». Золотые «николаевские червонцы», осевшие в глубоких подвалах Форта Нокс, – больше не вернулись в Россию. Они стали основой для создания Федеральной резервной системы Америки.

Еще с довоенных времен, для осуществления российских финансовых операций, в зарубежных банках хранилось еще 516 тонн золота; в обеспечение русских военных займов во время войны дополнительно вывезли в страны Антанты еще 4754,682 тонны золота[1]. К этим богатствам добавилось и 93,5 тонны золота, переданного немцам по условиям «похабного» Брест-Литовского договора.

И после поражения кайзеровской Германии все вместе взятое «золотое сокровище России» было беспардонно присвоено странами Антанты. Демократический Запад обобрал Россию, как простодушного простака, и последовавшее затем долгое непризнание Советской власти объяснялось не столько идеологическими противоречиями, сколько нежеланием иностранных банков возвращать украденные российские богатства.

В определенном смысле той желтой кровью, которая питает любую войну, является золото. Тем не менее обладание огромными золотыми ресурсами не спасло «хорошего семьянина», но бездарного политика самодержца Николая II от потери трона. Но не только роковые решения привели бывшего царя и его семью в подвал Ипатьевского дома. Еще за год до этого события известный юрист Кони так охарактеризовал правление Николая Романова: «Трусость и предательство прошли красной нитью через всю его жизнь, через все его царствование, и в этом, а не в недостатке ума и воли, надо искать некоторые из причин того, чем закончилось для него и то, и другое… Отсутствие сердца и связанное с этим отсутствие чувства собственного достоинства…»

Один из выдающихся министров царя Витте еще более категоричен: «Ничтожный, а поэтому бесчувственный император. Громкие фразы, честность и благородство существуют только напоказ, так сказать, для царских выходов, а внутри души мелкое коварство, ребяческая хитрость, пугливая лживость». Однако и свержение многим ненавистной монархии не привело к устранению общественных противоречий. Наоборот, с этого момента борьба приняла открытый характер. Причем не большевики, буквально перехватившие рушившуюся власть у «демократов», свергнувших царя, развязали в стране бессмысленную и беспощадную Гражданскую войну. Начав с Ледового похода, ее развязала «белая кость», но слабость «добровольцев» и ожесточенность борьбы потребовали поисков союзников извне.

Во время разгоревшейся классовой схватки двойной англо-американский агент Колчак, перебежавший на службу к британскому королю, украл у народа страны еще 495 тонн золотого резерва России. Часть его – от 147 до 184 тонн – ушла на оплату военных поставок для его авантюры; другая была продана на «золотой бирже» Владивостока французским и британским банкам и отправлена под залог в Японию, Великобританию и Францию.

Однако разграбление богатств России не ограничилось «желтым металлом». Грабеж продолжили германцы. В книге «Запретная политэкономия. Красное и белое. Тенденции» В. Галин указывает, что только до 31 июля 1918 года они вывезли с оккупированных территорий около 1 млн тонн зерна и продуктов его переработки, 170 тыс. голов крупного рогатого скота, 600 тыс. т железной и 650 тыс. т марганцевой руды и т. д. Оккупантами было расхищено и имущество Черноморского флота стоимостью 2 миллиарда золотых царских рублей.

На смену немцам явились французы, которые вывезли через Крым 60 тыс. т зерна и увели из одесского порта 112 транспортов с различным имуществом и товарами. Похищенные суда составляли 9/10 русского торгового флота на Черном море. При эвакуации они взорвали береговые укрепления, увели 5 линкоров Черноморского флота и затопили 11 подводных лодок. Позже белогвардейский генерал Лукомский признался: «Мы тогда не отдавали себе отчета в том, что французское командование смотрит на районы, в которые вводит свои войска, как на оккупированные…»

На Кавказе хозяйничали англичане, которые вывезли из Баку 450 тыс. т марганца, 500 тыс. т нефти. Британо-американские и французские союзники белых грабили также и Север России. Только с архангельских складов было вывезено товаров на сумму 4 000 000 ф. ст., или – в 1 млрд. золотых рублей. В их числе: лен, пенька, смолы, пушные шкуры, марганцевая руда и т. д. Бывший член Северного белогвардейского правительства В. Игнатьев тоже свидетельствует о позднем прозрении: «Союзники, согласившись на наши условия, явно обманули нас, заняв область в личных интересах, ведя эксплуатацию ее природных богатств… В их задачу входило не усиление России, не объединение ее, а расчленение».

Вдоль Транссибирской магистрали Россию чистили белочехи. Уже оказавшись за границей, белогвардейский генерал Краснов вспоминал: «Отойдя в тыл, чехи стали стягивать туда же всю военную добычу. Последняя поражала не только своим количеством, но и разнообразием. Чего только не было у чехов. Склады их ломились от огромного количества русского обмундирования, вооружения, сукна, продовольственных запасов и обуви.

Не довольствуясь реквизицией казенных складов и казенного имущества, чехи стали забирать все, что попало им под руку. Не считаясь с тем, кому имущество принадлежало. Металлы, разного рода сырье, ценные машины, породистые лошади – объявлялись чехами военной добычей. Одних медикаментов ими было забрано на сумму свыше трех миллионов золотых рублей, резины на сумму 40 миллионов рублей, из тюменского округа вывезено огромное количество меди и т. д. <…> Точное количество награбленного чехами не поддается даже учету. По самому скромному подсчету эта своеобразная контрибуция обошлась русскому народу во многие сотни миллионов золотых рублей… (По подсчетам А. Мартиросяна, стоимость украденного только белочехами составляет в современном исчислении 230 миллиардов долларов. – К.Р.)

К этому необходимо добавить, что чехи захватили и объявили своей собственностью огромное количество подвижного железнодорожного состава: сотни паровозов, десятки тысяч вагонов – один вагон приходился на двух чехов!»

По свидетельству того же Краснова, «под запасы и товары», захваченные «на Волге, Урале и в Сибири», белочехами было занято более пятидесяти процентов подвижного состава. Санитарные поезда и эшелоны с беженцами, остановленные чехами, длинной лентой растянулись между Омском и Новониколаевском (ныне Новосибирск). Союзники белых отбирали и сгоняли паровозы на свои участки. Тащившие все подряд чехи преступали и грани цивилизации».

Генерал образно и сочно описал результаты этих бесчинств: «Много беззащитных стариков, женщин и детей замерзло в нетопленых вагонах и умерло от истощения или стало жертвой сыпного тифа. Немногим удалось спастись из этого ада. С одной стороны надвигались большевики, с другой лежала бесконечная холодная сибирская тайга, в которой нельзя было разыскать ни крова, ни пищи.

Затихали стоны умирающих, обрывался детский плач, умолкало рыдание матерей. Безмолвно стояли на рельсах красные вагоны-саркофаги со своим страшным грузом, тихо перешептывались могучими ветвями вековые сибирские ели, единственные свидетели этой драмы, а вьюги и бураны напевали над безвинно погибшими свои надгробные песни и заметали их белым снежным саваном. Главными, если не единственными, виновниками всего этого ужаса были чехи. <…> Тысячи русских граждан и детей были обречены на гибель ради этого проклятого движимого имущества чехов (курсив мой. – К.Р.)»

Краснов лукавит. Главными, но, конечно, не единственными виновниками страданий русского народа стали сами лидеры Белого движения, развязавшие самую кровавую Гражданскую войну! Но в описываемой ситуации основным виновником гибели гражданского населения являлся объявленный диктатором и «Верховным правителем России» сухопутный адмирал Колчак. Тот Колчак, о котором ныне прочувственно и сентиментально поет руководитель группы «Любэˆ» Николай Расторгуев. Модный певец, видимо, не знает русской истории, иначе он вряд ли бы взялся воспевать предателя и врага российского народа.

Если Наполеон в походе на Москву шел с запада, то Колчак после таинственного посещения Америки начинал наступление с востока. До сих пор до конца не известно, какие инструкции и обещания он получил у новых покровителей. Но и теперь, когда его стремительно деградирующая армия откатывалась назад, территория вдоль Транссибирской магистрали, на которой хозяйничали чехи, все еще находилась в сфере действия его войск. Ирония истории в том, что именно предприимчивые белочехи сдали неудачника-адмирала властям, пустившим неудавшегося правителя под лед Иртыша.

Под покровительством Колчака не менее бесцеремонно усердствовали на Дальнем Востоке и японцы. Основным объектом их добычи стали: 650 тыс. куб. м леса, 75 % дальневосточного улова сельди и весь улов лососевых – только в 1919 году 200 тыс. тонн. Они угнали в Маньчжурию 2 тысячи вагонов и 300 речных и морских судов, а на Уссурийской железной дороге уничтожили 55 % подвижного состава. На севере страны интервенты также «прихватили» около 20 военных кораблей. В совокупности англичанами, американцами, немцами и японцами было захвачено у России более 800 судов.

Завершал этот грабеж национального достояния России барон Врангель. Уходя с добровольцами в Турцию, он увел два линкора и около 20 других военных судов, а на 100 с лишним пароходах и транспортах вывез не только остатки разбитых войск. Врангель вспоминал: «Запасы, вывезенные из Крыма, были так велики, что я полгода смог бы содержать на них армию, если бы все это не было взято у меня французами». Но и это не все. Самодовольное, неосмотрительное и безмозглое втягивание «Николаем Кровавым» России в мировую империалистическую войну за передел мира обернулось большей «жертвой», чем падение обветшавшего самодержавия.

В отличие от стран, схватившихся в схватках на полях Европы и терявших свои человеческие ресурсы, для Соединенных Штатов Америки война стала новым Клондайком. Получая огромный «навар» от поставок воюющим государствам, с ее началом США превратились из мирового должника в мирового кредитора. В Америке жили и занимались финансовой деятельностью братья Макса Варбурга – Пол и Феликс, компаньоны Шиффа и банка «Кун и Лоеб». Причем Пол Варбург являлся вице-президентом Федеральной резервной системы США. В сейфах американских финансистов и оказалось царское золото, и лучшим способом присвоить его было свержение самодержавия в России.

Однако к свержению монархии приложила руку не только Америка. Одним из единомышленников и ближайшим сподвижником Хауса был резидент британской разведки МИ-6 в США Вильям Вайсман. До войны он был банкиром. В качестве сотрудника фирмы «Кун и Лоеб» он вернется к банковским операциям и после войны, а во время мировой бойни именно через Вайсмана политика Хауса согласовывалась с верхушкой правительства Англии – Ллойд Джорджем, Бальфуром и Мильнером.

Финансовое мировое закулисье работало по обе стороны империалистического фронта, и многие из воротил бизнеса были связаны не только национальными, но и родственными связями. Но руководящий центр межнациональных финансовых групп, спонсировавших империалистическую войну, «окопался» в Соединенных Штатах Америки. Главная резиденция этого центра находилась в Нью-Йорке на Бродвее, 120, в 35-этажном небоскребе, на верхнем этаже которого размещался Клуб банкиров. В нем собирались Морган, Шифф, Барух, Лоеб и другие «киты» финансового капитала Америки. В этом же здании располагались и кабинеты директоров Федеральной резервной системы США, руководителем которой был родственник Якова Шиффа банкир Варбург. Пол Мориц Варбург был секретный представитель в США банкирского дома Ротшильдов, который в 1913 году организовал в США частный международный банк «под обманчивым названием Федеральная резервная система США» и стал ее первым председателем.

На одном из этажей небоскреба располагалось руководство компании Америкен интернешнл корпорейшен, главным акционером, которой являлся банк того же Шиффа «Кун и Лоеб». Здесь же устроил свой офис Джон Мак-Грегор Грант, тесно связанный с банком «Гран траст» банкира Моргана и представлявший в США петроградского банкира Д.Г. Рубинштейна.

Еще одним завсегдатаем Бродвейского клуба банкиров стал резидент английского разведчика Вильяма Вайсмана Сидней Рейли. Именно через Рейли Вайсман вышел на серого кардинала американской политики полковника Хауса. Информацию, полученную от Хауса, Вайсман передавал непосредственно в Лондон, минуя английского посла.

А у Великобритании на войну были большие надежды. Еще в 1891 г. в Лондоне было создано тайное общество под названием «Круглый стол». Среди его членов-основателей были: лорд Альфред Мильнер, лорд Ротшильд, лорд Артур Бальфур, лорд Эшер, Стед и будущий английский посол в России – сэр Джордж Бьюкенен. Основной задачей общества стало утверждение мирового британского господства, введение языка английского в качестве всемирного и создание единого мирового правительства.

В 1904 году главой «Круглого стола» стал Альфред Мильнер, с которым был тесно связан полковник Мандель Хаус. Сотрудничал с «Круглым столом» и Ллойд Джордж. Через Ротшильда «Круглый стол» имел связи в США с семействами Шифф, Варбург, Гуггенхайм, Рокфеллер и Карнеги. Шифф, Варбурги, Ашберг щедро финансировали кайзеровскую Германию в ее подрывной деятельности, направленной против России через международный банк Варбургов в Гамбурге, начиная с 1914 года[2].

Как уже говорилось, еще до Первой мировой войны Николай II тайно отправил в США «казенное» русское золото для создания Федеральной резервной системы. В. Сироткин отмечает, что она «тогда задумывалась, как мировая (а сама эта резервная система – как первый аналог МВФ). В этот пул вошли несколько тогдашних крупных акционерных банков – семейства Ротшильдов (всех трех ветвей – французской, английской и американской), Морганов, Рокфеллеров, немецких Мендельсонов и др.

Николай II вошел в этот пул как частное лицо («хозяин земли Русской»), но, разумеется, отправлял в США не личное, а «казенное» золото. Вся эта операция всплыла в прессе США и Западной Европе в 1909 г., когда очередной корабль с грузом золота «Флорида», столкнувшись в тумане с другим пароходом, затонул вблизи Атлантического побережья США.

Резервная система США была действительно создана в 1913 г., но уже не как «мировая», а сугубо «национальная». Но «николаевские» золотые червонцы в подвалах Нокс (основного хранилища золотовалютных резервов США) остались»[3].

Но, даже без учета золота, находившегося за границей, накануне Первой мировой войны Россия занимала третье место в мире по размерам золотого запаса, уступая США и Франции. На 1 января 1914 года ее золотой запас оценивался в 1695 млн руб. Большая часть российского золота – в монетах и слитках – находилась в хранилищах Государственного банка в Петербурге. Но после начала мировой войны началось новое «путешествие» «царского золота». Часть его была отправлена в Англию для поддержания курса фунта стерлингов. (За один фунт стерлингов – тогда основную мировую валюту – давали 10 рублей.)

За годы войны в кладовые Английского банка было отправлено русского золота на 68 млн фунтов стерлингов. Вместо золота российский Государственный банк получил беспроцентные обязательства английского казначейства, депонированные в Банке Англии. Они должны были быть погашены в период с 5 января 1919 года по 8 декабря 1921 года.

К февралю 1917 года золотая наличность Государственного банка в России сократилась до 1096 млн руб. И в буквальном смысле этого слова весила приблизительно 850 т. За период правления Временного правительства было отправлено в Швецию золота еще на 5 млн руб. Накануне октября 1917 года в банках Запада и Востока «русского золота» оказалось на 2 млрд. 503,1 млн золотых рублей.

Итоги заграничного кредитования царского и Временного правительств выглядят следующим образом. Львиная доля средств была заимствована в Англии – 582,2 млн (в пересчете на золотые рубли – 5 млрд. 506 млн 200 тыс.). Другими кредиторами России были Франция – 4 млрд. 250 млн франков (1 млрд. 593 млн 800 тыс. зол. руб.), США – $273 млн 700 тыс. (531 млн зол. руб.), Япония – 296 млн 500 тыс. иен (287 млн 200 тыс. зол. руб.), Италия – 36 млн 100 тыс. лир (13 млн 500 тыс. руб.). В целом военные долги России составили 7 млрд. 931 млн 700 тыс. золотых рублей.

До Октябрьской революции, за период 1914–1917 годов в банки Нью-Йорка, Лондона и Парижа для изготовления и поставок оружия Россия отправила золота на фантастическую сумму в 638 млн золотых рублей (один золотой «царский» рубль сегодня на валютных биржах Запада стоит 11,3 доллара США). В настоящее время золото, находящееся в американских банках, оценивается вместе с процентами в 4 триллиона долларов.

Избрание в 1912 году на пост президента США Вудро Вильсона лоббировали американские финансисты, а направлял и корректировал его политику ближайший «друг» и советник, связанный с финансовыми кругами полковник Эдуард Хаус. В это же время, когда в Германии резко активизировались и приготовления к войне и «реорганизовывались сети агентуры» в России, этим занимались только специалисты генштаба и МИДа. Одним из фактических руководителей германских спецслужб стал крупнейший гамбургский банкир Макс Варбург. Под его патронажем в 1912 году в Стокгольме был создан «Ниа-банк» Олафа Ашберга, через который позже пойдут деньги троцкистам.

Примечательно, что в тесных деловых связях с Олафом Ашбергом, хозяином «отмывочного» «Ниа-банка», находился дядя Троцкого – Абрам Животовский, который был акционером «Русско-Азиатского банка» и являлся компаньоном Путилова, создав с ним совместную «Шведско-Русско-Азиатскую компанию».

Устроившийся в небоскребе на Бродвее,120, личный агент шефа британской разведки в США Вильяма Вайсмана, Сидней Рейли (Соломон Сологуб) был сыном одесситки и ирландского матроса. Во время Русско-японской войны это он выкрал и передал японцам секреты укреплений Порт-Артура. Теперь он находился в Америке в качестве торгового агента родного дяди Троцкого – Абрама Животовского, владельца синдиката, зарабатывающего на продаже оружия. В одной комнате с Рейли сидел приехавший из России и имевший собственный бизнес Александр Вайнштейн. Его брат Григорий являлся директором русскоязычной газеты «Новый мир», а членами редколлегии были: будущий нарком печати Моисей Володарский, будущий начальник петроградской ВЧК Урицкий, Николай Бухарин и Чудновский. Здесь же находилась и банковская контора Вениамина Свердлова, родного брата Якова Свердлова.

В это здание в центре Манхэттена в середине января 1917 года и явился пересекший Атлантический океан на пароходе Лейба Троцкий; и одним из первых, кому он нанес визит, стал Сидней Рейли. Зачем он прибыл сюда, в это логово финансового капитала, протянувшего свои невидимые щупальца по всему миру? Во всяком случае, не для того, чтобы поправить свои денежные дела. Одним из его покровителей был Якоб Шифф, представлявший один из пяти банков – членов Федерального резерва. Лейба Бронштейн снял для семьи дорогую квартиру на Вайз-авеню и получил в свое распоряжение лимузин с личным шофером. Он тоже стал сотрудником «Нового мира». В Бронксе он обедал в ресторане «Треугольник», где прослыл скупердяем за то, что не давал официантам чаевые, и они мстили ему проливаемым на штаны горячим супом. Хотя официально он числился журналистом, его основным занятием стали выступления на митингах перед евреями, эмигрировавшими из России и проживавшими диаспорой на Ист-Сайде в Манхэттене.

Сегодня уже не секрет, что буржуазный Февраль стал заключительным этапом заговора против Николая II, подготовленного в недрах «Прогрессивного блока» Государственной думы и кругов высшего генералитета. Но будущее монархии решалось не только в России. Связанный с финансовым миром, советник Вильсона полковник Эдуард Хаус еще летом 1916 года внушал президенту, что Америка должна будет вступить в войну, но только после свержения царя. Тогда сама война приобрела бы характер борьбы «мировой демократии» против «мирового абсолютизма». Срок вступления США в войну был согласован со странами Антанты и назначался на весну 1917 года.

Вскоре в подготовку заговора против Николая II активно втянулись и английские политические деятели: лорд Альфред Мильнер, премьер-министр Британии Д. Ллойд Джордж и английский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен. Мильнер поддерживал тесные связи с Вайсманом, а значит, и с обитателями Бродвея,120 – американскими банкирами. Глава французской военной миссии при царской Ставке генерал Морис Жанен 7 апреля 1917 года записал в свой дневник, что Февральская революция «руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом». Примечательно, что именно генерал Жанен был советником Колчака при его наступлении на Москву в 1918 году.

Если война обогатила частных финансовых воротил мирового капитала, то она одновременно истощала ресурсы основных воюющих стран. Военная ноша становилась непосильной. Наиболее остро это ощутили монархи России и Германии, и в декабре 1916 г. Германия через нейтральные страны обратилась к державам Антанты с мирными предложениями. При этом она добивалась не только сохранения своих прежних границ, но рассчитывала приобрести новые территории и даже требовала уплаты контрибуции за понесенные ею военные расходы. Почти одновременно тайно от Германии с подобными предложениями вступила в переговоры с Францией и Англией Австро-Венгрия. Однако, сочтя выдвинутые условия неприемлемыми, лидеры Антанты отклонили эти предложения. Им было нужно военное поражение Германии, означавшее полное устранение с дороги опасного конкурента.

В начале ноября 1916 г. в Шантильи, где располагалась французская главная квартира, собрались представители союзных армий. Решения, принятые на встрече, сводились к тому, чтобы «в течение зимы воспрепятствовать противнику вернуть себе инициативу», а к первой половине февраля подготовить «совместные наступательные действия».

На конференции союзники открыто диктовали свои условия русским. Представитель России Дассино доносил в Ставку, «что англичане и французы ведут свою отдельную линию, направленную на оборону своих государств с наименьшей потерей войск и наибольшим комфортом, стараясь все остальное свалить на наши плечи и считая, что наши войска могут драться даже без всего необходимого. Они для нас не жертвуют ничем, а для себя требуют наших жертв и притом считают себя хозяевами положения».

Впрочем, стратегия воевать «до последнего русского солдата» была основной частью «мудрой» политики западных союзников России по Антанте. Всю войну они использовали восточный театр военных действий в качестве противовеса германскому наступлению на Западном фронте, неоднократно вынуждая высшее военно-политическое руководство России преждевременно бросать в бой неподготовленные войска в нарушение заранее согласованных стратегических планов. Разгадка «чуда на Марне» и многих других побед Антанты на Западном фронте лежит на дне Мазурских и иных болот.

В 1914–1917 гг. вооруженные силы России сыграли роль «парового катка» для перемалывания значительной части военной мощи Германии, Австро-Венгрии и Турции. В результате к осени 1917 г. вооруженные силы России потеряли свыше 60,0 % личного состава, т. е. больше, чем побежденные через год Германия и Австро-Венгрия. Практически выбит весь кадровый состав (1,4 млн человек) и военнообязанные 1 и 2-й очереди (5,6 млн человек), из которых складывалась основная ударная сила российской армии. Поэтому в 1917 г. армия потеряла свою боеспособность и к концу практически распалась. По данным, приведенным Г.Кривошеевым в работе «Численный состав и потери Российских вооруженных сил в Первую мировую войну», составил:

Из числа погибших солдат: убито в бою 1 200 000, пропали без вести и впоследствии не были найдены 439 369, умерло от газовых атак 11 000, умерло от ран 240 000, умерло от болезней 155 000, умерло в плену 190 000, несчастные случаи 3857, самоубийства 786, другие причины 14 357. Развязанная лидерами Белого движения Гражданская война вызвала новые бессмысленные жертвы. Из числа погибших мирных жителей: погибло от военных действий 340 000, от голода и болезней 730 000 [4].

По подсчетам В. Соколова, в ее ходе общие потери вылились в 1 млн 260 тыс. человек. В том числе в составе Красной Армии, включая потери в войне с поляками, составили 742 тыс. человек. В составе формирований белых армий – 284 тыс. чел.; на стороне местных националистических формирований и «зеленых» – 224 тыс. чел. Однако либералы не разгибают пальцы, на иностранный манер, чтобы посчитать жертвы империалистической войны и гражданского противостояния, развязанного правящим классом плутократов бывшей империи.

Очередная встреча представителей союзных армий прошла в январе – феврале 1917 г. в Петрограде. И когда исполнявший обязанности начальника штаба Ставки генерал Гурко сказал, что «русские армии могут начать крупные наступления лишь к 1 мая (нового стиля)», французская сторона выразила недовольство. Она настаивала на том, чтобы «русский план операций, каков бы он ни был, включал наступление, развертываемое как можно скорее и с максимальными средствами».

После долгой дискуссии участники конференции согласились с тем, чтобы провести наступление на всех фронтах между 1 апреля и 1 мая. Особое место в работе конференции заняли вопросы, связанные с оказанием помощи России оружием и военными материалами. При этом союзники направляли свои усилия «главным образом к сокращению заявок русских», одновременно требуя от России активных «боевых действий против австро-германцев». Союзники согласились поставить России 3,4 млн т различных военных материалов; в три раза меньше того, что просили русские – 10,5 млн т. Причем Россия не являлась передовой державой. В 1913 г. по продукции машиностроения Россия занимала лишь четвертое место в мире, по добыче угля, а по производству чугуна и стали – пятое – после США, Германии, Англии, Франции[5].

В то время когда стратеги союзных держав готовились к военной кампании, которая, по их представлениям, должна была увенчаться решающей победой, в России неуклонно нарастали революционные настроения. К осени 1916 года русская армия уже не имела гвардии – она была выбита германской шрапнелью и свинцом пулеметов, задохнулась в ядовитых хлорных облаках. «Миллионы русских Митек, Ванек и Петек месили грязь окопов, били вшей на бинтах, умирали, унизав собой спирали колючей проволоки, стонали в землянках, ослепленные газами».

Россия привыкла к тому, что «всегда гладко не бывает», но война обнаружила самые гнусные язвы бюрократии и капитализма. За сутки война пожирала 45 000 снарядов, в то время как военные заводы давали только 13 тысяч, армии не хватало винтовок и патронов. Часть солдат была без сапог, и люди отмораживали ноги. В солдатских бараках сидело почти полмиллиона человек, которых не отправляли на фронт, потому что не было обмундирования. «Ратники ехали на передовую под германские пулеметы с палками, в гражданской одежде, прикрыв ее шинелями». Там где были перебиты офицеры, началась массовая сдача в плен.

Война тяжелым катком прошла и по гражданскому населению России. Хозяйственная разруха и голод охватили всю страну. Промышленность, транспорт и сельское хозяйство пришли в упадок. Правительством предпринимались попытки ликвидировать продовольственный кризис путем правительственных заготовок, реквизиций и, наконец, принудительной хлебной разверстки. Но это «привело лишь к расширению черного рынка, росту спекуляции, обогащению помещиков, купцов, кулаков и царских чиновников, ведавших продовольственным снабжением». Правительство не справлялось с обеспечением самыми необходимыми продуктами не только гражданского населения, но даже находящихся на фронте войск.

Уже в 1915 году российский человек узнал, «что такое карточки: не было муки, не было мыла и масла», на сахар были введены «особые талоны», возле продуктовых лавок выстраивались длинные хвосты. Но если рабочий люд затягивал пояса, в чиновничьих и аристократических кругах процветало казнокрадство, а сливки столицы кутили в ресторанах и играли в карты. С началом войны оживилась жизнь в столичных игровых клубах и публичных домах, где «не жалели рублей» не только высшие слои общества, но и наезжавшие с фронта отпускные офицеры.

Пока мировая бойня безостановочно перемалывала человеческие и хозяйственные ресурсы страны, российский капитал наживал огромные барыши на военных поставках, а спекулянты придерживали продукты, чтобы нагнать на них цены. И массовые забастовки в Петрограде, начавшиеся 23 марта 1917 г., объяснялись не недостатком хлеба, а искусственным дефицитом и «невиданной дороговизной продовольствия».

Вместе с тем, как пишет В. Пикуль: «Никогда еще богатые люди не ели так вкусно, не пили таких вин, как в это время. В моду вошли гомерические застолья, на которых процветали нравы периода упадка Византийской империи, в этих пирах чуялось что-то жуткое – из легенд об оргиях Сарданапала, и голые красавицы в одних чулках и туфельках, подаваемые в конце ужина на золотом блюде в виде десерта, – это лишь слабенький мазок, не способный точно воспроизвести жирную и сочную картину тогдашнего разврата буржуазии, жрущей, пьющей и сыто рыгающей».

В эти дни Владимир Маяковский в знаменитом «Вам» бросал в лицо элите России: «Знаете ли вы, бездарные многие, думающие, нажраться бы лучше как, – может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова-поручика?..» В канун революции «исподличалась даже клерикальная элита России». «С тех пор как убрали Саблера, обер-прокурором в Синоде сидел Волжин, стол которого был завален делами о растлении епископами малолетних девочек, о мужеложстве столпов высшей иерархии русской церкви…»[6].

К началу 1917 года в России стал остро ощущаться кризис продовольственного снабжения, и 23 февраля 1917 года начались массовые забастовки и демонстрации, вызванные недостатком хлеба в Петрограде. Вскоре к «хлебному бунту» присоединились и солдаты «запасных полков», находившиеся в столице. В воздухе повеяло ветром грядущей революции, даже в Царском Селе заговорили о том, что нужна «твердая власть». И чтобы задавить назревающее волнение так же последовательно, как в 1905 году, заговорили о диктаторе. Флигель-адъютант Николая II, герцог Лейхтенбергский писал о тех днях: «Был момент, когда показалось, что положение может быть в значительной степени спасено, если послать в Петроград популярного генерала с фронта… снабдив его диктаторскими полномочиями и дав вместе с тем возможность объявить народу, что государь согласен на образование ответственного министерства».

Однако для того, чтобы подавить бунтарские настроения и обрушить репрессии на рабочих и крестьян, у царя и правительства должны были быть развязаны руки, а для этого нужно было заключить сепаратный мир с Германией. Причем такая возможность была; но сошлемся на мало известные документы.

Арестованного или, вернее, переданного в Иркутске «Политическому Центру» из рук в руки чехословаками Колчака допрашивала Чрезвычайная Следственная Комиссия, созданная 17 января 1920 года «эсеро-меньшевистским Политическим Центром». В ее состав входили: председатель К.А. Попов – заместитель председателя Иркутской губ. ЧК, заместитель председателя меньшевик В.П. Деннике и два члена комиссии – правые эсеры Г.Г. Лукьянчиков и Н.А. Алексеевский. И хотя с переходом власти в Иркутске к Ревкому она была реорганизована в Губернскую Чрезвычайную Комиссию, «ее состав оставался неизменным до самого последнего дня допроса», проводившегося 6 февраля[7].

На третьем допросе, состоявшемся 24 января, Алексеевский задал адмиралу далеко не праздный вопрос: «Было ли вам известно тогда или после, что существует соглашение, заключенное 9 сентября 1914 года между Россией, Францией и Англией относительно того, что при известных условиях каждое из этих государств, несмотря на то, что в открытом тексте сказано, что никто не может заключить отдельного мира, может заключить отдельный мир? В отношении России этим условием была революция.

Колчак. Я в первый раз слышу об этом.

Алекcеевский. Слышали ли вы, что товарищ министра иностранных дел Нератов перед большевистским переворотом увез с собой некоторые документы Министерства иностранных дел? Он оставался в министерстве при первом правительстве и был главной работающей силой в Министерстве иностранных дел, потому что ни Милюков, ни в особенности Терещенко не были достаточно подготовлены для руководства ведомствами иностранных дел. Документ, о котором я говорю, Комиссия в руках не имела, но я слышал от лица, заслуживающего доверия, состоявшего в Министерстве иностранных дел, что такой документ существует. В отношении Франции таким обстоятельством, разрешавшим заключение отдельного мира, являлось взятие Парижа; в отношении Англии – высадка германского десанта на островах и у нас – революция.

Колчак. Я с Нератовым не встречался и о существовании такого соглашения не слыхал. После совещания в Пскове было еще одно совещание у Гучкова, где рассматривался документ, известный под именем «Декларация прав солдата».

Возможно, Колчак действительно не был посвящен в тайну соглашения, позволявшего Николаю II, в условиях угрозы революции, заключить с немцами сепаратный мир, но об этом не могли не знать лидеры думских партий, и это тревожило вождей российской буржуазии, для которых, «с прекращением войны исчезал крупный источник наживы». Но еще больше перспектива заключения Россией сепаратного мира пугала союзников; она ломала бы все планы в отношении дальнейшего использования русского «солдатского мяса» в борьбе с Германией. Поэтому русская буржуазия, при поддержке союзников Англии, Франции и США, стала готовить дворцовый переворот. Революцию следовало упредить и направить ее в русло, отвечавшее интересам крупного капитала.

О том, что цели русской и иностранной буржуазии совпадали, говорит уже то, что после февральского переворота портфель министра иностранных дел в новом правительстве был доверен стороннику продолжения войны лидеру партии кадетов П.Н. Милюкову, а наиболее ответственные посты военного и морского министров были переданы в руки октябриста А.И. Гучкова. И уже 7 (20) марта Временное правительство обратилось к населению России с воззванием, в котором заявляло, что оно «приложит все силы к обеспечению нашей армии всем необходимым для того, чтобы довести войну до победного конца», «будет свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные союзниками соглашения».

Впрочем, еще В.И. Ленин отмечал, что министры Временного правительства были не случайные люди, а «представители и вожди всего класса помещиков и капиталистов», и к власти они пришли «в интересах продолжения империалистской войны, в интересах еще более ярого и упорного ведения ее». Продолжение войны отвечало и интересам армейского генералитета. Война возвысила значимость военных в государстве. Пребывая в штабах и не рискуя жизнью, они получали привилегии, чины и награды и общественную популярность, приравнивающую их к сильным мира сего.

В самой России заправилы переворота опирались на представителей думской оппозиции, которые в 1915 году входили в «Прогрессивный блок» Гучкова и Милюкова. По планам Мильнера и Бьюкенена, царь должен был передать власть своему недееспособному больному сыну. Планировалось заставить Николая II отречься от престола в пользу малолетнего сына, а роль политического лидера отдавалась депутату Государственной Думы адвокату А.Ф. Керенскому.

Летом 1917 года, уже будучи главой Временного правительства, в интервью одной из газет Керенский проговорился: «Мы уже в декабре 1916 года знали, что государь будет вынужден отречься в пользу Алексея. То, что царь передал престол Михаилу, было для нас неприемлемо». И все-таки царя свергли не недовольные рабочие и даже не депутаты Думы. Трехсотлетнюю монархию разрушили генералы – без поддержки генералитета государственный переворот был бы невозможен. Еще с конца 1916 года в тесном контакте с Гучковым находился и начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютант М.В. Алексеев, давший свое согласие на содействие заговорщикам. «Серенький, косоглазый, тихий, умный и кропотливый» Алексеев пользовался широкой популярностью в кругах Госдумы. Задания Гучкова уже давно выполнял генерал-адъютант Н.В. Рузский, активным сторонником заговора являлся и генерал Крымов.

Сочувствовал заговорщикам и контр-адмирал Колчак. Он говорил на допросе 24 января 1920 г.: «Лично у меня с Думой были связи, я знал много членов Государственной Думы, знал как честных политических деятелей, совершенно доверял им и приветствовал их выступление, так как я лично относился к существующей перед революцией власти отрицательно, считая, что из всего состава министров единственный человек, который работал, это был морской министр Григорович. Я приветствовал перемену правительства, считая, что власть будет принадлежать людям, в политической честности которых я не сомневался, которых знал, и поэтому мог отнестись только сочувственно к тому, что они приступили к власти».

То есть к февралю 1917 года практически верхушка армии уже была против царя. Его приказы молча саботировались высшим генералитетом. Когда Николай II приказал перевести с фронта в Царское Село Гвардейский экипаж, генерал Гурко выполнил указание только после третьего «напоминания». Организаторам заговора способствовал и министр внутренних дел Протопопов, занимавшийся дезинформацией царя.

27 января начальник петроградского охранного отделения генерал-майор Глобачев доложил Протопопову, что Гучков и Коновалов готовят государственный переворот, а авангардом заговора является рабочая группа военно-промышленного комитета Госдумы, ведущая подрывную работу среди рабочих, призывая к мятежам. Глобачев настаивал на немедленном аресте Гучкова и Коновалова. Однако распорядившись членов рабочей группы арестовать, Протопопов не тронул ни Гучкова, ни его сторонников. Наоборот, он уверял царя, что этого делать не надо, – «опасность миновала, а аресты видных думских деятелей только осложнят отношения власти и Думы». Любопытный факт: еще перед революцией разразился скандал, когда выяснилось, что член Государственной Думы Протопопов получил через Стокгольм взятку от банкирского дома Варбургов. Напомним, что «немецкий» банкир Макс Варбург является зятем «американского» банкира Якоба Шиффа.

Как следует из «Бюллетеня… общины»: «Якоб Шифф был крупнейшим… банкиром во главе банковского дома «Кюн, Леб и Компания». Якоб Генри Шифф родился в 1847 году во Франкфурте-на-Майне, в Германии, в семье банкира (родственник Ротшильда). Получил образование в Германии. В 1865 году приехал в Америку и жил в Нью-Йорке. Здесь он работал в банкирском доме. В 1873 году он вернулся в Германию для налаживания банкирских связей. По возвращении в Америку стал руководителем банкирского дома «Кюн, Леб и Компания», со штаб-квартирой в Нью-Йорке. Его фирма стала главным финансистом Юнион Пасифик (трансамериканской) железной дороги. <…>

Накануне Русско-японской войны фирма Якоба Шиффа предоставила Японии военные займы (при этом Якоб Шифф заставил президента Тафта расторгнуть торговый договор с Россией и предоставление займов России). Мистер Шифф является президентом многочисленных компаний, среди которых: «Центральный трест Компания», «Вестерн Юнион Телеграфная Компания», «Гарантии Траст Компания» (который владел стокгольмским «Ниа Банк») и многие другие…»

Несмотря на наличие в Америке антимонопольного закона, Шерман фактически был монополистом и контролировал все железные дороги. Именно Якоб Шифф организовал «Общество друзей русской свободы». Целью этого общества была агитация за свержение русского царя. Именно Якоб Шифф обеспечил необходимые для русской революции кадры и финансы. Петроградский Совет был образован 24 марта 1917 года, через месяц после Февральской революции. В тот же день, 24 марта, еврейская газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Якоб Шифф послал поздравительную телеграмму всем членам «Общества друзей русской свободы», в которой он, в частности, сказал: «Надо ли говорить для тех, кто сегодня присутствует на этом митинге, как я переживаю, что не могу праздновать со всеми «Друзьями русской свободы» ту награду, на которую мы так надеялись и за которую так боролись все эти долгие годы».

Нельзя сказать, что и сам Николай II бездействовал. 8 февраля он поручил кадету Маклакову подготовить проект указа о роспуске Думы, поэтому заговорщики решили выманить царя из столицы. Эту задачу поручили генералу Алексееву, находившемуся на излечении в Крыму. 18 февраля он экстренно вернулся в Могилев и немедленно направил императору телеграмму с просьбой срочно прибыть в Ставку. Из Царского Села монарх выехал 22-го; по существу он направлялся в западню, расставленную ему его генерал-адъютантами, но он еще пытался взять ситуацию под контроль.

27 февраля в 10 часов 25 минут вечера генерал Алексеев сообщал в телеграмме генералу Данилову: «Государь Император повелел генерал-адъютанта Иванова назначить Главнокомандующим Петроградским Военным округом; в его распоряжение, возможно скорее, отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка по возможности из находящейся в резерве 15-й кавалерийской дивизии, два пехотных полка из самых прочных и надежных, одну пулеметную команду Кольта для Георгиевского батальона, который едет из Ставки».

Генерал Иванов получил широчайшие полномочия: ему были обязаны подчиняться все министры правительства, но ему не дали возможности исполнить распоряжения царя, который к этому времени решил вернуться в Царское Село. 28 февраля в 5 часов утра от могилевского вокзала в сторону Петрограда отошел литерный поезд. Однако до места назначения он не доехал, в 8 часов 1 марта царский вагон загнали в тупик псковского вокзала, а около 10 часов сюда прибыли депутаты Госдумы Гучков и Шульгин. Они привезли заранее заготовленные два варианта отречения.

Оказавшись в Пскове, Николай II полностью оказался в ловушке, расставленной ему его генералами. Г.З. Иоффе пишет, что в Пскове Николай II «был «крепко» зажат своими генерал-адъютантами. Прямое противодействие им в условиях Пскова, где положение контролировал один из главных изменников Рузский, было практически невозможно. В белоэмигрантской среде можно найти утверждение, что если бы Николай II, находясь в Пскове, обратился к войскам, среди них нашлись бы воинские части, верные царской власти. Однако практически он не имел такой возможности, хотя бы потому, что связь осуществлялась через штаб генерала Рузского. В соответствии с показаниями А.И. Гучкова, Рузский прямо заявил Николаю II, что никаких воинских частей послать в Петроград не сможет.

Генерал Алексеев и прибывшие депутаты убедили монарха подписать отречение, правда, не в пользу его сына, как предполагалось первоначально. Давление, оказанное на Николая II, было жестким, но он проявил строптивость и отказался от трона в пользу брата Михаила. Позже, уже под арестом в Царском Селе, он сказал Юлии Ден, указывая на министров Временного правительства: «Вы только взгляните, Лили. Посмотрите на эти лица… Это же настоящие уголовники. А между тем от меня требовали одобрить такой состав кабинета и даровать конституцию».

В 1925 году брат расстрелянного с царской семьей в Екатеринбурге лейб-медика Боткина, Д.С. Боткин писал: «Революция началась задолго до того дня, когда А.И. Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения Государя. Как теперь установлено, Государь фактически был узником заговорщиков еще до подписания отречения. Когда царский поезд остановился на станции Псков, Государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно его желанию и усмотрению, и самая остановка в Пскове не была им намечена. Генерал Радко-Дмитриев говорил впоследствии, что если бы Государь, вместо того, чтобы ожидать в своем вагоне думских делегатов из Петербурга, сошел бы на станции Псков и поехал в автомобиле по направлению расположений войск вверенной ему армии, события приняли бы совсем иной оборот».

Позже, подтверждая участие военных в осуществлении заговора, генерал Н.И. Иванов так охарактеризовал ситуацию: «Алексеев – человек с малой волей, и величайшее его преступление перед Россией – его участие в совершенном перевороте. Откажись Алексеев осуществлять планы Государственной Думы Родзянко, Гучкова и других, я глубоко убежден, что побороть революцию было бы можно, тем более, что войска на фронте стояли спокойно и никаких брожений не было. Да и главнокомандующие не могли бы и не решились бы согласиться с Думой без Алексеева».

Но это лишь рассуждения на лестнице. Николая Романова сдали все: «верхи армии, общества, буржуазии и даже Церкви», выразившие в феврале лояльность Временному правительству. Страна устала от монарха «без царя в голове». Конечно, заговорщики, в том числе и из генерального штаба, не могли пойти на свержение законного монарха, не заручившись поддержкой высшего командования армии. Примечательно, что еще 26 февраля – то есть накануне волнений в столице, – член Государственной думы М.В. Родзянко обратился с телеграммой к главнокомандующим фронтами. В ней излагался план передачи власти «лицу, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения». Родзянко просил главнокомандующих поддержать его.

Руководители армии не стали защищать самодержавие. Наоборот, предложение Родзянко встретило с их стороны горячее одобрение. В своем ответе на телеграмму главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта А.А. Брусилов писал: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу. Смутное время совершенно необходимо закончить, чтобы не сыграть на руку внешним врагам». Аналогичное мнение высказали главнокомандующие остальных фронтов. Телеграмма Родзянко с ответами на нее главнокомандующих фронтами была направлена в Ставку Николаю II.

На допросе чрезвычайной следственной комиссии 24 января 1920 года Колчак признался, что генералитет армии еще до отречения царя знал о готовившейся акции по его свержению. Он говорил: «Затем совершенно неожиданно я получил телеграмму от Алексеева, в которой он сообщал текст телеграммы за подписью главнокомандующего и командующих армиями. Под этой телеграммой подписался Николай Николаевич, ген. Рузский, Эверт, сам Алексеев и, кажется, генерал Щербачев, бывший на юго-западном фронте. В этой телеграмме они предлагали государю отречься от престола. Я сейчас же оповестил всех об этой телеграмме. <…>

Затем была получена телеграмма от князя Львова (обер-прокурор Синода. – К.Р.) об образовании первого министерства. Получивши эту телеграмму, я сейчас же разослал ее по всем судам… собрал команды на моем флагманском судне «Георгий Победоносец». Когда они собрались, я прочел манифест и сказал, что в настоящее время прежней власти не существует, династия, по-видимому, кончила свое существование и наступает новая эпоха. При этом я обратился к ним и сказал, что каковы бы ни были у нас взгляды, каковы бы ни были наши убеждения… какое бы правительство ни существовало у нас, оно будет продолжать войну…»

Почему верхушка армии пошла на измену? Такой вопрос заинтересовал Чрезвычайную следственную комиссию, допрашивавшую в Омске 23 января 1920 года Колчака. Член комиссии правый эсер Попов спросил бывшего Верховного правителя Сибири: «Как вы относились к самому существу вопроса свержения монархии и какова была ваша точка зрения на этот вопрос?

Колчак. Для меня было ясно, что монархия не в состоянии довести эту войну до конца, и должна быть какая-то другая форма правления, которая может закончить эту войну…»

Однако членов комиссии не удовлетворило такое объяснение, и член следственной комиссии, правый эсер Алексеевский заинтересовался нравственной подоплекой поведения военных, фактически изменивших присяге:

«Не возникала ли у вас лично и вообще в офицерской среде мысль, что отречение Николая II произошло не совсем в тех формах, которые бы позволили военным людям считать себя совершенно свободными от обязательств по отношению к монархии? Я предлагаю этот вопрос потому, что император Вильгельм, когда отрекался, специальным актом освободил военных от верности присяге, данной ему. Не возникала ли у вас мысль о том, что такого рода акт должен был сделать и император Николай?

Колчак. Нет, об этом никогда не поднимался вопрос. Я считаю, что раз император отрекся, то этим самым он освобождает от всех обязательств, которые существовали по отношению к нему, и когда последовало отречение Михаила Александровича, то тогда было ясно, что с монархией дело покончено. Я считал необходимым поддерживать Временное правительство совершенно независимо от того, какое оно было, так как было время войны, нужно было, чтобы власть существовала, и как военный, я считал нужным поддерживать ее всеми силами».

Так считал не один Колчак, и вопрос о чести не поднимал никто. Впрочем, о чести и присяге не вспомнили и советские генералы, когда в августе 1991 года, во время неуклюжей попытки со стороны ГКЧП остановить разрушение СССР, именно военные открыли дорогу к захвату власти в стране Ельцину. В числе военачальников, перешедших на сторону авантюриста Ельцина, были: руководитель «обороны» Дома правительства генерал К. Кобец. Послушность изменникам проявил и командующий Московским военным округом Калинин. Связь окружения Ельцина с командирами Московского военного округа, внутренних войск и частей КГБ обеспечили начальники связи Генштаба генералы В. Лисовский, В. Зарембо и Иваненко. Причем командующий воздушно-десантными войсками Грачев не только саботировал приказы министра обороны Язова, а оказался самым близким помощником Ельцина.

Грачев рассказывал: у него была договоренность с Шапошниковым о том, что если не будет другого выхода, то «для того, чтобы отвлечь силы от Белого дома, будет дана команда двумя самолетами бомбить Кремль, где находятся члены ГКЧП»[8]. Свой мундир для генералов оказался «ближе к телу», чем исполнение присяги. В 1993 году, по приказу Ельцина, полковники вообще без церемоний расстреляли из танков избранный народом Верховный Совет и его защитников. Символично, что Ельцин надел на головы военных фуражки с такими высокими тульями, какие носили в комедийных фильмах полицейские в банановых республиках, что ж – «по Сеньке и шапка»!

Но в 1917 году заговор прошел без стрельбы. Об отречении Николая было объявлено 2 марта. В этот же день на первом заседании Временного правительства военным министром был назначен октябрист А.А. Гучков. Приказом № 1 главнокомандующим войсками Петроградского военного округа вместо арестованного генерала С.С. Хабалова стал генерал-лейтенант Корнилов. Он прибыл в Петроград 5 марта, а 7 марта «генерал с красным бантом» Лавр Корнилов лично арестовал в Царском Селе бывшую императрицу и детей Николая II. Примечательно, что 6 апреля именно Корнилов наградил Георгиевским крестом унтер-офицера Кирпичникова, убившего капитана Лашкевича и первым взбунтовавшего в Феврале Волынский полк.

7 марта в Могилеве генерал от инфантерии М.А. Алексеев объявил об аресте бывшему императору и сдал его думскому конвою. Утром 9 марта царский поезд доставил Николая Романова в Царское Село. После остановки состава многие члены свиты поспешно покинули свергнутого монарха, который в черкеске 6-го Кубанского Казачьего батальона с орденом Георгия на груди молча вышел из вагона и поспешно сел в автомобиль. Вскоре автомобиль и сопровождавший его конвой остановились перед воротами Александровского дворца. Ворота были заперты. Появившийся прапорщик громким голосом приказал часовым: «Открыть ворота бывшему царю!».

Итак, нарушив присягу царю, генералы-заговорщики дружно присягнули Временному правительству. В апреле начальником штаба Верховного главнокомандующего Алексеева, а затем главнокомандующим Западным и Юго-Западным фронтами был назначен генерал Деникин. На Черноморском флоте первым присягнул на верность Временному правительству адмирал Колчак, за что удостоился благодарности от Временного правительства.

Однако после попытки генерала Корнилова организовать мятеж и захватить Петроград пути военных и политиков разошлись, но окончательно позиция генералов определится позже. После Октябрьской революции, зимой 1918 года Корнилов стал «соорганизатором Добровольческой армии на Дону». После переговоров с генералом Алексеевым и приехавшими на Дон представителями московского Национального центра было решено, что Алексеев примет на себя заведование финансовыми делами и вопросами внешней и внутренней политики, Корнилов – организацию и командование Добровольческой армией, а Каледин – формирование Донской армии и все дела, касающиеся донских казаков. Позже, перебравшись из Америки через Японию на Дальний Восток, против советской власти выступит и Колчак, назначенный лидерами Антанты Верховным правителем России.

Трагикомедия в том, что в наши дни «неомонархисты» и «необелогвардейцы», стремясь придать культ благочестия свергнутому Николаю II, «простили» ему все: и Ходынку, и трагедию Цусимы, и Кровавое воскресенье, и втягивание страны в проигранную им Первую мировую войну. Одновременно пытаются облагородить и образы предавших царя его генералов, свозя их кости в Россию, на землю, где они развязали карательную войну против народа страны.

Что это – невежество или кощунство? Наверное, и то и другое. Но, как верно заметил Альберт Матьез, правда, в отношении французской революции: «благородство измерялось степенью бесполезности». Привилегии и безделье «благородных» становились все более невыносимыми для тех, кто создавал богатства. Причем недовольных было больше, чем «благородных». Поэтому в Гражданской войне в России победили не столько «большевики», сколько уставший от насилия «благородных» народ, а белогвардейская сволочь, предавшая не только своего царя, но и сам народ, бежала за кордон… «на белом катере».

Одним из основных аргументов, с которых началось в 1956 году, после XX съезда партии, очернение и дискредитация великого государственного деятеля в мировой истории И.В. Сталина, являлось «обвинение» в осуществлении им «необоснованных» репрессий. И сегодня многие уже не знают, что причину их осуществления хрущевская пропаганда голословно объяснила тем, что Сталин якобы выдвинул «ошибочный тезис об обострении классовой борьбы с построением социализма». В действительности такого тезиса он никогда не выдвигал! То была ложь, запущенная агитпропом и «детьми» хрущевской «оттепели».

Но даже если допустить, что Сталин мог высказать такую мысль, то можно ли поверить, будто бы было достаточно лишь одного «тезиса», чтобы в стране начались «необоснованные» репрессии. Поскольку, несмотря на десять заповедей «Библии», призывающей: «не убий, не укради, не прелюбодействуй…», – люди убивают, крадут и даже занимаются гомосексуализмом. То есть для того, чтобы заставить человека соблюдать какие-то принципы и нормы поведения, недостаточно одних слов; вне зависимости от того, сформулированы ли они вождем или являются религиозными постулатами.

Слово «репрессии», происходящее от позднелатинского понятия repressio – подавление, трактуется как карательная мера или наказание, применяемое государственными органами. На протяжении всей истории человечества высшей формой осуществления репрессий в отношениях между государствами, нациями и социальными группами – является война. За 5,5 тысячи лет в ходе 14,5 тысячи больших и малых войн на нашей планете погибло и умерло около 3,6 млрд. человек.

Но если до середины XX столетия войны имели основной целью захват территории или богатств иных народов, то после Второй мировой войны все последовавшие межгосударственные конфликты стали приобретать чисто репрессивный характер, имеющий целью подавление инакомыслия населявших их народов. Такой особенностью отличаются все войны, организованные «под флагами» демократии США, Израилем и странами Европы: в Корее и во Вьетнаме, на Ближнем Востоке и Южной Америке, в Югославии, Ираке и других регионах планеты.

Можно сказать, что вся «демократия» с ее пресловутыми «правами» человека, а также ей присущими экономическими кризисами и бедностью, безработицей и преступностью, проституцией и коррупцией, социальным неравенством и галопирующими ценами, деградацией нравственности и сексуальным развращением детей держится на фундаменте репрессий. Но если в глобальном масштабе «демократия» цивилизованно прививается сегодня пушками и ракетами, массированными бомбежками и прочими средствами развитой цивилизации, то и внутри государств она держится на карательной системе. Тюрьмы, милиция или полиция, органы спецназа, оснащенные современными средствами подавления волнений, слежка за населением – обязательные атрибуты любого государства.

То же было и в предшествующей истории, только выглядело более примитивно. В царское время репрессии в России в основном характеризовались массовыми расстрелами демонстрантов и казнями противников режима, отправкой их на каторгу и в ссылки, заключением в тюрьмы и поркой шомполами. Однако, взяв власть после Октябрьской революции, ознаменованной лишь холостым залпом крейсера «Аврора», наивные большевики отпустили своих арестованных противников под честное слово.

Начало массовым репрессиям в Советской России положила Гражданская война, развязанная сторонниками Белого движения. В ее ходе и появились концентрационные лагеря, но сама идея их создания не являлась русским изобретением, это тоже было «достижением» западной цивилизации. Первые концлагеря англичане организовали еще в 1890 году в ходе англо-бурской войны, и в новом столетии они лишь перенесли свое «ноу-хау» на территорию России. Уже 1918 году, во время интервенции, британцы вместе с французами огородили на севере Мурманской области колючей проволокой большие зоны, где в трескучий мороз содержалось около 50 тысяч сторонников советской власти.

Белогвардейцы не обременяли себя подобными «лишними» процедурами. Как садистски пояснял в программе российского телевидения художник И. Глазунов, утверждающий, что он воспитан «на православных традициях», – они с наслаждением расстреливали «красную сволочь». И этот услужливый рисовальщик портретов власть имущих не врал. Очевидец событий Г.Д. Виллиам так описал свидетельства участника Белого движения о расправе с красными матросами:

«Ну, все как следует, по-хорошему: выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом подведут к краю и из револьверов – поодиночке. А потом в канаву. Так, верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на том же месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было».

Согласись, читатель: какие потрясающие жестокостью кадры мог бы отснять в очередном киношедевре режиссер Никита Михалков. Правда, как неомонархист и поклонник Белой гвардии, на правах авторского видения истории он наверняка, припишет этот садизм «большевикам». Но продолжим цитирование:

«И все в спину, – со вздохом присовокупила хохлушка. – Они стоят, а офицер один, молодой совсем хлопчик, сейчас из револьвера щелк! – он и летит в яму… Тысячи полторы перебили… Старший сын улыбнулся и ласково посмотрел на меня:

– Разрывными пулями тоже били… Дум-дум… Если в затылок ударит, полчерепа своротит. Одному своротит, а другие глядят, ждут»[9].

Виллиам пояснял в своем очерке: «Красных, взятых в плен, он, по его словам, приказывал «долго и нудно» бить, а потом «пускал в расход». Особенно зверский садизм белогвардейцы проявляли по отношению к царским офицерам, служившим в рядах Красной Армии.

– Офицеров красных, тех он – всегда сам… – Он оживился и с засветившимся взором продолжал:

– Поставишь его, Иуду, после допроса к стенке. Винтовку на изготовку, и начинаешь медленно наводить… Сначала в глаза прицелишься; потом тихонько ведешь дуло вниз, к животу, и – бах! Видишь, как он перед дулом извивается, пузо втягивает; как бересту на огне его, голубчика поводит, злость возьмет: два раза по нему дуло проведешь, дашь помучиться, и тогда уже кончишь. Да не сразу, а так, чтобы помучился досыта. – Подраненных не позволял добивать: пусть почувствует». <…>

К нам иногда заходил член военно-полевого суда, офицер-петербуржец… Этот даже с известной гордостью повествовал о своих подвигах: когда выносили у него в суде смертный приговор, потирал от удовольствия свои выхоленные руки. Раз, когда приговорил к петле женщину, он прибежал ко мне, пьяный от радости.

– Наследство получили?

– Какое там! Первую. Вы понимаете, первую сегодня!.. Ночью вешать в тюрьме будут… Помню его рассказ об интеллигенте-зеленом. Среди них попадались доктора, учителя, инженеры…

– Застукали его на слове «товарищ». Это он, милашка, мне говорит, когда пришли к нему с обыском. Товарищ, говорит, вам что тут надо? Добились, что он – организатор ихних шаек. Самый опасный тип. Правда, чтобы получить сознание, пришлось его слегка пожарить на вольном духу, как выражался когда-то мой повар. Сначала молчал: только скулы ворочаются; ну, потом, само собой сознался, когда пятки у него подрумянились на мангале… Удивительный аппарат этот самый мангал!

Распорядились с ним после этого по историческому образцу, по системе английских кавалеров. Посреди станицы врыли столб; привязали его повыше; обвили вокруг черепа веревку, сквозь веревку просунули кол и – кругообразное вращение! Долго пришлось крутить. Сначала он не понимал, что с ним делают; но скоро догадался и вырваться пробовал.

Не тут-то было. А толпа, – я приказал всю станицу согнать, для назидания, – смотрит и не понимает, то же самое. Однако и эти раскусили было и в бега, – их в нагайки, остановили. Под конец солдаты отказались крутить; господа офицеры взялись. И вдруг слышим: кряк! – черепная коробка хряснула, и повис он, как тряпка. Зрелище поучительное»[10].

«Зрелище» действительно «поучительное». Особенно для таких «неомонархистов», как «православный патриот» Глазунов и кинорежиссер Н. Михалков, любовно прославляющий юнкеров, эмигрантов и генералов Белого движения. Кстати сказать, что начало белого террора обозначили именно московские юнкера. Ворвавшись 28 октября 1917 г. в Кремль, они захватили находившихся там солдат 56-го запасного полка. Солдатам «приказали выстроиться у памятника Александру II, якобы для проверки, а затем по безоружным людям внезапно открыли пулеметный и ружейный огонь»[11]. Всего было убито около 300 человек. Примечательно, что среди юнкеров находились две 17-летние девицы – дворянки… Аристократки! – черт побери!

Официально «белый террор» проводился гражданскими органами юстиции, государственной охраны, внутренних дел; и военными – контрразведка, военно-полевые суды. Неофициально – в ходе погромов и самосудов различными представителями военного командования. Ну и, конечно, самими «добровольцами»; аристократично и интеллигентно – для куража души. Под удалую песню: «Так за царя, за родину, за веру мы грянем дружное – Ура! Ура! Ура!». Репрессивную идеологию белых сформулировал Деникин: «Военная диктатура… Всякое противодействие справа и слева карать… применением крайних репрессий… Взрослое мужское население расстреливать поголовно. Среди населения брать заложников; в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, – заложников расстреливать беспощадно».

Интеллигенция осуществляла собственную карательную политику. В июле 1918 года во время антибольшевистского мятежа в Ярославле Министерство охраны государственного порядка возглавил Е.Ф. Роговский – запомним эту фамилию. Обнаруженных красноармейцев и рабочих расстреливали, а трупы сбрасывали в реку. Правда, позже, в ходе репрессий около 20 тысяч человек были заключены в тюрьмы. В 1918 году на территориях, контролируемых атаманом Красновым, общий счет жертв репрессий достиг более 30 тысяч человек[12]. Красновский есаул комендант Макеевского района 10 ноября 1918 г. распорядился: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать. Приказываю всех арестованных рабочих повесить на главной улице и не снимать три дня».

Но особого масштаба белый террор достиг на территории действия войск Колчака. Выехавший летом 1917 года в Англию, позже, через Америку и Японию, Колчак прибыл в Маньчжурию, а осенью выехал в Россию. 13 октября 1918 г. он прибыл в Омск, где встретился с представителем Франции Зиновием Пешковым. Вскоре в столице Сибири, у находившегося в Омске антибольшевистского правительства, где большинство составляли эсеры – как бы случайно разразился «политический кризис». И 4 ноября Колчака, «как популярную среди офицеров фигуру», пригласили на должность военного и морского министра в так называемой «Директории».

В ночь на 18 ноября казачьи офицеры арестовали четырех эсеров – руководителей Директории во главе с ее председателем Н.Д. Авксентьевым. «Совет министров» объявил о принятии на себя всей полноты верховной власти, а затем постановил вручить ее одному лицу, – присвоив ему титул Верховного Правителя Российского государства. Тайным голосованием членов Совмина на данный пост был избран Колчак, который первым же своим приказом по армии объявил о принятии на себя звания Верховного Главнокомандующего.

При Колчаке Зиновий Свердлов играл очень важную роль. Амфитеатров писал о нем: «Неся свою военно-дипломатическую службу во французском мундире, он был деятельным агентом связи между французским правительством и командованием армии. Акт признания Францией Колчака верховным правителем был доставлен в Омск Зиновием Пешковым».

То есть как ни крути, но выходит: еще направляя в январе 1918 года З. Пешкова в Сибирь, французское правительство уже знало, что осенью Колчак станет Верховным правителем России. В.В. Кожинов пишет: «При Колчаке постоянно находились британский генерал Нокс и французский генерал Жанен со своим главным советником – капитаном Зиновием Пешковым (младшим братом Я. М. Свердлова). Перед нами поистине поразительная ситуация: в красной Москве тогда исключительно важную – вторую после Ленина – роль играет Яков Свердлов, а в белом Омске в качестве влиятельнейшего советника пребывает его родной брат Зиновий!»

Обратим внимание на любопытные штрихи биографии брата Председателя ЦИК. Завель Свердлов оказался практичной фигурой. Еще до революции 1905 года, подростком оказавшись в одной камере с арестованным Горьким, он привлек внимание писателя, который позже объявил его своим приемным сыном, позволив ему носить имя Зиновия Алексеевича Пешкова, и даже организовал его крещение. О том, что и «крещение» и «усыновление» Зиновия Горьким были чистой воды фикцией, свидетельствует и сам писатель, который сообщал в 1921 году Ленину: «На днях вызвал сюда из Парижа Зиновия Пешкова, так называемого приемного сына моего».

В 1906 году «приемный сын» совместно с Горьким совершил длительную поездку в США. Во второй раз Зиновий уехал за океан в 1911 году, где через брата Вениамина познакомился с Якобом Шиффом. Позже многочисленные друзья Свердлова-Пешкова и покровители из французских «высших сфер» вспомнили, что он долго жил в Америке, говорил по-английски и имел там большие знакомства. В мировой войне Зиновий участвовал рядовым во французской армии, и когда после ранения он потерял руку, его покровители нашли ему приличное занятие.

Учитывая его связи с американскими финансовыми кругами, его послали в США, чтобы инициировать через них вступление Америки в войну с Германией. И, как уже говорилось, поскольку продолжение войны было связано с планом по свержению в России монархии, то очевидно, что в качестве посредника между масонскими кругами Франции и антицарскими силами в России Зиновий Пешков принимал непосредственное участие в перевороте против Николая II. Летом 1917 года, получив звание капитана французской армии, Зиновий Пешков был назначен представителем Франции при Временном правительстве, и Керенский наградил его орденом Св. Владимира 4-й степени.

Во время Октябрьской революции Зиновий был в Петрограде, где встречался «по служебным делам» со своим братом Яковом, занявшим высокое положение в правительстве. О чем говорили между собой братья, неизвестно, но накануне переезда с 10 по 11 марта 1918 г. Советского правительства в Москву французские власти дали своему агенту новое задание. В анкете 30-х годов он так перечислял этапы своей военной службы: «16 января 1918 года Военное министерство вызвало меня в Париж, чтобы направить в Россию Северным путем. 7 марта 1918 года я получил приказ Генерального штаба отправиться в Восточную Сибирь, через Америку и Японию. При этом у меня имелось особое задание в Вашингтоне от Министерства иностранных дел. 1 июня 1918 года я прибыл в Токио, потом в Пекин, в конце июля я был в Сибири».

Сюда же прибыл представитель французского правительства Морис Жанен, к слову сказать, он был куратором от французских правительственных кругов дела об убийстве семьи Николая Романова. Заслуги Пешкова в Сибири были оценены французским командованием. Генерал Морис Жанен называл его действия весьма успешными. По настоянию генерала Пешкову была назначена высокая пенсия в 1 500 франков ежемесячно и 5000 франков единовременно. За что? Но главное, для чего Зиновий Пешков, посетив в марте Америку, в июле прибыл в Сибирь?

Привлекает внимание и судьба второго брата Свердлова – Вениамина (Беньямина, Бена, Бени). Из России Бени Свердлов уехал еще до мировой войны. Охранное отделение в своих секретных донесениях сообщало: «В Департаменте полиции получены сведения, что проживающий в настоящее время за границей полоцкий мещанин Вениамин Михайлов (Беньямин Мовшев) Свердлов, разыскиваемый циркуляром Департамента от 1 июня 1907 года, намерен возвратиться в пределы Империи, воспользовавшись для сего заграничным паспортом своего брата Льва Свердлова».

В конце 1915 года Бени Свердлов отправился в Нью-Йорк, где открыл банк и сошелся с агентом дяди Троцкого Абрама Животовского Сиднеем Рейли. Одновременно Вениамин поддерживал деловые отношения с банком «Кун, Лоейб и Ко» и его главой банкиром Якобом Шиффом, финансировавшим свержение в России Николая Второго.

Уже после революции политическая американская агентура дала следующую справку о В.М. Свердлове: «Управление специальных агентов отделения Нью-Йорка. Министерство иностранных дел (конфиденциально). Г-н Баннерман, главный специальный агент. Вашингтон.

Рейли имеет деловые отношения с Вениамином Михайловичем Свердловым. 15 января 1916 г. Свердлов прибыл в Соединенные Штаты на борту парохода «Сан Поль». С собой он привез запечатанную посылку от полковника Беляева, адресованную генералу Гермониусу, связанному с некоторыми русскими делегациями в Соединенных Штатах. Свердлов в прошлом занимался в России революционной деятельностью. Четыре года он жил в Англии и посещал Россию в 1915 году. Он хорошо знает Сибирь. Во время нахождения в США он работал в офисе Флинт & Ко? на Бродвее 120, которой и принадлежало это здание.

Он брат видного коммуниста из советской России – Свердлова. Будучи в Лондоне, в приватной беседе он заявил, что едет с двумя людьми в Нью-Йорк для закупки боеприпасов, но поплывет в Америку отдельно от этих лиц. На дорогу он получил около одной тысячи долларов. В Флинт & Ко? он прибыл с рекомендациями партнера Т. Маршалла из Лондона, чьи интересы финансировались деньгами, полученными от продаж уральской нефти. В начале войны Маршалл и Свердлов часто обладали информацией о передвижении войск, военных операциях в Англии и России».

Но вернемся назад. В Сибирь, где властвовал пресвященный «верховный правитель» – «адмирал» Колчак и где белый террор достиг поистине «эпического» размаха. Особоуполномоченный Колчака губернатор Енисейской и Иркутской губернии генерал Розанов 27 марта 1919 года предписал в приказе методы подавления крестьянского восстания:

«1. При занятии селений… требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет – расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны…

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно»[13].

Только в Екатеринбургской губернии, одной из 12 находившихся под контролем Колчака – тоже «воспитанного на православных традициях», – было расстреляно свыше 25 тысяч человек; перепорото около 10 % двухмиллионного населения. Пороли как мужчин, так и женщин, и детей. Сидевший в колчаковской тюрьме член ЦК партии правых эсеров Д.Ф.Раков сумел переправить за границу письмо. В 1920 г. эсеровский центр в Париже опубликовал его в виде брошюры под названием «В застенках Колчака. Голос из Сибири».

Раков писал: «Омск просто замер от ужаса… Убитых… было бесконечное множество, во всяком случае, не меньше 2500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши. Пострадали главным образом солдаты местного гарнизона и рабочие… Само убийство представляет картину настолько дикую и страшную, что трудно о ней говорить… Несчастных раздели, оставили лишь в одном белье: убийцам, очевидно, понадобились их одежды. Били всеми родами оружия… били прикладами, кололи штыками, рубили шашками, стреляли в них из винтовок и револьверов.

При казни присутствовали не только исполнители, но также и зрители. На глазах этой публики Н.Фомину (эсеру) нанесли 13 ран, из которых лишь 2 огнестрельные. Ему, еще живому, шашками пытались отрубить руки, но шашки, по-видимому, были тупые, получились глубокие раны на плечах и под мышками…Приехавшие из отрядов дегенераты похваляются, что во время карательных экспедиций они отдавали большевиков на расправу китайцам, предварительно перерезав пленным сухожилия под коленями («чтобы не убежали»); хвастаются также, что закапывали большевиков живыми, с устилом дна ямы внутренностями, выпущенными из закапываемых («чтобы мягче было лежать»)»[14].

Посаженный на пост «Верховного диктатора» иностранными штабами, Колчак осуществлял террор повсеместно. Только по одной Екатеринбургской губернии «колчаковскими властями было расстреляно минимум 25 тысяч человек. В одних кизеловских копях расстреляно и заживо погребено не менее 8 тысяч; в Тагильском и Надеждинском районах расстрелянных и замученных около 10 тысяч…» Так насиловал крестьянскую Сибирь сухопутный «АДМИРАЛЪ», готовясь под колокольный звон въехать на «белом коне» в Москву. А в «Колчакию» входило еще 11 губерний и областей[15].

Дела «просвещенного правителя» Колчака смутили даже белочехов. Чтобы отмежеваться от соучастия в преступлениях, 13 ноября 1919 г. политические руководители чехословацкого корпуса Б. Павлу и В. Гирс издали меморандум: «Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан… расстрелы без суда и т. д.».

Умывая руки, белочехи сдали «верховного правителя» местным властям. По постановлению Иркутского военно-революционного комитета в 1920 году Колчак был расстрелян и отправлен под лед проруби на Иртыше. Но в сибирских и уральских городах, через которые прошли войска «освободителя», еще сегодня сохранились скромные памятники его жертвам. Поэтому не случайно, что 27 апреля 1998 г. военная прокуратура Забайкальского военного округа отказалась реабилитировать негодяя-«адмирала» как «жертву» политических репрессий. Документы свидетельствовали, «что Колчак знал о массовых расстрелах гражданского населения, проводимых его военной контрразведкой, но не прекратил террора».

«АДМИРАЛЪ» не отличился в воинских баталиях, но любители колчаковщины прославили его в фильме – «постельными» победами. И, похоже, что истекавший плотским желанием покорить Россию, как свою любовницу, «победитель» все-таки «въехал» в историю. В штабном вагоне, но не как полководец, а как участник обыкновенного адюльтера. Видимо, и поэтому Россия «белой кости» проиграла Гражданскую войну. Зализывая раны и скорбя о потерях, на дымящих трубами военных кораблях и переполненных гражданскими штафирками судах генералы Белой армии с нерусскими фамилиями, «освободители единой и неделимой» уползли за кордон.

Первая мировая война, две революции и последовавшая за этим Гражданская война изменили уклад жизни всех народов России. Впрочем, на протяжении веков в истории России значительную роль играли не столько коренные народы, сколько выходцы из других стран, по разным причинам оседавшие на территории империи. Еще в разгар Смутного времени «московский народ» избрал «на царство» польского королевича Владислава. После этого поляки повели себя в России с присущим им национальным чванством и жестокостью, множа насилия и оскорбления присягнувших «королю русских». И хотя «иностранный царь» был сметен мощным народным сопротивлением, организованным Мининым и Пожарским, иноязычные пришельцы продолжали господствовать при дворах последовавших позже монархов.

Обычно окружение царских особ в значительной степени составляли выходцы из Центральной Европы: немцы, голландцы, французы и прочие искатели лучшей жизни. Среди ближайших соратников Николая I история сохранила имена Бенкендорфа, Клейнмихеля, Дубельта, Корфа, Нессельроде, Моллера, Адельберга, Толя и других «немцев». Этот инородный отпечаток позже отложился и на биографиях многих лидеров Белого движения. Тот же «адмирал» Колчак имел среди предков османского военачальника Илиас Колчак-пашу. Мать генерала Деникина Елизавета Вжесинская (Elżbieta Wrzesińska) была полька. Атаман Войска Донского Каледин был женат на гражданке Швейцарской Конфедерации Марии Гранжан.

Из дома Тольсбург-Эллистферского рода происходил барон Врангель, из обрусевших иностранцев – родившийся в Минской губернии генерал от инфантерии Юденич. У выходца из немецко-балтийского графского и баронского рода В.О. Каппеля в большой дозе примешалась германская и скандинавская кровь. Теодор-Леонгард-Рудольф – отец родившегося в Австрии потомка шведов барона Унгерн фон Штернберга – имел венгерские корни, а мать Софи-Шарлотта фон Вимпфен была немка.

И это далеко не полный набор иностранцев, удобно прижившихся в Российской империи. В семье обрусевшего чеха родился генерал-лейтенант М. Дитерихс, ставший в 1922 году правителем Приамурского Земского Края. Сподвижник Врангеля А.А. фон Лампе происходил из немцев; такие же корни имел и граф генерал-лейтенант Келлер. Главнокомандующий Северным фронтом, а позже – председатель РОВС Людвиг Карлович Миллер тоже имел «немецкую кровь». Правда, мать Лавра Корнилова была «только» казашкой. Не принадлежал к иноземцам и атаман «Всевеликого Войска Донского» Петр Краснов; тем не менее уже с 1918 года он сотрудничал с немцами, а с 1936 г., перебравшись в Германию, стал активным союзником нацистов во время Второй мировой войны.

И если говорить по большому счету, то после падения самодержавия в 1917 году началась не только Гражданская и межнациональная война. Уже после буржуазного Февраля по окраинам России возник целый ряд национальных правительств: Белорусское, Польское, Эстонское, Латвийское, Литовское и Украинская Рада. Свои «правительства» появились в Грузии, Армении и Азербайджане, на Дону, в Сибири и Дальнем Востоке.

Историки не замечают, что в принципе в XX веке в Германии произошло две революции. Правда, вторая была не пролетарской революцией, о которой мечтали Троцкий и его сторонники. В 1933 году там «парламентским путем» к власти пришли нацисты, как в 90-е годы в Советском Союзе – демократы; и лишь затем эпидемия цветной чумы охватила всю Европу. Но можно ли оспорить то, что это не зависело от России? Вне зависимости от того, являлась Россия «красной» – большевистской или была бы «белой» – белогвардейской, она не могла помешать такому развитию событий. И даже самый отпетый антисоветчик – живущий «без царя» в голове – должен сообразить, что к этому моменту монархии в стране уже не было.

Приговор царизму подписали еще «дети Февраля». Поэтому без большевиков Россия конца 30-х годов, в лучшем случае, могла стать буржуазной республикой с продажным парламентом, коррумпированными чиновниками и влачащей жалкое существование промышленностью. Кастрированным государством без Украины, Белоруссии и других национальных республик, в которых правили бал свои самостийные «петлюры» и националистические князьки. Но в худшем – она находилась бы под властью какого-нибудь диктатора вроде Колчака или Врангеля.

Итак, начавшаяся Гражданская война носила не только классовые противоречия, но и национальные родовые пятна. Нет никакого парадокса и в том, что в этом противостоянии на стороне Советской власти самое активное участие тоже приняли «инородцы» – «представители» Польши, Латвии, Литвы, Бессарабии, Болгарии, Австрии. Эмигранты играли значительную роль и в Красной Армии.

Однако это не значит, что новую власть не поддержали образованные русские люди. Как указывает А.Г. Кавтарадзе, после Октябрьской революции «из 250 тысяч офицеров русской армии около 45 %» оказались в рядах Красной Армии. В 1918–1922 годах из 100 высших красных командиров 82 были «царскими генералами и офицерами»[16]. Более того, из самой ценной и подготовленной части офицерского корпуса Генерального штаба русской армии в рядах красных служило 639 человек, в том числе 252 генерала. В Белой армии генштабистов было около 750 человек.

Во главе руководства Красной Армией стояли такие бывшие царские генералы, как И.И Вацетис, С.С. Каменев, А.А. Свечин, Е. Снесарев, С.Г. Лукирский, полковник Б.М. Шапошников и другие военачальники. Уже в день Октябрьской революции на службу советской власти поступил генерал-лейтенант Дмитрий Николаевич Надежный, впоследствии командовавший Северным и Западным фронтами. Особое совещание при Главкоме РККА возглавлял бывший главковерх, организатор знаменитого прорыва на германском фронте А.А. Брусилов. С августа 1919 по январь 20-го года командующим Восточным фронтом являлся бывший царский генерал-майор Владимир Александрович Ольдерогге. Среди «бывших генералов», служивших в 30-е годы в РККА: дивинженер Б.Е. Беркалов, комдив М.Д. Бонч-Бруевич, старший руководитель Военно-воздушной академии В.Н. Гатовский и начальник факультета генерал-лейтенант авиации Ф.Ф. Новицкий.

Белогвардейцы безжалостно расправлялись с «красными военспецами», попавшими при различных обстоятельствах к ним в плен. В октябре 1919 г. из-за предательства начальника штаба под Орлом был захвачен белыми командир 55-й стрелковой дивизии и помощник командующего 13-й армией бывший генерал-майор Антон Владимирович Станкевич. После отказа перейти на сторону белых взбешенные «добровольцы» повесили «красного генерала». Садистски был казнен начальник Главного штаба командования Красной Армии в Сибири, бывший генерал-лейтенант А.А. Таубе, плененный белогвардейцами на пути в Москву. Зверски были убиты и многие другие командиры.

Глава 2

Дело о КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Считается, что после Гражданской войны в Советской России установилась однопартийная система, называемая «большевистской». Да, внешне это выглядело вроде бы так, но в действительности такая точка зрения примитивна. Еще при жизни Ленина в партийной среде сложились различные фракции, создававшие предпосылки для раскола, и противоречия между их лидерами были более острыми, чем «идейные» расхождения между партиями любого государства, называющего себя сегодня «демократическим». Именно предотвращению размежевания РКП(б) было посвящено известное «Письмо Ленина съезду». «А спор шел о вещах непустячных, ни много ни мало – том, как управлять великой, полуразвалившейся, охваченной неразберихой державой».

Сталину удалось выполнить «завещание» основателя партии о ее единстве. Однако это оказалось далеко не просто, на это ушло пять лет. Несмотря на продолжительные попытки остудить агрессивность нападавших на него противников, шумные баталии, разворачивающиеся на всех съездах и конференциях с целью вырвать власть из рук Генерального секретаря, продолжались вплоть до 1927 года. Формально главным противоречием между противниками и сторонниками Генсека стал вопрос о политической линии. Суть противоречий состояла «в перспективах революции»: начать ли строительство социализма «в одной стране», как предлагал Сталин, или ждать «мировую революцию», как настаивали его противники.

Говоря иначе, путь, выбранный им, означал не ожидание «призрака» мировой революции, а осуществление величайшей промышленной революции. России предстояло за десятилетие осуществить то, на что «у Англии ушло 200 лет». Оппозиция же придерживалась иного мнения: проводить политику примитивного накопления капитала, а когда произойдет революция в Европе, воспользоваться помощью победившего в «цивилизованных» странах рабочего класса.

«В чем состоит… разница? – спрашивал Сталин в одном из выступлений. – В том, что партия рассматривает нашу революцию социалистическую, как революцию (курсивы мои. – К.Р.), представляющую некую самостоятельную силу, способную идти на борьбу против капиталистического мира. Тогда как оппозиция рассматривает нашу революцию, как бесплатное приложение к будущей, еще не победившей пролетарской революции на Западе, как «придаточное предложение» к будущей революции на Западе, как нечто, не имеющее самостоятельной силы».

В соответствии с принятыми в политике характеристиками, неоднородность большевистской партии выразилась в том, что к середине 20-х годов лидеры противостоящей Генеральному секретарю оппозиции образовали два основных фланга. «Левый уклон» составили Троцкий и его соратники, «правый» – возглавили Бухарин, Рыков, Томский, но «серым кардиналом» этой группы являлся секретарь ЦИК Авель Енукидзе, тайно контактировавший с заместителем председателя ОГПУ Ягодой. «Болото» представляли Зиновьев с Каменевым.

Достаточно полную власть и «абсолютно безусловное управление Советским Союзом» Сталин обрел лишь к 1929 году, когда выдворил одного из наиболее назойливых своих противников Троцкого за границу. Это позволило Генсеку взяться за решение еще одной важнейшей задачи – на основе проведения всеобщей коллективизации приступить к техническому перевооружению сельского хозяйства.

Вопрос о коллективизации к концу 20-х годов стал основным расхождением между большинством ЦК и группой правого уклона. На Пленуме, прошедшем с 16 по 23 апреля 1929 года, Сталин выступил с большой речью: «Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии». Впервые за прошедший год он открыто рассказал о возникших в Политбюро разногласиях. И хотя он резко критиковал Томского и Рыкова, основной упор критики был сосредоточен на Бухарине. Подробно рассмотрев «шесть ошибок» Бухарина: «ошибки по линии Коминтерна, ошибки по вопросам классовой борьбы, о крестьянстве, о нэпе, о новых формах смычки», докладчик завершил анализ разделом «Бухарин как теоретик».

Поясняя цели коллективизации, Сталин говорил: «Нужно проложить мост между индивидуальным бедняцко-середняцким хозяйством и коллективными общественными формами хозяйства в виде массовой контрактации, в виде машинно-тракторных станций… с тем, чтобы облегчить крестьянам (возможность) перевести свое мелкое индивидуальное хозяйство на рельсы коллективного труда.

Без этих условий невозможно серьезное развитие сельского хозяйства. Без этих условий невозможно разрешение зерновой проблемы. Без этих условий невозможно избавление маломощных слоев крестьянства от разорения, от нищеты.

Это означает, наконец, что надо всемерно развивать нашу индустрию, как основной источник питания сельскохозяйственного производства, по линии его реконструкции, надо развивать металлургию, химию, машиностроение, надо строить тракторные заводы, заводы сельскохозяйственных машин и т. д.

Нет нужды доказывать, что невозможно развивать колхозы, невозможно развивать машинно-тракторные станции, не подтягивая основные массы крестьянства к коллективным формам хозяйствования через массовую контрактацию, не снабжая сельское хозяйство изрядным количеством тракторов, сельскохозяйственных машин и т. д.

Но снабжать деревню машинами и тракторами невозможно, не развивая нашу индустрию усиленным темпом. Отсюда – быстрый темп развития нашей индустрии как ключ к реконструкции сельского хозяйства на базе коллективизма».

То есть, употребляя современную терминологию, Сталин выбирал «путь инноваций». Оценивая позицию своего оппонента, он пояснял: «Бухарин предлагает «нормализацию» рынка и «маневрирование» заготовительными ценами на хлеб по районам, т. е. повышение цен на хлеб. <…> Допустим на минутку, что мы последовали советам Бухарина. Что из этого получится?

Мы подымаем цены на хлеб, скажем, осенью, в начале заготовительного периода. Но так как всегда имеются на рынке люди, всякие спекулянты и скупщики, которые могут заплатить за хлеб втрое больше, и так как мы не можем угнаться за спекулянтами, ибо они покупают всего какой-нибудь десяток миллионов пудов, а нам надо покупать сотни миллионов пудов, то держатели хлеба все равно будут придерживать хлеб, ожидая дальнейшего повышения цен. Стало быть, нам придется вновь прибавить цену на хлеб к весне, когда главным образом и начинается основная нужда государства в хлебе.

Но что значит повысить цену на хлеб весной? Это значит зарезать бедноту и маломощные слои деревни, которые сами вынуждены прикупать хлеб весной, отчасти для семян, отчасти для потребления, тот самый хлеб, который они продали осенью по более дешевой цене. Сможем ли мы добиться чего-нибудь серьезного в результате этих операций в смысле получения достаточного количества хлеба? Вероятнее всего, что не сможем, так как всегда найдутся спекулянты и скупщики, которые сумеют вновь заплатить за тот же хлеб вдвое и втрое больше. Стало быть, мы должны быть готовы к новому повышению цен на хлеб, тщетно стараясь перекрыть спекулянтов и скупщиков.

Во-вторых, повышая заготовительные цены на хлеб, мы не сможем сохранить низкую розничную цену на хлеб в городах, – стало быть, должны будем поднять и продажные цены на хлеб. А так как мы не можем и не должны обидеть рабочих, – мы должны будем ускоренным темпом повышать заработную плату. Но это не может не повести к тому, чтобы повысить цены и на промтовары, ибо в противном случае может получиться перекачка средств из города в деревню вопреки интересам индустриализации.

В результате мы должны будем выравнивать цены на промтовары и сельскохозяйственные продукты не на базе снижающихся или, по крайней мере, стабилизованных цен, а на базе повышающихся цен как на хлеб, так и на промтовары. Иначе говоря, мы должны будем держать курс на вздорожание промтоваров и сельскохозяйственных продуктов.

Нетрудно понять, что такое «маневрирование» ценами не может не привести к полной ликвидации советской политики цен, к ликвидации регулирующей роли государства на рынке и к полному развязыванию мелкобуржуазной стихии. Кому это будет выгодно?

Только зажиточным слоям города и деревни, ибо дорогие промтовары и сельскохозяйственные продукты не могут не стать недоступными как для рабочего класса, так и для бедноты и маломощных слоев деревни. Выигрывают кулаки и зажиточные, нэпманы и другие состоятельные классы».

Итак, основное расхождение с правыми состояло в том пути, по которому должно было пойти государство. Говоря о позиции Бухарина, Сталин так сформулировал его позицию: «1. «Нормализация» рынка, допущение свободной игры цен на рынке и повышение цен на хлеб, не останавливаясь перед тем, что это может привести к вздорожанию промтоваров, сырья, хлеба. 2. Всемерное развитие индивидуального крестьянского хозяйства при известном сокращении темпа развития колхозов и совхозов… 3. Заготовки (хлеба) путем самотека… 4. В случае недостачи хлеба – ввоз… миллионов на 100 рублей. 5. А если валюты не хватит на то, чтобы покрыть ввоз хлеба и ввоз оборудования для промышленности, то надо сократить ввоз оборудования, а значит, и темп развития нашей индустрии…»

Этому замыслу Сталин противопоставил «план партии»: «1. Мы перевооружаем промышленность… 2. Мы начинаем серьезно перевооружать сельское хозяйство… 3. Для этого надо расширять строительство колхозов и совхозов, массовое применение контрактации и машинотракторных станций… 4. Признать допустимость временных чрезвычайных мер, подкрепленных общественной поддержкой середняцко-бедняцких масс, как одно из средств сломить сопротивление кулачества и взять у него максимально хлебные излишки, необходимые для того, чтобы обойтись без импорта хлеба и сохранить валюту для развития индустрии».

Однако он не планировал немедленного уничтожения частного сектора. «5. Индивидуальное бедняцко-середняцкое хозяйство играет и будет еще играть преобладающую роль в деле снабжения страны продовольствием и сырьем».

Предлагая этот план перевода деревни на социалистический путь развития, Сталин пояснял: «6. Но чтобы добиться всего этого, необходимо, прежде всего: усилить развитие индустрии, металлургии, химии, машиностроения, тракторных заводов, сельскохозяйственных машин и т. д. Без этого невозможно разрешение зерновой проблемы, так же как невозможна реконструкция сельского хозяйства. Вывод: ключом реконструкции сельского хозяйства является быстрый темп развития нашей индустрии».

Одним из ключевых обвинений антисталинистов является утверждение, будто бы Сталин уничтожил как класс рачительного мужика – кулака, якобы способного по-хозяйски накормить страну. В годы «перестройки» было сломано много копий в споре «о коллективизации и противостоянии» Бухарина Сталину. И Коля Балаболкин был признан чуть ли не национальным гением, указавшим путь горбачевским кооператорам. Сегодня нет смысла перечислять, чем закончилось новое мышление. Мыльный пузырь лопнул! Но нельзя не подчеркнуть, что, вернув рыночную экономику, даже по прошествии более 20 лет Россия так и не решила проблему продовольственной безопасности! Накануне предстоявшей войны Сталин решил ее за пятилетку.

И все-таки разберемся в терминологии: какая же категория сельского населения попала под определение термина «кулак»? Такие критерии обусловило Постановление СНК СССР от 21 мая 1929 года «О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться Кодекс Законов о труде»: «Систематически применяется наемный труд;

– наличие мельницы, маслобойни… применение механического двигателя…, сдача в наем… сельскохозяйственных машин с механическими двигателями;

– сдача в наем помещений, занятие торговлей, ростовщичеством, посредничеством, наличие нетрудовых доходов (к примеру, служители культа)».

В масштабе технического перевооружения труда, осуществленного в деревне в результате коллективизации, примитивные мельницы и сельхозмашины, даже с «двигателями», выглядят, как убогое барахло, не представлявшее значимой реальной ценности! Примитивные механизмы давали прибыль лишь для мелкого частника. Мельница с электродвигателем отличалась от ветряной лишь отсутствием лопастей.

И при последовавшем позже раскулачивании кулак лишался не средств производства, а прежде всего – права работодателя. Возможности эксплуатировать батраков и нетрудовых доходов от аренды ростовщичества и спекуляции. Поэтому тот бред, который оглашают интеллигенты, рассуждая о кулаке как «хозяйственном мужике», уничтожение которого якобы обескровило деревню, звучит так же, как невежество дилетантов.

В условиях допотопного уклада жизни деревни кулак не был ни деловым хозяйственником, ни агрономом; он был лишь «пауком-кровопивцем», ловившим в свою сеть неимущих односельчан. Избавление села в короткий срок от власти от экономического грабежа можно было обеспечить только радикальными мерами. И 27 июня Сталин объявил о переходе от «ограничения эксплуататорских тенденций кулаков» к «полной ликвидации кулачества как класса».

Конечно, вождь не мог растягивать коллективизацию на десятилетия, и после начала сопротивления «зажиточной» деревни он предпринял «нажим на кулака». А. Мартиросян отмечает: «Удар был направлен не на кулака как такового, а на кулака-скупщика и спекулянта зерном». Добавим: в том числе и зерном, украденным в колхозе.

Впрочем, посмотрим на истоки «благополучия» кулаков не гуманитарно-интеллигентским, а здравым взглядом. В конце 20-х годов в единоличном кулацком и в сельском хозяйстве вообще процветали «аренда сельхозинвентаря и тягловой силы, а также наем рабочих. <…> К найму тягловой силы прибегали… от 21 до 71 % бедняцких хозяйств, от 5 до 25 % середняцких и от 1,7 до 9,5 % кулацких хозяйств».

Говоря иначе, «производственный» процесс в деревне строился по принципу найма единоличниками – бедняками и середняками – тягловой силы у кулаков; в основном лошадей, волов и сельхозинвентаря. Кулаки, в свою очередь, использовали труд батраков, осуществляя расчет натуральным продуктом на грабительских условиях.

В качестве выхода из «хлебных затруднений» Сталин выбрал социалистическую реконструкцию сельского хозяйства за счет механизации ручного труда, повышения его производительности, что позволяло высвободить дополнительные трудовые ресурсы для промышленности. С другой стороны, индустриализация сельского хозяйства (внедрение машин и механизмов) могла быть эффективна лишь в масштабах крупных хозяйств.

Вопрос решался комплексно. 12 августа отдел сельского хозяйства ЦК ВКП(б) провел совещание, приняв решение об ускорении коллективизации, но еще 11 мая было принято решение о строительстве Харьковского тракторного завода (ХТЗ), а уже 18 сентября первый советский зерноуборочный комбайн выпустил запорожский завод «Коммунар». И в целом основная масса сельских жителей пошла в колхозы. К осени число крестьянских хозяйств, вошедших в колхозы, увеличилось вдвое – до 1,9 миллиона. К концу года уровень коллективизации поднялся с 3,9 % в начале года до 7,6 %. Это создавало почву для оптимистических прогнозов. К началу октября в 25 районах страны 80 % земли было обобществлено, объединив более половины всех крестьянских хозяйств. На Северном Кавказе, Среднем и Нижнем Поволжье, Украине в колхозы вступило от 8,5 до 19 процентов крестьянских хозяйств, что дало полное выполнение всего плана коллективизации в масштабах страны.

3 ноября 1929 г. газета «Правда» опубликовала статью Сталина «Год великого перелома». Он писал, что «партия добилась решительного перелома, выразившегося в развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства…

Мы добились за истекший год благоприятного разрешения в основном проблемы накопления для капитального строительства тяжелой промышленности, взяли ускоренный темп развития производства средств производства и создали предпосылки для превращения нашей страны в страну металлическую». Говоря о существующих трудностях, Сталин обращал внимание на то, что индустриализация «требует колоссальных вложений» денежных средств и не может осуществляться «без колоссальных долгосрочных займов».

При этом он подчеркивал, что «без развития тяжелой промышленности мы не можем построить никакой промышленности, не можем провести никакой индустриализации. <…> Из этого именно и исходят капиталисты всех стран, когда они отказывают нам в займах и кредитах, полагая, что мы не справимся своими собственными силами с проблемой накопления, сорвемся на вопросе о реконструкции тяжелой промышленности и вынуждены будем пойти к ним на поклон, в кабалу».

К числу достижений за истекший год Сталин отнес «увеличение капитальных вложений в крупную промышленность». Если в 1928 году вложения от собственных накоплений составляли свыше 1600 млн руб., то в 1929 г. они превысили 3400 млн руб. Причем тяжелая промышленность дала рост на 46 %.

Вторым свидетельством перелома Сталин назвал «приобщение десятков тысяч советски настроенных техников и специалистов к социалистическому строительству. <…>А проблема кадров является теперь, в обстановке технической реконструкции промышленности, решающей проблемой социалистического строительства». К третьему достижению он отнес коренной «перелом в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли…» Определяя цели преобразования деревни, Сталин подчеркивал:

«Нам удалось повернуть основные массы крестьянства в целом ряде районов от старого капиталистического пути развития, от которого выигрывает лишь кучка богатеев-капиталистов, а громадное большинство крестьян вынуждено разоряться и прозябать в нищете, – к новому социалистическому пути. Который вытесняет богатеев-капиталистов, а середняков и бедноту перевооружает по-новому, вооружает новыми орудиями, вооружает тракторами и сельскохозяйственными машинами, для того чтобы дать им выбраться из нищеты и кулацкой кабалы на широкий путь товарищеской, коллективной обработки земли».

Отмечая успехи и указывая на перспективы колхозного строительства, Сталин писал: «В 1928 году посевная площадь совхозов составляла 1425 тыс. гектаров с товарной продукцией зерновых более 6 млн центнеров (более 36 млн пудов), а… колхозов… 1390 тыс. гектаров с товарной продукцией зерновых около З1/2 млн центнеров (более 20 млн пудов).

В 1929 году посевная площадь совхозов составляла 1816 тыс. гектаров с товарной продукцией зерновых около 8 млн центнеров (около 47 млн пудов), а… колхозов 4262 тыс. гектаров с товарной продукцией зерновых около 13 млн центнеров (около 78 млн пудов)». Он указал на ожидаемое «по контрольным цифрам» в новом 1930 году увеличение посевной площади до 3280 тыс. гектаров в совхозах и до 15 млн га в колхозах. И заключал: «Иначе говоря, в наступающем году товарная продукция зерновых в совхозах и колхозах составит свыше 400 млн пудов, т. е. свыше 50 % товарной продукции зерновых всего сельского хозяйства (внедеревенский оборот)».

Эта сталинская программа была закреплена на ноябрьском (1929) Пленуме ЦК ВКП (б) постановлением «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства». Было принято также решение: направить в колхозы на постоянную работу 25 тыс. городских рабочих для «руководства созданными колхозами и совхозами». Впоследствии их число составило более 73 тыс. Итоги первого года пятилетки были признаны успешными и сделан вывод, что «дело построения социализма… может быть проведено в исторически минимальные сроки». Пленум высказался за ускорение коллективизации и принял решение о форсировании подготовки для села «организаторов, агрономов, землеустроителей, техников, финансово-счетных работников».

Но обратим внимание на своеобразное ноу-хау Сталина. Начав коллективизацию, по сути, он «выдвинул оригинальную программу индустриализации в сельском хозяйстве»[17]. Фактически колхоз стал своеобразным акционерным обществом, члены которого сообща владели рабочим и продуктивным скотом, постройками и примитивными сельскохозяйственными орудиями. Такое акционерное общество обязывалось продавать производимый продукт государству по установленным стабильным ценам. Продукт, произведенный сверх госпоставок, оставался в собственности членов колхоза. Взамен примитивной организации труда и единоличного найма колхозникам предложили нанимать современную технику – трактора, комбайны, автомобили и сельхозорудия, а также и рабочих – у государства.

Для этого 5 июня Совет труда и обороны принял важное постановление: об организации машинно-тракторных станций (МТС). В сложившихся условиях это стало блестящим решением, направленным на механизацию сельскохозяйственных работ. Впоследствии оно позволяло сосредотачивать на полях максимальное количество имеющейся техники, но, что самое важное, – это обеспечивало квалифицированный ремонт и содержание машинно-тракторного парка.

Конечно, за выполненную работу следовало платить, но «стоимость тракторов и комбайнов, их эксплуатация, амортизация и ремонт не ложилась тяжелым грузом на тощий бюджет новообразованных колхозов и соответственно на себестоимость конечной продукции». Теперь деревня нанимала технику и специалистов не у хищных частников-кулаков, а в принадлежащих государству МТС. «Это и есть то, что ныне называется государственными дотациями сельскому хозяйству». Одновременно МТС открывали широкие возможности для гибкого и рационального маневра в обработке земли и сборе урожая, при резко увеличившейся производительности труда.

Осуществленная Сталиным мера стала одним из важнейших решений по подготовке страны к войне! Потому неслучайно, что 5 июня 1929 года именно Совет Труда и Обороны принял решение о повсеместном строительстве МТС и с широкой государственной помощью развивать «машинизацию» сельского хозяйства. Этим же решением образовывалось акционерное общество «Всесоюзный центр машинно-тракторных станций».

Рассказы о хлебном богатстве дореволюционной России, которыми интеллигенция кормила простаков – это заблуждения несведущих людей. До революции, работая на помещиков и кулаков, крестьяне постоянно недоедали – хлеб принадлежал «хозяину», а не работникам. К весне в обычных крестьянских хозяйствах хлеб кончался. Выставлять зерно на продажу мог только помещик и кулак, но и в городе достаток хлеба получали не пролетарии, а опять же – «интеллигенция». Эта бесплодная и паяцствующая публика, мучающаяся от безделья в чеховских «вишневых садах».

В действительности в державе, занимавшей шестую часть суши, никогда не было достаточно хлеба. Но его и не могло быть. В стране, где 80 % населения на полудохлых лошаденках, примитивными плугами пашет тощие земли, достаточное количество хлеба произвести невозможно! Да, до революции Россия действительно продавала хлеб за границу, но лишь потому, что основная масса населения постоянно недоедала. У России была и еще одна «традиционная» особенность. Систематически, с неизбежной закономерностью (с интервалом в 5–6 лет) из-за недородов, засухи или дождей в стране регулярно повторялся голод.

Но обратимся вновь к статистике. В царской России 47 % товарного зерна производили помещики, 34 % – зажиточные крестьяне. Основная масса крестьянства, около 16 млн индивидуальных крестьянских хозяйств – производила только около 19 % товарной продукции. Причем при посевной площади около 105 млн га в 1913 году урожайность зерновых в России была одной из самых низких в мире.

После развала Советского Союза российская интеллигенция, в одночасье сменившая свои ориентиры, убеждения и принципы, стала искать новых идолов. И одним из них, извлеченных штатными болтунами из груды хлама истории, стал образ Столыпина, якобы знавшего способ, как накормить Россию. Между тем, как показала сама история, за 10 лет своего осуществления столыпинская аграрная реформа, ставшая всего лишь «ответом на революцию 1905 г.», решить задачу преобразования деревни так и не смогла. «Преобразованию» подверглись не более десятой части крестьянских хозяйств – по одному проценту в год!

Более того, в европейской части России в «1910 году средняя урожайность зерновых упала с 37,9 пуда с десятины в 1901–1905 годах до 32,2 пуда в 1906–1910 годах. Производство зерна на душу населения снизилось с 25 пудов в 1901–1905 годах до 22 пудов в 1905–1910 годах». В словаре Брокгауза и Ефрона, изданном в 1913 году, констатируется, что царская Россия пережила голод в 29 губерниях голод 1891. «Вслед за голодом 1891 г. наступил голод 1892 г. в центральных и юго-восточных губерниях, голодовки 1897 и 1898 гг… В XX в. – голод 1901 г. в 17 губерниях центра, юга и востока, голодовка 1905 г. (22 губернии, в том числе… Псковская, Новгородская, Витебская, Костромская) открывающая собой целый ряд голодовок 1906, 1907, 1908 и 1911 гг.(по преимуществу восточные, центральные губернии, Новороссия)».

Столыпинщина «только умножила и обострила ненависть и ярость крестьянских масс против помещиков и самодержавия». И окончательным свидетельством провала «дела» Столыпина стала уже Февральская революция 1917 г. Как пишет В. Данилов: «Горы ненависти, веками копившиеся в российской деревне, обрушились на головы и помещиков и буржуазии, погребли и их самих, и все, что с ними было связано». Впрочем, лозунг «Земля – крестьянам!» тоже не был изобретением большевиков. Передача земли в частное пользование стала лишь реакцией на требования безземельной деревни. На деле же этот передел не решил и не мог решить в стране продовольственную проблему.

Прекраснодушные сказки о том, что до революции Россия якобы в избытке обеспечивала себя хлебом – лишь треп неосведомленных людей. Рассказы для слабоумных. В стране никогда не было избытка хлеба. В царской России крестьянское хозяйство поставляло на рынок менее 400 кг в год хлеба на каждого жителя страны, что составляло 540 граммов в день для двух едоков; то есть «лишь в 2,16 раза больше блокадной ленинградской нормы».

Образовавшиеся после революции 25 миллионов крестьянских хозяйств в среднем имели по 4–5 га посевов, 1 лошадь, 1–2 коровы при 5–6 едоках и двух-трех работниках, а крестьянский труд оставался ручным. Лишь 15 % хозяйств имели примитивные «сельхозмашины» – сеялки, жнейки, молотилки. Крестьяне пахали землю на лошаденке, тянущей плуг, а убирали хлеб в основном серпом и косой. Причем один работник «кормил» кроме себя самого – лишь одного человека!». Поэтому, не имевшая возможности прокормиться, беднота сдавала землю в аренду и шла в кабальный наем к кулаку.

И нэп только усилил социальное расслоение деревни «при обнищании и пролетаризации широких масс крестьян в бедняков и батраков». В 28-м году доля бедняков в деревне составляла 35 %, середняков – 60 %, кулаков – 5 %. Но именно кулацкие хозяйства имели до 20 % средств производства и около трети сельхозмашин. Более 30 % хозяйств не имело ни сельскохозяйственного инструмента, ни рабочего скота. 9,8 % посевных площадей вспахивалось сохой, на три четверти сев был ручным, уборка хлебов на 44 % производилась серпом и косой, а обмолот на 40,7 % осуществлялся ручным способом – цепом.

Когда историки утверждают, что «нэп якобы накормил страну», это является лишь проявлением невежества – дилетантства пишущих на эту тему интеллигентов. Как и рассуждения о «безграмотной» сельской бедноте и «образованных» кулаках. На самом деле аграрная безграмотность была присуща абсолютно всем крестьянским хозяйствам. Предприимчивость кулака заключалась только в умении нещадно эксплуатировать своих односельчан.

Впрочем, сам нарицательный термин «кулак» не являлся изобретением советского периода. Он родился еще в царской России. В народном фольклоре он характеризовал тип деревенского эксплуататора, мироеда, как бытовая вошь сосущего кровь сельских жителей. Более того, «именно нэп создал еще одну категорию кулаков, которые наживались исключительно «за счет хлебных спекуляций». И воспеваемые дилетантами «хозяева» были не производителями, а перекупщиками и торговцами».

Это были все те же «куркули» – старые российские «мироеды». Причем «крестьянский капитализм» отличался неразвитостью, примитивностью и грубостью социально-экономических отношений. Он составлял переплетение натуральных и товарно-денежных форм с похабной кабальностью. Правда, свой капитал сельский кулак наращивал не на наглом проценте грабительских денежных кредитов, подобно еврейским ростовщикам. Весь источник доходов кулачества заключался в торговых оборотах, но сельский «хозяин» получал прибыль на ростовщическом кредите. При сдаче на кабальных условиях в аренду земли, на теневом найме батраков, на ссуде семян и примитивного сельхозинвентаря. Барыш кулак получал как натуральной платой, так и физической отработкой таких займов. Потому-то озлобленная деревня и взялась за уничтожение мироеда почти со сладострастием.

Однако дело даже не в том, что и кулак не мог произвести больше хлеба. Именно недостаток хлеба, возможность продавать его по более высокой цене и обеспечивали благополучие сельских богатеев. Нарушая кулацкую монополию в торговле, колхозники становились их кровными врагами. Поэтому эксплуататорская часть деревни встретила колхозы с топором и обрезом. Не трудно понять и то, что, выступая против кулака, Сталин защищал как интересы города, так и интересы беднейшего крестьянства, составлявшего подавляющую часть жителей страны. Обобществление земли стало объективной и насущной потребностью государства, от которого зависело все его дальнейшее экономическое развитие.

Поэтому, выступая на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г., в речи «К вопросам аграрной политики в СССР» Сталин закономерно назвал коллективизацию вторым этапом Октябрьской революции. Первым была конфискация помещичьих земель. Он говорил: «Мы перешли от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества (курсивы мои. – К.Р.) к политике ликвидации кулачества как класса». Он пояснял, что наступление на кулачество означает «сломить кулачество и ликвидировать его как класс. Вне этих целей наступление есть декламация, царапанье, пустозвонство, все, что угодно, только не настоящее большевистское наступление».

И дело не было пущено на самотек. Для оперативного руководства процессом 5 декабря в ЦК была образована «Комиссия по коллективизации». В ее состав вошли Яковлев, Каминский, Клименко, Рыскулов и другие кадровые партийцы, а 7 декабря правительство образовало Наркомат земледелия СССР. Его возглавил Яков Аркадьевич Яковлев (Эпштейн). Сын учителя, в начале 20-х гг. он работал в ЦК заведующим отделом печати агитпропа; позже был редактором «Крестьянской газеты» и «Бедноты», а с 1926 г. – заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции.

Именно Яковлев-Эпштейн в дальнейшем и определял методы осуществления коллективизации на практике, и в конце 1929 года в высших эшелонах преобладала уверенность, что коллективизация развивается успешно. Но фактической точкой отсчета начала реформы стало постановление ЦК ВКП (б) от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству».

Первоначально предполагалось: в первые пять лет коллективизировать лишь 5–6 миллионов крестьянских хозяйств. В важных зерноводческих районах (Нижняя и Средняя Волга и Северный Кавказ) завершение коллективизации намечалось на весну 1931 г., а в целом – к концу 32-го. Причем к концу пятилетки должны были еще сохраниться до 20 миллионов единоличных крестьянских дворов. Однако темпы коллективизации продолжали нарастать, вне зависимости от этого постановления. Если в начале зимы ее уровень составлял 7,6 %, то к 20 января 30-го года он достиг 21,6 %. Особенно высокие темпы обеспечили Косиор – 25 % хозяйств на Украине, Хатаевич – 41 % на Средней Волге и Шеболдаев – 67 % на Нижней Волге.

В целом деревня благожелательно встретила начинавшиеся преобразования. Особенно повзрослевшая после революции молодежь. Иначе отреагировали на события зажиточные слои. В отличие от пролетариев сельского труда им было что терять. Как уже говорилось, на начало образования колхозов кулак ответил террором. Убийством председателей и членов сельсоветов, поджогами амбаров и хозяйственных построек, порчей колхозного имущества. Обозленный кулак взялся за обрез и стал мстить как колхозам, так и их колхозникам.

Так, в Российской Федерации уже в 1929 году было совершено 30 тысяч поджогов колхозного имущества. Лишь в сентябре – октябре в Ленинградской области произошло свыше 100 террористических актов; в Средневолжском крае – 353, в Центрально-Черноземной области с июня по ноябрь 794. В том числе 44 убийства. Органами ОГПУ в деревне было ликвидировано более 2,5 тыс. антисоветских групп.

На Украине возникла организация, готовившая выступление в 32 селах, под лозунгами «Ни одного фунта хлеба Советской власти», «Все поезда с хлебом – под откос». В декабре крупное восстание прошло в Красноярском округе, в результате чего был захвачен ряд населенных пунктов – Советы разгромлены, активисты зверски убиты. Особенный размах беспорядки получили на национальных окраинах. В Кабардино-Балкарской и Чеченской автономных областях вооруженные банды царили почти повсеместно. В Средней Азии басмачи не прекращали своих действий с начала Гражданской войны, а на Северном Кавказе вооруженные банды имели не только конные группы, но и артиллерию.

С официальным объявлением массовой коллективизации сопротивление стало приобретать еще более широкие масштабы. Организовывая в деревнях массовые волнения, кулацкие «авторитеты» вовлекали в акции своих родственников и односельчан. В январе 1930 г. было зарегистрировано 346 антиколхозных выступлений, в которых приняли участие 125 тыс. человек. Программа коллективизации оказалась под угрозой провала, и власть не могла не отреагировать на бунт кулацкой деревни. Руководству страны стало ясно, что без изоляции кулаков от основной массы крестьянства решить задачу было невозможно. Поэтому 30 января 1930 г. Политбюро приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Согласно этому постановлению кулаки были разделены на три категории:

«Первая – контрреволюционный актив, организаторы террористических актов и восстаний; вторая – остальная часть контрреволюционного актива из наиболее богатых кулаков и полупомещиков; третья категория – остальные кулаки». На основании этого решения 2 февраля был издан приказ ОГПУ СССР № 44/21. Приказ предусматривал: «1) Немедленную ликвидацию «контрреволюционного кулацкого актива», особенно «кадров действующих контрреволюционных и повстанческих организаций и группировок» и «наиболее злостных, махровых одиночек».

Кулаки – наиболее «махровые» и активные, противодействующие и срывающие мероприятия… власти по социалистической реконструкции хозяйства; кулаки, бегущие из районов постоянного жительства и уходящие в подполье, особенно блокирующиеся с активными белогвардейцами и бандитами;

Кулаки – активные белогвардейцы, повстанцы, бывшие бандиты; бывшие белые офицеры, репатрианты, бывшие активные каратели и др., проявляющие контрреволюционную активность, особенно организованного порядка;

Кулаки – активные члены церковных советов, всякого рода религиозных, сектантских общин и групп, «активно проявляющие себя».

Кулаки – наиболее богатые, ростовщики, спекулянты, разрушающие свои хозяйства, бывшие помещики и крупные земельные собственники».

Уже само содержание документа свидетельствует, что репрессии были направлены не против «мужика», пахавшего землю. В первую очередь речь шла о людях, принадлежавших ранее к «белому движению» и в силу своего мировоззрения проявлявших «контрреволюционную» активность в борьбе с советским строем. «Бывшие люди почти всегда являются организаторами заговоров». Но в описываемое время именно они являлись непосредственными участниками антисоветских акций и убийств представителей власти.

Впрочем, чтобы понять социальную опасность подобной деятельности, достаточно включить телевизор и прослушать очередное сообщение об очередном террористическом акте на Кавказе либо где-то в другом районе мира, подтверждающее истину, что новое – это только забытое старое. Поэтому еще не забывшая уроков Гражданской войны власть решительно бралась за выкорчевывание своих врагов, не обременяя себя интеллигентской демагогией о правах «отдельного» кулака.

Главы кулацких семей 1-й категории подлежали аресту, и их дела «передавались на рассмотрение спецтроек – в составе представителей ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры».

«Члены семей кулаков 1-й категории и кулаки 2-й категории подлежали выселению в отдаленные местности СССР или отдаленные районы данной области (края, республики) на спецпоселение. Кулаки, отнесенные к 3-й категории, расселялись в пределах района на новых, специально отводимых для них за пределами колхозных массивов землях».

В качестве репрессивных мер по отношению к первой и второй категории ОГПУ предлагало: «направить в концентрационные лагеря 60 тыс.» кулаков. 150 тыс. намечалось выселить в необжитые и малообжитые местности: Северный край 70 тыс. семейств, в Сибирь – 50, на Урал – до 25, в Казахстан – 20–25 тысяч. С «использованием высылаемых на сельскохозяйственных работах или промыслах».

Задача по организации выселения и перевозке раскулаченных возлагалась на органы ОГПУ, а их устройство по месту нового жительства и трудовое использование в местах высылки осуществлялось совместно с руководством регионов. По согласованию с руководителями регионов, ОГПУ планировало «вывезти от 129 до 154 тысяч семейств кулаков из следующих районов: Центрально-Черноземная область – 10–15 тыс., Средне-Волжский край – 8—10 тыс., Нижне-Волжский край – 10–12 тыс., Северный Кавказ и Дагестан – 20 тыс., Сибирь – 25 тыс., Урал – 10–15 тыс., Украина – 30–35 тыс., Белоруссия – 6–7 тыс., Казахстан – 10–15 тыс.».

4 февраля акция была утверждена инструкцией Президиума ВЦИК СССР «О выселении и расселении кулацких хозяйств», подписанной председателями ВЦИК Калининым и СНК Рыковым. У кулаков конфисковались: «средства производства, скот, хозяйственные и жилые постройки, предприятия производственные и торговые, продовольственные, кормовые и семенные запасы, излишки домашнего имущества». В центре этим процессом руководили опытные партийные функционеры, такие как Я.А. Яковлев, Г.Н. Каминский, И.Е. Клименко. Во главе его на местах стояли: Станислав Косиор (Украина), Шая Голощекин (Казахстан), Мендель Хатаевич (Средняя Волга), Борис Шеболдаев (Нижняя Волга), Андрей Андреев (Северный Кавказ), Юозас Варейкис (Черноземный центр), Карл Бауман (Московская область), Роберт Эйхе (Сибирь).

Операция началась организованно, и уже через тринадцать дней после издания приказа № 44/21 в спецсводке ОГПУ от 15 февраля сообщалось: «В массовых операциях и при индивидуальных чистках (изъято) 64 589 человек, из них в ходе подготовительных операций (1-й категории) 52 166 человек, а в ходе массовых операций – 12 423 человека».

Однако антикулацкая операция сразу приобрела откровенно радикальное направление. Для обеспечения высоких показателей раскулачивания на местах зачастую не считались со здравым смыслом. И в этом не было ничего удивительного. Крестьянская деревня, еще не сносившая шинели Гражданской войны, не церемонилась с бывшими открытыми противниками Советской власти, не стесняясь включать в списки раскулачиваемых и середняков, и даже «маломощных крестьян» – если они служили у белых.

Как пишет член либеральной партии «Яблоко» старший научный сотрудник факультета филологии и искусств Санкт-Петербургского госуниверситета Александров: «Списки «кулаков II категории» составлялись на общем собрании колхозников и утверждались райисполкомами – исполнительными органами местных Советов. Порядок выселения за пределы колхоза «кулаков III категории» определяли местные исполнительные органы советской власти».

Из этого «историк» извлекает не блещущий умом затасканный вывод: «Здесь открывался небывалый простор для сведения личных счетов, удовлетворения чувства зависти, мести лодырей и деревенских пьянчуг более хозяйственным соседям».

Странная логика у «гиганта мысли», если не сказать – кретинская. Он признает, что судьбы кулаков решались не в Москве, «не в подвалах Лубянки», а всеми деревенскими жителями. Практически – на народном сходе. Разве это не проявление настоящей демократии, о которой пекутся либералы? Причем это не суд Линча в демократической Америке. Решение схода утверждалось еще и решением исполкомов местных советов. Ну, а если народ в чем-то «перегнул», то такой он и есть – народ. Он не учился «филологии и искусствам». Но именно эти «лодыри и деревенские пьянчуги» покорно кормили интеллигентов-бездельников.

Глава 3

Дело о ГОЛОВОКРУЖЕНИИ ОТ УСПЕХОВ

Конечно, то, что процесс принял радикальный характер и начался с волюнтаристских перегибов, не считавшихся с объективными условиями, определялось не крестьянами, а в первую очередь – психологией и мировоззрением партийных функционеров. То был результат практически неограниченной власти местных руководителей регионов, и ход коллективизации во многом зависел от их произвольных решений. К тому же в массе энтузиастов коллективизации были разные люди. И имевшие опыт Гражданской войны партийцы, не склонные к уговорам при выполнении поставленной задачи, и вдохновленная идеей крестьянская молодежь, спешившая «восстановить справедливость». И просто горлопаны, стремившиеся возвыситься на волне раскулачивания.

Особую ретивость проявляли направляемые из районов уполномоченные. Большей частью представители провинциальной интеллигенции, это они дискредитировали характер коллективизации, извращая ее цели и задачи. Причем извращения объяснялись не их политической позицией, а особенностями человеческой психологии и уровнем житейского мировоззрения. К примеру, в селе Павловка Инжавинского района «уполномоченный РИКА Терзеев, узнав, что верующие не могут уплатить страховки, заставил вынести церковному совету постановление об отказе от церкви и решил произвести изъятие колоколов. Собралось 150 женщин. Присутствовали крестьяне середняки-бедняки и обложенные по ст.28. К вечеру разошлись, оставив караулы».

О фактах различного извращения политики партии при раскулачивании в Хакасском округе Сибири сообщал секретарь крайкома Рязанов: «В работе по коллективизации ряд работников допускали случаи административного загона середняков в колхозы. Так, в Аскысском районе уполномоченный РИКа Теплых (работник Сибторга) при обсуждении вопроса о коллективизации ставил вопрос ребром: «Кто не впишется в колхоз, тот будет врагом Советской власти и земли будет получать самые худшие. Вот на это я вам даю 3-дневный срок, после которого вы должны быть в колхозе в обязательном порядке и объединить весь свой скот». Но среди коллективизаторов были и обычные негодяи, жаждавшие урвать свой «кусок пирога». Рязанов продолжал: «В Боградском районе при экспроприации брали и домашние вещи, в Утах Аскысского района кулацкое имущество пустили с торгов, причем один коммунист купил лошадь, а другой – зеркало и цветы «по дешевке»…»

Уполномоченный бюро Хакасского ОК ВКП(б) Долганов, в свою очередь, писал в Окружком ВКП(б) секретарю Рязанову: «8–9 февраля 1930 г. в Тарчинском с/с уполномоченный райкома РИКа Тарханов… и счетовод Чебаковского райбанка Гамазин производили обыски и описи имущества, описывая даже носовые платки и чайную посуду, а деньги отбирались якобы в фонд социалистического переустройства. Причем все это производилось не только у кулаков, но и середняков…» На собрании в поселке Шира середняк Индальцев рассуждал: «В колхозе 20 хозяйств, а на них 10 чел. служащих, колхозники работают, а служащие получают больше… получают по 150 руб., едят жареное, пареное, их почему-то не считают кулаками».

Уполномоченный ОИК Мокеев 11 марта тоже докладывал в окружной комитет партии: «Уполномоченный РИКа Глухих по Костинскому с/с из-за своего пьянства утратил авторитет и бездельничает; уполномоченный РИКа Гурьев своих действий совершенно не согласовывает с ячейками и сельсоветами на местах, администрирует и даже терроризирует население. Например – прибывая в сельсовет или на квартиру выкладывает 2 нагана. В Борожульском с/с дожидая собрание Гурьев открыл стрельбу в дверь сидя за столом в сельсовете. Пьянствовал там 1 и 2 марта. И до сих пор их не сняли.

До сих пор не отозваны и не привлечены (к ответственности) работники РИКа, купившие имущество при распродаже кулацкого имущества в М-Сютинском с/с: член правления Райколхозсоюза Кузнецов – купил трюмо, часы-ходик; Семенов – из Хакпотребсоюза купил рублей на 150; Соседов – из рабочей бригады купил варшавскую кровать за 16 руб.; Гребенщиков – пред. с/с купил 2 кровати по 2 р.; секретарь с/с Лыткин тоже купил мебель (венские стулья) и опорок меха под пальто; Сыргашева – член бюро РК ВКП(б) купила кровать…»[18]. Обратим внимание, что терроризировала раскулаченных не деревенская беднота, а «служащие». Члены сельсоветов и приезжие уполномоченные – счетоводы, работники потребсоюзов, районных инспекций, правлений и райкомов и т. д. Мелкие районные чиновники. Позже именно они и им подобные люди станут «жертвами» репрессий 1937 года.

Народ не забудет «героев» коллективизации и воспримет 37-й, как возмездие за произвол, щедро подкидывая «топливо» в пламя под котлом очищения. В этом и состояла логика демократии. Но в описываемый период ситуация вызвала волнения в деревне. Начиная с февраля в сводках ОГПУ, рассылаемых всем членам Политбюро о положении на местах, сообщалось о 736 крестьянских выступлениях и 1487 волнениях, «вызванных гонением на церковь».

Однако не только подобные извращения, а уже сама политика создания колхозов обусловила и широкую антисоветскую агитацию. Сводки констатировали: «Кулак настроен враждебно… проводит агитацию среди колхозников…» Кулаки кликушествовали, что «колхозников будут клеймом клеймить, у матерей детей будут отбирать… сейчас пока скот, имущество, потом и женщин обобществлять будут. <…>Недолго вам осталось жить, скоро вас не будет, с вами расправятся как следует, от колхозов ваших и духу не останется»[19]. Впрочем, представители власти тоже не церемонились в определении термина «кулак». Секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области Юозасас Варейкис на Пленуме без экивоков заявил: «Рассуждения о том, как понимать кулака – есть схоластика гнилая, бюрократическая, бесцельная, никому не понятная и к тому же очень вредная».

И все-таки призыв к созданию коллективных хозяйств был услышан передовой частью деревни. Десятилетний опыт сидения «вольными хозяевами на вольной земле» убеждал, что в одиночку вырваться из нищеты и кабалы невозможно. Основная масса крестьян шла в колхозы добровольно, активно поддержав как сплошную коллективизацию, так и ликвидацию кулачества. Философ А. Зиновьев пишет: «Простые люди на уровне здравого смысла понимали, что возврат в прошлое невозможен. И если бы деревня действительно воспротивилась коллективизации, то ее не остановили бы никакие репрессии».

Историки долго скрывали тот факт, что на сообщения о развернувшемся в деревне произволе Сталин отреагировал сразу. Уже через месяц после начала операции по «ликвидации кулацкого актива», 2 марта 1930 г. «Правда» опубликовала его знаменитую статью «Головокружение от успехов». И только в конце столетия стало известно, что причиной ее появления стал конкретный факт. Дело в том, что еще 20 января Бюро Средне-Волжского крайкома ВКП(б) издало постановление «Об изъятии и выселении контрреволюционных элементов и кулачества в деревне».

Это постановление обязывало руководителей на местах «немедленно провести по всему краю массовую операцию по изъятию из деревни активных контрреволюционных, антисоветских и террористических элементов в количестве 3000 человек. Указанную операцию закончить к 5 февраля;…приступить к подготовке выселения кулацко-белогвардейских элементов вместе с семьями… с 5 по 15 февраля… до 10 тысяч хозяйств».

Для реализации постановления крайкома был создан штаб во главе с секретарем крайкома Хатаевичем. В него вошли председатель крайисполкома, крайпрокурор и представитель реввоенсовета Приволжского военного округа. Подобные штабы формировались в округах и районах края. Однако Хатаевичу этих мер показалось недостаточно. И через восемь дней 29 января было решено «довести общее количество арестованных до 5 тыс. вместо ранее намеченных 3 тыс. человек, а выселенных семей – до 15 тыс. (против 10 тыс., заявленных на начало операции)». Одновременно требовалось, что «работа по изъятию путем ареста кулацких контрреволюционных элементов должна быть развернута во всех районах и округах вне зависимости от темпа коллективизации…»

В новой директиве Хатаевич потребовал: «движение в деревне за снятие колоколов и закрытие церквей (курсив мой. – К.Р.) должно быть охвачено партийным руководством». Казалось бы, какое дело руководителю, создающему колхозы, до религии? Но в том и проявлялся «революционный» экстремизм людей, подобных Хатаевичу, что они не ограничивались хозяйственными и политическими задачами сельскохозяйственной реформы. Впрочем, и этого секретарю крайкома показалось мало.

Уже на следующий день, 30 января краевой штаб решил всю работу по изъятию кулацкого актива закончить к 3 (!) февраля. При этом «тройке» при ГПУ было дано указание «с 4 февраля приступить к рассмотрению дел наиболее злостных элементов, приговоры вынести и реализовать (т. е. расстрелять) не позднее 10 февраля»[20]. В новой директиве предписывалось:

«1) Немедленно провести по всему краю массовую операцию по изъятию из деревни активных контрреволюционных антисоветских и террористических элементов в количестве 3000 человек. Указанную операцию закончить к 5 февраля.

2) Одновременно приступить к подготовке проведения массового выселения кулацко-белогвардейских элементов вместе с семьями, проведя эту операцию с 5 по 15 февраля.

3) Считать необходимым провести выселение кулацких хозяйств вместе с семьями в количестве до 10 000 хозяйств».

Автором приведенных документов являлся Мендель Маркович Хатаевич. Сын торговца из Гомеля, зубной техник по профессии – в конце Гражданской войны он стал начальником политотдела одной из дивизий Западного фронта Тухачевского! Это было началом его партийной карьеры. С июля 1921 года он секретарь Одесского губкома, а с 1925 г. – Татарского обкома ВКП(б). Коллективизацию он возглавил на посту секретаря Средне-Волжского крайкома. Примечательно, что Хатаевича арестуют 9 июля 1937 года. 27 октября, за участие в контрреволюционной террористической организации, его приговорят к смертной казни, а в 1956 году необоснованно реабилитируют.

Узнав о желании Хатаевича увеличить количество репрессированных кулаков, в этот же день 30 января Сталин послал всем крайкомам и обкомам ВКП(б) зерновых районов гневную директиву: «С мест получаются сведения, говорящие о том, что организации в ряде районов бросили дело коллективизации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании. ЦК разъясняет, что такая политика в корне неправильна. ЦК указывает, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание.

ЦК требует, чтобы раскулачивание не проводилось вне связи с ростом колхозного движения, чтобы центр тяжести был перенесен на строительство новых колхозов, опирающееся на действительное массовое движение бедноты и середняков. ЦК напоминает, что такая установка обеспечивает правильное проведение политики партии»[21].

На следующий день (!) 31 января Сталин, Молотов, Каганович направили в Самару новую срочную шифрограмму: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет. У вас получается раскулачивание в худшем виде…»[22]. Шифрограмма предписывала остановить беззаконие.

Хатаевич отреагировал на требование центра 1 февраля. Он сообщил Сталину: «Телеграмма принята к строгому руководству». Однако тут же признался, что «арест кулацко-белогвардейского актива приостановить не можем, ибо он почти закончен». Он сразу же постарался оправдаться: «Мы уверены, что допущенная нами ошибка… не принесет вреда делу коллективизации»[23]. Сталин считал иначе. Именно действия Хатаевича заставили его предпринять меры по обузданию начавшейся местнической стихии раскулачивания. Направив на места директиву ЦК, он резко предупредил перегибщиков о недопустимости сосредотачивать создание колхозов на репрессивных действиях.

Но он не ограничился этим. В тот же день (1 февраля) ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством». С целью возвращения процесса раскулачивания в русло правовой законности 4 февраля ЦИК и СНК утвердили дополнительную инструкцию: о возложении права ареста и выселения кулаков только на ОГПУ.

Однако умерить пыл радикально настроенных руководителей коллективизации оказалось не просто. Сводки сообщали, что к 20 февраля было коллективизировано около 50 % крестьянских хозяйств страны. Но Сталин уже не доверял победным рапортам с мест. Чтобы получить информацию из первых рук, для ознакомления с положением дел он разослал членов Политбюро в регионы страны. 24 февраля состоялось экстренное совещание ЦК по обсуждению ситуации. Она была критической. В правительство хлынули потоки жалоб, отражавших возмущение методами проведения политики раскулачивания, но на предостережения ЦК руководство республик и областей не реагировало. С мест в Москву поступали лишь победные рапорты. Чтобы остановить вакханалию левых перегибов, требовалось экстренное и неординарное решение.

И Сталин нашел его. 2 марта «Правда» опубликовала его знаменитую статью «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения». Пресекая радикализм партийных чиновников, он заявил о своей позиции гласно, не допуская кривотолков и инсинуаций. Это было предупреждение партократам.

Люди особой психологии, многие из которых сталкивались с крестьянством в период хлебозаготовок, они желали решить крестьянскую проблему одним махом. Они презирали кулаков, разбогатевших на хлебной торговле, и сразу рубили под корень. Фактически раскулачивание стало особой формой классовой борьбы, в которой с одной стороны участвовал слой местной партийной элиты, своего рода советское «дворянство», а с другой – вся масса деревни, разделенная на бедняков и богатеев. По обе стороны баррикад его участники отстаивали свои интересы, во многом шкурные, но это противостояние не закончится коллективизацией. Население страны не забудет урок, преподнесенный ей партократией, даже та часть, которая разойдется из деревень – на фабрики и заводы.

Позже народ примет самое активное участие в чистке высшего эшелона власти. Поэтому совершенно закономерно, что из числа 71 члена ЦК – избранных в его состав в 1934 году на «съезде победителей» – в 1937–1939 гг. будет репрессировано 46. Из 46 партийцев, непосредственно руководивших коллективизацией, будет осуждено более 30, а более 20 из них – расстреляно. В их числе такие партийные зубры, как Эйхе, Балицкий, Евдокимов, Зеленский, Икрамов, Кабаков, Криницкий, Постышев, Разумов, Чернов, Ягода, Яковлев.

То был особый слой людей, воспитанных революцией и Гражданской войной. Поэтому имевших и свои субъективные взгляды на политику, и совсем не склонных к сентиментальности. Людей, прошедших огонь, воду и медные трубы. Они далеко не были покорны. Политику они приспосабливали к своим желаниям. Властвуя в регионах, они формировали там своеобразные кланы; и, в случае объединения сил, – этих будущих участников «съезда победителей» не смог бы остановить даже Сталин.

Поэтому статья Сталина как публично оглашенный окрик не могла не вызвать недовольство партийной элиты. Даже спустя годы после смерти вождя пропаганда будет лживо утверждать, что он якобы хотел переложить ответственность за перегибы на «истинных коммунистов». Конечно, Сталин прекрасно осознавал, что этой публикацией он вызовет недовольство. Скрывая то, что он остановил произвол уже через месяц после его проявления.

Он резко остановил и антикулацкую истерию. Он понимал, что ситуацию необходимо разрядить незамедлительно, не допустив дискредитации самой идеи коллективизации. Фактически он размежевался со «старыми большевиками». Отметив в своей статье положительные моменты в ходе коллективизации, Сталин писал: «Успехи нередко пьянят людей, причем у людей начинает кружиться голова, теряться чувство меры, теряется способность понимания действительности… появляются авантюристические попытки «в два счета» разрешить все вопросы социалистического строительства».

И, не скрывая своего раздражения, Сталин вопрошал: «Кому нужны эти искривления, это чиновничье декретирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам?

Никому, кроме наших врагов! Я уже не говорю о тех, с позволения сказать «революционерах», которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. Снять колокола, – подумаешь какая ррреволюционность!<…>. Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства…»

Он резко осудил методы, доводившие коллективизацию до абсурда. Это не было предусмотрено его планами: «Дразнить крестьянина-колхозника «обобществлением» жилых построек, всего молочного скота, всего мелкого скота, домашней птицы, когда зерновая проблема еще не разрешена, когда артельная форма колхозов еще не закреплена, – разве не ясно, что такая «политика» может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам?»

Он пояснял, что «теми, кто сгоняет крестьян в коммуны», ставится под угрозу решение зерновой проблемы. Обвинив ретивых обобществителей в «разложении и дискредитации» колхозного движения, он назвал их методы провокацией, – действиями, «льющими воду на мельницу наших классовых врагов». Призвав партию положить конец «искажениям» и настроениям, порождавшим их, Сталин заключил: «Искусство руководить есть серьезное дело. Нельзя отставать от движения, ибо отстать – значит оторваться от масс. Но нельзя и забегать вперед, ибо забежать вперед – значит потерять массы и изолировать себя».

Одновременно с его статьей «Правда» поместила текст «Примерного устава сельскохозяйственной артели», принятого постановлением ЦИК и СНК от 1 марта 1930 года. А 3 марта Сталин командировал членов Политбюро на Украину, в Центрально-Черноземную область и на Северный Кавказ. Для оказания помощи местным работникам «в исправлении ошибок», укреплении колхозов и подготовке к весеннему севу. На следующий день ЦК ВКП(б) принял постановление «О льготах для колхозов». Они предусматривали: «отмену на 2 года взимание налога на колхозный скот и сокращение общей суммы с/х-налога на 1930/1931 гг».

Сталин не ограничился публикацией своей статьи. 10 марта на ее основе было принято секретное постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». В нем требовалось: «Немедленно прекратить в какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию. Решительно бороться с применением каких бы то ни было репрессий по отношению к крестьянам… немедленно проверить списки раскулаченных и исправить допущенные ошибки…»[24].

Но даже после публикации статьи Сталина экстремизм на местах полностью не прекратился. 22 марта Серго Орджоникидзе сообщил Сталину о действиях руководства Криворожского округа Украины: «Перекручено здесь зверски. Охоты исправлять мало… Всё хотят объяснить кулаком, не сознают, что перекрутили, переколлективизировали. Большое желание еще большим нажимом выправить положение, выражают желание расстрелять в округе человек 25–30…».

Поэтому 2 апреля Сталин разослал всем партийным организациям закрытое письмо с требованием о снижении темпов коллективизации. В его директиве было указано, что «политика укрепления союза с середняком при опоре на бедноту и беспощадной борьбы с кулачеством стала подменяться насквозь враждебной ленинизму политикой командования в отношении середняка».

Это создало ситуацию для массовых крестьянских волнений, при которой мог быть сорван сев, подорвано колхозное строительство и поставлено под угрозу внутреннее и внешнее положение страны. Действительно, на коллективизацию кулак отреагировал не только антисоветской агитацией. Его сопротивление перерастало в войну. Только на Украине, где за пять месяцев было раскулачено 90 тыс. кулацких хозяйств, произошло 1,5 тыс. террористических актов против колхозных активистов. На Урале в январе – марте было 260 случаев кулацкого терроризма, в Новгородском округе Ленинградской области – 50, в Центрально-Черноземной области – 192. В Сибири за 9 месяцев было совершено более тысячи терактов, из них 624 – убийства и покушения. В феврале и за первые две недели марта 1930 г. на Украине волнениями было охвачено 500 населенных пунктов.

Одновременно активизировала антисоветскую деятельность эмиграция. Так, в марте на территории Афганистана состоялось совещание баев-эмигрантов. Было решено направить на территорию Туркменской ССР крупный отряд басмачей во главе с курбаши Шайтаном для вывода за границу людей из кланов местных баев, имущества и угона скота. По данным ОГПУ, в Казахстане действовало 82 банды численностью 1925 человек, а казахи-скотоводы начали массовую откочевку в Китай.

В сентябре Дальневосточное совещание русских белоэмигрантских организаций в Харбине выпустило обращение к населению Сибири и Дальнего Востока с призывом «к всеобщему восстанию против коммунистов». Еще в марте провозгласил «Крестовый поход» против СССР папа римский Пий XI. И наиболее тревожной стала ситуация на Западной Украине, где на границах с Польшей и Румынией население «буквально вышло из-под контроля органов советской власти».

В 1930 году произошло 13 754 массовых выступления в деревнях; из них 3712 «бабьих бунтов». За год ОГПУ ликвидировало «206 белогвардейско-кулацких подпольных групп в Московской области», «32 контрреволюционные организации и 190 кулацких групп» в Нижне-Волжском крае, «церковно-монархическую организацию» в Вятке. Большое число групп кулаков и белогвардейцев было арестовано в Поволжье, Центрально-Черноземной области, в Западной Сибири, на Северном Кавказе и на Дону.

Тревожной оставалась обстановка и в Западной Сибири. И в марте 1931 года Комиссия ЦК ВКП(б) по спецпереселенцам, возглавляемая А. Андреевым, приняла предложение полномочного представителя ОГПУ по Западной Сибири Л. Заковского о переселении в течение мая – июля 40 тысяч кулацких хозяйств в северные районы края.

Глава 4

Дело о «КУЛАЦКОЙ ССЫЛКЕ»

Одним из наиболее распространенных приемов «антисталинистов» является гротескное преувеличение масштабов репрессий в отношении кулаков. Причем это не простое заблуждение, а преднамеренное извращение истины. Так Солженицын в придуманном им кондовом псевдорусском стиле писал: «… был поток 29—30-го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как-то и не поболе)». В действительности все было не «поболе» и не «по фене» и даже не по блатным «понятиям». Оправдывая корни своей фамилии, проходимец, не знавший подлинной статистики и пиаривший лишь свою «славу», беззастенчиво солгал. Но обратимся к документам.

В соответствии со справкой Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ «Сведения о выселенном кулачестве в 1930–1931 гг.»[25] в этот период на спецпоселение было отправлено 381 026 семей общей численностью 1 803 392 человека[26]. Таким образом, всего было выселено 381 173 семьи, из них 136 639 человек были переселены лишь внутри края, а 244 534 были выселены в другие районы.

Примерно такое же количество высланных в докладной записке 12 октября 1931 г. привел и Ягода. Он сообщил Сталину, что выселение кулачества из районов сплошной коллективизации, производившееся с 20 марта по 25 апреля и с 10 мая по 18 сентября, закончено. За это время было перевезено 162 962 семьи (787 241 человек), в том числе мужчин – 242 776, женщин – 223 834 и детей – 320 731.

То есть вместе с выселенными в 1930 г. количество переселенцев составит 240 757 семей (1 158 986 человек)[27]. Таким образом, солженицынский «поток с добрую Обь» из «15 миллионов мужиков» сразу «усыхает» в 62 раза. Чувствуете разницу? Вот так «жить не по лжи» призывал Солженицын. Впрочем, новоявленный «классик» лжет и про «тундру» и про «тайгу». В докладной записке Ягоды Сталину от 4 января 1932 г. сообщались данные о расселении спецпереселенцев по состоянию на конец 1931 года:

То есть у Солженицына «тяжело» не только с «цифрами», но и со знанием географии. Это с какого бодуна – Казахстан, Среднюю Азию, Украину, Нижегородский край можно отнести к тундре или тайге? Ну, Ленинградская область, при хорошей фантазии, возможно, может потянуть на приполярную глушь, но Кавказ, даже Северный – никогда! Правда, из приведенной таблицы видно, что общее количество кулаков в местах расселения на конец 1931 г. составило 1 421 380 чел., а выслано было, как мы помним, 1 803 392. Куда «исчезли» 382 012 человек? Но не будем пугать читателя страшилками интеллигентов. С 1932 по 1940 год число «беглых кулаков» составило 629 042 человека, из них пойманы и возвращены только 235 120 человек.

До июля 1931 г. вопросами расселения, трудоустройства и быта спецпереселенцев занимались краевые и областные исполкомы. Позже постановлением СНК СССР от 16 августа 1931 г. № 174с о создании специальных (трудовых) поселений для высланного кулачества ответственность за надзор, устройство, хозяйственно-бытовое обслуживание и трудоиспользование выселенных кулаков – была возложена уже на ГУЛАГ. Конечно, бежавших спецпоселенцев пытались вернуть. Но даже в феврале 1939 года в докладной записке в ЦК ВКП(б) руководство Отдела трудовых поселений ГУЛАГа жаловалось:

«Пользуясь ослаблением режима, многие трудпоселенцы разъехались из трудпоселков, проникли на заводы оборонного значения, электростанции и другие предприятия в краевых, областных центрах и различных городах. Снятие их оттуда и водворение в трудпоселки встречает затруднения в связи с тем, что они работают на этих предприятиях ряд лет, приобрели квалификацию, многие сумели получить паспорта, вступили в брак с другими рабочими и служащими и обзавелись в ряде случаев своими домами и хозяйством».

Вместе с тем, не все высланные расселялись в трудпоселках. В момент их прибытия сотрудники органов ОГПУ-НКВД сами производили сортировку выселенных. Одни из них освобождались, другие направлялись в лагеря ГУЛАГа. Так, в рапорте от 20 мая 1933 г. начальник ГУЛАГа М. Берман докладывал заместителям председателя ОГПУ Агранову и Прокофьеву:

«По сообщению СИБЛАГа ОГПУ, из числа прибывших в Томск контингентов с Северного Кавказа, по состоянию на 20 мая с.г., произведена согласно Вашим указаниям проверка 9868 человек. Из этого количества решением Тройки ПП ОГПУ ЗСК вовсе освобождено – 85 человек, освобождено с ограничениями – 2422, осуждено в лагеря – 64, а остальные 7297 человек направляются в трудпоселки».

Массовое выселение кулаков было прекращено в 1931 году. Правда, в существенно меньших масштабах, продолжалось и в 1932–1933 гг. Данные о динамике численности спецпереселенцев за 30-е годы приводятся в таблице[28]:

1 – в данных за 1932–1933 гг. учтены также спецпереселенцы, возвращенные в спецпоселки по отбытии срока наказания в лагерях и тюрьмах, а также переданные внутри области (края) из одних хозорганов в другие.

2 – в данных за 1932–1933 гг. учтены осужденные, «неправильно высланные», переданные на иждивение и перемещенные внутри области (края); за 1935–1937 гг. – освобожденные на учебу и вышедшие замуж за свободных. В этот контингент входил и городской деклассированный элемент, выселенный (преимущественно в 1933 г.) по постановлениям «троек» ОГПУ за отказ выехать за 101-й километр из Москвы, Ленинграда и других режимных центров в связи с паспортизацией.

На жительство в трудпоселки направлялись также лица, осужденные органами ОГПУ-НКВД и судами на срок от 3 до 5 лет (кроме «особо социально опасных»), которым отбывание наказания в местах лишения свободы заменялось высылкой. Но в документах НКВД они числились как «бывшие кулаки». Тем не менее трудпоселки не были «лагерями». Более того, в отличие от обычных граждан, до 1 января 1934 г. спецпоселенцы были освобождены от всех налогов и сборов, а некоторым эта льгота была продлена до 1 января 1935 г. В оплате труда они приравнивались ко всем рабочим и служащим, за исключением того, что их не принимали в профсоюз.

Правда, первоначально все выселенные кулаки были лишены избирательных прав. Но уже с 1933 г. такое право стали получать их дети. В постановлении Президиума ЦИК СССР от 17 марта 1933 г. «О порядке восстановления в избирательных правах детей кулаков» указывалось: «Дети высланных кулаков как находящиеся в местах ссылки, так и вне ее, и достигшие совершеннолетия, восстанавливаются в избирательных правах районными исполкомами по месту их жительства при условии, если они занимаются общественно полезным трудом и добросовестно работают».

Более того, по постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках» детей трудпоселенцев, окончивших неполную среднюю школу, разрешалось принимать на общих основаниях как в техникумы, так и в другие специальные средние учебные заведения, а окончивших среднюю школу – допускать на общих основаниях в высшие учебные заведения.

С 1932 и до 1935 года восстановление избирательных прав получали и взрослые спецпереселенцы, доказавшие «своей честной работой, высокой производительностью труда и поведением лояльное отношение к Советской власти…» Одновременно они получали «право выезда из спецпоселка» наравне со всеми «правами граждан СССР». 25 января 1935 г. все бывшие кулаки были восстановлены в избирательных правах наравне с другими гражданами СССР. Однако это не давало им права совсем покинуть установленное место жительства.

Продолжался и процесс освобождения бывших кулаков. Тысячи людей были освобождены в связи с направлением на учебу, вступлением в брак с нетрудпоселенцами и по другим причинам. С октября 1938 года постановлением СНК СССР «детям спецпереселенцев и ссыльных при достижении ими 16-летнего возраста, если они ничем не опорочены» – паспорта стали выдавать на общих основаниях, не чиня «им препятствия к выезду на учебу или на работу».

Примечательно, что после начала Великой Отечественной войны поток заявлений об освобождении из трудссылки сильно сократился. Наоборот, «от ранее освобожденных трудпоселенцев стали поступать заявления с просьбой разрешить вернуться в трудпоселок и снова встать на учет трудпоселений». Ибо статус трудпоселенца спасал как от военной службы, так и от отправки на фронт.

И лишь 11 апреля 1942 г. Государственный Комитет Обороны принял Постановление № 1575сс, согласно которому за период с 15 апреля по 15 мая 1942 г. надлежало призвать в Красную Армию «35 000 человек за счет тщательного отбора детей переселенцев и переселенцев призывного возраста». Всего с начала войны было призвано в армию 60 747 человек. После окончания войны началось массовое освобождение бывших кулаков, остававшихся к этому времени на спецпоселении. Так, на 1 апреля 1947 г. их состояло на учете 481 186, на 1 января 1948 г. – 210 556, на 1 июля 1949 г. – 124 585, а на 1 июля 1952 г. – 28 009 человек. Такова истинная, а не вымышленная история «кулацкой ссылки».

Приостановка темпов коллективизации вызвала массовый выход крестьян из колхозов. Уже весной 30-го года уровень обобществленных по стране хозяйств упал до 23,6 %. Хлебная проблема продолжала оставаться важнейшей. Поэтому, регулируя свои отношения с деревней, в ходе продолжения коллективизации правительство предпринимало различные экономические и организационные меры. Так, еще в апреле 1930 г. был принят «Закон о хлебозаготовках». Он обязывал колхозы сдавать государству лишь от трети до четверти, а в незерновых регионах – не более одной восьмой части валового сбора. В начале 1932 г. VI съезд Советов СССР утвердил решение о вводе расчета с колхозниками по трудодням, а в феврале вышло постановление ЦК ВКП(б) «Об очередных мероприятиях по организационно-хозяйственному укреплению колхозов». В нем предлагалось создать в колхозах производственные бригады с постоянным составом колхозников.

В июне ЦИК СССР принял постановление «О плане государственных заготовок продовольствия на 1932 год». Уже с 1931 г. хлебозаготовки в стране проводились на основе контрактации в сочетании с введением колхозной торговли. Согласно первой, колхоз и его члены могли торговать хлебом только после выполнения плана хлебозаготовок, засыпки семенных и страховых фондов. Казалось, что все складывается благоприятно, но события стали развиваться по иному сценарию, отличному от того, который задумывало руководство страны. Увы, но «власть» не была всесильной. В процессе участвовали миллионы людей, которые чаще всего руководствовались не буквой закона и не голосом разума, а инстинктом личных интересов определенных классов общества, часто порождавших волны стихии.

А волны экономической стихии, как и природные катаклизмы, накатывающиеся на разных временных этапах цивилизации не только на отдельные страны, но и на целые континенты, чаще всего не подвластны властям. С некоторых пор бездарные политики отколовшейся от России Украины, вынесенные на вершину власти стихией «оранжевой революции», по понятным причинам стали цинично спекулировать темой об «украиноморе» в 1933 году.

Спекуляции украинских националистов строятся исключительно на предположительных подсчетах о возможном демографическом приросте населения республики на отрезке в 13 лет. Однако не на основе реальных сведений статистики, а косвенным методом «тыка» в потолок; приеме, столь излюбленном неумными людьми. Поэтому, прежде чем поговорить «о национальных особенностях» деторождения на Украине, обратимся к этой же проблеме в Америке.

Б. Борисов пишет: «Если верить американской статистике, за десятилетие с 1931 по 1940 год по динамике прироста населения США потеряли ни много ни мало 8 миллионов 553 тысячи человек. Причем показатели прироста населения меняются сразу, одномоментно, в два(!) раза точно на рубеже 1930–1931 гг., падают и замирают на этом уровне ровно на десять лет. И так же неожиданно, спустя десятилетие, возвращаются к прежним значениям.

Итак, 7 миллионов 394 тысячи человек по состоянию на 1940 год просто отсутствуют. Никаких официальных объяснений по этому поводу нет. Начало тридцатых – настоящая гуманитарная катастрофа в истории США. В 1932 году число безработных достигло отметки 12,5 млн человек. Это при всем населении Штатов, включая детей и стариков, в 125 миллионов. Пик пришелся на начало 1933 года, когда безработных в Америке было уже до 17 миллионов – с членами семей это примерно полностью безработная Франция или Британия.

По данным АФТ (Американской федерации труда), в 1932 году полностью занятыми остались всего 10 процентов рабочих! Массовое бродяжничество, нищета, детская беспризорность стали приметой времени. Появились заброшенные города, города-призраки, все население которых ушло в поисках еды и работы. Около 2,5 миллиона человек в городах лишились жилья и стали бездомными. В Америке начался голод. Даже в наиболее благополучном и самом богатом городе страны, Нью-Йорке, люди массово умирали от недоедания, что вынудило городские власти начать раздачу бесплатного супа на улицах. Вот подлинные воспоминания ребенка о тех годах: «Мы заменяли нашу привычную любимую пищу на более доступную… Вместо капусты мы использовали листья кустарников, ели лягушек… В течение месяца умерли моя мама и старшая сестра…» (Jack Griffin).

Что интересно, официальная американская статистика (задним числом) показывает не рост, а снижение(!) смертности населения в 1932–1933 гг. Это на фоне более пяти миллионов беженцев, 2,5 миллиона потерявших жилье и 17 миллионов полностью потерявших работу и средства к существованию…» Действительно, стихия экономического кризиса, накатившегося на Америку в 1929 году, терзала страну вплоть до начала Второй мировой войны. Но пиком стал период с 1932 по 33-й год. Под каток кризиса попал каждый шестой американский фермер. Десятки миллионов людей шлялись по стране в поисках хлеба и работы. Лишенные земли, денег, родного дома и имущества, они отправлялись – в никуда. Они умирали на пространстве пустынь и полупустынь, на улицах отдаленных поселков и больших городов, погибали в драках с бандитами и такими же голодными людьми.

На основе сведений американской статистики Борисов делает вывод, что «в поколении рожденных в 1930-е бросается в глаза недостача в 5 миллионов 573 тысяч американцев – прямых жертв голодомора 1932–1933 гг. в США». Правда, респектабельные американские политики не стали ронять престиж своей страны. И задним числом подправили статистику, показав не сокращение, а прирост нации в голодные годы. Оно и правильно, чем истерично демонстрировать свою слабость и, взывая к сочувствию другие народы, протягивать руку с просьбой о милостыне, приличнее сохранить свое лицо. Американцы не стали делать трагедии и из своего ГУЛАГа. Наоборот, они представили его как своего рода благотворительность Рузвельта.

Массы «ненужного» населения направили на «общественные работы». В общей сложности в 1933–1939 годах, не считая заключенных, в строительстве «каналов, дорог и мостов (зачастую в необжитых и болотистых малярийных районах) единовременно были заняты до 3,3 млн чел.». Всего через чрево американского ГУЛАГа «общественных работ» прошло 8,5 млн человек. Возглавил эту американскую каторгу министр внутренних дел Г. Икес. Начиная с 1932 года, он водворил в лагеря для безработной молодежи около двух млн американцев. Причем «из 30 долларов номинальной заработной платы обязательные вычеты составляли 25 долларов. Пять долларов за месяц каторжного труда в малярийном болоте». К слову сказать, что если в СССР заключенные строили каналы, то и американские безработные в эти же годы выстроили ряд плотин гидроэлектростанций, в частности на Ниагаре.

Но вернемся на Украину. Когда историки и политики рассуждают о голоде 1933 года, то в основном они обращают внимание лишь на неудовлетворительную заготовку хлеба. Между тем причиной голода стала не столько «хлебная забастовка». Не в меньшей, если не в большей степени продовольственные затруднения «голодного» 33-го обусловило животноводство.

Историки и обыватели считают, что с началом коллективизации, построив свой личный скот чуть ли не в колонны и под конвоем работников ГПУ, под полюбившуюся интеллигенции сентенцию: «шаг влево, шаг вправо – расстрел», колхозники привели своих коров в коллективные хозяйства. В действительности это было не так наивно – скот остался в личном пользовании крестьян. В колхозное стадо передавались животные, купленные у кулаков; правда, по государственным ценам и, конечно, – если те его не зарезали перед раскулачиванием. Но в 30-м году скот забивали не только кулаки. Опасаясь обобществления в принудительном порядке, его стали пускать на мясо и вступающие в колхозы крестьяне. Правительство не оставило проблему животноводства без внимания. Когда в 1930 году был собран высокий урожай, то появилась возможность для значительного увеличения в стране поголовья лошадей, крупного рогатого и мелкого скота.

Поэтому уже 30 июля 1931 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «О развертывании социалистического животноводства». Оно предусматривало создание в колхозах животноводческих ферм. И этим постановлением, в частности, предлагалось: передавать для колхозных ферм скот из числа поступившего по мясозаготовкам. И, одновременно, «организовать покупку у колхозников молодняка для общественного животноводства коллективных хозяйств».

Однако власти на местах отреагировали на это постановление тем, что стали обобществлять скот колхозников. В связи с этим ЦК ВКП(б) резко выступил с заявлением. 26 марта 1932 г. было опубликовано постановление «О принудительном обобществлении скота». В нем говорилось: «Только враги колхозов могут допускать принудительное обобществление коров и мелкого скота у отдельных колхозников». Это «не имеет ничего общего с политикой партии»; «задача партии состоит в том, чтобы у каждого колхозника были своя корова, мелкий скот, птица».

В постановлении предлагалось немедленно: «1) пресечь всякие попытки принудительного обобществления коров и мелкого скота у колхозников, а виновных в нарушении директивы ЦК исключать из партии; 2) организовать помощь и содействие колхозникам… в покупке и выращивании молодняка для личных потребностей» («Правда», 1932. 26 марта).

Конечно, Сталин понимал, что решить продовольственную проблему только организационно-партийными решениями невозможно. Требовались экономические меры. Поэтому Декретом от 23 сентября 1932 г. «О мясозаготовках» с начала следующего месяца началось вручение колхозам, колхозным дворам и единоличным хозяйствам обязательств по госпоставкам – сдаче мяса государству, «имеющим силу налога».

С целью подъема сельского хозяйства Сталин использовал и другие рычаги. Для компенсации «кулацкого забоя» уже в 1930 г. по сравнению с 29-м годом правительство в два раза увеличило общий импорт племенного скота, а 1932 г. импорт овец и коз вырос более чем в три раза – до 1 045 004 голов.

Импорт в СССР лошадей, крупного рогатого и мелкого скота (тыс. голов)

Однако деревня не только не увеличивала поголовье скота, она усердно поедала мясо сама. В 1932 г. (по сравнению с 1931 г.) количество крупного рогатого скота уменьшилось на 7,2 млн голов, овец и коз – на 25,5 млн, свиней – на 2,8 млн. В результате наряду с прочими обстоятельствами сокращение количества скота стало одной из главных причин голода 33-го года.

Поголовье лошадей и скота в СССР (тыс. голов)

Причем крестьяне забили на мясо и рабочий скот. В 1932 г., по сравнению с предыдущим годом, общее поголовье лошадей сократилось в стране на 6,6 млн голов; в том числе рабочих лошадей – на 3,36 млн. Поэтому осенью часть посевной пашни под озимые оказалась незасеянной. Под нож крестьяне пустили и волов, которые являлись основной тягловой силой в основных хлебопроизводящих районах – Кубани, Кавказа и УССР.

Но сосредоточим свое внимание на Украине, где пятна «голода» проступили наиболее выразительно и стали предметом спекуляции политиков, демагогов и историков. Украинцы осуществляли коллективизацию успешно. Уже к 1 октября 1931 г. в республике было коллективизировано 72 % пахотных земель и 68 % крестьянских хозяйств, но 28 % земли еще принадлежало частному сектору.

Еще в 1957 году профессор колледжа Уильямса Фредерик Шуман, путешествовавший в 30-е годы по Украине в качестве туриста, писал об украинских селянах: «Их оппозиция вначале приняла форму выражения в виде забоя своего скота и лошадей, предпочитая это коллективизации. В результате был нанесен серьезный удар по советскому сельскому хозяйству…»

Действительно, уже в 1929 году на Украине забили 301,6 тыс. волов, в 30-м г. – 339,7; в 31-м г. – 141 тыс. Но в 1932 г. волов под нож отдали только 8 тысяч. Зато в этом году украинцы пустили на колбасу 1 млн 649 тыс. лошадей. Причем лошадей на колбасу на Украине пустили на 314 тысяч больше, чем их съело население остальных республик. Еще 3 млн 541 тыс. лошадей украинцы съели в голодном 1933 году.

Поголовье в УССР рабочего скота (тыс. голов)

Забой в республике волов и лошадей руководство страны компенсировало тем, что постоянно увеличивало в республике парк тракторов.

Наличие тракторов в УССР

Но чем можно было компенсировать плохой труд украинских крестьян? Желанием работать не горели ни колхозники, ни единоличники. Только осенью 1931 года неоправданные потери урожая в республике составили 200 миллионов пудов! В ряде районов обмолот зерна предыдущего года продолжался вплоть до марта 1932 г. (!). Многие зажиточные крестьяне «самораскулачились». Они даже пошли в колхозы, правда, заняв там «чиновничьи» места. И уже с осени 1931 года украинское крестьянство начало своеобразную забастовку – «итальянку», как назвал ее позже в письме Шолохову Сталин. Крестьян можно понять, но как понять тех, кто сваливает вину за саботаж на Сталина? Так, на Украине площадь озимых в 31-м году засеяли на 2 млн га меньше, чем в 30-м; еще 0,8 млн га за зиму вымерзло.

Весной 1932 г. крестьяне безобразно провели новую посевную. Причем из предоставленной ЦК ВКП(б) в марте – июне семенной помощи часть зерна была использована в колхозах как продовольствие. А в начале лета в ряде районов выкашивались на корм скоту несозревшие на колхозных полях озимые и выкапывалась для еды еще молодая картошка. Поскольку МТС пока обслуживали не все колхозы, то массовый забой волов вызвал снижение количества пахотных земель, затягивал сев, а затем и вывозку урожая с полей. По данным газеты «Правда», на 15 мая 1932 г. на Украине засеяли лишь 42 % всей посевной площади. К началу уборочной в июле осталось незасеянными более 2,2 млн га яровых, а летом в хозяйствах не проводилась прополка посевов.

Чтобы материально заинтересовать колхозников в сборе урожая, им выдавали натуральный аванс зерном, в размере до 15 % заработанного на трудодень, но это не стимулировало труд. Крестьяне не рвались работать в коллективном хозяйстве в полную силу, а многие вообще не выходили на работу. Предпочитая ей торговлю или побочный заработок. В результате колхозный хлеб погибал в поле от сорняков и осыпания, терялся во время жатвы и транспортировки. При обмолоте часть зерна колхозники «старались пустить в солому и полову», чтобы собрать эти «озадки»; зерно уносили и просто за пазухой.

Впрочем, крали не только в колхозе. В публицистике хрущевского периода «пишущая интеллигенция» с упоением комментировала закон от 7 августа 1932 г., язвительно называя его «законом о трех колосках», она представляла его как меру, направленную против «голодных детей», которые хотели «сварить кашу» из колосьев, собранных на колхозных полях. Конечно, это не более чем вздор нечистоплотных людей. Речь шла о других преступлениях. 20 июля Сталин писал Кагановичу и Молотову: «За последнее время участились: во-первых, хищения грузов на желдортранспорте (расхищают на десятки млн руб.), во-вторых, хищения кооперативного и колхозного имущества. Хищения организуются главным образом кулаками (раскулаченными) и другими антиобщественными элементами… По закону эти господа рассматриваются как обычные воры, получают два-три года тюрьмы (формально!), а на деле через 6–8 месяцев амнистируются. <…>

Терпеть дальше такое положение немыслимо. Предлагаю издать закон (в изъятие или отмену существующих законов), который бы:

а) приравнивал по своему значению железнодорожные грузы, колхозное… и кооперативное имущество – к имуществу государственному;

б) карал за расхищение (воровство) имущества указанных категорий минимум десятью годами заключения, а как правило – смертной казнью;

в) отменил применение амнистии к преступникам таких «профессий». Без этих (и подобных им) драконовских социалистических мер невозможно установить новую общественную дисциплину, а без такой дисциплины – невозможно отстоять и укрепить наш новый строй. <…>

…Если будут возражения против моего предложения об издании закона против расхищения кооперативного и колхозного имущества и грузов на транспорте, – дайте следующее разъяснение.

Капитализм не мог бы разбить феодализм, он не развился бы и не окреп, если бы не объявил принцип частной собственности основой капиталистического общества, если бы он не сделал частную собственность священной собственностью… Социализм не сможет добить и похоронить капиталистические элементы и индивидуально-рваческие привычки, навыки, традиции (служащие основой воровства)… если он не объявит общественную собственность (кооперативную, колхозную, государственную) священной и неприкосновенной».

Вряд ли к этому объяснению требуются комментарии, но напомним, что в благопристойной Англии голодного ребенка судили даже за кражу одной булочки. Впрочем, смысл закона формулировало уже его название: «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности».

Да, он был суров. За хищение колхозного и кооперативного имущества, хищение грузов на железнодорожном и водном транспорте закон предусматривал расстрел, а при смягчающих обстоятельствах лишение свободы на срок не ниже 10 лет. Одновременно обуславливались «меры судебной репрессии по делам об охране колхозов и колхозников от насилий и угроз со стороны кулацких элементов» – лишением свободы на срок от 5 до 10 лет. Причем осужденные по этому закону амнистии не подлежали.

Правда, в нем была статья, определяющая наказание и за «мелкие кражи», включая растаскивание колхозного зерна. Согласно статистике НКЮ и ГПУ СССР, за август – январь 1932–1933 гг. его применяли менее чем в 30 % случаев и преимущественно – в отношении колхозного актива (глав колхозов, бухгалтеров, завхозов, весовщиков и т. д.). Но мера наказания была несравнимо меньше.

По данным Верховного суда СССР, на 15 февраля 1933 г. по закону от 7 августа в целом по стране было осуждено 103 тыс. человек. Из них приговорено к высшей мере наказания 6,2 % (более 6 тыс.), к 10 годам лишения свободы 33 %. Из общего числа осужденных 62,4 % приходилось на колхозников, 9,4 % – на работников совхозов и 5,8 % – на единоличников. На самом деле преступлений было значительно больше. Так, с 7 по 17 августа 1932 года газета «Правда» организовала на Украине рейд по борьбе с кражами зерна; в нем приняли участие 100 тысяч «ударников печати». Позже, 4 января 1933 г., в письме участника рейда из колхоза «Новая жизнь» Артемовского района так описывалась сельская страда:

«Во время уборочной кампании и обмолота воцарились полнейший кавардак и беспорядок. Бригады распались, в поле выходил – кто хотел, работа организована не была. Работу игнорировали, хлеб осыпался. Разворовывание пошло вовсю, днем и ночью с поля возили на глазах у всех, растаскивали колхозный хлеб. Учета не было. Какой был урожай, по сей день неизвестно. Хлебозаготовки колхоз выполнил на 5 процентов!» Воровство зерна на Украине было повсеместным, и власть ничего не могла поделать с этой, почти общенациональной привычкой; она была бессильна.

Председатель ВУЦИК ССР Г. Петровский, обследовавший состояние дел в колхозах, писал в записке ЦК КП(б)У в декабре 1932 года: «По Донецкой области имеет место широкий саботаж по обмолоту, хлебозаготовкам и особенно массовые кражи хлеба почти в каждом селе и колхозе. Особенно резко это явление отмечается в селе Пески, где кулацкое влияние так сильно сказалось, что огромное количество хлеба при обмолоте было пущено в озадки, в полову». Впрочем, и в 1931 году потери урожая от плохой уборки и массовых краж были огромны. На партконференции в июле 1932 года Косиор оценил их в 120–150 млн пудов, а Скрипник – до 200 млн. Это составляло до половины годового плана хлебозаготовок республики!

В новом году – все повторялось. Озабоченные состоянием дел в республике, 16 августа Сталин и Молотов направили телеграмму (для Политбюро) Кагановичу: «Ввиду тяжелого положения на Украине считаем совершенно необходимым срочное привлечение войск как к уборочной, так и прополочной работе». И в конце августа на Украине в помощь колхозникам были брошены воинские части. Однако, несмотря на привлечение к работе армии, интенсивность уборки и обмолота урожая 1932 была крайне низкой. Зато в колхозах господствовала подлинная «демократия» – так любимая каждой украинской душе. Воровство процветало во всех видах и формах. В нем широко было задействовано руководство колхозов и люди, связанные с колхозными чиновниками родственными связями. Это влекло непропорциональное перераспределение продовольствия между колхозниками, имевшими большое количество трудодней, в пользу членов семей административного аппарата и их родственников.

Царившее в селах воровство не лучшим образом стимулировало труд рядовых колхозников. Поэтому во многих районах Украины уборочная кампания прошла не только неэффективно, но и с большим запозданием. Кроме того, на полях не проводилось скирдование. В результате не убранный колос зерна обсыпался, а использование лобогреек без зерноуловителей приводило к большим потерям[29]. Вместе с тем, в основной массе колхозов проводилась поспешная выдача натуральных авансов, значительно превышающих нормы, а во время работ щедро устанавливались завышенные пайки общественного питания. Не рассчитывая на трудодни, остальное «самообеспечение» в массовом порядке колхозники добирали ворованным зерном.

Был ли смысл крестьянам ломать хребет и собирать хлеб, чтобы потом сдать его государству? Ищите дураков! Урожай «испарялся», как спирт из блюдца. Кстати о спирте… Общеизвестно, что спирт украинские селяне не пьют. Всем дарам Бахуса они предпочитают «гарный» самогон, а на варку «горилки» нужен тот же хлеб.

Но самогон без хорошей закуски – не еда. Достойная украинская еда – это сало и колбаса. Как говорилось выше, с 1930 года продовольственную проблему украинское село решало массовым забоем волов. И их поголовье сократилось с 805,5 тыс. голов в 1929 г. до 105,2 тыс. в 32-м г. Поэтому за 1932 год на колбасу забили 1 млн 649 тыс. лошадей. Но, видимо, этого показалось мало и на «харчевание» украинцев дополнительно ушло 637,5 тыс. голов из коровьего стада, 749,6 тыс. свиней и 1 млн 255,3 тыс. овец и коз.

Животноводство УССР (тысяч голов)

Нельзя не удивиться: как при таком «мясожоре» украинцы умудрились уморить голодом, по их утверждениям, – почти треть населения республики? Но еще более поразительно другое. Каким образом истощенные «голодом» крестьяне Украины сумели провести посевную и найти силы, чтобы собрать в 1933 году богатый урожай?!

Сложившаяся в республике ситуация тревожила Сталина. В письме Кагановичу от 11 августа 1932 г. он писал: «Самое главное сейчас Украина. Дела на Украине из рук вон плохи. Плохо по партийной линии. Говорят, что в двух областях Украины (кажется, в Киевской и Днепропетровской) около 5-ти райкомов высказались против плана хлебозаготовок, признав его нереальным. В других райкомах обстоит дело, как утверждают, не лучше. На что это похоже? Это не партия, а парламент, карикатура на парламент.

Вместо того чтобы руководить районами, Косиор все время лавировал между директивами ЦК ВКП и требованиями райкомов и вот – долавировался до ручки. <…> Плохо по линии советской. Чубарь – не руководитель. Плохо по линии ГПУ. Реденсу не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике, как Украина. Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять. Имейте в виду, что Пилсудский не дремлет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Реденс или Косиор. Имейте также в виду, что в Украинской компартии (500 тысяч членов) обретается не мало… гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец – прямых агентов Пилсудского. Как только дела станут хуже, эти элементы не замедлят открыть фронт внутри (и вне) партии, против партии. Самое плохое это то, что украинская верхушка не видит этих опасностей.

Так дальше продолжаться не может. Нужно: а) взять из Украины Косиора и заменить его Вами с оставлением Вас секретарем ЦК ВКП(б); б) вслед за этим перевести на Украину Балицкого на пост преда украинского ГПУ (или ПП Украины, так как должности преда ГПУ Украины, кажется, не существует) с оставлением его замом председателя ОГПУ, а Реденса сделать замом Балицкого по Украине;

в) через несколько месяцев после этого заменить Чубаря другим товарищем, скажем, Гринько или кем-либо другим, а Чубаря сделать замом Молотова в Москве (Косиора можно сделать одним из секретарей ЦК ВКП);

г) Поставить себе целью превратить Украину в кратчайший срок в настоящую крепость СССР, в действительно образцовую республику. Денег на это не жалеть. Без этих и подобных им мероприятий (хозяйственное и политическое укрепление Украины, в первую очередь – ее приграничных районов и т. п.), повторяю – мы можем потерять Украину».

По-видимому, Каганович не захотел оставлять Москву и ехать на Украину не согласился, поэтому Косиор сохранил свой пост. Но все-таки был или не был голод на Украине, удовлетворявшей свои национальные аппетиты салом, колбасой и самогоном? Говорят, что был. И одной из расхожих баек является утверждение, будто бы продовольственные трудности на Украине в 1933 году были обусловлены тем, что республике якобы давались завышенные планы. Однако открытие архивных материалов позволяет сделать вывод, что это не так. Впрочем, проследим хронологию.

Еще в начале 1932 года хлебозаготовки в республике были запланированы в размере 434 миллиона пудов, но уже 6 мая ЦК и правительство сократили их до 356 млн пудов. Говоря иначе – до 5831,3 тыс. тонн. В том числе по колхозам 4751,2 тыс. т. Из них по хозяйствам, обслуживаемым МТС, – 3160 тыс. т и по единоличному сектору 1080,1 тыс. т. То есть сокращение составило почти 18 %.

Правда, 21 июля, по предложению Любченко и Чубаря, Политбюро ЦК ВКП(б) произвело перераспределение плана. План хлебозаготовок на Украине устанавливался по колхозам в 4835,2 тыс. т. В том числе МТС – 3263 тыс. т, для единоличников – 996, а всего – 5831,3 тыс. тонн. Однако на 25 октября выполнение годового плана хлебозаготовок по Украине составляло только 39 %. Обратим внимание, что на это же время в предыдущем году было заготовлено 123 млн пудов. Почти в два раза больше.

Осенью 1932 года правительству стало ясно, что план по заготовке хлеба в стране под угрозой срыва. На этот раз «хлебную забастовку» начали колхозы. Город и промышленные районы оказались под угрозой голода. Нужны были экстренные меры. И после совещания всех секретарей парторганизаций Северокавказского региона, прошедшего в начале октября в Ростове-на-Дону, комиссия по хлебозаготовкам под руководством Кагановича приняла резолюцию:

«В связи с постыдным провалом плана заготовки зерновых заставить местные парторганизации сломить саботаж, организованный кулацкими контрреволюционными элементами, подавить сопротивление сельских коммунистов и председателей колхозов, возглавляющих этот саботаж».

Стремясь поправить положение, 22 октября 1932 решением политбюро ЦК ВКП(б) в основных хлебопроизводящих регионах были образованы Чрезвычайные хлебозаготовительные комиссии (ЧХК). На Украину был командирован сам председатель Совнаркома СССР Молотов с группой в составе – Калмановича, Саркиса, Маркевича, Кренцеля. На Северном Кавказе и в Поволжье комиссии возглавили секретари ЦК Каганович и Постышев.

Но это не было выламыванием рук, наоборот, Молотов поддержал украинцев. И в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 29 октября 1932 указывалось: «Согласиться с предложением т. Молотова и ЦК КП(б)У о дополнительном снижении плана хлебозаготовок по Украине на 70 млн пудов – по совхозам – на 12,1 млн пудов, по колхозам – на 39 млн пудов, по единоличникам – на 18,9 млн пудов»[30].

Теперь план хлебозаготовок УССР был установлен в 286 млн пудов. То есть по сравнению с первоначальным планом он уменьшался в целом на 148 млн пудов.

30 октября в Киеве прошло совещание представителей политбюро и партбюро ЦК КП(б)У. Исходя из решения ЦК ВКП(б) «о дополнительном снижении для Украины годового хлебозаготовительного плана на 70 млн пудов», было решено обеспечить выполнение хлебозаготовок на все 100 %. Для принятия организационных мер решили командировать: в Одесскую область Косиора, Чубаря и Скрыпника; в Днепропетровскую – Затонского и Саркиса; в Киевскую – Любченко и Сухомлина; в Винницкую область – Голода и Карлсона и т. д. Хатаевичу поручалась работа по Харьковской области. Для работы по усилению хлебозаготовок в районах в помощь областным парторганизациям направлялось свыше 100 человек из числа руководящих работников центральных учреждений.

Начиналась битва за урожай. Решение совещания обязывало все парторганизации «развернуть широкую разъяснительную работу среди трудящихся единоличных крестьян в связи с произведенным уменьшением плана. Но допускались и жесткие меры. Так, в отношении к единоличникам, уклоняющимся от выполнения плана, наряду с мерами общественного воздействия позволялось: «взыскание штрафов в размерах рыночной стоимости несданного хлеба, отказ в отпуске некоторых промтоваров и судебные репрессии в отношении укрывателей хлеба».

Особое внимание уполномоченным предписывалось уделить делу организации обмолота. Его следовало завершить: по пшенице к 10 ноября, а всех зерновых – к 20–25 ноября. В целях поощрения районов и колхозов за выполнение плана хлебозаготовок предлагалось «усилить отпуск им промтоваров за счет сокращения отпуска промтоваров районам и колхозам, которые не обеспечивают выполнение плана хлебозаготовок». Ноябрьский план хлебозаготовок по республике был утвержден в размере 90 млн пудов.

5 ноября ЦК КП(б)У предложило Наркомюсту начать на местах проведение выездных сессий, «применяя особо суровые меры к спекулянтам, перекупщикам хлеба». Прокурорам предписывалось – «установить специальный надзор использования административного удержания (штрафов) по отношению к не сдающим хлеб». Вместе с этим прокуратура была обязана «надзирать, чтобы административные органы не допускали извращений… В частности, не допускать, чтобы штрафы накладывали на бедняцкие хозяйства. Одновременно органам юстиции предписывалось «бдительно надзирать, чтобы полностью соблюдали революционную законность при проведении хлебозаготовок, давая решительный отпор перегибщикам линии партии и правительства».

В постановлении ЦК КП(б)У о мероприятиях по усилению хлебозаготовок от 18 ноября 1932 года указывалось: «В колхозах, допустивших разворовывание колхозного хлеба и злостно срывающих хлебозаготовки, применять натуральные штрафы в виде установления дополнительного задания по мясозаготовкам в размере 15-месячной нормы сдачи для данного колхоза мяса как по обобществленному, так и индивидуальному скоту колхозника. Применение этого штрафа проводится райисполкомом с предварительного разрешения в каждом отдельном случае облисполкома. Причем райисполкомы устанавливают сроки взыскания и размеры штрафа для каждого колхоза (в пределах 15-месячной нормы мясосдачи) применительно к состоянию отдельных колхозов».

К выполнению хлебозаготовок подключились и чекисты. 22 ноября председатель ГПУ УССР Реденс разработал план операции «по выявлению контрреволюционных центров, организующих саботаж и срыв хлебозаготовок». Операция должна была охватить 243 района. Всего за август – ноябрь органами ГПУ привлечено к ответственности 21 197 человек. В том числе: за хищения, разбазаривание и утайку хлеба – 6940 чел., за агитацию против хлебозаготовок – 6449, за спекуляцию хлебом – 3715, за сопротивление вывозу хлеба – 2022, за террор и поджоги – 441, за вредительство в колхозах и совхозах – 348.

Впрочем, масштабы репрессий не были чрезмерными. Из общего числа привлеченных Судебной Тройкой и Особым Совещанием при Коллегии ГПУ УССР было осуждено только 1108 человек. Из них: к высшей мере 31 чел; заключению на 10 лет – 116; на 5 лет – 419; на 3 года – 92; в ссылку 443; к другим мерам – 8. То есть всего – 627 чел. Органами Наркомата юстиции Украины было осуждено: за агитацию 496 чел., за спекуляцию хлебом 466, за хищение, разбазаривание и утайку хлеба 146.

Правда, более продуктивно действовала рабоче-крестьянская милиция. За август – ноябрь милиция привлекла к ответственности 12 896 человек. Из них: за хищения, разбазаривание и утайку хлеба 10 863 чел, за спекуляцию хлебом 2 033. ГПУ республики отличилось на ином поприще. За ноябрь – январь 1932/33-го было вскрыто и ликвидировано 1 208 внутриколхозных групп, арестовано 6 682 чел. В том числе: «кулацкоповстанческих и контрреволюционных организаций и групп – 71; национальные контрреволюционные группы – 2; хищение и разбазаривание хлеба – 757; расхищение прочей социалистической собственности – 97; саботаж хлебозаготовок – 105; вредительство в колхозах – 65; сопротивление хлебозаготовкам – 119; прочие антисоветские группы – 99».

Однако начавшиеся репрессии существенных результатов для выполнения плана хлебозаготовок не дали. 29 ноября Политбюро ЦКП(б)У издало постановление «О ходе исполнения постановлений Политбюро от 30 октября и 18 ноября», в котором указывалось: «Поступающие с мест сведения… показывают, что в ряде районов эти постановления недостаточно поняты и пользуются ими часто неправильно и неумело. В связи с этим ЦК считает необходимым дать некоторые дополнительные указания:

1. Постановление ЦК КП(б)У о фондах в колхозах на местах упрощают и искажают. ЦК еще раз предупреждает, что применение этого решения является делом, требующим большой гибкости, знания действительного положения в колхозах…

Нужно умело выбирать колхозы с таким расчетом, чтобы там действительно обнаружить злоупотребления и скрытый хлеб. <…> В ряде случаев выгоднее применять скрытую проверку фондов, не сообщая колхозу о проверке. Там, где заведомо известно, что проверка не даст серьезных результатов и нам не выгодна, лучше от нее отказаться заранее.<…>

2. В применении репрессий как к единоличникам, так в особенности против колхозов и колхозников во многих районах уже сбиваются на механическое и огульное их применение, рассчитывая, что само по себе применение голых репрессий должно дать хлеб. Это неправильная и безусловно вредная практика. <…>

Как раз наоборот. Именно применение репрессий как крайней меры воздействия делает нашу партийную работу более сложной. <…> Борьба с кулацким влиянием в колхозах есть прежде всего борьба с воровством, с укрывательством хлеба в колхозах. Это борьба с теми, кто обманывает государство, кто прямо или косвенно ведет работу против хлебозаготовок, кто организует саботаж хлебозаготовок. <…> Против воров, рвачей и расхитителей хлеба, против тех, кто обманывает пролетарское государство и колхозников…»

Оперативным приказом от 5 декабря 1932 г. перед органами ГПУ Украины была поставлена основная и главная задача – «немедленного прорыва, вскрытия и разгрома контрреволюционного повстанческого подполья и нанесения решительного удара по всем контрреволюционным кулацко-петлюровским элементам, активно противодействующим и срывающим основные мероприятия советской власти и партии на селе». С целью вскрытия контрреволюционного подполья в ГПУ УССР была организована Ударно-Оперативная группа.

В общей сложности с начала ноября 1932 до 25 января 1933 г. на Украине было арестовано 37 797 человек: из них 15 312 по единоличному сектору и 15 449 – по колхозному и совхозному. Причем в числе арестованных оказались 10 210 – председателей колхозов, бухгалтеров, счетоводов, кладовщиков, членов правления и прочих членов руководящего звена. Рядовых членов колхозов – 7906, середняков – 8187, кулаков – 5825. Всего было рассмотрено 12 076 дел на обвиняемых. Из них 719 осужденных приговорено к высшей мере социальной защиты, 8003 к лишению свободы, 2533 к высылке, 281 к принудительным работам[31].

В архиве СБУ сохранился документ, в котором сообщалось, что «органы ГПУ и милиции за период с 1 декабря по 25 января нашли 14 956 ям, 621 «черный амбар» и 1359 других тайников, из которых было изъято 1 718 500 пудов зернохлеба». В это количество входило зерно, скрытое коллективно и выявленное у перекупщиков. Чтобы избежать ответственности, воры начали даже уничтожать запасы наворованного хлеба. «В начале 1933 года властями регистрировались случаи выбрасывания украденного ранее зерна в овраги, колодцы и реки».

И все-таки, несмотря на решительные меры, за три месяца своего существования ЧХК «заготовила» в украинском селе только 87 млн пудов хлеба. До 1 ноября в целом по УССР было собрано только 136 млн пудов. Одновременно в республике была провалена уборка сахарной свеклы и картофеля. Из-за отсутствия рабочих лошадей осенью в ряде областей для озимого сева в качестве тягловой силы были использованы коровы. Значительно задерживался и обмолот хлеба.

Как пишет А. Булок, английский путешественник, побывавший осенью 32-го года на Украине: «Поле за полем были усеяны сгнившим зерном… Можно было ехать целый день и видеть вокруг себя поля почерневшей пшеницы». Однако англичанин ошибался, то было не «сгнившее зерно». В полях стояла неубранная и осыпающаяся необмолоченная пшеница. Такой была агрономическая технология уборки хлебного богатства на Украине: «Нехай с ней, с пшеницей, – земля новую народит!»

На 1 декабря по Одесской области было еще не обмолочено зерновых с площади 300 тыс. га, Днепропетровской – 85 тыс. га, Харьковской – 190 тыс. га и Донецкой – 150 тыс. га. Обдуваемый ветрами и омываемый дождями хлеб сыпался на щедрую украинскую землю.

Впрочем, сошлемся еще на один антисоветский источник. В 1934 году в статье Исаака Мазепы – бывшего премьера правительства Петлюры и лидера украинских националистов, так рассказывалось о системе кулацкого противостояния коллективизации:

«Во-первых, были беспорядки в колхозах, а еще были убиты коммунистические служащие и их агенты, но позже получила предпочтение система пассивного сопротивления, которая была нацелена на систематическое расстройство планов большевиков по посеву и сбору урожая… Осенняя и весенняя посевные кампании провалились. Целые поля остались незасеянными, а в дополнение, когда урожай был собран… во многих местах, особенно на юге, 20, 40 и даже 50 процентов его осталось на полях и было или вообще не убрано, или потеряно при молотьбе».

Конечно, национальный патриотизм, выраженный в такой радикальной форме – чтобы навредить советской власти, оставим хлеб на полях! То есть уморим себя же голодом! Выглядит, по меньшей мере, как слабоумие и варварство. Но не согласимся с героем украинского национал-фашизма. Хлебные трудности в 30-е годы обусловил не только саботаж крестьянства. Существовали и более прозаические причины. В то время основным агроприемом был трехпольный севооборот, с чередованием культур по принципу – пар, озимые, яровые. Это обуславливалось самим примитивным способом ведения единоличного крестьянского хозяйства на малых площадях.

Поэтому из-за отсталости агроприемов после Гражданской войны в сельском хозяйстве длительное время прогрессировало нарастание «утомления почв» и падение почвенного плодородия. Одновременно шло увеличение засоренности полей, массовое развитие вредителей и болезней. Возросли вспышки массового размножения грызунов, особенно в лесостепных и степных районах. Этому способствовали «нарушение сроков уборки и условий хранения зерна»[32].

Коллективизация позволила применить многопольные севообороты. Говоря иначе, сразу после революции в сельском хозяйстве нужно было вводить не нэп, а начинать коллективизацию и создавать крупные хозяйства!

Сильная засуха 1931 г. привела не только к падению урожайности и валового сбора зерна. Она обусловила последующее распространение вредителей и рост заболеваний хлебных культур. Одним из крайне опасных грибковых заболеваний была головня. На 7-м Всесоюзном съезде по защите растений отмечалось, что в 1925 году в Крыму зараженность посевов головней составляла 30 %[33]. С целью борьбы с этой болезнью в 1931–1932 гг. было проведено несколько совещаний, в том числе Всесоюзная конференция, и издано множество научных публикаций. Сотрудник Всесоюзного института защиты растений А.И Борггардт писал в 1932 году, что «причиной сильного развития головни и постоянного наличия ее, являлась форма индивидуального землеиспользования…»

В 1932 году ситуация не только не улучшилась, а даже ухудшилась. Всесоюзный съезд работников отделов борьбы с вредителями констатировал, что по Украине «пораженность головней составляла 2,8 %, по Центральным Черноземным областям – 3,6 %»[34].

Зараженность головней в 1 % означала, что болезнью заражен каждый сотый колос, имевший на себе нескольких сотен миллионов спор грибков, что приводило к гибели 20–30 % посевов. В 1932 году зараженность, в зависимости от культуры колебалась от 0,6 до 4,1 %, и наиболее подверженной болезни культурой был овес. Вспышке головни в 1932 году способствовало «низкое качество работ по протравливанию и не выполнение инструкций по предотвращению заражения». Заражение зерна головней резко ухудшало качество муки и вызывало отравление людей.

Однако головня была не единственной болезнью хлебных полей. В 1932 г. во всех зерновых районах СССР посевы пшеницы были сильно поражены ржавчиной. На Северном Кавказе это вызвало 50 % потери урожая, по Украине до 20–30 %. На 7-м Всесоюзном съезде по защите растений констатировалось, что большой недобор урожая в 1932–1933 гг. был связан с еще одной болезнью – фузариозом.

Опасность заключалась и в том, что «зараженность зерна фузариозом может вызвать симптомы алкогольного отравления – т. н. «пьяный хлеб». Наиболее часто такие отравления отмечались в Приморском крае, Московской, Ивановской, Горьковской областях и Карелии. Наблюдались вспышки размножения и других вредителей сельхозкультур. В 1931–1932 гг. свыше 20 областей страны охватила эпизоотия по луговому мотыльку, а в специальном постановлении СНК РСФСР 1931 года указывалось на «катастрофические размеры размножения кукурузного мотылька». В 1932 году во всех южных районах СССР «наблюдались массовое размножение и миграция саранчи».

Всесоюзное совещание по борьбе с сорной растительностью при ВИЗРа отметило в 1932 году, что ежегодные потери от сорной растительности составляли 200–300 млн центнеров хлеба. «Засоренность полей озимой пшеницы «в Степной зоне по Украине составила от 18 до 84 % в сырой массе, по яровой пшенице – 33–76 %, на Северном Кавказе – 34–97 %, по Нижней Волге (на яровой пшенице) – от 4 до 89,5 %».

Позже на XVII съезде ВКП(б) Косиор признает, что снижение урожайности было вызвано несоблюдением базовых принципов ведения сельского хозяйства: «Мы несколько лет делали одну и ту же ошибку, расширяя площади посевов на Украине без учета тех нужд, тех требований агротехники, которые ребром также были поставлены товарищем Сталиным и ЦК, когда выявлялись наши недостатки, наши ошибки.

Действительно, перегрузка заданиями по техническим культурам вредно отражалась на нашем сельском хозяйстве. Перегрузка посевными заданиями без учета необходимости оставления парового клина, без учета необходимости введения правильного севооборота давала понижение урожайности и толкала целый ряд земельных организаций к механическому распределению государственных заданий между колхозами, к пренебрежению конкретной обстановкой в том или другом колхозе».

Выше уже говорилось, что летом 1932 года, по письму Сталина и Молотова, к прополке сорняков на Украине были привлечены воинские части, а 6 января 1933 г. правительством был объявлен Всесоюзный комсомольский поход на сорняки. Однако и это не все беды украинского села. Кулацкая привычка прятать зерно в «ямы-схроны» вызвала вспышку размножения грызунов. Этому способствовали и «благоприятные метеорологические условия (обилие осадков) и оставление неубранного, необмолоченного хлеба в скирдах на полях, а также не разрушаются норы, мелкая пахота. То же наблюдалось и в других районах. В Ставрополье зимой 1932–1933 гг. в скирдах половы находили до 4000 мышей – до 70 мышей на кубический метр!

Массовое размножение мышевидных грызунов отмечалось в южных и юго-восточных районах СССР уже с весны 1932 года. К осени сплошным мышиным «нашествием» была охвачена вся Степная зона от Бессарабии (Молдова) до Дона и предгорий Кавказа.[35]

В отдельных районах плотность нор доходила «до 5000 на гектар – Джанкойский и Ишуньский районы Крыма, 3000 на гектар – Днепропетровская и Одесская области Украины, 10 000 нор на гектар – по всему Северному Кавказу, Калмыкии и Поволжью». Но наиболее пораженными стали районы Северного Кавказа, Дагестана, Нижней Волги, Урала, Казахстана – 10 000 нор на га; в Восточной Сибири – 9000 нор; в Крыму, Якутии и Западной Сибири – 5000–6000 нор на гектар. Катастрофическое размножение грызунов вызвало вспышки тяжелых инфекционных заболеваний, влекущих смерть людей.

Но вернемся к хлебозаготовкам. Много ли забирало правительство зерна у села? Был ли «голод» 1933 года следствием «ограбления» государством крестьян? Нет! Государственные заготовки вообще не были чрезмерными – они составляли менее трети урожая.

И поскольку российские историки так и не разобрались с вопросом, где «дырка у хлебного бублика»? – обратимся к мнению иностранных профессионалов. Согласно усредненным данным оценок урожая, поставок и остатков зерна на селе, сделанных американскими специалистами «по истории колхозного строительства в СССР», эти показатели были таковы:

Сбор и поставки зерна в СССР (млн т)

Из таблицы видно, что и зимой 1932/33 г. поставки зерна государству не были чрезвычайно высокими. В распоряжении крестьян оставалось столько же зерна, как и в 1934 г., и намного больше, чем в 1936 г., однако голода в эти годы не возникало. Итак, к концу осени Украина не выполнила и сниженный план заготовки зерна. На 6 декабря было собрано лишь 63,5 %. Особенно плохо выполняли хлебозаготовки Днепропетровская, Харьковская и Одесская области и единоличный сектор. На 8 декабря по республике следовало заготовить еще 94,0 млн пудов. С наступлением зимы правительству стало ясно, что наверстать сбор урожая практически невозможно. Итоги хлебозаготовок были рассмотрены на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б).

В речи «О работе в деревне», произнесенной 11 января 1933 г., Сталиным отмечалось: «Наконец, еще одна причина недостатков нашей работы в деревне. Состоит она, эта причина, в недооценке роли и ответственности коммунистов в деле колхозного строительства, в недооценке роли и ответственности коммунистов в деле хлебозаготовок.

Говоря о трудностях хлебозаготовок, коммунисты обычно взваливают ответственность на крестьян, утверждая, что во всем виноваты крестьяне. Но это совершенно неверно и, безусловно, несправедливо.

Крестьяне тут не при чем. Если речь идет об ответственности и виновности, то ответственность падает целиком на коммунистов, а виноваты здесь во всем – только мы, коммунисты. <…>…Если мы допускаем нередко ряд грубых, непростительных ошибок, скажем, по линии хлебозаготовок, то виноваты в этом мы, и только мы.

Мы виноваты в том, что не разглядели отрицательных сторон колхозной торговли хлебом и допустили ряд грубейших ошибок. <…>

Мы виноваты в том, что целый ряд наших товарищей все еще переоценивает колхозы, как форму массовой организации, не понимая, что дело не столько в самой форме, сколько в том, чтобы самим взять на себя руководство колхозами и вышибить из руководства колхозами антисоветские элементы.

Мы виноваты в том, что не разглядели новой обстановки и не уяснили себе новую тактику классового врага, действующего тихой сапой.

Спрашивается, при чем тут крестьяне?

Я знаю целые группы колхозов, которые развиваются и процветают, аккуратно выполняют задания государства и крепнут в хозяйственном отношении изо дня в день. С другой стороны, я знаю и такие колхозы, расположенные по соседству с предыдущими колхозами, которые, несмотря на одинаковый с ними урожай и одинаковые с ними объективные условия, – чахнут и разлагаются.

В чем причина? Причина в том, что первой группой колхозов руководят настоящие коммунисты, а второй группой руководят «шляпы», правда, с партийным билетом в кармане, но все же «шляпы».

Спрашивается, при чем тут крестьяне? <…>

Не в крестьянах надо искать причину затруднений в хлебозаготовках, а в нас самих, в наших собственных рядах. Ибо мы стоим у власти, мы располагаем средствами государства, мы призваны руководить колхозами, и мы должны нести всю полноту ответственности за работу в деревне.

Таковы главные причины, определившие недостатки нашей работы в деревне».

И 12 января 1933 г. в постановлении СНК СССР было заявлено об очередном уменьшении годового плана по хлебозаготовкам из урожая 1932 года. Так, для УССР снижение было на 26 млн пудов. И «последний» план заготовок для республики составлял лишь 260 млн пудов (без учета гарнцевого сбора).

План заготовок снижался и по другим регионам. По Северо-Кавказскому краю он был уменьшен на 2 млн пудов (годовой план 112,4); по Уральской области на 0,5 млн пуд (62,5 млн пудов) и на столько же (0,5) по Казахской АССР – до 43 млн пудов. К 1 февраля 1933 г. Украина заготовила еще 3 млн 876 тыс. тонн зерна, и 6 февраля хлебозаготовки были официально прекращены. Таким образом, к 5 февраля первоначальный план хлебозаготовок в 356 млн пудов для Украины в 1932 году был снижен трижды. В общей сложности на 174 млн пудов. Но и по последнему сниженному плану, вместо положенных 260 млн пудов хлеба, республика реально заготовила лишь – 255.

Кроме того, республика имела задолженность по гарнцевому сбору, т. е. плате за перемол зерна на государственных мельницах. Она составляла 16 млн 640 тыс. пудов, и ее следовало погасить до 1 июля 1933 г., то есть фактически уже из нового урожая. Практически Украина недодала народу страны от урожая 1932 года 195 млн 640 пудов хлеба! И мы еще вернемся к этой цифре…

В целом по стране в 1932 г. было заготовлено лишь 188,4 млн ц. хлеба. При этом Госфонд и неприкосновенный фонд хлебофуража для всего СССР устанавливался в 1932 г. в размере 55 и 120 млн пудов соответственно. Впереди предстояла трудная зима, но нужно было сохранить зерно и для посева в новом году. В связи с этим 29 января вышло постановление ЦК ВКП(б). В нем указывалось: «Все зерно, заготовленное с 1 февраля по 1 апреля сверх годового плана хлебозаготовок по Киевской, Винницкой областям и по Молдавии, как полностью выполнившим установленный для них годовой план хлебозаготовок, и по Харьковской области, как выполнившей годовой план по колхозам, оставить в распоряжении ЦК КП(б)У на семена для ярового сева.

1. Настоящее постановление не распространяется на гарнцевый сбор, который полностью (90 %) должен поступать в распоряжение государства.

2. По Одесской, Днепропетровской, Донецкой и Черниговской областям, как не выполнившим плана хлебозаготовок, оставлять 30 % в распоряжении государства и 70 % в распоряжении ЦК КП(б)У на семена для ярового сева из зерна, заготовленного в период с 1 февраля по 1 апреля.

Как видно из содержания этого постановления, обмолачиваемое в последующий период зерно с Украины не вывозилось. Не вывозилось и зерно, принадлежавшее государству. Оно оставалось на элеваторах республики в качестве семенного фонда для ярового сева и частично как госрезерв.

С конца 80-х годов в общественном употреблении появилось мнение будто бы «Сталин организовал коллективизацию для получения денег на индустриализацию путем экстенсивного экспорта сельхозпродукции (преимущественно зерновой)». На самом деле этот миф не более чем выдумка невежд, не осведомленных о существе проблемы. Действительно, за период 1926–1933 гг. зерна было экспортировано на 672,8 млн рублей. В тыс. рублей экспорт составил: 1926/27 – 202,6; 1927/28 – 32,8; 1928/29 – 15,9; 1930 – 207,1; 1931 – 157,6; 1932 – 56,8.

Однако конъюнктурные историки шкодливо умалчивали, что за этот же период в страну было импортировано на 306 миллионов рублей техники – как раз для подъема сельского хозяйства. Импорт сельскохозяйственных машин и тракторов (в тыс. рублей): 1926/27 – 25 971; 1927/28 – 23 033, 1928/29 – 45 595; 1929/30 – 113 443; 1931 – 97 534, 1932 – 420.

В числе покупаемого за границей оборудования и товаров были сельхозмашины, тракторы, автомобили, ж.д. вагоны, химические и оптические приборы, медь, никель, алюминий, олово, цинк, крупный рогатый скот, мясо, жиры, рыба, ткани и т. д. Кроме того, за период 1927–1932 гг. государством было импортировано на сумму около 100 миллионов рублей племенного скота. Значительную часть закупок составлял также импорт удобрений и оборудования, предназначенного для производства орудий и механизмов для сельского хозяйства.

В натуральном выражении экспорт зерновых из СССР (в млн тонн): 1930 г. – 4,8; 1931 – 5,1. В 1932 г. экспорт зерна был резко сокращен до 1,8 млн т. Причем в первом полугодии 1932 года он составил только 0,75 млн т, а с конца апреля – 0,15. В первом полугодии 1933 – 0,2; во втором – 1,5; 1934 – 0,8. Из этого количества экспортировано пшеницы (в млн тонн): 1930 – 2,5; 1931 – 2,5; 1932 – 0,5; 1933 – 0,7.

Итак, с конца апреля 1932 года по июнь 1933-го страна экспортировала лишь 330 тысяч тонн пшеницы. Запомним эту цифру. И посмотрим, велик ли был взнос Украины?

В августе 1932 г. из плановых 190 тыс. тонн УССР было отгружено только 20 тыс. тонн. Это привело к большим валютным потерям, связанным с невыполнением контрактов и простоем тоннажа судов. Тем не менее уже 19 октября 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) издало постановление о сокращении экспорта хлеба из урожая 1932 года с 165 до 115 млн пудов. На 22 октября 1932 г. зерновых Украиной было отгружено 40 тыс. тонн. В том числе пшеницы – 40 % от плана. Других зерновых: ячменя – 20 %, кукурузы – 20 %, вики – 30 %, проса – 9 %, гороха – 30 %, чечевицы – 20 % от плана.

По данным Заготзерно Экспортхлеба УССР, на 7 декабря 1932 отгрузка экспорта составила по культурам: пшеница 23,7 тыс. тонн – 95 %, ячмень 38,8 тыс. тонн – 111 %, кукуруза 36 тыс. тонн – 121 %.

Одновременно через коммерческие порты в 1932 году на Украину было импортировано 67,2 тыс. тонн зерновых и получено из других портов СССР (в тыс. тонн): 164 – зерновых, 7,3 – прочие виды зерновых, рыбы – 31,5 и 177 мяса и масла. В 1933 г. получено 230 тыс. тонн – зерновых, 1,3 – прочие виды зерновых, 0,1 – мяса, 0,9 – масла, 34,3 – рыбы.

Таким образом, на 7 декабря 1932 г. экспорт пшеницы из Украины составил лишь 23,7 тыс. тонн. Если считать, что на Украине проживало 30 млн человек, то «потери» от экспорта на душу каждого «хохла» составили 0,76 кг, что не тянет на приличную хлебную булку. Впрочем, и в целом по стране в 1932 г. экспорт зерна был всего 500 тыс. тонн. То есть при 190 млн жителей СССР – 0,00026 грамм на человека. Но и в первом полугодии 1933 г. из страны было отправлено на экспорт только 200 тыс. т зерна.

Тогда почему «историки», сидящие «в застенках» Российской академии наук, утверждают, что причиной голода стал экспорт хлеба? С какого загула они пришли к такому выводу? Могут сказать, что у интеллигентов «слабо» с математикой, но, похоже, у историков РАН другой клинический случай.

Потому сошлемся на аналитика с головой, не засыпанной архивной пылью. А. Мартиросян поясняет: «С 1929 г. по 1934 г. всего (по СССР) было экспортировано 14 млн 175 тыс. тонн зерна на сумму 1 млрд.607 млн рублей. Год максимального экспорта – 1931. Общая стоимость советского экспорта за указанный период составила 89,1 млрд. рублей. При этом доля зерна и продовольствия составляла всего 3,7 %, или 3 млрд. 296 млн 700 тыс. рублей. Так что говорить о спровоцированном экспортом зерна голоде, тем более об умышленно спровоцированном, а также о неких сверхдоходах от экспорта зерна не приходится».

Но особое умиление вызывает то, что на провокационные происки украинских фашистов, что «голод» на Украине якобы был организован «рукой Москвы», российские «ученые» не нашли лучшего аргумента, как заявить, что от голода пострадала вся страна. То есть вместо того, чтобы разобраться в проблеме, историки отреагировали обратной вариацией фразы: «Сам дурак».

Поэтому приведем более достойный аргумент. Статистику, свидетельствующую, что в «голодные» годы заготовки в республике не выходили за приемлемые рамки 30 % от производства и для голода не было причин.

Производство и заготовки зерновых в УССР, 1927–1933 (млн т.)

Тогда в чем причина хлебного дефицита? В истории много белых пятен, скрывающих тайны, на которые никогда не будет ответа. Но, пожалуй, самой засекреченной в истории СССР останется секретная деятельность работников прилавка. И не потому, что лозунгом торговли является крылатая фраза: «не обманешь – не продашь», но есть еще более точная «не украдешь – не проживешь!» Помимо перечисленных выше причин, вызвавших затруднения с продовольствием, основным виновником голода стала торговля. Напомним, что в начале 30-х годов в СССР еще царили порядки нэпа. И в конце 1931 года основным посредником между владельцами продукта и покупателями была кооперативная торговля. Наряду с государством именно кооперативной системе было разрешено проводить хлебозаготовки и закупки продовольственных товаров.

Однако чтобы поднять личную заинтересованность колхозников, наряду с кооперативной системой постановлениями СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 6 мая 1932 г. и рядом других была разрешена и колхозная торговля. Так, в постановлении ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1932 г. указывалось: «Торговлю колхозов, колхозников и единоличных крестьян производить по ценам, складывающимся на рынке, а торговлю колхозных объединений по ценам не выше среднекоммерческих цен в государственной торговле».

Говоря образно, урожай 1932 года сосредоточился в руках следующих владельцев: примерно около трети хлеба, по установленным ценам, купило государство; часть зерна осталась у колхозов, совхозов и частников. Приобрели свою долю кооператоры, но значительная часть зерна, разворованного в колхозах и скупленного у крестьян-единоличников, ушла на черный рынок. Попала в руки кулаков-спекулянтов.

И, поскольку хлеб стал своеобразной валютой, то в деятельности этого «рынка» участвовали все, кто был причастен к его перераспределению. На Украине такая «предпринимательская» деятельность осуществлялась в особо крупных масштабах. Так, в кооперативной сети была широко распространена выдача фиктивных квитанций на хлебосдачу и выдача товаров без нарядов или по подложным нарядам, обвешивание и прочие махинации. С кооператорами сотрудничали спекулянты. О грядущем голоде кулаки не думали, они думали о наживе.

Вспомним, что именно в 1932 году в глухом уральском селе Герасимовка дед-кулак, воровавший колхозный хлеб, убил пионера Павлика Морозова и его брата. В годы «перестройки» по поводу смерти пионера-героя московская интеллигенция скалила зубы и писала «о трех колосках». Нет, господа интеллигенты, все было сложнее. Дефицит хлеба в торговле взвинтил цены, и от этого, в первую очередь, пострадали малообеспеченные слои населения. Они стали жертвами голода не потому, что хлеба не было. У них просто не было средств, чтобы его купить. Часть потребителей, снятых в декабре 1932 года из 3-й группы снабжения, и деклассированные элементы из-за высоких цен оказались не способны приобретать продукты зимой – весной 1933 г.

Причем на Украине цены были значительно выше, чем в соседних регионах. Еще 10 июня 1932 года председатель СНК УССР Петровский писал Сталину: «В кооперативных лавках на селе товаров очень мало и они очень и очень дороги. Съестных продуктов нет. Будучи в селах, я не мог купить даже хлеба, а сахара, селедок, тарани, каких-нибудь конфет и в помине нет.

Из-за общего голода, как Вам известно, на станцию Дно, ЦЧО, в Белоруссию и на Северный Кавказ стихийно двинулось село. Иногда две трети мужиков покидают село и едут за хлебом, ибо на ст. Дно хлеб 30–40 руб. за пуд, а тут 100–140 р. пуд. Конечно, на станциях, на транспорте творится ералаш. На этой почве развивается и спекуляция».

Правительство пыталось остановить деятельность черного рынка, но принятие Декрета от 22 августа 1932 г. «О борьбе со спекуляцией» не принесло желаемых результатов, поскольку прекратить ее только репрессивными мерами было невозможно. Единственным способом пресечь рыночную вакханалию мог стать вброс в торговлю хлеба по государственным ценам. Однако его тут же растащили бы те же кулаки-спекулянты. Получился замкнутый круг.

Пытаясь повлиять на сложившуюся ситуацию, в декабре 1932 г. СНК СССР предложил Комитету заготовок: «Не допускать скопления скупщиков в пристанционных и пристанских пунктах, обеспечить осуществление единой линии в области цен, осуществлять постоянный повседневный контроль за соблюдением конвенционных цен, запрещать заготовителям производить заготовки с.-х. продукции на базарах и т. д».

Спекулятивные цены снизили также и объем продовольственной помощи, закупаемой на выделенные денежные средства из различных областных, республиканских и союзных фондов и бюджетов. Одновременно с произволом кулака и воровством барыг из кооперативной и государственной торговли столкнулись жители городов. В ЗРК, рабкоопах и рабочих столовых стало нормой обвешивание и недовложение продуктов. Так, по результатам проверки ЭП ГПУ УССР 23 января по всем хлебозаводам и пекарням УССР были обнаружены махинации и нарушения технологических норм производства хлеба, в результате которого мука заменялась суррогатами, хлеб выпускался повышенной влажности и кислотности. «Сэкономленные» таким образом сотни тысяч пудов муки и хлеба шли на черный рынок[36].

Миграция жителей села в города началась уже с началом индустриализации. Число городского населения СССР выросло с 7 млн человек в 1929 году до 9,2 в 1930-м и 10,8 в 1931 г. В 1932 году приток населения в города увеличился. Стремясь прекратить неконтролируемую урбанизацию, 27 декабря ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об установлении единой паспортной системы по СССР и обязательной прописки паспортов». А 22 января 1933 г. появилась директива ЦК ВКП (б) и СНК СССР «О предотвращении массового выезда крестьян из Северного Кавказа и Украины».

В справке о проведенной работе ГПУ УССР от 2 февраля указывалось: «На протяжении декабря и января в процессе проведения хлебозаготовительной кампании, отмечались массовые выезды из сел крестьян, главным образом злостных несдатчиков хлеба.

В целях пресечения выездов из сел органами ГПУ был принят ряд решительных мер, заключающихся: в категорическом запрещении сельсоветам выдавать какие-либо справки на выезд; мобилизации агентуры и сельского актива на выявление организаторов выездов. В создании по линии транспортных органов ГПУ и по районам оперативных заслонов; арестов организаторов и зачинщиков побега. В постановке вопроса перед районными органами о проведении массово разъяснительной работы».

С 15/ХII по 2/II, по данным Областных отделов ГПУ: «Массовыми выездами из сел и колхозов было охвачено 215 районов… Всего выехало 94 433 чел., в том числе: колхозников – 31 454, единоличников – 44 454, твердосдатчиков и кулаков – 8 039, колхозного актива – 1017.

<…>Выездами в основном поражены районы, отстающие по хлебозаготовкам. Значительная часть выехавших из сел колхозников и единоличников забирала с собой семьи, зачастую ликвидируя свои хозяйства. <…>Зарегистрированы отдельные села, из которых бежали все взрослые и трудоспособные мужчины. В некоторых селах выезжали только главы семей. В 5 селах Сахновщанского района выехало до 1 000 глав семей. По 5 селам Градижского района выехали почти все главы семей. Выезжающие из сел направляются, главным образом, в крупные промышленные центры и новостройки».

Бегство глав семейств освобождало от сдачи хлеба и давало возможность подзаработать в городе. Однако жертвами таких расчетов становились старики и дети. Так, в сообщениях проверяющих о состоянии положения на местах указывалось:

«В Васильевском сельсовете, контрактант III группы Яковец Влас, имея 4,45 га посева, контрактации 27,8 ц не сдал ни одного килограмма хлеба, но покинул детей, которые сейчас нищенствуют. Бригада по хлебозаготовкам обнаружила у него закопанный хлеб в ямах: 5 ц, 2,35 ц, 5,23 ц и 6,42 ц. В с. Черноводы (Киевская область) за последние месяцы выехало до 40 колхозных хозяйств и до 100 хозяйств единоличников. Ими оставлено в селе на произвол 41 детей».

Чтобы исключить инсинуации, повторим, что 6 февраля 1933 года официально хлебозаготовки в стране были прекращены. Но именно в этом месяце руководству Украины стали поступать сообщения ОГПУ о случаях смерти от недоедания. В них сообщалось о желудочных заболеваниях и опуханиях от употребления в пищу различных суррогатов. 8 февраля ЦК КП(б)У принял закрытое постановление «Про случаи голодания в селах и небольших городах республики и мероприятия по предоставлению незамедлительной помощи населению».

Первыми жертвами голода стали люди, не имевшие достаточного дохода – «кустари и деклассированная беднота», но постепенно недостаток продуктов стали испытывать и колхозники, имевшие мало трудодней или недополучившие от руководства колхозов продукты по трудодням. Особенно трудно было многодетным семьям. Поедание непригодной для употребления пищи вызвало возникновение «эпидемий тифа, тифозной лихорадки и дизентерии и других инфекционных заболеваний», приводящих к смерти.

Так, 5 марта в докладной записке Днепропетровского ГПУ отмечалось: «По Нововасильевскому району высокая смертность относится, в значительной мере, к массовым заболеваниям тропической малярией, которая приняла характер массовой эпидемии с большим количеством смертельных исходов…

Нами зарегистрировано 354 случая отравления от употребления в пищу сорных трав, хлопковых семян, отходов от пивоварения, зерен абрикосов и вишен. Из этого числа 42 отравления повлекли за собой смертельный исход».

В справке ГПУ УССР о продовольственных затруднениях в Днепропетровской, Киевской области и МАССР (Молдавская Автономная Советская Социалистическая Республика) от 12 марта указывалось: «Среди единоличников испытывают продзатруднения многосемейные, главным образом бедняцкие хозяйства. Большинство из них в последнее время не занималось сельским хозяйством.

Голодающие семьи употребляют в пищу разные суррогаты (кукурузные кочаны и стебли, просяную шелуху, сушеную солому, травы, гнилые арбузы и буряки, картофельную шелуху, стручки акации и т. п.). Зарегистрированы факты употребления в пищу мяса кошек, собак и павших лошадей».

То есть это была та категория крестьян, которую либеральная историческая литература – в отличие от «хозяйственных кулаков» – характеризует как «лодырей и пьяниц». Если признать такую точку зрения, то выходит, что «рачительные» украинские куркули даже оказывали помощь своим «ленивым» соседям. Правда, эта «помощь» не была голой благотворительностью. Это был «бизнес».

В справке сообщалось: «В районе отмечена торговля спекулятивного элемента трупами кошек, собак и мясом павших лошадей. Средняя стоимость трупа собаки – 12 руб., килограмма мяса павшей лошади – 6–8 руб. Расплата в большинстве случаев производится вещами (одеждой, коврами и проч.)». Покупать «кулацкий харч» по таким ценам голодающая беднота не могла, поэтому перешла на «самозаготовки».

14 марта 1933 г. в сообщении ГПУ руководству Украины о положении в Киевской области указывалось: «Голодание, с его последствиями, имеем в 32–34 районах. По 16 районам имеем 123 зарегистрированных случая людоедства и трупоедства (в том числе 64 случая людоедства)… В городах массовое нищенство и беспризорность. Голодает значительное количество рабочих. Опухло рабочих: Житомир – 134 человека, Белая Церковь – 20 человек завода «1 Мая»; Васильков – 25 человек кожевенного завода». Голодавшая и страдающая от инфекционных болезней нищета двинулась в большие города.

В справке указывалось: «По Киеву на улицах подобрано трупов: январь – 400, февраль – 518, за 10 дней марта – 249. В последние дни родители подбрасывают детей в среднем по 100 человек». Конечно, цифры смертей в сотни человек – это достаточно много, но откуда тогда «историки» берут цифры, причисляющие к гибели миллионы?

Пик голода пришелся на вторую половину марта – май. На конец мая в особенно тяжелом положении находились Харьковская и Киевская области. Так, в сообщении Харьковского ГПУ от 5 июня 1933 г. говорилось: «Мы имеем значительное усиление наплыва в город Харьков бездомного, беспризорного и нищенствующего элемента. Все это только по городу без учета вокзалов, откуда дети изымаются комиссией т. Броневого, минуя милицию, и общее количество изъятых определяется в 10 тыс. человек».

Указывалось на резкое увеличение количества обнаруживаемых и подбираемых на улицах г. Харькова трупов умерших на почве голода селян… Если за февраль было подобрано таких трупов 431, за март 689, за апрель 477, за май 992. То есть за 4 месяца в двух столицах Украины – Киеве и Харькове умерло на улицах более трех с половиной тысяч человек. Конечно, это достаточно высокая смертность, но не миллионы.

ГПУ сообщало и о росте затруднений с продовольствием в селах: «Особо пораженных районов 23, в них населенных пунктов 296. Менее пораженных районов 17, в них населенных пунктов 178. Слабо пораженных районов 18, в них населенных пунктов 107.

В ряде сел в подавляющем большинстве голодают колхозники и их семьи, среди них имеется много больных и опухших на почве недоедания… Основными продуктами питания в пораженных продзатруднениями районах являются: собираемый на полях картофель, различные отбросы, шелуха, семена сорных растений и проч. В некоторых же районах продуктом питания также служит мясо павших животных (свиней и лошадей)».

Одной из характерных особенностей украинского голода стало то, что его основными жертвами стали дети и люди пожилого возраста. Как видно из приведенных выше материалов, уезжавшие в города крестьяне в массовом порядке бросали малолетних детей на произвол судьбы не только в селах, а на вокзалах и улицах городов. Конечно, власти не могли оставить проблему детской беспризорности вне внимания. И уже в конце февраля в Днепропетровской, Киевской и других областях стали разворачиваться «питательные пункты и сеть детских яслей».

В постановлении ЦК КП(б)У от 31 марта требовалось: «Обязать Наркомздрав взять на себя дело организации питания детей, госпитализации, медпомощи как детей, так и взрослых в тяжелых районах Киевщины. Для этой цели выделить из средств НКздрава и Красного Креста необходимые дополнительные суммы. Командировать в Киевскую область т. Хармадарьяна с группой работников НКздрава и Украинского Красного Креста. Предложить Украинскому Красному Кресту изыскать дополнительные ресурсы для питания детей в тяжелых районах Киевской области».

Для борьбы с эпидемиями 2 апреля Наркомздрав откомандировал в села области специальную бригаду во главе с заместителем наркома здравоохранения Хармадарьяном в составе 80 врачей, 100 человек среднего медперсонала. На 2 июня для обеспечения медицинской помощью в пострадавших селах области в Киеве было мобилизовано 471 врачей и студентов-медиков последнего курса. К лету количество беспризорных детей в детских домах республики достигло 90 тысяч. В то же время многие документы повсеместно констатируют «бездушное отношение населения и даже руководителей местных органов власти как к голодающим, так и к умершим». Впрочем, это слабо сказано. Основная масса жителей села не только не помогала голодавшим, а с обостренной жестокостью отторгала их. Отмечались случаи убийства голодных людей.

Но особой чертой голода на Украине стало значительное число случаев «трупоедства и людоедства». Так, секретарь Рубежанского РК(б)У т. Варшавский докладывал в обком партии: «Колхозник… Криконенко Мефодий зарезал своего сына 6 лет и вместе с женой в течение 4 дней варили и ели. В селе Росоховатом Марковского района Руденко Федор имел семью из 5 человек, из них трое детей. Его жена Марина под принуждением мужа зарезала двух детей, которые были ими и съедены».

Употребление в пищу котов, собак, трупоедство и даже каннибализм стали в республике массовым явлением. Известен вообще потрясающий факт. В Полтаве «была обнаружена подпольная фабрика, перерабатывавшая людей на котлеты…» Вряд ли такая деградация человеческого сознания объясняется национальными особенностями. Скорее всего, украинцы, привыкшие к постоянному потреблению мяса, особенно тяжело переносили его отсутствие. Кстати сказать и то, что украинское голодание характерно не истощением, а опуханием, свидетельствующим о недостатке белковой пищи.

В возникших трудностях с продовольствием своеобразный эгоизм проявили и колхозы, имевшие достаточные хлебные запасы. Напуганные голодом, колхозники не желали вывозить хлебные продукты на продажу. В отчете в ЦК РКИ за март 1933 г. «О состоянии колхозной торговли в Рокитнинском районе» (Киевская обл.) указывалось:

«В районе практически отсутствует колхозная торговля. А на базаре цены непомерно высокие: пуд муки стоит 220–250 рублей, молоко – 2 руб. за бутылку, картошка – 60–70 руб. за пуд, яйца – 12–14 руб. за десяток, масло и сало – 23–24 руб. за фунт. Кроме того, на рынках продавались котлеты из собачьего мяса и холодец из котов».

17 апреля 1933 г. в докладной записке ЦКК НК-РКИ сообщал в Совнарком СССР, что на Украине в колхозной торговле принимало участие только 32 % всех колхозов. Колхозами, колхозниками и единоличниками за 1932 г. по Украине было реализовано продукции на 100 млн руб., «в основном молочных продуктов, овощей и мяса. На базарах сейчас наблюдаются случаи торговли спекулянтами горячими блюдами из дохлой конины и собачьего мяса». В начале апреля в городах была возобновлена свободная торговля хлебом по повышенным ценам, которая рассматривалась как дополнительный канал снабжения рабочих и служащих (наряду с карточной системой). 10 апреля появилось постановление Киевского обкома, регулировавшее порядок коммерческой торговли.

Это вызвало всплеск спекуляции. В сообщении РАТАУ от 30 апреля 1933 г. о положении в Киеве указывалось: «В город крестьяне прибывают за хлебом пешком, верхом, на подводах, по железной дороге, лодками и пароходами. Как характерный прием, отмечена перевозка закупленного хлеба в гробах на подводах; за центнер ржаного хлеба платят до 900 руб. Хлеб, закупленный в городе по коммерческой цене 2 руб. 50 коп. за кило, продается в селах по 10–11 руб. 25 коп. за кило. Многие из перекупщиков обменивают печеный хлеб на молочные продукты по эквиваленту: 1 кг хлеба за 2–3 бутылки молока и т. д.».

Впрочем, спекулянты правили бал по всей стране. На июльском (1934 г.) пленуме ЦК было признано «существование в стране 5 млн спекулянтов».

Сталин сразу отреагировал на сообщения о хлебных затруднениях. Уже 18 февраля 1933 года было принято постановление о помощи районам, испытывавшим хлебные затруднения. 20 февраля в телеграмме Сталину Косиор, Постышев и Чубарь запросили «дополнительную помощь колхозам, главным образом на продовольствие всего 3 млн пудов… Также необходимо оказать помощь фуражом в объеме 1,8 млн пудов… Кроме того, необходимо предоставить помощь единоличникам на посев. Всего просим отпустить… для оказания помощи колхозам и единоличникам в размере 6 800 тыс. пудов».

И 25 февраля газета «Правда» опубликовала Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР о выделении семенной ссуды: для УССР 20 300 000 пудов (320 000 тонн) и 15 300 000 пудов (240 000 тонн) для Северо-Кавказского края[37].

Но для читателя, воспитанного на инсинуациях националистических проходимцев и интеллигентов, следует пояснить, что понятие «закрома Родины» не означает, что зерно, собранное по государственным заготовкам, вывозилось в Москву. Все зерно госзапасов оставалось в тех республиках, в которых оно и было собрано. И не потому, что в Кремле не было элеваторов, а в силу элементарной хозяйственной логики.

На Украине оставалось и зерно резерва ЦК КП(б)У и 11 марта из этого запаса было выделено 140 тыс. пудов: Киевской области – 80 тыс., Донецкой – 40 тыс.; МАССР – 20 тыс. А 13 марта распределено 40 291 пуд. муки (Киевская – 27 472, Винницкая – 9157, Харьковская и МАССР по – 1831 пудов). В постановлении «О продовольственной помощи» указывалось:

«ЦК ВКП(б) особо обращает внимание обкомов на необходимость оказания помощи в первую очередь детскому населению. Для этой цели создать особый централизованный фонд. Выделив в первую очередь 700 тонн муки (500 тонн за счет невыкупленных грузов, 200 тонн за счет экономии в хлебопекарнях), 170 тонн сахара (150 тонн за счет Наркомснаба, 20 тонн за счет невыкупленных грузов), 100 000 банок консервов (за счет нераспределенного резерва Наркомснаба), 50 тонн круп и 500 пудов подсолнечного масла, изъяв его из Укрмлина.<…>

Обязать ЦК УЧХ (Украинского Красного Креста) на период март – июнь включительно развернуть сеть детских площадок с пропускной способностью 50 тыс. детей в день с полным обеспечением детей питанием. Всю эту питательную сеть развернуть в течение 10 дней.

Обязать общество «Друзья детей» через Красный Крест взять на себя питание 10 тысяч детей. С целью улучшения снабжения рабочих предприятий, снабжаемых по второму и третьему спискам… Признать необходимым, чтобы обкомы, Наркомснаб и Вукоопспилка взяли под особое наблюдение снабжение этих городов».

Любопытно, что и Генеральный секретарь ЦК КП(б)У Косиор тоже объяснял причину голода «плохим хозяйничаньем». В его докладной записке для ЦК ВКП(б) от 15 марта говорилось: «Поражены районы с наиболее разложенными колхозами и плохим ведением хозяйств. Основная часть голодающих это те, кто совсем не имел или имел очень мало трудодней, в особенности из числа многосемейных, а также единоличники.

В особенности тяжело положение так называемых «возвращенцев», то есть тех, кто подчас вместе с семьями где-то бродил все время, а теперь в значительных количествах возвращается обратно в свои села и колхозы… Но солидную часть голодающих представляют также колхозники, хотя и выработавшие много трудодней, но получившие на руки очень мало хлеба. <…>

Основная причина голода – плохое хозяйничанье и недопустимое отношение к общественному добру (потери, воровство и растрата хлеба)… Ибо в большинстве голодающих районов хлеба по заготовкам было взято ничтожное количество и сказать, что «хлеб забрали», никак невозможно. <…>

Почему голодают в Киевской области, где хлебозаготовок мы в этих основных районах почти не брали. В этих районах был весной большой недосев яровых, была большая гибель озимых, а то, что собрали – проели на общественном питании, кто сколько хотел, а также растащили те, кто не работал. <…>

Тяжелое положение создалось в мелких городах на существующих там предприятиях. Это предприятия преимущественно третьего списка и фактически их не снабжали, так как их снабжение падало на ту часть мерчука, который не поступал. В результате имеются случаи опухания среди рабочих и вообще создалось очень тяжелое положение. Уже второй месяц как некоторым городам (Зиновьевск, Бердичев, Житомир и др.) мы стали оказывать помощь за счет наших местных ресурсов, за счет усиления самозаготовок и т. д.».

Выполняя директиву ЦК ВКП(б) об обеспечении продуктами городов, снабжаемых по второму и третьему спискам, руководство Украины, в свою очередь, обязало СНК:

а) Дополнительно к выделяемым областями централизованным фондам снабжения выделить из фонда, находящегося в распоряжении ЦК КП(б)У, хлеб, заготовленный после 1.II, для снабжения хлебом рабочих и служащих предприятий этих городов – 735 тонн (в муке) на март месяц… б) Выделить дополнительно для рабочих этих городов сверх плана 500 тонн кондитерских изделий. в) Утвердить постановление ВУСПС о выделении из суммы соцстраха 600 тыс. рублей на улучшение диетпитания рабочих этих городов. г) Поручить т. Чувырину представить в однодневный срок проект распределения по улучшению общественного питания в размере 6 млн рублей».

Реагируя на просьбы руководства Украины, 18 марта ЦК ВКП(б) выделил 6 млн пудов продпомощи непосредственно Киевской области. А 20 марта вышло постановление ЦК ВКП(б) об улучшении снабжения городского населения, в котором указывалось: 1.Начиная с апреля уменьшить на 14 тыс. т зачет хлеба из гарнцевого сбора в план снабжения Украины, доведя до 10 тыс. т в месяц вместо 24 тыс. т в марте.

2. Обязать ЦК КП(б)У дополнительный фонд хлеба из централизованных источников в количестве 14 тыс. т в месяц обратить на улучшение снабжения студентов и мелких городов, а также мелких предприятий в крупных городах, в первую очередь в г. Киеве.

25—27 марта из фонда хлебозаготовок после 1 февраля было распределено 322 202 пуда. Однако на местах предоставляемая помощь не доходила до нуждавшихся.

Так, 27 марта Одесский обком КП(б)У указал руководителям райкомов: «В ряде районов отпущенная продссуда несвоевременно вывозится с элеваторов, продолжается использование продссуды не по прямому назначению. Имея в виду наблюдающиеся случаи использования продссуды, отпускаемой на детпитание, на ряд других целей… категорически запрещаем использование ссуды по детпитанию на какие бы то ни было другие нужды».

Москва увеличивала помощь Украине и в проведении посевной. 5 апреля вышло постановление ЦК ВКП(б), в котором указывалось: «а) Дополнительно к ранее отпущенной семссуде отпустить Украине для колхозов: зерновых культур 240 тыс. пудов и подсолнуха 30 тыс. Ввиду наличия значительных излишков семян подсолнуха в колхозах Харьковской, Одесской, Черниговской, Винницкой областей – обязать ЦК КП(б)У развернуть через «Закупхлеб» закупку имеющегося в колхозах этих областей излишков подсолнуха».

8 апреля по телеграмме секретаря ЦК ВКП(б) Постышева была разрешена продажа харьковским рабочим по 5 фунтов белой муки на семью, а из запасов коммерческого фонда была начата «коммерческая» торговля хлебом в Харькове и Киеве. Для УССР выделяется еще 5200 тонн семенной ссуды (кукуруза, просо, бобовые) из фонда Комитета Резервов СССР. 16 апреля постановлением ЦК ВКП(б) выделяется еще «1 175 470 пудов семенной ссуды (гречка, просо, кукуруза) для колхозов, совхозов и единоличников».

Для проведения посевной 26 апреля Постановлением СНК СССР УССР выделяется «дополнительная продовольственная и фуражная помощь: 850 тысяч пудов ржи, и дополнительно 100 тыс. пудов Киевской области. 2) 350 тысяч пудов продовольственной помощи для Одесской и Донецкой (по 100 тыс. пуд) и Винницкой (150 тыс. пуд). 3) фуражная помощь 1800 тыс. пудов овса (перемещаемых из Западной области РСФСР)».

Помощь детям оказывали и общественные организации страны. На 26 апреля Всесоюзный Ленинский фонд для помощи украинским детям выделил 1 млн 300 тыс. рублей, а ВУКОПРОМСТРАХКАСА – 2 млн 350 тыс. рублей. ЦК Украинского Красного Креста на развертывание детских учреждений отпустил: 90 т муки, 15 т крупы, 60 т рыбы, 22 т сахара, 3 т рыбьего жира и 6 т детской муки.

Как свидетельствует сама хронология датировки документов, пик продовольственной помощи Украине со стороны руководства страны пришелся на май – июнь. По распоряжению Сталина на Украину выехал с чрезвычайными полномочиями нарком торговли Микоян. И уже к началу мая наркомом было дополнительно «занаряжено для городов 744 т муки, 200 т крупы, 130 т сахара, 600 т. кондизделий, 30 т раст. масла и 255 т макарон». Для детских домов Наркомпроса и Наркомздрава 6 мая было выделено дополнительно: на май, июнь и июль – 4 млн 150 тыс. рублей. На организацию «стационарного содержания нуждающихся в помощи колхозников и единоличников – 1 млн 500 тыс. руб.».

Сталин занимался вопросами помощи Украине с тем же вниманием, с каким он помогал голодающей Москве в 1918 году. 23 мая постановлением ЦК ВКП(б) «из союзных ресурсов снабжения» 300 тонн муки было отпущено Днепропетровской области. 28 мая, дополнительно «к ранее отпущенной продовольственной помощи колхозам», ЦК выделило: Одесской и Днепропетровской областям по 300 тыс. пудов ржи и 100 тыс. – Донецкой.

30 мая решением ЦК ВКП(б) из фонда Комитета Резервов Сталин предписал отпуск УССР дополнительной продпомощи в размере 500 тыс. пудов ржи: по 135 тыс. – Винницкой и Киевской областям, 200 тыс. – Харькову и 30 тыс. – Чернигову.

1 июня в постановлении ЦК КП(б)У указывалось: «В дополнение к решению ЦК от 4 мая 1933 г. по борьбе с беспризорностью… установить на июнь месяц 90 тыс. детских пайков. Для этой цели выделить: Мука 720 т, Крупа 135 т, Сахар 10 т, Кондизделия 50 т (карамель вместо сахара), Растительное масло 36 т, Суховощей 24 т, Консервов 100 тыс. банок, Тюльки 100 т».

13 июня ЦК ВКП(б) принял постановление «Об отпуске УССР дополнительной продпомощи в размере 900 тыс. пудов ржи». Одесской и Днепропетровской областям – по 150 тыс. пудов, Харьковской, Винницкой и Киевской – по 180 тыс., Черниговской – 40 тыс. и МАССР – 20 тыс. С началом уборочной к середине июня продовольственные трудности прекратились в южных регионах УССР, а к началу июля и в северных.

Таким образом, в трудный период Украина не была брошена руководством страны на произвол судьбы. Еще 25 февраля 1933 г. специальным постановлением Совнаркома СССР из государственных резервов в качестве продовольственной помощи республике было выделено 3 млн пудов зерна. Кроме того, до конца апреля 1933 г. в республику было направлено 22,9 млн пудов семенного зерна, 6,3 млн пудов фуражного и 4,7 млн продовольственного зерна в качестве займа и 400 тысяч пудов в качестве продовольственной помощи.

Обратим внимание и на то, что из 1,1 миллиона тонн продовольственной, семенной и фуражной помощи, предоставленной в первой половине 1933 г. всему сельскому хозяйству СССР, 576 400 тонн было направлено именно в УССР, что было в 7,5 раз больше, чем в 1932 году (65,6 тыс. тонн).

Только в Донецкую область «в 1933 году по железной дороге было завезено 1 263 тысячи тонн зерна, примерно по 300 килограмм в год на человека, 62 тысячи тонн мяса и 73 тысячи тонн рыбы – огромные цифры для того голодного времени».

Помимо этого, из стратегических резервов Украинского военного округа республика получила 700 тонн муки, 170 тонн сахара, 100 000 банок различных консервов, 500 пудов масла и другой продукции. Уже в феврале 1933 года государством был создан специальный продовольственный фонд, взявший на себя заботу о питании 600 тысяч детей различного возраста. А 1 июля специальным постановлением ЦК КП(б)У были установлены около 90 тысяч детских пайков для обеспечения беспризорных детей, находящихся в детских домах.

В 1933 году в числе продовольственной помощи Украина получила из госрезерва только хлеба 576,4 тыс. тонн. Но если в Киеве и Харькове на улицах умирали люди, то куда ушла эта помощь? Почему она не спасла голодающих? Кто съел ту «тарелку супа», которая могла бы помочь бедным и нищим, умиравшим на улицах украинских городов и сел? Впрочем, обратим внимание и на такую сторону. Из-за невыполнения плана хлебозаготовок Украина недодала народу страны от урожая 1932 года 195 млн 640 тыс. пудов хлеба. И неважно, разворовали ли это зерно украинские крестьяне или потеряли на полях из-за разгильдяйства и безалаберности.

Но именно невыполнение плана хлебозаготовок украинцами стало основной причиной голода, возникшего в 33-м году в других регионах страны. В Поволжье, на Северном Кавказе, в Казахстане, где действительно сложились неблагоприятные погодные условия. Более того, отдав хлеб из госрезерва в помощь украинцам, правительство фактически недодало его пострадавшим. То есть, в конечном счете, именно по вине украинцев голодало население других регионов страны.

Продовольственная, семенная и фуражная помощь колхозам УССР от ЦК ВКП(б) и союзного правительства

Однако, спекулируя на извращении исторического прошлого, «померанчовые национал-патриоты» приводят невероятные цифры. Так, некий Е. Рудницкий утверждает, что на Украине якобы умерло от голода в городах 800 тыс. детей, а украинская НАН сообщает о 594 тысячах «смертей» детей в деревне. Выходит, что власти УССР совместно с крестьянством уничтожили 1 млн 394 тыс. детей. Те же источники сообщают и о «гибели» 504 тысяч людей пожилого возраста.

Такого уровня смертности не было даже в блокадном Ленинграде, почти три года отрезанном от «большой земли».

Однако, даже при наличии на Украине «каннибализма и трупоедства», трудно допустить, что от голода украинцы могли съесть детей в количестве, превышавшем число беспризорных в детских домах. Основная логика «украиномора» строится на спекуляции убыли населения республики в промежутке между переписями 1926–1939 гг. Поэтому сошлемся на статистику.

Приведя эту таблицу, украинские «исследователи» пишут: «Если бы в Украине не было потерь населения, которые стали следствием спланированных властью мероприятий, прежде всего, безусловно, Голодомора, а также политических репрессий, массовых выселений и т. д., и предполагая, что прирост населения на нашей земле с 1926 года до 1939 года равнялся 16 %, как в среднем по СССР, то количество населения Украины в 1939 году составляло бы около 36,186 млн человек, а не 28,111 млн, как зафиксировано в переписи 1939 года».

Согласимся с логикой утверждения о 16 %. Примем его за эталон, но проверим вывод на «вшивость». Итак, в 1926 г. при численности граждан СССР 147,028 млн чел., в России было 77,791, на Украине 31,195 млн чел., а в остальных республиках жило 38,042 млн чел. Следовательно, при пропорциональном росте на 16 %, количество жителей в 1939 г. должно было увеличиться: в России лишь на 12,44 млн чел., на Украине на 4,99 млн чел. и в других республиках – на 6,08 млн чел. То есть без Украины прирост населения в России и других республиках должен был составить 18,52 млн чел.

При вычитании этого количества из общего прироста населения страны к 1939 году в 23,529 млн чел. получаем остаток 5,009 млн чел. Он превышает возможный 16-процентный прирост численности украинцев в 4,99 млн. С другой стороны, если из прироста населения России в 1939 г. вычесть те же 18,52 млн чел., то полученная цифра в 3,28 млн чел. фактически соответствует «потере» Украиной 3,084 млн чел. населения.

Таким образом, как ни крути, а получается, что свыше 5 миллионов человек выехали из Украины в Россию. Поэтому посоветуем украинцам не истерично причитать, сочиняя бред о «голодоморе», а хотя бы научиться считать. Среди уехавших были и евреи. Так, уже в 1933 году в Москве проживало 241,7 тысячи евреев, а по переписи 1939 г. более 200 тыс. – в Ленинграде. Они приехали в российские столицы не из Сибири, а из Украины и входившей в ее состав Молдавии. Записывать выехавших из Украины людей в число жертв «голода» по меньшей мере цинично.

Характерно, что в 1932 г. перевозки пассажиров по УССР железнодорожным транспортом составили 212,2 млн чел., водным 10,0; в 1933 году соответственно – 193,0 и 7,3 млн чел. Но по данным докладной записки ОГПУ, с 22 января по 22 апреля 1933 г. по УССР было задержано только 37 924 человека, а возвращено 34 433. Оказалось, что всех не догонишь…

Следуя известной речевке «чемодан – вокзал», украинцы устремились в поисках новой жизни. Но каким образом можно объяснить тот факт, что за время «незалежности» украинцев стало на 5 миллионов меньше? Ежегодно население сокращается на 400 тысяч человек. Может быть, на Украине до сих пор «едят людей»?

Поэтому утверждения о якобы «Великом голоде», унесшем в 1933 году миллионы людей, не более чем миф демократов и украинских националистов. Как пишет А. Мартиросян: «Архивные данные – ГАРФ.Ф.9479. Оп. 1. Д. 89, Л. 205–216 – свидетельствуют, что в 1932 году на Украине умерло 668 тысяч человек, в 1933 году – 1 миллион 309 тысяч человек». Но стало ли это увеличение смертности на 600 с лишним тысяч следствием «недоедания»? В этой статистике и естественная смерть и жертвы охвативших республику эпидемий инфекционных заболеваний.

И все-таки коллективизация принесла свои плоды, с ее окончанием голод в стране прекратился. Как упоминалось выше, в начале января 1933 г. в Москве состоялся Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). В резолюциях пленума отмечено, что в ходе коллективизации «разгромлено кулачество, подорваны корни капитализма в сельском хозяйстве… решена историческая задача перевода мелкого, индивидуального раздробленного хозяйства на рельсы крупного земледелия, и СССР из страны мелкокрестьянской превратился в страну самого крупного земледелия».

В январе 1933 г. на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б) была констатирована ликвидация кулачества и победа социалистических отношений в деревне. Однако Сталин учел недостатки, выявившиеся в ходе коллективизации, и для наведения порядка предпринял решительные меры. Накануне Постановление ЦК ВКП(б) от 10 декабря 1932 г. объявило о начале чистки партии. Она началась с учреждений и организаций системы Наркомзема СССР.

Наиболее действенными, в условиях кризиса, стали меры по прямому партийному руководству аграрным сектором. Пленум принял постановление о создании политотделов в совхозах и МТС, а с 15 по 19 января 1933 г. в Москве прошел 1-й Всесоюзный съезд колхозников-ударников. События 1932 года показали, что закупка у колхозов хлеба на основе контрактов оказалась непригодной. Поэтому в день завершения съезда СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли закон «Об обязательной поставке зерна государству колхозами и единоличными хозяйствами».

В соответствии с ним размеры сдачи зерна устанавливались с гектара посевов, а остальное – оставалось в полном распоряжении хозяйств. Теперь каждое хозяйство точно знало, какое количество зерна оно обязано продать государству еще до начала весеннего сева. Органом приемки, хранения и распределения хлеба стало «Заготзерно». 30 января вышло постановление «Об укреплении колхозов». Одновременно Сталин сменил руководство Харьковского и Днепропетровского обкомов Украины. Вторым секретарем ЦК КП(б)У и секретарем Харьковского обкома был назначен член Политбюро ЦК ВКП(б) Постышев.

Конечно, правительство не могло допустить массового бегства крестьян в города. В начале марта ОГПУ сообщило, что только за один месяц 219 416 человек были задержаны при попытке уехать из деревень. 186 588 человек были возвращены на места проживания, многие арестованы и осуждены. В апреле ОГПУ провело массовые облавы и высылку «деклассированных элементов» из Москвы и Ленинграда. Подобные акции были проведены в Киеве и Харькове.

Однако принимать «беглецов» назад местные власти не желали. Поэтому в ЦК и СНК посыпались «требования… на немедленное выселение из областей и краев около ста тысяч семей». И Сталину вновь, как и в 1930 году, пришлось останавливать крайний радикализм партийных и государственных чиновников. С целью воспрепятствования произволу местных властей ЦК ВКП(б) и СНК СССР разослали на места Инструкцию от 8 мая 1933 г. № П-6028 «О прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне».

В ней указывалось, что массовые беспорядочные аресты в деревне осуществлялись «не только в отношении кулаков, но и единоличников и части колхозников»: «Арестовывают председатели колхозов и члены правлений колхозов. Арестовывают председатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и краевые уполномоченные. Арестовывают все, кому только не лень и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать.

Неудивительно, что при таком разгуле… и органы ОГПУ, и особенно милиция, теряют чувство меры и зачастую производят аресты без всякого основания, действуя по правилу: «сначала арестовать, а потом разобраться».

В документе требовалось: «1. Воспретить производство арестов лицами, на то не уполномоченными по закону, председателями РИК, районными и краевыми уполномоченными, председателями сельсоветов, председателями колхозов и колхозных объединений, секретарями ячеек и пр. Аресты могут быть производимы только органами прокуратуры, ОГПУ или начальниками милиции…

2. Запретить органам прокуратуры, ОГПУ и милиции применять в качестве меры пресечения заключение под стражу до суда за маловажные преступления».

Одновременно руководство страны установило, «что максимальное количество лиц, могущих содержаться под стражей в местах заключений… кроме лагерей и колоний, не должно превышать 400 тысяч человек на весь Союз ССР».

В связи с этим предписывалось: «ОГПУ, НКЮ союзных республик и прокуратуре СССР немедленно приступить к разгрузке мест заключения и довести в двухмесячный срок общее число лишенных свободы с 800 тысяч фактически заключенных ныне до 400 тысяч. Ответственность за точное выполнение этого постановления возложить на прокуратуру СССР…

5. В отношении осужденных провести следующие мероприятия:

а) Всем осужденным по суду до 3 лет заменить лишение свободы принудительными работами до 1 года, а остальной срок считать условным.

б) Осужденных на срок от 3 до 5 лет включительно направить в трудовые поселки ОГПУ.

в) Осужденных на срок свыше 5 лет направить в лагеря ОГПУ.

6. Кулаки, осужденные на срок от 3 до 5 лет включительно, подлежат направлению в трудовые поселки вместе с находящимися на их иждивении лицами».

В результате названных предписаний в течение семи месяцев были лишены судимости и восстановлены в правах почти восемьсот тысяч человек. Прокурор РСФСР А.Я. Вышинский, выступивший в газете «Правда» со статьей, резко осуждающей перегибы «в случаях маловажных хищений, не представляющих… какой бы то ни было социальной опасности», писал, что они «квалифицированы Коллегией НКЮ как результаты влияния классово-враждебных людей, как внутри, так и вне аппарата органов юстиции…»

Своеобразный итог противоречий Сталин подвел 5 июня 1933 года. В письме Шолохову, жаловавшемуся на произвол властей в Вешенском районе, он писал: «Дело в том, что Ваши письма производят несколько однобокое впечатление. Об этом я хочу написать вам несколько слов.

Я поблагодарил вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей партийно-советской работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела. Чтобы не ошибиться в политике (ваши письма не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь увидеть и другую сторону.

А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих и Красную Армию без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), – этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с советской властью… Войну на измор, тов. Шолохов…

Конечно, это обстоятельство ни в какой мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали. Ну, всего хорошего и жму Вашу руку».

Реорганизация руководства сельским хозяйством прошла и на Украине. Всего до октября 1933 г. по УССР «на руководящую работу в районы было направлено 1340 новых руководителей. За это же время было заменено 237 секретарей райпарткомов, 249 глав райисполкомов, 158 глав районных контрольных комиссий… На Украине организовано 643 политотделов МТС и 203 политотдела совхозов, куда было направлено 3000 руководящих работников». Более 10 тысяч «проверенных большевиков» было направлено в колхозы и в первичные парторганизации в районах.

Одним их первых шагов стало установление жесткого контроля ГПУ за наличными семенными фондами в колхозах и совхозах. Были ликвидированы сохранившиеся еще с Гражданской войны в УССР комбеды – комнезамы, члены которых – по отчетам ГПУ УССР, весьма «преуспели» в «левацких перегибах» заготовительных кампаний 1931–1932 гг. За «нарушение партийной дисциплины» и как «разложившиеся элементы» в УССР было «вычищено» более 27 тысяч членов и кандидатов компартии.

Обратим внимание, что в 1937–1938 гг. подавляющее большинство руководителей, проявивших крайний радикализм при проведении коллективизации, будет репрессировано. Фактически под карающую руку Фемиды попадет тот слой партийных функционеров, который, начиная с 20-х годов, проявил в классовой борьбе агрессивную жестокость. В числе расстрелянных окажется и «коротышка в прекрасно отутюженном костюме, с бритой до блеска, большой круглой головой – Станислав Косиор».

Предпринятые жесткие меры дали результаты. В 1933 г. в стране было заготовлено 898 млн ц. хлеба; на 23,1 % больше, чем в 32-м. Валовая продукция хлеба в стране увеличилась на 200 млн ц., и 80 % зерна сдали государству колхозы; 9,2 совхозы и 10,7 единоличники. Причем пшеницы было заготовлено на 52,4 % больше, чем в 1932 г. Итак, прошедшая по стране «антикулацкая война» завершилась в 1933 году победой коллективизации.

В 1937 г. страна заготовила 1 млрд. 800 млн пудов хлеба. То был рекордный урожай. С учетом хлебозаготовок на основе госзакупок (около 220 млн пудов) он составил 2 млрд. пудов. С этого года каждый отдельный колхозник и единоличник имел возможность продавать зерно немедленно после выполнения своих обязательств перед государством. И, как бы ни сложно проходила коллективизация, как бы ни остры были возникшие в ее ходе противоречия – она была объективно необходима. Сталин своевременно решил проблему продовольственной безопасности. Без осуществления такой реформы страна не смогла бы выиграть в Великой Отечественной войне. Поэтому напомним, что именно в начале 1933 г. к власти в Германии пришел Гитлер.

Накануне этого события в январе 1933 года на пленуме ЦК ВКП(б) Сталин торжественно заявил, что первая пятилетка выполнена досрочно – за 4 года и 3 месяца. Первая пятилетка стала значительным шагом в реализации курса на индустриализацию. Капитальные вложения (инвестиции) главным образом в новое промышленное строительство составили 8,8 млрд. рублей. Тяжелая промышленность, оснащенная современной техникой, была создана, технико-экономическая независимость от Запада и обороноспособность Советского государства во многом обеспечены.

Глава 5

Дело об ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

Предвоенная программа Сталина стала образцом решения «триединой задачи по коренному переустройству общества». Ее составными частями стали индустриализация, коллективизация сельского хозяйства и культурная революция. Совершив стремительный рывок вперед, СССР превратился в ведущую индустриальную державу, располагавшую практически всеми необходимыми отраслями производства и поэтому независимую от Запада. Одной из глупостей историографии хрущевского периода было утверждение, что Сталин якобы не доверял старым специалистам. Историки не могли сообразить, что специалистов в стране фактически не было. Уже с началом Первой мировой войны российская наука стала деградировать. Последовавшие катаклизмы Гражданской войны только усугубили проблему. Часть технических интеллигентов бежала за границу, другая – безнадежно отстала в развитии.

Сталин как никто понимал неспособность отечественной интеллигенции обеспечить решение вопросов индустриализации. Еще в речи на съезде комсомола в мае 1928 года, в связи с Шахтинским делом, он пояснял: «Конечно, у нас есть старые специалисты по строительству промышленности. Но, во-первых, их мало у нас, во-вторых, не все они хотят строить новую промышленность, в-третьих, многие из них не понимают новых задач строительства, в-четвертых, значительная часть из них уже состарилась и выходит в тираж. Чтобы двинуть дело вперед, надо создать новые кадры специалистов из людей рабочего класса, из коммунистов и комсомольцев».

Определяя цели своей политики, Сталин говорил: «Индустриализация имеет своей задачей не только то, чтобы вести наше народное хозяйство в целом к увеличению в нем доли промышленности, но она имеет еще ту задачу, чтобы в этом развитии обеспечить за нашей страной, окруженной капиталистическими государствами, хозяйственную самостоятельность, уберечь ее от превращения в придаток мирового капитализма. Не может страна диктатуры пролетариата, находящаяся в капиталистическом окружении, остаться хозяйственно самостоятельной, если она сама не производит… орудий и средств производства».

Величие Сталина, как вождя и организатора, состоит в том, что, создавая мощную современную промышленную экономику, он в полной мере использовал научный и технический потенциал именно развитых западных стран. Конечно, на индустриализацию требовались средства, и уже в 1927 году был выпущен первый индустриальный займ, но даже такая мера не могла обеспечить финансирование в полном объеме. Поэтому для нужд индустриализации и оплаты заграничных счетов снимались и переплавлялись бронзовые колокола церквей и золото с куполов храмов; на продажу пошла часть художественных произведений из музеев.

Однако стенания по этому поводу интеллигенции не стоят выеденного яйца, ибо доля проданных холстов и поделок ювелиров была незначительна. Впрочем, ценность этих предметов чисто условная. К слову сказать, что миллиарды людей за свою жизнь никогда не посещали музеи, и еще более – не увидят «богатств», скопидомски хранящихся в частных коллекциях. Даже в том случае, если подобно Атлантиде погибнут все мировые «шедевры», человечество не прекратит развития, но если исчезнут плоды научной и инженерной мысли – оно действительно вернется в каменный век.

К тому же не старые предметы из хранилищ и музеев обеспечили финансирование индустриализации. Валютой становился лес, меха, пушнина, но, как и в современной России, главной была нефть. Еще в 1921 году компания «Standard Oil Co» построила в СССР нефтеперерабатывающий завод, а в 1928 году она же запустила керосиновый завод. Весной этого же года было объявлено о заключении различных контрактов с американскими компаниями «Standard Oil Company of New York» и «Vacuum Oil Company» на ежегодную закупку советских нефтепродуктов на общую сумму 10 млн долларов. В 1930 г. американские установки для крекинга нефти системы «Jenkins» начали работать в Батуми. 15 крекинг-установок с 1930 по 1932 г. поставила американская компания «Winkler-Koch».

С 1917 по 1930 г. в Советском Союзе было построено 19 нефтеперерабатывающих заводов, и только на одном из них стояло советское оборудование. Причем на экспорт в 1928–1929 гг. отправлялось 88 % всего производимого в СССР топлива. После начала «холодной войны» советские историки не афишировали тот факт, что ядро советского военно-промышленного комплекса первых пятилеток было спроектировано и оснащено оборудованием при непосредственном участии инженеров американских фирм. Сталин в полной мере использовал потенциал предприимчивых акул США, и в те годы не было секретом, что еще к началу 1-й пятилетки СССР начали кредитовать финансовые учреждения Уолл-стрита.

Так, в 1927 году компания «Kuhn, Loeb and Co» предоставила заем для Советского Союза в размере 65 млн долларов. В 1928 году советские облигации в США начал продавать национальный банк «Rockefeller’s Chase National Bank». Из 788 основных объектов индустрии, построенных в СССР в 1926–1927 гг., по разным данным, от 521 до 571, сооружалось при участии американцев. К примеру, металлоконструкции для доменных печей Магнитогорска, включая восемь самых больших печей, спроектировала и поставила американская корпорация «Clearing Mach Corp». Соглашение между «Radio Corporation of America» и Советским электротехническим трестом обеспечило возможность обмена патентами и информацией в сфере радиотехники и технической помощи со стороны «Radio Corporation of America».

Серьезные соглашения с американскими предпринимателями советские тресты заключили в 1928 году. Важнейшим из них было соглашение между «General Electric» и торговой корпорацией «Амторг». В соответствии с договором «Амторгу» предоставлялся долгосрочный кредит на период в 6 лет для покупки электрического оборудования на общую сумму 26 млн долларов США. Для сопровождения контрактов «General Electric» создала в Москве техническое бюро. Именно эта фирма поставила первые пять электрогенераторов для Днепрогэса, установку которых производили американские инженеры.

31 мая 1929 года Генри Форд и корпорация «Ford Corporation» подписали контракт, позволяющий Советскому Союзу строить в Нижнем Новгороде автомобили «ГАЗ-А» и грузовики «ГАЗ-АА». Строительством завода руководили американские инженеры корпорации Форда, которая поставила и большую часть оборудования. Помощь в строительстве двух с половиной тонных грузовиков «АМО-3» предоставляла компания «Austin», Кливленд, штат Огайо.

Грузовики «ЗИС-5» и «ЗИС-6» были копиями американских фирмы «Autocar». В 1932 году компания «Holley Carburetors Co» из Детройта, штат Мичиган, построила в Самаре карбюраторный, моторный завод. Поэтому во время войны 34 % всех грузовиков, производимых заводом № 1 им. Молотова в Горьком, и грузовики «ГАЗ-М» были точной копией грузовиков «Ford» образца 1934 года. По проекту завода «Seiberling» в Акроне из штата Огайо был построен Ярославский завод автопокрышек.

В ходе первой пятилетки сооружено 1500 промышленных предприятий, включая авиационный, тракторные и автомобильные заводы. Так, под руководством фирмы «Кадлер» из Детройта были построены тракторный и танковый заводы. Их строительством руководили инженеры из США и Великобритании. В строительстве советских тракторных заводов принимали участие 80 американских компаний. Конечно, американская помощь была не бескорыстна. Сталинская индустриализация совпала по времени с мировым финансовым кризисом, обрушившим в 1929 году финансовые биржи Нью-Йорка. И выполнение советских заказов стало выходом из тяжелого положения не только для иностранных фирм, но и для их персонала. Только в 1930 году в СССР работало 4,5 тысячи зарубежных рабочих, техников и инженеров, курировавших строительство, монтаж оборудования.

В 1931 году СССР являлся самым крупным покупателем машин на мировом рынке. Страна приобрела больше половины германского, английского и третью часть американского экспорта станков. В годы мирового кризиса многие иностранные фирмы существовали только благодаря советским заказам. Иностранным оборудованием были оснащены автомобильный завод в Нижнем Новгороде, тракторный гигант в Сталинграде, азотнотуковый комбинат в Березниках, Ново-Краматорский завод тяжелого машиностроения и ряд других крупных предприятий. На любой большой стройке можно было увидеть американские грузовики и тракторы. В 1929–1932 годах было закуплено более 500 экскаваторов, но уже к концу первой пятилетки было выпущено 85 отечественных.

И именно в этот момент, когда весь мир корчился в конвульсиях мирового кризиса, 4 февраля 1931 года в своей речи «О задачах хозяйственников» на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности Сталин произносит знаменитые пророческие слова, ставшие ключевыми для сохранения государства: «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»[38].

Одновременно с вводом в строй новых предприятий шло как освоение современных техники и технологий, так и изучение иностранного опыта. Фактически научно-техническую революцию Сталин осуществил с помощью иностранных специалистов. Благодаря помощи США и других стран, предоставляемой СССР на протяжении 1930-х годов, СССР прошел вековой путь технологического прогресса всего за 8—10 лет. В июне 1944 года в разговоре с послом США Гарриманом Сталин подчеркнул, что две трети советской тяжелой промышленности было построено компаниями США, а остальное построили Германия, Франция, Великобритания и Италия.

Опровергнем еще одну нелепицу – утверждение негодяев и дилетантов, будто бы «голод» 1933 года стал результатом экспорта зерна. Оно абсурдно уже потому, что большинство заключенных контрактов на поставку оборудования к концу 1932 года уже были оплачены. Более того, строившиеся с 1926 по 1932 г. заводы уже вступили в действие, и снижение экспорта зерна было связано не с его недостатком, а с тем, что необходимость в его продаже просто отпала.

Уже в 1932 г. СССР отказался от ввоза из-за границы тракторов, а в 1934 г. Кировский завод в Ленинграде приступил к выпуску пропашного трактора «Универсал», который стал первым отечественным трактором, экспортируемым за границу. За десять предвоенных лет было выпущено около 700 тыс. тракторов, что составило 40 % от их мирового производства. Конечно, ввод в действие таких крупных предприятий не мог не вызвать отток населения из сельских районов. Только в 1929–1935 годы из деревни в города пришло 17,7 миллиона человек. Но обратим внимание, что строительство тракторных, автомобильных, металлургических и химических заводов имело конечной целью именно механизацию сельского хозяйства.

22 мая 1932 года Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О борьбе с засухой и орошении Заволжья». Началось строительство в конце 1931 года Беломоро-Балтийского канала, который должен был связать центральную часть страны с прямой транспортной артерией с Севером.

Всего за годы пятилеток было построено 9 тыс. крупных промышленных предприятий. Индустриализация привела к значительному росту рабочего класса – с 9 млн в 1928 до 24 млн в 1940 г. и инженерно-технических специалистов. На карте страны появился ряд новых городов: Магнитогорск, Комсомольск-на-Амуре, Новокузнецк и др. Окрепла обороноспособность СССР. Осуществлялось оснащение Красной Армии новыми видами оружия и боевой техники. В ходе довоенных пятилеток в СССР был обеспечен стремительный рост производственных мощностей и объемов производства тяжелой промышленности. И только это позволило СССР одержать победу в Великой Отечественной войне.

Выступая 7 января 1933 года на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) с докладом «Итоги первой пятилетки», И.В. Сталин перечислил те новые отрасли промышленности, которые возникли в СССР благодаря именно форсированной индустриализации. В числе новых видов промышленности он назвал: тракторную, автомобильную, химическую, авиационную, станкостроительную, энергетическую и производство сельскохозяйственных машин. Он говорил:

«И мы не только создали эти новые громадные отрасли промышленности, но мы их создали в таком масштабе и в таких размерах, перед которыми бледнеют масштабы и размеры европейской индустрии. Наконец, все это привело к тому, что из страны слабой и не подготовленной к обороне Советский Союз превратился в страну могучую в смысле обороноспособности, в страну, готовую ко всяким случайностям, в страну, способную производить в массовом масштабе все современные орудия обороны и снабдить ими свою армию в случае нападения извне»[39].

Рост тяжелой промышленности в предвоенные 1928–1940 гг. осуществлялся воистину гигантскими темпами. Они были в 2–3 раза выше, чем за 13 лет развития России в 1900–1913 гг. перед Первой мировой войной. В годы первых пятилеток в стране было построено свыше 9 тыс. предприятий. «За 12 лет сталинской индустриализации годовое производство чугуна и стали увеличилось в 4–5 раз (с 3–4 млн т до 15–18 млн т), угля почти в 5 раз (с 35 до 166 млн т)».

Уже в конце 30-х годов по объемам промышленного производства Советский Союз вышел на 1-е место в Европе и 2-е место в мире после США. За 6 лет с 1929 г. по 1935 г. Советский Союз сумел поднять выплавку чугуна с 4,3 до 12,5 млн т. США понадобилось для этого 18 лет»[40]. К концу 30-х годов СССР стал первой страной в мире по молодости станочного парка и одной из 3–4 стран, способных производить любой вид промышленной продукции, доступной в данное время человечеству.

За период с 1928 по 1937 г. промышленное производство выросло в 2,5–3,5 раза; то есть 10,5—16 % в год. В СССР была ликвидирована безработица и построено свыше 1200 промышленных предприятий. Выпуск машинного оборудования в среднем увеличивался на 27,4 % в год. К концу второй пятилетки по объему промышленной продукции СССР занял второе место в мире, уступая лишь США. К 1940 г. в стране было построено около 9000 новых заводов.

В их числе такие важнейшие производства, составившие ядро военно-промышленного комплекса, как:

– тракторные, а следовательно, и танковые в Сталинграде, Ленинграде, Челябинске, Харькове, Томске;

– самолето– и авиамоторные предприятия в Москве, Горьком, Воронеже, Краматорске и Томске;

– автомобильные заводы в Москве, Сталинграде, Нижнем Новгороде, Самаре, Ярославле;

– кузнечные цеха в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Сталинграде;

– прокатный стан в Москве;

– литейные заводы в Челябинске, Днепропетровске, Харькове, Коломне, Люберецке, Магнитогорске, Сормове, Сталинграде;

– механические цеха в Челябинске, Люберецке, Подольске, Сталинграде, Свердловске;

– сталелитейные и прокатные станы в Каменском, Коломне, Кузнецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Сормове;

– паровозные заводы – Новый Луганский, реконструированы: Коломенский паровозный; вагоностроительные заводы Нижнетагильский, им. Правды, Калининский и т. д.;

– сложное станкостроение и производство инструментов – заводы в Москве, Горьком, Ленинграде и т. д.;

Самыми знаменитыми среди новостроек стали два металлургических комбината: Магнитогорский – на Урале и Кузнецкий – в Западной Сибири. Были введены в строй предприятия химической, энергетической, нефтяной и других отраслей.

Одним из крупнейших проектов первых пятилеток стал, как отмечалось, Урало-Кузнецкий территориальный комплекс – угольно-металлургическая база страны. Существовали и реализовывались многие другие проекты, связанные с продвижением промышленности на Восток СССР.

Третьим китом, давшим опору будущей Победе – стало создание современной и технически оснащенной Красной Армии. Без реализации этих главных сталинских программ победа в Великой Отечественной войне была невозможна! Но и это не все. Если в начале коллективизации в сельском хозяйстве было занято 80 миллионов человек, то в 1933 г. осталось 56 млн. Остальные 24 миллиона пошли на заводы, стройки, пополнили ряды военных, а молодежь подалась в город – на учебу в средних и высших учебных заведениях. Среди этих мигрантов были и выходцы из кулацких семей.

Именно Сталин заложил фундамент советской науки. Так, уже 29 августа 1930 г. был создан Московский авиационный институт, а 3 декабря 1930 г. открыт Институт авиационных моторов, с 1932 г. – Центральный институт авиационного моторостроения (ЦИАМ). 6 декабря 1940 г. был открыт Московский авиационный технологический институт; с 1928 по 1937 г. вузы и техникумы страны подготовили около 2 млн специалистов. В 30-е годы радикально изменился социальный облик страны. В ходе индустриализации появилась многомиллионная армия индустриальных рабочих. В конце 20-х гг. рабочих насчитывалось 8 млн чел., в конце 30-х – 24 млн чел. С 500 тысяч до 2,5 млн чел. возросла численность инженеров и техников.

Отличительной чертой сталинского времени стали трудовой энтузиазм рабочих в освоении новой техники и технологии. Особенно он проявился в стахановском движении. Зачинателем его стал Алексей Стаханов, который в ночь с 30 на 31 августа 1935 г. на донецкой шахте «Центральная-Ирмино», изменив организацию труда, добыл за смену (5 часов 45 минут) 102 т угля вместо 7 т по плану. Стахановское движение охватило все отрасли промышленности, транспорт, строительство, сельское хозяйство. Страну облетели имена родоначальников движения: А. Стаханова, Н. Изотова, А. Бусыгина и др. 14 ноября 1935 г. открывшееся в Большом Кремлевском дворце прошло I Всесоюзное совещание стахановцев. В сентябре 1936 г. в стране насчитывалось 992,6 тыс. стахановцев, а в январе 1938 г. их стало уже 1593,1 тыс. человек. В первой пятилетке за счет роста производительности труда был получен 51 % прироста промышленной продукции, а во второй – 79 %.

Не артисты, певцы и паяцы становились героями великого времени. Многомиллионная когорта созидателей нового мира состояла из стахановцев-ударников, знатных комбайнеров, знатных учителей, знатных трактористов, знатных строителей – тех «героев нашего времени», которые вершили исторические достижения сталинской эпохи. Газеты и радио были полны репортажей о подвигах челюскинцев и папанинцев, отважных летчиков и летчиц, стахановцев и пограничников. Народ с гордостью произносил имена Н. Карацупы, В. Чкалова, О. Шмидта, В. Гризодубовой, А. Бусыгина, М. Громова, И. Папанина, В. Коккинаки, М. Водопьянова и многих других героев.

Но главным среди них был сам Сталин. В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом, которая состоялась 13 декабря 1931 года, раскрылись некоторые социально-психологические стороны личности Сталина, в частности то, в чем он видел смысл своей жизни: «Если бы каждый шаг в моей работе по возвышению рабочего класса и укреплению социалистического государства этого класса не был направлен на то, чтобы укреплять и улучшать положение рабочего класса, то я считал бы свою жизнь бесцельной»[41].

Глава 6

Дело о ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ КОНСТИТУЦИИ

Но как бы ни сложно шла сельскохозяйственная реформа, без коллективизации сельского хозяйства страна ни при каких условиях не смогла бы выстоять в начавшейся вскоре войне. Она же обеспечила возможность успешного продолжения индустриализации. Сталинский реализм был строг и лишен иллюзий. Однако «притормозив» темпы коллективизации, отвечая на призывы придержать и индустриализацию, в 1931 году Сталин заявил:

«Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим быть битыми. Нет, не хотим! (Старую Россию)… непрерывно били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били за отсталость, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь».

(…) Мы отстали от передовых капиталистических стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». И в этом Сталин оказался абсолютно прав. Ровно через десять лет началась Великая Отечественная война, из которой ведомый Сталиным Советский Союз вышел победителем.

Пожалуй, ни одна проблема, решаемая вождем в предвоенные годы, не стояла так остро, как вопрос о кадрах. Ему катастрофически не хватало работоспособных деловых людей с высшим образованием, способных сменить полуобразованных практиков, превратившихся в слой «вельмож-бюрократов». Выступая в январе 1934 года на XVII съезде ВКП(б), Сталин говорил: «Бюрократизм и канцелярщина аппаратов управления… отсутствие ответственности… – вот где источники наших трудностей, вот где гнездятся теперь наши трудности». Он уточнял: «Это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков».

Он постоянно возвращался к вопросу о кадрах. 4 мая 1935 года Сталин и правительство провели в Кремле прием в честь выпускников военных академий, впоследствии ставший традиционным. В своей речи, обращенной к молодым военным, он говорил: «Слишком много говорят у нас о заслугах руководителей, о заслугах вождей. Им приписывают все или почти все наши достижения. Это конечно не верно и неправильно. Дело не только в вождях…

Раньше мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам… мы ликвидировали голод в области техники… Это хорошо. Но этого далеко не достаточно… Чтобы привести технику в движение и использовать ее до дна, нужны люди, овладевшие техникой, нужны кадры, способные освоить эту технику… Вот почему старый лозунг «техника решает все»… должен быть заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все». Он пояснял молодым командирам: «Если мы хотим изжить с успехом голод в области людей и добиваться того, чтобы наша страна имела достаточное количество кадров, способных двигать технику вперед и пустить ее в действие, мы должны прежде научиться ценить людей, ценить каждого работника, способного принести пользу нашему делу».

Его слова не были пустыми фразами политика, популистски стремившегося поднять собственный авторитет. Осуществив индустриализацию и коллективизацию, Сталин поднимал на повестку дня вопрос о дальнейшей демократизации всех общественных отношений. Государство лишь тогда может считаться устойчивым, когда его социальное устройство отвечает чаяниям самого народа. Его действия не носили характер разовой популистской кампании. Это был комплекс мер, отражавших существо взвешенной и осмысленной им политики. Об искренности его призыва ценить каждого человека, способного принести пользу государству, свидетельствуют все последовавшие правительственные решения. 7 июля 1935 г. СНК СССР принял постановление «О выдаче сельскохозяйственным артелям государственных актов на бессрочное (вечное) пользование землей».

Но еще более очевидным выражением доброй воли Сталина, как государственного деятеля, стремившегося объединить весь народ, стало постановление Политбюро от 26 июля 1935 года «О снятии судимости с колхозников». Практически началась реабилитация людей, репрессированных по закону от 7 августа 1932 года. Это стало проявлением гуманной мудрости Сталина и государственного милосердия в отношении к осужденным крестьянам. ЦИК и СНК СССР предписывали: «Снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки свыше 5 лет либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывших данные им наказания или досрочно освобожденных до издания настоящего постановления. Если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы в момент совершения преступления были единоличники».

Фактически это решение стало амнистией всех, кто в той или иной форме сопротивлялся коллективизации. Предпринятая вождем откровенная либерализация социальной атмосферы страны распространялась и на образовательные права. 30 декабря 1935 года «Известия» опубликовали принятое накануне постановление ЦИК и СНК СССР «О приеме в высшие учебные заведения». В нем указывалось: «Отменить установленные при допущении к испытаниям и приеме в высшие учебные заведения и техникумы ограничения, связанные с социальным происхождением поступающих в эти учебные заведения или с ограничением в правах их родителей».

Через год с небольшим после выстрелов в Смольном Сталин вновь рассмотрел вопрос о «реабилитации» крестьян, осужденных на основе указа «Об охране социалистической собственности». 15 января 1936 года Верховному Суду, Прокуратуре и НКВД СССР было дано поручение создать региональные комиссии для «проверки правильности применения постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г.». Только за шесть последующих месяцев комиссии рассмотрели 115 тысяч дел. Из них 91 тысячу они признали «неправильными» и освободили от дальнейшего наказания 37 тысяч человек. С 29 июля 1935 года, когда Политбюро в первый раз приняло соответствующее постановление, до 1 марта 1936 года подобная «реабилитация» распространилась на 768 989 человек. С них сняли судимость и прекратили «временное поражение в правах».

Еще два решения Политбюро касались «социально чуждых элементов», высланных из Ленинграда после убийства Кирова. В постановлении от 28 февраля указывалось: «Предложить НКВД и Прокуратуре Союза ССР в отношении учащихся высших учебных заведений или занимающихся самостоятельно общественно-полезным трудом, высланных в 1935 г. из Ленинграда в административном порядке вместе с родителями в связи с социальным происхождением и прошлой деятельностью последних, но лично ничем не опороченных, – высылку отменить и разрешить им свободное проживание на всей территории Союза ССР».

Сталин последовательно и неуклонно проводил демократические преобразования, направленные на гражданскую консолидацию всего общества. 23 июля 1936 года Политбюро приняло очередное решение: «Предложить ЦИК СССР и ВЦСПС лиц, высланных из Ленинграда, но невиновных в конкретных преступлениях, на время высылки не лишать избирательных прав и права на пенсию».

Реабилитационная оживляющая волна примирения докатилась и до отдаленных уголков ГУЛАГа. Еще 4 апреля лиц, осужденных в годы первой пятилетки по делу «Промпартии» на десять лет, не только помиловали, но и восстановили «во всех политических и гражданских правах». В их числе были Л.К. Рамзин, В.А. Ларичев, В.И Огнев и другие инженеры. Создавший конструкцию промышленного прямоточного котла, профессор Рамзин в 1943 году получил за изобретение орден Ленина и Сталинскую премию. Таким образом, действительные факты опровергают легковесное утверждение, будто бы убийство Кирова стало предпосылкой для развертывания репрессий. Все происходило по принципу – наоборот. Сталин последовательно и целеустремленно гасил пожар экстремизма, вызванный катаклизмами гражданского противостояния.

Признание общественной полезности Сталин закрепил и за армией. 23 сентября «Правда» опубликовала постановление ЦК и Совнаркома «О вводе персональных званий начальствующего состава РККА и о прохождении службы командным и начальствующим составом». Накануне Штаб РККА переименовали в Генеральный штаб. Новая система обеспечивала для военнослужащих перспективы продвижения по службе и укрепляла авторитет вооруженных сил. Одновременно в армии восстанавливались воинские звания старой русской армии, за исключением генеральского.

Вместо этого 20 ноября пяти военачальникам – Блюхеру, Буденному, Ворошилову, Егорову и Тухачевскому присвоили вновь введенное звание маршала. Через два дня был образован Военный совет при наркоме обороны; в армии была введена новая форма, со знаками различия на петлицах и рукаве. Возвращение воинских званий царской армии вызвало вспышку злобных филиппик в адрес Сталина со стороны троцкистов, обвинивших его в «измене» делу революции, и крики о возврате к царизму у «старых большевиков».

Но еще больший шок вызвала реабилитация казачества. Постановление ЦИК гласило: «Учитывая преданность казачества советской власти, а также стремление широких масс советского казачества со всеми трудящимися Советского Союза активным образом включиться в дело обороны страны… отменить для казачества все ранее существовавшие ограничения в отношении их службы в рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии, кроме лишенных прав по суду». В армии восстанавливались казачьи части с их традиционной формой – «цветными (красные для донцов, синие для кубанцев) околышами фуражек и лампасами, с папахами, кубанками и бешметами».

Возвышение военных вызвало ревностную зависть соперничавших в славе с армией «чекистов». По просьбе Ягоды 7 октября 1935 года персональные звания были введены и в ОГПУ. С 26 ноября Ягода стал именоваться Генеральным комиссаром безопасности, что соответствовало званию маршала. Для умиротворения политической ситуации Сталин употребил не кнут, а пряник.

Он отчетливо осознавал, что для реального и эффективного управления народным хозяйством, основанном на фундаменте социалистической собственности, требовалось широкое привлечение к управлению страной новых свежих людей. Деловых, грамотных и преданных народу работников, способных осознанно и с полной отдачей сил осуществлять как политическую, так и административную власть.

В это время он придавал особое значение и стахановскому движению как тенденции, ломавшей прежние стереотипы, настраивавшей огромные массы на поиски рациональных способов организации технологических процессов и вносившей в обычную жизнь элементы творчества и дух соревнования. Начавшийся 14 ноября 1935 года в Москве съезд стахановцев продолжался четыре дня. Сталин выступил в день завершения съезда. Обращаясь к трем тысячам делегатов, он говорил: «Перед вами люди вроде товарищей Стаханова, Кривоноса, Пронина, Виноградовой… люди новые. Рабочие и работницы, которые полностью овладели техникой, оседлали ее и погнали вперед. Таких людей у нас не было, или почти не было, три года тому назад». Именно в этом выступлении он произнес знаменитые слова: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится. Отсюда – высокие нормы выработки. Отсюда герои и героини труда. В этом, прежде всего, корень стахановского движения».

На состоявшемся 21–25 декабря Пленуме ЦК было утверждено постановление: «Считать чистку партии законченной и не проводить ее в тех областях, где она не проходила». Провести с 1 февраля по 1 мая 1936 года обмен партийных документов «всем прошедшим и не прошедшим чистку». В многозвенную цепь преобразований попала и наука. 7 февраля было заявлено о прекращении деятельности Коммунистической академии. Право руководства наукой осталось за АН СССР.

Жить действительно стало лучше. Коллективизация уже приносила свои плоды. Еще 1 октября 1935 года, после отмены карточной системы, была восстановлена свободная продажа мяса, рыбы, жиров, сахара и других продуктов питания, а с января следующего года и промтоваров. В феврале ликвидировали Торгсин – сеть магазинов, торгующих товарами только за валюту. В ночь с 31 на 1 января 1936 года, впервые за годы Советской власти, во дворцах и клубах страны прошли новогодние балы и торжества. И казалось, что наступивший 1936 год обещал только радостные и оптимистичные перспективы.

Однако самым важным решением вождя, завершавшим первоначальный этап социалистического строительства, стала конституционная реформа. Впервые вопрос об изменении советской Конституции он поднял на совещании Политбюро и правительства еще 10 марта 1934 г. Но целенаправленно он вернулся к этой проблеме только в 1935 году, когда 10 января заместитель председателя ЦИК Енукидзе представил Сталину записку, в которой отмечалось:

«Основываясь на Ваших указаниях о своевременности перехода к прямым выборам органов советской власти (от райисполкомов до ЦИК СССР), представляю на обсуждение следующую записку… Признать целесообразным и своевременным переход к выборам районных, областных и краевых исполкомов, ЦИКов союзных и автономных республик и ЦИКа Союза ССР прямым и открытым голосованием (курсив мой. – К.Р.) избирателей непосредственно на избирательных собраниях, на которых избираются члены городских и сельских советов…»

Однако такой вариант реформы не удовлетворил вождя. Уже при чтении документа он дважды изменил слово «открытые» выборы на «тайные», а 14 января перепоручил подготовку постановления ЦИК Молотову. 25 января Сталин писал в обращении к членам и кандидатам в Политбюро: «Рассылая записку Енукидзе, считаю нужным сделать следующие замечания.

По-моему, дело с конституцией Союза ССР обстоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее многостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге…

1. Предлагаю через день-два после открытия VII съезда Советов созвать пленум ЦК ВКП(б) и принять решение о необходимых изменениях в Конституции СССР».

VII съезд Советов начал свою работу 28 января 1935 года. В завершение его работы прошел Пленум ЦК, который постановил: «Принять предложение т. Сталина об изменениях в конституции СССР в направлении: а) дальнейшей демократизации избирательной системы в смысле замены не вполне равных выборов равными, многоступенчатых – прямыми, открытых – закрытыми…».

Смысл намечаемой Сталиным конституционной реформы был сформулирован на съезде в докладе Молотова. В разделе, озаглавленном «Демократизация советской избирательной системы», указывалось, что «дальнейшее развитие советской системы» завершится «выборами своего рода советских парламентов в республиках и общесоюзного советского парламента». Это заявление было расценено иностранными журналистами, аккредитованными в Москве, как сенсация. В своих сообщениях они выделяли слова: «общесоюзный парламент», «советский патриотизм».

Для подготовки Конституции 7 февраля на первой сессии Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР седьмого созыва была избрана Конституционная комиссия из 31 члена ЦИК под председательством И.В. Сталина. И уже 30 апреля текст проекта был разослан членам Политбюро и членам Конституционной комиссии. После внесения поправок 15 мая проект Конституции утвердили на совместном заседании и представили его на рассмотрение ЦИК СССР.

О том, с какой целью осуществлялась конституционная реформа, Сталин рассказал в интервью представителю американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс» Рою Уилсону Говарду 1 марта 1936 г. Отвечая на вопросы журналиста: «В какой мере эта новая (избирательная) система может изменить положение в СССР, поскольку на выборах будет участвовать только одна партия?» – Сталин пояснял:

«Мы примем нашу новую конституцию, должно быть, в конце этого года… Как уже было объявлено, по новой конституции выборы будут всеобщими, равными, прямыми и тайными. Вас смущает, что на этих выборах будет выступать только одна партия. Вы не видите, какая может быть в этих условиях избирательная борьба. Очевидно, избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные организации…

Вам кажется, что не будет избирательной борьбы. Но она будет, и я предвижу весьма оживленную избирательную борьбу. У нас немало учреждений, которые работают плохо. Бывает, что тот или иной местный орган власти не умеет удовлетворить те или иные из многосторонних и все возрастающих потребностей трудящихся города и деревни.

Построил ли ты или не построил хорошую школу? Улучшил ли ты жилищные условия? Помог ли ты сделать наш труд более эффективным, а нашу жизнь – более культурной? Не бюрократ ли ты?

Таковы будут критерии, с которыми миллионы избирателей станут подходить к кандидатам, отбрасывая негодных, вычеркивая их из списков, выдвигая лучших и выставляя их кандидатуры.

…Наша избирательная система подтянет все учреждения и организации, заставит их улучшить свою работу. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти. Наша новая советская конституция будет, по-моему, самой демократической из всех существующих в мире».

1 июня проект Конституции был обсужден ЦК ВКП(б). Проект устанавливал: «Законодательная власть в СССР осуществляется Верховным Советом. Высшим исполнительным органом государственной власти… является Совет народных комиссаров СССР». СНК СССР был «ответственен перед Верховным Советом и ему подотчетен…» Демократичность избрания органов власти гарантировала 134-я статья. Она декларировала, что выборы «производятся избирателями на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании». Конституционная реформа предусматривала установление полного равноправия советских граждан независимо от их социального положения и классовой принадлежности и национальности.

Президиумом ЦИК СССР проект был одобрен на заседании 11 июня. Всесоюзный съезд Советов было решено созвать на 25 ноября 1936 г., а 12 июня проект опубликовали в печати. Его издали на 100 языках народов СССР тиражом свыше 60 миллионов экземпляров. Обсуждение конституции стало действительно всенародным. Оно шло в течение 5 месяцев. Документ зачитывался и обсуждался на многочисленных собраниях трудящихся; на пленумах Советов, заседаниях исполкомов, в секциях, в депутатских группах Советов; рассматривался на страницах печати и по радио. В октябре – ноябре итоги народного референдума были подведены на районных, областных, краевых, республиканских съездах Советов. В обсуждении приняло участие более 50 млн человек, а комиссия получила 154 тысячи предложений, поправок и дополнений.

VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР открылся 25 ноября 1936 года. Заседание началось в 5 часов вечера в Свердловском зале Большого Кремлевского дворца. С докладом «О проекте Конституции Союза ССР» выступил Сталин. Он начал с цитирования постановления предыдущего съезда о необходимости демократизации избирательной системы и уточнения социально-экономической основы Конституции. Докладчик рассказал о тех поправках и дополнениях, которые появились в ходе всенародного обсуждения. Характеризуя изменения в жизни СССР с 1924 г. по 1936 г., он назвал этот этап как конец нэпа и «период полной ликвидации капитализма во всех сферах народного хозяйства».

Сталин указал, что теперь основой благосостояния страны стала социалистическая собственность, к которой относятся: «земля, леса, фабрики, заводы и прочие орудия и средства производства». Констатируя, что Советский Союз является «государством рабочих и крестьян», он подчеркнул, что Конституция «оставляет нетронутой диктатуру рабочего класса, не допускает свободу политических партий и сохраняет в силе нынешнее руководящее положение партии коммунистов в СССР».

Вместе с тем он решительно выступил против поправки о лишении «избирательных прав служителей культа, бывших белогвардейских офицеров, всех бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом». Одновременно он отклонил и поправку, требовавшую «запретить отправление религиозных обрядов… как несоответствующую духу конституции». Сталин указал: «Советская власть лишила избирательных прав нетрудовые эксплуататорские элементы не на веки вечные, а временно до известного периода».

Предвидя возражения ортодоксов, он объяснил свою позицию: «Во-первых, не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти. Во-вторых, если народ кой-где и изберет враждебных людей, то это будет означать, что наша агитационная работа поставлена из рук вон плохо и мы вполне заслужили тот позор, если же наша агитационная работа будет идти по-большевистски, то народ не пропустит враждебных людей в свои верховные ряды.

Значит, надо работать, а не хныкать, надо работать, а не дожидаться того, что все будет представлено в готовом виде в порядке административных распоряжений. Говорят, что это опасно, так как могут пролезть в верховные органы враждебные советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и так далее. Но чего тут, собственно, бояться? Волков бояться, в лес не ходить».

Указывая на особенности принимаемого документа, он говорил: «Советский Союз будет иметь новую социалистическую Конституцию, построенную на началах развернутого социалистического демократизма. Это будет исторический документ, трактующий просто и сжато, почти в протокольном стиле, о фактах победы социализма в СССР, о фактах освобождения трудящихся СССР, о фактах победы в СССР развернутой, до конца последовательной демократии».

Сталин осознанно выступил против ограничения политических прав населения страны; его не смущало то, что их получат люди, имеющие отличные от большинства граждан взгляды и мировоззрение. Он был уверен в силе существовавшего строя и не боялся подрыва основ государства. Конституционная реформа была направлена не просто на либерализацию политической атмосферы в стране. Сталин провозгласил переход от методов административно-социального принуждения к политике народно-демократической состязательности. Речь шла о реальной демократизации общества.

В докладе он не сказал ни слова ни о разоблачении вредителей, ни о троцкистах и зиновьевцах, ни о судебных процессах. Однако об этом не забывали аппаратчики. Тон задало уже первое выступление председателя украинского Совнаркома П. Любченко, открывшее 26 ноября прения по докладу Сталина. Рассказав об экономических успехах Украины за годы Советской власти, он дал оценку системе выборов с позиции борьбы с внутренними врагами.

«Враги нашей страны, – говорил Любченко, – думают, что введение всеобщего равного, прямого и тайного голосования, дальнейшая демократизация нашей страны должны породить расслабленность нашей воли, ослабить удар по врагам социализма внутри нашей страны – по шпионам и диверсантам… Советский народ… вправе и обязан уничтожить всякого врага – троцкиста, зиновьевца, националиста, меньшевика, который посмеет поднять руку против социалистического строительства, против испытанных, верных руководителей… В отношении этих врагов… может быть только один приговор – физически уничтожить». Агрессивную ноту усилил председатель Сибирского крайисполкома Ф. Грядинский: «Самые мерзкие убийцы, агенты фашизма – подлые реставраторы капитализма, диверсанты, террористы, троцкисты, гнусные троцкистско-зиновьевские последыши также пытаются мешать нам, убивая рабочих, как это было в Кемерове…»

К борьбе с врагами призывал и Председатель СНК Белорусской ССР Н. Голодед: «Грязные подонки националистической контрреволюции… будут беспощадно уничтожаться и стираться с лица земли». Об уничтожении остатков национал-уклонистов «в блоке с белогвардейцами, троцкистско-зиновьевскими бандитами» говорил председатель СНК Азербайджанской ССР У. Рахманов.

И такая ярко выраженная агрессивность не была случайной. Эти люди, пришедшие на верхние этажи власти в результате революции и Гражданской войны, не могли мыслить иначе, кроме как категориями борьбы, составлявшей суть их сознания и мировоззрения. Борьба с врагами была той питательной средой, в которой они выросли, сложились и вне которой уже не могли существовать. Так, отметив достижения СССР, 1-й секретарь ЦК КП(б)У Косиор пообещал: «Украинский народ уничтожит как троцкистско-зиновьевских выродков, так и остатки националистических предателей, ведущих свою подлую подрывную работу в качестве террористов, диверсантов, шпионов на службе… у озверелого немецкого и польского фашизма».

Такие резкие выступления не были экспромтами. Написанные на бумаге и насыщенные цифрами, они готовились накануне приезда в столицу, отражая уровень мышления, психологию и интересы оглашавших их партийных чиновников. От шаблонных и экзальтированных рассуждений вождей с мест разительно отличались деловые выступления людей из ближайшего окружения Сталина.

Так, прокурор СССР А. Вышинский указал на снижение давления государства на население страны. Он подчеркнул, что в первой половине 1936 года в сравнении с 1933 г. число осужденных в РСФСР понизилось до 51 %, а в БССР – до 24,5 %. «Снижение наблюдалось в УССР, закавказских и среднеазиатских республиках. Число осужденных по закону от 7 августа 1932 г. (за хищения общественной социалистической собственности) за первую половину 1936 г. сократилось в сравнении с 1935 г. «в РСФСР – в 3 раза, по УССР – в 4 раза».

Не соскользнул на тему о разгроме врагов и 1-й секретарь Ленинградской парторганизации Андрей Жданов. Рассказав об изменениях в промышленности и сельском хозяйстве области, перейдя к существу темы, сославшись на Сталина, он отметил: «Мы, диктатура пролетариата, трудящиеся массы нашей страны, имеем в руках все необходимые рычаги… чтобы предотвратить возможность появления в советах врагов конституции не административными мерами, а на основе агитации и организации масс». Он указал на «возможность осуществить государственное руководство обществом мерами более гибкими, а следовательно, более сильными».

Настроения, вызванные выступлениями экзальтированных ораторов, стремился нейтрализовать и глава правительства Молотов. Говоря о смысле конституционной реформы, он практически пересказал мысль, обнародованную Сталиным в интервью Рою Говарду и повторенную им в докладе на съезде. «Новая система, – говорил Молотов, – послужит дальнейшему оживлению как выборов в советы, так и всей работе советов. Эта система не может не встряхнуть слабых, плетущихся в хвосте событий организаций и не может не ударить по обюрократившимся, по оторвавшимся от масс… Эта система облегчает выдвижение новых сил из передовых рабочих, из крестьян и интеллигентов, которые должны прийти на смену отсталым или обюрократившимся элементам».

Прения, завершившиеся 1 декабря, показали наличие в руководстве партии двух групп. Первую составляло окружение Сталина, стремившееся на основе расширения демократии обеспечить укрепление государства за счет притока во властные структуры новых, свежих и грамотных людей из народных слоев. Вторая отражала настроения широкого регионального руководства, обеспокоенного предстоявшей реформой. Усматривая в ней угрозу потери собственной власти на местах, эта группа цеплялась за призывы борьбы с врагами и нагнетала атмосферу, требуя жестких мер и репрессий.

Во время работы съезда состоялось 12 заседаний. 1 декабря съезд принял постановление: представленный Конституционной комиссией проект Конституции СССР одобрить и принять за основу. Для рассмотрения внесенных поправок и дополнений съезд образовал Редакционную комиссию в составе 220 человек, поручив ей в трехдневный срок представить на рассмотрение съезда окончательный текст Конституции. Редакционная комиссия внесла в текст 43 поправки, касавшиеся 32 статей. 5 декабря, в результате постатейного голосования, Чрезвычайный VIII съезд Советов Союза ССР единогласно утвердил Конституцию СССР. Одновременно он поручал ЦИК СССР «разработать и утвердить положение о выборах, а также сроки выборов Верховного Совета Союза ССР».

Документ предусматривал две формы социалистической собственности – государственную (всенародное достояние) и колхозно-кооперативную. Всенародным достоянием Конституция объявляла: землю, ее недра, воды, леса, заводы, фабрики, шахты, рудники, жилой фонд в городах и т. д. Собственностью колхозов и кооперативных организаций утверждались: инвентарь, производимая продукция, общественные постройки. Земля закреплялась за колхозами навечно в бесплатное и бессрочное пользование. Конституция закрепила распределение общественных благ по принципу: «от каждого по способности, каждому – по труду». Этим положением государство гарантировало всем трудоспособным гражданам обязательное предоставление работы.

Высшим органом законодательной власти в СССР объявлялся Верховный Совет СССР. Высшим органом власти в период между сессиями ВС СССР являлся подотчетный ему Президиум, избиравшийся на совместном заседании обеих палат. Высшим исполнительным и распорядительным органом стал Совнарком.

В главе IX определялось, что правосудие в СССР осуществляется Верховным Судом СССР, Верховными судами союзных и автономных республик, краевыми и областными судами… Конституция закрепила принципы: независимость судей и подчинение их только закону. А рассмотрение дел во всех судах с участием народных заседателей при открытом разбирательстве. Высший надзор за исполнением законов наркоматами и учреждениями, должностными лицами и гражданами Конституция возлагала на Прокуратуру.

В главе X закреплялись основные права и свободы граждан СССР: право на труд, на отдых; на материальное обеспечение в старости, в случае болезни и потери трудоспособности, право на образование и равноправие граждан СССР независимо от пола, национальности и расы. Конституция СССР 1936 г., по праву названная Сталинской, была самой демократической в мире не только для своего времени, но и по сегодняшним меркам.

Она давала не декларируемые, а действительные гарантии для прав: на труд, образование, медицинское и пенсионное обеспечение для всех без исключения граждан общества. Даже в XXI веке граждане так называемых «демократических» государств не имеют таких социальных прав и защиты. Государств, в которых «демократия», подчиняясь фетишу денег, прислуживает единственному стимулу капитализма – праву получения сверхприбылей.

Может выглядеть парадоксально, но именно конституционная реформа открыла тот шлюз, который сметет в стране врагов народа. В этом и выразился феномен 37-го года. Именно демократизация общества станет первопричиной широких массовых репрессий, последовавших позже.

Глава 7

Дело о НЕИСТОВОМ ЛЕЙБЕ

Троцкий был выслан из СССР накануне начала коллективизации. Его появление 13 февраля 1929 года в Константинополе было встречено с не меньшим ажиотажем, чем позже приезд в Европу еще одного антисоветчика – Солженицына. Однако, в отличие от «лауреата» Нобелевской премии, в конце 20-х годов не все приветствовали приезд в Турцию противника Сталина. Проявляло колебание и турецкое правительство, поэтому убежище политическому авантюристу предоставили на не принадлежавших Турции Принцевых островах. Дом, в котором поселился Лейба Бронштейн, охранялся полицейскими с собаками и его личной вооруженной охраной. Но окружение Троцкого составляли не только головорезы и радикального типа авантюристы – выходцы из России, Германии и Франции, которых он называл своими «секретарями». Частыми посетителями стали новоявленные приверженцы «демона мировой революции» – радикальные политики и журналисты.

В послесловии к французскому изданию книги «Моя жизнь» 16 ноября 1933 г. Троцкий писал: «Сосланных и заточенных русских друзей заменили иностранные, не менее верные. Из разных стран приезжали на Принкипо[42] молодые товарищи, чтобы провести в нашей семье несколько месяцев, иногда год и более. Среди них были французы, немцы, чехословаки, англичане, американцы, китайцы, индусы. Новые личные связи и дружба… явились частным выражением новой политической группировки в рабочем движении. Русская левая оппозиция получила постепенно международный характер. Возникли десятки национальных секций…»

Приземистый, чуть сутулый и уже обрюзгший, с блестевшими стеклами пенсне на крючковатом носу и торчащим клоком бороды, Лейба Бронштейн напоминал Мефистофеля. Однако он стремился выглядеть респектабельно, и перед зеркалом в спальне тщательно репетировал эффектные жесты, а в беседах с журналистами злобно выплескивал ушаты демагогических утверждений. Так, в беседе с посетившим его немецким писателем Эмилем Людвигом Лейба Бронштейн предрекающе пояснял:

– Россия зашла в тупик. Пятилетний план потерпел неудачу, вскоре появится безработица, наступит экономический и промышленный крах; программа коллективизации сельского хозяйства обречена на провал.

На вопрос: «Сколько у него последователей в России?», – он манерно махнул наманикюренной рукой:

– Трудно определить, разобщены, работают нелегально, «в подполье».

Но немецкий либерал пытался выяснить действительные намерения собеседника:

– Когда вы рассчитываете снова выступить открыто?

– Когда представится благоприятный случай извне. Может, война или новая европейская интервенция – тогда слабость правительства явится стимулирующим средством.

Однако первоначально изгнанник не стал обременять себя организацией мировой революции. Формирование своего имиджа он предпочел осуществить пером – для чего написал автобиографию. В немецком издании она называлась «Mein Leben» (Моя жизнь). Рисуя свой собственный портрет, Троцкий стремился доказать, что он «является тоже талантливым человеком, великим борцом и великим вождем…» Но, как отмечал Лион Фейхтвангер: «Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строчки, страстно несправедлива: в ней правда перемешивается с вымыслом. <…> Конечно, побежденному человеку трудно быть объективным». Поэтому логику аргументов Троцкий замещал риторикой, а анализ событий – субъективными оценками. Фактически «исторические перспективы он рассматривал под углом зрения личной судьбы».

Еще с начала 20-х годов Троцкий осуществлял, через его агента и сподвижника Николая Крестинского, связь с немцами. Являвшийся с октября 1921 по 1930 год полпредом СССР в Германии, на процессе 1938 года Крестинский рассказывал о деталях этих тайных сношений: «Начиная с 1923 года по 1930 г. мы получали каждый год по 250 тыс. германских марок золотой валютой. Примерно 2 миллиона золотых марок… До конца 1927 г. выполнение этого соглашения шло, главным образом, в Москве. Затем с конца 1927 г. почти до конца 1928 г., в течение, примерно, десяти месяцев был перерыв в получении денег, потому что после разгрома троцкизма я был изолирован, не знал планов Троцкого, не получал от него никакой информации и указаний…

Так продолжалось до октября 1928 г., когда я получил от Троцкого, который был в то время в ссылке, из Алма-Аты письмо… В этом письме содержалось указание Троцкого о получении немецких денег, которые он предлагал передать или Маслову или французским друзьям Троцкого, то есть Росмеру, Мадлене Паз и другим. Я обратился к генералу Секту. Он был к этому времени в отставке и не занимал никаких постов… Он вызвался поговорить с Хаммерштейном и получить деньги. Деньги он получил… Хаммерштейн был в тот период начальником штаба рейхсвера, а с 1930 г. стал командующим рейхсвером».

Названный Крестинским генерал Ганс фон Сект с 1919 года являлся начальником «Всеобщего военного бюро», под вывеской которого скрывался распущенный германский генеральный штаб. Капитан Курт фон Хаммерштейн-Экворд был одним из трех молодых офицеров Секта, курировавших «черный Рейхсвер», через которых командующие германских округов получали деньги для найма штатских лиц. Однако в этом же 1930 году, в связи с назначением заместителем наркома иностранных дел СССР, Крестинского неожиданно отозвали из Берлина в Москву. Связь троцкистов с Рейхсвером прервалась. Поэтому уже в феврале следующего года в Германию прибыл сын Троцкого. Приехавший в страну под видом студента – для занятий «в научном институте» – он снял квартиру в Берлине; но действительные его цели были иными.

В брошюре «Лев Седов» Троцкий так характеризовал действия сына: «Лев все время был начеку, в неустанных поисках нитей, ведущих в Россию, в погоне за возвращающимися туристами, учившимися за границей советскими студентами, сочувствовавшими нам сотрудниками иностранных представительств». Седов действительно суетился не напрасно, но безусловной удачей для четы Троцких стал приезд в Берлин Ивана Смирнова. Ближайший соратник Зиновьева, Смирнов был увлеченным человеком и неизменно примыкал ко всем оппозициям, возникавшим после революции внутри страны, а с 23-го года активно поддержал троцкистов. Приговоренный в конце 1927 г. Особым совещанием при Коллегии ОГПУ к трем годам ссылки, в октябре следующего года он заявил, что «порвал с троцкизмом». Раскаявшегося оппозиционера освободили и, восстановив его в партии, назначили управляющим трестом «Саратовкомбайнстрой».

В начале 1931 года Смирнова направили в Германию в качестве консультанта при советской торговой миссии. Узнав по своим каналам о приезде единомышленника отца, Седов пригласил его на встречу, и после рассказа о деятельности Лейбы Бронштейна за границей он перешел к главному. В 1958 году жена Смирнова (троцкистка А.Н. Сафонова) вспоминала: «Седов… говорил о том, что нужна решительная борьба с руководством в лице Сталина путем насильственного устранения его». И это были не просто слова. Поясняя, что «прежние соперничество и политические разногласия между различными ветвями оппозиции должны быть забыты», Седов сжато сформулировал задачи, выдвигаемые Троцким для своих сторонников:

«Развернуть по всей стране «кампанию террора и вредительства против советского режима… Нанося повсеместные и строго согласованные по времени удары, оппозиция сможет ввергнуть советское правительство в состояние безнадежного хаоса и деморализации. Тогда она захватит власть». В завершение разговора Седов попросил собеседника организовать для него встречу с прибывшим в Берлин руководителем советской торговой миссии Пятаковым, так как он имеет к нему «специальное поручение от Троцкого». Такая встреча состоялась.

Пятаков вернулся в Москву через полтора месяца. Получив установки Троцкого на возобновление борьбы против Сталина и его окружения, он занялся «восстановлением старых троцкистских связей». Он сосредоточил свое внимание на Украине. Еще в Берлине он договорился с Логиновым относительно организации украинского троцкистского центра: четверки, в которую должны были войти Логинов, Голубенко, Коцюбинский и Лившиц. Впоследствии, через Шестова и Муралова, Пятаков сформировал еще один центр троцкистов – в Западной Сибири.

В архиве Троцкого сохранилось «Циркулярное письмо единомышленнику в СССР», написанное в январе 1932 г. В нем он писал: «Вопрос о партии есть ключ ко всем остальным вопросам. Ключом к партии является левая оппозиция. Ей нужно восстановить внутреннюю связь. Надо во что бы то ни стало объехать все пункты, где есть сохранившиеся и надежные оппозиционеры старых призывов. Надо подготовить и как можно скорее выпустить заявление от имени л[евой] о[ппозиции].

Оно может быть либо анонимным, либо (гораздо лучше) подписанным… Неотложная цель заявления – сказать партии: «Мы – здесь! <…> Оппозиция должна приучить партию к себе. <…> К л[евой] о[ппозиции] потянутся с разных сторон. Восстановят связи, восстановится работа. (Объединить) все прогрессивное вокруг л[евой] о[ппозиции] можно будет лишь при условии, если она сама создаст крепкое центральное ядро. <…>

P. S. Относительно правых… Разногласия с правыми неминуемо обнаружатся во второй стадии поворота. Тогда-то и пойдет настоящая дифференциация. Именно поэтому и в первой стадии – при полной лояльности к правым – недопустимо смешивать ряды и стирать границы. 3. При определении взаимоотношений не только с правыми… мы исходим, разумеется, не только из русских, но и из международных вопросов»[43].

Между тем правые тоже строили свои планы, намереваясь вновь выступить против Сталина. Тем же летом 1931 года на даче Томского в Болшеве состоялась встреча, на которой присутствовали А. Смирнов и заместитель наркома НКВД Генрих Ягода. Это были достаточно известные фигуры из состава партийных функционеров своего времени, поэтому присмотримся к ним внимательнее. Михаил Томский (настоящая фамилия Ефремов) был незаконнорожденным сыном швеи и слесаря. Образование получил лишь в трехклассном начальном училище, но это не помешало ему стать после революции редактором журнала «Металлист» и председателем Московского совета профсоюзов, а в 1922 г. он вошел в Политбюро. Томский примкнул к правым, когда выступил против форсирования индустриализации. За этот демарш его подвергли критике. В мае 1929 года его освободили от должности председателя ВЦСПС, а на следующий год – вывели из Политбюро. И хотя он остался в составе ЦК, у него были все основания для «обид» на Сталина.

Сын железнодорожника, Александр Смирнов принадлежал к когорте действительно «старых большевиков». Он вступил в «Союз борьбы освобождения рабочего класса» еще в 1896 году. Видимо, вследствие этого в последующие годы он регулярно занимал ответственные посты. Так, с октября 1917 года он член Коллегии и заместитель наркома внутренних дел РСФСР, с 1922 года член ЦК РКП(б), а с 1923 г. – заместитель наркома земледелия и генеральный секретарь Крестьянского Интернационала. В 1928 году он стал заместителем председателя СНК РСФСР и одновременно секретарем ЦК партии. Но затем политическая карьера Смирнова круто пошла на убыль. В 1930 году его вывели из ЦК, а на следующий год назначили лишь на пост председателя Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК СССР. Конечно, такое резкое снижение престижа не могло не вызвать обиду в сердце «старого большевика».

В описываемое время появились причины недовольства властью и у Генриха Ягоды (Енох Гершенович Иегуда). Троюродный брат Якова Свердлова, он начал свое восхождение к вершинам власти в 1919 году, начав работать в ЧК. Уже через год он стал членом Президиума ВЧК, затем занял пост управляющего делами ГПУ. Осенью 1923 г. его назначили 2-м заместителем председателя ОГПУ, и вскоре он сменил Менжинского на посту начальника Особого отдела, а затем и Секретно-политического управления.

Худой, с землистым цветом лица и узким, как у Гитлера, клоком усов, Ягода казался «безличным», но был точен и проявлял почтительность к вышестоящим руководителям, а в отношениях с подчиненными вел себя по-барски надменно и покровительствовал восхвалявшим его подхалимам. После смерти Дзержинского Ягода стал первым заместителем нового председателя ОГПУ Менжинского. Ягода примкнул к правым еще в 1928 году, когда у него, как и у многих, складывалось впечатление, что в борьбе со Сталиным правые победят. Тогда же, в кабинете самого председателя Совета народных комиссаров состоялась и одна из первых его доверительных бесед с Рыковым. На следствии 26 апреля 1937 года Ягода говорил:

«Я сказал Рыкову следующее: я с вами, я за вас, но в силу того, что я занимаю положение зампреда ОГПУ, открыто выступать на вашей стороне я не могу и не буду. О том, что я с вами, пусть никто не знает, а я всем возможным с моей стороны, со стороны ОГПУ помогу вам в вашей борьбе против ЦК. <…> Про себя я соображал: «А вдруг правые не победят»[44].

В этом рассуждении и состоит суть событий в СССР, происшедших в 90-х годах XX столетия, в горбачевскую «перестройку». Совершив свой очередной виток и поднявшись над прошлым в техническом развитии, история начинала все сначала в общественных отношениях. Многие люди, носившие перед началом распада СССР партийные билеты, по своему мировоззрению не были коммунистами. То же самое происходило в начале 30-х годов. Ярким проявлением психологии таких людей является признание Генриха Ягоды, сделанное им 26 апреля 1937 года. Он говорил следователю: «Всю жизнь я ходил в маске, выдавал себя за непримиримого большевика. На самом деле большевиком, в его действительном понимании, я никогда не был.

Мелкобуржуазное мое происхождение, отсутствие теоретической подготовки – все это с самого начала организации Советской власти создало у меня неверие в окончательную победу дела партии. Но собственного мировоззрения у меня не было, не было и собственной программы. Преобладали во мне начала карьеристические, а карьеру свою надо было строить исходя из реальной обстановки. <…> Взбираясь по иерархической лестнице, я в 1926 году дошел до зампреда ОГПУ. С этого момента и начинаются мои первые попытки игры на «большой политике»…

Это было после смерти Дзержинского, в период открытой борьбы троцкистов с партией. Я не разделял взглядов и программы троцкистов, но я все же очень внимательно приглядывался к ходу борьбы, заранее определив для себя, что пристану к той стороне, которая победит в этой борьбе. Отсюда та особая линия, которую я проводил в то время в борьбе с троцкизмом»[45]. Однако именно в 1931 году у Ягоды появились и другие мотивы для недовольства, когда с должности 1-го заместителя председателя ОГПУ его понизили до 2-го зама этого ведомства.

Конечно, расчетливый Ягода – как и подобные ему люди – не готовился записываться в клуб самоубийц. Их противостояние индустриализации и коллективизации проистекало не из-за заботы о крестьянстве. Прежде всего, противники Сталина не верили в успех его политики. Ожидаемый ими большой провал они связывали с крушением собственных перспектив и карьеры. Существо таких опасений сформулировал в разговоре с Каменевым Бухарин: «Если страна гибнет, мы гибнем…» Ягода являлся лишь одним из многих, кто искал «особую линию» для своих жизненных планов, но была и другая сторона медали. Появившийся в результате нэпа общественный слой советских служащих, чиновников и интеллигентов из числа членов партии лишь прикрывался революционной терминологией. В действительности это была категория приспособленцев, склонных рассматривать свое положение как доходное дело.

Итак, у людей, собравшихся на даче в Болшево, утративших личные перспективы, было над чем задуматься и легко найти доверительную тему для разговора. Но даже собравшись в узком кругу, они не могли признаться друг другу, что ненависть к Сталину была порождена лишь потерей чинов и утратой жизненных перспектив. Обидами, подобно незаживающим ранам, причинявшим боль их обостренному самолюбию. Как позже показал на допросах Ягода, проинформировав его «об организации блока троцкистов и зиновьевцев, Томский заговорил и об активизации деятельности правых. Он сообщил о плане свержения власти: путем переворота в Кремле, с арестом всех членов правительства и Политбюро, а также об участии в этом заговоре секретаря ЦИК Енукидзе». Родившийся в семье крестьянина Кутаисской губернии, Авель Енукидзе занимал пост секретаря Президиума Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР с декабря 1922 г. В 1934 году он станет и членом ЦК, но у него были более ярко выраженные амбиции. Сторонник линии правых, он не просто примкнул к верхушке оппозиционеров. В силу своего высокого положения он уже метил на роль главного лидера и вербовал людей, представлявших интерес для заговорщиков.

Конечно, вступая в борьбу со Сталиным, Троцкий не мог ограничиться нелегальной перепиской. Официальным рупором троцкистской пропаганды стал журнал «Бюллетень оппозиции». Еще с июля 1929 года он начал издаваться под редакцией Троцкого в Берлине, а с 1931 г. ответственным редактором журнала в Европе стал его старший сын Лев Седов. И все-таки, какие идеи вдохновили Троцкого на борьбу со Сталиным? Чего добивался он, стремясь «убрать Сталина»?

Свое «философское» кредо Лейба Бронштейн изложил в статье «Социализм в отдельной стране». «Мы интернационалисты, – писал он. – Это для нас не условная фраза, а самое существо наших воззрений. Освобождение пролетариата возможно только через международную революцию, в которую национальные революции войдут отдельными звеньями. <…> Мы отвергаем сталинскую теорию социализма в отдельной стране как мелкобуржуазную… неизбежно ведущую к мелкобуржуазному патриотизму. <…> Мы ставим своей ближайшей задачей сплотиться в международную фракцию на основе единства идей, методов и действий».

То есть в его идейной обойме не было ничего, кроме все той же банальной догмы о перманентной революции. Но она отражала лишь одну сторону медали, представленной на потребу общественного мнения в качестве политического аргумента. На другой, скрытой стороне, приближенной к любимому телу, был оттиснут иной символ – портрет самого Троцкого. Человек с обостренным тщеславием, он был уверен в своей «гениальности»; и его переполняло желание войти в историю в качестве вождя «мировой революции», сумевшего преобразовать весь цивилизованный мир.

Однако для осуществления такого замысла ему была нужна твердая опора – реальная власть, и чтобы обрести ее, он был просто вынужден вступить в противоборство с лидером Советского Союза. Он надеялся на всплеск энтузиазма своих сторонников внутри страны. В начале 1932 г., в преддверии XVII конференции ВКП(б), Троцкий оптимистично провозглашал: «В разных рабочих ячейках «троцкисты» поднимают голос, иногда очень мужественно. Их исключают. Это начало новой главы в жизни правящей партии. Критические голоса более уже не смолкнут».

Он как всегда заблуждался. Голоса его сторонников не только «смолкнут», но прежде, с судебных подмостков, они обернутся проклятиями в его адрес, обличая его как змея-искусителя, который ввел их в непростительный грех. Впрочем, на поверку вся «теория» Лейбы Бронштейна оказалась лишь жалкой утопией, демагогией, не принесшей человечеству абсолютно никакой пользы. Не принесла результата и его попытка образовать так называемый IV Интернационал. Все усилия Троцкого и его приверженцев из состава находившегося в Париже Интернационального Секретариата оппозиции не привели даже к мизерному успеху. Ему так и не удалось въехать в историю на белом коне.

Понятно, что в статьях, публиковавшихся в «Бюллетене оппозиции», Троцкий не мог говорить о своих подлинных намерениях откровенно. Он не мог открыть свои настоящие карты. Об этом свидетельствуют строки из его письма американскому адресату от 5 апреля 1932 г. В нем он писал: «Дорогой друг. Только что получил чрезвычайно интересное письмо из Москвы через Берлин. Посылаю вам копию той его части, которая представит для вас большой интерес и которую вы немедленно сможете использовать для американской печати… Разумеется, надо принять все меры к тому, чтоб она не казалась направленной против Советского Союза, а исключительно против Сталина и его клики».

Конечно, он не мог не задуматься о причинах победы Сталина в противостоянии оппозиции. Его злобный ум искал объяснения случившегося, но он не мог признать того, что видели другие. Сталин был человеком дела. И прочность его положения определялась успехами социалистического строительства, реально менявшими жизнь в лучшую сторону. У него были идеи, но прежде всего он являлся великим организатором, умевшим заставить работать на благо страны весь чиновничий, государственный и партийный аппарат.

Однако поклонник устоявшихся догм, Троцкий неправильно воспринимал простые вещи. Мир и люди представлялись ему «в искаженном виде». Поэтому главную причину прочности положения советского вождя Троцкий усматривал в поддержке его «новой бюрократией»; и, страстный приверженец слова, «он стремился навязать собственный строй мыслей и другим». 1 октября 1932 г. в статье «Классовая природа Советского государства» в разделе «Возможно ли мирное снятие бюрократии?» Троцкий писал: «Если верно, что бюрократия сосредоточивает в своих руках всю власть и все подступы к ней, – а это верно, – то возникает немаловажный вопрос: как подойти к реорганизации советского государства? и можно ли разрешить эту задачу мирными способами?»

Рассуждая о том, «какими путями» оппозиция «могла бы овладеть властью?», он делает вывод: «На такой вопрос нет априорного ответа; решит борьба. Соотношение сил определится на большой исторической проверке, которой может явиться и война. <…> После опыта последних лет было бы ребячеством думать, что сталинскую бюрократию можно снять при помощи партийного или советского съезда… Для устранения правящей клики не осталось никаких нормальных, «конституционных» путей. Заставить бюрократию передать власть в руки пролетарского авангарда можно только силой».

Подстегиваемый клокотавшей в нем ненавистью и не сомневаясь в успехе «своей борьбы», Троцкий был полон оптимизма. Об этом свидетельствует его тайная переписка. Так, в секретном письме от 16 декабря 1932 г. своим «болгарским сторонникам», подписанном псевдонимом «Г. Гуров», он писал: «В положении русской оппозиции произошли за последний год очень серьезные изменения. Общее их направление характеризуется словом «подъем».

Многие сотни, может быть, и тысячи прежних капитулянтов, особенно рабочих, вернулись на путь оппозиции… Незачем говорить, насколько этот факт упрочивает авторитет оппозиционеров, не покидавших ни на час своего знамени. <…> Что касается нелегальной организации большевиков-ленинцев (курсив мой. – К.Р.) в СССР, то восстановление ее делает только первые шаги».

Обратим внимание, что «Иудушка Троцкий» (определение Ленина) был не последним, кто после смерти основателя партии проституировал на его имени. Ирония истории в том, что следующим «верным ленинцем» станет Хрущев, реабилитировавший «врагов народа» и узаконивший непогрешимость партийной бюрократии. Цитатами Ленина, вырванными из конспекта его произведений, будет прикрываться брежневская номенклатура периода застоя: «Верной дорогой идете, товарищи!» Этот парад демонстрации преданности «идее» закончится тем, что «самые верные ленинцы» – Горбачев и Ельцин – сметут саму партию и разрушат то государство, которое основал Ленин.

Каким же способом Троцкий намеревался «вернуть рабочих на путь оппозиции»? Для реализации задуманных им планов Троцкий предлагал иностранным секциям диверсионную программу иноземного влияния: «Все иностранные секции имеют возможность оказывать прямое и косвенное содействие возрождению и укреплению организации русских…»!!! Он требовал: «Надо завязывать связи с находящимися за границей советскими гражданами, особенно с учащейся молодежью; пользоваться всякими оказиями и возможностями для пересылки в СССР оппозиционной литературы, особенно русского «Бюллетеня».

Завязывать связи с уезжающими в СССР или находящимися там иностранными рабочими; пользоваться иностранными туристами для пересылки литературы, для установления письменных сношений, для собирания политической информации; завязывать связи с русскими моряками в портовых городах как для непосредственного политического воздействия на них, так и для пересылки литературы.

Все эти виды работы требуют, разумеется, чрезвычайного внимания и осторожности: надо строго отбирать посредников, чтобы в их среду не затесались… сталинские провокаторы».

В это время Троцкому казалось, что будущее обещает для оппозиции только благоприятные перспективы. 19 декабря 1932 г. в письме своему сподвижнику С. Манову он сообщал: «В Советском Союзе совершаются большие события. Сталинская группа политически совершенно изолирована. В партийном аппарате полная растерянность. Сталин держится через ГПУ. Аресты приняли неслыханные размеры. <…> Наиболее скептические из наших друзей и полудрузей пишут о чрезвычайном росте авторитета и влияния левой оппозиции».

Троцкий как всегда ошибался. Большие события назревали не в СССР, а в Европе. Это стало очевидно 30 января 1933 года, когда рейхсканцлером Германии был назначен Адольф Гитлер. Однако Лейба Бронштейн ошибся и в оценке европейской ситуации. В том же году он самоуверенно предрекал:

«Без революции германский пролетариат не обойдется. Но в своей революции он будет говорить по-немецки, а не по-русски. Я не сомневаюсь, что он будет говорить гораздо лучше, чем говорили мы». И даже когда стало вполне ясно, что Гитлер заговорил хоть и немецким языком, но с нацистским акцентом, Троцкий не утратил призрачные иллюзии. В марте в «Бюллетене оппозиции» он пророчествовал:

«Борьба Гитлера за овладение государством только начинается. Главные трудности еще впереди. Даже перелом торгово-промышленной конъюнктуры к лучшему изменит соотношение сил не в пользу Гитлера…» Его ноздри уже щекотал запах дыма от пожара назревавшей революции, и он заспешил в Европу. В 1933 году, с помощью своих сторонников он получил от французского правительства разрешение на переезд во Францию. Отправившись из Турции 17 июля на пароходе «Болгария», утром 24-го он с женой прибыл в Марсель. Вместе с четой плыли четыре его секретаря: Сара Вебер, Макс Шахтман, Ван Ейженорт и Адольф. В трюмах корабля лежал его солидный багаж. Несколько добротно сколоченных ящиков с архивом Троцкого, которые без проволочек были отправлены в Париж.

Позже Троцкий станет утверждать, что по прибытии в Марсель он в сопровождении друзей сразу же отправился «на курорт Руайан, у устья Жиронд», где пробыл «с июля до начала октября». Он писал: «Мы жили в Руайане, как и вообще во Франции, инкогнито». Правда, эти утверждения о якобы «скрытной» жизни выглядят весьма комично, ибо через абзац он сообщает:

«В Руайане меня посетили свыше 30 (!) друзей из разных стран: около двадцати парижан, семь голландцев, два бельгийца, два итальянца, один англичанин, один швейцарец и т. д.» Позднее он доведет список посетителей до полусотни. Поэтому его «инкогнито» выглядит секретом Полишинеля. Иначе как же нашли его, «тайно» проживавшего во Франции, почти две роты приверженцев из разных стран европейского континента?

Впрочем, само паломничество к нему не было случайностью. 19 августа, на пленуме Интернационального Секретариата, левая троцкистская оппозиция «взяла курс на образование параллельных компартий и их международного объединения – Четвертого Интернационала».

Мог ли Троцкий накануне этого значимого события в своей политической деятельности «забыть» о своих приверженцах в СССР? Мог ли не напомнить им о себе в тот момент, когда подобно Наполеону, бежавшему с острова Эльба, почти триумфально вступил на берег Франции? Примечательно, что, ведя переговоры о переезде с французским правительством, предполагаемым местом жительства он выбрал именно Корсику. Правда, отправляться на родину великого корсиканца он так и не решился.

Разворачиваемая в эти годы антисоветская пропаганда Троцкого строилась на усилившихся призывах к насильственному свержению Сталина. В «Бюллетене оппозиции», распространяемом в СССР, в 1933 году он утверждал: «Первое же социальное потрясение, внешнее или внутреннее, может ввергнуть распадающееся советское общество в гражданскую войну».

Через восемь месяцев после прихода к власти Гитлера, в сентябре 1933 г., заместитель наркома по иностранным делам, троцкист Николай Крестинский отправился на очередной отдых в Киссиенген. По пути он остановился в Берлине, где в советском посольстве встретился с троцкистом Сергеем Бессоновым. Крестинский сообщил ему, что по имевшимся у него сведениям руководитель внешнеполитического отдела национал-социалистской партии Розенберг произвел зондаж «по вопросу о возможности тайного соглашения между национал-социалистами в Германии и русскими троцкистами». И в этом не было противоречия. Поскольку активно выступавшие против Коминтерна левые фактически преследовали те же цели, что и нацисты.

Крестинский сказал Бессонову, что до конца сентября он пробудет в санатории, а затем он отправится в итальянский Меран, но «ему, во что бы то ни стало, необходимо увидеться с Троцким». В это время, с конца июля, Лейба Бронштейн со своей свитой «секретарей» и телохранителей «проживал в местечке Сан-Ралай, возле курорта Ройан». К концу сентября он перебрался в небольшой город на юге Франции Сан-Пале. В записках Троцкого отмечено, что «с 9 октября по 1 ноября» он жил «в Баньер-де-Бигор». Как раз накануне путешествия в Пиренейские горы, «на второй неделе октября» и прошла его встреча с Крестинским. Она состоялась в итальянском городке Меране, куда Троцкий вместе с сыном прибыл с фальшивым паспортом.

На совещании Лейба Бронштейн признал, что «организация троцкистов недостаточна не только для того, чтобы произвести переворот, и тем более удержаться у власти. Поэтому существенно важно добиться соглашения с иностранными государствами, заинтересованными в оказании троцкистам помощи». Развивая свою мысль, он продолжал:

«Зачаточным соглашением такого рода является наше соглашение с рейхсвером, но это соглашение ни в коей мере не удовлетворяет ни троцкистов, ни немецкую сторону… Во-первых, нашим контрагентом в этом деле является только рейхсвер, а не германское правительство в целом…

Второе. В чем сущность соглашения с рейхсвером? Мы получаем небольшую сумму денег, а они получают шпионскую информацию, которая будет им необходима при военном нападении. Но ведь германскому правительству, в частности Гитлеру, нужны колонии, территории, а не только шпионская информация. И он готов вместо колоний, за которые надо сражаться с Англией, Америкой и Францией, удовлетвориться территорией Советского Союза.

А нам нужны не 250 тысяч золотых марок, нам нужны германские вооруженные силы. Для того, чтобы при их помощи прийти к власти… прежде всего, необходимо достигнуть соглашения с германским правительством».

Касаясь вопроса о японцах, как «о силе, с которой необходимо договориться», Троцкий предложил использовать для «зондирования» их представителей в Москве троцкиста Сокольникова, работавшего в Наркоминделе и занимавшегося как раз Востоком. Продолжая рассуждения, он пояснял: «Но ведь если даже произойдет нападение, скажем, Германии на Советский Союз, это еще не даст возможности захватить аппарат власти, если у нас не будут подготовлены известные внутренние силы… Необходимо иметь оплот и в городе, и в деревне, у мелкой буржуазии и у кулаков, а там связи имеют главным образом правые.

Необходимо иметь, наконец, опору в Красной Армии, среди командиров, чтобы соединенными усилиями в нужный момент захватить важнейшие пункты и прийти к власти, заменить нынешнее правительство, которое должно быть арестовано. И посадить на его место собственное правительство, заранее подготовленное».

Конечно, составляя изощренные планы и определяя наиболее верные пути для захвата власти, Троцкий не мог оставить без внимания армию. Наиболее подходящей кандидатурой в качестве сообщника заговорщиков он счел Тухачевского. Он хорошо знал психологию этого честолюбивого военного, занимавшего пост заместителя наркома РККА по военным и морским делам.

Троцкий характеризовал его как «человека бонапартистского типа, авантюриста, честолюбца, стремящегося играть не только военную, но и военно-политическую роль, который, несомненно, с нами пойдет». Накануне, через корреспондента ТАСС Ромма, он уже отправил письмо и самому Тухачевскому. Но, призывая оказать всемерную поддержку своему протеже еще со времен Гражданской войны, он не был настолько слеп, чтобы пустить дело на самотек. Поэтому он рекомендовал Крестинскому: «везде расставить своих людей, чтобы в момент переворота честолюбивый военный не мог подчинить новое правительство личному контролю».

И все-таки основной задачей своих сторонников Лейба Бронштейн считал продолжение кампании террора и вредительства. Он убежденно пояснял, что диверсионные и террористические акты следует рассматривать с двух позиций. Во-первых, «под углом зрения применения их во время войны и для дезориентации обороны Красной Армии, для дезориентации правительства к моменту переворота…» Во-вторых, они давали бы ему «большую устойчивость и уверенность в переговорах с иностранными правительствами». Ибо он мог наглядно демонстрировать то, что его сторонники в СССР «достаточно сильны и достаточно активны».

Глава 8

Дело о ПРОЦЕССЕ ШЕСТНАДЦАТИ

Ивана Никитича Смирнова арестовали 14 января 1933 года, а 16 апреля его приговорили к 5 годам лагерей. Но только в начале 1936 года следователи выявили связь группы Шемелева – Ольберга – Сафоновой с находившимся в политизоляторе И.Н. Смирновым. Но когда в апреле последнего доставили во внутреннюю тюрьму НКВД, по согласованию с Ягодой, Молчанов решил объявить, что «со вскрытием этого центра действующий троцкистский актив уже ликвидирован», и «лично Троцкий, безусловно, никакой непосредственной связи с представителями троцкистского центра в СССР не имел».

Этому помешал постепенно вникавший в детали расследования Ежов. Узнав о позиции Молчанова и Ягоды, он назвал Агранову имена «прямых кадровиков Троцкого» и, прежде всего, Дрейцера. В мае Дрейцера, работавшего заместителем директора завода «Магнезит» в Челябинской области, доставили в Москву. А вскоре был арестован и бывший заведующий секретариатом Зиновьева Пикель.

Правда, следователю ГУГБ Радзивиловскому понадобилось три недели, прежде чем его подследственные начали давать показании, и это вызвало панику у Ягоды. На протоколах допросов Дрейцера, где говорилось о получении последним террористических директив от Троцкого, он писал: «неверно», «чепуха», «ерунда», «не может быть». Тем не менее следствие набирало обороты и к апрелю число арестованных достигло 508 человек. В мае – июне были арестованы замнаркома земледелия И.И. Рейнгольд, сотрудник Наркомата внешней торговли Э.С. Гольцман и политэмигранты из Германии Фриц-Давид, В.П. Ольберг, К.Б. Берман-Юрин, М.И. Лурье, Н.Л. Лурье.

В ходе следствия выяснилось, что в Советский Союз Ольберг прибыл нелегально по паспорту гражданина Гондурасской республики, который он приобрел через связи с гестапо. Имея обдуманный план, вплоть до обратного возвращения после совершения теракта, он получил и явки германских агентов. В сотрудничество с немецкой охранкой он вступил лишь после согласования этого вопроса с Троцким. Поясняя причины возникновения таких контактов, на допросе 9 мая Ольберг показал:

«Я не решился без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Париж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне правого направления (речь идет о гестапо), которая может помочь мне в приобретении паспорта и въезде в Советский Союз. Седов мне ответил, что он согласен на установление мной связи с этой организацией, предупредив меня о необходимости сохранения этой связи в строжайшей тайне».

С немцами были связаны переброшенные Троцким в СССР Гуревич и Быховский. Связи с гестапо и руководителем штурмовых отрядов в Берлине Францем Вайцем имели Констант и М. Лурье. Когда Лурье рассказал об этом Зиновьеву и спросил его об отношении к этому факту, то последний ответил: «Что же вас здесь смущает? Вы же историк, Моисей Ильич. Вы знаете дело Лассаля с Бисмарком, когда Лассаль хотел использовать Бисмарка в интересах революции»…

Непосредственным заданием для Ольберга была организация убийства Сталина. Сначала у эмиссара Троцкого все складывалось благополучно. Даже успешно. По прибытии в страну, в целях конспирации, Ольберг организовал террористическую группу из числа троцкистов, но не в Москве, а в Горьком. Убийство Сталина предполагалось совершить во время первомайского праздника 1936 года. Накануне теракта директор Горьковского педагогического института И.К. Федотов должен был командировать террористов в Москву под видом отличников учебы для участия в демонстрации на Красной площади.

Одновременно с Ольбергом Троцкий направил в Советский Союз и другого агента, Берман-Юрина, работавшего ранее в Германской Компартии и в Коминтерне. Его задача была не простой. В директиве, которую Троцкий дал этому эмиссару, особо подчеркивалось, что убийство Сталина «должно быть совершено не конспиративно, в тиши, а открыто, на одном из пленумов, или на конгрессе Коминтерна». Параллельно с Берман-Юриным в подготовке теракта принимал участие приехавший в СССР работник Коминтерна Фриц-Давид (И.-И.Д. Круглянский) Агенты готовили покушение на Сталина на VII конгрессе Коминтерна, но в конце мая 1936 года они были арестованы.

Троцкий не ограничивается переброской террористов с индивидуальными заданиями. Подобные директивы шли и легально действовавшим троцкистам. На допросе 4 июля 1936 года член троцкистского центра еврей Мрачковский рассказывал: «Эстерман передал мне конверт от Дрейцера, вскрыв конверт при Эстермане, я увидел письмо, написанное Троцким Дрейцеру. В этом письме Троцкий давал указание убить Сталина и Ворошилова». Итак, выдворенный из СССР и наблюдавший из-за границы за успехами сталинской Страны Советов, Лейба Бронштейн не успокоился. Он вовлекал в свой арсенал все новые и новые средства для борьбы с ненавистным противником. Сюда входило все: саботаж и вредительство, диверсии и террор, закулисный сговор с иноземцами и подготовка «плана поражения» в случае войны.

Что подстегивало Троцкого? Что являлось его главной целью? Только ли возвращение любой ценой в страну, к власти? Конечно, все это было для него важно, но в первую очередь им двигали ярость и ненависть. Его переполняла не угасавшая злоба. Но далеко ли распространялись пределы его ненависти? На допросе 21 июля 1936 года Берман-Юрин пояснял:

«В беседе со мной Троцкий открыто заявил мне, что в борьбе против Сталина останавливаться перед крайними мерами нельзя и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью. Он в этот момент имел вид одержимого. Во время беседы Троцкий поднялся со стула и нервно ходил по комнате. В нем было столько ненависти, что это производило исключительное впечатление, и мне тогда казалось, что это человек исключительной убежденности. Я вышел от него как загипнотизированный».

Такая одержимость была уже не политической борьбой. Она превращалась в патологическую страсть психопата. Упорная приверженность догме, неумение приспособиться к изменившимся условиям привели Троцкого к отторжению от партии, но он не хотел признать себя побежденным и «не видел того, что было видно каждому ребенку». Слабостью Троцкого являлось то, что он привык «рассматривать исторические перспективы под углом зрения личной судьбы». Он написал книгу о Сталине, и она, отмечает Лион Фейхтвангер: «…субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом… Троцкий злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность, и книга его полна ненависти…»[46].

Однако Троцкий не хотел удовлетвориться лаврами писателя. В нем клокотало не просто непримиримое стремление к мести – он с последовательностью сумасшедшего маньяка жаждал крови своего противника. В своей ненависти к Сталину Троцкий был неистощим. Он всячески форсирует события. Подгоняя своих сторонников, он направляет в СССР агентов, директивы и практические указания по организации убийства Сталина.

19 июня 1936 года Ягода и Вышинский представили на утверждение Политбюро список наиболее опасных троцкистов, включавший 82 фамилии, но следствие не замкнулось на троцкистах. В следственных протоколах вновь появились фамилии Зиновьева и Каменева. Еще на допросе 5 июня Н.А. Карев рассказывал, что в середине августа 1932 года на совещании, состоявшемся на даче Зиновьева в Ильинском, шел разговор об объединении оппозиционных сил и переходе к террористическим методам.

Эти признания проливали новый свет и на обстоятельства подготовки покушения на Кирова. Карев показал: «Зиновьев сообщил, что на основе признания террора основным средством борьбы с существующим партийным руководством зиновьевским центром установлен контакт с руководителями троцкистской организации в Союзе Иваном Никитичем Смирновым и Мрачковским и что есть решение объединенного троцкистско-зиновьевского центра об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде. Зиновьев сказал, что подготовка террористических актов над Сталиным и Кировым поручена Бакаеву, который должен для этих целей использовать свои связи с зиновьевскими группами в Ленинграде и Москве».

При этом Карев указывал, что там же, в Ильинском, «…при разговоре с Бакаевым я узнал, что последний намерен использовать для организации террористического акта над Кировым существующие в Ленинграде и связанные с ним – Бакаевым – зиновьевские группы Румянцева и Колотынова». Активный участник «новой оппозиции», бывший первый секретарь Ленинградского губкома (в 1925 году) И.П. Бакаев перед арестом в декабре 1934 года работал управляющим Главэнергосети. Следователи получили показания и о том, что в июне 1934 года Каменев специально выезжал в Ленинград, где связался с М.Н. Яковлевым, руководителем одной из террористических групп, которому дал указание форсировать подготовку теракта против Кирова. При этом он упрекал руководителей террористических групп «в медлительности и нерешительности».

Бывший личный секретарь Зиновьева Н.М. Моторин на допросе 30 июня 1936 г. рассказал о встрече с «шефом» осенью 1934 года. Моторин признавался: «Зиновьев указал мне, что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит. Он упрекал меня в недостаточности решительности и энергии и указал, что в вопросе о террористических методах борьбы надо отказаться от предрассудков».

От «предрассудков» отказывался не только Зиновьев. Активный член московского террористического центра И.И. Рейнгольд на допросе 9 июля 1936 г. рассказал о своей встрече в тот же период с Каменевым. Она прошла на квартире последнего в Карманицком переулке в Москве. Лишенные возможности претендовать на реальное политическое влияние, Зиновьев и Каменев уже не церемонились в выборе средств борьбы. Возвращение утраченной власти превращалось для них в идею фикс, почти в маниакальную потребность.

Рейнгольд показывал: «Каменев доказывал необходимость террористической борьбы и прежде всего убийства Сталина, указывая, что этот путь есть единственный для прихода к власти. Помню особенно его циничное заявление о том, что «головы отличаются тем, что они не отрастают».

Нетерпеливые замыслы Троцкого приобрели зримые очертания. Его директивы принимались к осуществлению и дополнялись инициативой самих участников троцкистско-зиновьевского блока. В протоколе допроса от 17–19 июля 1936 года со слов Бакаева записано: «По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным мною привлечены зиновьевцы Рейнгольд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в террористическом акте».

Открывшиеся новые обстоятельства вызывали необходимость проведения повторного расследования убийства Кирова. Поэтому Зиновьева и Каменева, осужденных 16 января 1935 года по делу «Московского центра», в середине июля 1936 года доставили из политизолятора в московскую тюрьму для переследствия. Им было суждено стать основными фигурами на начавшемся в августе «Процессе 16-ти».

Слово «террор» уже заняло прочное место в лексиконе заговорщиков. Убийство наркома обороны Ворошилова готовили по меньшей мере две группы. Как уже указывалось выше, троцкист Ефим Дрейцер получил задание на осуществление этого теракта непосредственно от Троцкого. К исполнению он привлек командира дивизии Д.А. Шмидта и майора Бориса Кузьмичева.

В протоколе допроса троцкиста С. Мрачковского от 19–20 июля указывалось: «В середине лета 1934 года Дрейцер мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Ворошилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий, бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии. Предполагалось, что он убьет его либо во время личного доклада Ворошилову, либо во время очередных маневров, на которых будет присутствовать Ворошилов». Вторая группа, готовившая покушение на Ворошилова, возглавлялась М. Лурье, переброшенным в Советский Союз Троцким и имевшим в Берлине связи с Францем Вайцем. В состав группы входили Натан Лурье, Эрик Констант, Павел Липшиц. Члены группы намеревались «выследить и убить Ворошилова в районе Дома Реввоенсовета на улице Фрунзе».

Фашисты охотно сотрудничали с агентами Троцкого, евреями по национальности. И в этом не было ничего парадоксального. Говоря о мотивах связи с руководителем штурмовиков Вайцем, на допросе 21 июля Э.К. Констант пояснял: «Будучи крайне озлоблен против политики ВКП(б) и лично против Сталина, я сравнительно легко поддался политической обработке, которую вел в отношении меня Франц Вайц. В беседах со мной Франц Вайц указывал, что различие наших политических позиций (я троцкист, а он фашист) не может исключить, а наоборот, должно предполагать единство действий троцкистов и национал-социалистов в борьбе против Сталина и его сторонников. После ряда сомнений и колебаний я согласился с доводами Франца Вайца и находился с ним все время в постоянном контакте».

Уже на следующий день после этого признания следователи получили дополнительную информацию о руководящей исполнительской роли Бакаева в подготовке убийства Кирова. На допросе 22 июля 1936 года о соучастниках планируемого покушения на Кирова рассказал бывший заведующий (до 1927 года) секретариатом председателя ИККИ, а затем работавший в Реперткоме (театральная цензура) Р.В. Пикель. Бывший заведующий секретариатом Зиновьева сообщил на следствии, что Бакаев развил лихорадочную деятельность по организации покушения и на Сталина, вкладывая в это всю свою энергию.

Пикель говорил следователю: «Бакаев не только руководил подготовкой террористического акта в общем смысле, а лично выезжал на места наблюдения. Проверял и вдохновлял людей… Летом 1934 года я как-то пришел к Рейнгольду (И.И. Рейнгольд в 1929–1934 гг. замнаркома земледелия. – К.Р.). Рейнгольд мне сообщил, что наблюдения за Сталиным дали положительные результаты и что Бакаев с группой террористов выехали на машине сегодня с задачей убить Сталина. При этом Рейнгольд нервничал, что они долго не возвращаются. В этот же день вечером я вновь виделся с Рейнгольдом, и он сообщил мне, что осуществлению террористического акта помешала охрана Сталина, которая, как он выразился, спугнула участников организации».

Может возникнуть подозрение, что эти разоблачающие признания были выбиты из подследственных пытками. Но для такого подозрения нет оснований хотя бы потому, что по обе стороны следовательского стола сидели люди одной национальности, «одной крови». Свидетель работы следователей, сотрудник НКВД А. Орлов-Фельдбин, бежавший позже за границу, писал в своих мемуарах, что «следствие приняло характер почти семейного дела», и бывший зав. секретариатом Зиновьева Пикель в ходе допросов «называл сидящих пред ним энкаведистов по имени «Марк, Шура, Ося»…». Имеются в виду участвовавшие в допросах комиссар НКВД Гай, Шанин и Островский.

Между тем по ходу следствия более определенно, все четче, стала проявляться рука Троцкого. Уже упоминаемый Ефим Дрейцер был лицом очень близким Троцкому. Активный участник троцкистско-зиновьевского блока, сложившегося в 20-е годы, он осуществлял его личную охрану. На допросе 23 июля он признался в получении письменной директивы Троцкого. Дрейцер показывал: «Эту директиву я получил через мою сестру, постоянно проживающую в Варшаве, – Сталовицкую, которая приехала в Москву в конце сентября 1934 г. Содержание письма было коротко. Начиналось оно следующими словами: «Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи:

Первая – убрать Сталина и Ворошилова, вторая – развернуть работу по организации ячеек в армии, третья – в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства. Наряду с нами убийство Сталина готовили И.Н. Смирнов и С.В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт». Именно о получении этой директивы, переданной Дрейцером через Эстермана, говорил на допросе 4 июля 1936 года и сам Мрачковский.

Таким образом, после ознакомления с показаниями других подследственных и проведенных следователями очных ставок Зиновьеву и Каменеву не оставалось ничего иного, как признать хотя бы часть показаний подельников. На вопрос, заданный следователем руководителю объединенного блока Каменеву 23 июля 1936 года: «Знал ли он о решении центра убить товарища Сталина и С.М.Кирова?» – Каменев ответил: «Да, вынужден признать, что еще до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о намечавшихся решениях центра троцкистско-зиновьевского блока о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова.

При этом он мне заявил, что в этом решении категорически настаивают представители троцкистов в центре блока – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого и что они требуют практического перехода к этому мероприятию в осуществление тех начал, которые были положены в основу блока. Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял».

Эти показания подтвердил и допрошенный 23–25 июля Зиновьев. Он показал: «Я действительно являлся членом объединенного троцкистско-зиновьевского центра, организованного в 1932 году. Троцкистско-зиновьевский центр ставил главной своей задачей убийство руководителей ВКП(б), и в первую очередь убийство Сталина и Кирова. Через членов центра И.Н. Смирнова и Мрачковского центр был связан с Троцким, от которого Смирновым были получены указания по подготовке убийства Сталина…

Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединенного центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным и Кировым в Ленинграде. Это поручение мною было дано осенью 1932 года в Ильинском, на даче Зиновьева, где проходило учредительное совещание троцкистско-зиновьевского центра, совещание, в котором участвовали Зиновьев и его сторонники – Каменев, Евдокимов, Бакаев, Куклин, а также троцкистские руководители И.Н. Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян, и где было принято решение, что единственным средством, с помощью которого они могут надеяться на приход к власти, является организация террористических актов против руководителей ВКП (б), в первую очередь против Сталина».

Конечно, это вынужденное признание было неким лукавством. Допрашиваемый должен был сказать: «Еще осенью тридцать второго года». Ибо среди прочих фактов, выявленных следствием в процессе допросов, было установлено, что в дальнейшем эта задача конкретизировалась. Так, летом 1934 года в Москве на квартире Каменева состоялось очередное совещание, на котором присутствовали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Сокольников, Тер-Ваганян, Рейнгольд и Бакаев.

На этом совещании было принято решение форсировать убийство Кирова. Но и это было не все. Кроме убийства Сталина и Кирова, заговорщики планировали теракты против Ворошилова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева, но такие замыслы нельзя было осуществить на одном энтузиазме. Для эффективной деятельности необходимы были материальные средства и оружие. Группа террористов в Горьком – Лаврентьев, Храмов, Пугачев, возглавляемая троцкистом Поповым, пыталась осуществить ряд грабежей кассиров в Арзамасе и сельсоветов Ардатовского района. Но из-за недостатка опыта ограбления не удались. Поэтому заговорщики пошли более «цивилизованным» путем.

На одном из совещаний центра Каменев дал поручение Рейнгольду: связаться с заместителем председателя Госбанка СССР Г.М. Аркусом. И летом 1934 года Аркус перевел на нужды центра 30 тысяч рублей. Деньги были переведены «под видом сумм на оплату статистико-экономических работ». 15 тысяч он перевел Картографическому тресту, который возглавлял активный зиновьевец Федоров, и 15 тыс. хозяйственному тресту (Главэнергосети. – К.Р.) Г. Евдокимова.

Такова в самом кратком изложении хронология следствия, проведенного НКВД в первой половине 1936 года. Обсудив эту информацию, 29 июля бюро ЦК утвердило Закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного центра».

В нем сообщалось, что в текущем году НКВД раскрыл несколько «террористических групп в Москве, Ленинграде, Горьком, Минске, Киеве, Баку и других городах. Ими руководил, направлял деятельность троцкистско-зиновьевский блок, созданный в 1932 году, в составе: от зиновьевцев – Зиновьев, Каменев, Бакаев, Куклин, от троцкистов – Смирнов И.Н., Мрачковский, Тер-Ваганян».

На открытом судебном процессе, состоявшемся 19–24 августа 1936 года по делу «антисоветского объединенного центра» («процесс 16-ти»), были представлены Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, И. Смирнов, С. Мрачковский, доставленные из политизоляторов. Из ссылки привезли Тер-Ваганяна. На скамье подсудимых присутствовали арестованные в мае – июле: заместитель директора челябинского завода «Магнезит» Е. Дрейцер, бывший заведующий секретариатом ИККИ И. Рейнгольд, сотрудник Наркомата внешней торговли Э. Гольцман. Среди арестованных агентов Троцкого были Фриц-Давид, В. Ольберг, К. Берман-Юрин, М.И. Лурье и Н.Л. Лурье.

Суд прошел в Октябрьском зале Дома союзов. Судьи расположились в массивных креслах, украшенных государственными гербами, за длинным столом, накрытым красной скатертью. Подсудимые сидели за деревянной перегородкой с правой стороны. По бокам и сзади них стояли красноармейцы с примкнутыми к винтовкам штыками. Позади находились помещения, в которых располагались буфет и комната, где в перерывы подсудимые отдыхали.

Процесс открылся в 12 часов дня. Он проходил при открытых дверях в присутствии зрителей и почти тридцати иностранных журналистов и дипломатов. Государственным обвинителем был Генеральный прокурор Союза ССР А. Я. Вышинский. То был процесс, на котором предстала группа боевиков и их руководителей, которые не только по понятиям того времени, а и по современным – являлись террористами. Обвиняемые отвечали на вопросы председателя суда довольно лаконично. Почти с подчеркнутой «скромностью».

Еще перед началом процесса Сталин уехал в отпуск. Как обычно, он отдыхал в Сочи. И 17 августа Ежов и Каганович сообщили ему шифрограммой: «Из представителей печати на процесс допускаются: а) редакторы крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»; б) работники ИККИ и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати. Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально».

Ответ из Сочи пришел на следующий день: «Согласен. Сталин». Поздним вечером 19 августа Сталин получил новую шифрограмму Ежова и Кагановича: «…Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым, о непосредственном исполнителе Николаеве…»

Как и некоторые другие обвиняемые, один из ближайших соратников Зиновьева, Г.Е. Евдокимов, уже проходил в числе главных обвиняемых по делу «Московского центра» в 1935 году. Но на судебном процессе 36-го года вскрылись новые обстоятельства. Исследуя фрагмент о совещании на квартире Каменева, Вышинский задал подсудимому вопрос: «Так прямо и говорилось – «форсировать убийство Кирова»?»

«Евдокимов: Да, так и говорилось… С этой целью осенью 1934 года Бакаев поехал в Ленинград проверить, как идет подготовка террористического акта против Кирова ленинградскими террористами. Эти террористические группы установили слежку за Кировым и выжидали удобного момента, чтобы совершить террористический акт».

Повторим, что перед арестом И.П. Бакаев работал управляющим Главэнергосети. Другой ближайший соратник Зиновьева Г.Е. Евдокимов, бывший член ЦК ВКП(б), – один из лидеров «новой оппозиции», дважды исключавшийся и восстанавливавшийся в партии – накануне ареста занимал должность начальника Главного управления молочной промышленности.

«Вышинский: – Убийство Сергея Мироновича Кирова было подготовлено центром?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – Вы лично принимали участие в этой подготовке?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – Вместе с вами принимали участие в подготовке Зиновьев и Каменев?

Евдокимов: – Да.

Вышинский: – По поручению центра Бакаев ездил в Ленинград проверять ход подготовки там на месте?

Евдокимов: – Да.

(Вышинский путем дальнейших вопросов устанавливает, что Бакаев во время своей поездки в Ленинград имел встречу с убийцей Кирова – Николаевым, с которым Бакаев вел разговор о подготовке убийства).

Вышинский (обращается к Бакаеву): – Вы в Ленинграде виделись с Николаевым?

Бакаев: – Да.

Вышинский: – По поводу убийства С.М. Кирова договаривались?

Бакаев: – Мне не нужно было договариваться, потому, что директива об убийстве была дана Зиновьевым и Каменевым.

Вышинский: – Но вам говорил Николаев, что он решил совершить убийство Кирова?

Бакаев: – Говорил он и другие террористы – Леван, Мандельштам, Колотынов, Румянцев.

Вышинский: – Разговор был об убийстве Кирова?

Бакаев: – Да.

Вышинский: – Он проявил свою решимость. А вы как относились к этому?

Бакаев: – Положительно».

(Из дальнейших вопросов Вышинского Бакаеву выясняется, что последний после своей поездки в Ленинград докладывал Евдокимову и Каменеву о ходе подготовки убийства С.М. Кирова. На вопрос обвиняемому Каменеву о том, имел ли место действительно такой доклад Бакаева ему, Каменев ответил утвердительно).

Вышинский (обращается к Каменеву): – Что он вам передал?

Каменев: – Он сказал, что организация подготовлена к совершению удара и что этот удар последует.

Вышинский: – А как вы к этому отнеслись?

Каменев: – Удар был задуман и подготовлен по постановлению центра, членом которого я был, и я это рассматривал как выполнение той задачи, которую мы себе ставили.

(Далее отвечал на вопросы Вышинского Зиновьев.)

Вышинский: – Обвиняемый Зиновьев, и вы были организатором убийства товарища Кирова?

Зиновьев: – По-моему, Бакаев прав, когда он говорит, что действительным и главным виновником злодейского убийства Кирова явились в первую очередь я – Зиновьев, Троцкий и Каменев, организовав объединенный террористический центр. Бакаев играл в нем крупную, но отнюдь не решающую роль.

Вышинский: – Решающая роль принадлежит вам, Троцкому и Каменеву. Обвиняемый Каменев, присоединяетесь ли вы к заявлению Зиновьева, что главными организаторами были вы, Троцкий и Зиновьев, а Бакаев играл роль практического организатора?

Каменев: – Да.

(Каменев дополнил картину подготовки теракта следующим фактом: «В июне 1934 года я лично ездил в Ленинград, где поручил активному зиновьевцу Яковлеву подготовить параллельно с группой Николаева – Колотынова покушение на Кирова. В начале 1934 года мне из доклада Бакаева были известны все детали подготовки убийства Кирова николаевской группой».)

Вышинский: – Убийство Кирова это дело ваших рук?

Каменев: – Да».

Конечно, это выдавленное Зиновьевым и Каменевым пересохшим ртом, почти сквозь зубы «Да» – стало результатом показаний подельников по подготовке убийства Кирова. Но где блеск расхваливаемых ораторских способностей лидеров оппозиции?

Он проявился в другом. Обвиняемые сочли несправедливым, что оказались единственными «козлами отпущения» грехов Троцкого. И 20 августа Зиновьев, Каменев и И.И. Рейнгольд дали на суде показания против ряда оппозиционеров, занимавших высокие посты в государственных структурах. Во время слушания они назвали имена Томского, Бухарина, Рыкова, Угланова, Радека, Пятакова, Серебрякова, Сокольникова и др. Это вызвало переполох и повальную панику в рядах заговорщиков, остававшихся на свободе.

Но в ЦК не сразу решились предать эту информацию гласности. Телеграмма от 20 августа, направленная из Москвы Сталину Кагановичем, сообщала: «Каменев при передопросах прокурора о правильности сообщаемых подсудимым фактов, подавляющее большинство их подтверждает… Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, подробно говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористических групп правых…

Мы полагаем (курсивы мои. – К.Р.), что в наших газетах при опубликовании отчета о показаниях Рейнгольда не вычеркивать имена правых. Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова… Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания как на сенсацию и передают в свою печать. Мы полагаем, что при публикации отчета в нашей печати эти имена также не вычеркивать»[47].

То, что иностранные корреспонденты набросились на «жареные» факты, естественно; как и волка – журналиста «кормят ноги». Однако обратим внимание на другую особенность текста телеграммы. Уже само то, что Каганович просит у Сталина разрешения «также не вычеркивать» из «отчета в нашей печати эти имена», – свидетельствует о том, что ни ход процесса, ни его последствия не планировались заранее.

В противном случае еще перед началом суда на столе Кагановича должен был лежать список очередных «жертв» и заготовленный текст сообщения для печати. Ибо иначе – для кого подсудимые называли в ходе процесса имена своих единомышленников? Для судей? Для НКВД? Или для Сталина? Зачем это было нужно? Пригласить на суд иностранных корреспондентов и не позаботиться о том, чтобы объяснить новые аресты населению страны, – это абсурд: советский обыватель иностранных газет не читал.

Подсудимые признались, что они принадлежали к плохой компании. В заключительном слове Зиновьев заявил: «Мой дефективный большевизм превратился в антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм – это разновидность фашизма, и зиновьевщина – разновидность троцкизма».

Названные участниками процесса поименно, но еще остававшиеся на свободе заговорщики были потрясены. Они чувствовали себя преданными сообщниками и не скрывали своего возмущения. Пятаков с гневным пафосом писал в газетной публикации: «После чистого, свежего воздуха, которым дышит наша прекрасная, цветущая социалистическая страна, вдруг потянуло отвратительным смрадом мертвецкой. Люди, которые уже давно стали политическими трупами, разлагаясь и догнивая, отравляют воздух вокруг себя… Это люди, потерявшие последние черты человеческого облика. Их надо уничтожать, как падаль, заражающую чистый, бодрый воздух советской страны…».

Письмо Пятакова заканчивалось словами: «Хорошо, что Народный комиссариат внутренних дел разоблачил эту банду… Честь и слава работникам Народного комиссариата внутренних дел». Не менее воинственно отреагировал Карл Радек: «Из зала суда… несет на весь мир трупным смрадом. Люди, поднявшие оружие против жизни любимых вождей пролетариата, должны уплатить головой за свою безмерную вину».

Еще во время процесса, на основе показаний Каменева, Зиновьева, и Рейнгольда, 21 августа Вышинский выступил с заявлением: «Я считаю необходимым доложить суду, что мною вчера сделано распоряжение о начале расследования в отношении Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, Радека и Пятакова…Что касается Серебрякова и Сокольникова, то уже сейчас имеющиеся в распоряжении следственных органов данные свидетельствуют о том, что эти лица изобличаются в контрреволюционных преступлениях, в связи с чем Сокольников и Серебряков привлекаются к уголовной ответственности».

Узнав об этом, Томский на собрании в ОГИЗе признал, что имел тесные оппозиционные контакты с Каменевым, а на следующий день он покончил жизнь самоубийством. Перед смертью он оставил записку Сталину, в которой свои ошибки объяснял влиянием Каменева и Зиновьева. Он написал: «Я глубоко презираю эту подлую банду!»

В этот же день Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Чубарь, Ежов телеграфировали Сталину: «Передаем Вам шифром текст приговора, опустив формальную часть – перечисление фамилий. Просим сообщить Ваши указания».

Сталин ответил 23-го числа. В ответе он обратил внимание на психологические моменты: «Первое, проект по существу правилен, но нуждается в стилистической отшлифовке. Второе, нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо в этом роде.

Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Третье, надо вычеркнуть слова: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Эти слова излишние и производят плохое впечатление». Конечно, он не мог не учитывать реакцию на процесс внешнего мира, как и допустить, чтобы деятельность советского правосудия истолковывалась превратно, и его «поправки» только доказывают, что сам процесс не режиссировался.

Тем временем лица, названные на процессе обвиняемыми в качестве сообщников, ближайшие сподвижники Троцкого спешили продемонстрировать свою лояльность власти. «Правда» 21 августа опубликовала статьи Х. Г. Раковского «Не должно быть никакой пощады» и Г.Л. Пятакова «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей». «Отмыться» спешили многие. В этот же день «Известия» поместили материал Карла Радека «Троцкистско-зиновьевско-фашистская банда и ее гетман Троцкий», а 24-го числа в «Правде» появилась статья Преображенского «За высшую меру измены и подлости – высшую меру наказания».

Нет, все развивалось не по обдуманному сценарию. Об этом свидетельствовала и последующая переписка. Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов и Ежов телеграфировали 24 августа в Сочи: «Политбюро предложило отклонить ходатайство и приговор привести в исполнение сегодня ночью. Завтра опубликуем в газетах об отклонении ходатайства (о помиловании) и приведении приговора в исполнение». В этот же день, фактически присоединяя свой голос к общему решению, Сталин ответил лишь кратким заключением: «Согласен». Мог ли он поступить иначе? В принципе мог. Но чем он должен был объяснить такой либерализм? Как аргументировать противостояние большинству? И главное – во имя чего?

Конечно, состоявшийся процесс вызвал бурную реакцию не только внутри страны, но и за границей. Тем не менее уже через два дня после приведения приговора суда в исполнение тема процесса исчезла со страниц печати. Однако она потеряла актуальность не для всех. В числе названных Каменевым и Зиновьевым на процессе соучастников прозвучали фамилии пяти членов и кандидатов в члены ЦК.

Карл Радек тоже посетил наркома НКВД еще в момент разворота операции. Он спросил, как далеко Ягода пойдет в ликвидации организации? Тот признался: «Положение таково, что придется далеко идти, возможно, и до полной ликвидации, и тут я ничем не смогу помочь, так как я нахожусь под строгим контролем Ежова». Процесс действительно уже пошел. Заместителя наркома легкой промышленности Г. Сокольникова (Гирша Янкелевича Бриллианта) арестовали 26 июля, а в ночь на 28 июля, при аресте бывшей жены Пятакова, была изъята принадлежавшая ему переписка, включавшая и материалы, относящиеся ко времени его участия в оппозиции. Кроме того, Ежов познакомил Пятакова с показаниями, поступившими на него в ходе следствия 10 августа. Одновременно Председатель Комиссии партийного контроля сообщил ему о смещении с поста заместителя наркома тяжелой промышленности и назначении начальником Чирчикстроя.

17 августа арестовали начальника Главного управления шоссейных дорог НКВД СССР Л. Серебрякова. 12 сентября под арестом оказался заместитель наркома тяжелой промышленности Пятаков, а 16-го числа – заведующий бюро международной информации ЦК Радек. В кабинетах следователей появились и ранее задержанные чиновники: заместитель наркома путей сообщения Я. Лифшиц, начальник Главхимпрома Л. Ратайчик и первый секретарь ЦК компартии Армении А. Ханджан. Заместителя командующего Ленинградским военным округом украинца В. Примакова арестовали 14 августа, 20-го числа взяли военного атташе в Великобритании литовца В. Путна. В число арестованных попали заместитель командующего Харьковским военным округом Семен Абрамович Туровский, комдив Дмитрий Аркадьевич Шмидт и командир 8-й механизированной бригады, комендант Летичевского укрепрайона Юрий Саблин.

Заговорщики исчезали из общественной жизни так же незаметно, как высыпается мелочь из прохудившегося кармана. Еще до этого состоялись аресты командира дивизии Михаила Осиповича Зюка, начальника штаба 66-й стрелковой дивизии, полковника Исая Львовича Карпеля и начальника штаба 18-й авиационной бригады Бориса Кузьмичева. Все они подозревались в подготовке убийства наркома обороны. На допросе 13 мая 1937 года Ягода так прокомментировал эти аресты: «…В протоколах по делу троцкистской организации уже появились первые данные о наличии троцкистов в составе Шмидта, Зюка, Примакова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты, сначала, кажется, Шмидта и Зюка и в дальнейшем и самого Примакова. Таким образом, линия связи Примаков – Волович механически была оборвана.

Примаков после его ареста долгое время не давал показания, даже после признания Шмидта и Зюка… Когда мне об этом докладывали, причины запирательства Примакова были для меня совершенно ясны. Примаков знал, что в НКВД «свои люди», и он предполагал, что его как-нибудь выручат. <…>

Вопрос: «А Примаков знал о существе заговора в НКВД, о вашей роли?

Ягода: Кое-что он, несомненно, знал, знал от Воловича, но в какой мере и что именно, я сказать не могу».

Однако, произведя аресты троцкистов, Ягода предпринял меры, чтобы скрыть заговорщицкую деятельность правых, с которыми имел личные связи. Поэтому через две недели после завершения процесса 16-ти террористов, 10 сентября 1936 года Прокуратура официально сообщила, что «следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности, в силу чего настоящее дело дальнейшим следственным производством прекращено».

Уехав еще до начала августовского судебного процесса на юг, Сталин как бы отошел в сторону, наблюдая за ходом событий издалека. Теперь он мог тщательно обдумать происшедшее. Конечно, он отчетливо понимал, что в стране есть не только недовольные его политикой, но и многие люди, близкие «по духу Троцкому». До убийства Кирова он придерживался в отношении к оппозиции подчеркнуто либеральной линии, но это не говорило о том, что он был готов уступить. «Мы против политики отсечения, – указывал он своим оппонентам, правда, сразу предупредив: – Это не означает, что вождям позволено будет безнаказанно ломаться и садиться партии на голову».

Его принципиальная политика строилась на осмысленной им необходимости укрепления государства и его институтов. Ему нужны были сторонники, и он неоднократно призывал оппонентов к примирению. Даже перед многократно исключенными из партии он не захлопывал двери, давая возможность возврата. На протяжении многих лет, пишет Фейхтвангер, он боролся «за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в его упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное».

Конечно, материалы процесса над террористами дали обильную пищу для ума Сталина. Теперь он ясно осознавал, что практика умиротворения, его попытки перетянуть членов оппозиции на свою сторону не обеспечили желаемого результата. Признания осужденных убедительно показывали, что с 1932 года произошел своеобразный кризис в действиях оппозиции. Она поняла, что не способна вести открытую борьбу, и вступила на путь тайного заговора. Главным в этих замыслах стало физическое уничтожение Сталина и его ближайшего окружения. Для осуществления своих целей по захвату власти оппозиция была готова предложить любую цену. Как пожертвовать целостностью государства, так и пойти на сдачу территории страны, ее народа, ее национальных богатств внешним противникам СССР. Эти люди, зараженные бациллой противостояния, только притихли, ожидая особого случая, чтобы нанести неожиданный удар, воспользовавшись благоприятным моментом.

Его не могло не насторожить и то, что считавшаяся разбитой и поверженной, оппозиция сумела объединиться и безнаказанно действовать на протяжении четырех лет. Причем когда в ход были пущены не только слова, но и террор, оппозицию уже нельзя было рассматривать лишь в качестве проявления инакомыслия, основанного на расхождении мировоззрений. Ее действия стали злонамеренным выступлением людей, открыто перешедших в стан внешних врагов государства. Его политика умиротворения не успокоила их. Заговор проник во все поры государственного организма, но сейчас, когда болезнь проступила яркими пятнами, с тайными и явными противниками следовало покончить раз и навсегда. Открытый судебный процесс перевел борьбу с оппозицией на иной уровень и в другую плоскость.

С осени 1936 года Сталин окончательно утвердился во мнении: для того чтобы окончательно покончить с политикой антигосударственных поползновений – нужно прекратить существование всякой оппозиции вообще. Для этого нужны были радикальные, хирургические меры. Но прозвучавшие на процессе признания высветили и другое. Чекисты своевременно не обнаружили момента организации «объединенного центра», возникшего еще в 1932 году. Они не сумели предотвратить убийство Кирова, а расследуя преступление, не установили связь зиновьевцев с троцкистами.

Вывод, к которому он должен был неизбежно прийти, не мог быть никаким иным, кроме как необходимости укрепления системы государственной безопасности. Он пришел к убеждению, что Ягода не справляется со своей ролью. Правда, прошел целый месяц после завершения процесса в Москве, прежде чем Сталин принял важное решение.

По-видимому, к активным действиям его подтолкнули взрывы, прогремевшие 23 сентября на шахтах в Кемерове. Уже через день он инициировал перестановки в верхних эшелонах руководства органов госбезопасности. Это сыграло решающую роль в последующих событиях. 25 сентября 1936 года из Сочи в Москву в адрес Молотова, Кагановича, Ворошилова и Андреева поступила шифровка за № 1360/ш. Она была подписана Сталиным и Ждановым.

В ней сообщалось: «Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД. Замом Ежова в наркомвнуделе можно оставить Агранова.

Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова с НКсвязи и назначить на пост НКсвязи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.

Третье. Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост НКлеса т. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек оперативный; Лобов, как нарком, не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по НКлесу.

Четвертое. Что касается Комиссии Партконтроля, то Ежова можно оставить по совместительству председателем Комиссии Партконтроля с тем, чтобы он 9/10 своего времени отдавал НКВД, а первым заместителем Ежова по комиссии можно было бы выдвинуть Яковлева Якова Аркадьевича.

Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями.

Шестое. Само собой разумеется, что Ежов остается секретарем ЦК».

Ягода узнал о том, что Ежов ездил по приглашению Сталина в Сочи. Об этом ему сообщил Волович, прослушивавший по его заданию телефоны вождя во время его пребывания в отпуске. На допросе 13 мая 1937 года Ягода показал: «Я помню, в частности, что в сентябре 1936 года Волович подслушивал разговор между Сталиным, находившимся в Сочи, и Ежовым. Волович мне доложил об этом разговоре, сообщил, что Сталин вызывает Ежова к себе в Сочи».

Как явствует из содержания шифровки, она не предвещала никаких потрясений и не являлась каким-то чрезвычайным решением. Обычные кадровые перемещения. С Ежова даже не снимались обязанности председателя Партконтроля, а Семен Лобов, не пожелавший находиться в подчинении В.И. Иванова, был позже назначен наркомом пищевой промышленности. Правда, ненадолго. Но если предположить, что назначением Ежова на пост руководителя НКВД Сталин готовил «большую чистку», то нужно без обиняков заявить о его гениальности, если он сумел в «гуманном, мягком и тактичном» Николае Ивановиче разглядеть будущего «железного» сокрушителя врагов народа.

Уже на следующий день после получения сталинской шифровки, 26 сентября Политбюро утвердило постановление, в котором говорилось о назначении Ягоды наркомом связи вместо Рыкова, а Ежова Н.И народным комиссаром внутренних дел Союза ССР. Новый подход к оппозиции обозначился 29 сентября, когда начался перевод репрессированных оппозиционеров из ссылок и политизоляторов в тюрьмы и лагеря. Тем самым прекращалась относительная либеральная «вольница» фрондирующей оппозиции, не прекращавшей закулисной борьбы и политических интриг.

Однако в это время Сталин не собирался готовить «большую чистку». Наоборот, почти одновременно с назначением нового наркома внутренних дел, 29 сентября Политбюро издало директивное письмо ЦК ВКП(б). В нем резко критиковались партийные организации за ошибки, допущенные в ходе чистки партии и обмена партдокументов. С этого периода практика партийных чисток была вообще прекращена – навсегда!

В тот же день вместо перешедшего в НКВД Ежова Г.М. Маленков получил назначение заведующим Отделом руководящих работников партийных органов (ОРПО) ЦК ВКП(б). Одновременно Политбюро утвердило постановление «О возобновлении приема в ряды ВКП(б) с первого ноября текущего года». Это была назревшая мера. Прием новых членов в партию был прекращен еще в 1932 году. В результате партийных чисток к маю 1936 года из партии, составлявшей чуть более 2 миллионов, было исключено около 306 тысяч человек.

Причем основными поводами для исключения стали причины формального характера: неуплата членских взносов, «пассивность», неучастие в работе партячеек, непосещение собраний. Правда, в результате чистки было выявлено 50 «шпионов и их пособников», 306 троцкистов и зиновьевцев, 723 «жулика и афериста», 1666 бывших белогвардейцев и кулаков, скрывавших свое прошлое. Еще среди исключенных оказалось 1610 секретарей низового уровня.

Того же 29-го Генрих Ягода отправится в двухмесячный отпуск «по состоянию здоровья». Спустя еще два месяца, 29 января 1937 года, он будет уволен в запас, и мундир генерального комиссара государственной безопасности наденет Николай Ежов. И только через почти мистическую третью двухмесячную паузу, 28 марта 1937 года Ягоду арестуют прямо на квартире – в Кремле. Но для этого появятся особые причины. Но обратим внимание на то, что выдвижению Ежова, его партийной карьере способствовал руководитель коллективизации – в те годы нарком земледелия – Я.А. Яковлев. С ним будущий нарком внутренних дел работал в начале аграрной реформы.

Примечательно, что через два дня после назначения Ежова на высокий пост в Наркомате внутренних дел Яковлев, без освобождения от обязанностей заведующего сельхозотделом, решением Политбюро от 29 сентября был назначен первым заместителем председателя КПК. Вскоре, 22 октября, Яковлев стал еще и руководителем группы, занимавшейся предварительным рассмотрением проектов конституций союзных республик.

Считается, что Ежов «привел» с собой для работы в ведомство некоторое количество «новых людей», основным образом из партработников среднего звена. Возможно, что это касается работников на местах, но на высших этажах наркомата принципиальных изменений не произошло. Хотя бы потому, что Ежов не сразу обрел всю полноту власти в НКВД. Впрочем, иначе быть и не могло. В первую очередь над ним довлела фигура И.А. Пятницкого (настоящие имя и фамилия Иосель Ориолович Таршис). Заведующий политико-административным отделом ЦК, Пятницкий не только контролировал работу НКВД. Именно он подбирал для наркомата кадры, согласовывал действия НКВД с Наркоматом юстиции, Прокуратурой СССР и судебными органами. Работавший еще агентом ленинской «Искры», Пятницкий имел большое влияние в партии.

Правда, уже на третий день после назначения Ежов освободил от обязанностей первого заместителя Ягоды русского дворянина Г.Е. Прокофьева, которого отправили к бывшему его начальнику в Наркомат связи. Не без участия Пятницкого место Прокофьева 29 сентября занял кадровый чекист с 1918 года М.Д. Берман. Другим заместителем наркома 16 октября стал тоже «ветеран» ОГПУ – НКВД М.П. Фриновский. Сын учителя, образование Фриновский получил в духовном училище. В январе 1916 года поступил в кавалерию вольноопределяющимся, унтер-офицер. До революции он был связан с анархистами и с ними в 1917 году участвовал в штурме Кремля. Работу в ЧК он начал в 1919 году, в годы Гражданской войны служил в особых отделах армий и фронтов, а в 1930 г. стал председателем ГПУ Азербайджана.

Еще одним заместителем Ежова, – тоже с подачи Пятницкого, – 3 ноября был утвержден Л.Н. Бельский (Абрам Михайлович Левин), начавший работу в ЧК в 1918 году. Это были «старые» кадры. Правда, 15 октября начальником отдела кадров наркомата был назначен «человек со стороны». Эту значимую должность занял ранее занимавшийся партийной работой М.И. Литвин, а пост начальника административно-хозяйственного управления занял С.Б. Жуковский. Семен Борисович закончил в 1915 году коммерческое училище, в 1932–1933 гг. работал заместителем торгпреда в Германии, а с 1934 года являлся членом Комиссии партийного контроля. То есть являлся давним коллегой Ежова.

И хотя вскоре в аппарате НКВД были понижены в должности семеро старых сотрудников, пребывавшие в этом учреждении еще со времен ВЧК, но Ежов и Пятницкий сохранили и ягодинские кадры. 28 ноября приказом по НКВД был ликвидирован экономический отдел (ЭКО – борьба с диверсиями и вредительством), но возглавлявшего его с 1931 года Миронова (Лев Григорьевич Каган) назначили начальником более всесильного контрразведывательного отдела (КРО). Сын коммерсанта, он еще в декабре 1916 года вступил в еврейскую социалистическую партию «Бунд», но затем в январе 1918 года стал членом РКП(б). С февраля 1919 г. Миронов-Каган работал председателем Пирятинской уездной ЧК, с мая 1924 года он начальник 5-го отдела ЭКО, а с апреля 1931 года – начальник ЭКО ОГПУ.

Сохранил пост 1-го заместителя наркома и активный участник подготовки важнейших политических процессов Яков Саулович Агранов (Янкель Шаевич Соренсон). 29 декабря 1936 года он получил должность начальника Главного управления государственной безопасности (ГУГБ). Напомним, что Янкель Шаевич в 20-е годы занимался делами административной высылки антисоветских элементов интеллигенции. Но, являясь ближайшим помощником Ягоды, отличился он на подготовке процессов правых эсеров, Промпартии и Трудовой крестьянской партии. Под надзором Агранова проводились допросы Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Тухачевского и других. Именно он готовил главные политические процессы 30-х годов.

Ежов и Пятницкий не ограничились кадровыми перестановками. В ноябре 1936 года Отдел охраны членов правительства был отделен от службы, занимавшейся охраной дипкорпуса, и с 25 декабря реорганизован в 1-й отдел ГУГБ. В конце ноября была изменена структура органов охраны руководства СССР. Однако начальником самостоятельного Первого отдела (охраны) ГУГБ НКВД стал сын львовского парикмахера Карл Викторович Паукер. Таким образом, с приходом русского по отцу Ежова национальное лицо НКВД не только не изменилось, оно стало еще более ярко выраженным. Подавляющее преимущество в руководстве карательным ведомством по-прежнему оставалось за людьми одной национальности.

Между тем в осуществленных перестановках не было интриги, – с Ежова даже не сняли обязанности руководителя Парткомиссии. Таким образом, ничто не обещало грядущих потрясений. И то, что после взрывов в Кемерове Управление НКВД по Западно-Сибирскому краю произвело аресты подозреваемых, а 19 ноября в Новосибирске начался судебный процесс по делу о вредительстве, было лишь рутинной работой «карательного» наркомата. На скамье подсудимых оказалось десять руководящих работников кемеровского рудника; среди них был работавший на шахте «Северная» гражданин Германии горный инженер Э. Штиклинг. В группу подсудимых также входили Я.И. Дробинс, А.А. Шестов и М.С. Строилов. Обвиняемым вменялся в вину взрыв на участке шахты «Центральная», в результате которого 10 шахтеров погибли, а 14 получили тяжелые ранения.

Определенная линия в мотивах действий подсудимых выявилась еще в ходе следствия. Так, Шестов примкнул к троцкистам еще в 1923 году, «будучи тогда студентом рабфака». Позже он «заведовал» подпольной типографией, размножавшей троцкистскую литературу. В мае 1931 года во время командировки в Германии он встретился с сыном Троцкого Л. Седовым, порекомендовавшим ему связаться с фирмой «Фрейлих-Клюпфель-Дейльман». На допросах Шестов показал, что «при встрече с директором фирмы Дейльманом и его помощником Кохом он дал согласие «о доставке шпионских сведений через представителей этой фирмы, работающих в Кузбассе». Уже на процессе, в ходе слушания дела, подсудимый Шестов признал, что «прямую директиву на проведение диверсий и террористической работы он получил от Пятакова», а в числе соучастников назвал Муралова.

В отличие от «Московского», «Новосибирский процесс» не вызвал сенсации. В опубликованной по его результатам передовице «Правды» указывалось, что «троцкисты представляют численно ничтожную кучку». Однако заместитель прокурора СССР Г.К. Рогинский выделил дело в особое делопроизводство, связав его с «преступной контрреволюционной деятельностью Пятакова, Муралова и других».

Глава 9

Дело о ДЕБЮТЕ НАРКОМА НКВД

VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР открылся 25 ноября 1936 года. В промежутке между заседаниями съезда Политбюро созвало Пленум ЦК. Он начался здесь же, в Свердловском зале Кремля, в 16 часов 4 декабря и должен был лишь рассмотреть вопрос о поправках к Конституции. По первому вопросу выступил Сталин. Из 123 участников Пленума замечания оказались лишь у троих; и утверждение проекта Конституции заняло не более десяти минут. Все ждали другого.

Конечно, смена руководителя Наркомата внутренних дел вызвала интерес у членов ЦК, и перед началом декабрьского Пленума они потребовали заслушать нового наркома. У Ежова не было подготовленного доклада. Поэтому его выступление стало своеобразной импровизацией, в ходе которой, цитируя показания находящихся под следствием людей, он снабжал их собственными комментариями, перебиваемыми репликами и вопросами из зала.

Напомнив, что летом на процессе Зиновьев назвал и 4 фамилии членов запасного центра: Пятакова, Сокольникова, Радека и Серебрякова, нарком констатировал: «Все они дали показания, что были членами этого центра». Но дело не ограничилось арестами лидеров. Ежов констатировал, что среди участников троцкистских организаций НКВД арестовал: «По Азово-Черноморской… свыше 200 чел., во главе с Глебовым, Белобородовым и др. В Грузии свыше 300 чел., во главе с Окуджавой[48]. В Ленинграде – свыше 400 человек и в Свердловске свыше 100 человек. Из сообщения вытекало, что некоторые члены подполья имели связи с иностранными спецслужбами. По словам докладчика, «довольно большой группой троцкистов в Свердловске фактически руководила японская разведка через бывшего начальника Южно-Уральской ж. д. Князева и Турока[49], которые являются прямыми агентами японцев…»

Впрочем, речь шла не только об агентурной деятельности. Имело место и обыкновенная коррупция. Цитируемые наркомом показания на следствии Пятакова свидетельствовали, что, заключая контракты на покупку Советским Союзом оборудования, 1-й заместитель наркома тяжелой промышленности умышленно осуществлял значительную переплату денежных средств в пользу иностранных фирм. Из сказанного Ежов делал вывод: «Если даже цинично и грубо поставить вопрос, – то Пятаков просто перешел на службу в качестве шпиона и получал за это деньги… Договариваются с фирмой, чтобы им давали побольше, что все будет оплачено… Ни одна заграничная фирма не отказалась бы от этого». Правда, по показаниям самого Пятакова, деньги шли не в его собственный карман, а предназначались для Троцкого.

В чем же состояла суть преступных махинаций, совершаемых Пятаковым? В подтверждение сказанного Ежовым сошлемся на свидетельство американского инженера Джона Д. Литтлпэджа, работавшего в СССР по контракту в качестве эксперта по вопросам золотой и медной промышленности. В январе 1938 года в серии статей, опубликованных в «Сатердей ивнинг пост», рассказывая о своем пребывании в Советской России, Литтлпэдж писал:

«Я отправился в Берлин весной 1931 г. в составе большой комиссии по закупкам, возглавляемой Пятаковым. Моя работа заключалась в технических консультациях при закупке оборудования для горной промышленности.

Наряду с другим оборудованием, комиссия закупала в Берлине шахтные подъемники мощностью от 100 до 1000 лошадиных сил. После некоторой дискуссии немецкие концерны (Борзинг и Демаг) снизили свои цены на 5 пфеннигов за килограмм. Изучая эти предложения, я обнаружил, что фирмы заменили предусмотренные спецификацией рамы из легкой стали чугунными, весящими несколько тонн, что сокращало себестоимость каждого килограмма, но увеличивало тем самым стоимость для покупателя…Все было устроено так, чтобы Пятаков мог вернуться в Москву и доложить, что ему удалось добиться снижения цен, но в то же время он заплатил бы деньги за кучу бесполезного чугуна и дал бы немцам возможность сделать ему значительную скидку».

В первой сделке Литтлпэдж помешал осуществлению такой махинации, но «данный трюк удался Пятакову в отношении остальных рудников». Позже американский инженер столкнулся и с фактами вредительства в промышленности на Урале. Там в результате деятельности троцкиста Кабакова преднамеренно сокращалась добыча руды. Литтлпэдж писал: «Когда Кабаков был арестован по обвинению во вредительстве в промышленности, я не удивился».

Дело в том, что, осуществляя реорганизацию технологических процессов добычи руды на уральских разрезах, американский инженер оставил письменные инструкции, позволявшие «обеспечить максимальную производительность труда». «И вот, – продолжал Литтлпэдж, – в 1937 году… я получил срочный вызов, требовавший моего возвращения на эти рудники. Оказывается, за это время были безвозвратно потеряны тысячи тонн богатой руды, если бы ничего предпринято не было, то погибло бы все месторождение. Я узнал, что… приезжала комиссия из ведомства Пятакова… Мои инструкции были брошены «в корзину», и в рудниках была введена такая система эксплуатации, которая… в течение нескольких месяцев привела бы к потере всего рудного тела».

Обнаружив «вопиющие факты преднамеренного вредительства», Литтлпэдж передал советским властям подробный письменный отчет, и на основании его экспертизы был арестован ряд членов троцкистской организации. Литтлпэдж обнаружил, что вредители «использовали его инструкции» «как основу преднамеренного разрушения предприятий», ведя работу по методам как раз противоположным тем, которые были указаны в его инструкциях[50].

Таким образом, и без «грубых» оценок преступление Пятакова являлось хищением государственных средств в особо крупных размерах, но дело не ограничивалось лишь финансовыми махинациями. Нарком продолжал: «Что касается его (Пятакова) сторонников, то все они давали шпионские сведения…Я уже говорил вам, что член партии, нач. Южно-Уральской ж.д. Князев… зам. нач. дороги им. Кагановича Турок состояли на службе в качестве шпионов в японской разведке и работали шпионами, диверсантами, получали деньги от японской разведки». Эта информация вызвала вопросы. Сталин поинтересовался: «Связь с троцкистами имели?

Ежов: Да, прямую связь имели. С Лившиц имел связь Князев, а Турок имел связь с Дробнисом.

Мирзоян: С 1931 г. они работали?

Каганович: Я думаю, что с 1929 года.

Ежов: По их показаниям, они начали позже работать, но, по нашим материалам, они были завербованы японской разведкой, еще будучи в Японии в составе делегации».

К сожалению, в сохранившейся стенограмме выступления Ежова нет текстов цитат, зачитанных им из протоколов допросов. Но, судя по репликам из зала, речь шла о переговорах оппозиционеров с иностранными дипломатами. Фактически заговорщики давали векселя на будущие выгоды для иностранных партнеров в случае прихода к власти. Условием таких обещаний являлась реставрация в СССР капиталистической системы. То были тайные манипуляции за спиной руководства страны.

Впрочем, некоторые из находившихся в зале членов ЦК уже были ознакомлены с материалами допросов и поэтому оживленно реагировали на сказанное наркомом почти подсказками. Зачитав показания Сокольникова о «привлечении свободных иностранных капиталов в форме… концессий», докладчик не стал вдаваться в детали. Он констатировал: «Насколько я знаю, членам ЦК известны и разосланы материалы о переговорах Сокольникова.

Голоса с мест: Насчет долгов (Речь шла о том, что в случае прихода к власти оппозиционеры намеревались расплатиться с долгами царской России. – К.Р.).

Ежов: Насчет долгов намек делали на то, что, может быть, старые долги мы вам уплатим, если вы заем дадите. Оттуда отвечают, что заем могли бы дать, если долги будете выплачивать…Далее они вели конкретные переговоры. Так, по показаниям Рейнгольда и других, Каменев непосредственно вел переговоры с Альфаном (Альфан Шарль Эрве посол Франции в Москве с марта 1933 г. – К.Р.) <…> По поручению Пятакова, переданному через Аркуса, они пытались вести переговоры с английскими правительственными кругами… для чего завязали связь с крупными промышленными деятелями. <…> Аркус вначале предполагал, что не следует завязывать… (Читает показания…)

Любченко: Тардье больше подходящ.

Сталин: Кто это говорит?

Ежов: Это говорит Членов. (Продолжает читать.)…интересоваться состоянием обороноспособности СССР».

Для понимания информации, оглашенной Ежовым, следует пояснить, что речь шла о людях, которые были хорошо знакомы участникам заседания. Так, Сокольников Григорий Яковлевич в 1933–1934 гг. занимал пост заместителя наркома иностранных дел, Рейнгольд Исаак Исаевич до декабря 1934 г. работал зам. наркома земледелия СССР. Аркус Григорий Моисеевич в 1931–1936 гг. занимал пост первого заместителя председателя правления Госбанка СССР, а Членов Семен Борисович был главным юрисконсультом при наркоме внешней торговли.

Понятно, что до реального осуществления так далеко идущих замыслов оппозиция должна была обрести реальную власть. Но именно в этом и состояла главная проблема. Поэтому заговорщики искали способ «убрать Сталина» и его окружение. Остановившись на этой теме, Ежов продолжал: «и вот после этого Яковлев[51] показывает: «Под моим руководством были созданы две террористические группы – одна под моим руководством, в составе Куликова[52], Яковлева и Матвеева[53] – комсомольского работника. И вторая – в лице Афанасьева и Запольского. Первая должна была готовить террористический акт на т. Сталина, вторая – террористический акт на т. Кагановича».

Сталин: А при чем здесь Рыков?

Ежов: Это Яковлев говорил.

Сталин: А Рыков при чем?

Ежов: Яковлев дает показания о том, что центр, который был осведомлен о террористических намерениях троцкистско-зиновьевского блока, сам персонально через своих членов считал необходимым перейти к методам террора. И он называет состав центра из Рыкова, Томского, Шмидта, Котова и Угланова.

Сталин: Кто он? Кто называет?

Ежов: Угланов это называет, Куликов, Яковлев.

Сталин: Об этом есть показания Яковлева?

Ежов: Да. Я читал…»

В выступлении наркома, продолжавшемся два часа, неоднократно были названы фамилии Бухарина и Рыкова. Поэтому поднявшийся на трибуну сразу после Ежова Бухарин заявил: «Я абсолютно, на сто процентов, считаю правильным и необходимым уничтожить всех этих террористов и диверсантов…».

Основную часть выступления он посвятил самооправданию: «Я никогда не отрицал, что в 1928–1929 гг. я вел оппозиционную борьбу против партии… Я в 1928–1929 гг. нагрешил очень против партии… Хвосты тянутся до сих пор. Часть людей, которые шли со мной (имеются в виду члены т. н. бухаринской школы. – К.Р.), эволюционировали бог знает куда…» Бухарин признался: «Ну, я действительно в 1928–1929 гг. против партии грешил, когда я сделал свое заявление», однако он отрицал свою последующую оппозиционную деятельность.

Но мог ли Бухарин вести себя иначе, оказавшись на трибуне в свете софитов? Нет, он не спешил записываться в ряды самоубийц. Подобную позицию занял и Рыков: «Все обвинения против меня с начала и до конца – ложь». Однако и его объяснения не убедили присутствующих. Члены ЦК были настроены воинственно. Уже 1-й секретарь Западно-Сибирского крайкома партии Роберт Эйхе, выступивший первым, заявил: «Факты, вскрытые следствием, обнаружили звериное лицо троцкистов перед всем миром… Старые буржуазные специалисты… не шли на такие подлые факты, на такие подлые преступления, на которые троцкисты толкали вредителей, – факты, которые мы вскрыли в Кемерове… Да какого черта, товарищи, отправлять этих людей в ссылку? Их нужно расстреливать! Товарищ Сталин, мы поступаем слишком мягко!»

Остудить страсти и перевести обсуждение в более спокойную плоскость попытался Председатель Совнаркома Молотов: «…Из всего того, что здесь говорили Бухарин и Рыков, по-моему, правильно только одно: надо дело расследовать, и самым внимательным образом». Указав, что после показаний Зиновьева на суде Политбюро не спешило с арестом подозреваемых, он пояснял: «Почему мы должны были слушать обвинение на процессе в августе и еще оставлять Бухарина в редакции «Известий», а Рыкова в наркомате связи? Не хотелось запачкать членов нашего Центрального комитета, вчерашних товарищей. Только бы не запачкать, только было бы поменьше обвиняемых».

При этом Молотов практически признал щепетильную сложность проблемы: «Вы, товарищи, знаете, что по убийству Кирова все нити объективно политически были у нас в руках. Показывали, что Зиновьев и Каменев вели это дело. А мы, проводя процесс один за другим, не решались их обвинить. Мы обвиняли их в том, в чем они сами признались… Мы были сверхосторожны – только бы поменьше было людей, причастных к этому террору, диверсии и так далее».

Действительно, в момент начала Конституционной реформы в интересы руководства страны не могли входить намерения искусственно плодить количество политических противников. В этом не было смысла. Наоборот, в глазах мировой и внутренней общественности, наличие значительного количества «диссидентов» могло поставить под сомнение правильность линии, проводимой ЦК. Но, конечно, Политбюро не могло оставить без внимания информацию, представленную наркомом внутренних дел. От нее нельзя было легкомысленно отмахнуться – спустив дело на тормозах.

Поэтому в работе Пленума был сделан перерыв, во время которого Ежов, в присутствии членов Политбюро, организовал очные ставки Бухарина и Рыкова с находящимися под арестом подследственными. Но, хотя последние подтвердили свои показания, оба партийных функционера продолжали отрицать свою причастность к заговорщикам. Свое отношение к «делу Бухарина» Сталин высказал в выступлении 6 декабря. Его выступление было взвешенным и принципиальным, как знаменитый литературный монолог – «быть или не быть?»

Сталин говорил негромко, как всегда перемежая фразы с паузами: «Я хотел… сказать, что Бухарин совершенно не понял, что тут происходит. Не понял. И не понимает, в каком положении он оказался, и для чего на пленуме поставили вопрос. Не понимает этого совершенно. Он бьет на искренность, требует доверия. Ну, хорошо, поговорим об искренности и о доверии.

Когда Каменев и Зиновьев заявили в 1932 г., что они отрекаются от своих ошибок и признают позицию партии правильной, им поверили. Поверили потому, что предполагали, что коммунисту – бывшему или настоящему – свойственна идейная борьба, этот идейный бывший или настоящий коммунист борется за свою идею.

Если человек открыто сказал, что он придерживается линии партии, то, по общеизвестным утвердившимся в партии Ленина традициям, партия считает – значит, человек дорожит своими идеями, и он действительно отрекся от своих ошибок и стал на позиции партии. Поверили – ошиблись. Ошиблись, т. Бухарин. Да, да.

Когда Смирнов и Пятаков заявили, что они отрекаются от своих взглядов, открыто заявили об этом в печати, мы им поверили. Тоже исходили при этом из того, что люди, которые выросли на марксистской школе, очевидно, дорожат своей позицией, своими идеями, их не скрывают, за них борются. Поверили, орден Ленина дали, двигали вперед и ошиблись. Верно, т. Бухарин?

Бухарин: Верно, верно, я говорил то же самое.

Сталин: Когда Сосновский[54] подал заявление о том, что он отрекается от своих ошибок, обосновал это… мы поверили и действительно сказали Бухарину: «Ты его хочешь взять в «Известия», хорошо, он пишет неплохо, возьми, посмотрим, что выйдет». Ошиблись. Верь после этого в искренность людей!

У нас получился вывод: нельзя бывшим оппозиционерам верить на слово. (Оживление в зале. Голоса с мест: «Правильно, правильно!») Нельзя быть наивным, а Ильич учил, что быть в политике наивным – значит быть преступником. Не хотим мы быть преступниками. Поэтому у нас получился вывод: нельзя на слово верить ни одному бывшему оппозиционеру».

Чтобы понять смысл столь резкого вывода Сталина, следует напомнить, что ему предшествовало длительное, продолжавшееся двенадцать лет противостояние оппозиции линии ЦК. В эти сложные для страны годы оппозиционеры не однажды публично каялись в своих грехах, но уже назавтра начинали вновь сбиваться в тайные озлобленные группы. Чтобы при первом удобном случае снова сыпать песок в буксы локомотива государства.

Поэтому Сталин уже не стал скрывать некоторые частные подробности. Он продолжал: «Несколько фактов. Пятакову, когда арестовали его жену, послали телеграмму, он был где-то на юге, кажется, в Кисловодске. Он оттуда коротко ответил, что не может найти аргументов против своей жены, но раз в Москве сочли нужным ее арестовать, значит, так надо. Приехал, и мы ему давали читать все показания. Он говорил, что в показаниях Зиновьев, Каменев и Мрачковский его оговаривают. Так говорили и другие, только-только арестованные или привлеченные к процессу. Он пришел к нам и сказал: «Ну что я могу сказать против этих людей, как я могу оправдаться? Врут они, хотят загубить меня».

В своем выступлении Сталин прокомментировал и предложение Пятакова, высказанное председателю Комиссии партийного контроля Ежову: «выступить» на процессе зиновьевцев «общественным обвинителем». Сталин признал, что «эта просьба нас… стала убеждать в том, что, может быть, человек прав. Но что значило выставить его в качестве общественного обвинителя? Он скажет одно, а обвиняемые ему будут возражать, скажут: «Куда залез, в обвинители. Ты же с нами вместе работал?!» И это превратило бы процесс в комедию <…>. Он опечалился: «Как же я могу доказать, что я прав? Дайте мне, я собственноручно расстреляю всех тех, кого вы приговорите к расстрелу, всю эту грязь, всю эту сволочь… Объявите в печати… что исполнение приговора провел т. Пятаков».

Это обстоятельство тоже должно было нас поколебать. Но мы сказали… никто не поверит, что вы добровольно пошли на это, а не по принуждению. Да и, кроме того, мы никогда не объявляли лиц, которые приводят приговоры в исполнение. <…> «Что же мне делать, дайте выход. Дайте мне написать статью против троцкистов». – «Хорошо, напиши». Написал, разгромил Троцкого и троцкистов.

А что же теперь оказалось! После этого мы человек 50… опросили. Они все нутро Пятакова выворотили. Это же чудовищный человек оказался! Почему он шел на то, чтобы выступить общественным обвинителем? Почему он шел на то, чтобы самому расстреливать своих товарищей?

Оказывается, у них правило такое: ежели твой единомышленник-троцкист арестован и стал выдавать людей, его надо уничтожить. Вы видите, какая адская штука получается. Верь после этого в искренность бывших оппозиционеров! Нельзя верить на слово бывшим оппозиционерам даже тогда, когда они берутся собственноручно расстрелять своих друзей. <…> Вот, т. Бухарин, что получается.

Бухарин: Но я ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра ничего не могу признать. (Шум в зале.)

Сталин: Я ничего не говорю лично о тебе. Может быть, ты прав, может быть – нет. Но нельзя здесь выступать и говорить, что у вас нет доверия, нет веры в мою, Бухарина, искренность. Это ведь все старо. И события последних двух лет это с очевидностью показали… что искренность – это относительное понятие. А что касается доверия к бывшим оппозиционерам, то мы оказывали им столько доверия… (Шум в зале. Голоса с мест: «Правильно!»)

Сталин: Сечь надо нас за тот максимум доверия, за то безбрежное доверие, которое мы им оказывали. <…> И вы, т. Бухарин, хотите, чтобы мы вам на слово верили?

Бухарин: Нет, не хочу.

Сталин: А если вы этого не хотите, то не возмущайтесь, что мы этот вопрос поставили на пленуме ЦК. Возможно, что вы правы, вам тяжело, но… мы должны разобраться. Мы должны объективно, спокойно разобраться. Мы ничего, кроме правды, не хотим… Мы хотим доискаться всей правды объективно, честно, мужественно. И нельзя нас запугать ни слезливостью, ни самоубийством. (Голоса с мест: «Правильно!» Продолжительные аплодисменты.)

Пленум ограничился постановлением: «а) Принять к сведению сообщение т. Ежова, б) Принять предложение т. Сталина: считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до следующего пленума ЦК»[55].

На Чрезвычайном съезде Советов присутствовал и бывший нарком НКВД Ягода. Недавно вернувшийся из отпуска и еще не снявший мундир генерального комиссара государственной безопасности, он уже ощущал тревожный холодок. В последний день съезда он встретился в кулуарах с Молчановым, отстраненным от должности начальника СПО и направленным на работу в Белоруссию. На допросе 13 мая 1937 года, отвечая на вопрос следователя о содержании беседы, Ягода показал:

«Снятие Молчанова меня сильно встревожило. Как раз по линии СПО легче всего было добраться до нитей моего заговора, и мне было совершенно ясно, что первой жертвой будет Молчанов, что он будет арестован. Поэтому я счел необходимым предупредить его, чтобы он на следствии не сдавался. Я прямо сказал ему: «Не говори ничего. Не все потеряно, я вас выручу». Однако выручить своего сообщника Ягоде не удалось.

Глава 10

Дело о ПРИЗНАНИЯХ БУХАРИНА

Итак, главными фигурантами завершившегося Пленума стали Бухарин и Рыков. Что представляли собой эти два партийных функционера, входившие в 20-е годы в состав Политбюро? Сын учителя из Кишинева, Николай Бухарин всю жизнь собирал коллекцию бабочек. В 1906 году совместно со своим лучшим другом Ильей Эренбургом принимал участие в студенческих демонстрациях, а с Григорием Сокольниковым был в числе организаторов молодежной конференции студентов Московского университета. Поэтому в 1911 году его исключили из университета и сослали на три года в город Онегу Архангельской губернии. Из ссылки он сразу бежал и уехал за границу; сначала в Германию, а затем перебрался в Австрию, где познакомился с Лениным.

В эмиграции он занялся самообразованием, читая сочинения социалистов-утопистов и марксистов, но особенно сильное влияние на формирование его взглядов оказал автор теории «богоискательства» Богданов. С началом Первой мировой войны, по подозрению в шпионаже, власти Австро-Венгрии выслали Бухарина в Швейцарию, а с 1915 г. он перебрался в Швецию. В Стокгольме он жил в квартире вместе с Юрием Пятаковым и Евгенией Бош под именем Мойши Абы Долголевского. Он писал статьи для скандинавских левых газет и участвовал в собрании эмигрантского клуба, который шведская полиция сочла «революционной организацией». Поэтому в марте 1916 года полиция его арестовала и выслала в Норвегию, и откуда он уехал в Нью-Йорк, где сошелся с Троцким, издавая вместе с ним журнал «Новый мир».

Вернувшись в Россию, Бухарин стал лидером «левых коммунистов» и во время обсуждения в Брест-Литовске вопроса об условиях мира с немцами выступил против Ленина. Тем не менее в 1918 году его назначили редактором газеты «Правда». Хотя сам Бухарин считал себя «экономистом» и партийным теоретиком, но в письме съезду Ленин написал: «Его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики)».

После смерти Ленина Бухарин стал членом Политбюро. Однако уже вскоре он стал пытаться протащить свою политику, отличную от линии Сталина. Так, еще в 1925 году, делая акцент на необходимости дальнейшего проведения экономических реформ в русле нэпа, он выдвинул известный лозунг, обращенный к крестьянам: «Обогащайтесь, накапливайте, развивайте свое хозяйство!». Этот лозунг уже к концу 1927 года предприимчивый кулак трансформировал в «хлебную забастовку».

К 1928 году политика нэпа исчерпала свои скудные возможности. Однако то, что она стала тормозом в дальнейшем развитии страны, понимали не все члены Политбюро. Против курса Сталина на индустриализацию и коллективизацию выступили Рыков и Томский, к ним примкнул и Бухарин. В 1928 году в статье «Заметки экономиста» он заявил: «Наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения». Все другие подходы (в первую очередь сталинский) он объявил «авантюристическими».

Вокруг Бухарина образовалась некая «школа», которую составили выпускники так называемого Института красной профессуры. Признавая Бухарина как своего лидера, эти молодые люди, постепенно занявшие руководящие посты в наркоматах, профсоюзных, центральных партийных органах и учебных заведениях, тоже желали «делать» большую политику. В круг сторонников Бухарина входили аппаратчики из ЦКК, Госплана и деятели, возглавлявшие журнал «Большевик» и «Ленинградскую правду».

Оппонируя своим противникам, на июльском 1928 г. Пленуме ЦК ВКП(б) Сталин и указал на необходимость создания надежных резервов хлеба. При этом он выделил четыре обстоятельства: «мы не гарантированы от военного нападения»; «мы не гарантированы от осложнений на хлебном рынке»; «мы не гарантированы от неурожая»; «нам абсолютно необходим резерв для экспорта хлеба». Впрочем, то, что для СССР иной путь был дорогой в тупик, вскоре наглядно продемонстрировал разразившийся мировой экономический кризис.

Однако в 1928 году противоречия среди членов Политбюро стали предметом обсуждения, и в ноябре Пленум ЦК назвал позицию Рыкова и Томского «правым уклоном». На апрельском Пленуме следующего года была разгромлена и группа Бухарина, а 17 ноября 1929 года его вывели из состава Политбюро. Но уже через неделю он признал свои ошибки и заявил, что будет вести решительную борьбу против всех уклонов от генеральной линии партии и, прежде всего, против «правого уклона». В 1929 г. Бухарин был членом ВСНХ, с 1932 года – членом коллегии Наркомата тяжелой промышленности. В 1934 году его снова вывели из членов ЦК в кандидаты, но назначили на пост главного редактора газеты «Известия». Однако Бухарин не успокоился; он жаждал другого положения и, опираясь на «учеников» своей «школки», стал одним из руководителей тайной оппозиции, рассчитывавшей «убрать Сталина».

Среди обиженных на Сталина был и Алексей Рыков. Он происходил из семьи торговца Саратовской губернии и рано занялся революционной деятельностью. В 1910–1911 гг. жил в эмиграции во Франции. Членом Политбюро его избрали еще в 1922 году, а в следующем – он был назначен председателем Совета народных комиссаров. Он поддерживал Сталина как в борьбе с Троцким, так и с Зиновьевым и Каменевым. Разногласия с Генеральным секретарем стали проявляться у Рыкова с 1928 года, когда он выступил против свертывания нэпа, форсирования индустриализации и начала коллективизации. В декабре 1930 года его сняли с поста председателя СНК и вывели из состава Политбюро, назначив на пост наркома связи.

Наиболее близкие отношения у Рыкова сложились с Михаилом Томским (настоящая фамилия Ефремов). Незаконнорожденный сын слесаря и швеи, Томский получил образование в трехклассном реальном училище; в РСДРП он вступил в 1904 г., а членом Политбюро стал в 1922 году. В 1929 году он возглавил Всесоюзное объединение химической промышленности ВСНХ. Как и Рыков, он тоже выступил противником свертывания нэпа и ускоренных темпов индустриализации и коллективизации. Поэтому в 1930 году его тоже вывели из состава Политбюро и позже назначили заведующим Объединенным государственным издательством (ОГИЗом). Когда имя Томского было упомянуто на судебном процессе над другими участниками оппозиции, он застрелился у себя на квартире, оставив записку с проклятиями в адрес Зиновьева и Каменева.

Бухарин стреляться не стал, но, оказавшись под арестом, 2 июня 1937 г. он собственноручно описал в камере в своих признаниях историю своего падения. Он отмечал: «Зарождение т. н. «бухаринской школки» относится еще к 1919–1920 гг. Я читал тогда курс лекций… в Свердловском университете, и среди моих слушателей стал постепенно отбираться кружок, с которым я вел семинарские занятия. При этом с рядом участников этих занятий у меня установились и весьма близкие личные отношения: я заходил к ним на квартиру…

На этих занятиях, а равно и в разговорах на дому, которые тогда носили обычно теоретический характер… В те годы… я писал большую книгу под названием «Теория исторического материализма» и каждую из написанных глав прочитывал в своем кружке, причем эти главы горячо обсуждались. <…> Слушателям импонировала моя «эрудиция», а я был в восторге от того, что нахожу таких благодарных «учеников». <…> Обсуждение различных теоретических вопросов… стало переплетаться и с обсуждением вопросов текущей политики. <…>

Состав группы был тогда примерно таков: А.Слепков, Д. Марецкий, Г. Марецкий, Д. Розит, И. Краваль, А. Троцкий, А. Гусев, Ф.Богданов, А. Зайцев… Не помню, когда появился А. Стецкий, П. Петровский, К. Розенталь, Т. Левина, В.Межулак, а затем Я. Стен. <…> Примерно к этому времени моя группа пополнила свой состав. Туда вошли: Э. Гольденберг, А. Александров, В. Кузьмин, П. Сапожников (Цетлин)…»

Наличие преданных единомышленников воодушевляло теоретика. Фракционеры упражнялись в злословии по адресу Сталина и его окружения, собирая «сплетни и анекдотцы». Причем Бухарин признавался, что свой «авторитет» он добирал и тем, что «знакомил это ядро с секретными партийными документами ЦК, Политбюро, Исполкома и Президиума Коминтерна; воздавал похвалы этому молодняку и тем самым развращал его политически, сеял такие семена, которые принесли свои преступные плоды».

Конечно, не будет праздным вопрос: что же представляли собой эти молодые оппозиционеры, начитавшиеся азов марксизма? Кем были люди, грезившие о мировой революции и мнившие себя теоретиками нового учения? Позже, выступая 25 февраля на утреннем заседании февральско-мартовского пленума 1937 года, достаточно емкие характеристики этой оголтелой группке максималистов дал Генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А. Косарев. Он говорил: «В эту «школку» входили: Слепков, Марецкий, Астров, Айхенвальд, Цетлин, Сапожников, Кузьмин и целый ряд других лиц, и к которым впоследствии примкнули так называемые леваки – Шацкин, Стен и другие. Эта «школа молодых» была подобрана, организована и воспитана своим идейным организатором и учителем Бухариным.

Бухарин в своих так называемых трудах целиком опирался на эту свою школку, фактически зависел от нее, точно так же, как и эта «школка» вдохновлялась и направлялась своим идейным отцом – Бухариным. В частности, известная работа… – речь идет о книге «Теория исторического материализма» – была Бухариным написана при ближайшей помощи Слепкова и Марецкого. О чем он в первом издании и выносит Марецкому и Слепкову соответствующую благодарность как сотворцам этой теоретически путаной и антимарксистской книги.

…Эта школка на протяжении всего своего существования делала упорные попытки прибрать к своим рукам всю руководящую партийную печать – «Правду», «Комсомольскую правду», журнал «Большевик» и прочие наши руководящие газеты, а также пыталась прибрать к своим рукам все политические учреждения, готовящие высококвалифицированные кадры партийных работников.

Что из себя представляет эта так называемая бухаринская «школка»? С кем он обсуждал важнейшие вопросы, подлежащие обсуждению в ЦК ВКП(б)? Кого он готовил в кадры? Многие эти «молодые люди» еще до прихода в нашу партию успели побывать и в эсерах, побывать и в кадетах.

Слепков – выходец из кулацкой семьи, был членом партии кадетов, а до этого эсером. Во время керенщины активно выступал против большевиков, в Гражданской войне участия не принимал, не был ни в царской, ни в Красной Армии. С гимназической скамьи пересел в Свердловский университет, с благословения Бухарина был выдвинут в лекторскую группу… из лекторской группы попал в ИКП.

Астров – сын крупного помещика, благодаря своим связям с одним из вредителей, попавших в аппарат Наркомзема, сумел сохранить и закрепить за собой вплоть до 1929 г. поместье – усадьбу своего отца.

Айхенвальд – отец его один из виднейших людей кадетской партии, белый эмигрант, выступавший не раз с гнуснейшими статьями против Советской власти. Сам Айхенвальд поддерживал связь со своим отцом и в письмах к нему неоднократно клеветал на Советскую власть, снабжая отца различными материалами против Советской власти.

Сапожников был правым эсером, затем левым эсером, был секретарем ЦК левых эсеров, кончил то ли гимназию, то ли реальное училище, затем учился в университете, после чего пришел в ИКП. В 1919 г. вместе с троцкистом-зиновьевцем Каревым создал свою собственную так называемую партию «революционных коммунистов». Вся партия состояла из 15 человек и он являлся ее генеральным секретарем. (Смех.)

Марецкий – типичный начетчик, в Красной Армии не был, попал в Свердловку, потом подвизался в лекторской группе, затем попал в ИКП. С партийной массой никогда не был связан, с рабочими также.

Впоследствии примкнувший Карев – троцкист-зиновьевец, был правым эсером, потом левым эсером, в армии не был, в Гражданской войне участия не принимал, пришел в ИКП, как он сам заявил, с целью обоснования своей старой философии эсеровщины и народничества.

И затем Шацкин – человек, который за всю свою небольшую политическую жизнь больше изменял и пакостил партии, чем ей помогал. Сын крупного буржуа, купца первой гильдии, владельца многих магазинов, пришедший в юношеское движение со всеми привычками барина и чуть ли не в сопровождении своей личной гувернантки. (Смех.)

…Отличался исключительной надменностью по отношению к рабоче-крестьянской молодежи, считал себя теоретиком-международником. Вечно лебезил перед Троцким, якшался с Бухариным, вместе с которым протащил в старую программу комсомола троцкистский тезис о том, что «Россия может прийти к социализму лишь через мировую пролетарскую революцию».

…И, наконец, в числе этой, на взгляд Бухарина, славной плеяды находится Ефим Цетлин – из буржуазной семьи. Отец был соучастником одной частной торговой фирмы. Сам Цетлин происходит из Лефортово, мы его хорошо знаем. Был большим поклонником теории Богданова, всюду доказывал правоту этого Богданова. Никогда в жизни не был на практической работе.

Бухарин в своем заявлении в ЦК партии, где он дает объяснение на материалы следствия, пишет, что Цетлин чуть ли не является одним из организаторов Октябрьского восстания.

Это глубокая ложь, ибо Ефим Цетлин никогда таким не был. В доказательство спросите любого большевика из Лефортовского района, и он вам это подтвердит. Он был студентом, причем типичным маменькиным сынком. (Смех в зале.)»

Конечно, Бухарину льстило наличие приверженцев, видавших в нем вождя, и это подталкивало его к действиям. Особую активность он стал проявлять с началом коллективизации. Она не вписывалась в его идеологическую платформу. В это время он пошел на сближение с Рыковым и Томским. Бухарин пишет в своих показаниях: «Примерно к тому же времени начались нелегальные совещания ряда членов ЦК… <…> Первое такое совещание было на даче у М. Томского, где я выступил с тезисами, формулировавшими мои взгляды. Там был я, Томский, не помню, был ли Рыков, некоторые члены ЦК – профсоюзники (помню Угарова), был, кажется, Смирнов («Фома»), В. Полонский, Н. Антипов, Догадов, возможно, что и Угланов. <…>

Совещания эти продолжались, обычно концентрируясь хронологически перед пленумами ЦК или какими-либо важными партийными собраниями и имели своей непосредственной целью организацию фракционных выступлений на этих пленумах. Важную роль на этих совещаниях играли т. н. «москвичи»: Угланов, Котов, Куликов, В.Михайлов, Рютин, Яковлев…

На этих совещаниях бывали многие т. н. рыковские «ученые секретари» С. Радин, Нестеров… и мои сторонники: Слепков, Марецкий, Е. Цетлин и другие, причем они играли роль подсобного аппарата… Совещания эти обычно происходили в Кремле, на квартирах у Томского, Рыкова или у меня».

Бухарин писал, что «в 1930–1931 гг. политическая ситуация в стране крайне обострилась… Трудности возрастали, и началась со стороны правых политическая спекуляция на этих трудностях. Мы собирали всевозможные сведения о сопротивлении коллективизации, о разнообразных проявлениях крестьянского недовольства, об убое скота, об отсутствии хлеба, о росте дороговизны, о различных экономических парадоксах (это называлось «экономика дыбом»), тщательно подбирались такие факты, что извозчики кормят лошадей печеным хлебом, ибо это дешевле, и т. д. до бесконечности. <…>

Расчет на использование этих трудностей стал главной темой соответствующих разговоров и обсуждений в среде членов правой контрреволюционной организации на квартирах у Рыкова, у меня, у Томского, в разговоре с членами правой группы на квартире у Слепкова, Астрова и др.» <…> Прежде всего, «тройка», формально капитулировавшая, превратилась теперь в нелегальный центр правой организации.

Близко к этому центру стоял и А.С. Енукидзе. Томский неоднократно с ним беседовал и сообщал ему… о соответствующих настроениях по отношению к экономической политике и по отношению к вопросам «внутрипартийного режима». У меня были тоже встречи с Енукидзе, во время которых он высказывал явное сочувствие ко мне, Рыкову и Томскому, как к «обиженным». Томский рекомендовал его, как человека «своего»… Енукидзе оказался вовлеченным в орбиту внимания правого центра и через Томского стал в близкие к нему отношения».

Правда, к этому времени, чтобы остудить пыл ретивых максималистов, «партийным решением» их разослали «по разным городам: в Воронеж, Самару, Ленинград, Новосибирск и т. д.» Но, по признанию Бухарина, обсудив ситуацию на совещании «правого центра», оппозиционеры решили, что «нет худа без добра», вознамерившись заняться «сколачиванием новых кадров на периферии для вербовки новых сторонников». Периодически посещая Москву, пылкие «р-р-еволюционеры» сообщали «о настроениях на местах, о местных работниках, о своих «успехах» в деле подбора кадров контрреволюционной правой организации». Работа кипела, и это согревало душу их вождя.

«Обычно, – пояснял в своих письменных показаниях Бухарин, – эта информация передавалась не на совещаниях центра, а другими путями: эти приезжавшие заходили ко мне или к Томскому или к Рыкову и рассказывали о положении дел… Из вопросов, имевших особое значение, следует отметить информацию Рыкова о Ягоде. Рыков, который был в свое время связан с Ягодой… однажды сообщил, что Ягода заявил себя нашим сторонником, но что он, Ягода, желает держаться на особо конспиративном положении в силу рода своей службы и что это особо конспиративное положение нужно тщательнейшим образом оберегать».

В начале лета 1932 года, «на даче у Томского», прошло совещание центра правых, на котором заговорщики пришли к выводу, что «платформа правых» 1929 г. устарела, и «было решено приступить к выработке новой платформы». Ее основную суть решили сосредоточить на критике «партийного режима, «диктатуры Сталина» и обосновать «переход к методам насильственного свержения руководства». На этом совещании тройки было решено, что платформу будут вырабатывать «ребята» Угланова.

Сын крестьянина Николай Угланов образование получил в сельской школе, до революции работал приказчиком в Петербурге. В 1913–1914 гг. стал председателем профсоюза торгово-промышленных служащих. В сентябре 1921 г. стал секретарем Петроградского губкома ВКП(б), но после вступления в конфликт с главой Ленинграда Зиновьевым в феврале 1922 г. был переведен секретарем Нижегородского губкома. С осени 1924 года 1-й секретарь Московского комитета партии и член ЦК. Став одним из лидеров «правых», он выступил против сворачивания нэпа, форсирования индустриализации и коллективизации и в ноябре 1928 года лишился своих постов. После этого работал председателем Астраханского горбыттреста, затем начальником сектора по производству товаров ширпотреба в Наркомате тяжпрома.

Понятно, что у амбициозного фрондера, фактически не имевшего образования, но совершившего головокружительную карьеру от приказчика до 1-го секретаря московской парторганизации, а затем лишившегося престижных постов, были все основания ненавидеть Сталина. Поэтому Угланов принял поручение центра правых, и через некоторое время платформа была выработана.

Причем, как пишет Бухарин: «Она получила известность под именем рютинской платформы. Однако была платформой всей правой контрреволюционной организации… Ее идейные основы – критика экономической политики партии и правительства, критика внутрипартийного режима и т. д.; ее теоретические предпосылки…»

Бухарин пояснял далее, что «Рютинская группа должна была прикрыть то обстоятельство, что платформа является платформой всей правой организации в целом: это был псевдоним, под коим выступала организация правых, псевдоним, обеспечивавший от ударов центр и организацию в целом. Платформа эта была выпущена под руководством УГЛАНОВА. <…>

Я уехал в отпуск, предварительно дав от имени центра правых согласие на созыв совещания из периферийных работников контрреволюционной организации правых. Инициатива созыва коего принадлежала… А. Слепкову[56], летом 1932 года приехавшему из Самары в Москву… Эта конференция и состоялась в конце лета 1932 года в мое отсутствие, причем связь ее с центром правых поддерживалась через М.П.Томского, который был связан со Слепковым и другими через посредство одного из ближайших друзей А. Слепкова Жирова, работавшего в ОГИЗе, во главе которого работал Томский.

За это же время была обсуждена на совещании у Томского, где присутствовали… сам Томский, Рыков, Угланов и, кажется, В.Шмидт, рютинская платформа, как платформа всей контрреволюционной организации правых в целом. Здесь она получила… свою официальную санкцию от имени руководства правых. Центр утвердил также и решения конференции, где, помимо докладов с мест и информации, обсуждалась и рютинская платформа со всеми ее выводами, а именно, курсом на «дворцовый переворот», террор и блок с троцкистско-зиновьевской организацией. <…>

Здесь уместно остановиться более подробно на некоторых вопросах, связанных с конференцией. Прежде всего, идея «дворцового переворота». Эта мысль всплывала и много раньше, сперва со стороны Томского, который был связан с Енукидзе и, очевидно, натыкался на мысль о возможности использовать служебное положение этого лица, в руках которого сосредотачивалась охрана Кремля, в том числе и школа курсантов ЦИКа. <…>

На первых порах эта идея носила скорее теоретический характер. <…> Однако, логика борьбы, закрытие путей для легального получения большинства в партии, полное поражение в открытой борьбе, переход к двурушнической тактике и нелегальным методам борьбы сделали свое дело, и эта идея получила уже серьезный смысл. Связь Томского с Енукидзе и связь Рыкова с Ягодой, о чем речь была выше, послужили практической основой для соответствующих практических выводов.

Томский рассказал мне однажды, уже после моего приезда, что Енукидзе согласен на то, чтобы возглавить этот переворот, что Ягода тоже принимает в этом участие и что Енукидзе завербовал для этого дела и коменданта Кремля, Петерсона, который был раньше, как известно, начальником т. н. поезда Троцкого. Так созрел план государственного переворота.

Первоначальные попытки установления блока с другими контрреволюционными организациями (зиновьевцами и троцкистами) не прекращались. Из информационных сообщений периферийных работников контрреволюционной организации правых я, равно как и другие члены центра, знал, что на местах есть большая тяга к установлению контакта между правыми, троцкистами и зиновьевцами. Это рассказывал Слепков о Самаре, Марецкий – о Ленинграде, это рассказывал Айхенвальд о Москве и т. д., причем… речь шла, главным образом, о молодежи. <…>

Таким образом, поиски союзников со стороны правых на местах послужили до известной степени новой базой для поисков верхушечных контактов и соглашений. При этих соглашениях, связях и контактах на местах тогда почти выявлялась та тенденция, что зиновьевцы, и в особенности троцкисты, ориентировались на террор и видели в нем альфу и омегу тактики. Тогда как участники правой контрреволюционной организации, признавая террор как метод борьбы с партией, центр тяжести все же видели в массовых действиях (крестьянские восстания), в серьезных политических выступлениях».

Итак, «идея же государственного переворота», по словам Бухарина, в 1932 году «обсуждалась в центре организации и в близких к нему кругах». Правда, он утверждал, что, явившись стимулом «для верхушечного соглашения», она не вылилась в форму «какого-либо единого и однократного формального акта», а обсуждалась в разговорах «между представителями различных контрреволюционных группировок».

Бухарин пояснял: «Я разговаривал с Пятаковым, Томский и Рыков с Сокольниковым и Каменевым. С Пятаковым у меня происходил разговор в НКТП (примерно летом 1932 г.). Он начался обменом мнений по поводу общего положения в стране. Пятаков сообщил мне о своей встрече в Берлине с Седовым, о том, что Троцкий настаивает на переходе к террористическим методам борьбы против сталинского руководства и о необходимости консолидации всех антисоветских сил в борьбе за свержение «сталинской бюрократии».

Я говорил Пятакову, что консолидация вещь хорошая, но нужна общая основа для такого объединения. Пятаков «напирал» на террор, я весьма скептически относился к этому методу борьбы, считая его специфическим порождением троцкистского бешенства и озлобленности при малом политическом разуме. Но, в общем и целом, мы сошлись на необходимости координации действий, полагая, что разногласия так или иначе изживутся в ходе совместной борьбы и при сближении «старых кадров».

Томский и Рыков договаривались с Каменевым и Сокольниковым… Томский особенно энергично защищал идею блока, гораздо решительнее высказывался за необходимость свержения советской власти и доказывал необходимость того блока, между прочим, и тем, что для совершения государственного переворота нужна концентрация всех серьезных сил. При этом указывал снова и на роль Енукидзе и Ягоды, о чем говорил и Рыков».

Как видно из показаний Бухарина, замысел государственного переворота появился в центре организации правых в разгар коллективизации, более того, в самом тяжелом году проводимой реформы. И, хотя история не любит сослагательного наклонения, предположим, что при решительности участников заговора он осуществился и коллективизация была прекращена. Что ожидало бы тогда страну?

Ответ на этот почти наивный вопрос дала сама же история. Именно под лозунгом «бухаринской кооперации» в 1985 году Горбачев «начал» свою «перестройку». В результате страна погрузилась в хаос. Государство, руководимое кооператорами, развалилось, промышленность была уничтожена, а сельское хозяйство пришло в упадок. И даже почти 25 лет спустя Россия, обгрызенная по краям своей территории, не может восстановить продовольственную безопасность, но и сам соловей «нового мышления» лишился власти. Какие последствия такого курса были бы накануне войны, даже трудно представить!

Бухарин признавался: «Речь шла таким образом о свержении правительства и создании своего правительства… К концу 1932 года сложился блок между контрреволюционными организациями правых, зиновьевцев и троцкистов в общем на основе т. н. рютинской платформы, со всеми ее установками, идущими по линии террора, восстания, государственного переворота.

Среди участников контрреволюционной организации правых были к тому времени (1932 год) террористические настроения: они прорывались и в «школке» (КУЗЬМИН, САПОЖНИКОВ), и у группы МАТВЕЕВА (углановцы), и у сторонников РЫКОВА (РАДИН, НЕСТЕРОВ) и среди профсоюзников (КОЗЕЛЕВ); эти настроения получили свое оформление на основе т. н. рютинской платформы; нельзя, мне кажется, представить себе организацию правых, как террористическую в собственном смысле слова, ибо не здесь лежал центр тяжести контрреволюционной тактики правых; но внутри организации росли террористические группы, которые заложили твердую базу в основных установках «рютинской платформы», санкционированной правым центром.

К этому периоду времени надо отнести и создание другой группы заговорщиков в Красной Армии. Мне об этом известно из двух источников: от Томского и Енукидзе, которые говорили мне, что в Красной Армии в верхушке командного состава произошло объединение троцкистско-зиновьевских элементов с правыми. Из лиц, которые были ими названы, помню Тухачевского, Корка, Примакова и Путна. Связь руководства военной организации с нашим центром осуществлялась через Енукидзе.

Из важнейших фактов контрреволюционной и заговорщической деятельности к концу 1932 года – началу 1933 года следует остановиться на создании общего центра, куда входили правые Томский и Рыков, зиновьевцы – Каменев, Сокольников, троцкисты – Пятаков, военные – Тухачевский, Корк и Ягода. Об образовании такого центра мне сообщил в свое время Томский, который был ближайшим образом связан с Енукидзе и лучше меня ориентировался в соответствующих кругах.

Центр этот ставил своей задачей объединение всех антисоветских сил в стране для свержения правительства. В этих целях была создана группа Енукидзе в Кремле, военная организация с участием троцкистов и правых.

Перед XVII партийным съездом в центре правых стоял, по инициативе Томского, вопрос о возможности ареста Сталина и приурочения государственного переворота к этому моменту. Я решительно возражал против этого. Вопрос не был вынесен на обсуждение общего центра и, как мне говорил Томский, против этого возражали троцкисты и зиновьевцы. <…>

После убийства С.М. Кирова, в связи с тем, что ЦК обратил серьезное внимание на работу НКВД, создалась опасность всеобщего разгрома всех контрреволюционных организаций. Однако Ягоде все же удалось направить удар только на троцкистов и зиновьевцев… прикрыв организации правых. Провал Енукидзе (1935 г.) перенес роль последнего по подготовке переворота в Кремле на самого Ягоду, в руках которого очутилась непосредственная охрана Кремля.

За последние годы (1934–1935 гг.) у Томского была непосредственная связь с Пятаковым и Сокольниковым, как членами параллельного центра, с которым М. Томский находился в контакте, я же был связан с К. Радеком. С Радеком у меня были многочисленные встречи. Эти встречи легко было объяснить нашей совместной работой в редакции «Известий» и в силу соседства на даче.

Летом 1934 г. я был у Радека на квартире, причем Радек сообщил мне о внешнеполитических установках Троцкого. Радек говорил, что Троцкий, форсируя террор, все же считает основным шансом для прихода к власти блока поражение СССР в войне с Германией и Японией, и в связи с этим выдвигает идею сговора с Германией и Японией за счет терр[ит]ориальных уступок (немцам – Украину, японцам – Дальний Восток). Я не возражал против идеи сговора с Германией и Японией, но не был согласен с Троцким в вопросе размеров и характера уступок.

Я говорил, что в крайнем случае могла бы идти речь о концессиях или об уступках в торговых договорах, но что не может быть речи о территориальных уступках. Я утверждал, что скоропалительность Троцкого может привести к полной компрометации его организации, а также и всех троцкистских союзников, в том числе и правых, т. к. он не понимает гигантски возросшего массового патриотизма народов СССР.

Не помню точно в каком м[еся]це 1934 г. я зашел к Радеку на квартиру, чтобы прочитать ему написанную мною статью. Там я неожиданно застал человека, о котором Радек сказал, что это Мрачковский. Мрачковский, зная о моей роли в блоке, с места в карьер поставил вопрос о терроре, стал допытываться, что делается в этом отношении у правых, но я уклонился от этого разговора в его конкретной части, заявив ему, что он знает о т. н. рютинской платформе и, следовательно, об общих установках правых… Н.И. БУХАРИН»[57].

Повторим, что это признание, выношенное Бухариным в следственной камере, появится только 2 июня 1937 года, а уже в январе население страны и людей, наблюдавших за событиями в СССР за рубежом, потрясла другая сенсация.

Глава 11

Дело о «ПАРАЛЛЕЛЬНОМ ЦЕНТРЕ»

Бухарин и его сторонники были не одиноки в своем страстном стремлении «убрать Сталина». 28 января 1937 года, когда в Москве начался процесс по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра», на следующий день ЦИК СССР перевел генерального комиссара госбезопасности Ягоду в запас, назначив на эту должность Ежова. На процессе предстала группа руководителей народного хозяйства различных регионов страны, арестованных осенью минувшего года.

В числе 19 обвиняемых выделялись: Карл Радек, занимавший перед арестом должность заведующего бюро международной информации ЦК ВКП(б), и бывший первый заместитель наркома тяжелой промышленности Георгий (Юрий) Пятаков. Григорий Сокольников в 1933–1934 гг. был заместителем наркома иностранных дел. С мая 1935 года он работал первым заместителем наркома лесной промышленности, а к моменту ареста – заместителем начальника Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта НКВД СССР.

До ареста значимые посты занимали и другие участники процесса. Начальником Сибмашстроя в Новосибирске работал Бугуславский. Станислав Антонович Ратайчик являлся начальником, а И.И. Граше – старшим экономистом Главхимпрома. Главным инженером строительства Рионского азотно-тукового комбината был Г.Е. Пушин. В Западной Сибири работали Яков Наумович Дробнис – заместитель начальника Кемеровского химкомбината, и Б.О. Норкин; в угольной промышленности Кузбасса работал Алексей Шестов. Яков Абрамович Лившиц являлся заместителем наркома путей сообщения, а Иван Александрович Князев – заместителем начальника центрального управления движения НКПС. Иосиф Дмитриевич Турок был заместителем начальника Свердловской железной дороги.

В зале суда, вмещавшем до 350 человек, присутствовали иностранные и советские журналисты. Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступени, а барьер, отделявший подсудимых, напоминал обрамление ложи. Обвиняемые, представлявшие собой «холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами, пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали на публику».

Присутствовавший на процессе писатель Л. Фейхтвангер писал: «По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее. Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью.

Невероятно жуткой казалась деловитость, обнаженность, с которой эти люди непосредственно перед своей почти верной смертью рассказывали о своих действиях и давали объяснения своим преступлениям… Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат; третий – внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый – как раскаивающийся ученик, пятый – поучая. Но тон, выражения лица, жесты у всех были правдивы.

Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил – будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности.

Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступавшего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков, стремящегося разъяснить все обстоятельства до малейших подробностей…»

Действительно, допрос обвиняемых проходил в деловой обстановке. Так, на вечернем заседании 23 января, рассказывая об организации вредительства, Пятаков, в частности, показал: «На Урале было два основных объекта, на которых была сосредоточена вредительская деятельность. Один объект – это медная промышленность и второй объект – Уральский вагоностроительный завод.

В медной промышленности дело сводилось к тому, чтобы, прежде всего, снижать производственные возможности действующих медных заводов. Красноуральский медный завод и Карабашский медный завод производственную программу не выполняли, происходило огромное расхищение меди, которая поступала на завод, были огромные потери….

Вышинский: А кто конкретно, персонально вел вредительскую работу?

Пятаков: В основном эту работу вел Колегаев – управляющий Уралсредмеди. <…>На Урале строился большой медный завод. Но на этом заводе сначала Юлиным, начальником Средуралмедстроя, затем Жариковым велась вредительская работа, сводившаяся к тому, чтобы, прежде всего, распылять средства, не доводить до конца и вообще канителить со строительством. <…>

Весь замысел Средуралмедстроя был в том, что он должен был скомбинировать металлургическую и химическую части. Химическая часть не строилась совсем. Я сделал так, что отделил эту химическую часть, передал ее в Главхимпром Ратайчаку, где она замариновалась окончательно… Еще больше отставала рудная база. Я лично, кроме всего прочего, отделил эту рудную базу от строительства завода с таким расчетом, что рудная база подготовлена не будет.

Теперь о вагоностроительном заводе на Урале, где работал начальником строительства троцкист, участник уральской группы – Марьясин прежде всего, направлял средства на ненужное накопление материалов, оборудования и прочего. Я думаю, что к началу 1936 года там находилось в омертвленном состоянии материалов миллионов на 50. <…> Цех крупного строительства, инструментальный цех, затем центральный – вагоносборочный цех завода систематически задерживались строительством. <…> Что касается Москвы, здесь определенную работу в химической промышленности проводил Ратайчак и Пушин». Рассказывая о фактах вредительства, Пятаков показал, что его подельниками «в серно-кислотной промышленности скрывались и снижались мощности заводов…. Задерживалось строительство новых содовых заводов». <…> При моем непосредственном участии… шла систематическая переделка проектов, постоянное затягивание проектирования и тем самым затягивание строительства».

Рассуждая о причинах, приведших обвиняемых на скамью подсудимых, Фейхтвангер отмечает, что «большинство из этих обвиняемых были в первую очередь конспираторами, революционерами, бунтовщиками и сторонниками переворота – в этом было их призвание… К тому же они верили в Троцкого… не следует забывать о личной заинтересованности обвиняемых в перевороте. Ни честолюбие, ни жажда власти у этих людей не были удовлетворены.

Они занимали высокие должности, но никто из них не занимал ни одного из тех высших постов, на которые, по их мнению, они имели право; никто из них, например, не входил в состав «Политического Бюро»… Они были в некотором смысле разжалованы, и «никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны», говорит Радек, которому это должно быть хорошо известно».

Впрочем, среди подсудимых были не только разжалованные «офицеры». Группа троцкистов, работавшая в Сибири, состояла из более молодого поколения и проявляла в преступной деятельности собственное творчество. Отвечая на вопросы прокурора, Шестов показал: «В Прокопьевском руднике была проведена камерно-столбовая система без закладки выработанной поверхности. Благодаря этому мы имели на Прокопьевском руднике к концу 1935 года около 60 подземных пожаров и 60 с лишним процентов потерь угля, вместо обычных 15–20 процентов.

Вышинский: Кто вам помогал в этой преступной работе?

Шестов: Мне помогал Строилов, управляющий Прокопьевским рудником Овсянников и главный инженер этого же рудника Майер. При их содействии была несвоевременно начата углубка шахт, в частности шахты Молотова. Сознательно законсервировали с 1933 года сотый горизонт шахты Коксовой; своевременно не начали углубку шахты Манеиха и шахты 5–6 задержали до 2 лет. По Прокопьевскому руднику лично мною были заложены две крупные шахты 7–8 на таком угольном месторождении, где, я это заранее знал, будут крупные неприятности при эксплуатации. Все это делалось сознательно. На шахте Коксовой, на шахте 5–6 при монтаже оборудования и при монтаже подземной электростанции и других механизмов была проведена крупная подрывная работа. Это проделал завербованный мною инженер Шнейдер с группой своих помощников».

Однако сибирские троцкисты занимались не только вредительством и диверсиями. Они промышляли и грабежом. Шестов признался: «Было ограбление Анжерского банка. При моем участии, по моему заданию. Дело было в 1934 году. Мною был завербован управляющий отделением Государственного банка Анжеро-Судженского района Фигурин, он привлек в организацию старшего кассира Соломина, и они для целей нашей организации изъяли из кассы 164 тыс. рублей и передали мне.

Вышинский: А вы что сделали?

Шестов: Я их так распределил: часть денег, около 30 тыс. рублей, оставил для Анжерской организации, для террористической группы, которая была там – группа Шумахера и Федотова – и для других целей. 40 тыс. рублей я передал Муралову для других организаций, лично ему подведомственных и подчиненных, и 30 тыс. он еще просил у меня для Кемерова. Муралов получил 70 тыс. рублей. Остальные деньги я отдал для Прокопьевской организации. Черепухину я дал около 15 тыс. рублей и около 30 тыс. рублей отдал Овсянникову».

Начальник хозяйственного отдела Управления рабочего снабжения Кузбасса, один из ближайших сторонников Троцкого Н. Муралов был арестован 17 апреля 1936 года. Он отрицал свою вину восемь месяцев. Но, когда другие подследственные стали давать подробную информацию, то 5 декабря сознался и он. Муралов говорил на процессе: «Хотя я и не считал директиву Троцкого о терроре и вредительстве правильной, все же мне казалось морально недопустимым изменить ему. Но, наконец, когда от него стали отходить остальные – одни честно, другие нечестно – я сказал себе… должен ли я оставаться таким святым? Для меня это было решающим, и я сказал: ладно, иду и показываю всю правду».

Но более важным психологически, считал Фейхтвангер, явилось то, что «они больше не верили в Троцкого, потому что внутренне они не могли уже защищать то, что они совершили, потому что их троцкистские убеждения были до такой степени опровергнуты фактами, что люди зрячие не могли больше в них верить… Люди, верящие в свое дело, зная, что они обречены на смерть, не изменяют ему в последний час».

В середине прошлого столетия, когда существование советского строя казалось непоколебимым, обыватель тоже не верил в то, что перед войной были люди, готовые пойти на террор, на диверсии – на свержение Советской власти. Государство, оставленное нам в наследство Сталиным, стояло на таком прочном фундаменте, что оно казалось способным противостоять любому агрессору. И уж тем более никто бы не поверил, если бы ему сказали, что в конце столетия Москву будут сотрясать адские взрывы, террористы начнут захватывать в заложники детей, а на окраинах страны станут шакалить преступные банды. Такого пророка сочли бы умалишенным.

Во время судебного разбирательства тема вредительства и намерения по физическому устранению руководителей Советского государства уже не стали сенсацией. Не являлось особенностью дела и то, что, как и на предыдущем процессе террористов 1936 года, подавляющее большинство обвиняемых составляли люди еврейской нации. Эта национальная особенность подсудимых давала либеральным историкам основание апеллировать весьма шатким доводом, что, мол, «в борьбе против Сталина евреи не могли искать сотрудничества с Гитлером».

Поэтому обратим внимание на следующие обстоятельства: выдворенный из СССР в 1929 году и отправивший на следующий год сына в Берлин, сам Троцкий долгое время оставался на Принцевых островах. И лишь после прихода к власти Гитлера, летом 1933 года он подался в Европу. Зачем? Что он там собирался делать? Какие тайные цели заставили биться быстрее клокочущее от ненависти к Сталину сердце Лейбы Бронштейна?

Очевидно, что его переезд так или иначе был связан с приходом к власти Гитлера. Да, позже, ужас Второй мировой войны заставил рассматривать главу Третьего рейха как исчадье ада, но в начале тридцатых годов он не воспринимался таковым. Наоборот, пришедший к власти под лозунгами национального возрождения, Гитлер рассматривался вполне респектабельным политиком даже в «демократическом» мире, но Троцкий сразу почувствовал изменение направления ветра и спешил наполнить им свои политические паруса. В середине 1934 года он писал своим сторонникам, что «его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершенно оправдалась, что неминуемо военное столкновение…»

Человек, горевший незатухающей злобой к Сталину, он строил свои замыслы, исходя из вновь открывшихся перспектив. Он рассчитывал на скорое устранение своего противника. В Гитлере Троцкий видел политика, способного стать союзником, и на это он стал ориентировать и своих приверженцев, призывая их, в случае войны, занять пораженческую позицию. Привыкший строить свои планы исключительно на опыте предшествующих исторических событий, Лейба Бронштейн даже гипотетически не мог представить, что в действительности означал приход к власти нацистов.

Он исходил лишь из опыта Первой мировой войны. Он считал, что события будут развиваться по тому же сценарию, и наивно предполагал, что сможет договориться с немцами, как и при заключении Брестского мира. Троцкий раскладывал старый пасьянс, и в нем проступала слепота недалекого доктринера. На вечернем заседании 23 января 1936 года Пятаков показал:

«Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идет о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими является Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны соответствующие шаги уже предприняты…»

Отвечая на вопросы Вышинского, Пятаков рассказывал: «Примерно к концу 1935 года Радек получил обстоятельное письмо – инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего прихода к власти. Первый вариант – это возможность прихода до войны и второй вариант – во время войны.

Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концентрированного террористического удара. Он имел в виду одновременное совершение террористических актов против ряда руководителей ВКП(б) и Советского государства и, конечно, в первую очередь против Сталина и ближайших его помощников.

Второй вариант, который был с точки зрения Троцкого более вероятным, – это военное поражение. Так как война, по его словам, неизбежна, и притом в самое ближайшее время, война прежде всего с Германией, а возможно, и с Японией. Следовательно, речь идет о том, чтобы путем соответствующего соглашения с правительствами этих стран добиться благоприятного отношения к приходу блока к власти, а значит рядом уступок этим странам на заранее договоренных условиях получить соответствующую поддержку, чтобы удержаться у власти.

Но так как здесь был очень остро поставлен вопрос о пораженчестве, о военном вредительстве, о нанесении чувствительных ударов в тылу и в армии во время войны, то у Радека и у меня это вызвало большое беспокойство.

Нам казалось, что такая ставка Троцкого на неизбежность поражения объясняется в значительной мере его оторванностью и незнанием конкретных условий, незнанием того, что собою представляет Красная Армия, и что у него поэтому такие иллюзии. Это привело меня и Радека к необходимости попытаться встретиться с Троцким».

Рисуя портреты подсудимых, Лион Фейхтвангер пишет: «Писателя Карла Радека я тоже вряд ли когда-нибудь забуду. Я не забуду ни как он там сидел в своем коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамленное каштановой старомодной бородой, ни как он поглядывал на публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический, ни как он при входе клал тому или другому из обвиняемых на плечо руку…

Ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая свое превосходство актера – надменный, скептический, ловкий, литературно образованный. Внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками».

Дополняя показания Пятакова о письмах, полученных от Троцкого, Радек пояснил: «Одно письмо – в апреле 1934 года, второе – в декабре 1935 года… В первом письме, по существу, речь шла об ускорении войны, как желательном условии прихода к власти троцкистов. Второе же письмо разрабатывало эти так называемые два варианта: прихода к власти во время мира и прихода к власти в случае войны. <…> Во втором письме речь шла о той социально-экономической политике, которую Троцкий считал необходимой составной частью такой сделки по приходе к власти троцкистов.

Вышинский: В чем это заключалось?

Радек:… Речь шла о передаче в форме концессий значительных экономических объектов и немцам и японцам, об обязательных поставках Германии сырья, продовольствия, жиров по ценам ниже мировых. <…> Кроме того, вся эта политика была связана с программой восстановления индивидуального сектора, если не во всем сельском хозяйстве, то в значительной его части.…Передача немцам в случае их требований тех заводов, которые будут специально ценны для их хозяйства. (Это) давало уже картину возвращения к капитализму, при котором оставались остатки социалистического хозяйства, которые бы тогда стали просто государственно-капиталистическими элементами…»[58].

В ходе перекрестного допроса прокурором Радека, Пятакова и Сокольникова выяснилось, что в письмах Троцкого речь шла не только о реставрации в СССР капитализма, но и о территориальных уступках со стороны «параллельного центра в пользу иностранных государств».

Конечно, план Лейбы Бронштейна не был оригинален. Фактически он намеревался повторить сценарий, разыгранный в ходе Первой мировой войны, но на этот раз он пытался договориться с будущими покровителями еще накануне начала агрессии. И на следующий день Генеральный прокурор Союза ССР вернулся к директивам Троцкого.

«Вышинский: Вы сказали, что было второе письмо – в декабре 1935 года. Расскажите о нем.

…Радек: Если до этого времени Троцкий там, а мы здесь, в Москве, говорили об экономическом отступлении на базе Советского государства, то в этом письме намечался коренной переворот. Ибо, во-первых, Троцкий считал, что результатом поражения явится неизбежность территориальных уступок, и называл определенно Украину. Во-вторых, дело шло о разделе СССР.

В-третьих, с точки зрения экономической он предвидел следующие последствия поражения: отдача не только в концессию важных для империалистических государств объектов промышленности, но и передача, продажа в частную собственность капиталистическим элементам важных экономических объектов, которые они наметят. Троцкий предвидел облигационные займы, т. е. допущение иностранного капитала к эксплуатации тех заводов, которые формально останутся в руках Советского государства.

В области аграрной политики он совершенно ясно ставил вопрос о том, что колхозы надо будет распустить, и выдвигал мысль о предоставлении тракторов и других сложных с.-х. машин единоличникам для возрождения нового кулацкого строя. Наконец, совершенно открыто ставил вопрос о возрождении частного капитала в городе. Ясно, что речь шла о реставрации капитализма.

В области политической новой в этом письме была постановка вопроса о власти. В письме Троцкий сказал: ни о какой демократии речи быть не может. Рабочий класс прожил 18 лет революции, и у него аппетит громадный, а этого рабочего надо будет вернуть частью на частные фабрики, частью на государственные фабрики, которые будут находиться в состоянии тяжелой конкуренции с иностранным капиталом. Значит – будет крутое ухудшение положения рабочего класса. В деревне возобновится борьба бедноты и середняка против кулачества. И тогда, чтобы удержаться, нужна крепкая власть, независимо от того, какими формами это будет прикрыто…

…Третье условие было самым новым для нас – поставить на место Советской власти то, что он называл бонапартистской властью. А для нас было ясно, что это есть фашизм без собственного финансового капитала, служащий чужому финансовому капиталу.

…Вышинский: Четвертое условие?

Радек: Четвертое – раздел страны. Германии намечено отдать Украину; Приморье и Приамурье – Японии.

Вышинский: Насчет каких-нибудь других экономических уступок говорилось тогда?

Радек: Да, были углублены решения, о которых я уже говорил. Уплата контрибуции в виде растянутых на долгие годы поставок продовольствия, сырья и жиров…Известный процент обеспечения победившими странами их участия в советском импорте. Все это в совокупности означало полное закабаление страны.

Вышинский: О сахалинской нефти шла речь?

Радек: Насчет Японии говорилось – надо не только дать ей сахалинскую нефть, но и обеспечить ее нефтью на случай войны с Соединенными Штатами Америки. Указывалось на необходимость не делать никаких помех к завоеванию Китая японским империализмом.

…Вышинский: А насчет оборонной промышленности не говорилось?

Радек: Говорилось специально. Диверсионная деятельность троцкистов в военной промышленности должна быть согласована с теми партнерами, с которыми удастся заключить соглашение, т. е. со штабами иностранных государств».

Эти планы Троцкого смущали даже его сторонников, и Радек говорил: «Мы решили для себя, что за директиву Троцкого мы не можем брать на себя ответственность. Мы не можем вести вслепую людей. <…> Тогда мы решили, что созовем совещание, несмотря на запрет Троцкого. И это был момент, который для нас всех внутренне означал: пришли к барьеру.

…Вышинский: Какой вывод?

Радек: Поэтому вывод: реставрация капитализма в обстановке 1935 года. Просто – «за здорово живешь», для прекрасных глаз Троцкого – страна должна возвращаться к капитализму. Когда я это читал, я ощущал это как дом сумасшедших. И, наконец, немаловажный факт: раньше стоял вопрос так, что мы деремся за власть потому, что мы убеждены, что сможем что-то обеспечить стране. Теперь мы должны драться за то, чтобы здесь господствовал иностранный капитал, который нас приберет к рукам раньше, чем даст нам власть.

Что означала директива о согласовании вредительства с иностранными кругами? Эта директива означала для меня совершенно простую вещь, понятную для меня, как для политического организатора, что в нашу организацию вклинивается резидентура иностранных держав, организация становится прямой экспозитурой иностранных разведок. Мы перестали быть в малейшей мере хозяевами своих шагов.

Вышинский: Что вы решили?

Радек: Первый ход это было идти в ЦК партии сделать заявление, назвать всех лиц. Я на это не пошел. Не пошел я в ГПУ, за мной пришло ГПУ.

Вышинский: Ответ красноречивый.

Радек: Ответ грустный»[59].

Ирония истории в том, что спустя 50 лет после описанных событий забытые лозунги оппозиции подняли на свои знамена новые российские правители. Начавший игру в «перестройку» под бухаринским лозунгом «Обогащайтесь!», Горбачев открыл зеленую дорогу кооператорам; в результате в стране опустели полки даже столичных магазинов. Затем провинциальный троцкист и алкоголик Ельцин расплатился за возможность дорваться до власти не только Украиной, а еще 13 республиками и долларовыми контрибуциями Западу. Однако, реализовав замыслы Бухарина и Троцкого, страна до сих пор не может подняться с колен, но в случае осуществления таких планов в условиях надвигавшейся войны Россия вообще исчезла бы с политической карты мира! Сталин не допустил подобного развития событий, приводивших страну к краю пропасти. Он своевременно преподнес урок всем профанам, желавшим порулить кораблем российского государства, и провел его через все бури и штормы мировой истории.

Приговор был оглашен 29 января. Радек, Сокольников и Арнольд получили по 10 лет тюремного заключения, Строилов – 8 лет, остальных ждал расстрел. Советская пресса вяло комментировала это событие. И только суетливо услужливый Хрущев, при 30-градусном морозе, организовал 31 января в Москве очередной грандиозный митинг, на котором выступил с яростной речью, одобряя смертные приговоры.

После московского процесса, прошедшего летом 1936 года, пребывание Троцкого в Европе потеряло практический смысл. Его тайные замыслы получили широкую огласку. Он понял, что потерпел поражение и пора было «делать ноги». С помощью своих приверженцев он получил согласие президента Мексики Ласаро Карденаса на предоставление ему «политического убежища».

Однако не обошлось без очередного фарса. Он уверял норвежские власти, что «сталинская агентура может подложить в пароход взрывное устройство или совершить на него нападение в океане». Поэтому для отправки международного авантюриста и его жены в Америку норвежское правительство зафрахтовало танкер, а подготовка к отплытию «совершалась в глубокой тайне». Одновременно Троцкий направил своему сыну в Париж «письмо-завещание» и статью «Позор» – о процессе 16-ти; ее опубликовали в «Бюллетене оппозиции». Статья заканчивалась словами: «Окончательный ответ обвинителям и их лакеям я дам из Мексики, если доеду туда, и не знаю, дойдет ли до вас это письмо. На всякий случай пускаю эту «бутылку в море». Это выглядело как комедия, но такой экстравагантной манере как раз соответствовала сущность психологии Лейбы Бронштейна.

Конечно, открытые московские судебные процессы коренным образом подорвали политическое реноме Лейбы Бронштейна. Теперь, оказавшись в роли обвиняемого, он будет вынужден долго отмываться. Он с увеличительной лупой станет изучать опубликованные материалы процессов, выискивая в них «слабые места», и возбужденно писать многочисленные заметки.

Судьба кумира взбудоражила его приверженцев за рубежом. 9 февраля 1937 года в Нью-Йорке состоялся многотысячный митинг, организованный американским комитетом «защиты Троцкого». Предполагалось, что тот лично зачитает свою речь по телефону. Однако в последний момент телефонная связь между Мехико и Нью-Йорком оказалась отключенной. Считают, что это было «специально сделано телефонисткой-сталинисткой»! Как бы то ни было, но шоу не получилось. Секретарь Троцкого Сара Вебер, находившаяся тогда в Соединенных Штатах, так описывала в письме Троцкому нью-йоркский митинг:

«До 12 часов ночи весь переполненный театр (около семи тысяч народу) ждал вашей речи. Ждали напряженно, в совершенно невероятной тишине». Без двадцати одиннадцать предложили начать читать речь. «Нет, нет, – со всех сторон, – будем ждать».

Ждать пришлось долго и напрасно. В конце концов речь Троцкого, написанная на русском языке, была зачитана членом президиума митинга Шахтманом. Заявление Лейбы Бронштейна, составленное в присущей ему высокопарной манере, призывало к созданию международной комиссии «по расследованию обвинений московских процессов». В нем, мысленно вставая в позу борца, фигляр Троцкий высокопарно заявлял: «Если комиссия установит, что московские процессы – сознательный и преднамеренный подлог, построенный из человеческих нервов и костей, я не потребую от своих обвинителей, чтоб они добровольно становились под пулю. Нет, достаточно будет для них вечного позора в памяти человеческих поколений! Слышат ли меня обвинители в Кремле? Я им бросаю свой вызов в лицо. И я жду от них ответа!.. Дело идет не о личном доверии. Дело идет о проверке! Я предлагаю проверку! Я требую проверки!»

Однако «обвинители в Кремле» заявление Троцкого игнорировали. Конечно, Сталин не мог оставить без внимания тайные происки своих противников, вскрытые органами госбезопасности, но открытые судебные процессы предназначались не для внутреннего пользования. Цели троцкистов следовало показать внешнему миру; и такая задача была достигнута. Но от лидера оппозиции Троцкого невозможно было просто отмахнуться, как от назойливой мухи. Впрочем, не прекращавшего провокаций авантюриста тоже не подставили «под пулю». Позже, исполняя свою историческую миссию, Меркадер проломил череп вождю «мировой революции» ледорубом.

Глава 12

Дело БУХАРИНА – РЫКОВА

Одной из насущных задач, которую стремился осуществить Сталин в результате конституционной реформы, являлось привлечение к «управлению страной, хозяйством, промышленностью» как можно более широкие слои населения. И, прежде всего, из молодых выходцев из рабочего класса. Об этом он говорил еще в речи на VIII съезде ВЛКСМ 16 мая 1928 года. Необходимость обновления управленческого слоя требовалась и партии. К 1927 году численный состав освобожденных партийных работников увеличился в два раза. Но если в райкомах и горкомах произошла ротация кадров до половины руководителей, то в республиканских комитетах и обкомах обновление не превышало 22 %.

Несовершенство состояло в том, что смена членов руководящих органов проходила не на основе выборов, а методом кооптации. Причем, несмотря на многочисленные чистки партии, ее качественный состав не становился значительно лучше. Пройдя через этапы столкновений и сведения личных счетов, сопровождающихся шельмованием политических противников и конкурентов, губкомы превратились в региональные кланы, связанные общностью интересов.

К XIV съезду РКП(б) верхний партийный эшелон практически сложился в устоявшуюся элиту, в первую очередь руководствовавшуюся интересами сохранения личной власти. В значительной части малообразованные, но активные люди, кадровые партийцы блефовали прошлыми заслугами и демонстрировали свою полезность не эффективной работой, а подчеркиванием приверженности официальной линии ЦК. Особенностью партийной номенклатуры являлось и то, что, освоив правила игры и наладив внутренние связи, она оказалась фактически вне контроля центра. Поэтому партийные чиновники не боялись ответственности за конечные результаты своих действий.

Еще одной проблемой, вызывавшей обеспокоенность Сталина, являлся царивший на всех уровнях управления бюрократизм. На том же съезде комсомола, обращаясь к молодежи, он риторически спрашивал: «Чем объясняются эти позорные факты разложения и развала в некоторых звеньях наших партийных организаций. Тем, что монополия партии доведена до абсурда, заглушили голос низов, уничтожили партийную демократию, насадили бюрократизм. <…> Как положить конец бюрократизму во всех этих организациях?

Для этого есть только один-единственный путь – организация контроля снизу, организация критики многомиллионных масс рабочего класса против бюрократизма наших учреждений, против недостатков, против их ошибок».

Можно сказать, что в описываемое время бюрократизм стал своеобразной формой чиновничьей коррупции, при которой для приобретения общественных благ разменной монетой являлись не прямые денежные взятки, процветающие в современной России, а использование служебного положения. Обретя теплое место, чиновники ощущали себя царьками. Пренебрегая интересами простых людей, они транжирили государственные средства, поощряли подхалимов и прислужников, устраивали помпезные торжества и приобретали полезных друзей. Сталин прекрасно понимал теневую сторону разложения правящего слоя. В январе 1934 г., выступая на XVII съезде ВКП(б), он говорил: «Бюрократизм и канцелярщина аппаратов управления… отсутствие ответственности… – вот где источники наших трудностей, вот где гнездятся теперь наши трудности». Персонализируя слой бюрократии, он уточнил: «Это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков».

Начиная реформу выборов органов исполнительной власти, Сталин не мог не столкнуться с необходимостью реорганизации управления партией. Тем более, что принятие новой Конституции и подготовка к всеобщим выборам вызвали в стране всеобщий подъем критического общественного мнения. Члены партии все чаще критиковали руководителей региональных аппаратов, и требуя строгого соблюдения законов и устава, они писали письма в ЦК. Такая форма проявления общественной гласности была настолько действенна и так пугала негодяев, что либеральная «интеллигенция» до сих пор называет их «доносами». Между тем в современной Германии письменные обращения «в инстанции» и сегодня являются распространенной и естественной нормой пресечения многих нарушений.

Правда, к началу 1937 года меры наказания проштрафившихся чиновников еще не были радикальными. Так, когда постановлением ЦК от 2 января 1937 года был снят с поста 1-й секретарь Азово-Черноморского края, один из «героев коллективизации» Борис Шеболдаев, то он сразу же был рекомендован первым секретарем Курского обкома партии. Вместо «разжалованного» – тоже «за неудовлетворительное руководство хозяйством области» В.И. Иванова.

Но не все отделывались лишь испугом. 25 января неожиданно был смещен с поста первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии Н.Ф. Гикало. Его перевели 1-м секретарем Харьковского обкома. Причина выяснилась почти через месяц, когда 22 февраля Центральный Комитет принял постановление «О положении в Лепельском районе БССР». В нем отмечалось, что местные власти, с молчаливого согласия Минска, осуществили «незаконную конфискацию имущества у крестьян, как колхозников, так и единоличников, произведенную под видом взыскания недоимок по денежным налогам и натуральным поставкам».

За нарушение социалистических законов пять сотрудников Лепельского райисполкома и его председателя Семашко отдали под суд. Постановлением был объявлен выговор наркому финансов СССР Г. Гринько и «указано», теперь уже бывшему первому секретарю Компартии Белоруссии Гикало.

Еще в ноябре 1936 года ЦК ВКП(б) пересмотрел решение Киевского обкома партии, возглавляемого Постышевым, в отношении Николаенко, которую исключили из партии за то, что она писала жалобы на работников аппарата. В письмах она обвиняла партработников «в круговой поруке, семейственности и необоснованных исключениях из партии ряда коммунистов». ЦК восстановил Николаенко в партии, провел проверку дел на Украине, и 13 января Политбюро приняло решение «О неудовлетворительном партийном руководстве Киевского обкома». В постановлении указывалось на «привившиеся на Украине и, в частности, в Киеве непартийные нравы в подборе работников». Одновременно отмечалось, что в нарушение устава, предписывающего выборность партийных органов, аппарат широко применял «недопустимую практику кооптации», за что первому секретарю ЦК КП(б) Украины Косиору лишь «указали» на недостатки.

И хотя 16 января 1937 года Постышева отстранили от обязанностей секретаря Киевского обкома, его оставили вторым секретарем КП(б)У и кандидатом в члены Политбюро. Однако 8 февраля «Правда» опубликовала материалы с критикой положения в партийных организациях Киевской и Азовско-Черноморской областей – последнюю до конца года возглавлял Шеболдаев – и Курской области, которую Шеболдаев возглавлял с начала года.

Дело приняло принципиальный оборот, и 8 марта Постышева освободили от работы на Украине, но и теперь он не лишился полного доверия ЦК. 14-го числа его перевели первым секретарем Куйбышевского обкома. Однако это не было проявлением попустительства. Ситуация с партийными кадрами была удручающей. В докладной записке, представленной Сталину Маленковым в середине февраля 1937 года, отмечалось, что среди секретарей обкомов низшее образование имеют 70 процентов, а среди секретарей райкомов больше – 80 процентов.

Сегодня с экрана телевизора можно услышать определение советского государства сталинского периода как «тоталитарное». Трудно сказать, чего больше в такой характеристике: элементарной неграмотности или злого умысла? Да, в советской системе не было ублюдочных «голубых» партий; и все животрепещущие вопросы, касавшиеся жизни государства, решались людьми с партбилетами одного красного цвета. Однако подготовленные партийным аппаратом вопросы по две недели обсуждались на регулярно проводимых четыре раза в год Пленумах ЦК и съездах, а материалы их решений широко публиковались в печати. Причем не в виде куцых комментариев тележурналистов, а в форме полного текста постановлений, за исключением документов, имевших принципиально закрытый характер. То есть Советская власть была менее «тоталитарной», чем современная демократия с ее действительно тоталитарной коррупцией, чиновничьим беспределом и насилием средств пропаганды.

Вопросы партийной работы в условиях подготовки к демократическим выборам в законодательные и исполнительные органы стали предметом широкого обсуждения на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года. «История КПСС», выпущенная в шестидесятые годы, и воспитанные на ней историки лживо утверждали, что якобы этот Пленум стал импульсом для начала репрессий 37-го года. Вокруг него историками были нагромождены горы лжи, клеветы и инсинуаций. И попытаемся, хотя бы фрагментарно, проследить действительную логику этого партийного форума.

Пленум начал работу вечером 23 февраля и продолжался 12 дней. Вместе с докладами на нем прозвучало 103 выступления. Первым поставили доклад Ежова, затем шло выступление Жданова о подготовке парторганизаций к выборам. Доклады Молотова и Кагановича «Уроки вредительства» – переместились на третье место. Четвертым был второй доклад Ежова. Доклад Сталина о недостатках партийной работы оказался последним.

Заседание съезда открыл Молотов. Как и на предыдущем пленуме, с первым докладом выступил нарком внутренних дел Ежов. Он сообщил, что в связи с расследованием «дела Бухарина – Рыкова»: «в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Свердловске, Саратове, Иваново-Вознесенске, Хабаровске и в некоторых других городах были допрошены и передопрошены вновь троцкисты Пятаков, Радек, Яковлев, Белобородов… Активные участники организации правых: Угланов, Котов, Яковлев, Слепков Александр, Слепков Василий, Астров, Цетлин, Луговой, Розит, Сапожник(ов)… Козлов, Шмидт Василий и многие другие».

Нарком пояснял: «Все перечисленные участники организации правых дали исчерпывающие показания о всей антисоветской деятельности организации и своем личном участии в ней… Расследование деятельности правых, по нашему мнению, произведено с достаточной тщательностью и объективностью. Во-первых, совершенно в различных городах, различными следователями… опрошены десятки активнейших участников организации… которые в разное время и в разных местах подтвердили одни и те же факты.

…Во-вторых, многие из активнейших участников организации… и в частности такие ближайшие друзья Бухарина, его ученики, как Ефим Цетлин, Астров, сами изъявили добровольное согласие рассказать Наркомвнуделу и партийному органу всю правду об антисоветской деятельности правых за время ее существования. И рассказать все факты, которые они скрыли во время следствия в 1933 году.

В-третьих, для объективности проверки показаний, Политбюро… устроило очную ставку Бухарина с Пятаковым, Радеком, Сосновским, Куликовым, Астровым. На очной ставке присутствовали тт. Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Микоян и другие». Докладчик указал: несмотря на то, что «все присутствовавшие на очной ставке члены Политбюро ЦК неоднократно ставили перед всеми арестованными вопрос, не оговорили ли они Бухарина и Рыкова, не показали ли лишнего на себя, все арестованные целиком подтвердили показания и настаивали на них.

Рыкову была дана очная ставка с людьми, с которыми он сам пожелал… Ближайшие работники, в прошлом лично с ним связанные, – Нестеров, Рагин, Котов, Шмидт Василий, – все они подтвердили предварительные показания, несмотря на строжайшее предупреждение, что ежели они будут оговаривать себя и Рыкова, то будут наказаны…»[60].

То есть все обстояло не столь просто, как это примитивно изображает историческая литература. Доклад Ежова содержал подробный разбор деятельности правых, начиная с 1927 года. Он основывался на хронологической логике событий, датах, фамилиях и подробностях частных эпизодов. Так, докладчик говорил, что к началу 1930 года «правые имели свой центр в составе Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова и Шмидта. Для объединения руководства подпольной деятельностью правых, работающих в Москве, был образован так называемый московский центр, в состав которого входят: Угланов, Куликов, Котов, Матвеев, Запольский, Яковлев.

В то же время на местах, на периферии складываются группы правых из числа активнейших участников организации и, главным образом, учеников школки Бухарина… Такие группы складываются: в Самаре – группа Слепкова, в которую входят Левин, Арефьев, Жиров; в Саратове – группа Петрова [Петровского П.Г.] в составе Зайцева, Лапина [Лапкина В.С.]; в Казани – группа Васильева; в Иванове – группа Астрова; в Ленинграде – группа Марецкого в составе Чернова и др.; в Новосибирске – группа Яглома и Кузьмина; в Воронеже – группа Сапожникова и несколько позднее Нестерова; в Свердловске – группа Нестерова.<…>

Часть была арестована в связи с разоблачением группы Рютина, и после 1932–1933 гг. члены организации уходят в еще более глубокое подполье. Члены центра и их сторонники на местах поддерживают связь друг с другом только по цепочке. Если в 1932–1933 гг. мы имели большое количество фактов совещаний, собраний и даже конференцию, то в последующие годы всякие совещания запрещаются и связь налаживается только на началах персональных встреч».

Говоря о платформе оппозиции, нарком отметил: «Сейчас… бесспорно доказано, что рютинская платформа была составлена по инициативе правых в лице Рыкова, Бухарина, Томского, Угланова и Шмидта. Вокруг этой платформы они предполагали объединить все несогласные с партией элементы: троцкистов, зиновьевцев, правых. По показаниям небезызвестного всем В. Шмидта, дело с ее появлением рисуется примерно следующим образом.

В связи с оживлением антисоветской деятельности различного рода группировок, правые весной 1932 года решили… составить политическую платформу, на основе которой можно было бы объединить всю свою организацию и привлечь к ней все группы.

С этой целью весной 1932 года на даче у Томского в Болшево был собран центр правых в составе: Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова и Шмидта. На этом совещании члены центра договорились по всем основным принципиальным вопросам платформы, набросали ее план…Затем центр правых поручил Угланову связаться с Рютиным, привлечь кое-кого из грамотных людей, оформить эту платформу… и представить на рассмотрение центра. Платформа… была составлена и осенью 1932 г. <…>

По предложению Угланова опять собираются в Болшево на даче у Томского под видом вечеринки или выпивки… и подвергают этот документ самой тщательной переработке и чтению. Читали по пунктам, вносили поправки. На этом втором заседании присутствовали Угланов, Рыков, Шмидт, Томский…При рассмотрении этой платформы Алексей Иванович Рыков выступил против первой части, которая дает экономическое обоснование. И сильно браковал: «Не годится, она уж слишком откровенно проповедует, это уж прямо восстановление капитализма получается, слишком уж не прикрыто. Надо ее сгладить…»

Томский выступил: «Экономическая часть – это чепуха… Главное не в ней (Смех в зале), главная вот эта часть, которая говорит об активных действиях…» Причем (он), как говорил Шмидт, назвал эту часть террористической частью. «Эта часть хорошо написана, а раз хорошо написана, давайте согласимся с ней и утвердим». <…>

Таким образом… материалы следствия бесспорно доказывают то, что фактическими авторами действительной рютинской платформы является не какая-то дикая группа Рютина, нечаянно свалившаяся с неба, а центр правых, в том числе Рыков, Бухарин, Томский, Угланов и Шмидт. Они являются действительными авторами… На этом же совещании было решено, что ежели где обнаружится эта платформа и будут спрашивать на следствии, то Рютин должен… выдать ее за свою… Вот, товарищи, истинное происхождение рютинской платформы».

Уместно напомнить, что и сегодня, вследствие неосведомленности, историки продолжают считать автором названного документа Мартемьяна Рютина. Сын крестьянина из деревни Верхнее-Рютино Иркутской губернии, освобожденный в 1928 г. с поста секретаря Краснопресненского райкома, накануне ареста он работал в Москве экономистом в «Союзэлектро». В действительности распространяемая в то время брошюра была коллективным трудом членов «школки Бухарина», самоуверенно считавших себя новыми теоретиками марксизма.

Машинописная копия рукописи «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» была изъята работниками НКВД 15 октября 1932 года. Напечатанный через 1 интервал, объемом 167 страниц, этот коллективный труд обвинял Сталина не более и не менее – как «в извращении учения Ленина», предрекая крах сталинской политики индустриализации и коллективизации. Но главное, что заботило «теоретиков», – было «низвержение буржуазии и построение коммунистического общества во всем мире».

Поэтому авторы заявляли: «Политика Сталина и его эксперименты могут отбросить наше поступательное победоносное шествие на 20–30 лет назад. Можно серьезно опасаться, что Сталину удастся даже окончательно погубить Советский Союз как социалистическую республику. <…> Было бы непростительным ребячеством тешить себя иллюзиями, что эта клика, обманом и клеветой узурпировавшая права партии и рабочего класса, может их отдать добровольно обратно.

Это тем более невозможно, что Сталин прекрасно понимает, что партия и рабочий класс не могут простить ему ужасающих преступлений перед пролетарской революцией и социализмом…У партии остается два выбора: или и дальше безропотно выносить издевательства над ленинизмом, террор и спокойно ожидать окончательной гибели пролетарской диктатуры, или силою устранить эту клику и спасти дело коммунизма.

Борьба за устранение Сталина связана с риском. Но еще ни одно великое дело, ни одно историческое событие не совершалось без риска.

Задача заключается в том, чтобы сейчас же приступить к мобилизации, сплочению партийных сил на почве марксизма-ленинизма, на почве подготовки к уничтожению диктатуры Сталина. Партия и рабочий класс в своем подавляющем большинстве против Сталина и его клики. Надо только эти распыленные и терроризированные силы объединить, вдохнуть веру в это дело и начать работать по устранению сталинского руководства».

Конечно, сегодня, по прошествии времени, нельзя читать без улыбки этот бред довоенных «диссидентов» 30-х годов, участников «школы Бухарина». Недалекие люди, нахватавшиеся азов из постулатов марксизма, мнили себя «революционерами». Но что могла дать стране и народу эта подрывная деятельность, направленная на свержение вождя. И то, что некоторые из этих максималистов оказались в политических изоляторах, не было случайностью. Однако столкновение с законом только усиливало ретивость политических «теоретиков». Впрочем, чем им еще можно было заняться, чтобы скоротать время?

Выступая на Пленуме, Ежов рассказывал, что в 1936 году «программа» претерпела изменения. Уже находясь в изоляторе, «ученики» Бухарина – Слепков и Кузьмин написали новую «платформу». Критикуя в ней социалистическую систему хозяйства и обосновывая свои рассуждения «ссылками на Спенсера, Герцена и Бакунина», авторы предлагали образовать новую партию под названием «Демократическая партия России».

Причем озабоченные борьбой за «идею», обозленные «теоретики» не исключали и терроризма. Ежов пояснял: «они рассуждают, «появление Цезаря всегда неизбежно влечет появление Брута». (Шум и оживление в зале.) Они говорят: «Мы, террористы, к террору относимся совсем по-другому, чем так называемый официальный марксизм». <…>

Каковы же основные задачи на ближайший период они предлагают? Они считают первым и основным долгом свержение сталинского режима. Какими средствами? Предлагают они следующее: «Это уничтожение может произойти в результате различных причин и способов, из которых мы наиболее удачными и целесообразными считаем следующее:

1. В результате внешнего удара, т. е. в результате наступательной войны Германии и Японии на СССР.

Антипов: Знакомое нам дело.

2. В результате дворцового переворота или военного переворота, могущего быть совершенным одним из красных генералов.

Межлаук: Тоже знакомое дело».

Дело «с дворцовыми переворотами» действительно было известно членам ЦК, присутствовавшим в зале. Но Ежов пояснял: «Он (Цетлин) дает следующие показания: «Инициатором идеи «дворцового переворота» был лично Бухарин и выдвинул ее с полного согласия Томского и Рыкова… (читает). Выдвигался второй вариант: во-первых, – распространить наше влияние на охрану Кремля, сколотить там ударные кадры, преданные нашей организации, и совершить переворот путем ареста… (читает). В случае удавшегося переворота они распределяли посты. Предлагался на пост секретаря ЦК Томский, а остальные посты в ЦК займут Слепков и… все другие участники правых»[61].

Доклад Ежова длился более двух часов. Его обсуждение продолжалось три дня. По этому вопросу выступило 43 члена ЦК, но Бухарина не защищал никто. Сам Бухарин пытался избежать выступления и приготовил пространную записку в двух частях. В ней он объявлял все обвинения в свой адрес, высказанные в ходе расследования и на последнем процессе Пятаковым, Сокольниковым, Сосновским и Радеком, – клеветой.

Как заклятых врагов и клеветников, он также клеймил и своих бывших союзников, давших против него показания: Куликова, Угланова, Котова, Михайлова, Цетлина. Он «отрекся» и от «учеников бухаринской школы» – Слепкова, Марецкого, Астрова и других. Уже предчувствуя свой крах, Бухарин суетливо объявил, что начинает голодовку и по этой причине не будет участвовать в заседаниях пленума даже при обсуждении его персонального дела.

И все-таки он не только появился на пленуме, но и дважды выступил. Сначала сразу после доклада Ежова, а затем после выступления Микояна. Резолюцию по вопросу о Бухарине поручили выработать специальной комиссии из 36 человек. Голосовалось три варианта: Ежов предложил исключить Бухарина и Рыкова из состава кандидатов ЦК ВКП(б) и членов партии и предать суду с применением высшей меры наказания. За это высказались 5 человек. За наказание «без применения расстрела» было 8 членов комиссии. Предложил свой вариант и Сталин, которого поддержали Молотов, Ворошилов, Варейкис, Крупская и М.И. Ульянова.

По докладу Ежова «Дело Бухарина и Рыкова» пленум принял резолюцию: «1) На основании следственных материалов НКВД, очной ставки т. Бухарина с Радеком, Пятаковым, Сосновским и Сокольниковым в присутствии членов Политбюро и очной ставки т. Рыкова с Сокольниковым, а также всестороннего обсуждения вопроса… Пленум ЦК ВКП(б) устанавливает, как минимум, что тт. Бухарин и Рыков знали о преступной террористической, шпионской и диверсионно-вредительской деятельности троцкистского центра и не только не вели борьбы с ней, а скрыли ее от партии, не сообщив об этом в ЦК ВКП(б), и тем самым содействовали ей.

2) На основании следственных материалов НКВД, очной ставки т. Бухарина с правыми – с Куликовым и Астровым, в присутствии членов Политбюро ЦК ВКП(б), и очной ставки т. Рыкова с Котовым, Шмидтом, Нестеровым и Радиным, а также всестороннего обсуждения вопроса… Пленум ЦК ВКП(б) устанавливает, как минимум, что тт. Бухарин и Рыков знали об организации преступных террористических групп со стороны их учеников и сторонников – Слепкова, Цетлина, Астрова, Марецкого, Нестерова, Радина, Куликова, Котова, Угланова, Зайцева, Кузьмина, Сапожникова и других и не только не вели борьбу с ними, но поощряли их.

3) Пленум ЦК ВКП(б) устанавливает, что записка т. Бухарина в ЦК ВКП(б)… обнаруживает полное бессилие т. Бухарина опровергнуть показания троцкистов и правых террористов… Исходя из того, что тт. Бухарин и Рыков в отличие от троцкистов и зиновьевцев не подвергались еще серьезным партийным взысканиям (не исключались из партии), Пленум ЦК ВКП(б) постановляет ограничиться тем, чтобы: 1) Исключить тт. Бухарина и Рыкова из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и из рядов ВКП(б). 2) Передать дело Бухарина и Рыкова в НКВД».

И все-таки основным на Пленуме стал доклад Жданова. Он был озаглавлен: «Подготовка партийных организаций к выборам в Верховный Совет по новой избирательной системе и соответствующая перестройка партийной работы». Докладчик указал, что «введение новой Конституции означает поворот в политической жизни страны», существо которого «заключается в дальнейшей демократизации избирательной системы… Замены не вполне равных выборов в Советы – равными, многостепенных – прямыми, открытых – закрытыми…»

Подчеркнув, что введение новой Конституции «отбрасывает всякие ограничения, существовавшие до сих пор для так называемых лишенцев», докладчик говорил: «Теперь «все граждане имеют право участвовать в выборах на равных основаниях, голосование будет тайным и по отдельным кандидатурам». В связи с этим Жданов призвал «воспитывать у работников сознание того, что новая избирательная система означает гораздо более широкую гласность в деятельности советских организаций. И что их деятельность будет проходить на виду у масс и что ответственность их перед массами будет более полной».

Перечислив задачи партийных организаций в подготовке к выборам органов власти, Жданов указал на вредную практику, которая заключалась «в невнимательном отношении к кандидатурам беспартийных, когда в целях обеспечения партийного влияния в Советах беспартийные кандидатуры не пользовались необходимым вниманием и поддержкой». Он говорил: «Имейте в виду, что коммунистов в нашей стране 2 миллиона, а беспартийных «несколько» больше. Если мы хотим возглавить выборы, нужно усилить наше влияние и связи с беспартийными и поддерживать, а не оттеснять беспартийные кандидатуры, пользующиеся доверием».

Одновременно Жданов констатировал, что «в связи с проведением советского демократизма до конца», мы добиваемся подъема «активности рабочего класса». Но для того, «чтобы поднять активность рабочего класса, прежде всего, надо активизировать саму партию. Нужно, чтобы сама партия твердо и решительно встала на путь внутрипартийной демократии, чтобы наши организации втягивали в обсуждение вопросов нашего строительства широкие массы партии, творящие судьбу нашей партии… Этому учит нас товарищ Сталин».

Можно ли в этих рассуждениях усмотреть хотя бы признаки «тоталитаризма»? Наоборот, обращаясь к практике работы парторганизаций, Жданов указал на «нарушения устава партии и основ внутрипартийного демократизма». К таким нарушениям он отнес «ничем не оправдываемое распространение кооптации различных руководящих работников в члены пленумов, парткомов, райкомов, горкомов, обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий». То есть введение новых членов в состав выборных органов без проведения выборов.

«Это порок, – говорил докладчик, – которым страдает целый ряд организаций. В обкомах, крайкомах и ЦК нацкомпартий кооптированных в члены пленумов 11,6 %. Это средняя цифра. По отдельным организациям процент кооптированных доходит до 22,8 % (Киевская) и даже до 26,2 % (Белоруссия), т. е. больше четвертой части пленума состоит из кооптированных. В составе райкомов и горкомов кооптированных: в Московской организации 17 %, в Ленинградской – 17,2 %, в Азово-Черноморской – 17,5 %, Днепропетровской – 26,7 %… в Воронежской – 29,8 %, в Армянской – 30 %; т. е. почти одна треть кооптированных. В составе бюро райкомов и горкомов в среднем по областным организациям количество кооптированных колеблется от 14 до 59 %».

В выступлениях по докладу Жданова секретари региональных организаций признали злоупотребление практикой кооптации, но особое внимание они уделяли активизации «антисоветски настроенных элементов». Так, 1-й секретарь Западно-Сибирского крайкома Р. Эйхе предупреждал: «Во время избирательной борьбы мы столкнемся с попытками врага из этих отсталых глухих уголков повести свою атаку против нас, организовать борьбу против нас…Враг во время выборной борьбы будет пытаться использовать каждый наш промах, чтобы дискредитировать того или другого кандидата».

На опасность агитации со стороны служителей культа обращал внимание и 1-й секретарь Компартии Украины Косиор: «Т. Эйхе правильно напомнил насчет последней переписи. Перепись показала, что у нас есть еще много примеров страшной дикости, консерватизма, косности даже в городах. Я не говорю уже о маленьких городишках, медвежьих углах. Имеются исключительно фанатично настроенные религиозники, которые питают к советскому строю нескрываемую ненависть».

Об оживлении «враждебных групп и в городе и на селе» говорил 1-й секретарь Московского обкома партии Хрущев. Сообщив о разоблачении эсеровской группировки в Рязани, он говорил: «Руководитель этой контрреволюционной группировки эсер Остапченко в подготовке к выборам занимается вербовкой людей, указывает, какими путями нужно добиваться того, чтобы протаскивать своих людей в райсовет, сельсовет, колхозы с тем, чтобы оттуда вредить и вести антисоветскую контрреволюционную работу. Он разрабатывает и дает указания своим людям, как можно вести подрывную работу против коммунистов, дискредитируя, проваливая их на выборах с тем, чтобы протаскивать свои кандидатуры».

По ходу выступления Хрущев высказал свое мнение и по поводу реконструкции столицы: «Нельзя город Москву улучшать и бояться сковырнуть какое-нибудь дерево, церквушку или снести какой-нибудь хлам». На усилении религиозной активности во всех республиках остановился и секретарь Казахстанского крайкома партии Лион Мирзоян: «Особенное оживление проявляют такие враждебные элементы, как попы и муллы…Под влиянием этих элементов удалось даже открыть снова мечети. Развернули работу за строительство новых мечетей и нашлись «целые колхозы», которые поддерживали их. <…>

Бесспорно, что враждебные элементы будут развивать большую работу, чтобы очернить наших работников и выставить угодные им кандидатуры, главным образом в первичные советы, в районные советы и в городские советы депутатов трудящихся…Враждебные элементы из остатков бывшего кулачества и духовенства, особенно мулл, ведут среди отсталых групп работу и готовятся к выборам.

…Вместе с духовенством большую активность проявляют возвращенцы-кулаки. Большое количество кулаков прошло через Соловки и другие лагеря и сейчас в качестве «честных» тружеников возвращаются обратно, требуют наделения их землей… требуют приема в колхозы…Сын крупного хана, Хан-Кули, вернулся обратно, разбил кибитку на бывших феодальных землях своего отца и потребовал от аульного совета вернуть ему участок земли «согласно новой Конституции! <…> Сейчас усилился приток возвращающихся из Афганистана и Персии туркменских эмигрантов. Возвращаются в ТССР во главе с родовыми вождями».

Мирзоян обратил внимание и на возросшую активность среди казачьего населения со стороны русского духовенства. Он говорил: «Чрезвычайно характерно, что… духовенство так ловко подделывается под советский лад, что частенько разоружает наши отдельные первичные организации. У нас был случай, когда в церквах и мечетях выступали с докладами о новой Конституции, говорили относительно великого значения Конституции и т. д. Есть даже такие факты, когда поп выступает с такой проповедью: «Богом хранимую страну нашу и правительство ея, да помянет господь в царствии своем».

Сталин не разделял опасений такого рода. Поэтому появление на трибуне секретаря Свердловского обкома Кабакова он встретил иронической репликой, вызвавшей оживление и смех в зале: «Ну, как у вас дела? Всех разогнали или остались?»

Кабаков не смутился: «Верно, разогнали много, но остались, которых надо посмотреть…» Подчеркнув, что по новой Конституции избирательные права получили «лишенцы, выходцы из буржуазии и дворянства, кулацкие элементы, попы, дети попов, дети полицейских», он продолжал: «На предприятия из разных мест приходили новые люди. И вот при той запущенности партийной работы, которая имеет место, при нашей слабости руководства та активность, которая выливается в форму усиления участия масс в строительной работе, зачастую используется враждебными элементами как прикрытие для контрреволюционной работы».

Однако Сталина интересовали не «враждебные элементы». Его интересовали партийные выборы, и он прервал докладчика новой репликой: «Кооптация остается?» Кабаков признал: «Кооптация в Свердловской партийной организации была широко распространена».

Именно на развитие советской и партийной демократии обращала внимание резолюция Пленума от 27 февраля 1937 г., принятая по докладу Жданова. Она констатировала: «Изменения в избирательной системе означают усиление контроля масс в отношении советских органов и усиление ответственности советских органов в отношении масс. Следствием введения всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании будет дальнейшее усиление политической активности масс, вовлечение новых слоев трудящихся в управление государством». Одновременно, «для проведения в жизнь внутрипартийного демократизма, предписываемого уставом партии», резолюция требовала:

«1. Ликвидировать практику кооптации в члены парткомитетов и восстановить, в соответствии с уставом партии, выборность руководящих органов парторганизаций. 2. Воспретить при выборах парторганов голосование списком. Голосование производить по отдельным кандидатурам, обеспечив при этом за всеми членами партии неограниченное право отвода кандидатов и критики последних. 3. Установить при выборах парторганов закрытое (тайное) голосование кандидатов. 4. Провести во всех парторганизациях выборы парторганов, начиная от парткомитетов первичных парторганизаций и кончая краевыми, областными комитетами и ЦК нацкомпартий, закончив выборы не позже 20 мая».

Глава 13

Дело об УРОКАХ ВРЕДИТЕЛЬСТВА

Итак, Политбюро ориентировало партийных руководителей не на борьбу с врагами, а не всемерное развитие демократии. Не призывал к развороту оголтелой борьбы с врагами и доклад Молотова. Озаглавленный как «Уроки вредительства», он был посвящен состоянию дел в Наркомате тяжелого машиностроения. Используя показания Пятакова, Асиновского, Тамма, Шестова, он привел факты аварий, взрывов, вывода из строя оборудования, срыв планов и констатировал, что «главные факты мы теперь уже знаем. Но наша задача не только в том, чтобы найти отдельных виновников… разоблачить и наказать… Наша задача – сделать из этого правильный практический и политический вывод».

Суть этого вывода сводилась к тому, чтобы, выдвигая молодых, более образованных специалистов, не допускать условий для вредительства и саботажа: «Задача овладения техникой в деле воспитания кадров является в настоящее время одной из решающих задач». При этом Молотов взял под защиту и «старых» специалистов. «Мы, – говорил он, – часто слышим такой вопрос: как же тут быть, если бывший троцкист, нельзя с ним иметь дела?

Неправильно это. Мы шли на использование бывших троцкистов сознательно, и в этом не ошиблись. Мы ошиблись в практике контроля за их работой. Мы не можем из-за того, что тот или другой работник был раньше троцкистом, выступал против партии… отказаться от использования этого работника. Больше того, совсем недавно, в связи с разоблачениями троцкистской вредительской деятельности, кое-где начали размахиваться по виновным и по невиновным, неправильно понимая интересы партии и государства».

Выход из положения Молотов видел в борьбе с «канцелярско-бюрократическими методами» работы, порождавшими «многочисленность органов, параллельно работающих, путающихся друг у друга в ногах, мешающих улучшению работы». К числу насущных задач он отнес организацию производства. То есть установление «технических правил… регламентации техники, регламентации производства… технических инструкций… и повседневную проверку проведения этих правил на практике». Доклад Кагановича тоже содержал несколько цитат из протоколов допросов, но далее он рассказывал о состоянии дел в Наркомате железнодорожного транспорта, о его развитии и проблемах и не содержал призывов «борьбы с врагами».

1 марта в прениях по докладу Молотова и Кагановича «Об уроках вредительства» в двух ведомствах как Председатель комиссии партконтроля и нарком НКВД выступил и Ежов. Он начал с заявления, что перечисленные в докладах недостатки касаются и других наркоматов. «Я имею в виду, – пояснял он, – ту квасную, затхлую ведомственность, когда честь ведомства, честь мундира защищается не с большевистских позиций, а с позиций феодальных князьков… Люди ради ведомственного самолюбия, ради спасения… чести мундира замазывают все грехи…».

Он напомнил, что две экспертные комиссии, расследовавшие первоначально причины взрывов на шахтах Горловки, «уже тогда» дали заключение, что они не являлись результатом халатности или недосмотра, а были актами диверсии, которую направляла «какая-то сознательная рука», он говорил: «Казалось бы, если у экспертной комиссии имеются такие предположения… нужно было бы передать все эти материалы в органы НКВД… На деле же получилось так, что акты комиссии… даже никто из большого начальства не читал. Акт был направлен председателем комиссии ведомству, которое пришило его к бумагам, он так и остался». Такие же последствия были после ряда «аварий и взрывов в Кемерове… Никто этим делом не занимался, и осталось это в канцеляриях Наркомтяжпрома».

Но не будем спешить с обвинением Ежова в нагнетании истерии. Нарком говорил абсолютно здравые вещи. Читатель, насмотревшийся на экранах телевизора кадров о взрывах и катастрофах, уже понимает, что все аварии и несчастные случаи на производстве со смертельным исходом обязательно расследуются органами прокуратуры со всеми исходящими последствиями. Однако к 1937 году такая практика еще не стала нормой. Поэтому нарком обоснованно указывал на необходимость возбуждения уголовных дел по каждой катастрофе и аварии.

Ежов обратил внимание и на другую сторону чиновничьей солидарности. Он напомнил, что на протяжении двух последних лет комиссии советского и партийного контроля «не однажды ставили на заседаниях вопрос о плохой работе Резинтреста». Однако руководство Наркомата тяжелой промышленности «все время защищало» его управляющего Биткера. Отсюда выступавший делал вывод, что в этом «своеобразное понимание своих ведомственных интересов: «Сора из избы не выносить, чтобы никто не знал, у себя внутри ликвидируем, у себя изжив это дело – и на этом покончить».

Свои замечания нарком подкрепил статистикой. За пять месяцев его работы число осужденных Военным трибуналом и Особым совещанием значительно увеличилось. Он сообщил: по Наркомату путей сообщения «прошло 13 дел… по Наркомлегпрому 141 человек, осужденных на разные сроки, в том числе и к расстрелу. По Наркомпищепрому – 100 чел., по Наркомместпрому – 60… (Голос с места: РСФСР?) Да, да, да. По Наркомвнуторгу – 82 чел., по Наркомзему – 102 чел., по Наркомфину – 35 чел., по Наркомпросу – 228 чел…»

Из сказанного Ежовым очевидно, что аресты чиновников в ведомствах начались до февральско-мартовского Пленума. Причем нарком не сказал ни слова о «классовой борьбе». Речь шла о чисто профессиональной деятельности работников наркоматов: финансовых злоупотреблениях, служебной халатности, коррупции и прочих преступлениях, наносивших вред государству. Между тем именно это выступление Ежова, десятилетиями хранившееся в секрете, позволяет понять действительные, а не выдуманные причины ареста большой группы членов ЦК к лету 1937 года.

Участники «Съезда победителей», которых либералы причисляют к «жертвам репрессий», совсем не случайно оказались в арестантских камерах. Речь не шла о политических преступлениях. Пикантность дел 37-го года состояла в том, что вредительством назывались должностные преступления, в том числе и хищения, и это автоматически навешивало на них ярлык «троцкистов» и «врагов народа».

Так, обращаясь к сидящему в зале главе Наркомата финансов, Ежов продолжал: «Гринько думает, что это меньше всего касается его… Я начну с Госбанка – организации, которая подчинена Наркомфину, возглавлявшему Промбанк». Нарком сообщил, что в системе Наркомфина органами госбезопасности «вскрыто» 11 групп. В том числе «довольно мощная троцкистская организация «численностью до 20 человек» в Госбанке СССР… Эта организация путем хищения государственных средств финансировала подпольный троцкистский центр и создавала фонды за границей». Среди высокопоставленных чиновников, занимавшихся хищениями, нарком НКВД назвал председателей Госбанка Марьясина, его заместителей Аркуса и Туманова.

Процитировав показания Аркуса о передаче в 1934 году 30 тыс. руб. управляющему Главмолоко, члену троцкистской организации Евдокимову, Ежов пояснил: «По нашей просьбе сидящий здесь т. Сванидзе специально занялся этим делом… (Он) установил, что действительно эти 30 тыс. были незаконно, жульническими комбинациями проведены и переданы Евдокимову для финансирования троцкистской организации.<…> Таких комбинаций было проведено не только в Москве, но и в других местах довольно много. До 10 человек в Костромском и 5 чел. в Стерлитамакском отделении Госбанка занимались систематическим хищением государственных средств, как в личное пользование, так и на работу в троцкистскую организацию.

Дело не ограничилось только этим, – говорил Ежов, – троцкисты и зиновьевцы создавали валютные фонды. Аркус по этому поводу показывает следующее: «В Париже был создан денежный фонд. Этот фонд был в иностранной валюте, но так как везти валюту в СССР было нецелесообразно, то она в различных меняльных конторах обменивалась Членовым на советские дензнаки… Денежный фонд организации достигал суммы в несколько сот тысяч франков».

Нарком так прокомментировал оглашенные факты: «Причем у этих людей морали нет никакой и они остаются мерзавцами не только по отношению к Советской власти, но и просто морально нечистыми людьми. Вкусы разгораются и к этой троцкистской организации Госбанка присасывается целая группа просто хищников, которые решили поживиться во что бы то ни стало деньгами. За 1935/36 г., по нашим подсчетам, расхищено до 7 млн руб… В том числе на личные нужды председателя Госбанка Марьясина, Аркуса и т. п. Строили себе дачи, строили себе дома, просто разворовывали деньги».

То есть в стране происходили те же преступления, которые совершаются и в современной России! Тогда почему историки относят осуждение преступников к жертвам репрессий? Забывая известный «афоризм», что «вор должен сидеть в тюрьме!»

Ежов продолжал: «В Госбанке существовала такая система кредитования промышленных предприятий, которую нельзя иначе назвать, как вредительской системой. Без разрешения правительства и партии систематически кредитовались сверх утвержденных планов ряд организаций. Сумма этих отпущенных кредитов превышала 1,5 млрд. рублей. Одному только Наркомпищепрому было отпущено 315 млн руб., которые никак не были запроектированы, т. е. в правительстве этот вопрос не ставился.

Ежов указал, что «в явном нарушении финансовой и сметной дисциплин, давались незаконно, сверх плана капиталовложения на сумму свыше 343 с лишним млн руб. различным промбанкам». В числе организаций, получивших капиталовложения из оборотных средств на сумму 362 млн руб., причинивших убытки на списание невостребованных сумм 453 млн руб. он назвал: Наркомпищепром, Наркомвнуторг и Всекопромсовет.

«Как себя в этом деле вел т. Гринько? – возмущенно вопрошал Ежов. – Хоть раз он сигнализировал об этих явных беззакониях, которые имеются в системе Госбанка и подчиненных ему отраслевых банков? Ни разу т. Гринько перед ЦК, перед правительством не поставил вопроса относительно того неблагополучия, которое имело место.<…> Если троцкисты и вся эта мразь делали ставку на то, чтобы вызвать недовольство Советской властью, то по ведомству Соцстраха, где задеваются непосредственно жизненные интересы рабочего класса, они делать могли, что угодно».

Действительно, в Соцстрахе, подчинявшемся ВЦСПС, НКВД обнаружил не менее серьезные хищения. В протоколе от 5.11. 1937 г., зачитанном Ежовым, руководитель Соцстраха и член организации правых Котов показал: «Мною широко практиковались незаконные списывания различных сумм, под видом «случайных потерь», «недостач», «нереальной задолженности», «сверхсметных расходов», «убытков» и др. В итоге, в течение последних лет разворованы сотни миллионов руб-лей…»

Ежов пояснял членам Пленума: «Выборочное расследование Комиссией партийного контроля и документальная ревизия, которая проведена по Соцстраху в Москве, Ленинграде и других городах, установили, что, несмотря на списания, о которых говорит Котов, убыток за 1935 г. составляет 26 млн рублей. В Челябинске перерасход по административно-хозяйственным расходам составляет 1 млн 136 тыс. рублей, по Белоруссии – 680 тыс. руб., по Свердловску – 919 тыс. и т. д. По самим центральным комитетам профсоюзов только за 1935 г. зарегистрировано прямых растрат, просто воровства на сумму 1 200 тыс. рублей».

Нарком НКВД говорил и о причинах арестов, произведенных по другим ведомствам. Останавливаясь на деятельности Наркомата водного транспорта, возглавляемого Пахомовым, он сообщил об аресте 23 работников центрального аппарата, включая начальников пароходств и их заместителей. Основанием арестов стало то, что «в пяти пароходствах: Волжско-Камском в 1935 г. было 1846 случаев аварий, а до 1 октября 1936 г. – 2849. В Верхне-Волжском – за 1936 г. было 963 аварии, против 576 случаев в 1935 году. В Западно-Сибирском – на 1.10.36. г было 1866, против 1610 в 1935 г., Северное пароходство в 1935 г. – 1018, а на 1.10.1936 г. – 1590 аварий».

В выступлении Ежова прозвучала также фамилия наркома легкой промышленности Любимова. В числе работников его наркомата, осужденных «на периферии» за вредительство, насчитывался 141 человек. «В Наркомсовхозе, – говорил Ежов, – положение не лучше, чем в других ведомствах, а похуже, и тем более непонятна скромность т. Калмановича, который пытается отмолчаться. <…> Особенности в части запутывания финансового положения Наркомсовхозов… По Наркомзему: по Харьковской, Киевской области и вообще по всей Украине дают показания все арестованные и в Азово-Черноморском крае… На Украине существовала довольно разветвленная организация правых, которая сомкнулась с националистами и с троцкистами и проводила фактически вредительство в сельском хозяйстве». Это заявление поддержал репликой Постышев: «Корни здесь имеются в аппарате Наркомзема».

Однако свое выступление нарком НКВД завершил на оптимистической ноте: «Я хочу сказать, что нельзя все факты относить к троцкистам, нельзя говорить, что троцкисты внедрились во все организации и представляют реальную силу. Чепуха это, конечно. Эти силы невелики, но мы должны на это обратить серьезное внимание…»

Таким образом, даже в выступлении главы Наркомата государственной безопасности не было призыва к массовым репрессиям. И то, что расхитители государственных средств, виновники аварий, бесхозяйственности и других преступлений назывались одним термином – ВРЕДИТЕЛИ, являлось лишь лингвистической философией своего времени. Как «логика» функционирования языка в условиях повседневной коммуникации. В те годы нанесение вреда государству Уголовный кодекс относил к «контрреволюционной деятельности», но и это не меняло правовой сути характера преступлений.

Свое заключительное выступление Молотов начал с заявления: «Слушая выступающих ораторов, можно было прийти к выводу, что наши резолюции и наши доклады прошли мимо ушей… Для того, чтобы сделать вопрос более ясным, я повторю только более подробно один факт, на который здесь уже указывал т. Ежов в связи с положением в наркоматах и отдельных центральных и местных организациях».

Молотов обратил внимание на проблему кадров. На умение правильно подбирать, воспитывать и обучать работников. Он объяснял, что речь идет не о том, «чтобы отбирать только «честных партии» людей, а тех, которые знают дело или, по крайней мере, желают знать дело, трудятся, изучают дело, вникают в работу. Я уже приводил пример того, что мы не можем отказаться от того, чтобы направлять даже на ответственные посты бывших троцкистов, бывших правых, наоборот, у нас сейчас есть примеры того, что бывшие троцкисты, бывшие правые работают честно».

Вторым качеством руководителя он назвал «умение прислушиваться к голосу любого человека, большого и маленького, партийного и беспартийного, умение не отклонять любой сигнал по-бюрократически, по-чиновничьи, по-сановничьи, а прислушиваться и делать выводы… Подвергать проверке любое предложение и исправлять недостатки…У нас громадное большинство населения трудящиеся и квалифицированные специалисты, это наши помощники…»

К третьему качеству руководителя он отнес «честное отношение к государству. Это кажется совершенно элементарным требованием, а между тем у нас есть сплошь и рядом надувательство государства с поощрения руководителей, в том числе и партийных руководителей. Одни приписки угледобычи в Донбассе что значат, где нас надувают из года в год. Мы отдавали под суд, критиковали, но мало чего добились».

Однако выступление Ежова заставило и председателя правительства обратиться к статистике количества арестованных и осужденных с 1 октября 1936 г. по 1 марта 1937 г. за экономические, хозяйственные и должностные преступления. Молотов продолжал: «По центральному и местному аппарату: в Наркомтяжпроме и Наркомате оборонной промышленности – 585 человек, в Наркомпросе – 228, в Наркомлегпроме – 141, в НКПС – 137; в том числе до десятка начальников дорог.

В Наркомземе – 102, в Наркомпищепроме – 100, в Наркомвнуторге – 82, в Наркомздраве – 64, в Наркомлесе – 62, в Наркомместпроме – 60, в Наркомсвязи – 54, в Наркомфине – 35, в Наркомхозе – 38, в Наркомводе – 88, в Наркомсовхозов – 35, в Главсевморпути – 5, в Наркомвнешторге – 4, в Наркомсобезе – 2, Академии наук и вузах – 77, редакциях и издательствах – 68, суде и прокуратуре – 17, в том числе 5 областных прокуроров, в советском аппарате – 65, в том числе такие люди, как председатель облисполкома Свердловской области, два заместителя председателя облисполкома Киевской области. Есть и в других областях, и несколько председателей городских советов, и другие».

Таким образом, аресты и осуждение чиновников и руководителей наркоматов и ведомств, о которых историки пишут как о жертвах «террора», начались до начала работы пленума. В качестве примера хозяйственных преступлений Молотов привел положение дел в Донбассе. Он продолжал: «А мало ли хозяйственников, которые смотрят сквозь пальцы на приписку угледобычи, на писание рапортов о пуске электростанций, цехов, агрегатов, тогда как на деле они начинают работать через полгода – 8 месяцев после пылких рапортов. Такого надувательства, бесчестного отношения к государству очень много.

Это все вытекает из мелкобуржуазного, хищнического отношения к государству – только бы себя поставить в хорошее положение, выдвинуться, покрасоваться на один момент, а честное отношение к государству не всегда привито крепко даже у коммунистов, даже у руководителей-коммунистов.<…> Правильно здесь говорили товарищи, что есть теперь опасность все недостатки свалить на вредителей, как только где-нибудь плохо дело обстоит – вредители работают, вредители подводят. Мы с этим не можем согласиться, никак не можем согласиться.

Мы должны направить внимание на другое… Во-первых, на необходимость выработки технических правил и инструкций для работы по технике в цехах, для агрегатов и проч. В проекте резолюции пленума заостряется этот вопрос. Там, где работают сложные механизмы, важные станки, важное оборудование, химическое оборудование и проч., – надо разработать ряд элементарных правил и инструкций. И предписать их к обязательному выполнению без права какого бы то ни было нарушения. Как азбучные истины для производственной работы, инструктировать работников, проверять их исполнение, дополнять эти правила, чтобы они не устаревали, и помогать их проводить в жизнь для тех работников, на которых это дело возложено».

Резолюция пленума по докладам Молотова и Л. Кагановича была принята 2 марта. Она констатировала, что «вредительством, диверсиями, шпионажем оказались задетыми: химическая, каменноугольная промышленность, паровозное и путевое хозяйство железнодорожного транспорта и безопасность движения поездов».

Среди фактов такого вредительства назывались: «организация взрывов, пожаров, аварий на шахтах и химических предприятиях; занижение производственных мощностей, технических норм; затяжка строительства основных объектов, распыление и размазывание средств на второстепенные объекты путем многократной переделки проектов и смет, оттягивания начала строительных работ и т. д. К вредительству также причислили: задержку строительства химической части коксохимических комбинатов и саботаж использования химических продуктов коксовой промышленности; сопротивление внедрению и применению новейших технических достижений и методов, попытки дезорганизовать работу путем создания многочисленных производственных «неполадок» и неразберихи, озлобляющих рабочих и провоцирующих их недовольство; прямое расхищение социалистической собственности и обворовывание казны…

Таким образом, вредительством объявлялась всякая умышленная и неумышленная деятельность, подрывавшая работу народного хозяйства, вплоть до противодействия стахановскому движению и мероприятиям по улучшению материально-бытовых условий рабочих. В постановлении констатировалось:

«Главными причинами того, что троцкистские вредители, диверсанты и шпионы в продолжение ряда лет могли вести свою подлую подрывную работу и не быть разоблаченными, являются:

а) Узкое делячество значительной части хозяйственников, инженеров, техников-коммунистов, их аполитизм, замыкание в узко-хозяйственные дела… слабая работа над политическим воспитанием хозяйственно-технических кадров,

в) Отсутствие большевистской бдительности, самоуспокоенность, обывательское благодушие, стремление «жить поспокойнее», «либеральное» отношение к недостаткам в работе, слабое развитие критики и самокритики, борьбы с бракодельством, авариями и крушениями…

г) Бюрократическое извращение принципа единоначалия, сводящееся к тому, что многие хозяйственные руководители считают себя на основании единоначалия совершенно свободными от контроля общественного мнения масс и рядовых хозяйственных работников…

Резолюция указывала, что «подрывной работе троцкистов-шпионов-вредителей способствовали – нарушение дисциплины, нарушение технических инструкций и приказов при крайне недостаточной проверке исполнения, отсутствие на некоторых предприятиях промышленности и ж.д. транспорта твердого производственного порядка, слабое наблюдение за точным исполнением существующих правил технической эксплуатации».

Поэтому меры, предлагаемые для ликвидации последствий «диверсионно-вредительской деятельности», включали широкий комплекс мероприятий. Так, по наркоматам тяжелой, химической и оборонной промышленности предлагалось к 1 мая 1937 г. ввести на предприятиях химической промышленности «строго регламентированный режим эксплуатации и контроля производства… Отступление от которого, без разрешения начальника Главного управления, является уголовно наказуемым.

По каждой аварии, вызывающей остановку или выход из строя агрегатов, проводить расследование специальной технической комиссией: установления виновных, разработки мероприятий, исключающих возможность повторения аварии…

К 1 мая 1937 г. пересмотреть паспортизацию аппаратуры, определив сроки службы аппаратов, и установить точную систему планово-предупредительного ремонта аппаратуры. Пересмотреть систему оплаты рабочих, ведущих планово-предупредительный и капитальный ремонт, с тем чтобы зарплата определялась временем фактической службы оборудования и качеством произведенного ремонта.

Далее среди 21 пункта резолюции предусматривалось: образование комиссии по разработке вопросов: а) полного и комплексного выполнения намеченной программы производства химических продуктов для военного времени… б) правильности географического размещения намеченных точек производства продуктов… на ближайшие пять лет; г) определения размеров необходимых капиталовложений, очередностей финансирования и т. д.

Фактически это была программа комплексного развития отраслей. Подобные мероприятия предусматривались по Наркомату транспортной промышленности и железнодорожному транспорту.

Резолюция, в частности, предписывала ликвидировать существующий неудовлетворительный порядок расследования причин крушений, при котором первоначальное расследование… «производится местными и дорожными комиссиями, состоящими из представителей служб. Установить, что первоначальное составление на месте акта о причинах крушения производится участковым ж.-д. прокурором или… районным прокурором ближайшего территориального района, совместно с представителем НКВД и ревизором по безопасности движения. С тем, чтобы дальнейшее следствие велось в установленном судебно-следственном порядке».

Таким образом, все уроки вредительства сводились к организационным и техническим мероприятиям. И лишь в последнем пункте одним абзацем указывалось: «Все наркоматы должны строго учесть уроки шпионажа и вредительства… разработать меры разоблачения и предупреждения вредительства и шпионажа по своему наркомату и представить в месячный срок на утверждение в Политбюро ЦК и Совнарком СССР».

Глава 14

Дело о СЕКРЕТНОМ ДОКЛАДЕ ЕЖОВА

После XX съезда в историографии утвердилось мнение, будто бы на февральско-мартовском Пленуме 1937 года Сталиным был сделан некий секретный доклад, послуживший причиной проведения массовых репрессий. В действительности никакого секретного доклада вождь на этом Пленуме не делал. Секретным и поэтому не опубликованным в печати был второй доклад наркома НКВД. Участники пленума слушали его на вечернем заседании 2 марта. Причем он был посвящен недостаткам в работе уже самого Наркомата внутренних дел.

В преамбуле докладчик сослался на инструкцию ЦК партии 1933 года, критиковавшую «практику массовых арестов» и требовавшую «улучшить старые способы борьбы, рационализировать их и сделать наши удары более меткими и организованными». Ежов признал, что «до последнего времени мы по-настоящему в нашей работе в этом направлении не перестроились»; сложившаяся в наркомате годами практика «еще действует, и люди продолжают работать по старинке». Более того, нарком указал, что 80 % всех арестованных «органами государственной безопасности» с 1935 по 1936 г. к контрреволюционным преступлениям отношения не имели. «Это были люди, которые за свои преступления должны были арестовываться органами милиции или прокуратуры», а не аппаратом Управления государственной безопасности.

Отсюда Ежов делал вывод, «что такое огромное количество арестованных органами ГУГБ» перегружало аппарат и сковывало его работу. Занимаясь следственными делами «по мелким преступлениям», работники аппарата «конечно, не могли заняться ни работой с агентурой, ни следствием по делам действительно серьезных политических преступников». Фактически это было констатацией того, что органы ГУГБ работали вхолостую. Нарком пояснял: «При такой практике… дела действительно серьезных политических преступников велись поверхностно, их валили в общую кучу, чтобы только поскорее довести дело до суда. Поэтому ряд серьезных преступников творил безнаказанно свою гнусную подпольную работу против Советской власти».

Конечно, Ежов мог без опасения критиковать работу «всесильного» наркомата. Он занял свой пост только 26 сентября 1936 года и не нес ответственности за деятельность своего предшественника. Впрочем, уже по ходу доклада слушатели начинали соображать, что в действительности НКВД не был всемогущей организацией. Наоборот, приведенные примеры свидетельствовали даже не о халатности, а о преступном попустительстве в отношении противников власти. Так, рассказав об аресте в 1933 г. группы И.Н. Смирнова из 87 троцкистов, Ежов констатировал, что «следствие было проведено так наспех и так небрежно», что «в результате 40 человек получили высылку в разные пункты Союза, а 41 человек приговорены к заключению в изоляторе и лагерях».

Причем уже в том же 1933 г. «дела на 16 человек были пересмотрены, и заключение в изолятор было заменено ссылкой, а 9 человек были совершенно освобождены». Сообщив эту информацию, Ежов отметил, что, если приговор по группе 87 согласовывался с ЦК, то освобождение осужденных ни с кем не согласовывалось. Докладчик не называл фамилию Ягоды, но приводимые им примеры свидетельствовали о самовольстве бывшего главы НКВД. Приведя другие примеры освобождения подследственных, он сделал закономерный вывод: «То есть одновременно люди наносили удар, казалось бы, по вскрытой троцкистской организации и по наиболее активным троцкистам, правым и зиновьевцам, и тут же их освобождали для того, чтобы они могли продолжать вести свою работу. Такова практика карательной политики».

Не менее удручающе выглядела агентурная работа. Органы госбезопасности, обладавшие «исключительно большой сетью агентов и осведомителей», в действительности «не имели работоспособной и устойчивой агентуры». В числе агентов были дезинформаторы и громадное количество «так называемых двойников-предателей. Особенно много было этих двойников в агентуре, работающей среди политических партий, среди троцкистов, зиновьевцев и меньшевиков».

Еще в худшем положении находилась агентура за рубежом. «Там, – констатировал Ежов, – мы агентуры почти не имеем. В прямой зависимости от агентурной работы находилась и следственная работа». Для подавляющего большинства участников пленума внутренняя кухня карательной машины была тайной за семью печатями. Поэтому докладчика слушали с напряженным вниманием, не перебивая и не бросая традиционных реплик. И лишь описание содержания заключенных в тюрьмах вызвало оживление в зале.

Вскормленный молоком мифов, обычный читатель впитал информацию о методах работы карательной системы тридцатых годов из побасенок либеральной пропаганды и страшилок «одного солженицынского дня». Поэтому он верит, что судьба заключенного якобы зависела лишь от тупого принципа: «шаг влево, шаг вправо – расстрел!», которым интеллигенты пугают доверчивого обывателя.

Между тем Ежов развеял этот миф еще в 1937 году. Он объяснял: «Нам казалось и всем кажется совершенно законным, что заклятые враги народа, осужденные к отбытию наказания, – троцкисты, зиновьевцы и правые – отбывают тюремное наказание. Но на деле, по существу, тюремного наказания никто из осужденных не нес». Он пояснял свою мысль: «В системе НКВД имеются тюрьмы особого типа, или политизоляторы. Эти политизоляторы, я без преувеличения могу сказать, больше походят на принудительные дома отдыха, нежели на тюрьмы. Такие политизоляторы имеются в Суздале, Челябинске и в ряде других мест.

Внутреннее содержание в тюрьме осужденных преступников таково, что они тесным образом общаются друг с другом… Имеют возможность обсуждать свои вопросы и разрабатывать планы антисоветской деятельности. Причем внутритюремная связь в изоляторе была совершенно узаконена. Люди собирались совершенно открыто. <…> Осужденным предоставлялось право пользоваться литературой, бумагой и письменными принадлежностями в неограниченном количестве. Наряду с казенным пайком все заключенные имели возможность получать продукты с воли в любом количестве и любого ассортимента, в том числе и водку. Во многих случаях арестованным предоставлялась возможность отбывать наказание вместе со своими женами».

Эта информация вызвала в аудитории веселый смех, а Молотов, почти позавидовав «жертвам сталинских репрессий», бросил реплику: «Мы так не сидели раньше». Но Ежов усиливал пикантность сказанного подробностями бытописания жизни заключенных в советских «застенках»: «Так, И.Н. Смирнов отбывал наказание вместе со своей женой Короб. Даже романы завязывались там в изоляторе. Такой роман завязался у одного эсера с Рогачевой – это сестра Николаева, убийцы Кирова. Они обратились за разрешением жениться в секретно-политический отдел к т. Молчанову. Им разрешили, их свели в одну камеру, у них родился ребенок и до последних месяцев они жили вместе».

Такой вольницы, пожалуй, нет даже в современных российских политизоляторах. Но Ежов усиливал интригу: «Как я уже говорил, (в политизоляторах) разрешали передавать спиртные напитки. Этим, например, очень широко пользовался И.Н. Смирнов, который регулярно выпивал чарочку водки. А вот что пишут после обследования Суздальского изолятора: «Камеры большие и светлые, с цветами на окнах. Есть семейные комнаты… (Читает.)…ежедневные прогулки заключенных мужчин и женщин по 3 часа».

К сожалению, история не сохранила цитат, прочитанных Ежовым по ходу выступления. Но уже то, что содержание этих текстов тоже вызвало смех и восклицание Берии: «Дом отдыха!», – свидетельствует, что положение заключенных не выглядело трагическим, как это любят изображать «либеральная» пропаганда и сочинители душещипательных «мемуаров» о ГУЛАГе. Более того, говоря современным сленгом, «зона» оказалась под своеобразным прессингом и психологическим давлением со стороны лиц, отбывавших наказание. Ежов продолжал: «Однако… эти условия никак не удовлетворяли заключенных, и они систематически обращались с требованиями «облегчения невыносимого режима».

Вот что пишет… 10 февраля 1936 г. начальник Верхне-Уральской тюрьмы особого назначения Бизюков: «Объявить заключенным ответ по тюрьме (Читает.)…Комарова перевести в одиночную камеру № 50». На жалобу заключенных, по поводу получения «с воли» книжных посылок, руководство НКВД предписало начальнику Челябинской тюрьмы Начекину: «Заключенные имеют право выписывать все… (Читает.) во всех камерах устроить полки для книг».

Описывая атмосферу в местах заключения, Ежов обращал внимание и на своеобразное подобострастие, проявляемое в отношениях с заключенными со стороны руководства мест изоляции. Когда находившемуся в политизоляторе «Каменеву не вовремя доставили телеграмму из почтового управления, то по его заявлению было учинено специальное расследование. И начальник тюрьмы… чуть было не посадил начальника почты. Этот эпизод привлек внимание Сталина, который спросил:

– Кому тюрьмы подчинялись непосредственно?

– Секретно-политическому отделу Наркомвнудела СССР, Молчанову, – пояснил Ежов. – Не в худшем положении находились и политические заключенные, которые направлялись в лагеря. <…> В 1934 г. прибывшие из Верхне-Уральского изолятора в Соловки троцкисты обработали ряд заключенных и выставили требования о вывозе политических заключенных из лагерей. Троцкистов «разбросали», и после этого они объявили голодовку. А голодовок, нужно сказать, страшно боялись. Голодовки были буквально бичом. Как только люди узнавали, что где-то голодают, – буквально падали в обморок.

Голос с места: Это где?

Ежов: В СПО[62] – администрация страшно боялась этих голодовок. И конечно, всячески пыталась удовлетворить требования заключенных для того, чтобы сгладить недовольство. Когда эта голодовка была объявлена, Молчанов[63] направляет телеграмму: «Требования заключенных рассматриваются наркомом т. Ягода… (Читает.), подавшие заявление будут вызваны в Москву».

Сталин: А они этого хотели?

Ежов: Да, они этого хотели. 16 октября 1934 г. Секретно-политический отдел дал указание Главному управлению лагерей о том, чтобы всем бывшим членам антисоветских политических партий установить усиленный паек по сравнению с общим пайком, который существует для заключенных в лагерях. То есть в лагерях существовал двойной паек, так называемый политпаек и паек, который получали все заключенные.

Голос с места: Это им за особые заслуги перед Советской властью?

Косиор: Им нужно было бы давать половину этого пайка».

Конечно, описание мест заключения Ежовым не соответствует тем картинам, которые изображает современная телевизионная «документалистика». Говоря о содержании осужденных в Челябинском политизоляторе, нарком привел совсем «курьезный случай»: «Там были спортивные площадки, где они играли в волейбол, крокет и теннис. Так вот, заключенные играли в волейбол, и когда мяч перескакивал через стену на другой двор или на улицу, дежурный, который стоял на посту, должен был бежать за мячом. Однажды дежурный отказался, и тогда заключенные пожаловались в секретно-политический отдел. Тут же поступило распоряжение… о том, что дежурный обязан мяч передавать».

Эта информация тоже вызвала веселое оживление в зале, и докладчик не упустил возможности закрепить вызванный ею интерес, подчеркнув:

– Заключенные настолько прекрасно учитывали обстановку боязни их, что они прямо говорили между собою: «Держаться с работниками Наркомвнудела как можно наглее, циничнее, так как такое отношение приводит к положительным результатам. Вообще площадной язык для них более знаком». И все оставалось безнаказанным». Процитировав сообщение одного из агентов, Ежов сообщил о распространенной связи заключенных не только с «волей», но и «другими изоляторами».

– Значит, не обыскивали, – прокомментировал этот факт Косиор, а Ежов продолжил:

«– Второй агент сообщает, что И.Н. Смирнов имел связь с волей: с одной стороны, через свою мать. С другой, – с помощью собственного шифра, передавая сообщения… с книгами и бумагами.

Я месяца 1,5–2 тому назад поручил произвести внезапный обыск в Бутырской тюрьме, что практиковалось и раньше. В результате, среди самых опасных для нас заключенных при обыске было обнаружено 170 самодельных ножей и бритв, 11 шифрованных азбук, 5 бутылок водки и т. д. Таково положение с режимом в тюрьмах… Недаром многие из иностранных корреспондентов, бывших на первом процессе, страшно удивлялись, что Смирнов, Евдокимов, Бакаев и др… выглядели на процессе помолодевшими, совершенно неузнаваемыми по сравнению с прежними временами».

Таким образом, в описываемое время пенитенциарная система если и не была действительно курортом, то и не представала «адом», как утверждают несведущие люди. Впрочем, расхлябанность и безответственность царили не только в местах изоляции. Те же пороки были присущи и самому правоохранительному ведомству. Поэтому следующим вопросом, на котором остановился Ежов, стал «вопрос о кадрах». Он говорил:

«В начале ноября 1936 г. в НКВД насчитывалось 699 человек…

Эйхе: В центральном аппарате?

– И по всей периферии, – уточнил Ежов. – Из них работало в органах ГУГБ 329 человек, в органах милиции и войсках 159 человек и остальные в других хозяйственных и прочих отделах».

Статистика, приведенная Ежовым, поражает! Оказывается, к началу массовых репрессий в органах госбезопасности, милиции и особых отделах армии насчитывалось всего 488 оперативных работников! И если такая «жалкая» кучка «чекистов» в 1937–1938 годах сумела осуществить грандиозную чистку страны от социально опасных элементов, то это была достойная восхищения работа. Разве можно назвать такую систему «тоталитарной». Сегодня в любом государстве тысячи полицейских разгоняют демонстрантов, используя водометные машины, шумовые гранаты, травматическое оружие.

Для сравнения укажем, что на февраль 2010 года в Министерстве внутренних дел Российской Федерации насчитывалось 1 млн 400 тыс. сотрудников, из которых 800 000 служило непосредственно в милиции. А сколько специалистов в ФСБ и других службах, не говоря о наемниках частной охраны? Тогда что мешает навести порядок в России сегодня?

Ежов остановился и на проведенной им чистке в собственном наркомате: «За это время пришлось 238 человек арестовать, из них по ГУГБ 107 человек». Причину такого количества арестов нарком объяснил тем, что для ареста было достаточно того, что работник «скрыл от партии и от органов НКВД свою бывшую принадлежность к троцкистам. Мы рассматривали это как предательство». В числе арестованных были поляки, длительное время работавшие «в польском секторе» НКВД, которые «приехали в СССР еще в 20-е годы, как польские коммунисты, по линии Коминтерна», но в действительности «являлись офицерами второго отделения польского генерального штаба».

«Таким образом, – пояснял Ежов, – были внедрены к нам Сосновский, Маковский, Стецевич, Ильиниш, Мазепа, братья Богуславские и др. <…> Они вели широкую дезинформацию и просто разлагали наших работников, сводя их с девочками и т. д., расхищали государственные средства. Например, некий Ильиниш обошелся нам в 200 тыс. американских долларов.

…Это один из резидентов, на котором, по существу, была вся наша агентурная связь по Польше. Когда-то он был завербован для работы в Разведупре, затем перешел на работу к нам… Он был вербован как (польский) вице-министр финансов… Он систематически дезинформировал нас, давал ложные материалы и обирал деньги, якобы для оплаты агентуры. В действительности он их брал себе, чем дезорганизовал нам всю агентуру… Сейчас он сознался, что является агентом польского генерального штаба и, кроме того, работает на немцев… Мы арестовали 11 человек из польской резидентуры».

Однако ключевым моментом, обозначившим развитие последующих событий, стала критика наркомом деятельности начальника СПС Молчанова. Комиссар госбезопасности 2-го ранга Георгий Молчанов был сыном официанта. До революции он учился в Харьковской торговой школе, но, не закончив ее, выбрал иное поле деятельности, далекое от сферы прилавка. Еще в 20-м году Молчанов стал заведующим политическим бюро ЧК Кабардинского и Балкарского округов, затем – начальником секретно-оперативного управления Горского губЧК. В 25-м году он начальник Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ, а в ноябре 1931 г. он возглавил Секретно-политический Отдел ОГПУ в Москве. В его обязанности входило противодействие деятельности всех политических противников, включая и церковнослужителей. При Ягоде Молчанов являлся одной из самых значимых фигур в НКВД. Однако после прихода Ежова, 28 ноября 1936 г. Молчанова перевели наркомом внутренних дел и начальником Особого отдела округа Белоруссии.

И вторую половину своего выступления Ежов посвятил критике работы СПО. Он начал с рассказа о расследовании дела Ивана Смирнова: «Это дело возникло в 1931 г. и велось на протяжении 1932 года. Агентурные материалы говорили о том, что существует троцкистский центр во главе со Смирновым…Смирнов, будучи в 1931 г. за границей, наладил там связь с Троцким и Седовым. Задачей троцкисты поставили вопрос террора. Вот, например… агент, сообщая о поездке Смирнова за границу, пишет: «8 сентября Смирнов… (Читает.) через дипломатическую почту».

Сталин: Кто это докладывает, в каком году?

Ежов: Это (сообщает) один из агентов в 1932 году. В январе 1933 г. на основе этих агентурных материалов Смирнов и группа в 87 человек были арестованы. Однако следствие было проведено так, что эти агентурные материалы совершенно не были использованы».

Приводя цитаты из следственных протоколов допросов Эйсманта и Рютина, показаний Вержбловского, Зафрана, Слепкова, Коцюбинского и других арестованных, нарком сделал вывод, что еще в 1934 г. наркомат имел возможность «вскрыть не только украинские, но и московские центры». Однако эти материалы не были использованы: «людей расшугали, дело разобрали в течение полторы недели и на этом закончили».

Он продолжал: «В январе 1935 г. в ГУГБ поступает сообщение, что на квартире у Радека имеется тайник, где хранятся шифры для переписки с Троцким и сама переписка… Вместо того чтобы найти способы изъять этот тайник… Можно было поставить в ЦК вопрос: разрешите обыскать Радека, имеем сведения, что у него тайник с шифрами и переписка с Троцким. Ничего этого не делается… И только когда арестовали Радека, один работник вспомнил, что у Радека тайник есть. Этот тайник обнаружили, но там оказался шиш, потому что Радек был не такой дурак, – успел все убрать и оставил там совершенно невинную переписку.

Вот, товарищи, основные факты, причем нельзя никакими объективными причинами объяснить эти провалы в нашей работе.

Сталин: Это уже не беспечность.

Ежов: Это не беспечность, т. Сталин… Возникает вопрос, является ли это ротозейством, близорукостью, отсутствием политического чутья или все это гораздо хуже? Я думаю, что здесь мы имеем дело просто с предательством. (Голоса с мест: «Правильно, верно!»)…Все эти дела, которые я вам перечислил, все эти факты в той или иной степени проходили через руки Молчанова. Кроме того, Молчанов довольно странно себя вел при развороте всего этого дела».

Следует напомнить, что речь шла о расследовании дела «троцкистско-зиновьевского объединенного центра», начавшемся с конца декабря 1935 г., куратором которого был назначен как член ЦК Ежов. Он говорил: «Я имел возможность наблюдать, что Молчанов все время старался свернуть дело: Шемелева и Ольберга старался представить как эмиссара-одиночку… Все показания, которые давались (на допросах в УНКВД. – К.Р.) Московской области Дрейцером, Пикелем, Эстерманом… совершенно игнорировались. Разговорчики были такие: какой Дрейцер, какая связь с Троцким, какая связь с Седовым, с Берлином. Что за чепуха, ерунда… Словом… никто не хотел ни Дрейцера, ни Эстермана, ни Пикеля связывать со всем этим делом. Молчанов не только прикрывал все эти дела, но и информировал троцкистов об имеющихся на них материалах».

Огласив еще несколько эпизодов, свидетельствующих о странностях в профессиональной работе начальника СПО, нарком вопрошал: «Является ли Молчанов одиночкой-предателем? Я должен сказать, что мы имеем довольно тревожные факты, которые объясняются опять-таки вот этим совершенно не большевистским подходом о спасении чести своего мундира, своего ведомства».

По-видимому, дальше Ежов хотел отдать дань самокритике, указав на недостатки своей работы, но Сталин прервал его: «А как все-таки с Молчановым? Какая судьба его? Арестован он или нет?

Ежов: Да, арестовали, т. Сталин, сидит». Однако Ежов слукавил. В действительности Молчанов будет арестован лишь на следующий день.

Итак, хотя новый нарком НКВД охарактеризовал деятельность органов системы госбезопасности как провальную, еще ничто не свидетельствовало о будущей перетряске чекистских кадров. Но колокольчик уже прозвучал, и после перерыва стали каяться в своих грехах сами высокопоставленные генералы. Самокритика началась с выступления Ягоды. Признав целиком правильным в докладе Ежова анализ причин, приведших к огромному… позорному провалу работы органов государственной безопасности, он заявил:

«Я считаю обязательным сказать, что именно я являюсь виновником того состояния, которое нашел т. Ежов в органах НКВД. <…>Совершенно очевидно, что при правильной постановке всего дела в НКВД мы должны были вскрыть все фашистские банды не только 4 года тому назад, а приблизительно в 1931 г., т. е. с момента начала их формирования». Однако, признав свою вину, Ягода не намеревался вступать в клуб самоубийц. Свою бездеятельность он объяснял загруженностью и тем, что нити «оперативной работы были рассредоточены в разных руках», но аудиторию интересовала кадровая политика бывшего главы карательного ведомства.

На вопрос: как попал на работу в центральный аппарат Молчанов? – Ягода ответил уклончиво: «Перевели его в центральный аппарат в 1930 году.

Рындин: Кто-то переводил?

Ягода: Конечно, кто-то переводил, не сам же он перелетел. Говорю прямо, подозревать Молчанова, тогда ни в чем не подозревал.

Однако зал отреагировал на попытку уйти от ответа почти перепалкой.

Каминский: Что же с Молчановым получается, не ясно.

Жуков: Туман какой-то.

Рындин: Как это получилось, что все это шло несколько лет, а вы не заметили этого?

Сталин: Кто его рекомендовал?

Ягода: Не знаю, это было во время работы в ГПУ т. Балицкого, Акулова.

Балицкий: Он был назначен до Акулова.

Ворошилов: Все равно, кем бы он ни был назначен.

Ягода: Я его не знал, знаю одно, что Молчанова я не назначал.

Шкирятов: А кто же?

Ягода: Не знаю, возможно, отдел кадров».

За этим последовала перепалка: шум и много реплик. (Булатов: Вы, вы его назначали.) – Я не назначал. (Булатов: Вы его назначали, вы его вызвали.) Дайте приказ. (Булатов: И вы его все время поддерживали. – Ворошилов: Не в этом дело.)

Ягода: С Молчановым я лично работал с 1932 года. Я этого вопроса не поднимал, за деятельность Молчанова в органах ГПУ я целиком несу ответственность, никогда ее не снимал, не снимаю и снимать не собирался».

Ягода лгал, и позже, уже на допросе он признается, что Молчанов был переведен им в Москву по предложению правых. Подобным образом он отмежевывался и от причастности к обстоятельствам убийства Кирова: «Если Медведь благодаря плохой охране не смог охранить Кирова, то мы здесь также виноваты. Тем более что злодей Николаев – убийца Кирова, – заявил, что если бы был один человек при Кирове, он бы не решился стрелять. (Голос с места: А почему у Кирова не было охраны?)

«Ягода: Была, но очень плохая, потому что Киров никогда не брал ее, а в этом моя вина, что я не настоял. Но в данном случае аппарат ГПУ безусловно мог бы предотвратить это убийство. Если бы мы не имели Молчанова на секретном отделе, если мы, мы, чекисты, больше бы контролировали, а все эти агентурные данные, которые были у нас в руках, использовали бы вовремя, этого злодейского убийства С.М. Кирова не было бы, и в этом наша самая большая, ничем не поправимая вина.

Я осознал полностью свои ошибки и только сейчас, перейдя в Наркомат связи, я вижу, насколько агентурно была бедна наша работа, в частности и по этому наркомату. Те уроки, которые я получил, никогда не пройдут для меня даром, я их понял целиком».

Утреннее заседание 3 марта началось с выступления начальника Управления НУВД по Ленинградской области Заковского (Генрих Эрнестович Штубис). Свое выступление он сосредоточил на критике Ягоды, назвав вчерашнее выступление бывшего наркома «очень невразумительным».

«– Во-первых, в выступлении т. Ягоды было много неправильностей, неточностей… Неверно, что у Ягоды были связаны руки и он не мог управлять аппаратом государственной безопасности. Вы это руководство в своих руках сконцентрировали. <…> В нашем аппарате в течение нескольких лет отсутствовала партийность, большевистские принципы и на этой почве создавались интриги, склоки, подбор своих людей.

Ягода: Какие склоки, каких людей? Скажите, какие интриги?

Заковский: А как вы вышибали т. Евдокимова, Акулова?

Ягода: Это не я вышиб, его сняли по директиве ЦК.

Заковский: Вы очень часто, т. Ягода, в своих директивах ссылаетесь на директивы ЦК.

Ягода: И не без оснований.

Заковский: Иногда без оснований…»

Однако Заковский обвинил Ягоду не только в интригах и «выдвижении своих людей – пусть немножко шпион, как Сосновский, подозрительный немножко, но свой человек, который не выдаст. Пусть немножко дурак, как Матсон, но который тоже не выдаст, будет на вас ориентироваться». Молчанов, который был в отряде Трофимовского, пусть был арестован, сидел за фальшивые деньги, но он кричит ура в пользу начальства, и таких немало. Вот для периферии вы удачно приспособили Миронова для всех этих экзекуций, для «избиения младенцев». Миронов сам мне говорил: «Надоели мне эти самые карательные экспедиции, эти выезды» <…>

В погоне за эффектами дела троцкистов и зиновьевцев были заброшены и не разрабатывались… Когда я об этом сказал Ягоде, то он тогда заявил: «Какие там троцкисты, какие зиновьевцы, у вас все какие-то новости». Тем не менее это подполье состояло из троцкистов и зиновьевцев…Когда Карев дал показания на Бухарина и вообще на правых, я сообщаю Ягоде, что Карев дал показания на Бухарина. Ягода отвечает: «Какие там показания, какие там у вас правые».

Ягода: Неверно! Я считал все время Каменева и Зиновьева виновными в убийстве.

Заковский: Я не знаю, что вы считали, а говорю как было дело. Вы спрашивали: «Какие там правые?» Я ответил: «Бухарин». Тогда вы сказали: «Вечно у вас такие дела». Я должен сказать, что очень убедительные показания давал Карев о контрреволюционной работе правых. <…> У нас в Ленинграде никакой растерянности вообще не было. Когда впервые Пригожин дал показания на Радека, вы тоже растерялись. Не верили?

Ягода: Я потребовал Пригожина в Москву.

Заковский: Кого вы потребовали в Москву? Вы меня потребовали в Москву и сказали: «Что у вас такие жуткие документы?» Документы действительно жуткие, но документы оказались верные. <…> По-моему, товарищи, дело не в Молчанове. Наша система исключает то, чтобы один человек, в аппарате работая, мог бы у себя концентрировать оперативный материал и скрывать его от партии, от руководства НКВД, от страны. Здесь была целая линия контрреволюционных действий. <…>

Здесь не один Молчанов виноват… Это подлежит детальному выяснению. А если допустим, только один Молчанов, если только Молчанов, Сосновский, Венецкий и ряд других шпионов сидели в аппарате государственной безопасности, за это тоже надо ответ держать, ибо за наши преступления наша страна несет большой ущерб в нашем социалистическом строительстве, а наша партия расплачивается жизнью лучших людей».

Яков Агранов (Соренсон) тоже признал свою ответственность за то, что «проглядели возникновение и развитие антисоветского троцкистского заговора», и выдвинул собственную версию: «Причина заключается в том, что мы были оторваны от партии, тщательно отгорожены от ЦК нашей партии». Конечно, такое объяснение было чистой воды демагогией и на последовавший вопрос: «Кому подчинялся Молчанов?» – Агранов был вынужден признать:

– Молчанов был формально подчинен мне, как заместителю наркома. Но на деле Молчанов непосредственно подчинялся народному комиссару т. Ягоде. В свое время само назначение Молчанова начальником СПО поразило не только меня, но и всех чекистов, так как мы его считали одним из самых отсталых, одним из самых бездарных работников всей периферии.

Ягода отреагировал на этот пассаж почти язвительно:

– Хоть раз вы мне об этом что-нибудь говорили?

Безусловно, Агранову не было смысла вступать в прямую конфронтацию с бывшим шефом, но он не мог и взять все на себя и тоже уколол Ягоду:

– Должен сказать, что определенное неверие в дело, в особенности в показания Дрейцера, Пикеля, Рейнгольда и Эстермана, давшие основу для раскрытия троцкистско-зиновьевского заговора, проявил и т. Ягода.

Ягода: В протоколах моей рукой все написано, можно прочитать.

Агранов: Вы на протоколе допроса Дрейцера, где было сказано, что существовал московский центр, написали: «Неверно». В том месте протокола, где было сказано о получении Дрейцером письма от Троцкого, вы написали: «Не может быть»…Молчанов также встретил эти протоколы в штыки. <…> Сопротивление Молчанова мы при помощи т. Ежова сломали. В следствии активнейшее участие приняли тт. Миронов, Люшков, Слуцкий, Берман, Дмитриев и дело было развернуто в полном объеме».

С критики Ягоды начал выступление и нарком внутренних дел Украины Всеволод Балицкий. Напомнив об аресте на Украине еще в 1934 году большой троцкистской организации, возглавляемой бывшим заместителем председателя Совнаркома и председателем Госплана Украины Коцюбинским, Балицкий говорил:

«– И уже тогда, по показаниям ряда лиц мы имели сигналы, как о тактических установках всесоюзного троцкистского центра, так и об отдельных персонах, входивших в его состав. Прежде всего, в показаниях профессора Наумова… Еще в сентябре 1934 г. были прямые указания на Пятакова. Были указания на то, что Коцюбинский поддерживал до 1932 г. связь со Смилгой и Преображенским, а потом… получал руководящие указания непосредственно от Пятакова до самого последнего времени, т. е. до 1934 года. <…> Второй, очень крупный сигнал. В октябре 1934 г. агентура показала относительно того, что член той же самой троцкистской организации, профессор Раппопорт-Дарнин заявлял: в центре внимания троцкистской организации стоит проблема войны. В связи с возможностью в ближайшее время войны троцкисты в их агитации ставят вопрос о необходимости переворота и возвращении Троцкого…

Третий сигнал тоже исключительно важный. В конце 1934 г. в Харькове была конференция группы троцкистов, которые потом были арестованы, где они приняли решение о терроре. Это была террористическая троцкистская группа, возглавляемая Перацким и Милославским. Собирались они еще до убийства Кирова, до ленинградских событий. Коцюбинский и вся его компания получила 5 лет ссылки. Террористическая харьковская группа получила 10 лет. На этом дело и закончилось. Мы только в 1936 г. вынуждены были вернуть из ссылки Коцюбинского и основательно выяснили, какую роль выполнял Коцюбинский в создании и разборе троцкистской организации на Украине».

С обвинениями Ягоды выступили: начальник управления по Московской области Реден, начальник контрразведывательного отдела Миронов, нарком здравоохранения Каминский, первый секретарь Азово-Черноморского крайкома Евдокимов и секретарь ЦИК Акулов. Работу правоохранительных органов критиковал и Генеральный прокурор СССР Вышинский. Он признал:

«– Качество следственного производства у нас недостаточно, не только в органах НКВД, но и в органах прокуратуры. Наши следственные материалы страдают тем, что мы называем в своем кругу «обвинительным уклоном».

Он согласился с мнением Ежова, указав: «Это тоже своего рода «честь мундира» – если уж попал, зацепили, потащили обвиняемого, нужно доказать во что бы то ни стало, что он виноват. Если обвинение приходит к иным результатам, то это считается просто неудобным. Считается неловко прекратить дело за недоказанностью, как будто это компрометирует работу». Вышинский пояснял, что «обвинительный уклон» нарушает инструкцию ЦК от 8 мая 1933 года, направленную на то, «чтобы предостеречь против огульного, необоснованного привлечения людей к ответственности».

В принципе эти сумбурные перепалки «генералов» НКВД не дают конкретной информации о работе «чекистов». Но как очевидно из всего изложенного, окружение Сталина на Пленуме не призывало к огульному поиску врагов. Наоборот, доклады Молотова, Кагановича и выступление Вышинского требовали повышения уровня профессионализма во всех сферах управления и отраслях народного хозяйства. Тогда на каком основании антисталинисты тиражировали миф о «февральско-мартовском» Пленуме как о событии, якобы открывшем шлюзы для начала «необоснованных репрессий»? Но, может быть, к огульным репрессиям призвал сам вождь?

Глава 15

Дело об «ОШИБОЧНОМ ТЕЗИСЕ» СТАЛИНА

На XX съезде КПСС Хрущев огласил фразу, подготовленную его клевретом Поспеловым, которая утверждала: «В докладе Сталина на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» была сделана попытка теоретически обосновать политику массовых репрессий под тем предлогом, что по мере нашего продвижения вперед к социализму классовая борьба должна якобы все более и более обостряться. При этом Сталин утверждал, что так учит история, так учит Ленин».

Негодяй Никита лгал. В сталинском выступлении на этом Пленуме нет даже намека на теоретическое обоснование массовых репрессий. И уж тем более Сталин не говорил и том, что «по мере нашего продвижения вперед к социализму классовая борьба должна обостряться».

Причем «историки» даже не заметили, что Хрущев и Поспелов передергивали мысль Сталина, высказанную им со ссылкой на Ленина в 1924 году, по поводу тезиса Бухарина об «уничтожении самих классов» как носителей разновидности физического и умственного труда. Но это совершенно разные вещи, как «божий дар и яичница…». Однако эта глупость, оглашенная полуграмотным Никитой, войдет во все учебники истории, ее тупо будут тиражировать высоколобые интеллектуалы на лекциях в университетах и учителя в школах, повторять на диссидентских кухнях и с экрана телевизора.

Доклад Сталина был посвящен вопросу улучшения деятельности партийных комитетов, но, конечно, он не мог обойти стороной волновавшую зал тему, связанную с разоблачением и осуждением группы Пятакова. Его доклад состоялся 3 марта. Он начал с констатации того, что «вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации – как хозяйственные, так и административные и партийные». Они «проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты».

Однако, говоря о бдительности, Сталин тоже не призывал к началу «охоты на ведьм». Его позиция состояла в ином. Аргументированно и осмысленно он доказывал, что действия оппозиции больше не представляют собой идейного мировоззрения, способного привлечь широкие массы. Он констатировал, «что троцкизм из политического течения в рабочем классе, каким он был 7–8 лет тому назад, – превратился в оголтелую и беспринципную банду вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, действующих по заданиям разведывательных органов иностранных государств».

Конечно, такой тезис, позволяющий рассматривать оппозицию не в качестве идеологических противников, а именно – как террористов, осуществляющих диверсии в интересах третьей стороны, был своеобразным политическим приемом. Но Сталин имел полное право перевести проблему оппозиции в такую плоскость. Ему противостоял не клуб благородных девиц, а прожженные авантюристы, подрывающие основы советского строя; и он был обязан объяснить действительное существо их замыслов.

Сталин подчеркивал, что если раньше Зиновьев и Каменев «решительно отрицали наличие у них какой-либо политической платформы», то на судебном процессе в 1937 году Пятаков, Радек и Сокольников «признали наличие у них политической платформы». Признали и развернули ее в своих показаниях: «Реставрация капитализма, ликвидация колхозов и совхозов, восстановление системы эксплуатации, союз с силами Германии и Японии для приближения войны с Советским Союзом».

Вождь обоснованно заострял вопрос на этой теме. Сегодня даже людям далеким от политики известно, что любая мало-мальская группировка, претендующая на участие в политической жизни, прежде всего «пишет» свою программу. Однако особенностью антисталинской оппозиции тех лет являлось как раз то, что они не афишировали открыто свои конечные цели. Поэтому Сталин был вправе сделать вывод, что позицию политических деятелей, прячущих свои взгляды даже от своих сторонников, «нельзя уже называть политическим течением».

Его выводы не были праздными умозрительными упражнениями. Из сказанного им вытекала главная мысль, которая сводилась к необходимости осознания обострившейся угрозы войны. Он говорил, что члены партии «забыли о том, что Советская власть победила только на одной шестой части света… что Советский Союз находится в обстановке капиталистического окружения». И это было более чем своевременным предупреждением. Оценивая взаимоотношения буржуазных государств, Сталин пояснял:

«Только наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения, как между государствами однотипными… Буржуазные государства засылают друг к другу в тыл шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают задания внедряться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и «в случае необходимости» взорвать их тылы, чтобы ослабить и подорвать их мощь.

…Так было в прошлом, 130 лет тому назад. Так обстоит дело теперь, спустя 130 лет после Наполеона I. Сейчас Франция и Англия кишат немецкими шпионами и диверсантами и, наоборот, в Германии в свою очередь подвизаются англо-французские шпионы и диверсанты. Америка кишит японскими шпионами и диверсантами, а Япония – американскими».

Подчеркивая эту мысль, А.Б. Мартиросян пишет, что французская разведка только в абвере Канариса имела не менее 10 агентов. Контрразведка Франции «пачками арестовывала нацистскую агентуру в стране: в 1935 г. – 35 агентов, в 1937 г. – 150, впоследствии, в 1938 г. – 274, а за первые полгода 1939 г. – 300 агентов!» Конечно, спецслужбы любой страны не афишируют свою контрразведывательную деятельность. Однако во второй половине XX века тема иностранного шпионажа против СССР до войны замалчивалась не из профессиональных соображений. Доступ к архивам позволял легко опровергнуть мифы о якобы существовавшей в 30-е годы в СССР некой «шпионофобии», а это противоречило антисталинской пропаганде. И только в новом веке ФСБ «осторожно» приоткрыло свои секретные папки, но даже знакомство лишь с отдельными документами свидетельствует, что Сталин имел все основания для приведенных выше заключений. Так, среди материалов, поступавших в Кремль, было сообщение:

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. Сталину.

ОГПУ Секретариат коллегии.

23 ноября 1933 г. № 50822.

13 октября с. г. на заводе «Электроприбор» в г. Ленинграде была обнаружена пропажа секретного чертежа – схемы управления артиллерийским огнем береговой обороны (Здесь и далее курсивы мои. – К.Р.).

Негласным исследованием этого факта ОГПУ было установлено, что чертеж присвоен заводским инженером Зильбербергом Львом Яковлевичем. 1 ноября последний был арестован и на квартире у него обнаружены 3 секретных чертежа военных заказов, находящихся в производстве на заводе «Электроприбор».

Следствием установлено: инж. Зильберберг, проживая в 1921–1923 гг. в г. Аккермане (Бессарабия), был завербован Румынской разведкой (Сигуранцей) в лице сотрудника разведки Керлера, при содействии некоего гр. Капелюшника, также тайного агента разведки. В 1923 г. Зильберберг был нелегально переброшен на территорию СССР для ведения, по заданию разведки, шпионской работы, где выдал себя за политэмигранта.

В декабре того же года Зильберберг по заданию разведки вступил добровольно в РККА и был зачислен в 6-й полк связи в г. Киеве. Затем, будучи демобилизованным, пробрался во СТУЗ и по окончании его в 1931 г. переехал в г. Ленинград, где и поступил на завод «Электроприбор» в качестве инженера. В конце 1931 г. Зильберберг установил связь с упомянутым тайным агентом Румынской разведки Капелюшником, также перебравшимся в СССР и устроившимся инженером на военный радиозавод им. Коминтерна в Ленинграде.

Для проведения разведывательной работы по военным заказам на заводе «Электроприбор» Зильбербергом был завербован инж. Военно-морской части завода Дмитриев В.М., который в течение свыше года снабжал Зильберберга секретными чертежами, схемами и подробными сведениями о количестве и назначении заказов военно-морской части завода «Электроприбор».

Шпионские сведения и материалы Зильбербергом передавались Капелюшнику, который за это платил деньги. Инж. Капелюшник Ю.И. – Зав. Спец. Конструкторск. Бюро радиозавода им. Коминтерна и инж. Дмитриев Б.М – сотрудник Военно-морской части завода «Электроприбор» – арестованы.

Следствие по делу продолжается.

Зам. Председателя ОГПУ Ягода.

Нач. ЭКУ ОГПУ Миронов[64].

На документе сохранилась резолюция Сталина: «Результаты сообщить». И реагируя на это указание, 29 ноября 1933 г. Ягода и Миронов переслали Сталину телеграмму № 888, поступившую из Ленинграда. В «Спецсообщении № 237» говорилось:

«В процессе следствия по делу ликвидированной Экономическим Отделом ПП ОГПУ в ЛВО польско-румынской шпионской агентуры на Ленинградских военных заводах, в дополнение к ранее посланным в ЭКУ ОГПУ показаниям инженера Зильберберга, переброшенного для разведывательных целей румынской Сигуранцей и действовавшего в Ленинграде по указаниям инженера Особого Конструкторского бюро завода им. Коминтерна – Капелюшника, на 27 ноября с. г. добыт ряд новых показаний, устанавливающих, что шпионской сеткой, кроме Военно-морской части завода «Электроприбор», были охвачены: совершенно секретное производство завода им. Коминтерна и «Электроморстрой» (производящий монтаж подводных лодок).

Зильбербергом для разведывательной работы в пользу Польши был завербован инженер-практик Военно-морской части завода «Электроприбор» – Дмитриев. Который показал, что он, в свою очередь, извлек для разведывательной работы Зав. архивом Военно-морской части Аксенова. Дмитриев показал: «Начиная с октября 1932 г. до последнего времени я систематически получал от Аксенова И.И. материалы по военным заказам Военно-морской части и передавал их Зильбербергу Л.Я.

Всего за этот период я передал Л.Я. Зильбербергу сведения и чертеж (синьки) по следующим объектам:

1) Приборы управления огнем зенитной артиллерии, 2) Гиропилот, 3) Гирокомпас, 4) Гирогоризонт, 5) Прибор управления артиллерийским огнем береговой обороны, с указанием назначения их по отдельным заказам и 6) комплект чертежей по заказу «Вышка». За все эти материалы я получил от Зильберберга 6000 рублей в разное время, из которых 3000 рублей передал Аксенову И.И., а остальные оставил для себя».

Дмитриевым, кроме Аксенова, для сбора сведений о военных заказах были завербованы: механик 2-го сборочного цеха – Бодний, исключенный из партии за принадлежность к троцкистской оппозиции, давший сведения о состоянии и количестве заказа особо секретного прибора, и техник Планово-распределительного отдела Военно-морской части – Константинов, по освещению особо секретных заказов «Вышка».

Таким образом, на Военно-морской части завода «Электроприбор» имелась шпионская сетка в количестве 4-х человек, располагавшая сведениями о состоянии всех военных заказов, возглавляемая и оплачиваемая Зильбербергом.

Показаниями Дмитриева устанавливается, что в июле месяце 1933 г. к нему обратился инженер «Электроморстроя» Тимофеев с просьбой дать ему сведения о количестве и состоянии заказов Военно-морской части «Электроприбор».

По этому вопросу Дмитриев в своих показаниях пишет: «…В конце июля – начале августа, приготовив в письменном виде сведения о состоянии заказов по Военно-морской части и их количестве, я свез их на службу к Тимофееву Е.С. (пр. 25 октября – недалеко от улицы Герцена), где и передал ему. Здесь получил от него 2500 рублей».

При производстве обыска на квартире Капелюшника был обнаружен ряд чертежей, в том числе детали заказов «Электроморстоя». Кроме того, в день ареста Зильберберга у него обнаружены три чертежа приборов электрического управления артиллерийским огнем. Обнаруженные при обыске чертежи приобщены к делу, как вещественное доказательство. По делу арестовано 4 человека. Намечены дальнейшие аресты.

ПП ОГПУ в ЛВО Медведь. Нач. ЭКО ПП Зверев»[65].

Подобные сообщения на стол Сталина ложились регулярно; но, конечно, он не мог оглашать получаемые секретные материалы, в которых называлось множество фактов и фамилий, в публичном выступлении. Поэтому, говоря о «троцкистах» и «шпионах», он имел в виду более широкие слои врагов Советской власти, чем относительно немногочисленные группировки участников оппозиции, представших на состоявшихся процессах. Он пояснял: «Они состоят, прежде всего, из остатков разбитых эксплуататорских классов в СССР. Они состоят из целого ряда групп и организаций за пределами СССР, враждебных Советскому Союзу».

Речь шла не только о затаивших злобу «бывших людях». Он имел в виду и ненавидевших советский строй и осевших за границей белоэмигрантов, и «националистов» и тех, кого позже в СССР стали называть «диссидентами». В целом эти люди могли составить слой коллаборационистов, появившихся с началом войны во всех европейских странах в виде «пятой колонны». Он пояснял свою мысль:

«У нас принято болтать о капиталистическом окружении, но не хотят вдуматься, что это за штука… Капиталистическое окружение – это не пустая фраза, это очень реальное и неприятное явление…Это значит, что имеется одна страна… которая установила у себя социалистические порядки, и много – буржуазных стран… Которые окружают Советский Союз, выжидая случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае, подорвать его мощь и ослабить его».

Одновременно он предостерегал и от другой опасности. Говоря об успехах государства, он подчеркивал, «что у людей мало искушенных в политике» это «порождает настроения беспечности и самодовольства. Создает атмосферу парадных торжеств и взаимных приветствий, убивающих чувство меры… В этой одуряющей атмосфере зазнайства, атмосфере народных манифестаций и шумливых самовосхвалений – люди забывают о некоторых существенных фактах, имеющих первостепенное значение для судеб… страны».

Он не просто предостерегал от настроений шапкозакидательства, к которому склонны недалекие люди; фактически это был призыв к ответственности перед страной и ее народом. Призыв к коренному улучшению практической работы руководящего аппарата, всех систем государственного и общественного механизмов. Впрочем, суть такой продуктивной деятельности еще в начале индустриализации была уложена им в краткий и понятный всем лозунг: «Кадры – решают все!». Именно проблеме подбора деловых и ответственных работников он посвятил основную часть своего доклада.

Сталин указывал партийным функционерам хрущевского, постышевского, косиоровского типа на то, что они «искусственно плодят количество недовольных и озлобленных людей и создают, таким образом, троцкистам резервы». Он требовал прекращения «революционного» экстремизма. Говоря о подборе кадров и выдвижении на руководящие должности, он объяснял, казалось бы, очевидные истины:

«Как надо работников проверять, нужна ли вообще проверка? Бесспорно нужна. Без проверки людей по результатам их работы нельзя ни одного работника узнать, распознать, чем он дышит и что он из себя представляет. Нельзя на основании речей, деклараций, словесных заявлений делать вывод о природе, так сказать, данного работника. Нельзя никак, это опасно, это наивно. Чтобы распознать работников, надо их проверять на работе, по результатам их работы, изо дня в день надо проверять».

Он был вынужден говорить о вещах, которых многие не понимали, и указывал на местнические и деляческие нравы, царившие в среде партийной номенклатуры. Когда «чаще всего подбирают работников не по объективным признакам, а по признакам случайным, субъективным, обывательски-мещанским. Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей, мастеров по восхвалению своих шефов».

В качестве примера он привел первых секретарей: Казахстана – Мирзояна и Ярославской области – Вайнова. «Первый, – говорит Сталин, – перетащил с собой в Казахстан с Азербайджана и Урала, где он раньше работал, 30–40 «своих» людей и расставил их на ответственные посты в Казахстане. Второй перетащил с собой в Ярославль из Донбасса, где он раньше работал, свыше десятка тоже «своих» людей и расставил тоже на ответственные посты. Есть, стало быть, своя артель у товарища Мирзояна. Есть она и у товарища Вайнова».

При этом Сталин обращал внимание на то, что часто работники «подбираются не по политическому и деловому принципу, а с точки зрения личного знакомства, личной преданности, приятельских отношений, вообще по признакам обывательского характера, по признакам, которым не должно быть места в нашей практике.

Взять т. Мирзояна. Работает он в Казахстане, работал он раньше в Азербайджане долго, а после Азербайджана работал на Урале. Я его несколько раз предупреждал: не таскай за собой своих приятелей ни из Азербайджана, ни с Урала, а выдвигай людей в Казахстане, не отгораживайся от местных людей в Казахстане… Что значит таскать за собой целую группу приятелей, которые коренным образом не связаны с Казахстаном?

Это значит, что ты получил некоторую независимость от местных организаций и, если хотите, некоторую независимость от ЦК. У него своя группа, у меня своя группа, они мне лично преданы.

Вот, глядите: заведующим ОРПО Южно-Казахстанского обкома у него сидит т. Бадабашьян, взятый из Азербайджана, секретарем Кустанайского обкома сидит т. Саакян… из Азербайджана, секретарем Джата-Горийского райкома у него Саркисян… секретарем Сайсанского райкома сидит у него т. Поузбикян, взятый из Азербайджана, секретарем Ленинского райкома… Айрапетян, взятый из Грузии. Я читаю справку аппарата ЦК.

Секретарем Карсакпайского районного комитета сидит у него т. Ширазян… из Азербайджана, заведующим ОРПО крайкома… Асриян, взятый из Баку, председателем Горсовета в Алма-Ата – т. Саумов. Секретарем Сталинского районного комитета г. Алма-Ата… Саркисова, секретарем горкома Алма-Аты… Юсупов – все это люди из Баку. Секретарем Карагандинского обкома сидит Пинхасик, взят из Свердловска, где он раньше работал.

Некто Свердлов, ныне секретарь Восточно-Казахского обкома, взят также из Баку… Секретарем Алма-Атинского обкома сидит Киселев – взят с Урала. Председателем Северо-Казахского обкома сидит Степанов из Азово-Черноморья. Секретарем Чимкентского обкома сидит Кулиев – взят из Азербайджана. Заместителем заведующего Сельхозотделом Казкрайкома сидит Камакидзе…Заместитель Наркомхоза Рзаев… Тоже. Зам. Пред. Совнаркома в Казахстане Алиев Теймур взят из Азербайджана. Зам. Пред. Госплана Баранов – взят из Азербайджана. <…>

Ну, на что это похоже? Разве можно так подбирать людей! Я ведь предупреждал т. Мирзояна, что нельзя так вести себя, что надо из местных людей подбирать кадры».

В качества другого примера политики клановости и групповщины Сталин назвал секретаря Вайнова, взявшего 23 работника из других областей, занявших важнейшие посты. Он вопрошал: «Для чего это понадобилось Вайнову? Каково должно быть отношение к этим людям, прибывшим со стороны, отношение местных кадров? Конечно, настороженное. Что это значит – брать к себе людей, составлять себе группу лично преданных людей – со стороны? Это значит выражать недоверие к местным кадрам».

Реальным содержанием этой части выступления явилось то, что Сталин начинал войну с ведомственным и партийным бюрократизмом, создающим групповщину и интриги в верхних эшелонах руководства. Он указывал: «Вместо ответственных работников получается семейка близких людей, артель, члены которой стараются жить в мире, не собираясь обижать друг друга, не выносить сора из избы. Восхвалять друг друга и время от времени посылать в центр пустопорожние и тошнотворные рапорта об успехах».

Эта фактическая узурпация власти на местах и в звеньях государственного аппарата групповыми кланами из «своих людей» привела к образованию на местах своеобразных полуфеодальных княжеств, с царствующей знатью и преданной челядью. В таких условиях центр утрачивал контроль и терял способность воздействия на партию, что приводило к крупным ошибкам в политике.

И все-таки основная часть доклада Сталина была посвящена задачам партийного аппарата. Он указал на необходимость «разъяснять, что сами хозяйственные успехи… зависят от успехов партийно-организационной и партийно-политической работы». В предчувствии надвигавшейся войны, характеризуя структуру партийной иерархии, он даже использовал воинскую терминологию: «генералитет нашей партии», «наше партийное офицерство, партийно-командный состав», «унтер-офицерство». Он предложил создать деловую систему обучения; «партийные курсы» для секретарей: от первичных организаций до «центральных комитетов национальных коммунистических партий».

Но основной выход Сталин видел в притоке свежих, молодых, грамотных людей. Он предлагал партийным секретарям: «прежде всего надо суметь, товарищи… подготовить каждому из нас себе двух замов… свежие силы, ждущие своего выдвижения». Он говорил о необходимости «расширять таким образом состав руководящих кадров… Людей способных, талантливых у нас десятки тысяч. Надо только их знать и вовремя выдвигать, чтобы они не перестаивали на старом месте и не начинали гнить. Ищите да обрящете».

Антисталинисты усматривают в этом призыве вождя некий скрытый смысл: замысел «подготовки будущих репрессий», но, конечно, – это логика кретинов. Если бы это было так, разве он сообщал бы об этом вслух? Он недвусмысленно объявлял: «Эти товарищи должны дать не одну, а несколько смен, могущих заменить руководителей Центрального комитета нашей партии». При этом он высказал простую мысль: «Мы, старики, члены Политбюро, скоро отойдем, сойдем со сцены. Это закон природы. И мы хотели бы, чтобы у нас было несколько смен». Испытывая острый недостаток в грамотных работниках, по существу, Сталин выдвинул программу переобучения и привлечения к управлению свежих сил.

Однако его призыв «натолкнулся на глухую стену непонимания», на нежелание обсуждать то, что он предлагал обсуждать. Из двадцати четырех членов ЦК, выступивших в прениях по его докладу, пятнадцать снова свели все партийные проблемы к необходимости поиска врагов. Признав с готовностью свои ошибки и сложив ответственность за недостатки на своего предшественника Шеболдаева, 1-й секретарь Азово-Черноморского крайкома Евдокимов сразу же заговорил о засилии врагов. «Везде, – утверждал он, – в руководстве (края) сидели враги партии, и первые и вторые секретари… Подавляющее большинство членов партийных комитетов тоже оказались врагами. Взять в Ростове, в Таганроге, в Шахтах, в Новочеркасске – во всех горкомах и райкомах здесь подавляющее большинство членов комитетов оказались врагами.

Я уже не говорю о городских советах и вообще о советских организациях. Почти все звенья затронуты начиная с Наркомзема, Наркомсовхозов, крайвнуторга и т. д. Крепко, оказалось, засели и в краевой прокуратуре. Даже председатель Спецколлегии оказался врагом… Две организации чекистов возглавлялись врагами партии. Великая была засоренность троцкистскими фашистскими элементами и состав крайкома, райкомов – городских и сельских».

1-й секретарь Саратовского крайкома Криницкий сообщал: «Мы вскрыли за 1936 г. троцкистов и зиновьевцев, это была большая группа. Сюда входили секретарь Паласовского канткома Лепешов, секретарь Франкского канткома Федотов, правда, освобожденный от работы, секретарь Энгельсского канткома Трушин, второй секретарь Мариентальского канткома Иванов. Это работники, работавшие в политотделах и перешедшие на партийную работу в канткомы».

Симптоматично, что Сталин не поддержал ретивого партфункционера, разгонявшего «троцкистов и зиновьевцев». Он прервал его репликой: «Оставьте их в русских районах, пусть они там работают». В то же время вождь обратил внимание на другую проблему:

«– У вас имеются немецкие районы с большинством немецкого населения в 70, 80 и 90 %, а секретари у вас русские. Они плохо владеют немецким языком, не умеют хорошо говорить по-немецки…».

И Криницкий поспешил оправдаться: «Тов. Сталин совершенно правильно говорит, что среди основных партийных работников, первых секретарей канткомов из 22 человек 3 немца, плюс двое говорят на немецком языке, из остальных 17 человек 11 чисто русских».

Оправдывался и Постышев, еще 1 февраля 1937 года освобожденный за произвол от обязанностей секретаря Киевского обкома партии, в связи с письмом Николаенко. Правда, он нашел единственное оправдание своим ошибкам, указав: «Мы ведь на Украине все-таки одиннадцать тысяч всяких врагов исключили из партии, очень многих из них посадили».

Аналогичными по смыслу стали выступления Шеболдаева, Кабакова, Гамарника, Угарова, Косарева. Таким был уровень интеллекта и логика мышления «старых большевиков», воспитанных своим временем и атмосферой постоянной борьбы. Только выступления Яковлева и Маленкова, говоривших о невнимании, казенщине, бюрократизме и равнодушии к людям, несколько изменили настроение выступающих. Но после этого участники пленума перешли к выяснению отношений друг с другом. Члены политбюро компартии Украины Кудрявцев и Любченко обрушились на Постышева. Андреев критиковал Шеболдаева, секретарь ВЦСПС Полонский – Шверника. Косноязычный Хрущев, отстаивающий свой метод чистки от врагов народа, пытался опровергнуть Яковлева. То, что вереница ораторов не осознала смысла сказанного в докладе Сталина, было очевидно. Присутствующие не поняли главной сути его выступления.

Поэтому в заключительном слове Сталин остановился на семи вопросах организационно-политической работы: «…по которым нет у нас вполне ясного понимания (курсивы мои. – К.Р.). В речах некоторых наших товарищей сквозила мысль о том, что давай теперь направо и налево бить всякого, кто когда-либо шел по одной улице с троцкистом, или кто-либо в одной общественной столовой где-то по соседству с Троцким обедал… Это не выйдет, это не годится».

Сталин прямо и недвусмысленно предупредил о недопустимости огульного обвинения всех бывших троцкистов в антисоветской деятельности: «Нельзя стричь всех под одну гребенку… Среди наших ответственных товарищей имеется некоторое количество бывших троцкистов, которые уже давно отошли от троцкизма и ведут борьбу с троцкизмом не хуже, а лучше некоторых наших уважаемых товарищей, не имевших случая колебаться в сторону троцкизма. Было бы глупо опорочивать сейчас этих товарищей».

Чтобы предельно ясно обозначить свою позицию, он подчеркнул слабость и количественную незначительность людей с троцкистским прошлым: «Даже в 1927 году за троцкистов голосовало только 4 тысячи членов партии. Даже с учетом их тайных и явных сторонников насчитывалось лишь «около 12 тысяч членов партии, сочувствовавших так или иначе троцкизму.

Вот вам вся сила господ троцкистов. Добавьте к этому то обстоятельство, что многие из этого числа разочаровались в троцкизме и отошли от него, и вы получите представление о ничтожестве троцкистских сил».

Нет, он не призывал к активизации бездумной борьбы с «троцкистами», как клеветала «История партии» хрущевских времен; он говорил совершенно противоположное. «У нас развелись люди, – саркастически продолжал Сталин, – больших масштабов, которые мыслят тысячами и десятками тысяч. (Для них) исключить 10 тысяч членов партии – пустяки, чепуха это». Остановившись на чистках 1935–1936 годов, он отмечал: «За это время понаисключали десятки, сотни тысяч людей… Мы проявили много бесчеловечности, бюрократического бездушия в отношении судеб отдельных членов партии… за последние два года– 300 тысяч исключили. Так что с 1922 года у нас исключенных насчитывалось полтора миллиона».

Иллюстрируя факты произвола, Сталин остановился на примере Коломенского завода: «Членов партии (там) сейчас 1400 человек, а бывших членов и выбывших с этого завода и исключенных – 2 тысячи, на одном заводе. Как видите, такое соотношение сил: 1400 членов партии – 2 тысячи бывших членов на заводе. Вот все эти безобразия, которые вы допустили, все это вода на мельницу наших врагов… Все это создает обстановку для врагов и для правых, для троцкистов и для зиновьевцев, и для кого угодно. Вот с этой бездушной политикой, товарищи, надо покончить».

То есть после смерти Сталина партийная пропаганда и прислуживавшие ей историки не просто лгали, утверждая, что на февральско-мартовском Пленуме Сталин якобы «выдвинул ошибочный тезис об обострении классовой борьбы», объясняя этим причины, по их утверждению, – «необоснованных» репрессий. Они извратили смысл сказанного вождем – до противоположного. Впрочем, именно на подобных приемах: лжи, извращении и инсинуациях – строится вся антисталинская пропаганда и сегодня. Складывается впечатление, что история «пишется» либо дураками, либо негодяями.

Нет, Сталин не призывал «к охоте на ведьм». Наоборот, осуждая подобную практику, он напомнил об извращениях периода коллективизации: «Тогда ведь как колхозы создавались? Было большое соревнование между областями, кто больший процент коллективизации выполнит. Приходила группа пропагандистов в село, собирали 500–600 домов в селе, собирали сход и ставили вопрос, кто за коллективизацию. Причем делали очень прозрачные намеки: «если ты против коллективизации, значит ты против Советской власти».

После этого летели телеграммы в Центральный комитет партии, что у нас коллективизация растет, а хозяйство оставалось на старых рельсах. Никаких коллективов, было только голосование за коллективизацию. Когда мы по Московской области проверили, то оказалось, будто бы 85 % было коллективизировано в 1930 году… Вышло, что всего-навсего 8 % коллективизации вместо 85… Эта болезнь была общая, каждая область была заражена этой болезнью в большей или меньшей степени».

Его критика была обращена к присутствующим на пленуме участникам «Съезда победителей» варейкисам, хатаевичам, шеболдаевым, постышевым, косиорам, балицким, икрамовым, криницким и другим «героям» коллективизации. И теперь, чтобы покончить с господством местнической групповщины, Сталин требовал установления двойного контроля над партийными руководителями: сверху, со стороны вышестоящих органов, и снизу, со стороны масс.

Он предупреждал: «Стоит большевикам оторваться от масс и потерять связь с ними, стоит им покрыться бюрократической ржавчиной, чтобы лишиться всякой силы и превратиться в пустышку». Напомнив миф об античном Антее, терявшем силу при отрыве его от земли, он говорил: «Большевистские руководители – это Антеи, их сила состоит в том, что они не хотят разрывать связи, ослаблять связи со своей матерью, которая родила и вскормила, – с массами, с народом, с рабочим классом, с крестьянством, с «маленькими» людьми».

Не призывала к охоте на ведьм и резолюция Пленума. Она констатировала: подменяя «выборность кооптацией», руководители внедряли «бюрократический централизм» и «стали отходить от прямой ответственности перед партийными массами». В документе указывалось, что руководители парторганизаций «страдают отсутствием должного внимания к людям, к членам партии, к работникам… В результате такого бездушного отношения к людям, к членам партии и партийным работникам искусственно создается недовольство и озлобление в части партии».

Заключительное слово Сталина газеты опубликовали 1 апреля. Из него вытекало, что ЦК решительно продолжал курс на демократизацию страны, декларированную новой Конституцией и закрепляемую подготовкой к выборам в органы как партийной, так и Советской власти. И то, что после Пленума трудящиеся страны начали посылать как в прессу, так и другие «инстанции» письма и материалы, не было «доносами», как об этом тупо утверждают «интеллигенты».

Этот всенародный подъем активности в борьбе с чиновничьей бюрократией станет проявлением демократической ГЛАСНОСТИ. Правом всего населения критиковать власти на местах за беспорядки и требовать наказания виновных. Причем не горстка вечно продажных и прислуживающих власти журналистов, а огромная масса населения возьмется за очищение авгиевых конюшен. Граждане поверили, что они могут влиять на происходящее в стране. И то, что в процессе этой всенародной чистки полетят головы известных стране чиновников, в том числе и участников «Съезда победителей», станет закономерностью времени. Как ярлык «враги народа», ставший своеобразным «брендом» эпохи.

Впрочем, и после прошедшего Пленума не у всех партийных функционеров уложилось в сознании понимание того, что курс на демократию не был пустой декларацией. Так, 20 марта Косиор телеграфировал Сталину: «Поскольку выборы парторганов в областях начались, прошу дать указания по неясным еще вопросам: выбирать ли открытым либо тайным голосованием парторгов и делегатов на партконференции и членов бюро парткомов».

Сталин ответил кратко: «Все выборы проводятся путем тайного голосования». И чтобы не допускать непонимания и кривотолков, в тот же день в регионы ушло циркуляционное письмо Политбюро. В нем указывалось: «Воспретить при выборах партийных органов голосовать списком. Голосование производить по отдельным кандидатурам, обеспечив при этом всем членам партии неограниченное право отвода кандидатов и критику последних. Установить при выборах партийных органов закрытое (тайное) голосование». 8 мая Политбюро утвердило еще одно постановление: «О нарушениях порядка оглашения результатов закрытого (тайного) голосования».

Одновременно в письме указывалось, что «при оглашении результатов тайного голосования счетные комиссии не сообщают количество голосов «против», полученных членами ЦК ВКП(б) при голосовании их кандидатур». При этом требовалось: «полностью устно (не в печати) оглашать результаты голосования, кого бы оно ни касалось».

Однако партийный аппарат на местах не был послушной массой, слепо следующей указаниям ЦК. Наоборот, этих людей, прошедших горнило революции и Гражданской войны, было далеко не просто остановить. В насилии по отношению к конкурентам, представлявшим, на их взгляд, опасность, они шли на крайние меры, поэтому Сталину приходилось неоднократно вмешиваться, чтобы остановить инициаторов бездумного огульного избиения партийных кадров.

О том, что в это время Сталин одергивал зарвавшихся партократов, свидетельствует и его секретная переписка. Еще 22 января 1937 года на имя секретаря Камчатского обкома В.А. Орлова ушла шифрограмма: «Получена жалоба Савина (начальника политотдела) о травле Савина и покровительстве Разгонову с вашей стороны. Савин известен Центральному комитету партии как человек честный. Жалоба Савина производит впечатление документа объективного. Просьба дать объяснение секретарю крайкома Варейкису, копия ЦК партии и ждать решения вопроса от крайкома».

9 февраля Сталин писал секретарю Свердловского обкома И.Д. Кабакову: «Вы допустили преступление, исключив из партии Федорова за заявление о том, что к наркому не попадали его сообщения, и нарком не реагировал на них. Надо было сначала проверить заявление Федорова, а потом обсудить его. Предлагаю отменить немедля решение ячейки об исключении, не трогать Федорова, проверить фактическую сторону его заявления и сообщить результат в ЦК».

Подобное требование 12 февраля ушло и секретарю Воронежского обкома Е.И. Рябинкину: «Начальником Юго-Восточной дороги назначен Чаплин. У него были в прошлом некоторые грешки, но он давно ликвидировал их. ЦК верит, что Чаплин будет честно и умело вести работу. Просим оказать ему полное доверие и оградить его от возможных придирок. Хорошо бы ввести его в обком и обеспечить ему участие в партийных органах. Сталин».

О том, что Сталин тормозил репрессии, свидетельствует и его секретная шифрограмма от 13 февраля, направленная: «Всем секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, начальникам управлений НКВД по краю, области»: «По имеющимся материалам, некоторые секретари обкомов и крайкомов, видимо, желая освободиться от нареканий, очень охотно дают органам НКВД согласие на арест отдельных руководителей, директоров, технических директоров, инженеров и техников, конструкторов промышленности, транспорта и других отраслей. ЦК напоминает, что ни секретарь обкома или крайкома, ни секретарь ЦК нацкомпартии, ни тем более другие партийно-советские руководители на местах не имеют права давать согласие на такие аресты.

ЦК ВКП(б) обязывает Вас руководствоваться давно установленным правилом, обязательным как для партийно-советских организаций, так и для органов НКВД, в силу которого руководители, директоры, технические директоры, инженеры, техники и конструкторы могут арестовываться лишь с согласия соответствующего наркома, причем в случае несогласия сторон насчет ареста или неареста того или иного лица стороны могут обратиться в ЦК ВКП(б) за решением вопроса».

Причем, вождь не пытался внедрять в регионах каких-то «своих» ставленников, у него просто не было «своих» людей, которых он мог бы расставить на ответственные посты; ему по-прежнему не хватало деловых и работоспособных работников. В шифрограмме от 20 мая он уведомлял секретаря Азово-Черноморского крайкома Е.Г. Евдокимова: «Кандидата в предисполком края не можем и не считаем целесообразным дать (курсив мой. – К.Р.)…Ищите кандидата у себя в крае и выдвигайте снизу. Надо смотреть не вверх на ЦК, а вниз, на своих работников, которые растут и которых нужно выдвигать».

Глава 16

Дело о том, КТО КОВАЛ НАЦИСТСКИЙ МЕЧ ГЕРМАНИИ

Довоенные события в СССР нельзя рассматривать в отрыве от той обстановки, которая существовала в окружавшем страну мире. Еще в 1931 году Сталин пророчески заявил: «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». То были пророческие слова. Предупреждение, высказанное вождем, подтвердилось с поражающей точностью – ровно через 10 лет началась Великая Отечественная война. И только превращение аграрной страны в индустриальную и на этой базе создание современной армии и флота позволило Советскому Союзу одержать победу в самой страшной мировой бойне. В 1933 г., к завершению коллективизации, правительство выделило для этой цели полтора миллиарда рублей. В следующем году Наркомат обороны получил дополнительно еще 5 млрд. Напомним и то, что лишь в конце ноября 1933 г., после установления США дипломатических отношений с СССР, наступил конец изоляции советского государства, продолжавшийся с 1917 года. Это придало новый импульс советской внешней политике и торговым отношениям с внешним миром.

А когда в сентябре 1934 г. СССР вступил в Лигу Наций, то первыми шагами советской дипломатии стал поиск путей для предотвращения новой мировой войны. Среди инициатив, выдвигаемых на мировой арене в этот период Сталиным, главными стали предложения «по стабилизации международной обстановки на принципах коллективной безопасности и всеобщем сокращении вооружения». Однако лидеры стран Запада не прислушались к этому здравому предложению. «Призрак коммунизма» пугал их больше, чем любые диктаторские режимы, возникавшие в это время в большинстве стран Европы, а жажда наживы оказалась сильнее голоса здравого смысла. И они сделали все для того, чтобы приблизить начало очередной мировой бойни.

Приход Гитлера к власти вообще не вызвал настороженности в Европе. Наоборот, в результате усилий английского и французского правительств уже в 1933 году в Риме был подписан «Пакт согласия и сотрудничества» четырех держав – Великобритании, Германии, Франции и Италии. Заключение этого пакта практически развязывало Гитлеру руки для осуществления планов милитаризации страны. Но чтобы уже совсем не обременять себя нормами международного права, в октябре 1934 года Германия заявила о выходе из Лиги Наций. Этот шаг стал обходным маневром против государств, участвующих в происходившей в это время конференции по разоружению, на которой обсуждалось предложение СССР заключить между европейскими странами «пакт о ненападении и пакт об определении нападающей стороны».

Но еще в декабре 1933 г. СССР предложил заключить соглашение о совместном отпоре агрессору Польше. Однако поляки это предложение отклонили и 26 января следующего года подписали в Берлине двухсторонний пакт о ненападении с Германией, и этот дипломатический шаг самонадеянных ляхов в дальнейшем свел на нет все предложения Советского Союза о коллективной безопасности в Европе.

Конечно, после поражения в Первой мировой войне находившаяся под гнетом Версальского договора Германия не могла в короткий срок восстановить свой военно-промышленный потенциал лишь своими силами. И соответственно, Гитлер не смог бы подготовить Германию к мировой войне, если бы в этом не приняли самое активное участие американские и европейские фирмы и банки, в том числе и с еврейскими капиталами. Фактически это они вскормили Гитлера и выковали нацистский меч Германии.

Безусловно, что Гитлера и его партию финансировали не только иностранцы. Капитанами германской индустрии являлись немцы – Стиннес, Тиссен, Бош, Крупп, Гугенберг, Шредер и др. Но и они не могли бы обойтись без заемного капитала, и прежде всего, американского. Почти 70 процентов всех денег, поступивших в Германию в течение 30-х годов, исходили от инвеститоров в Соединенных Штатах. Правда, поначалу основной выигрыш пал на долю британских инвеститоров. Они не сразу поддержали нацистов, но в начале 30-х годов компенсировали это с лихвой. «Франция и Англия состязались между собой за право финансировать германскую промышленную базу».

А когда в 1939 году Британия объявила войну Германии, то «образовавшийся инвестиционный вакуум» сразу же заполнили американские бизнесмены. Особую активность проявил Генри Форд, обратившийся непосредственно к Гитлеру. За ним последовали и другие компании, такие как «Дженерал моторс» и «Дюпон», имевшие давние связи с Третьим рейхом. В 1940 году, во время «странной войны» британская разведка с досадой наблюдала, как американские конкуренты проникают на рынки стран «оси». Американская нефть рекой текла в Германию, Испанию и Италию, а немецкие марки и захваченное золото оседали в швейцарских и шведских банках.

Крупнейшим коммерческим банком Швеции во время Второй мировой войны управляла семья Валленберг. По утверждению голландских авторов Джерарда Аальдерса и Сиз Вайбс, этот банк даже «помогал нацистской Германии размещать золото и драгоценности, снятые с убитых евреев». Кроме того, «братья Валленберг выступали в качестве подставных лиц для маскировки зарубежных дочерних фирм от немецких компаний, связанных с гитлеровским режимом». Голландские исследователи «проследили за счетами, которые Валленберги помогли открыть в качестве прикрытия дочерних компаний «Бош», «И.Г. Фарбен», Круппа и других немецких корпораций».

В укреплении экономического союза нацистской Германии с Америкой важную роль сыграл президент Германского национального рейхсбанка Яльмар Шахт. После своего назначения на пост президента, добиваясь предоставления Германии новых займов, в мае 1933 г. он выехал в США. На встрече с членами правительства и заправилами Уолл-стрита он заверил своих собеседников, что «нет более демократического правительства в мире, чем правительство Гитлера», а фашистский режим «является лучшей формой демократии». Для обсуждения вопросов, связанных с финансированием вооружений, Германию посетили представители банковских объединений США Олдрич и Манн. Немецкие и американские банкиры договорились о том, что капитал США примет деятельное участие в перевооружении Германии. Как путем строительства новых военных предприятий, так и за счет реконструкции уже имевшихся. Со стороны международной банковской олигархии большую роль в финансировании нацистского движения в Германии играл кельнский банкир барон Шредер. Через его банк решались все юридические формальности по займам в США и Англии.

Впрочем, подготовка Германии к новой войне началась еще до Гитлера. Уже в 1929 году американский нефтяной трест «Стандард ойл» и германский химический концерн «ИГ Фарбениндустри» заключили соглашение на сумму свыше 60 млн долларов для разработки технологии производства синтетического горючего. В 1930 г. прямые американские капиталовложения в германскую промышленность составили 216,5 млн долларов. В феврале 1933 г. американский химический трест Дюпона заключил соглашение с «ИГ Фарбениндустри» о продаже взрывчатых веществ и боеприпасов, которые направлялись в Германию через Голландию.

Американцы оказали огромную помощь и в развитии германской авиапромышленности. Только за восемь месяцев 1934 г., по сравнению с предшествующим годом, американская авиационная фирма «Эйркрафт Корпорэйшн» увеличила экспорт своей продукции в Германию в 6,4 раза. Узлы и части для сборки самолетов ввозила также компания «Юнайтед эйркрафт транспорт», а фирма «Сперри жироскоп компани» – авиационную радиоаппаратуру. Моторы поставляли «Кертисс райт», «Америкэн эйркрафт» и другие фирмы.

И все-таки особое значение для Германии имело предоставление ей американскими фирмами патентов на новейшие изобретения в области авиации. Так, фирма «Пратт энд Уитни» заключила с германской компанией «Байерише моторверке» договор о передаче Германии патента на авиадвигатели с воздушным охлаждением. Свои патенты на военные самолеты передала немцам американская компания «Юнайтед эйркрафт экспорт». Патент на свой новый самолет продала немцам и крупнейшая компания «Дуглас».

В 1940 г. морской министр США Фрэнк Нокс признал, что «в 1934 и 1935 гг. Гитлеру поставлялись сотни первоклассных авиационных моторов, изготовляемых в США». В этом же году сенатская комиссия пришла к выводу, что «американские промышленники с согласия правительства США свободно продавали германскому правительству патенты и права на конструирование моторов…». Фактически уже с 1934 года поставки в Германию оружия и технической документации, по взаимной информации и обмену патентами из США, приобрели такие масштабы, что немецкая военная промышленность в техническом отношении опередила темпы развития и качество вооружения, производимого внутри самой Америки.

Так, нефтяной трест «Стандард ойл» взял на себя финансирование строительства в Германии новых заводов синтетического горючего. И в декабре 1935 г. американский коммерческий атташе в Берлине в официальной беседе отметил, что «по истечении двух лет Германия будет производить нефть и газ из каменного угля в количестве, достаточном для длительной войны. «Стандард ойл» предоставил ей для этого миллионы долларов». Этот трест не только финансировал и помогал налаживать производство синтетического бензина, он же производил разведку и организацию добычи нефти в Германии. «Стандард ойл» принадлежало более половины капитала компании, владевшей более чем третью всех бензозаправочных станций. Одновременно германо-американская нефтяная компания владела как нефтеперерабатывающими заводами, так и заводами минеральных масел. С началом Второй мировой войны, когда предприятия по гидрогенизации угля работали в Германии и Японии, их еще не было в самих США.

Вклад, внесенный в развитие германской военной промышленности Америкой, был действительно уникален и исключителен. Так, с разрешения американского правительства, «Этил газолин Корпорэйшн» передала немцам патент на производство тетраэтилсвинца – антидетонационной присадки в бензин, которым она владела монопольно. Американская «ИГ Фарбениндустри» построила и, передав необходимый опыт, пустила в Германии завод для выпуска тетраэтилсвинца, – без которого ведение современной войны было невозможно.

Столь же велика была помощь немцам от специалистов США и в освоении производства синтетического каучука. Патент на технологию производства каучука «буна», разработанную в лабораториях «Джаско» и на ее опытном заводе в Батон-Руж штата Луизиана, американцы передали в собственность немцев. Еще одна технология производства более высокого по качеству бутилового каучука была передана американской фирмой «Стандард ойл». Столь же эффективно заокеанские монополии помогали Германии в организации производства алюминия, магния, никеля, карбид-вольфрама, бериллия и других стратегических материалов. Уже в 1935 году выпуск легких и цветных металлов в Германии превосходил французский и канадский в четыре раза, а норвежский – в шесть раз. Он превышал на 16 тыс. тонн даже производство американской промышленности.

До Второй мировой войны в производстве вооружений Германия находилась в сильной зависимости от импорта железной руды; ее собственные месторождения содержали бедные руды с 20–25 % содержания железа. Однако и эта проблема была решена. В Германии было построено три обогатительные фабрики, с годовым производством стали 6 млн тонн, что составляло треть всей ее выплавки. Официально работы производились концерном Германа Геринга, но в действительности их выполняла специально созданная американская фирма «Р. Брассерт», являвшаяся филиалом крупной чикагской фирмы, сотрудничавшей с американским трестом Моргана.

К началу ХХ века Морганы занимали 1-е место среди финансовых магнатов Америки. Для эмиссионных операций они создали особую компанию «Морган, Стэнли и К°». Общие активы прямых капиталовложений банковской группы Морганов в 1935 г. составляли 30,2 миллиарда долларов. Через американскую фирму «Дженерал электрик» дом Моргана добился полного контроля над крупнейшим германским электротехническим концерном «Альгемайне электрицитетс гезельшафт» (АЭГ) – с капиталом 120 млн марок. В результате «Дженерал электрик» захватила влияние над значительной частью электропромышленности Германии, в том числе и над известным электроконцерном Сименса, компанией электроламп «Осрам» и другими предприятиями отрасли.

Итак, уже с конца 20-х годов американские олигархи и финансовые монополисты стали интенсивно готовить Германию к новой войне. Обеспечивая немцев новейшими технологиями, требующимися для перевода промышленности и экономики на военный лад, американский и еврейский капитал извлекал из этого колоссальные прибыли. По условиям картельных соглашений американские фирмы должны были информировать своих немецких партнеров обо всех интересующих их технических новинках. Фирма «Бауш энд Ломб» охотно «предоставляла Цейсу военные секреты США и лишь просила хранить все сведения в тайне».

Позже, находясь в своей камере во время Нюрнбергского процесса, Яльмар Шахт, являвшийся правой рукой Гитлера в вопросах финансирования военного производства, рассмеялся, услыхав, что немецким промышленникам будет предъявлено обвинение в вооружении Третьего рейха. Он сказал американскому офицеру: «Если вы хотите предать суду промышленников, способствовавших вооружению Германии, то вы должны будете судить своих собственных промышленников. Ведь заводы «Опель», принадлежавшие «Дженерал моторс», работали только на войну».

Одной из основных причин неудач Красной Армии в 1941 году стала плохая радиотелефонная и телеграфная связь. Накануне войны советские военачальники, и в первую очередь «расстрелянные полководцы», не понимали, а может быть, и не хотели понимать значения средств коммуникации, являвшихся первостепенным звеном в управлении войсками. Игнорировали эту проблему и советские ученые, не привлекшие к ней внимание Сталина. Педантичные и умные немцы не обидели вниманием средства связи. Окружение Гитлера поставило такой вопрос на повестку дня уже в 1933 году, но и здесь нацисты не обошлись без американцев. В этом вопросе тесные отношения банкирского дома Моргана с немецкими нацистами были установлены через находившуюся под полным контролем магната международную телефонно-телеграфную корпорацию – «ИТТ».

Уже вскоре после прихода к власти Гитлер принял председателя правления «ИТТ». Правда, речь шла еще не о военном использовании средств коммуникации, а о тотальном контроле за населением. Но как бы то ни было, в результате состоявшейся беседы во главе всех трех немецких фирм, принадлежавших «ИТТ», был поставлен агент Риббентропа Г. Вестрик, который назначил на руководящие посты в правлениях фирм и на предприятиях связи руководителей СС и видных нацистов. Дом Моргана через крупную американскую фирму – «Дженерал электрик» установил тесные взаимоотношения с электропромышленностью Германии, а через «ИТТ» контролировал все немецкие предприятия, производившие телеграфную и телефонную аппаратуру, радиопромышленность, протянув щупальца к самолетостроению. Поэтому в войну с СССР немцы вступили с самыми современными средствами связи.

В целом американское «покровительство» и еврейский капитал позволили всей немецкой военной машине подойти к 1941 году с современным вооружением, разработанным на основе новейших достижений мировой науки и техники. И можно с полным основанием сказать, что «фашистский меч Германии ковался Америкой на еврейские деньги». Именно евреи внесли наиболее весомый вклад в строительство агрессивной нацистской военной машины.

Обеспечив безопасность границ Германии на Востоке, теперь Гитлер уже не терял времени. Он убедился, что Лондон и Париж настроены на политику умиротворения и невмешательства, и 9 марта 1935 года Берлин объявил, что германские военно-воздушные силы уже существуют. Это было прямым нарушением условий Версаля, но ни Великобритания, ни Франция никак не отреагировали на это сообщение. Выдержав недельную паузу, германское правительство заявило о введении в стране всеобщей воинской обязанности и намерении создать армию. Заявление об аннулировании ненавистного Версальского договора было встречено немцами взрывом патриотического энтузиазма.

И, хотя англичане выступили с формальным протестом, а французы обратились к Лиге Наций, Гитлер отреагировал на эти дипломатические гримасы заявлением, что своим перевооружением Германия оказывает помощь Европе, – защищая ее от коммунистической угрозы. О том, что континентальное будущее Германии лежит на Востоке, а Британия представлялась им как естественная союзница, Гитлер писал еще в «Mein Kampf». Поэтому на Темзе осознанно потворствовали его милитаристским планам.

И когда 4 июня 1935 г. британский кабинет министров начал переговоры с Риббентропом, приехавшим в Лондон, то англо-германское морское соглашение было заключено уже к вечеру следующего дня. Не известив ни французов, ни итальянцев, англичане согласились на восстановление германских военно-морских вооруженных сил в объеме, «почти равном французскому военному флоту, и предоставили Германии право строить подводные лодки общим тоннажем, равным 45 процентам британского подводного флота». Лидеры коварного Альбиона пошли на такой безумный шаг, надеясь приручить амбициозного немецкого лидера. Они рассчитали, что, ввязавшись в войну с СССР, Гитлер будет азартно таскать из огня каштаны и для британских толстосумов, но позже командиры германских субмарин станут хладнокровно наблюдать через линзы перископов, как погружаются в морские бездны британские транспорты.

В отличие от западных политиков, Сталин трезво и взвешенно оценивал события в мире. Он внимательно прочел книгу «Mein Kampf», в которой Гитлер недвусмысленно сформулировал свои планы. В ней недвусмысленно говорилось: «Мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под направлением нашей внешней политики в довоенное время. Мы начинаем с того, на чем остановились шесть веков тому назад. Мы приостанавливаем вечное стремление германцев на юг и запад Европы и обращаем свой взор на земли на востоке.

Мы порываем, наконец, с колониальной и торговой политикой довоенного времени и переходим к территориальной политике будущего. Но когда мы сейчас в Европе говорим о новых землях, то мы можем в первую очередь думать только о России и подвластных ей пограничных государствах. Кажется, что сама судьба указывает нам путь»[66].

Сталин не мог не сделать выводов из этих рассуждений нового лидера германской нации. Именно поэтому сразу после вступления СССР в Лигу Наций советский вождь настойчиво стремился склонить мировую общественность не только к разоружению и мерам по обеспечению коллективной безопасности. В это время он настоятельно пытался добиться от мировых лидеров введения в правовой обиход понятия «нападение» – являвшегося синонимом агрессии.

К середине 30-х годов обстановка в Европе стала кардинально меняться, и агрессивные намерения проявляли не только Германия и Италия. Свою долю от назревавшего нового передела мира намеревалась оторвать и алчная пилсудская Польша. Рассматривая перспективы развития польско-германского военного сотрудничества, уже в январе 1935 года в официальных кругах Варшавы начались разговоры о грядущей войне с Чехословакией. Польский посол в Праге сообщал, что Польша намерена выдвинуть территориальные претензии Чехословакии на Тешинскую Силезию, Ораву и Спиш. В апреле 1935 года в Варшаву, в качестве военных инструкторов польской армии, прибыло 25 офицеров рейхсвера, а в Берлине, для координации действий с германским командованием, ожидали приезда 70 японских офицеров.

На «обручение» поляков с немцами и бряцание оружием со стороны Варшавы Сталин отреагировал адекватно. Он предпринял превентивные меры. В конце 1935 года Политбюро рассмотрело вопрос о переселении немцев и поляков с территории Западной Украины в Казахстан. Переселяемых – 15 тысяч семей (45 тыс. человек) – предписывалось «объединить в самостоятельные колхозы и предоставить полную возможность по устройству их в совхозах». Переселенцам разрешалось «взять свой индивидуальный скот и выдать причитающийся на их долю рабочий скот». Рабочим инвентарем их должны были обеспечить власти Карагандинской области.

В совершенно секретном постановлении Совета народных комиссаров № 776–120 сс от 28 апреля 1936 г. Наркомзему СССР предписывалось: организовать на территории новых поселений 3 МТС. Для этого наркомат должен был выделить 2,110 млн рублей из своего плана капвложений; еще 2,33 млн отпускались из резервного фонда СНК Союза ССР. Наркомату тяжелой промышленности поручалось «отгрузить для МТС: 30 тракторов ЧТЗ-бОд СТЗ; 12 автогрузовых машин ЗИС; автоцистерны, легковые автомашины, 6 локомобилей».

Фактически с этого решения и начнется предвоенная зачистка «приграничных районов страны от неблагонадежных элементов», которая позже оформится в цепь крупномасштабных операций НКВД. Но в это время переселение еще не носило репрессивного характера. Наоборот, новоселам создавались особые условия для обустройства на новом месте. Считая с 1937 г., сельхозартели, организуемые из переселенцев, освобождались «от всех налогов, сборов и поставок государству зерна, картофеля и продуктов животноводства сроком на три года». На проведение работ по переселению и хозяйственному устройству людей выделялось еще 23 млн рублей. Переселяемые не ограничивались в гражданских правах и возможности передвижения в пределах административного района расселения, однако они не имели права выезда из места поселений.

1935 год стал прологом, увертюрой Второй мировой войны. В октябре, когда Италия начала войну с целью захвата Абиссинии, мир снова стал объясняться на языке пушек, и Запад поддержал агрессора. Это выразилось в том, что вновь назначенный британский секретарь по иностранным делам сэр Сэмюэль Хор тайно договорился с премьером Франции Лавалем о плане посредничества, который давал Муссолини возможность оставить за собой большую часть оккупированной эфиопской территории.

Именно во время «эфиопского кризиса» в Германии родилась идея создания оси Рим – Берлин; и такой разворот событий не мог не вызвать озабоченности в Кремле. Отражая точку зрения руководства, 10 января 1936 года на сессии ЦИК Молотов говорил: «Итало-абиссинская война показывает, что угроза мировой войны все больше нарастает «в старом свете». Но еще большую озабоченность Сталина вызвали события на Дальнем Востоке.

В середине 30-х годов планы по свержению действовавших правительств путем заговора строили не только противники Сталина в Советском Союзе. Осуществление насильственных переворотов становилось своеобразной международной модой. 26 февраля 1936 года, убив трех министров, молодые японские офицеры осуществили военно-фашистский путч в Токио. Премьер-министр Кейсуке Окада был отправлен в отставку, его пост занял пользующийся влиянием среди японских националистов Коки Хирота, который, едва приняв министерский портфель, начал переговоры с Германией. Весной они проходили как в Токио, так и в Берлине. В них приняли участие группа офицеров японского генерального штаба и представители германской дипломатии.

В это же время, воспользовавшись бездействием англичан и французов, свой Рубикон на пути к войне перешел и Гитлер. Когда 7 марта 1936 года германские войска вступили в Рейнскую демилитаризованную зону, Берлин вручил послам Франции и Великобритании уведомление о расторжении Германией Локарнского договора 1925 года.

То был действительно решительный шаг. Немецкие войска состояли только из одной дивизии. Правда, на территории реоккупации к ней присоединились части вооруженной полиции, но это не было армией. Позднее Гитлер признал: «48 часов, прошедшие после вступления в Рейнскую область, явились лишь самыми нервозными в моей жизни. Если бы после этого французы сами вошли туда, нам бы пришлось отступить, поджав хвост, поскольку имеющиеся в нашем распоряжении силы были совершенно недостаточны даже для оказания видимого сопротивления».

И Гитлер пошел с коня. Чтобы притушить взрыв возможного недовольства соседей, он заявил, что теперь Германия желает вернуться в Лигу Наций, и предложил Франции и Бельгии 25-летний пакт о ненападении. И когда Запад все-таки отреагировал на демарш немцев формальным «ворчанием», то Гитлер ответил на это нахальным заявлением. Позже он вспоминал: «У любого бы сдали нервы. Я обязан был лгать, и нас спасли именно мое непоколебимое упрямство и потрясающий апломб. Я пригрозил, что если ситуация не разрядится… то я пошлю в Рейнскую область еще шесть дивизий, а на самом деле у меня было всего четыре бригады».

В эти дни мало кто подозревал, что Германия уже вышла на тропу войны, и только Сталин, внимательно следивший за ходом событий в центре Европы, сделал практические выводы. Уже через день после вступления немцев в Рейнскую область, 9 марта 1936 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов». В этом документе декларировалось, что в СССР «скопилось большое количество политэмигрантов, часть из которых является прямыми агентами разведывательных и полицейских органов капиталистических государств». Для «очистки от шпионских и антисоветских элементов» аппаратов Профинтерна, МОПРа и других международных организаций, находящихся на территории СССР, была создана комиссия под председательством секретаря ЦК Ежова и начат переучет политэмигрантов. Одновременно ужесточалась процедура получения разрешений на въезд в СССР зарубежным коммунистам и закрыты все нелегальные «окна» Коминтерна.

Еще одним событием, усилившим международную напряженность в 1936 г., стал военный мятеж, осуществленный Франко в Испанском Марокко 17 июля. Выступивший под лозунгом «защиты религии и традиционных ценностей», генерал развязал в Испании гражданскую войну. 24 августа была введена обязательная воинская служба в Германии. И уже 18 ноября, после заявления Германии и Италии о признании правительства Франко, немцы стали оказывать франкистам военную помощь.

О том, что Сталин был мудрым и дальновидным политиком, глубоко разбиравшимся в тонкостях международных отношений, свидетельствует важный факт. Как уже говорилось, еще 6 февраля 1933 года, по его поручению, представитель Советского Союза Литвинов предложил в Генеральной комиссии по разоружению принять «декларацию об определении агрессии и нападающей стороны». В ней предлагалось «возможно более точным образом» определить понятие «нападение», чтобы «предупредить всякий предлог к его оправданию». Однако проходившая под руководством Англии и Франции конференция это предложение отклонила. Предложения Советского Союза по сохранению и укреплению коллективной безопасности от 30 августа 1936 года будут навсегда похоронены в архивах Лиги Наций.

Сталин не случайно настаивал на формулировании в международном праве понятия «нападения» как синонима «агрессии». Еще выдающийся немецкий стратег Клаузевиц писал: «Политика, к сожалению, неотделима от стратегии. Политика пользуется войной для достижения своих целей и имеет решающее влияние на ее конец.

В начальный период войны в связи с массированным передвижением войск по обе стороны границы, вызванным подготовкой к нападению или обороне, а также в связи с неминуемыми провокациями или действиями, которые могут быть расценены как провокации, бывает трудно определить, кто является инициатором конфликта (курсивы мои. – К.Р.). В начальный период войны бывает трудно доказать, кто в действительности является агрессором, а кто – жертвой агрессии».

Сталин внимательнейшим образом изучал не только труды Клаузевица, но и других военных профессионалов и прекрасно осознавал смысл этого соображения. Именно отсутствие международной правовой нормы в определении понятия агрессии в 1941 году вынудит его отказаться от нанесения упреждающего удара по войскам Германии, – как это предлагали Тимошенко и Жуков, – сосредоточившимся к 22 июня у советских границ. В отличие от двух недальновидных военных он осознавал всю пагубность последствий такого шага. Он отдавал себе полный отчет в том, что в случае нанесения советскими войсками первого удара весь «цивилизованный» мир взвоет и, обвиняя СССР в агрессии, поддержит Германию. Но главное – у него не было гарантий, что в случае нанесения опрежающего удара Красная Армия сможет сразу взять инициативу в свои руки.

Именно поэтому Сталин позволил Гитлеру продемонстрировать в 1941 году всю агрессивность германской политики. То, что это было единственно правильным решением, история подтвердила в августе 2008 г. Конечно, органы госбезопасности России знали о подготовке Саакашвили вторжения в Южную Осетию. Грузия даже не скрывала своих намерений. Все ее телеканалы транслировали кадры продвижения военной техники к границам соседей, перемежая их клипами, в которых, под бодрые песни на фоне картин живописного леса, «лихие парни» в форме вели наступление. Российский Президент и глава Правительства оказались перед такой же дилеммой, как и Сталин. О сложности ситуации свидетельствовало совещание Медведева и Путина, показанное по телевидению. С почти мучительным напряжением на лицах они приняли решение о вмешательстве страны в эти события на стороне осетин и лишь после того, как грузинские шакалы расстреляли ракетами Цхинвал и его окрестности. Но и очевидность ситуации не предотвратила информационную травлю России со стороны западных политиков и СМИ, поддержавших агрессора.

Безусловно, проблемы и трудности, стоявшие перед Сталиным в предвоенное время, были многократно сложнее, чем у современных руководителей государства. Поэтому, предпринимая последовательные дипломатические шаги для установления в Европе мира на основе принципов коллективной безопасности, Советский Союз не мог открыто вмешаться и в военные действия, начавшиеся в Испании. Поддержка испанскому республиканскому правительству осуществлялась через общественные организации. К концу октября 1936 г. трудящиеся СССР собрали в фонд помощи Республики около 60 млн рублей; более 65 млн рублей в 1936–1937 гг. внесли и советские профсоюзы. Кредит в 85 млн долларов предоставило испанскому правительству Советское государство. С октября 1936 г. по сентябрь 1937 г. СССР направил в Испанию 23 транспорта с танками, самолетами и другим вооружением. Многие сотни советских военнослужащих-добровольцев сражались в рядах интернациональных бригад.

Глава 17

ЗАГАДКА 1937 ГОДА

Советская власть дала равные права для проявления деловой и творческой активности всем народам. Причем, готовясь принять новую Конституцию, Сталин предпринял шаги по пресечению экстремизма и восстановлению уважительного отношения к российской истории и народным традициям. Троцкий воспринял такую тенденцию, как «контрреволюцию», «Термидор» и отказ от революционных завоеваний, разразившись серией статей, опубликованных в «Бюллетене оппозиции» и левой печати.

Вадим Кожинов приводит его рассуждения по поводу семьи: «Ныне в этой немаловажной проблеме произошел крутой поворот… правда, еще без бога. Забота об авторитете старших повела уже к изменению политики в отношении к религии… Ныне штурм небес, как штурм семьи, приостановлен… но это только первый этап…»[67]. Троцкий возмущался и Постановлением ЦИК от 20 апреля 1936 года о восстановлении традиций казачества. Он писал: «Восстановление казачьих лампасов и чубов есть, несомненно, одно из самых ярких выражений Термидора! Еще более оглушительный удар нанесен принципам Октябрьской революции декретом, восстанавливающим офицерский корпус во всем его буржуазном великолепии… Реформаторы не сочли нужным изобрести для восстановляемых чинов свежие названия…» Речь идет о введении в сентябре 1935 года званий: лейтенант, капитан, майор, полковник.

Конкретизируя понятие «реакция» и «контрреволюция», Троцкий возмущался: «Вчерашние классовые враги успешно ассимилируются советским обществом… Ввиду успешного проведения коллективизации «дети кулаков не должны отвечать за своих отцов…», правительство приступило к отмене ограничений, связанных с социальным происхождением[68].

Но если восстановление традиций, уничтоженных в 1917 году, и стало лишь мерой идеологического характера, а возвращение избирательных прав «лишенцам» Конституцией 1936 года ликвидацией социальных ограничений, то к этому времени люди самых отдаленных окраин получили возможность для реализации всего потенциала своих талантов. Тогда почему в стране произошли репрессии?

25 февраля 1956 года на «закрытом заседании» XX съезда КПСС Хрущев выступил с докладом, уже вскоре ставшим известным в пересказе участников партийных и комсомольских собраний, на которых текст зачитывался. С этого момента и до начала так называемой перестройки в Советском Союзе будет тиражироваться, будто бы репрессии 1937 года стали следствием «культа личности Сталина». Хрущев утверждал: «Сосредоточение необъятной власти в руках одного лица», требовавшего «безоговорочного подчинения его мнению. Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, тот был обречен на исключение из руководства коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением… жертвами деспотизма Сталина оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии»[69].

Сегодня даже смешно читать этот демагогический бред полуграмотного человека. Как можно связывать «культ», то есть «почитание сущности или предметов», с проявлением «деспотизма»? Тем более что к 1937 году по отношению к Сталину не было никакого чрезмерного почитания, и то, что его портреты носили на демонстрациях, являлось лишь выражением уважения к партии. Так же ритуально носили и портреты всех членов Политбюро. Причем еще в годы Гражданской войны такую идеологическую моду внедрил Троцкий, изображение которого на плакатах тиражировалось в массовых масштабах. Впрочем, и в современной России вряд ли можно отыскать кабинет чиновника, в котором нет портрета главы государства.

Подхалимствовавший перед вождем при жизни, Хрущев распространял собственные приспособленческие мотивы на всех, и эту примитивную демагогию приняли на веру. То есть приняли за истину утверждение, будто бы причиной репрессий 1937 года стало то, что Сталин сосредоточил в своих руках «необъятную, не ограниченную власть».

Пожалуй, самой впечатляющей «сенсацией», оглашенной Хрущевым, стало заявление, «что из 139 членов и кандидатов в члены Центрального комитета партии, избранных на XVII съезде партии, было арестовано и расстреляно (главным образом в 1937–1938 гг.) 98 человек, то есть 70 процентов. Такая судьба постигла не только членов ЦК, но и большинство делегатов XVII съезда партии. Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом было арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях значительно больше половины – 1108 человек».

Наверное, участники съезда примерили эту информацию на себя, и это вызвало «шум и возмущения в зале». Создав впечатление, что «ответственен» за эти аресты «один Сталин», Хрущев не стал объяснять: когда, в силу каких причин делегаты съезда были арестованы, кем допрошены и по каким обвинениям казнены или сосланы в лагеря. И никто не задумался, как мог «один человек», пусть и с авторитетом Сталина, который даже приравняли к «культу личности», осуществить столь масштабный «террор»?

Сегодня население России имеет возможность видеть технологию принятия решений руководством страны. Президент или председатель правительства собирают совещание и дают поручение ответственным лицам: искоренить коррупцию, установить виновных в аварии на Саяно-Шушенской ГЭС, найти организаторов террористических актов. Примерно таким же образом проходили и совещания у Сталина. Отличия были лишь в том, что в его небольшом кабинете собиралось значительно больше людей. Порой даже приходилось вносить стулья из приемной.

Но если посмотреть на описываемые события трезвым взглядом, то становится очевидно, что формальной власти у Сталина было не так уж много. У любого из президентов России «диктаторских» полномочий значительно больше, чем было реальных рычагов власти у советского вождя. Он не подписывал единолично «Указы» на «колесе» бронетранспортера, как это демонстрировал кривлявшийся перед телезрителями Ельцин, и не делал публичных «разносов» подчиненным.

Единолично подписывать приказы и директивы для Красной Армии он стал, только заняв во время войны пост Верховного Главнокомандующего, а до войны, в соответствии с «Уставом партии», все важные решения принимались коллегиально: на партийных съездах, Пленумах ЦК, либо оперативно – в узком кругу Политбюро. Но и после этого резолюции, касавшиеся государственных вопросов, утверждались ЦИК, а с 1937 года Президиумом Верховного Совета СССР. Не подчинялось напрямую Сталину и Правительство СССР – Совет Народных Комиссаров. Можно ли называть такую систему «тоталитарным режимом»?

Собственно говоря, уже сам термин «культ личности» свидетельствует о недолжностной непререкаемости авторитета Сталина. Он действительно был вождем, а не диктатором. Конечно, Сталин играл решающую роль в управлении государством, но в соответствии с интересами трудящихся, и в первую очередь – рабочих и крестьян. Формально это обосновывалось идеологическим постулатом о «диктатуре пролетариата», но фактически исполнительная власть находилась в руках «интеллигенции», составляющей многочисленные кадры чиновников в аппаратах, контролировавших решение конкретных задач, поставленных перед ними Политбюро и должностными обязанностями.

Именно поэтому после смерти вождя «шестидесятники» боролись с памятью о вожде с таким же неистовством, с каким их предшественники в начале 20-х годов расправлялись с православной церковью. Его печатные произведения были изъяты из всех библиотек; как во времена инквизиции, на кострах сжигались даже детские книги, в которых упоминалось лишь его имя. Да, в 1937–1939 годах органами НКВД было арестовано значительное число членов и кандидатов в члены ЦК. В представленном списке фамилии последних выделены курсивом.

Члены ЦК ВКП (б)

Вадим Кожинов обращает внимание на то, что из репрессированных к 1939 году членов ЦК и кандидатов около половины – «руководители коллективизации (в частности Быкин, Вегер, Грядинский, Демченко, Дерибас, Каминский, Кубяк, Лепа, Позерн, Приамнэк, Птуха, Шубников)». Конечно, это не было случайным совпадением. Эти же партийные функционеры, начавшие произвол по отношению к крестьянству и остановленные статьей Сталина «Головокружение от успехов», продолжили его вновь в 1937 году. В период проведения операций по очистке страны от уголовных и социально опасных элементов они тоже проявили жестокость, действительно осудив невиновных людей. В числе этих «перегибщиков» были партийные функционеры, руководители троек в регионах: в их числе Варейкис, Евдокимов, Кабаков, С. Косиор, Криницкий, Постышев, Хатаевич, Эйхе, Яковлев и другие члены ЦК, а также сотрудники НКВД, о которых речь пойдет ниже. Все они были репрессированы в 1938–1940 годах.

Однако следует напомнить, что дела «проштрафившихся» руководителей членов партии до передачи в органы НКВД рассматривались на заседаниях Комиссии партийного контроля, избранной на XVII съезде ВКП(б) в1934 году в составе:

Именно эти партийцы решали судьбу своих коллег, передавая их дела в НКВД, и если были без оснований осужденные члены партии, то члены Комиссии партконтроля в первую очередь виновны в совершении злоупотреблений. Однако антисталинисты проклинают вождя не за уничтожение всего лишь сотни с небольшим партийных чиновников, которых Хрущев реабилитировал в 1956 году. И даже не за осуждение около восьмидесяти оппозиционеров, имена которых прозвучали на трех политических процессах.

Они ненавидят вождя и не за «массовые репрессии»! Это лишь удобный предлог для очернения нашей истории. В принципе «критикам» Сталина совершенно неважно, сколько людей было репрессировано в 1937–1938 годах. Об этом свидетельствует гротескное преувеличение количества жертв репрессий, когда число выселенных кулаков с 1,4 миллиона вульгарно завышается до 14 миллионов, а численность заключенных ГУЛАГа преувеличивается до 50 млн.

До публикаций Земского более полусотни лет никто даже не пытался разобраться с действительной статистикой, и это выглядит как некий фарс. Впрочем, как можно судить о том, справедливо или нет был осужден человек, если даже неизвестно, за что его осудили? Кто дал на него показания? Кто дал санкцию на арест? Кто расследовал его дело? Кто выдвигал обвинение? Кто приговорил его к наказанию?

Десятилетиями, говоря с благоговением о «жертвах» репрессий, вроде Косиора, Эйхе, Постышева и других партократах (того же Хрущева), возглавлявших судебные «тройки», никто из родственников осужденных не знал и не знает, что он, может быть, скорбит о палаче, приговорившем его близкого человека. Разве это не абсурд? Все свалили на Сталина.

Но ведь это именно Сталин санкционировал принятие Постановления Совета народных комиссаров и Центрального комитета ВКП(б) «Об арестах и прокурорском надзоре и ведении следствия» от 17 ноября 1938 года, в котором говорилось, что грубыми нарушениями установленных законом процессуальных правил нередко пользовались пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры – как в центре, так и на местах – враги народа.

Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью «дела против невиновных людей»…»

«Органы прокуратуры, – говорилось в постановлении, – со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов. Органы Прокуратуры не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконивают эти нарушения».

После принятия этого постановления чиновники, причастные к таким злоупотреблениям, были осуждены и приговорены к различным мерам наказания. Разве это несправедливая мера? Однако принятие такого постановления совершенно не означало, что абсолютно все дела были сфальсифицированы. Тогда в чем причина непонятной ненависти к вождю, когда в ход пускается ложь и клевета? Почему многие десятилетия, в изображении «демократов», 37-й рисуется страшнее Содома и Гоморры, преступнее распятия Христа и ужаснее гитлеровского нашествия. За что «либералы» так ненавидят Сталина, пренебрегая всеми правилами логики и здравого смысла?

Выше говорилось, что, выступая на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года, Сталин не призывал к поискам классовых врагов. Однако призыв к разоблачению преступников на Пленуме действительно прозвучал. Такая мысль была высказана в докладе Ежова, но и в нем речь шла не о политических противниках. Напомним некоторые фрагменты его выступления. Говоря о чиновничьей солидарности в наркоматах и ведомствах, он сослался на защиту коллегами на заседаниях Комиссий советского и партийного контроля начальника Главного управления Резиновой промышленности Г.С. Биткера.

Причем речь шла не о политических преступлениях в наркоматах и ведомствах. Так, критикуя работу наркома финансов Гринько, которому через Госбанк подчинялся Промбанк, Ежов сообщил, что в Наркомате финансов было «вскрыто» 11 групп, в том числе «20 человек» в Госбанке СССР, которые расхищали государственные средства, создавая «фонды за границей». По показаниям Аркуса, зачитанным на пленуме Ежовым: «В Париже был создан денежный фонд». Поскольку «везти валюту в СССР было нецелесообразно, то она в различных меняльных конторах обменивалась Членовым[70] на советские дензнаки… Денежный фонд организации достигал суммы в несколько сот тысяч франков».

Ежов продолжал, что кроме этого: «За 1935/36 г., по нашим подсчетам, расхищено до 7 млн руб… В том числе на личные нужды председателя Госбанка Марьясина, Аркуса и т. п. Строили себе дачи, строили себе дома, просто разворовывали деньги». Речь шла о Григории Моисеевиче Аркусе, который с 1931 по 1936 год занимал пост первого заместителя председателя правления Госбанка СССР.

На допросе Аркус признался и в «передаче в 1934 году 30 тыс. руб. управляющему Главмолоко… Евдокимову. Ежов пояснил: «По нашей просьбе сидящий здесь т. Сванидзе специально занялся этим делом… (Он) установил, что действительно эти 30 тыс. были незаконно, жульническими комбинациями проведены и переданы Евдокимову». (Любопытно, не родственник ли «историка» Николая Сванидзе расследовал это дело?) Ежов указывал, что подобные финансовые махинации осуществлялись «не только в Москве». Он говорил, что 10 работников в Костромском и 5 в Стерлитамакском отделении Госбанка тоже «занимались систематическим хищением государственных средств, как в личное пользование, так и на работу в троцкистскую организацию».

Помимо этого НКВД обнаружил множество финансовых махинаций при кредитовании предприятий. Нарком продолжал: «В Госбанке существовала такая система кредитования промышленных предприятий, которую нельзя иначе назвать, как вредительской системой. Без разрешения правительства и партии систематически кредитовались сверх утвержденных планов ряд организаций. Сумма этих отпущенных кредитов превышала 1,5 млрд. рублей. Одному только Наркомпищепрому было отпущено 315 млн руб., которые никак не были запроектированы, т. е. в правительстве этот вопрос не ставился.

Ежов указал, что «в явном нарушении финансовой и сметной дисциплин, давались незаконно, сверх плана капиталовложения на сумму свыше 343 с лишним млн руб. различным промбанкам». В числе организаций, «получивших капиталовложения из оборотных средств на сумму 362 млн руб., убытки на списание невостребованных сумм 453 млн руб.» он назвал: Наркомпищепром, Наркомвнуторг и Всекопромсовет.

НКВД также обнаружил не менее серьезные хищения в Соцстрахе, подчинявшемся ВЦСПС. В протоколе от 5.11. 1937 г., зачитанном Ежовым, руководитель Соцстраха и член организации правых Котов показал: «Мною широко практиковались незаконные списывания различных сумм, под видом «случайных потерь», «недостач», «нереальной задолженности», «сверхсметных расходов», «убытков» и др. В итоге в течение последних лет разворованы сотни миллионов рублей…»

Ежов пояснял членам Пленума: «Выборочное расследование Комиссией партийного контроля и документальная ревизия, которая проведена по Соцстраху в Москве, Ленинграде и других городах, установили, что, несмотря на списания, о которых говорит Котов, убыток за 1935 г. составляет 26 млн рублей. В Челябинске перерасход по административно-хозяйственным расходам составляет 1 млн 136 тыс. рублей, по Белоруссии – 680 тыс. руб., по Свердловску – 919 тыс. и т. д. По самим центральным комитетам профсоюзов только за 1935 г. зарегистрировано прямых растрат, просто воровства на сумму 1 200 тыс. рублей».

В выступлении Ежова прозвучала фамилия наркома легкой промышленности, члена ЦК (с 1932 года) Любимова. В числе работников его наркомата, осужденных «на периферии» за вредительство, насчитывался 141 человек. Правда, члена ЦК Исидора Евстигнеевича Любимова арестуют только 24 сентября. Нарком критиковал и М.И. Залмановича, работавшего с 1934 года наркомом зерновых и животноводческих совхозов СССР. Моисея Иосифовича 11 апреля 1934 г. снимут с поста наркома, а 11 июня арестуют.

Ежов говорил и о причинах арестов, произведенных по другим ведомствам. Останавливаясь на деятельности Наркомата водного транспорта, возглавляемого Пахомовым, он сообщил об аресте 23 работников центрального аппарата, включая начальников пароходств и их заместителей. Как упоминалось, основанием арестов стало то, что «в пяти пароходствах: Волжско-Камском в 1935 г. было 1846 случаев аварий, а до 1 октября 1936 г. – 2849. В Верхне-Волжском – за 1936 г. было 963 аварии, против 576 случаев в 1935 году. В Западно-Сибирском – на 1.10.36. г было 1866, против 1610 в 1935 г., Северное пароходство в 1935 г. – 1018, а на 1.10.1936–1590 аварий».

Говоря о том, что «за пять месяцев его работы число осужденных Военным трибуналом и Особым совещанием значительно увеличилось», Ежов привел другую любопытную статистику. На разные сроки, в том числе и к расстрелу, за это же время были приговорены:

141 человек в Наркомате легкой промышленности,

100 сотрудников Наркомата пищевой промышленности,

60 в Наркомате местной промышленности,

82 работника Наркомата внутренней торговли,

100 человек из Наркомата пищевой промышленности,

82 работника Наркомата внутренней торговли,

102 человека из Наркомата земледелия,

35 сотрудников Наркомата финансов,

228 работников Наркомата просвещения.

На февральско-мартовском Пленуме 1937 года эту информацию дополнил в заключительном слове и Председатель Совета народных комиссаров В.М. Молотов. Повторив цифры, названные Ежовым, он указал, что с 1 октября 1936 г. по 1 марта 1937 г. за экономические, хозяйственные и должностные преступления было арестовано:

«В центральном и местном аппарате: в Наркомате тяжелой промышленности – Тяжпроме и Наркомате оборонной промышленности – 585 человек, в НКПС – 137; в том числе до десятка начальников дорог в Наркомвнуторге – 82, в Наркомате здравоохранения – 64, в Наркомлесе – 62, в Наркомместпром – 60, в Наркомсвязи – 54, в Наркомфине – 35, в Наркомхозе – 38, в Наркомводе – 88, в Наркомсовхозов – 35, в Главсевморпути – 5, в Наркомвнешторге – 4, в Наркомсобезе – 2, Академии наук и вузах – 77, редакциях и издательствах – 68, суде и прокуратуре – 17, в том числе 5 областных прокуроров, в советском аппарате – 65, в том числе такие люди, как председатель облисполкома Свердловской области, два заместителя председателя облисполкома Киевской».

То есть в целом, еще до февральско-мартовского Пленума, который Хрущев характеризовал якобы отправным пунктом для начала репрессий, было осуждено 2113 человек, и они не являлись рядовыми работниками. Молотов делал вывод: «Честное отношение к государству. Это кажется совершенно элементарным требованием, а между тем у нас есть сплошь и рядом надувательство государства с поощрения руководителей, в том числе и партийных руководителей. Одни приписки угледобычи в Донбассе что значат, где нас надувают из года в год. Мы отдавали под суд, критиковали, но мало чего добились».

В принципе речь идет о тех же преступлениях, которые совершаются и в современной России. Как то: неуплата налогов, хищения денежных средств, коррупция, взятки, халатность на производстве, ведущая к авариям; пожары в лесах, в учреждениях. Террористические взрывы, аварии на железной дороге, убийства чиновников и служащих органов правопорядка. Но то, что расхитители государственных средств, виновники аварий, бесхозяйственности и других преступлений в 30-е годы назывались одним термином ВРЕДИТЕЛИ, являлось лишь отражением философии того времени, не меняя правовой сути характера преступлений. Как и то, что в те годы нанесение вреда государству Уголовный кодекс относил к «контрреволюционной деятельности».

Поэтому утверждать, будто бы в довоенное время в Советском Союзе не было преступлений, наносящих экономический вред государству, а профессионалы НКВД якобы занимались лишь тем, что выбивали из подследственных ложные признания о причастности к антигосударственной деятельности, – это абсурд. И все-таки почему историография не исследовала эту тему, голословно отрицая существование самой проблемы? По какой причине до сих пор скрываются архивные документы, позволяющие пролить свет на причины арестов конкретных высокопоставленных чиновников того времени? Но если репрессии действительно были «необоснованными», тогда кто совершал это беззаконие?

Глава 18

Дело об «АРХИПЕЛАГЕ ГУЛАГ»

Являлся ли пресловутый ГУЛАГ чем-то особенным, к примеру, в сравнении с системой отбывания наказания в царской империи? Накануне революции пенитенциарная система России представляла собой огромную и разветвленную структуру. «На 1 января 1914 г. она насчитывала 719 тюрем, 495 этапов и полуэтапов и 61 исправительное заведение для несовершеннолетних, подчиненных Министерству юстиции; 23 крепости, 20 тюрем и 23 гауптвахты военного ведомства; 7 тюрем морского ведомства; 20 монастырских тюрем, подведомственных Священному Синоду; 704 арестантских дома и 1093 арестных помещения, подчиненных полиции. Ежегодно через эти учреждения проходило более полутора миллионов арестантов. В среднем ежедневно в тюрьмах Минюста в 1913 г. содержалось 169 367 заключенных, не считая сахалинской каторги и мест заключения других ведомств. В 1914 г. среднедневное число заключенных выросло до 1 774 412»[71].

Для сравнения укажем, что в СССР на 1 января 1940 года количество заключенных в ИТЛ и ИТК составило 1 659 992 чел. То есть накануне Первой мировой войны заключенных в России, которую «они потеряли», находилось больше, чем после чисток 1937–1938 годов. Но еще более поразительно то, что в конце Гражданской войны в лагерях РСФСР находилось лишь 16 447 заключенных и военнопленных белых армий. На 1 января 1920 г. насчитывалось около 300 общих мест заключения и 21 лагерь принудительных работ. Из них 31 % составляли военнопленные, 9 % следственные, 13 % заложники и заключенные до конца Гражданской войны. В 1922 г. постановлением ВЦИК от 23 августа лагеря принудительных работ были ликвидированы или преобразованы в общие места заключения. В октябре того же года все места лишения свободы были переданы в ведение НКВД.

С образованием ГПУ в стране были оставлены лишь по одной тюрьме в Москве и Петрограде и организованные в конце 1920 г. северные лагеря принудительных работ особого назначения, находившиеся в Архангельске и затем Пертоминске. Причем они могли содержать только 1200 человек. И в мае 1923 г. заместитель председателя ГПУ польский еврей И.С. Уншлихт обратился во ВЦИК с проектом об организации лагеря принудительных работ в целях осуществления необходимой изоляции наиболее опасного в социальном отношении элемента на Соловецких островах. В новом лагере предполагалось разместить 8000 уголовных и политических заключенных.

В постановлении Совета народных комиссаров об организации Соловецкого лагеря, принятом 13 октября за подписью заместителя председателя СНК Рыкова, организация и управление лагерем возлагались на ОГПУ. «Заселение» Соловецких лагерей началось уже летом 1923 г., и первые 100 «поселенцев» были доставлены из Архангельска. Через месяц привезли еще 150 социалистов и анархистов. К сентябрю число лагерников уже превышало 3 тыс. человек – 2714 мужчин и 335 женщин, из них более 300 «политических», 2550 «контрреволюционеров» («каэров») и уголовников и 200 бывших чекистов.

Контингент заключенных был достаточно интеллигентным: от членов партий меньшевиков и эсеров до участников белогвардейских формирований, уголовников и членов различных банд. Видимо, поэтому уже 23 сентября 1923 года для любителей светских развлечений в Преображенском соборе открылся лагерный театр. В подражание МХАТу на его занавесе была вышита «беломорская чайка», а в конце следующего года в Соловках возник еще один самодеятельный театр под названием «ХЛАМ», что отражало профессии участвовавших в его работе «артистов» – художники, литераторы, актеры, музыканты. Одновременно с театром в лагере открылись: краеведческий музей, биосад-питомник, при котором организовался кружок любителей природы соловецкого отделения Архангельского общества краеведов. Но еще с 1 марта 1924 г. заключенные стали издавать ежемесячный журнал «СЛОН». Однако Соловки не были филиалом дома отдыха для «социально-вредного» элемента.

Но что представлял собой этот элемент? Первую группу заключенных составляли «политики», т. е. люди, осужденные по политическим мотивам. Численность политических заключенных в лагере составляет 429 чел., из них 176 меньшевиков, 130 правых эсеров, 67 анархистов, 26 левых эсеров, 30 социалистов других организаций. Они пользовались льготным режимом, получали «усиленный» особый паек, имели выборных старост и не привлекались к принудительным «общим» работам.

Вторая группа заключенных – «каэры» относились к контрреволюционерам, осужденным по 58-й и 66-й статьям УК. По этим статьям проходили царские военные и гражданские чиновники, духовенство разных конфессий, люди «интеллигентных» профессий, бывшие студенты, дворяне и буржуазия, общественные деятели и члены несоциалистических партий, рабочие и крестьяне, участвовавшие в массовых антибольшевистских движениях, и иностранные подданные. «Каэры» жили вместе с уголовниками и использовались на различных работах.

Третью категорию составляла «шпана». К ней причисляли уголовников и «бытовиков», осужденных по решению суда. В первое время они составляли не более 20 % всего «населения» СЛОНа и наряду с осужденными чекистами они пополняли низшую лагерную администрацию. К этой же категории также относились: профессиональные нищие, проститутки, беспризорники и преступники-«малолетки», которые высылались на Соловки из столиц и других крупных городов в административном порядке.

Однако ни самодеятельные театры, ни издание газеты, ни работа кружков не скрашивали томительное однообразие пребывания заключенных на отдаленных от материка островах. Безделье томило и раздражало их. Поэтому отношение к сотрудникам ОГПУ у заключенных было «крайне отрицательное» – особенно со стороны «политических», которые категорически отказывались соблюдать установленные режимом ограничения. Наибольшее негодование вызывал пункт, запрещающий передвижение в ночное время. Какая же это жизнь, если отоспавшись днем, настоящий политик не может пообщаться с соратниками ночью?

И выражая свое недовольство, поздним вечером 19 декабря 1923 г. заключенные Савватиевского скита вышли на улицу. Охрана применила оружие, в результате было убито 6 и тяжело ранено 3 человека. После этого инцидента все политические заключенные потребовали перевода на материк, а в эмигрантской и европейской печати появился шквал статей об ужасах чекистских застенков. Длительные переговоры администрации с «бунтовщиками» результатов не дали. В конце 1924 года «политики» провели 15-дневную голодовку, и 10 июня 1925 г. СНК СССР принял постановление о вывозе «осужденных за политические преступления членов антисоветских партий правых с[оциалистов]-р[еволюционеров], левых с[оциалистов]-р[еволюционеров], меньшевиков и анархистов» на материк.

Во исполнение этого постановления 13 июня 1925 г. заместитель председателя ОГПУ Ягода подписал приказ № 144 «О переводе политзаключенных из Северных лагерей» в «Верхнеуральский политизолятор». Осенью на смену им на Соловки прибыли 1744 злостных нищих, высланных из Москвы, и в составе лагеря была организована их колония. Всего на Соловках в 1925 году отбывало наказание 5044 заключенных.

«На 1 октября 1927 г. из 12 896 заключенных на островах находилось 7445 (или 57,5 % общей численности), на материке – 5451 человек. Среди осужденных было 11 700 мужчин и 1196 женщин. Любопытен сословный состав заключенных: рабочих – 629, крестьян – 8711, мещан – 2504, почетных граждан – 213, дворян – 372, лиц духовного звания – 119, казаков – 344. По национальности абсолютное большинство узников были русскими – 9364 человека, затем шли евреи – 739 человек, 502 белоруса, 353 поляка и 229 украинцев. Всего в лагере находились лица 48 национальностей. Более 90 % заключенных были беспартийными – 11 906 человек, бывших членов ВКП(б) было 591, ВЛКСМ – 319. Среди осужденных находилось 485 бывших сотрудников органов ВЧК и ОГПУ. По сроку наказания заключенные распределялись следующим образом: до 3 лет – 10 183, 3–5 лет – 1101, 5–7 лет – 88, 7—10 лет – 1292 человека. Кроме того, 232 человека не имели документов, определявших срок их пребывания в лагере»[72].

Столь мизерное количество осужденных не было следствием законопослушности населения страны. Оно стало результатом объективных причин. С одной стороны, правоохранительные органы не справлялись с задачей искоренения преступности, с другой – осужденных просто негде было содержать. Кроме того, содержание заключенных было не дешевым удовольствием для законопослушных граждан. «Субсидии УСЛОНу из государственного бюджета составили: в 1923/24 хозяйственных годах – 500 тыс. руб., 1924/25 гг. – 600 тыс. руб., в 1925/26 гг. – 1 млн 60 тыс. руб. В расчете на одного заключенного субсидии составляли около 100 руб. в год и были меньше расходов на содержание заключенных в общих местах заключения (примерно 150 руб.)», но тем не менее ни о какой самоокупаемости лагеря речь идти не могла.

26 марта 1928 г. ВЦИК и СНК СССР приняли постановление «О карательной политике и состоянии мест заключения». Во исполнение мер, предусматриваемых этим документом, ОГПУ, наркоматы юстиции и внутренних дел подготовили предложения по коренному преобразованию пенитенциарной системы, которые были утверждены постановлением Политбюро от 13 мая 1929 года. Суть преобразований сводилась к тому, чтобы «перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет».

На основании этого постановления была образована комиссия в составе наркома юстиции Янсона, зампреда ОГПУ Ягоды, прокурора СССР Крыленко, наркома внутренних дел РСФСР Толмачева и наркома труда СССР Угланова. Предложения комиссии были рассмотрены на заседании Политбюро 23 мая 1929 года; они предусматривали: передачу осужденных на срок свыше 3 лет в лагеря; имевшие меньший срок оставались в ведении НКВД. Одновременно прекращалось использование тюрем как мест лишения свободы; они становились лишь следственными изоляторами и пересыльными пунктами. Принятое Политбюро постановление предусматривало также выделение средств для организации новых лагерей.

Суть радикальной перестройки пенитенциарной системы сводилась к следующему: в области исправительных функций – заменить тюремные методы «методом внетюремного воздействия на преступника путем организации работ в лагерях в достаточно изолированных по своему географическому положению местностях…» В экономической сфере – к тому, что заключенные должны трудиться в «отдаленных местностях, где вследствие отдаленности или из-за трудности работы ощущается недостаток рабочей силы».

Образно смысл этой реорганизации сформулировал нарком юстиции РСФСР Н.М. Янсон, отметивший, что «лагеря должны стать пионерами заселения новых районов… Задача лагерей – прочистить путь к малонаселенным районам путем устройства дорог, изучения местности, приступа к эксплуатации природных богатств. Если эти места окажутся в смысле эксплуатации интересными, они будут передаваться органам промышленности, а лагеря надо передвигать на новые места с теми же целями пионерства».

На основании решения Политбюро 11 июля 1929 г. СНК СССР принял постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных». В нем определялись три основных принципа «колонизации осваиваемых районов»:

«а) досрочный перевод на вольное поселение в этом же районе заключенных, заслуживших своим поведением или отличившихся на работе, хотя и не отбывших назначенного им срока лишения свободы, с оказанием им необходимой помощи.

б) оставление на поселение… с наделением землей заключенных, отбывших положенный им срок лишения свободы, но лишенных судом права свободного выбора местожительства.

в) заселение теми заключенными, которые отбыли срок…, но добровольно пожелают остаться на поселение в данном крае».

Этим же постановлением СНК все осужденные на срок три года и выше передавались в исправительно-трудовые лагеря ОГПУ, а остальные оставались в ведении НКВД союзных республик. Поэтому разглагольствования о том, что якобы «сталинская индустриализация осуществлялась узниками ГУЛАГа» – не более чем невежество интеллигентов, не знающих истории.

Существовала еще одна чисто внутренняя проблема, требовавшая реорганизации пенитенциарной системы. С увеличением лагерного контингента, из-за недостатка средств, у администрации лагеря возникли сложности с охраной; особенно при конвоировании людей на работы вне зоны. Поэтому руководство СЛОН широко практиковало использование в аппарате и охране самих заключенных. К концу 1928 г. более 60 % охранников в лагере составляли заключенные (630 из 950 человек личного состава); такая вынужденная, но неразумная мера обусловила деградацию и разложение системы охранной службы.

Проведенные проверки свидетельствовали о распространении в Соловецком лагере «произвола и издевательства над заключенными со стороны надзора, под прикрытием которого в широких размерах развивалось взяточничество, вымогательство и казнокрадство». Забегая вперед, укажем, что масштабность правонарушений выяснилась только в 1930 году, когда с началом реформы, 3 апреля 1930 г. началась проверка состояния мест заключения. По результатам ревизии 6 мая Комиссия коллегии ОГПУ представила совершенно секретный итоговый доклад, в котором отмечалось:

«Допросами ряда лиц из надзора и заключенных выявлена установившаяся в УСЛОНе система произвола и полного разложения. В широких размерах развито взяточничество и вымогательство с заключенных, а также расхищение вещевого и продовольственного пайка, предназначенного для заключенных. Тенденция личного обогащения за счет заключенных развилась на базе легализованного в УСЛОНе издевательства и терроризирования заключенных. Формирование надзора производится из наиболее деклассированных, а подчас и к[онтр]-р[еволюционных] элементов, которым предоставляется полная свобода действий. Способы терроризирования заключенных применяются следующие:

1. Избиение палками, прикладами, шомполами, плеткой и т. п.

2. Зимой постановка заключенных в так называемые «на камни» в одном белье в положении «смирно» на срок до 3–4 часов.

3. Летом постановка заключенных так назыв. «на комары», т. е. раздетого в положении «смирно».

4. Заключение в так назыв. «кибитки», т. е. карцера, представляющие из себя холодны[е] небольшие дощатые пристройки, в которых заключенные в зимнее время в одном белье выдерживались по несколько часов. Есть случаи смерти от замерзания.

5. Посадка на так назыв. «жердочки», т. е. узкие скамьи, на которые заключенных усаживали на корточки и, абсолютно запрещая шевелиться и разговаривать, выдерживали в таком положении с раннего утра до позднего вечера.

6. Убийства под видом побега.

7. Изнасилование женщин и принуждение к сожительству заключенных женщин с надзором.

9. Заставляли заключенных переливать руками воду из проруби в прорубь. <…>

За отчетный период расследованием выявлены новые десятки лиц надзорсостава из числа вольнонаемных и заключенных, принимавших участие в применении отдельных из перечисленных выше методов издевательства…Этот факт не остался не использованным контр. – рев. элементами, которые… использовали создавшееся положение в своих целях. Установка к.-р. элементов в данном вопросе заключается в том, чтобы, пользуясь занятием хозяйственных, технических и командных должностей, вырабатывали и назначали непосильные работы рядовым заключенным. Выполнением таких уроков внешне укрепляли свое положение, давая картину большой производительности от их хозяйственного руководства, действительный же эффект получался тот, что создавалось озлобление против соввласти, укреплялись к.-р. настроения…».

В докладной указывалось на полную деградацию правовых норм содержания заключенных: «…Отношение к заключенным было вообще очень скверное, заявления их почти не рассматривались, с нуждами их не считались, на их жалобы не обращали никакого внимания. Одевали их только тогда, когда партия отправлялась в к[омандиров]ку, да и то часто отправляли полураздетыми. Бывали случаи, что они только что придут с работы, проработав 9—10 часов, а часа через 4 их опять гонят на работу. Часто даже не удавалось дать им горячей пищи, выдавались лишь селедки и хлеб. Кроме того, бывали случаи, что заключенных со слабым здоровьем (3–2 категория) посылали на тяжелые работы. В карцере заключенные содержались неимоверно плохо: скученность, грязь, вши. Кроме того, в карцерах протекало избиение…

Зато «блат» (т. е. кумовство и протекция) существовал вовсю…Без блата вообще ничего не делалось. По блату назначались на должности, освобождались от тяжелых работ, получали свободное хождение, выдавалось обмундирование и т. д. Одним словом, по блату делались всевозможные привилегии и зачастую прикрывались преступления… Вся эта система битья и издевательства над заключенными была именно системой, а не единичными случаями. Об этом прекрасно знает в/н начальство и поощряло это тем, что не предпринимало никаких конкретных мер для искоренения. В крайнем случае, когда дело получало большую огласку или просто невозможно было обойти молчанием, то виновного сажали на 15–30 суток в карцер, а потом он опять продолжал работать в надзоре» (показания от 29 апреля 1930 г.). <…>

Ст. уполномоченный следчасти АОУ ОГПУ Григанович

Ст. уполномоченный ТО ОГПУ Трофимов».

И 3 апреля Коллегия ОГПУ вновь образовала специальную комиссию «для всестороннего обследования деятельности существующих лагерей», в том числе и Соловецких. Комиссия, так же как и предыдущая, столкнулась со сложившейся системой издевательств, избиений, культивируемых руководством, и свидетельствовала о полном разложении лагерной администрации. По ее результатам 12 мая зам. начальника Административно-организационного управления ОГПУ Шанин представил заместителю председателя ОГПУ Ягоде доклад о положении в лагерях УСЛОН. В нем сообщалось:

«При обследовании Кемского отдельного пункта (Вегеракша) получено свыше 20 жалоб на истязания и на о. Революции – 48. Особенными зверствами на о. Революции отличался командир 5-й карантинной роты заключ[енный] Курилко, печальная слава о котором проникла даже в украинские ДОПРы; наиболее изощренные художества: заставлял заключенных испражняться друг другу в рот, учредил специальную «кабинку» для избиений, ставил голыми на снег («стойка»), принуждал прыгать зимой в залив и пр.». Излюбленным выражением дегенерата Курилко было: «Здесь власть не советская, а соловецкая».

Среди возбужденных «характерных дел» комиссия отмечала: «1. Вольнонаемный отделком командировки Воньга (1 отделение СЛОН) Кочетов систематически избивал заключенных, понуждал к сожительству женщин, присваивал деньги и вещи заключенных; неоднократно в пьяном виде верхом на лошади карьером объезжал лагерь, устраивал скачки с препятствиями, въезжал в бараки и на кухню, устраивал всюду дебоши и требовал для себя и лошади пробу обедов. <…> Каждая из склоненных Кочетовым к сожительству женщин числилась у него под номером; по номерам же женщины вызывались на оргии, в которых принимал участие и сотрудник ИСО Осипов. По данному делу привлечено и арестовано 5 чел. Дело возникло в июне 1929 г., закончено только в апреле с.г. и направлено в Коллегию ОГПУ.

2. Дело группы стрелков, десятников и конвоиров (все – заключенные) – Сено, Герлятовича (оба шпионы) и др. в количестве 8 чел. Работа в 4 отделении СЛОН (о. Соловки) – систематически избивали заключенных, опускали их в прорубь, часами выдерживали на улице и привязывали к столбу. Никто из обвиняемых до приезда Комиссии не был арестован. Дело предложено направить в Коллегию ОГПУ.

Приведенные примеры относятся к концу 1928 г., но Комиссией обнаружено и два возмутительных дела, возникших уже в 1930 году.

1. 15 марта с.г. тов. Эйхманс было отдано распоряжение о производстве расследования по жалобам заключенных на избиения и об аресте виновных в случае подтверждения (3 отделение СЛОН). Несмотря на то что виновность конвоира установлена, арестованы они до приказа Комиссии не были (дело Шульца и Проценко).

2. Дело о вполне доказанной смерти заключ[енного] Бурзака от побоев, нанесенных ему десятником из заключенных Мелещиным, по прямому распоряжению администрации УСЛОНа было прекращено. По делу ведется расследование сотрудником ОГПУ.

В процессе работы Комиссии установлен ряд случаев избиения заключенных сотрудниками ИСО (заключ[енными] из бывш[их] чекистов). Сотрудник ИСО Горбачев уже арестован, по поводу других начато расследование. Всего на 24 апреля Комиссией арестовано 24 чел., вместе же с делами ИСО привлечено 74 чел., из коих арестовано 47, а об аресте остальных отдано распоряжение. Следствие развивается специально вызванным из Москвы сотрудником ОГПУ».

В целях пресечения дальнейшего процветания жестокого режима и для улучшения быта заключенных Комиссией предприняты следующие меры.

1. Предложено немедленно ликвидировать систему заключения в неприспособленные (не отапливаемые) помещения.

2. Предложено срочно оборудовать (нарами и проч.) все арестные помещения.

3. Изысканы средства и внесены в смету ассигнования на улучшение продовольственного и вещевого довольствия заключенных (постельные принадлежности и проч.).

4. Арестовано, как уже указано выше, 24 человека из состава администрации, надзора и охраны командировок.

5. Арестованы начальник п[олит]отдела Труда и Учета, зав. Торговым п[олит]отделом и нач. Дорстройотдела УСЛОН; вносится предложение отстранить от должности помнач. УСЛОН.

6. Углубляется и развивается следствие по заведенным делам и начинаются новые.

7. Проведена разъяснительная кампания среди партийной части работников УСЛОН»[73].

Конечно, Ягода не мог игнорировать эту информацию, однако он не стал и «выносить сор из избы», наложив резолюцию: «Со всей этой бандой расправиться жестко. Аресты производить осторожно, чтобы не разложить лагерь. Наказать надо крепко, но это не значит, что дисциплина закл[юченных] должна ослабнуть, а наоборот, дисциплина должна быть крепкая, но без той подлости и мерзости, которая была в лагере». В результате по обвинению в «преступном извращении классовой карательной политики советской власти» Коллегия ОГПУ привлекла к уголовной ответственности 38 сотрудников администрации СЛОНа (в подавляющем большинстве заключенных – старост, командиров рот, сотрудников «надзора»).

13 из них: И.А. Курилко, К.С. Белозеров, В.С. Гончаров и др. были тогда же расстреляны, но сегодня «правозащитниками» они причислены к «политическим жертвам сталинских репрессий». Впрочем, недолго просуществовал и сам Соловецкий лагерь, в декабре 1933 г. он был расформирован, а его имущество – передано Беломоро-Балтийскому лагерю. В дальнейшем на Соловках располагалось только одно из лагерных отделений БелБалтЛага. Однако новая система содержания преступников получила развитие. Для управления ею в 1930 г. было создано Главное управление лагерями.

Основной задачей Управления стало хозяйственное развитие окраинных районов страны на основе строительства путей сообщения. Без развития транспортных коммуникаций государство не могло эффективно маневрировать ни материальными, ни демографическими ресурсами, а в случае войны – и войсками. Именно поэтому первыми стройками ГУЛАГа стали железные дороги. Но еще в 1930 году было закончено строительство 29-километровой ветки на Хибинские Апатиты и начаты работы по строительству 275-километровой железной дороги Сыктывкар – Пинега. В Восточной Сибири на Забайкальской ж. д. был проложен участок в 120 км Томск – Енисейск. В Дальневосточном крае ОГПУ создало ветку Пашенная – Букачи в 82 км. Тракты протяженностью в 313 км соединили Сыктывкар с Кемью и в 208 км – с Ухтой. Однако это не означает, что железные дороги возводились лишь трудом заключенных. Из 35 850 км железных дорог, построенных перед войной, на долю ГУЛАГа приходится чуть более 6500 км, то есть 18 %, а с учетом строительства «примерно 2900 км вторых путей» – только 10 % от общего количества[74].

Безопасность страны стала основной задачей начала строительства Беломоро-Балтийского канала. Решение о строительстве было принято Советом труда и обороны 3 июня 1930 г. и имело целью:

– защиту рыбных промыслов в районе советских берегов, расхищаемых западными странами, особенно Норвегией. Эта задача может быть обеспечена за счет переброски из Балтийского в Белое море подводных лодок, торпедных кораблей и крейсеров;

– возможность действия морских сил на сообщениях противника при подготовке операции против советского Севера;

– наличие свободного выхода в океан через Север, так как Балтийское и Черное моря легко блокируются в военное время;

– взаимодействие Красной Армии с морскими силами на побережье и в районах внутренних озер и рек и др.

Действительно, до строительства канала каждую путину на границе советских вод курсировали норвежские и британские эскадры, охранявшие своих воров, выбивавших у берегов СССР беломорского тюленя и вылавливающих сотни тысяч тонн рыбы. Дело доходило до артиллерийских дуэлей, но когда в 1933 году по каналу на Север были переброшены подводные лодки, то всю банду «демократов» как волной смыло, а официальный Осло пошел на переговоры о признании СССР. Всего за 1933–1941 гг. по каналу было переброшено на Север 10 эсминцев, 3 сторожевых корабля и 26 подводных лодок. В период войны канал сыграл огромную роль в обороне Ленинграда, в защите Советского Заполярья и поставках грузов от союзников по ленд-лизу.

Среди экономических соображений указывалось на обеспечение таких задач, как:

– связи Ленинграда и морских путей… на запад, с Архангельском, портами Белого моря и Мурманским побережьем, а через Северные морские пути – с Сибирью;

– выхода из Балтики в Северный Ледовитый океан и через него ко всем мировым портам;

– связи Севера с Мариинской водной системой, а через последнюю – с внутренними районами страны с выходом в Каспийское и Черное моря (после осуществления проекта Волга – Дон) и т. д.

Кроме того, устройство на плотинах гидростанций обеспечивало возможность на дешевой энергетической базе организовать добычу сырьевых ресурсов и производство строительных материалов.

Но, пожалуй, самым важным вкладом заключенных в народное хозяйство стало строительство волго-донского канала. Постановление о сооружении канала, соединяющего реки Волгу и Дон, Пленум ЦК ВКП(б) принял еще 15 июня 1931 года. Осуществление такого проекта не только обеспечивало столицу питьевой и технической водой. В перспективе это решение превращало Москву в порт пяти морей, позволяло электрифицировать вдоль трассы все населенные пункты и обеспечивало возможность строительства новых промышленных предприятий. Первоначально строительством руководил Наркомвод СССР, но 1 июня 1932 года стройку передали ОГПУ. Управление Москва – Волгострой (МВС) из столицы перебиралось в провинциальный город Дмитров, в окрестностях которого и был организован Дмитлаг.

Начальником МВС был назначен Лазарь Коган, а его заместителем и начальником Дмитлага с сентября 1933 года стал бывший начальник Белбалтлага Семен Фирин, являвшийся одновременно и заместителем начальника ГУЛАГа СССР Бермана. Исследователи обращают внимание, что руководители строительства фактически имели лишь начальное образование. Так, Л. Коган сдал экстерном экзамены за 4 класса гимназии, С. Фирин был с низшим образованием, а начальник районного отделения 3-го секретного отдела Ж. Дамберг закончил трехлетнюю сельскую школу и 4 класса сельхозучилища». И только начальник 3-го отдела С. Пузицкий имел два высших образования.

Протяженность канала составляла 128 км. Поэтому стройка имела все необходимые производственные и хозяйственные объекты внутренней инфраструктуры, позволявшие обеспечить жизнь и быт большого промышленного комплекса. В зоне лагерей находились не только вспомогательные предприятия, снабжавшие технологический процесс строительства, но свои подсобные хозяйства: по выращиванию овощей, содержанию скота и свиней, а также столовые, прачечные, магазины, парикмахерские и даже стадионы. Поразительно, но здесь выпускалось более 50 газет и журналов: «Перековка», «Москва – Волга!» и другие; работали коллективы художественной самодеятельности. В собственной типографии печатались книги, в которых публиковались стихи, рассказы и графические работы каналоармейцев. Не случайно, что Дмитрлаг посещали иностранные делегации, работники искусств, журналисты центральной печати, общественные деятели, передовики производства и родственники заключенных.

С подачи бывших зэков «либералы» изображают участие заключенных в строительстве народно-хозяйственных объектов как некую форму «рабского труда». Между тем использование преступников в качестве рабочей силы не было изобретением Советской власти; они работали еще на британских, французских и русских каторгах. Конечно, такой метод нельзя назвать достаточно гуманным, но является ли достижением цивилизации бессмысленное пожизненное содержание дармоедов-убийц на деньги налогоплательщиков в тюрьмах?

Да, особенностью практики ГУЛАГа являлось использование преступников «на внешних работах, допускающих применение большого количества ручного труда, а также неквалифицированной рабочей силы». Однако этот труд отнюдь не был рабским; руководству лагерей требовалось выполнение производственных заданий, а не доведение своих подопечных до измождения. Поэтому заключенные получали бесплатный нормированный паек, а при перевыполнении нормы и усиленный хлебный паек до 1200 г в день. Для стимуляции труда применялась система вознаграждения как материального в натуральном, так и денежном выражении; но самое главное, введение системы зачетов позволяло заключенному значительно сократить себе срок наказания; при ударной работе – 2 рабочих дня засчитывались за 3 дня срока. В дальнейшем это соотношение доходило до 3 дней срока за один день работы. Более того, после окончания строительства многие каналоармейцы получали не только досрочное освобождение, но даже правительственные награды.

Конечно, в рационе питания не было деликатесов, в утвержденные нормы входили: мука, крупа, макароны, растительное масло, животные жиры, сахар, консервы и даже кондитерские изделия. Но обратим внимание на весьма любопытный факт. Некоторые «посидельцы» ГУЛАГа – Д. Лихачев, Е. Гинзбург и другие одиозные фигуры, проклиная «сталинские лагеря», дожили до весьма преклонного возраста, а лик Солженицына вообще заставлял вспоминать героя русской сказки, владевшего секретом бессмертия.

Впрочем, состояние того или иного лагеря зависело не от субсидий правительства, а от их аппарата. Примечательно, что в системе лагерей БалтЛага Белбалтлаге огромной колонией в 100 тыс. чел. управляло всего 37 сотрудников ОГПУ. Уже 28 февраля в письме на имя председателя СНК Молотова первый заместитель председателя ОГПУ Ягода сообщил: «Все лагеря ОГПУ находятся на полной самоокупаемости и все расходы производят за счет собственных средств, не прибегая ни к какому банковскому кредитованию».

Конечно, при наличии элементов самоуправления, в лагерях существовало воровство, но ведь такой грех существует и в современной России, где воруют все. Воруют академики и министры; предприниматели и бомжи, чиновники и интеллигенты; даже дворники продают друг другу «посты», студенты дают взятки профессорам; воруют милиционеры и военные, а убогая старушка, не уплачивая налогов, сдает свою комнату приезжей торговке.

Долгое время историография тщательно скрывала «имена» руководителей ГУЛАГа. Даже певец «архипелага зэков» Солженицын, сделавший литературную карьеру на пикантной лагерной теме, долго не оглашал фамилии его руководителей. Сегодня утвердилось мнение, будто бы идею превратить исправительные учреждения в самоокупаемый производственный комплекс подал руководству ОГПУ Н.Ф. Френкель. Трудно сказать, насколько это соответствует истине, но несомненно, что он был незаурядной личностью.

Нафталий Аронович Френкель родился в Константинополе, и его карьера началась с того, что в 1900 году он устроился на должность прораба в строительную экспортную фирму «Штейнер и Ко°» в Николаеве. И уже вскоре за счет фирмы он был отправлен на учебу в германский строительный техникум. Нафталий вернулся в Россию через два года. Он продолжил служить в фирме, но спустя время, когда его уличили в подделке документов, он основал в Мариуполе свою фирму и занялся продажей леса. Для этого он фрахтовал пароходы и даже издавал газету «Копейка», которая «порочила и травила» его конкурентов.

В 1912 году Френкель попал на службу к николаевскому предпринимателю и землевладельцу Юрицыну; выполняя поручения хозяина, он перебрался в Одессу, где стал приемщиком морских грузов. И поскольку груз часто поступал некачественный, то Нафталий, на свой страх и риск, перепродавал плохой товар на одесской бирже, получая большие деньги. Во время Первой мировой войны он спекулировал оружием, но в 1916 году, свернув свой бизнес, перевел капиталы в Турцию и перебрался в Константинополь. В СССР он вернулся в годы нэпа. В Одессе, «под крышей» ГПУ, Френкель организовал «черную биржу» для скупки ценностей и золота за советские бумажные рубли и одновременно создал подпольный трест.

В определенном смысле именно Френкель стал прототипом «турецкоподданного» Остапа Бендера, но, в отличие от литературного персонажа, во времена нэпа он торговал не «рогами и копытами». Под ширмой частной конторы он организовал широкую доставку контрабанды. Между портами Румынии, Турции и России курсировал целый флот мелких судов и лодчонок, в трюмах которых перевозились «товары: от шелковых чулок до драгоценных камней и валюты всех стран мира». Через его людей этот «импорт» продавался в магазинах, ресторанах и ломбардах по всей стране, а выручка «широкой рекой стекалась на банковские счета Френкеля».

И хотя суды, милиция, таможня и чиновники Одессы были Френкелем куплены, «не долго музыка играла, не долго фраер танцевал». Слухи о деятельности удачливого предпринимателя достигли Лубянки, и по указанию Дзержинского в 1924 году в Одессу тайно прибыл поезд с отрядом московских чекистов. Вся верхушка одесской ЧК и все руководители «треста» были арестованы, а 14 января следующего года «за спекуляцию валютой» коллегия ОГПУ приговорила Френкеля к смертной казни, правда, тут же заменив ее на 10 лет лишения свободы. Отбывать заключение бывшего «бизнесмена» отправили в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН).

Оказавшись не по своей воле на Соловках, первое, что сделал Френкель, – дал взятку и успешно устроился нарядчиком. Вскоре он получил работу по основной профессии: в производственном отделе строительной организации лагеря. В 1926 году, по ходатайству начальника управления Ф.И. Эйхманса, срок заключения Френкелю был сокращен вдвое, а в 1927 году он был досрочно освобожден и стал работать начальником производственного отдела УСЛОН ОГПУ.

Позже, став советником администрации Управления Соловецких лагерей (УСЛОН), он предложил несколько рациональных идей. В том числе: «использовать заключенных на внешних работах, допускающих применение большого количества ручного труда, а также неквалифицированной рабочей силы». В 1930 году Френкелю поручили руководить строительством исправительно-трудового лагеря в Республике Коми, на следующий год он уже главный прораб Беломорстроя, а через год – заместитель начальника Белбалтлага. В ноябре 1932 года Нафталия Френкеля наградили орденом Ленина, а в августе 1933 г. его назначили начальником управления БАМа ГУЛАГа ОГПУ.

Правда, в 1937 году в числе других «чекистов» Френкель был арестован, но судьба вновь смилостивилась над бывшим одесским авторитетом. Уже в 1940 году по личному распоряжению Берии его освободили; более того, он получил второй орден Ленина. Впоследствии он стал первым руководителем «Главного управления лагерей железнодорожного строительства НКВД-МВД СССР»; в октябре 1943 г. ему присвоили звание генерал-лейтенанта инженерно-технической службы и вручили третий орден Ленина. Следует подчеркнуть, что Нафталий Френкель тихо и мирно скончался в 1960 году в возрасте 77 лет, но «дети оттепели» не проклинали грязными словами «дедушку» ГУЛАГа.

И все-таки не Френкель являлся главным тузом в колоде руководителей империи зэков. С началом реформы пенитенциарной системы в июне 1932 по август 1937 года начальником ГУЛАГа был сын разорившегося владельца кирпичного завода – Матвей Давыдович Берман. В 1933 году его помощником, а в 1935 г. заместителем стал сын приказчика Израиль Моисеевич Пильнер. 21 августа 1937 года Пильнера назначат начальником ГУЛАГа. Вот перечень других руководителей Главного управления лагерей и поселений:

Заместитель, а позже начальник ГУЛАГа – Яков Раппопорт.

Заместитель начальника – Зиновий Кацнельсон.

Заместитель и начальник вольно-поселенческого управления НКВД – Фирин Самуил Яковлевич.

Начальник лагерей и поселений на территории Карельской АССР и одновременно начальник беломорского политического лагеря – Коган Самуил Леонидович.

Начальник лагерей и поселений Северного края – Финкельштейн.

Начальник лагерей и поселений Горьковской области – Погребинский.

Начальник лагерей Саратовской области – Пиляр.

Начальник лагерей и поселений Западной Сибири – Сабо.

Начальник лагерей на территории Украинской ССР – С.Б. Кацнельсон, затем Балицкий.

Начальник лагерей и поселений Казахстана – Волин.

Начальник лагерей в Западной Сибири – Шабо, затем Гогель.

Начальник лагерей Азово-Черноморского района – Фридберг

Начальник СЛОН (Соловецкого лагеря особого назначения) – Серпуховский.

Начальник Верхне-Уральского политического изолятора особого назначения – Мезнер.

Начальник Беломорских лагерей – Лазарь Коган.

Начальник Беломорско-Балтийского лагеря – Семен Фирин.

Начальник Бамлага – Наталий Френкель.

Начальник Главного управления тюрем – Х. Апетер.

Начальник тюремного отдела (ГУЛАГа) – Яков Вейншток.

В Сталинградской области лагерями управлял Райский, в Свердловской – Шкляр, на Северном Кавказе – Файвилович, в Башкирии – Залигман, в Дальневосточном регионе – Дерибас, в Белоруссии – Леплевский. В тридцатые годы эти люди были широко известны. Они сидели в президиумах торжественных собраний, о них с восторгом писала пресса, они получали государственные награды и высокие звания комиссаров НКВД, приравниваемые к званиям генералов; многие из них вошли в состав Верховного Совета СССР и региональных Советов депутатов трудящихся.

Именно они осуществляли вплоть до конца 1938 года ту репрессивную политику, которую сегодня называют «террором». Но при чем здесь Сталин? Именно после того как Сталину станет известно о тех злоупотреблениях, которые совершались в недрах НКВД, эти профессионалы сами попадут на скамью подсудимых. И это объяснялось тем, что в ходе репрессий действительно были допущены нарушения социалистической законности.

«Дети оттепели» объясняли события 1937 года «культом личности» вождя, приведшим к «тяжким злоупотреблениям» властью. «Дети перестройки» и потомки репрессированных стали объяснять все случившееся «уникальным сосредоточением злобности и мстительности». Создав, по словам В. Кожинова, «в сущности, комический миф о злодее Сталине, который-де единолично осуществил 1937 год (вернее 1936—1938-й), когда были репрессированы 60–70 процентов людей, находившихся у власти – с самого верха и донизу…». Кожинов пишет: «Кажется, совсем не трудно понять, что «замена» более полумиллиона (!) руководителей никак не могла быть проявлением личной воли одного – пусть и всесильного – человека, и причины переворота неизмеримо масштабнее и глубже пресловутого «культа личности». Добавим, – и уж тем более мифа о «мстительном злодее».

Сегодня определенные слои общества выдвинули новое утверждение: будто бы государство Сталина, как и «режим» Гитлера было «тоталитарным»! Так ли это? Известно, что любая власть, в любом государстве – будь оно «демократическим» или тоталитарным, держится на поддержке определенных слоев населения. И, если допустить, что Сталин был диктатором, то на какие силы он опирался? Какие мотивы и интересы заставляли людей не только поддерживать его, а даже, как говорят «демократы», – осуществить «террор» в отношении значительной группы населения?

В последнее время пропаганда утверждает, что во всех «перегибах» в советской истории, начиная с 1917 года, виноваты какие-то абстрактные «большевики». В то же время Троцкий, в свою очередь, доказывал, будто бы «сталинская бюрократия» предала революцию. И осуществляя «Термидор», уничтожает настоящих «большевиков-ленинцев». Хрущев, тоже с пеной у рта, убеждал, что «жертвами деспотизма Сталина оказались многие честные, преданные делу коммунизма, выдающиеся деятели партии и рядовые работники партии». То есть иначе – те же «большевики», которые уничтожали «большевиков» Троцкого.

В чем же истина? Но самое главное, – когда тех и других пламенных «большевиков» расстреляли или посадили в лагеря, то в стране прекратились репрессии. И народ, ведомый волей Сталина, – сражаясь практически в одиночку, победил агрессора в тяжелейшей в истории человечества войне. Между тем «большевики», просидевшие войну в лагерях, вернувшись на волю, стали очернять Генералиссимуса Великой Победы, а их потомки вообще развалили государство, созданное «большевиками».

Однако если всех настоящих «большевиков» или расстреляли, или посадили в лагеря, то почему Гитлер начал войну против СССР? Против каких «большевиков» глава нацистского рейха стал воевать в 1941 году? Причем, осуществляя агрессию, Германия не стала объявлять войну. Вместо этого, через два часа после вторжения, Геббельс зачитал по радио меморандум Гитлера, в котором указывалось:

«Немцы! Национал-социалисты! После тяжких трудов, сопровождаемых многомесячным молчанием, пришел час, когда я могу говорить свободно.

Когда 3 сентября 1939 года Англия объявила войну германскому рейху, она сделала очередную попытку пресечь в зародыше объединение и возрождение Европы (курсивы мои. – К.Р.)… Избавление нашего народа от бедствий, нищеты и позорного забвения носило все признаки национального Ренессанса. Это никоим образом не угрожало Англии.

Тем не менее снова стала проводиться политика изоляции Германии… Возник внешний и внутренний, столь знакомый нам заговор между евреями и демократами, большевиками и реакционерами, с единственной целью – уничтожение нового народного немецкого государства и вторичное низвержение империи в бессилие и нищету. <…>

Национал-социалисты! Никогда германский народ не испытывал враждебных чувств к народам России. Однако более десяти лет еврейско-большевистские правители из Москвы поджигают не только Германию, но и всю Европу.

Еврейско-большевистские правители в Москве неуклонно пытаются распространить свое влияние на нас и другие европейские народы не только с помощью идеологии, но прежде всего – силой оружия. Последствиями деятельности этого режима были лишь хаос, нищета и голод во всех странах» (курсивы мои. – К.Р.)

Конечно, заявление, что «хаос, нищета и голод во всех странах», завоеванных Гитлером, стали следствием «деятельности режима Москвы», выглядит как верх идиотизма. Но не будем придираться к нюансам германской логики. Обратим внимание на другое.

Чем отличается аргументация и логика Гитлера от риторики Черчилля начала «холодной войны»? Есть ли существенная разница между его «претензиями» к СССР и той палитрой злобной идеологической пропаганды, которую использовали западные «демократы» в идеологической борьбе против Советского Союза уже после смерти вождя? Но вспомним и то, что писали и говорили в России в период горбачевской «перестройки» и ельцинской смуты сторонники «правого» дела – вся антисталинская камарилья: от детей оттепели – до борцов за слезу «отдельного ребенка». То есть получается, что и Гитлер, и «демократы» Запада обвиняли СССР в одних и тех же «грехах» – в желании «покорить» Европу!

Почему они так спелись? Однако даже негодяй Гитлер не обвинил в таких устремлениях непосредственно советского вождя. Известно, что накануне войны Советское правительство предъявило Германии вербальную ноту об «участившихся нарушениях воздушного пространства СССР. Только с 19 апреля по 19 июня было зафиксировано 18 нарушений границы». Поэтому авторы меморандума Гитлера, не утруждая себя подбором аргументов, подобно антисталинистам, клевещущим на Сталина, в объяснении причин нападения на СССР переложили всю вину на СССР:

«Сегодня что-то вроде 160 русских дивизий находится на наших границах. В течение нескольких последних недель происходили постоянные нарушения границы, не только нашей, а от дальнего севера до Румынии. Русские летчики, будто беспечные спортсмены, разглядывают наше приграничье, может быть, для того, чтобы доказать нам, что они уже чувствуют себя хозяевами этих земель. <…> Настал час, когда мы должны предпринять меры против этого заговора, составленного еврейскими англосаксонскими поджигателями войны и, в равной доле, еврейскими правителями большевистского центра в Москве. <…>

Соединения на Восточном фронте наступают от Восточной Пруссии до Карпат. Германские и румынские солдаты от берегов Прута через низины Дуная движутся к Черному морю. Задача этого фронта – не оборона отдельных стран, а защита Европы и, следовательно, спасение всех. Я решил сегодня передать судьбу и будущее Германской империи и нашего народа в руки наших солдат.

Да поможет нам Бог в нашей борьбе!»

Итак, заручившись помощью самого Бога, Гитлер пошел на СССР во имя спасения Европы! Однако по ходу войны Бог, видимо, все же перешел на сторону Сталина, а Гитлер «подавился» ампулой с цианистым калием в подвале Имперской Канцелярии. И все-таки не Бог принес Победу советскому народу в Великой войне. Ее обеспечила предусмотрительность и воля вождя.

Он осознавал неизбежность войны и готовился к ней. Но для этого, прежде всего, нужно было обеспечить в стране порядок и дисциплину на всех уровнях общественной и хозяйственной жизни: в управлении и в экономике, в промышленности и на транспорте, в государственном и партийном аппарате. Но приучить к дисциплине и выполнению установленных правил только уговорами было невозможно. Поэтому еще до февральско-мартовского Пленума в стране началось наведение порядка. Уже 13 ноября 1936 года НКВД и Прокурор СССР издали приказ «Об усилении борьбы с крушениями на железнодорожном транспорте». 29 ноября появилось еще одно распоряжение Вышинского: проверить законченные дела прошлых лет о пожарах, авариях, выпуске недоброкачественной продукции и т. п. «с целью выявления контрреволюционной вредительской подоплеки этих дел и привлечения виновных к более строгой ответственности».

То есть перед органами правопорядка, юстиции и прокуратуры правительство ставило задачу – пресечения любых нарушений, приносящих как преднамеренный, так и неумышленный вред государству. Все эти проблемы были достаточно весомы, чтобы не только поставить их на повестку дня, но придать особую жесткость наказания, по отношению к виновным в совершении преступлений. Одновременно ужесточалась и карательная практика в отношении лиц, представлявших потенциальную социальную опасность.

Согласно постановлению СНК от 17.12.1936 г., 9 января 1937 года вышла директива НКВД о выселении контрреволюционных элементов из Азербайджана в Иран и отдаленные районы СССР. Выселению «из Баку и пограничных районов АзССР в Иран подлежали 2500 иранских подданных (исключенных из партии, не занимающихся общественно полезным трудом, имеющих судимость по уголовным и политическим преступлениям, быв. перебежчиков), а также 700 семей «к.-р. элемента» (кулаки, беки, муллы, ранее осужденные и вернувшиеся домой)». Очередной мерой по усилению государственной безопасности стал циркуляр Наркомюста и Прокурора СССР от 8 января 1937 года. В нем военным трибуналам предписывалось: рассматривать дела, «по которым может быть разглашена военная, дипломатическая или государственная тайна». В эту категорию попадали расследования по обвинению в измене родине, шпионаже, диверсии и терроре.

Можно ли в этих понятных и для безопасности государства необходимых мерах усмотреть какую-то чрезмерную строгость? Или взбалмошную неоправданность? Нет, Сталин не принадлежал к людям, ведущим «сумасбродную игру»; подобно твердолобому волюнтаристу Хрущеву, не к идеалисту Горбачеву или авантюристу Ельцину. Политикам, принесшим вред государству и его народу. Человек трезвого ума, вождь тщательно взвешивал все обстоятельства. По его темпераменту, по жизненной выучке ему была присуща постепенность действия с постоянным наращиванием преимуществ. Поэтому он не допускал легкомысленных просчетов и ошибок, которые могли бы нанести вред государству, а предпринимаемые им меры всегда приносили желаемые результаты.

Не было ничего необычного и в том, что 27 января Политбюро утвердило проект Постановления ЦИК СССР о присвоении звания Генерального комиссара государственной безопасности Н. Ежову и переводе в запас Генриха Ягоды. Долгое время историки утверждали, что уже с приходом на пост наркома Ежова в ноябре 1936 года «люди из ближайшего окружения Ягоды попали в опалу».

Однако это не касалось верхушки наркомата. Наоборот, основные соратники Ягоды, по существу, получили повышение по службе, возглавив Управления НКВД в разных регионах страны. Так, в конце ноября 1936 года Марк Гай стал начальником Управления Восточно-Сибирского края, а Молчанов наркомом внутренних дел Белоруссии и начальником Особого отдела Белорусского военного округа. Для Агранова-Соренсона, Паукера, Чертока, Шанина и Островского вообще ничего не изменилось, они остались на прежних постах, а 1-й заместитель Ягоды Яков Агранов стал еще и начальником Главного управления государственной безопасности. И если у Ежова были какие-то подозрения, то он ничем их не проявил.

Как уже говорилось, на февральско-мартовском Пленуме Ежов сообщил об аресте 107 человек, работавших в органах госбезопасности, но это был не весь «улов» нового наркома. В целом в списке «лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного суда СССР», переданном им 27 февраля членам Политбюро, значилось 479 фамилий. Однако в их число не входили сотрудники высокого ранга. И только после пленума, 7 марта 1937 года в Белоруссии был арестован нарком внутренних дел республики Г. Молчанов, ранее являвшийся начальником Секретно-политического отдела НКВД.

Еще одним значимым событием стало то, что уже 11 февраля 1937 года в Харькове арестовали бывшего секретаря ЦИК Авеля Енукидзе, находившегося на должности начальника областного отдела УШОСДОР НКВД Украины. Уже на первом допросе он признался в организации заговора против Сталина, но и это признание не стало первопричиной, определившей последующие события. После выступления на Пленуме Ежов продолжил разработку следственных дел в отношении противников Советской власти. В изданной им директиве НКВД от 11 марта сообщалось «о вскрытии диверсионных групп в нефтяной промышленности». Нарком не стал откладывать в долгий ящик и меры по наведению порядка в местах заключения. В его приказе от 15 марта было предписано введение в политизоляторах и тюрьмах особого назначения, в которых содержались лица, арестованные за контрреволюционные преступления, режима, ужесточающего содержание заключенных.

Но более значимым в хронологии дальнейших событий стало то, что в числе сотрудников Наркомата внутренних дел 3 марта оказался под арестом некий А. Лурье. Он попал в Особый отдел ЧК еще в начале 20-х годов. Правда, вскоре за мошенничество его отстранили от должности. Однако он остался в системе НКВД и занял место директора спортобщества «Динамо». Выезжая в этом качестве за границу, через директора германской фирмы «Борзинг» Ульриха он совершал коммерческие сделки с бриллиантами. По-видимому, это было связано с приобретением иностранной валюты для оперативной работы, но предприимчивый «специалист» занимался и иной деятельностью и на этой почве попал в поле зрения нового наркома.

На допросах Лурье сознался в работе на германскую разведку, и в связи с его показаниями 22 марта был арестован заместитель начальника Оперативного отдела Волович, следовавший в личном вагоне поезда из Москвы в Сочи. Уже весной 1937 года началась чистка и в армии. На основании информации начальника Политуправления РККА Гамарника 29 марта Политбюро постановило: «Предложить Наркомату обороны уволить из рядов РККА всех лиц командно-начальствующего состава, исключенных из ВКП(б) по политическим мотивам».

В этот же день произошло сразу несколько значимых событий. 29 марта состоялся арест и бывшего наркома НКВД Ягоды, а в Киеве «взяли» начальника УШОСДОР НКВД УССР – старшего майора ГБ Иосифа Марковича Островского. Знаменательно то, что узнав днем по телефону об аресте Ягоды, начальник управления УНКВД по Горьковской области Погребинский вышел в туалет, где застрелился. На следующий день арестовали бывшего секретаря коллегии наркомата П. Буланова.

Конечно, можно допустить, что арест Ягоды и людей из его окружения был неким «происком» Ежова. Но паническое самоубийство Погребинского, являвшегося не только начальником Управления НКВД, но также и руководителем лагерей в Горьковской области, не может быть отнесено в ранг «интриг». Начав чистку ведомства государственной безопасности, Ежов закономерно обратил внимание на Ягоду. В секретном циркуляре от 31 марта, адресованном всем членам ЦК и подписанном Сталиным, сообщалось: «Ввиду обнаружения антигосударственной деятельности и уголовных преступлений наркома связи Ягода, совершенных в бытность его наркомом внутренних дел…», Политбюро «оказалось вынужденным дать распоряжение о немедленном аресте Ягода». И «просит санкционировать исключение Ягода из партии и ЦК и его арест».

Судя по тексту сообщения, этот арест не был запрограммирован. Все произошло спонтанно. Арестом руководил заместитель Ежова Фриновский. Обыск «в квартире бывшего наркома, кладовых по Милютинскому переулку, в Кремле, на даче в Озерках, в кладовой и кабинете Наркомсвязи СССР» длился с 28 марта по 5 апреля. Его проводила группа в составе: комбрига Ульмера, капитанов ГБ Бриля и Деноткина, старших лейтенантов ГБ Березовского и Петрова.

Среди 130 «вещей», внесенных в опись, было: «денег советских 22 997 руб. 59 коп.; вин разных 1229 бут. большинство из них заграничные и изготовления 1897, 1900 и 1902 годов; коллекция порнографических снимков 3904 шт.; порнографических фильмов 11 шт.; костюмов различных заграничных 22 шт.; брюк разных 29 пар; пальто мужск. разных, большинство заграничных 21 шт.; различных заграничных предметов (печи, ледники, пылесосы, лампы) 71; посуда антикварная разная 1008 предметов; к. р. троцкистская, фашистская литература 524; чемоданов заграничных и сундуков 24; резиновый половой член 1».

Начальника Управления НКВД Восточно-Сибирского края комиссара ГБ 2-го ранга Гая Марка Исаевича (Штоклянд Марк Исаакович), который с июня 1934 по ноябрь 1936 г. был руководителем Особого отдела ГУГБ, взяли 1 апреля. О том, какая линия разрабатывалась в это время в чекистском ведомстве в связи с прошедшими арестами, свидетельствует директива, которую 2 марта Ежов разослал управлениям ГУГБ. Она была озаглавлена тезисом: «Об усилении борьбы с агентами германской разведки».

В ней указывалось на возрастающую активность германских разведорганов. Об организации ими в СССР актов террора и диверсий, а также «массовой работы в среде немецкого населения» с целью создания «повстанческой базы». А очередным циркуляром от 3 апреля нарком уведомлял руководство ГУГБ «о вскрытых антисоветских организациях троцкистов и правых в военно-химической промышленности».

Однако одновременно получила развитие еще одна линия, в конечном итоге приведшая к раскрытию истоков заговора военных. В этот же день (3 апреля) был арестован Н.Г. Егоров – начальник размещавшейся в Кремле школы им. ВЦИК – «кремлевский караул», осуществлявший охрану членов правительства. Чтобы понять общую логику арестов, следует пояснить, что Марк Гай, до удаления его Ежовым из Москвы, осуществлял контроль в армии со стороны органов госбезопасности. Причем в первой половине 30-х годов Егоров подчинялся коменданту Кремля Петерсону, который, в свою очередь, был связан по должностным обязанностям с секретарем ВЦИК Енукидзе. В разное время охраной руководителей государства руководили Шанин и Паукер. Но 11-го числа под арестом оказался и бывший заместитель Ягоды Г.Е. Прокофьев.

Первые допросы Ягоды в качестве обвиняемого состоялись 2 апреля. Их провели: начальник отделения 4-го секретно-политического отдела ГУГБ капитан ГБ Коган и оперуполномоченный 4 отдела ГУГБ лейтенант Ларнер. Следствие началось с выяснения характера взаимоотношений бывшего наркома с его подчиненными Лурье, Воловичем и другими сотрудниками из «чекистского» аппарата. В числе первых вопросов, которые интересовали Когана, были контакты подчиненных Ягоды с германскими фирмами «Борзинг» и «Леапж», представители которых ранее «разрабатывались» ИНО, как германские шпионы.

В середине апреля 1937 года Ежов произвел важные рокировки в аппарате НКВД. Являвшийся заместителем наркома с 16 октября 1936 г., Михаил Фриновский 15 апреля был повышен в должности до 1-го заместителя. Одновременно его назначили начальником 1-го Главного управления госбезопасности. Занимавшего эти посты с 29 декабря 1936 г. Янкеля Агранова перевели начальником 4-го секретно-политического отдела и понизили до заместителя наркома. Спустя месяц, 17 мая Ежов направит его начальником управления НКВД по Саратовской области; однако арестуют Агранова только 20 июля 1937 года. Напомним, что Я. Агранов начинал работу в ЧК еще в начале 20-х годов. Именно он вел дело Николая Гумилева, а в 1934 году приказал арестовать Клюева и Мандельштама. Он вел «Шахтинское дело», «Дело Промпартии», дело об убийстве Кирова, «Кремлевское дело» и другие расследования, закончившиеся громкими процессами.

В тот же день 15-го заместителем наркома, и заместителем начальника ГУГБ и одновременно начальником 1-го отдела (охрана) стал комиссар госбезопасности 3-го ранга Владимир Курский. 14 июня, когда будет арестован Лев Миронов (Каган), оставаясь заместителем наркома, Курский возглавит 3-й Контрразведывательный отдел. Но не надолго, 8 июня 1937 года он застрелится в Москве.

Между тем через день после назначения Курского руководителем охраны правительства, 17-го числа был арестован занимавший этот пост с 25 декабря 1936 года комиссар ГБ 2-го ранга К. Паукер. Карл Паукер родился во Львове, находившемся тогда на территории Австро-Венгрии. Он получил домашнее образование и работал в парикмахерской отца, затем служил в Австро-Венгерской армии, где дослужился до фельдфебеля. Во время Первой мировой войны Паукер попал в русский плен, а 1920 году стал уполномоченным ИНО Управления Особого отдела ВЧК. Позже работал начальником оперативного отдела ГПУ-ОГПУ, а с приходом в НКВД Ежова, в ноябре 1936 г. он возглавил 1-е отделение ГУГБ, занимавшееся охраной членов Политбюро и правительства.

Нет, Ежов не плел паутину, вылавливая «невинные» жертвы. Фактически он шел уже по проложенному следу, возвращая действие к тому моменту, на котором в начале 1935 года Сталиным было прервано дело «Клубок». Но пока в кабинетах лубянских следователей шли «застольные беседы» офицеров ГБ со своими бывшими коллегами, вождь занимался вопросами совершенно иного характера.

23 апреля Политбюро приняло постановление о выведении из подчинения ряда крайкомов (Северо-Кавказского, Сталинградского, Саратовского, Свердловского, Ленинградского и Восточно-Сибирского) парторганизаций автономных республик – Дагестанской, Кабардино-Балкарской, Калмыцкой, Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской, Немцев Поволжья и др. С 1 июня они подчинялись напрямую ЦК ВКП(б). Казахстанский крайком и Киргизский обком преобразовывались в ЦК КП(б) Казахстана и Киргизии, а вместо Закавказского крайкома создавались ЦК компартий Азербайджана, Армении и Грузии. Таким образом, число национальных компартий увеличивалось с пяти до 16. Фактически этим решением расширялась самостоятельность национальных союзных и автономных республик.

Еще одна реформа системы управления напрямую касалась усиления подготовки страны к возможной войне. 25 апреля решением Политбюро был упразднен «Совет труда и обороны при СНК». Взамен образовывался Комитет обороны под председательством председателя СНК Молотова. В его состав вошел Сталин и наркомы: путей сообщения Каганович, обороны Ворошилов, оборонной промышленности Рухимович, тяжелой промышленности Межлаук и заместитель председателя СНК Чубарь. Кандидатами стали начальник политуправления РККА Гамарник, секретарь ЦК Жданов, наркомы внутренних дел Ежов и пищевой промышленности Микоян.

В это же время Сталин объявил о либерализации гражданских прав. 27 апреля Политбюро утвердило постановление «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан СССР по мотивам социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности». На следующий день советские газеты опубликовали его как законодательный акт ЦИК СССР. Одновременно 28-го числа было принято постановление Политбюро и СНК СССР «О работе угольной промышленности Донбасса», направленное на искоренение недостатков, на упорядочение зарплаты, улучшение условий труда и экономического состояния отрасли. Один из пунктов постановления гласил:

«Осудить применяемую некоторыми партийными и в особенности профсоюзными организациями практику огульного обвинения хозяйственников, инженеров и техников, а также практику огульных взысканий и отдачи под суд, применяемую и извращающую действительную борьбу с недостатками в хозорганах. Обязать Донецкий обком КП(б) Украины и Азово-Черноморский крайком… исправить допущенные в этом отношении ошибки. И разъяснить всем партийным организациям Донбасса, что их прямой обязанностью, наряду с выкорчевыванием вредительских элементов, являются всемерные поддержка и помощь добросовестно работающим инженерам, техникам и хозяйственникам».

Продолжением этой линии стало то, что 5 мая в очередном постановлении Политбюро Прокурору Союза ССР Вышинскому предписывалось: «Пересмотреть судебные приговоры и снять судимость с инженеров и техников угольной промышленности Донбасса, осужденных по производственным делам без достаточных оснований, или на протяжении последующей работы показавших себя добросовестными и преданными делу работниками».

Существо и характер этой меры были раскрыты в опубликованном 15 мая «Правдой» интервью Вышинского «Что делает прокуратура в связи с решениями СНК и ЦК ВКП(б) о Донбассе». В нем прокурор говорил: «Некоторые хозяйственники в порядке самостраховки увольняют с работы лиц, виновность которых не доказана, но даже не расследована». Он указывал, что в ряде случаев из-за неудовлетворительного расследования хозяйственников и специалистов «осуждали без достаточных оснований».

Поэтому Вышинский извещал, что «прокуратура потребовала из Донбасса все дела лиц, осужденных по производственным преступлениям» с 1934 по 1937 гг. для сплошной проверки». И одновременно сообщал, что при обнаружении отсутствия оснований для осуждения, а также в отношении лиц, которые «показали себя честными и добросовестными работниками, будет возбужден вопрос о снятии судимости».

Но если публиковавшиеся в печати сообщения Центрального Комитета и Прокуратуры свидетельствовали о либерализации общественных отношений, то в кабинетах Лубянки следователи заполняли листки протоколов информацией иного рода. Еще до оглашения этих важных решений, 26 апреля Ежов направил Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу обобщенный «Протокол допроса № 3» бывшего наркома НКВД Г. Ягоды. В пояснительной записке Ежов писал: «показания получены в результате продолжительных допросов, предъявления целого ряда уликовых данных и очных ставок с другими арестованными».

В документе указывалось, что на состоявшихся допросах Ягода подтвердил свое сотрудничество с Бухариным, Рыковым, Томским и Углановым уже с 1928 года. Одновременно он показал, что в 1931 г., по предложению правых, назначил «начальником Секретного политического отдела Молчанова», ставшего ему «лично преданным человеком». Он признал и то, что имел возможность предотвратить убийство Кирова, но отрицал свое соучастие в преступлении, как и связь с германскими секретными службами.

Наряду с этим Ягода показал, что в 1932–1933 гг. сам приступил «к организации параллельного заговора в аппарате ОГПУ-НКВД – против Советской власти». Среди своих сообщников он назвал: заместителя наркома Прокофьева и секретаря НКВД Буланова; начальника Оперативного отдела Паукера и его заместителя Воловича; начальников: Особого отдела Гая, транспортного – Шанина и административно-хозяйственного управления Островского.

В числе «лично преданных» ему людей допрашиваемый назвал: начальника инженерно-строительного отдела Лурье, помощника секретаря НКВД Иванова, сотрудника оперотдела Винницкого, начальника ЭКО Самуила Чертока и начальника УНКВД в Горьковском крае Погребинского. В числе других заговорщиков Ягода выделил Воловича, бывшего ранее резидентом ИНО во Франции и там «завербованного германской разведкой». Бывший нарком показал, что, переведя Воловича заместителем к Паукеру, использовал его для «возможности подслушивания правительственных переговоров по телефону».

Обратим внимание и на то, что многие десятилетия эти показания Ягоды не подлежали оглашению. И рассуждая о событиях тех лет, историки и публицисты даже не упоминали о заговоре, имевшем целью свержение Сталина и его окружения. Причем, упражняясь в сочинении инсинуаций о «безвинных жертвах» 1937 года, они не просто беспардонно и нагло обманывали своих сограждан, а тоталитарно извращали всю логику исторических событий. Между тем в протоколе допроса Ягоды зафиксированы интереснейшие признания.

Отвечая на вопрос следователя: как вы мыслили осуществление заговора? – допрашиваемый пояснил: «В отношении Кремлевского гарнизона, я приказал Паукеру отобрать 20–30 человек из особо преданных ему и мне людей из Оперотдела, тренировать их в ловкости и в силе, не вводя в курс дела, держать про запас. <…> Я имел в виду использовать их… непосредственно для ареста членов правительства. Паукер докладывал мне, что людей таких он частично отобрал и с ними работает».

О том, что это признание не было самооговором, свидетельствуют воспоминания очевидцев событий того времени. Так, еще до публикации цитируемых протоколов работник охраны Сталина Алексей Рыбин вспоминал: «Бывший курсант школы ОГПУ И. Орлов мне сообщил: «В начале тридцать шестого года [Ягоды] его заместитель Агранов, начальник правительственной охраны комиссар Паукер, его заместитель Волович и капитан Гинцель сформировали особую роту боевиков. В нее вошли и мои однокурсники Середа, Юрчик. Это были боевики двухметрового роста, ловкие, сильные. Богатырского телосложения. Нас учили самбо, штыковому ближнему бою, преодолению препятствий.

Нас хорошо вооружили и обмундировали. Обычно мы маршировали на площади Дзержинского, а Ягода наблюдал за нами из окна своего кабинета. Наконец, нам разрешили провести смотр во дворе ОГПУ. Ягода и его единомышленники решили, что мы – те самые парни, которые способны ради их замыслов на любой разбой. Нас готовили для захвата Кремля и ареста товарища Сталина. Но заговор провалился».

На допросах Ягода подробно рассказывал и о планах «прихода к власти зиновьевцев, троцкистов и правых». Вторым вариантом он назвал поражение СССР в войне с Германией и Японией. При этом он так пояснял свои личные цели: «Поражение неизменно влекло бы за собой и перемену правительства… Желая себя застраховать и играть определенную роль в будущем правительстве, я имел в виду наладить контакт с германскими правительственными кругами».

В процессе дачи показаний Ягода отметил, что такой «контакт» он рассчитывал установить через Воловича. Но при этом он указал: «Лично с немцами я связаться не успел, так как в сентябре был отстранен от работы… Уход из НКВД явился для меня и моих сообщников неожиданностью. Появилась реальная опасность раскрытия моих преступлений…»[75]. И хотя в протоколе не была названа фамилия Рудольфа Петерсона, бывший комендант Кремля, занимавший в это время должность заместителя командующего Киевским военным округом по тылу, 27 апреля был арестован в Киеве.

На допросе 26 апреля в числе завербованных им людей Ягода назвал начальника 3-го управления и заместителя начальника Дмитровского лагеря НКВД с 14 июня 1935 года, комиссара ГБ 3-го ранга С.В. Пузицкого. Однако через два дня, 28 апреля, был арестован не Пузицкий, а начальник Дмитрлага Семен Фирин. В связи с этим фактом обратим внимание и на то обстоятельство, что с апреля начались аресты руководителей подразделений наркомата, входящих в систему Главного управления лагерей. Еще накануне ареста Фирина, 22 апреля, когда работы на канале близились к завершению, стройку посетили Сталин, Ворошилов и Молотов. Они осмотрели Икшинский узел, шлюзы, 3-ю и 4-ю насосные станции. Это была уже третья поездка вождя на строительство канала, и в отличие от двух первых посещений вместо Ягоды руководство объекта теперь представлял Ежов.

На январь 1937 года в Дмитрлаге числилось 146 920 человек. Фактически это было своеобразное закрытое поселение, в котором содержалась целая «рабочая» армия, имевшая своих военачальников и «политруков». Можно ли исключить вероятность того, что эта трудовая армия «перековки», находившаяся в нескольких километрах от столицы, вдруг подняла восстание и совершила марш на Москву? Что тогда ожидало бы «дорогую столицу»?

Следует полагать, что Ежов не исключал возможности такого разворота событий, и было бы преступной неосмотрительностью, если бы он не понимал опасности возникновения такой ситуации. После ареста начальника Дмитрлага последовали и другие аресты как среди руководства строительства, так и среди заключенных. По делу Фирина было привлечено 218 человек, но если остальным арестованным инкриминировалось участие в контрреволюционной террористической организации, то начальнику Дмитрлага предъявили обвинение в работе на иностранные разведки и сдаче сети резидентуры в ряде европейских стран. Поскольку дела расстрелянных «генералов ГУЛАГа» до сегодняшнего времени засекречены, то следует с полным основанием предполагать, что им были предъявлены и другие обвинения.

Пузицкого, названного Ягодой в числе сообщников, арестуют 9 мая, а 14 июля выйдет Постановление ЦИК и СНК СССР «О награждениях и льготах для строителей канала Москва – Волга». Но, хотя среди арестованных руководителей Дмитрлага было много евреев, проведенную операцию нельзя назвать антиеврейской акцией. Поскольку 29 апреля пост заместителя начальника лагеря займет тоже еврей – комиссар ГБ 2-го ранга Зиновий Кацнельсон; одновременно он станет и заместителем начальника ГУЛАГа. Правда, тоже не надолго. Его арестуют 17 июля, а 25 августа новым начальником назначат А. Успенского. В январе 1938 года его направят на Украину, где вместе с Хрущевым комиссар ГБ 3-го ранга Успенский развернет кипучую деятельность по чистке республики от врагов народа. Но об этом есть смысл поговорить в следующей книге.

Примечания

1

Мартиросян А. Сталин и достижения СССР. М., 2007. С. 34. (первоисточник: архив Особой канцелярии по кредитной части Министерства финансов Российской империи, Отд. II. С. 1. 1914–1917. Д. 2–5)

2

Шамбаров В. Вихри враждебные. «Красная звезда», 8 апреля 2009.

3

Сироткин В. Сталин. Как заставить людей работать. М., 2004. С. 67.

4

Эрлихман В. Потери народонаселения в XX веке. М., 2004. С. 132.

5

История Первой мировой войны 1914–1918 гг. М., 1975. Предвестники мировой войны (В.И. Виноградов).

6

Пикуль В. Нечистая сила. М., 1997. С. 481.

7

Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru Допрос Колчака. (Стенографический отчет) Л.: Гиз. 1925.

8

Лукьянов А.И. Переворот мнимый и настоящий. С. 37–38.

9

Архив русской революции. Т. 7. Берлин: Слово, 1922. С. 202–267.

10

Архив русской революции. Т. 7. С. 255–256.

11

Пече Я. Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь. Москва – Ленинград. 1929 г.

12

Туркул А. Дроздовцы в огне. Л. 1991. Репринтное воспроизв. с издания 1948. С. 37.

13

Литвин А. Красный и белый террор 1918–1922. М., 2004. С. 175.

14

Дроков С., Л. Ермакова И., Конина С. Верховный правитель России: документы и материалы следственного дела адмирала А.В. Колчака. М., 2003.

15

Колчаковщина. Сборник. Екатеринбург. 1927. С. 150.

16

Кавтарадзе А. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1922 гг. С. 117, 181, 196.

17

Мартиросян А. Сталин и достижения СССР. М. 2007. С.134.

18

ОДНИГА РХ, ф. 1, п. 1, д. 351, л. 125–126. (Текст, орфография и пунктуация в документах сохранены.)

19

ОДНИГА РХ, ф.1, оп.1, д.350, л.51,53.

20

Кожинов В. Россия. Век XX (1901–1939). М., 2002. С. 358.

21

Цит по: Семанов С. Сталин: уроки жизни и деятельности. М., 2002. С. 234.

22

Кожинов В. Россия. Век XX (1901–1939).

23

Там же. С. 360.

24

Кожинов В. Указ. соч. С. 361.

25

Ивницкий Н. Коллективизация и раскулачивание. М., 1996. С. 69.

26

ГАРФ, ф.9479, оп.1, д.89, л.205. Цит. по: Земсков В.Н. Судьба «кулацкой ссылки». 1994, № 1. С.118–120.

27

Ивницкий Н. Коллективизация и раскулачивание. М., 1996. С. 194, 242.

28

ГАРФ. Ф. 9479. Оп.1. Д.89. Л. 216.

29

Лобогрейка – простейшая жатвенная машина, применявшаяся для уборки основных зерновых культур (рожь, пшеница, овес, ячмень).

30

Пирiг Р. Голодомор 1932–1933 рокiв в Українi. Г61; НАН України. Iн-т iсторiї України. «Києво-Могилянська академiя». 2007. С. 1128.

31

Пирiг. Р. Голодомор 1932–1933 рокiв в Українi. С. 2007. С. 1128.

32

Бубеннов С. Термический способ борьбы с пыльной головней // Сб. ВИЗРа. 1933, вып. 5.

33

Борггардт А. Основы построения системы мероприятий по ликвидации головни. II серия: Фитопатология. 1932, вып. 1. С. 24.

34

Пройда П. Усилим борьбу с головней // Сборник ВИЗРа. 1933, вып. 5. С. 73–78.

35

Фалькенштейн Б. Мышевидные грызуны в СССР в 1932—33 гг. // Сборник ВИЗРа. 1933, вып. 7. С. 77–82.

36

Горелик С., Малкис А. Очерки теории и практики торговли в СССР. М., 1933.

37

«Правда» 25 февраля 1933 и Вiстi ВЦВК от 26 февраля 1933.

38

Сталин И.С. Сочинения. Т. 13. С. 29.

39

Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. С. 178–179.

40

Журнал «Коммунист», № 9, 1998 г.

41

Сталин И.В. Сочинения Т. 13. С. 105.

42

Принкипо – остров в Мраморном море, где находилась семья Троцкого до переезда в первой половине 1933 года во Францию.

43

Здесь и далее цитаты Троцкого по: Архив Л.Д. Троцкого. Т. 7. Редактор-составитель Фельштинский Ю. Yuri.Felshtinsky@verizon.net

44

Протокол допроса № 3 Ягоды от 26 апреля 1937 года; Сойма В. Запрещенный Сталин. М. 2005. С. 209.

45

Там же. С. 207

46

Фейхтвангер Л. Москва. 1937. Таллин, 1990. С. 62–64.

47

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936. М., 2001. С. 634–635, 638.

48

Окуджава М.С. в 1922 г. член ЦК Компартии Грузии. Арестован в 1936 году.

49

Турок Иосиф Дмитриевич перед арестом, в ноябре 1936 г. зам. начальника Свердловской железной дороги.

50

Сейерс М., Канн А. Тайная война против Советской России. М., 2008. С. 233.

51

Яковлев В.А. до ареста в 1936 г. начальник строительства электрометаллургического комбината.

52

Куликов Е.Ф. до ареста в 1936 г. управляющий кожевенным трестом в Свердловске.

53

Матвеев Д. И. до ареста в 1936 г. аспирант Энергетического института.

54

Сосновский Лев Семенович в 1927 г. исключен из партии, в 1928–1934 гг. находился в заключении. В 1935 г. вновь принят в партию, работал в редакции газеты «Известия».

55

А. П. Р. Ф. Оп. 76. Д. 20. Л. 129–133.

56

Слепков Александр образование получил в так называемом «Институте красной профессуры». В 1924—28 гг. работал в газете «Правда» и журнале «Большевик». В 1928 г. уволен и переведен зав. агитпропом Средне-Волжского крайкома. С 1930 г. «за правооппортунистические ошибки» дважды исключался и восстанавливался в партии. В последний, третий раз исключен в октябре 1932 г.

57

Газета «Завтра», № 29 (765), 16 июля 2008 г.

58

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). М. 1937. С. 54–65. Цит по: Лобанов М. Сталин: в воспоминаниях современников и документах. М., 2002. С. 227–229.

59

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра (23–30 января 1937 года). М. 1937. С. 54–65. Цит по: Лобанов М. Сталин: в воспоминаниях современников и документах. М., 2002. С. 227–229.

60

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра… С. 49–50. Стенограмма доклада наркома НКВД Н.И. Ежова на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года. 23 февраля. Вечернее заседание.

61

Стенограмма выступления Ежова. С. 65–66.

62

СПО – Секретно-политический отдел.

63

Г.А. Молчанов – с 1931 г. начальник СПО.

64

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 243. Л.201–202.

65

АП РФ. Ф.3. Оп. 58. Д. 243. Л. 204–206.

66

Hitler A. Mein Kampf. Münсhen, 1936. L. 742.

67

Цит. по: Кожинов В. Россия. Век XX (1901–1939). М., 2002. С. 297.

68

Кожинов В. Россия. Век XX (1901–1939). С. 296.

69

Цит. по изд: Реабилитация. Политические процессы 30–50 годов. М., 1991. С. 19, 23.

70

Членов Семен Борисович – главный юрисконсульт при Наркоме внешней торговли.

71

www.mir-kriminala.net.

72

www.mir-kriminala.net.

73

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 116. Л. 102–112. Опубл.: Историч. архив. 2005. № 5. С. 70–76.

74

Мартиросян А. Сталин и достижения СССР. М., 2007. С. 214–216.

75

ЦА ФСБ. ф. Н-13614. Т. 2. Л. 57–88.

Content

Константин Романенко
Почему ненавидят Сталина? Враги России против Вождя

От автора

Глава 1 Дело о СВЕРЖЕНИИ МОНАРХИИ

Глава 2 Дело о КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Глава 3 Дело о ГОЛОВОКРУЖЕНИИ ОТ УСПЕХОВ

Глава 4 Дело о «КУЛАЦКОЙ ССЫЛКЕ»

Глава 5 Дело об ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

Глава 6 Дело о ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ КОНСТИТУЦИИ

Глава 7 Дело о НЕИСТОВОМ ЛЕЙБЕ

Глава 8 Дело о ПРОЦЕССЕ ШЕСТНАДЦАТИ

Глава 9 Дело о ДЕБЮТЕ НАРКОМА НКВД

Глава 10 Дело о ПРИЗНАНИЯХ БУХАРИНА

Глава 11 Дело о «ПАРАЛЛЕЛЬНОМ ЦЕНТРЕ»

Глава 12 Дело БУХАРИНА – РЫКОВА

Глава 13 Дело об УРОКАХ ВРЕДИТЕЛЬСТВА

Глава 14 Дело о СЕКРЕТНОМ ДОКЛАДЕ ЕЖОВА

Глава 15 Дело об «ОШИБОЧНОМ ТЕЗИСЕ» СТАЛИНА

Глава 16 Дело о том, КТО КОВАЛ НАЦИСТСКИЙ МЕЧ ГЕРМАНИИ

Глава 17 ЗАГАДКА 1937 ГОДА

Глава 18 Дело об «АРХИПЕЛАГЕ ГУЛАГ»

Примечания