Луи де Берньер

Бескрылые птицы

По большому счету, эта книга — необходимая дань печальной памяти миллионов граждан разных национальностей, павших жертвой бесчисленных маршей смерти, вынужденного бегства, кампаний преследования, уничтожения и обмена населением в описываемые времена.

В личном плане книга посвящается памяти моего деда с материнской стороны Артура Кеннета Смителлса, служившего в батальоне «Нельсон» Королевского морского дивизиона и тяжело раненного в Галлиполи. Я шел по его следам, собирая некоторые материалы для этого романа.

Manet in pectus domesticum[1].

Она лизала и лизала вскрытую банку, не понимая, что пьет свою кровь.

Спирос Кирьязопулос

1. Пролог от гончара Искандера

Те, кто здесь остался, частенько задаются вопросом, отчего это Ибрагим съехал с ума. Знал только я, но помалкивал, потому что он просил уважить его горе или сжалиться над его виной — так он еще выразился. Теперь, когда Ибрагим спятил, а солнце давно высушило дождь, смывший кровь с камней, и почти не осталось тех, кто помнит красавицу Филотею, мне думается, предательства не будет, если все же рассказать правду. Не поверишь, что у нас пролилось столько крови, и теперь уже не важно, коли я расскажу о последнем несчастье, что обрушилось на Филотею, милую, тщеславную и красивую христианку.

Бывает, дотягиваешь до поры, когда уже кажешься себе призраком, забывшим вовремя помереть. Конечно, в молодости-то оно веселее. С возрастом душа вроде как сворачивается. Кто-то блуждает в грезах о прошлом, а иные вдруг понимают, что разучились жить на белом свете. Мысль о будущем не радует, а раздражает, словно мы уже всего навидались и мечтаем лишь о долгом сне, окаймляющем жизнь. И во мне живет такая усталость.

Вообще-то мы здесь люди серьезные. С христианами жилось веселее — уже потому, что у них почти каждый день праздновался какой-нибудь святой. Вроде бы пустяки, а веселье заражало. Наша-то вера делает нас степенными и задумчивыми, горделивыми и грустными, а у них особой строгости нету. Наверное, из-за вина. Для них оно драгоценно и свято, считается божьей кровью, что ли, а для нас эта радость навсегда испорчена запретом Пророка. Мир ему, но мне бы хотелось, чтоб он распорядился по-иному. Мы выпиваем, но выпившими себя не любим. Иногда мы пили с нашими христианами и подцепляли от них веселье, как зябкой ночью подцепляешь малярию. Но вот мы остались одни, и камни опустевшего города сочатся печалью.

В юности Ибрагим-рехнутый был весельчак. Говорят, он родился с ухмылкой на губах и с малолетства умел издавать непотребные звуки. Вернее, он здорово мекал, в точности изображая глупую козу в разный настроениях: удивленная коза, коза ищет козленка, недовольная коза, голодная коза, обалдевшая коза и коза в течке. Но самое знаменитое меканье — коза, которой нечего сказать. В нем великолепно передавались безмозглая дурь, тупость и безобидность. Если желаете послушать, ступайте мимо древних гробниц к известняковому карьеру. Там неподалеку Ибрагим-рехнутый, хоть и потерял рассудок, по-прежнему пасет на пустоши коз. Только остерегайтесь его громадного пса. Эта замечательная зверюга сама каждый вечер разводит коз по домам, Ибрагиму-рехнутому ни словечка говорить не нужно. Но кусачий пес по запаху сразу распознает чужого. Если Ибрагима там нет, идите на звук каваля[2]. Мелодия так печальна, что вы замрете и пригорюнитесь. Сам Ибрагим больше не мекает, а слушает коз, что бродят в кустарнике, и вы быстро распознаете меканье козы, которой нечего сказать.

Бывало, Ибрагим вдруг мекнет посреди разговора или на торжественном обряде, и в детстве отец частенько его за это драл. Однажды Ибрагим перебил даже имама, ходжу Абдулхамида, да пребудет он в раю, когда тот привычно пустился в бесконечные рассуждения о законе. Случилось это на площади, где старики сидят под платанами. Ибрагим — ему было лет восемь — подкрался и вдруг мекнул из-за дерева, когда все уважительно внимали ходже. Наступила ошеломленная тишина, а Ибрагим, захихикав, улепетнул. Мужчины переглянулись, и отец Ибрагима, покраснев от гнева и стыда, вскочил. Но Абдулхамид, добрый и от природы благородный человек, за свое достоинство не трясся и придержал Ибрагимова отца за рукав.

— Не бей мальчика, — сказал ходжа. — Я сам размекался, а теперь и другие поговорят.

Отца Ибрагима звали Али-кривонос.

Людей удивила терпимость имама к такой непочтительности, но прошел слух, будто он увидел в ней какой-то знак, и с тех пор озорство мальчика считали обычным закидоном жизни. Ибрагим тогда дружил с моим сыном Каратавуком и, уж поверьте, был абсолютно нормальным, просто Аллах создал его таким потешным. Пожалуй, вам и не надо идти к гробницам, коли желаете взглянуть, каков он сейчас. Просто дождитесь, пока он вернется с козами и огромный пес разведет их на ночь по домам. Ибрагим-рехнутый помнит кличку любой козы, но в остальном голова у него совсем прохудилась.

Говорят, для сумасшедшего каждый день — праздник, а еще болтают, что у безумия семьдесят ворот. Верно, многие сумасшедшие счастливы — судите по нашим городским идиотам, что сидят на заборах, скалятся и гадят под себя. Но я знаю, что ворота Ибрагима — это врата неизбывной печали, и в голове у него водопад горя. Наверное, в войне с греками многие помешались от ненависти; если честно, и я в их числе, но Ибрагим — единственный, чей разум ослаб от любви.

Ибрагим винит себя, и будь я братом или еще каким родичем Филотеи, вернулся бы из ссылки и убил его. Да вот в чем загвоздка: с ней бы вообще ничего не случилось, кабы не дела в большом мире. И мое мнение — виноват не один Ибрагим, а все, кто здесь жил, и кровожадные честолюбцы из чужих краев.

Нам тогда довелось узнать о куче стран, про которые мы слыхом не слыхивали. Обучение вышло быстрым, хотя многие и сейчас никак не разберутся. Мы узнали, что наших христиан иногда называют «греками», хотя мы-то частенько обзывали их «собаками» и «неверными», но без злости, с улыбкой. У них тоже для нас имелись свои прозвища. Желая обидеть, они называли нас «турками», хотя мы говорили про себя «оттоманы» или «османы». Потом оказалось, мы и вправду турки, чем стали гордиться, как новыми башмаками, которые сначала жмут, а потом разнашиваются и сидят превосходно. В общем, мы обнаружили, что действительно есть такая страна «Греция», которая желает тут хозяйничать, разделаться с нами и отобрать нашу землю. Прежде мы воевали с русскими, так что знали о них, но кто такие итальянцы? И всякие другие франки? Мы вдруг узнали, что есть народ по прозванью «немцы», а еще «французы», и есть такая Британия, которая правит половиной мира, о чем мы и не ведали, но никто не объяснил, зачем им понадобилось заявляться сюда и обрекать нас на тяготы, голод, кровопролитие и слезы, зачем они играли нами и превратили наш покой в муку.

Я виню этих франков, виню властителей и пашей, чьих имен, наверное, никогда не узнаю, виню церковников разных вер и всех, кто позволил своим солдатам быть волками, говоря им, что это нужно и доблестно. Я и сам был немного волком, и теперь сгораю со стыда из-за того, что ненароком сотворил со своим сыном Каратавуком. За долгие годы войн слишком многие научились разжигать в сердце своем ненависть, предавать соседей, насиловать женщин, воровать и лишать крова, призывать Бога, свершая дьявольское дело, распаляя себя злостью и творя непотребства даже над детьми. Многое чинилось просто в отместку за подобные зверства, но, знаете, будь земля завалена снегом, а вина — собольей шубой, я бы замерз, но ее не надел.

Однако виню я не только себя, власть имущих, земляков анатолийцев и свирепых греков. Еще виновата злая судьба. Ею обласканы единицы, а обижены многие, но в результате всех овец подвесят за ноги на крюк мясника, и всякое пшеничное зернышко, где бы ни выросло, окажется под жерновом.

Как все же странно: пожелай вы узнать о юной христианке, случайно погибшей в непримечательном местечке, придется мне вам еще поведать и о великих людях, о Мустафе Кемале[3], например, и о человечках вроде меня, да пересказать историю потрясений и войн. Похоже, у судьбы такое же природное упрямство, как у людей.

Интересно, а бывает, что Бог спит или отвлекся; бывает, что в нем есть упрямство? Кто объяснит, почему человек тонет в яме, появившейся в броде, где реку благополучно переходили веками, и не было никаких ям?

Скажу о себе: жестокость с безумием забываются, но я все мучаюсь тем, что искалечил любимого сына Каратавука. Всегда буду казниться его увечьем, ведь все случилось по моей дури, а он за восемь лет войны и царапины не получил! Странно еще, что я не свихнулся, как Ибрагим. Я беспрестанно думаю о сыне, о его честности, большой верности, прекрасном нраве, и горжусь, что он сумел найти достойный заработок, раз нельзя было пойти по моим стопам.

Многие считают, без христиан живется лучше, но я вот по ним грушу и скучаю по прежней жизни города. Без них как-то все однообразно, и мы уже не видим в других себя. К тому же они забрали икону Богородицы, и люди говорят, нам реже улыбается удача.

Я гончар, но еще знаменит своими поговорками. Знаете, пока с нами жили христиане, у меня сочинялись веселые присловья, а теперь только серьезные.

С тех вихревых времен мир снова и снова познает, что раны предков кровоточат у потомков. Не знаю, получит ли кто прощение, сгладится ли когда нанесенный урон. Однако хватит об этом. История начинается, и бьющий себя по щекам не должен вопить.

2. Гончар Искандер вспоминает рождение Филотеи

Имам посетил Филотею в день ее рождения, которое произошло в началу лета тысяча триста восемнадцатого года от перехода Пророка в Медину, что по христианскому календарю соответствует, если верно высчитываю, 1900 году.

Филотея была первой красавицей в городе, и за ее короткую жизнь это принесло ей больше неприятностей, чем радости. Порой мне приходило на ум, что Аллах одаривает невероятной красотой тех, кому желает несчастья.

По-моему, роды прошли обыкновенно. Ее матушка пила из чаши с гравировкой стихов Корана (для верности туда еще макали бумажку со стихами) и спала с крестом на животе по меньшей мере неделю. К тому же вовремя послали за Михримой-эфендим[4] — нашей повитухой; никто лучше нее не разбирался в искусстве родов. Баба, что называется, в возрасте, высокая и толстая, с усиками. И ее мать, и бабки служили повитухами спокон веку. Благодаря им мы все благополучно появились на свет.

Когда Михрима-эфендим шествовала по городу в сопровождении помощниц и двух слуг, тащивших родильное кресло, все уже знали — роды близки. Я сам родился в этом кресле, мои дети тоже, и, думаю, еще тысячу лет будут рождаться другие люди, коли Аллах того пожелает. Оно из хорошего ореха, с твердым сиденьем, отполированным ляжками многих женщин. Мужики отпускали сальные шутки — мол, чего только не повидало это сиденье. Подлокотники у кресла прочные, ведь женщина в родовых муках обретает мужскую силу и еще удивляет знанием непотребных словечек.

Филотея появилась на свет, когда южный ветер нес из Аравии похотливые мысли и бессонницу. Мне это запомнилось, потому что я сам не мог уснуть из-за жены и детей, ерзавших на полу и диванах, и еще из-за собак на улице, которые выли в унисон с воплями матери Филотеи. Завернувшись в накидку, я лег во дворе, но сон не шел, и, наглядевшись на звезды, я решил прогуляться по городу.

В такую ночь кажется, что повсюду затаилась тревога. Воздух пропитан злобой, точно некий дух восстал из геенны и тоже разгуливает по улицам. У нас многие умирают, не исполнив обязательств, и потом бесплодно блуждают, как тени.

Меня потянуло туда, откуда доносились крики роженицы, и по дороге я прошел мимо окна, за которым христианский учитель Леонид-эфенди что-то яростно писал при свете вонючего фитиля, плавающего плошке с оливковым маслом. Этот учитель, дурной человек, вечно баламутил. Мы все говорили на турецком, а знавшие грамоту писали греческими буквами. Но этот Леонид был из баламутов, заявлявших, что христиане должны говорить на греческом, а не на турецком. Он заставлял детей учить греческий — все равно что камни жевать, — и разжигал в них обиду россказнями о том, как мы, османы, забрали у греков землю, принадлежащую им по праву. Я слыхал, некогда этим краем владел народ, называвшийся ликийцы, но греки отняли у них земли. Что же этот учитель не говорит детям, что первоначально вся земля была краденая? Почему не скажет: «Давайте отыщем ликийцев и вернем им землю»? Этот учитель подобен типам, каких у нас было полно — брызгают водой на сковородку с кипящим жиром, чтобы и себя обжечь, и других. Напоминает мне притчу о ходже Насреддине, имевшем буйвола с огромными рогами. Ходже очень хотелось посидеть меж рогов, будто на троне, но он сдерживался. И вот однажды, когда зверюга почивала в траве, ходжа не устоял перед соблазном и велел жене помочь ему забраться на башку буйвола. Животное поднялось и швырнуло ходжу в воздух, тот рухнул на несчастную жену, и оба поранились. Насреддин сказал: «Иногда, жена, ради моих желаний приходится пострадать нам обоим».

Мало того, что баламут — учитель был тощий, родом из Смирны, а значит, чужак, носил очки, важничал, а женой так и не обзавелся.

Однако вернемся к Филотее. Так вышло, что я стоял в толпе зевак перед ее домом, когда вопли стихли и завершились роды. В голосе Михримы-эфендим слышались торжество и облегчение, когда она перерезала пуповину и басовито выкрикнула: «Аллах велик! Аллах велик! Аллах велик!» У нас была традиция новорожденную девочку сначала называть именем первой женщины, жившей с Адамом в раю. Михрима гаркнула: «Хавва», — и мы поняли — родилась девочка. «Полку огородниц прибыло», так у нас говаривали.

Могу поклясться — едва Михрима выкрикнула имя, вся ночь переменилась. Смолк собачий вой, из облаков проглянула луна, в воздухе запахло шафраном и ладаном, а на платане посреди площади, где днем сидят старики, запел дрозд. Я обрадовался, что новая жизнь начинается так славно, однако признаюсь, мелькнула мысль: все рождается, дабы умереть. Я размышлял, как долго проживет этот человек и как умрет, и тут из дома вышел отдышаться папаша Харитос. Я к нему подошел, потрепал по плечу и угостил цигаркой, которую вообще-то свернул для себя.

— Селям алейкум, — сказал я, протягивая трутницу.

— Мир и тебе, — ответил Харитос и как-то тревожно добавил: — В жизни не видел такого красивого младенца.

— Это не к добру.

— Женщины развешивают в доме Библии и Кораны, синие четки и зубчики чеснока, — криво улыбнулся Харитос. — Но, боюсь, беды не миновать. Назар деймесин.

— Храни нас Аллах от дурного глаза, — согласился я.

Потом муэдзин пропел приглашение к утренней молитве, все помолились, а по городу, подобно ряби от камня в пруду, пошли слухи. И скоро перед домом родителей Филотеи снова собралась толпа любопытных, желавших взглянуть на дитя, преподнести подарки, поздравить мать с благополучным разрешением и полюбоваться неслыханной красотой новорожденной. В нашем городе все интересовались чужими делами: женщины сплетничали у колодцев и в соседских кухнях, а мужчины занимались тем же в кофейнях.

Семья Филотеи была христианской, но мы тогда все перемешались и жили вполне в согласии, если не считать отдельных крикунов, которые накачивались ракы́[5] и запускали себе в брюхо дьявола. Ничего удивительного, что у дверей дома собрались самые разные люди с маленькими подарками: кофе, лукум, пряности и табак. Все надеялись хоть мельком увидеть дитя, которое становилось легендой, когда у него еще пленочка с глаз не отошла.

Судя по воплям матери, роды прошли не особенно легко, но роскошную кровать уже поставили в мужской половине дома, и улыбающаяся мамаша Поликсена, обложенная подушками, держала мизинец во рту младенца, чтобы пока не просил грудь.

Одевшись в лучшее платье, я принес золотую монету и ароматного чаю с бергамотом, который собственноручно натерла моя жена. Осмотрел дитя, как положено, угостился шербетом и продолжил обмен любезностями с папашей Харитосом, который просто с ног валился после ужасно беспокойной ночи.

— Да благословит Аллах материнское молоко, — сказал я, в который раз удивляясь, как может женщина пройти сквозь такой ад и потом еще радоваться.

— Мы хотим назвать девочку Филотеей, — сказал Харитос.

— Что это значит?

— Это греческое имя. Кажется, оно означает «любимая Богом» или «возлюбленная Бога». Что-то такое. Неважно, имя очень красивое, и я выбираю его в память о моей матери, ее тоже так звали.

— А ты спроси Леонида-эфенди. Учитель ведь такой знаток греческого. Он тебе и скажет, что означает имя.

— Нет, спрошу священника, — сказал Харитос. Он, как и я, не хотел вожжаться с согбенными книжными червями, которые полны самомнения, но притом и яблока сорвать не умеют. Харитос устало на меня взглянул и очень серьезно попросил: — Искандер-эфенди, окажи мне любезность. Привяжи лоскуток на красную сосну.

— И загадать желание?

— Да. Для ребенка… — Он кивнул на младенца. — Нехорошо ты сказал, будто красивое дитя — к худому. Надеюсь, сатана тебя не слышал и ничего не задумал. Хотя, сказать по правде, у меня самого плохие предчувствия. Пожалуйста, успокой мою душу — привяжи лоскуток к сосне и пожелай моему ребенку легкой жизни.

— Конечно, Харитос-эфенди. Я привяжу два лоскута и дважды загадаю желание. Только сначала мне нужно получше рассмотреть малышку.

Поликсена приподняла шаль, открывая дитя, и я сказал:

— И вправду, очень красивая.

Пришлось так сказать, хотя я считаю, что все эти разговоры о прелестных и некрасивых малышах и как они похожи на отца или тетку — дурацкие выдумки. Все новорожденные выглядят одинаково, и нынешнее дитя походило на младенца, больше ни на кого. У меня самого есть дети, но я не помню, чтобы при появлении на свет они выглядели как-то по-особенному. Младенцы и младенцы, только и всего.

Я постарался, чтобы мое восхищение красотой малышки, которая выглядела всего-навсего как младенец, прозвучало искренне, и тут пришел имам.

В то время наш имам был в самом расцвете. Лет сорока пяти, очень подвижный и энергичный, с длинной и хорошо расчесанной седеющей бородой, с зоркими черными птичьими глазами и горбатым арабским носом. У него сохранились почти все зубы, а на тонкогубом рте нижняя губа чуть оттопыривалась. Он два раза совершал хадж[6] и потому был дважды ходжа, учился в медресе в Стамбуле, где изучал традиции Сунны. Знал наизусть весь Коран, и потому был не просто ходжа, а хафиз. Больше того: словно всего этого мало, он добился посвящения в четырех, кажется, братствах суфистов[7] и стал тем, кто уж точно возвратится к Аллаху и с Ним сольется. В общем, ходжа был невероятно ученым и знал больше арабских и персидских слов, чем все арабы и персы вместе взятые. Иногда не поймешь, чего он говорит. Или толкнет речь минут на пять, перемежая ее всякими «несмотря на», «однако», «тем не менее» и «с другой стороны», и до последнего слова не догадаешься, к чему он клонит. Вот вам преимущества образования.

Никто не понимал, почему ходжа предпочел быть простым имамом, когда мог стать судьей, муллой или ученым. Говорили, он нахватался идей, которые не нравились закоснелым мудрецам старой школы, но я считаю, что он выбрал простую должность имама, чтобы побольше копаться в земле. Имам был заядлым огородником.

Звали ходжу Абдулхамид, и в его жизни были две большие радости: жена и лошадь, хотя неизвестно, кого он ценил больше. Что касается жены, имам любил историю о ходже Насреддине, которого спросили, когда наступит конец света. Ходжа ответил: «Конец света произойдет дважды. Сначала — когда умрет моя жена, а потом — когда скончаюсь я сам». Не могу сказать, что я знал жену имама — она родом из других мест. В те дни обычай запрещал справляться даже о здоровье жены и любых родственниц мужчины, и потому о них никто ничего не знал, если только мужчина сам не рассказывал. Теперь многое переменилось, но не все к лучшему. Нынче женщины не скрывают лицо под чаршафом, и мужчина, женатый на уродине, не может хвастаться ее красотой в кофейнях. Вот христианки всегда ходили с открытыми лицами, и у их мужей не было никакой возможности приврать, а многие христианские девушки так и не стали невестами.

Кобыла имама по кличке Нилёфер[8] была поразительно красивой серебристой масти, и он ее очень холил. Начищал латунное подперсье с выгравированными стихами Корана. Вплетал в гриву зеленые ленты с медными колокольчиками. У кочевников, направлявшихся в горы Бей, купил высокое роскошное седло. Имам купал и выскребал лошадь, смазывал душистыми маслами, чтобы отпугивать насекомых. Часто можно было видеть, как он одной рукой обнимает ее за шею, а другой поглаживает бархатистые ноздри и нашептывает в ухо ласковые слова. В результате кобыла вела себя капризно и взбалмошно, как черкесская наложница, но сердце замирало, когда имам в белом тюрбане, намотанном поверх фески, и развевающемся зеленом плаще скакал на ней легким галопом. Наездник он был достойный наших предков, пришедших с востока. Говорят, мужчина больше всего мужчина, когда он верхом на жене или на лошади.

И вот, стало быть, имам вдруг появился в доме, разулся, как все, в дверях и прошел в комнату в своей обычной решительной и горделивой манере.

— Селям алейкум, — приветствовал он всех, а мы тотчас хором ответили:

— Алейкум селям.

Естественно, имам пришел по той же причине, что и остальные: принес гостинец и захотел взглянуть на красивое дитя. Он поднял девочку и внимательно всмотрелся в ее лицо, будто читая в нем некое предсказание. Потом довольно вздохнул и произнес первые строки Корана. Я их узнал, потому что сам некогда учил, хоть и не знаю арабского. Потом имам положил Филотею на кровать, поднес ее ручку к губам и поцеловал. После мать обнаружила на правой ручке младенца малиновое пятнышко — как раз в том месте, утверждала она, куда губами приложился имам. Видите, даже христиане верили, что имам — святой. Действительно, он обладал поистине святым терпением, поскольку ничего не предпринимал против лишенных разумения и почтительности безмозглых грубиянов-христиан, которые в знак презрения швыряли в него лимонной кожурой и тотчас прятались, чтобы их не узнали. Имам мог добиться, чтобы их повесили, но наказывал по-другому — не обращал внимания. Мудрый человек, он знал: самая страшная кара — когда тебя не замечают.

Перед уходом имам сказал:

— Пусть это дитя принесет вам счастье.

Потом сел на серебристую кобылу и уехал. На седле трепетали зеленые ленты, а в поводьях позвякивали медные колокольчики.

— Интересно, что он разглядел? — спросил Харитос. Я пожал плечами. Возможно, имама посетила та же мысль, что и меня: все рождается, дабы умереть.

В комнату набилось полно народу; все густо дымили кальянами и ужасно шумели, чтобы отпугнуть злых духов. Я терпеть не могу дым и грохот, а потому прокричал Харитосу в ухо:

— Пожалуй, пойду! Дел много, надо еще глину замесить! Сделаю тебе в подарок кувшин для воды! — Припомнив, я добавил: — Но сначала привяжу два лоскутка к сосне.

В городе уже кипела жизнь, а я булыжными мостовыми, столь узкими, что еле-еле ослик пройдет, потащился на холм. Похоже, город наш заложили еще до изобретения телеги. Кто его знает, когда это произошло. И вот я проталкивался между женщин с кувшинами на голове, обходил собак, нагло дрыхнувших под шум и гам, огибал лоточников, торговцев, нищих и ремесленников, перешагивал через ноги попрошаек, чье единственное предназначение на свете — очищать души тех, кто поддерживает в них жизнь милостыней, увековечивающей их праздность. Попрошайки тянули руки, но глаз не поднимали; считалось, будет лучше для всех, если подачка останется безвестной. Я дошел до своей гончарни и взял тряпку, которой обтирал круг в конце рабочего дня.

Пять красных сосен росли рядышком на полдороге к вершине утеса, неподалеку от места, где добывалась известь для раствора. Казалось, эти великолепные деревья с толстой корой и раскидистыми ветвями стремятся одарить своей тенью всех нас, живущих внизу. Порой я люблю сочинять поговорки, и, когда смотрел на ветки, на ум пришла вот такая: «Того, кто ищет тени под сосной, голуби обгадят». На деревьях обитало с дюжину маленьких серых голубей с черным кольцом на горле, очень милых, но обильно гадивших. В жизни хорошее всегда соседствует с неприятным.

На нижних ветках сплошь висели лоскутки — желания всего города за долгие годы, и найти свободное место для своего лоскута было совсем непросто. Если желание исполнялось, загадавший иногда забирал лоскуток, чтобы использовать для новой просьбы. По-моему, это говорит о душевной мелочности: совсем не трудно ведь найти другую тряпицу.

В те дни я был еще довольно молод, мог проворно залезть на дерево, и потому добрался до верхушки самой высокой сосны, где лоскуток мой трепетал бы на ветру, как корабельный вымпел. Солнце уже припекало, от коры пахло смолой. Ладони почернели от вязкой липучки, как всегда бывает, когда лезешь на сосну. Сначала это раздражало, но потом я сообразил, что руки очистятся, едва сяду за гончарный круг. Подул ветерок, и я пониже натянул тюрбан. В пруду у разрушенной церкви играли ребятишки. Наверняка мучили лягушек.

Сидя на дереве, я загадал желания для Филотеи и полюбовался городом. Когда смотришь на него сверху, особенно на красивую мечеть и церковь, понимаешь, что есть в жизни какое-то волшебство. Я любил прийти ранним вечером на вершину утеса, где кончается земля и начинается море, посмотреть на сверкающий под алым светом золотой купол мечети и дым очагов, доносящий восхитительный запах жареного мяса.

Спускаясь с дерева, я взял четыре голубиных яйца, надеясь, что они отложены недавно; пусть жена приготовит по одному для моих сыновей.

Вспоминаю рождение Филотеи и поражаюсь: в первый и единственный раз на моей памяти поднялась такая кутерьма из-за появления на свет девочки.

3. Мустафа Кемаль (1)

Далеко от Эскибахче[9] и Додеканеса, за Эгейским морем рождается человек Судьбы. Это происходит за девятнадцать лет до рождения Филотеи, в 1881 году по григорианскому календарю, и вот она, ирония европейской истории: Македония дарит миру величайшего турка, как некогда подарила самого знаменитого греческого завоевателя.

В 1881 году Македония — дом для влахов[10], греков, болгар, турок, сербов, славонцев и албанцев. В Салониках, где рождается ребенок, проживают также «франки» многих европейских наций и обитает огромная колония евреев, чьи предки бежали от гонений из Испании. Половина этих евреев исповедует ислам, поскольку их древних родичей разочаровали неудачи самопального мессии в семнадцатом веке. Правда, к концу Второй мировой войны евреев в Салониках не останется — уничтоженные фашистами, они сгинут вместе со своим чудным староиспанским языком.

Ребенок приходит в мир, где уже давно посеяны семена фашизма, ждавшие лишь проливного дождя. Растревоженные Австро-Венгрией и Россией, разные народы Балкан и Ближнего Востока отрекаются от долгого совместного существования и взаимозависимости. Смутьяны-идеологи выдвигают доктрины отделения и превосходства над другими нациями. Звучат лозунги: «Сербия для сербов, Болгария для болгар, Греция для греков, турок и евреев вон!» Нации перемешивались веками, но никто не задумывается, что представляет собой серб, македонец, болгарин или грек в чистом виде. Довольно того, что находятся приспособленцы, которые называют себя освободителями и борцами за свободу, но используют идеи, чтобы стать бандитами и местными героями в войне всех против всех. Мустафа приходит в мир, где стремительно рушатся закон и порядок, где грабить выгоднее, чем работать, где искусство сохранения мира становится все невозможнее, а человеческая терпимость все незначительнее.

Двор его родного дома, классически разделенного на мужскую и женскую половины, окружен высокими стенами. Окна первого этажа забраны железными решетками, на втором — затянуты сеткой. За розовыми стенами светловолосая, голубоглазая Зюбейде, непоколебимая мусульманка старой веры, с последним мучительным криком выталкивает в мир дитя Судьбы; отец, лесоторговец, таможенник и управляющий Благого фонда, склоняется над ребенком и, когда перерезают пуповину, шепчет его имя. Младенца нарекают Мустафой, что значит Избранный.

4. я филотея (1)

я филотея и мине шесть все гаварят кака кросивая девачка а я так и радилась и превыкла што я кросивше всех но ни хвастаюс севодня видила ибрагима он шол за мной а мине нильзя на нево сматреть я пошла с дросулой она совсем некросивая но всеравно она моя падруга а ибрагим играл с каратавуком и мехметчиком они дудели в свестульки и изабражали птичек а ибрагим сказал када мы вырастем мы паженимся и я сказала да можетбыть и он дал мине перышко и рокушку улитки и розывый камушек с узором и он каснулся моей руки а зафтра мы будим кушать галубей у меня будут имянины и я найду в церкофь с иконой моево свитого и аставлю ее там на всю ноч са свичами

5. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает Филотею

Филотея была моей лучшей подругой, хоть она уродилась красавицей, а я таким страшилищем. Мы родились примерно в одно время, только она появилась на свет, а я во мрак. Она была подобна вечерней звезде, а я — клопу.

К старости память выкидывает разные фокусы. Иногда не могу вспомнить, чего делала пять минут назад или куда девала очищенную луковицу, но помню, что со мной происходило в семь лет, да так ясно, будто я опять девочка. Я вот заметила: порой кажется, что вспоминаешь то, что собственными глазами видела, а на самом деле тебе так часто об этом говорили, и ты так много об этом думала, что вроде как сама помнишь, а оно вовсе не так. Я чего хочу сказать: хоть Филотея и была моей лучшей подругой, мне уже не отделить свои воспоминания от всех историй, которые про нее рассказывали.

Понимаю, глупо утверждать, что какой-то человек особенный, мол, его Бог отметил, когда на свете живут сотни миллионов людей, а сколько уже померло и забыто, и все они, наверное, были для кого-то особенные, только я все равно думаю, что Филотеи коснулся ангел, а вам ведь совсем не важно, говорю я правду или выдумываю. Я просто старуха, а вы сами знаете, какие они: всё копошатся в своих воспоминаниях и вздыхают по старым денькам, которые уже никогда не вернутся. Так что не обращайте на меня внимания.

Помнится, я много раз слышала, как ходжа Абдулхамид, наш имам, пришел к Филотее, когда она родилась, поцеловал ей руку и оставил на ней святой след. Не помню точно, видела я этот след или нет, но, кажется, видела. Вроде бы такая красная клякса, они еще у некоторых на лицах бывают.

А чего это вы так скривились и плюнули? Потому что я упомянула имама? Зачем это я турка вспомянула? Вы сначала подумайте, а потом уж плюйтесь. Может, я теперь и греческой нации, но тогда-то была настоящая турчанка, и этого не стыжусь, я не одна такая, тут полно людей вроде меня, что перебрались из Анатолии, потому что у них не было выбора. А вы знаете, что я даже по-гречески не говорила, когда сюда приехала? Мне и сейчас еще сны снятся на турецком. Я тут оказалась, потому что христиан изгнали и всех нас посчитали греками. Те, кто правит миром, ничегошеньки не понимают, как все на самом деле запутано. Вот меня называют турчанкой и думают, что оскорбляют, но здесь лишь полправды, и мне нечего стыдиться. Когда я только приехала, меня обзывали «туркой», вовсе не ласково, лезли вперед меня, отталкивали и сквозь зубы бранились, когда я проходила мимо. Понимаете, я не такая, как вы. Вам с детства вдолбили, что все турки — дьяволы, но вы же с турками никогда не встречались, да, наверное, и не встретитесь, вы ни черта в этом не смыслите, все беды и происходят из-за таких невежд, как вы. Так что нечего плеваться, когда я говорю про имама, да, он турок и святой, а если вам это не по нраву, я могу поговорить с кем-нибудь другим, в ком разумения побольше. Вот что еще я вам скажу, и мне плевать, нравится вам это или нет: пока сюда не перебрались толковые христиане с Малой Азии, вы тут жили как собаки и ни черта не соображали; на острове-то никого уж почти не оставалось, потому что весь мало-мальски смышленый люд убрался отсюда, и я не потерплю плевков, когда говорю про имама. Но раз уж мы об этом заговорили, напомню вам кое-что, чего вы, наверное, и знать не желаете: за сотни лет ига турки не причинили нам и десятой доли того зла, что греки сотворили друг другу в гражданской войне, а уж я, поверьте, об этом знаю.

Ну вот, разволновалась. Однажды какой-нибудь дурак доведет меня до сердечного припадка. Я ведь рассказывала про свою лучшую подругу Филотею.

Я считала ее избранной. Я прожила хорошую жизнь, хоть потеряла мужа и единственного сына, но я не ропщу на Господа, просто думаю, что все причитавшееся мне он отдал Филотее, а для меня оставил обглоданные кости. Я зла не держала, потому что была очарована ее прелестью, и даже сейчас, когда я дряхлая старуха, все равно благодарна, что Филотея жила на свете.

Она была тщеславной и манерной, чувствительной, переменчивой и вспыльчивой, но в то же время отзывчивой, доброй, ранимой и умной. Я любила свою подругу всем сердцем, потому что даже недостатки у нее были прелестные и забавные. Я таскалась за ней повсюду, как верная собачонка, и не стыдилась этого, как и Ибрагим, который влюбился в нее с самого дня их рождения. Помню, он ухаживал за ней с малолетства, а такое нечасто бывает, и они обручились, хоть и были разной веры. Такое случается, и не верьте, когда говорят, что это невозможно.

Если не врут, Филотея уже родилась красавицей. Говорят, имам назвал ее прелестнейшим христианским дитем, каких видел город. Рассказывают, глаза у нее были темные, как колодезная вода, они будто затягивали тех, кто склонялся над колыбелью и в них заглядывал. Вот взять моего отца. Чего скрывать, такую скотину и пьяницу и любить-то не за что, но даже он рассказывал: «Я заглянул в ее глаза и впервые в жизни побоялся Бога. У нее глазища, как будто человек долго жил и многое повидал. Прямо ангельские — я как увидел, сразу о смерти задумался. Пошел и выпил лимонной ракы, чтоб избавиться от мыслей, а потом решил помолиться в церкви, но, сам не знаю почему, грохнулся на паперти и не смог подняться. Лежал долго, собаки лизали мне лицо, наконец очухался, вошел в храм и поцеловал икону Богоматери Великой Панагии Сладколобзающей». Вот что рассказывал отец, а уж он был законченный пропойца, и матушка прокляла день, когда вышла за него. Бывало, разыщет его в кабаке и башмаком гонит домой, как барана. Мать говорила, он вправду напился в тот день и свалился у церкви, а священник, отец Христофор, попросил двух парней оттащить его домой. Думаю, папаша бы напился, даже если б не увидал Филотею, он и без красивых младенцев пьянствовал каждый божий день.

У Филотеи были очень темные глаза. Карие, почти черные, даже зрачки не видны, и потому никто не знал, что она чувствует. Обычно глаза говорят больше, чем слова, но в ее глазах я ничего не могла прочесть. Приходилось во всем верить ей на слово, потому что по этим черным глазищам не разберешь, говорит она правду или врет, злится сейчас на меня или нет, радуется или грустит. Однажды я ей об этом сказала. Нам было лет по пятнадцать, шел второй год войны с франками, и всех парней отправили в Галлиполи или в трудовые батальоны. Филотея побежала в дом смотреться в зеркало. Вышла через полчаса, ужасно расстроенная, и растерянно сказала: «Дросулаки, ты говоришь правду. Я сама себя не понимаю». Из-за этого с ней бывало трудно общаться, потому что слова — всего лишь пар души.

Еще у нее были чудесные волосы. Не знаю, правда ли это, но говорили, что она уже родилась с шапкой густых черных волос, их было много, как рыбацких сетей на причале в Аргостоли, как овец на холме, как будто конские хвосты вместе связали. Рассказывают, когда Филотее впервые вымыли голову, бабушка заплела ей косу и трижды обернула вокруг головы. А что, такое бывает.

Хорошо помню ее кожу, такую нежную и тонкую. Ей было лет шесть, она держала ручку против света, и тогда просвечивали все ее косточки и жилки. Мехметчик с Каратавуком (кажется, про них я вам не рассказывала) и Ибрагим все просили: «Филотея, Филотея, подними ручки на солнце, мы хотим посмотреть, посмотреть хотим!» Она поднимала ручки против солнца, и мальчишкам дурно становилось; вот уж странно, если вспомнить, что в маленьком склепе за церковью было полно костей наших предков, земли-то не имелось для погребения, а очень ее не хватало, у нас ведь обычай — хоронить. Наверное, страшнее видеть кости у живого, никак этого не ожидаешь. Я часто думаю о тех костях в склепе и о том, как мы их забрали, покидая Анатолию, которую любили так сильно, что, наверное, вечно будем по ней горевать.

Но дело не только в волосах, коже и глазах Филотеи, в ней была не просто красота. Знаете, мой папаша, хоть и пьяница, был прав, когда сказал, что смотришь на нее — и думаешь о смерти. Посмотришь на Филотею и вспомнишь ужасную истину: все ветшает и пропадает. Понимаете, прекрасное драгоценно, и чем оно красивее, тем больнее, что оно исчезнет, а чем сильнее наша боль от красоты, тем больше мы любим земную жизнь, и чем крепче эта любовь, тем горше печаль, что жизнь просочится сквозь пальцы, подобно размолотой соли, или ее раздует ветром, или смоет дождем. Я-то уродина. И всегда была такой. Умри я молодой, никто бы не сказал: «Ох, как обеднел свет!», но попасть под чары Филотеи означало получить урок от смерти.

Я родилась страхолюдиной и до замужества была не богаче козы. У нас тогда ходило доброе пожелание: «Да родятся у тебя одни сыновья, и пусть все твои овцы будут самками!» и проклятье: «Чтоб у тебя только дочери родились, а все овцы были баранами!» Мать как-то рассказывала, что при моем рождении отец взбеленился и плюнул на нее, когда она еще в изнеможении лежала на диване, — мол, навязала ему еще одну дочь, от которой надо будет избавляться с приданым.

Мне не досталось ни прелестей, ни обаяния, но я до сих пор благодарна Господу за несколько лет с мужем, который любил меня, пока не утонул. Знаете, мне повезло, потому что на мою долю выпало много нежности, уважения и бескорыстной любви. Я счастливее Филотеи, чье совершенство было несчастьем, ведь она никогда не знала покоя.

И вот еще о чем я думаю: будь Филотея жива, она бы сейчас превратилась в старую каргу вроде меня, и мы бы мало чем различались. Странная мысль. До чего Бог жесток. Собаке сгодятся любые старые кости, а земля с жадностью поглотит всякого мертвеца.

Порой я грущу по лучшей подруге юности и думаю об остальных утратах. Я лишилась своей семьи, своего города, языка и земли. Наверное, единственный способ быть счастливым в чужом краю, который кто-то назначил тебе домом, — забыть не только все плохое, но и очень славное. Хорошо, когда забывается дурное, это понятно. Но иногда нужно забыть и все чудесное, прекрасное, иначе сгложет тоска, что его больше нет. Оно ушло безвозвратно, как моя мать, моя Анатолия, мой сын, который превратился в злодея и утонул, и дорогой мой муж, тоже погибший в море, и все сгинувшие на войне.

Я понимаю, что все это, все мои горести и воспоминания исчезнут, словно их и не было никогда. Я спрашиваю себя: зачем Бог все сотворил лишь для того, чтобы оно ушло? Зачем он дарит нам сад и запускает в него змею? Есть ли хоть в чем-то смысл, раз все канет в забвение?

Теперь я старуха. Дряхлая и бесполезная. Всю жизнь я раздумывала над этими вещами. Мои плоть и кости уже не те, что были раньше. В молодости казалось, что душа и тело едины. Я же помню, они ничем не отличались. Когда мне требовалось подняться по лестнице, ноги просто шли, и все. А сейчас, если нужно подняться на несколько ступенек, я говорю ногам: «Шевелитесь, ради святого Герасима, шевелитесь!» И они медленно двигаются, а я останавливаюсь отдышаться, потому что грудь теснит и сердце тщетно трепыхается, как последняя оголодавшая бабочка, и тогда я на собственном опыте понимаю, что душа — не тело, а просто обитает в нем.

Знаете, во мне по-прежнему живет душа двадцатилетней девушки-певуньи, когда во сне я бегу встречать мужа, который невредимым вернулся с моря, или обнимаю милую Филотею, встретив ее на улице, и эта душа бунтует против тюрьмы моего тела, она будто куколка, что готова прорваться из кокона и, освободившись от скорлупы, страстно желает возродиться в раю, где можно коснуться золотой каймы одеяния милосердной, благословенной и всесвятой Богоматери, а это все равно что окунуться в воду после путешествия в жаркий день.

И если я заново рожусь на небесах, чего, наверное, не заслуживаю, тогда, может, все мои сомнения разрешатся. Раз я все еще помню тех, кого любила, значит, я жила не напрасно, иначе какой же смысл, если все забыто?

Я всего лишь старуха на чужбине, неученая, само уродство, но если б можно было разорвать руками грудь, я бы показала, каким огромным стало мое сердце от любви, горя и памяти.

6. Мустафа Кемаль (2)

Далеко от Эскибахче и Додеканеса, за Эгейским морем растет Мустафа. Его назвали в честь дяди, которого в детстве по неосторожности убил отец Мустафы. Ребенку поет песни негритянская нянька, чьи предки были рабами.

Семья переезжает к горе Олимп, где Али Ризе-эфенди — отцу, который служит таможенником на новой границе с Грецией, — приходит идея заняться лесоторговлей.

Мать Мустафы Зюбейде хочет, чтобы мальчик выучил наизусть Коран и стал хафизом. Она считает, он должен совершить паломничество в Мекку и стать ходжой. Мать хочет отдать сына в религиозную школу, а прогрессивный и либеральный Али Риза желает записать его в современную школу Шемси-эфенди. Побеждает Зюбейде, и мальчика принимают в религиозную школу, куда, приветствуемый криками новых однокашников, он прибывает с золоченой тростью и в белых одеждах, шитых золотом.

Здесь будут посеяны первые семена его пожизненного отвращения к религии вообще и исламу в частности. Изучение арабского языка он считает бессмысленной глупостью. Ученики обязаны сидеть на полу по-турецки, но однажды Мустафа встает.

— Сядь, — говорит учитель.

— У меня ноги затекли, — объясняет Мустафа.

— Сейчас же сядь, — приказывает учитель.

— Нет, — отвечает Мустафа. — Дети неверных так не сидят. Почему мы должны?

— Ты смеешь мне перечить?

— Да, смею перечить.

Учитель и Мустафа испепеляют друг друга взглядом, и тут весь класс поднимается со словами:

— Мы все смеем вам перечить.

Вскоре — вероятно, по приказу школьного начальства, — отец забирает сына и отдает его в современное либеральное заведение Шемси-эфенди.

Лесоторговля Али Ризы не задается, потому что греческие бандиты, контролирующие район посредством шантажа и вымогательства, угрожают рабочим и требуют денег за свое «покровительство», обещая поджечь склад древесины. Али Риза отдает деньги, но склад все равно сжигают. Бандиты подкарауливают и нападают в лесу на подводы с товаром, направляющиеся на побережье. Начальник жандармерии, который должен пресекать разбой, советует свернуть дело. Отец пробует торговать солью — неудачно; он спивается, заболевает туберкулезом и через три года умирает.

Зюбейде перевозит семью в деревню, и Мустафа с сестрой радостно носятся по дядиной ферме, гоняют ворон с бобовых грядок, дерутся и крепнут от здоровых продуктов, выращенных на порыжевшей земле селений, где на крышах аисты вьют гнезда, а на выгонах пасутся волы.

Мустафа недоволен, что голова ничем не занята. «Я хочу в школу», — пристает он к матери; «Отдай меня в школу», — донимает он дядю Хусейна.

Как ни удивительно, его отправляют в местную школу греческого священника, но Мустафе греческий язык кажется отвратительным, а христианские мальчики заносчивыми и первобытными. Его отдают в школу имама, но ее религиозность вызывает в нем омерзение. Местная женщина предлагает свои услуги, но Мустафа отказывается учиться у особы женского пола. Мустафе находят гувернера, которого он объявляет невеждой. Мальчика посылают в Салоники в школу хафиза Каймака, но после жестокой порки за драку он туда больше не возвращается.

Мустафа рвется в военную школу, где носят нормальную современную одежду, а не удручающе старомодные шальвары с кушаком. Его дружок Ахмед замечательно выглядит в военной форме. Зюбейде запрещает мечтать об этой школе, потому что не ждет от военной карьеры ничего, кроме гибели и вечного отсутствия. Раз уж Мустафа не хочет быть священником, мог бы стать купцом и приносить в дом деньги.

Мальчик сговаривается с отцом Ахмеда, армейским майором Кадри, и без ведома матери сдает вступительные экзамены. Его принимают, и он ставит мать перед свершившимся фактом. Зюбейде отказывается отпустить его в школу, где требуется ее письменное согласие, и тогда Мустафа говорит:

— Когда я родился, отец подарил мне саблю, повесил ее над моей кроватью. Ясно, он хотел, чтобы я стал военным. Я рожден солдатом, им и умру.

Зюбейде почти согласна, но все еще колеблется, и тут ее посещает удивительно реальный сон, в котором Мустафа сидит на золотой подставке у самой верхушки минарета. Зюбейде бежит к нему, но слышит голос: «Если позволишь сыну учиться в военной школе, он останется наверху. Нет — его сбросят вниз». Весьма соблазнительно представить, как Мустафа нашептывает в ухо благочестивой матушке, когда она спит.

Он становится на редкость дисциплинированным учеником. Отказывается участвовать в детских играх, говоря, что предпочитает наблюдать. Играя в чехарду, не желает сгибаться, а требует, чтобы товарищи, раз им приспичило, перепрыгивали через него в полный рост. Ему всего двенадцать, но он проявляет поразительные математические способности. Учитель, которого тоже зовут Мустафа, назначает его старостой класса. Мустафа общается со старшими мальчиками больше, чем со сверстниками, учителя считают его упрямым и трудным ребенком. Он держит себя с ними на равных.

Мать выходит замуж снова; Мустафа, мучимый ревностью, тревогой и отвращением, отказывается жить в доме отчима, но у него появляется сводный брат, армейский офицер, который вдохновенно наставляет его в вопросах чести и долга, учит никому не спускать оскорбления словом или действием. Брат дарит мальчику выкидной нож на случай хищных притязаний определенных мужчин, но велит бездумно его не применять. Сам Мустафа явно предрасположен к прекрасному полу, так что опасность для Добродетели исходит скорее от него.

Учитель Мустафа дает мальчику прозвище, чтобы их не путали. Это новое имя он будет носить всю жизнь: «Кемаль», что означает Совершенство.

7. Пес

Город, о котором идет речь, окончательно разрушили два землетрясения 1956 и 1957 годов. Сейчас его населяют лишь маленькие ящерицы и огромные цикады. Меж камней пробивается жесткая трава, а трели соловьев, чьи массовые ночные импровизации сводили жителей с ума и не давали уснуть, теперь разносятся над морем битой кладки и тихой рекой, ныне задумчивой и печальной. Немногие крестьяне, что обрабатывают полоски земли на берегах, смотрят на руины, где ребятишки ищут старые ножи и монеты, и стараются представить, как здесь было раньше. «Надо бы заново отстроить», — скажут они, а потом кто-нибудь возразит: «Я бы здесь жить не стал, тут полно призраков».

Не так давно приезжали епископ с Родоса и имам из Фетхие. В развалинах церкви Николая Угодника они вместе помолились о возрождении общины и города, где бок о бок жили христиане, говорившие только по-турецки, но писавшие греческими буквами, и мусульмане, которые тоже говорили только по-турецки, а в письме пользовались греческим алфавитом. Ни Бог, по известным только Ему резонам, ни турецкое правительство, по убедительным финансовым причинам, не откликнулись на молитвы епископа и имама, и город Эскибахче, во времена Византии звавшийся греческим именем Палеопериболи[11], пребывает без эпитафии в мертвом сне, и никто его не помнит.

Когда город был жив, оштукатуренные стены домов красили веселой темно-розовой краской. Невероятно узкие улочки больше походили на проходы, но гнета тесноты не ощущалось, поскольку дома располагались по склону долины, и каждое жилище получало свет и воздух. Вправду казалось, что город изумительно спланирован древним гением, чье имя утрачено, и другого такого места не сыскать во всей Лидии, Карии и Ликии. Нижние помещения каждого жилища высекались прямо в скале, многие с просторными кладовыми, уходившими в глубь горы, точно первые обитатели коротали скучные зимы, прорубая себе погреба. В стенах выдалбливались ниши для печей, оружия и медной кухонной утвари.

Летом в нижних комнатах стояла благословенная прохлада, а зимой в них обычно держали скотину, отчего становилось теплее в помещениях наверху, куда забирались по деревянной лестнице или ступеням, вырезанным в скале. В верхних комнатах устраивали очаг, вдоль стен расставляли диваны, а посредине клали красивый ковер.

Крышу делали почти плоской, и получалась лишняя комната, где жили в хорошую погоду. Там же собирали дождевую воду, которая стекала в громадный бак, пристроенный сбоку. Это на большую часть года избавляло женщин от муки таскать воду из колодца или с полноводной реки, прорезавшей равнину у самого подножия склона, где почти у каждого жителя имелся огородный надел. В каждом доме устраивали земляной клозет, который в жару приходилось часто выгребать, иначе мухи житья не давали. Некоторые пользовались сортиром, лишь когда женщины стряпали, — тогда мухи покидали клозет и увлекались исследованием продуктов.

Конечно, не все жилища устраивались по такому образцу. За столетия население слегка увеличилось, на окраинах и на противоположном склоне появились обычные дома, разделенные на мужскую половину, где принимали гостей, и женскую — закрытую для чужих. Тем не менее, обычай прорубать в скале дополнительные помещения сохранился и в этих домах, где возводились мощные, толщиной в руку стены, а в комнатах стоял безмятежный полумрак, отчего не ощущалось течение времени.

Правда, в некоторых домах обитало столько народу, что жизнь превращалась в сущий ад, поскольку и ныне существующий во многих местах обычай требовал, чтобы сыновья приводили жен в отчий дом. Если в семье имелось много женатых сыновей, плодивших бесчисленное потомство, в доме негде было приткнуться, чтобы вздремнуть, уединиться, и домочадцы беспрестанно цапались, особенно в скверную погоду. По смерти главы семьи сыновья с женами и детьми переселялись в новые дома, цикл начинался заново, и первые несколько лет было непривычно и удивительно жить в собственном просторном доме.

За городом поросший кустарником склон холма плавно переходил в гребень, а за ним образовалась небольшая впадина, которая, если б немного постаралась, могла бы превратиться в долину. Ровную землю безжалостно искорежили сдвиги пластов на севере Африки и Аравии, и здесь появились вертикальные каменистые провалы. Многие из них ликийцы превратили в роскошные могильники, а в одном добывалась известь. Дальше, за следующим гребнем, шел крутой каменистый спуск к оживленным водам, где Эгейское море соединялось со Средиземным. В этой пустоши, пригодной лишь для коз, между городом и морем, среди ликийских гробниц поселился человек, который стал известен как Пес и превратился в привидение, не успев толком умереть.

Бывает, по лицу человека видно, какой смертью он умрет, а иногда это ясно из образа его жизни. В случае с тем, кого прозвали Пес, не вызывало сомнений, что умрет он в одиночестве и нищете, поскольку сам недвусмысленно выбрал себе такую жизнь.

Каратавук и Мехметчик были тогда совсем маленькими, но навсегда запомнили день, когда появился Пес. Матери послали их собирать дикую зелень — сотни разных травок росли на склонах и по краям пастбищ. Все травы были съедобные, только некоторые очень горькие, пока не привыкнешь и не научишься ценить их изысканный вкус, напоминавший грецкий орех, чеснок и лимон. Все найденное мальчишки запихивали в котомки из козлиной шкуры и нарочно тянули время, чтобы не возвращаться домой, где их могли нагрузить новой работой. Иногда матери посылали их собирать кизяк — высохший навоз, которым топили печки, поскольку все деревья уже вырубили, а козы обгрызли почти весь кустарник. В сборе кизяка одно было хорошо — находить обитавших в нем интересных разноцветных жуков.

Мальчики сидели на краю заросшей тропинки, бежавшей мимо хорошо сохранившихся развалин римского амфитеатра, где горожане до сих пор проводили большие собрания и праздники, и лениво бросались камешками, стараясь попасть в мышиную норку.

— Может, нам туда пописать? — предложил Мехметчик. — Мышка выскочит, и мы ее поймаем.

Каратавук нахмурился:

— Я не хочу ловить мышь.

Он всегда старался выглядеть серьезным и старше своего возраста, но сейчас отказался писать в нору и выгонять мышь, скорее всего, потому, что не ему первому пришла в голову эта идея.

— И то правда, можем ведь утопить, — сказал Мехметчик.

Каратавук кивнул с умным видом, и они опять стали кидать камешки.

Каратавуку, второму сыну гончара Искандера, исполнилось только шесть, но у него уже были красивое юношеское лицо с золотистой кожей и ниспадавшие на глаза блестящие черные волосы, которые часто приходилось ладонью отбрасывать назад. Красиво очерченные губы в улыбке открывали заостренный язык и мелкие белые зубы без щербин, слегка кривые, что не снижало обаяния рожицы. Мальчик всегда выглядел рассудительнее, чем был на самом деле.

Мехметчик, происходивший из христианской семьи, был ниже ростом и кряжистее; уже сейчас не вызывало сомнений, что он вырастет в мужчину, демонстрирующего чудеса силы, — такого, кто удерживает тяжеленную дверь, пока ее навешивают на петли. Он тоже был смуглый, с темно-карими глазами и прямыми черными волосами. Мальчики легко могли сойти за родных или двоюродных братьев, только один худенький живчик, а другой крепыш. Вообще-то, у них были родственные связи, но такие дальние, что о них все забыли. То ли прапрадедушка поменял веру и женился на девушке из другой семьи, то ли прабабка дважды выходила замуж, и первый или второй муж был из другого рода. В общем, если покопаться в родстве, все жители города были в какой-то степени родственниками, какие бы теории ни выдвигал Леонид-учитель.

Мальчишки сравнивали пальцы на ногах; у Каратавука — тонкие и длинные, у Мехметчика — короткие и толстые. У обоих ноги были присыпаны белой дорожной пылью и дочерна загорели под солнцем раннего лета. Каратавук показывал, как умеет шевелить каждым пальцем в отдельности, а Мехметчик, сосредоточенно нахмурившись, пытался повторить этот трюк, и тут мальчики увидели, что кто-то преодолел вершину холма и направляется к ним.

Даже издалека они разглядели, что человек этот необычен. Он шел неровной дерганой походкой, словно привык спешить и разучился ходить размеренно. К тому же он шагал не по прямой, а слегка вилял, оставляя в пыли отпечатки вывернутых наружу ступней, похожие на петляющую реку или змеиный след.

Зачарованные страхом, мальчишки уставились на незнакомца. Потом вскочили с единой мыслью — дать деру, но что-то в поведении человека их остановило. Опасность вроде бы не грозила, поскольку незнакомец словно пребывал в другом мире и никого не замечал.

Может, он и вправду их не видел. Высокий и очень худой, с тощими, но мускулистыми от многолетних пеших походов ногами, человек был облачен в рваную дерюгу с дыркой для головы, едва доходившую до колен. Одеяние, перехваченное в поясе куском корабельного каната с тяжелым узлом, почти не прикрывало срам; при ходьбе то и дело мелькали задница и хозяйство незнакомца.

Руки тонкие, жилистые, как и ноги, с длинными приплюснутыми пальцами. В правой руке незнакомец сжимал обожженную дубину, на которую опирался при неестественно быстрой ходьбе, а левая рука покоилась на горлышке фляги из шкуры черно-белой козы — кожаный ремешок наискось пересекал грудь.

Оборванец где-то витал. Его глаза, прозрачно-голубые, как у франков с дальнего севера, не смотрели ни вправо, ни влево. Седая копна нечесаных волос сбилась в колтуны, со лба тек пот, промывая дорожки в пыли, запекшейся на морщинистых щеках и орлином носе. При каждом шаге незнакомец стонал, не разжимая губ, словно от боли, — так стонут сумасшедшие и глухонемые. Похоже, стоны эти служили ему походной песней.

Человек проскочил мимо мальчишек, и те, не сговариваясь, бросились следом, передразнивая его чудную походку и пересмеиваясь, сначала с опаской, а потом нахальнее, поскольку предмет веселья не обращал на них никакого внимания.

Они подошли к нижним окраинам города, и вскоре процессия обросла ребятишками, желавшими включиться в новую игру с удивительным человеком. Курносая толстушка Дросула, изящная Филотея, сын Али-кривоноса Ибрагим, уже в этом возрасте следовавший за Филотеей по пятам, сын рыбака Менаса Герасим, который уже заглядывался на Дросулу, — все присоединились к веселому озорству, чем привлекли городских бродячих собак — те бессмысленно лаяли и наскакивали на процессию, куда скоро набралось пятнадцать — двадцать детишек.

Жители, предпочитавшие остаться в городе, нежели собирать табак, фиги и виноград на изюм, стояли в дверях, с удивлением разглядывая дикаря и его свиту. Некоторые матери выхватили своих детей из кортежа, но тех мигом заменили новые. Мужчины в кофейнях прервали партии в нарды и вышли на улицы: у всех во рту зажата толстая цигарка, и у каждого по-особому сдвинута набекрень феска. Они изумленно потерли небритые подбородки, покрутили концы громадных усищ, обменялись усмешками и солеными шутками, пожали плечами и вернулись к своему безделью. Нищих скитальцев здесь повидали, но мало кто из них устремлял взор вдаль, будто за штурвалом корабля, команда которого изголодалась по суше. Незнакомец держался так, словно некогда был важной шишкой и по сей день не избавился от привычного барственного равнодушия.

Не останавливаясь, человек шел по узким улочкам и даже прошагал по спине лежащего верблюда, который упрямо перегородил дорогу. Незнакомец наступил ему прямо на загривок, и удивленное животное недовольно заворчало. Собаки жались к стенам домов, разбегались куры, странствующие купцы провожали чудака взглядом; имам ходжа Абдулхамид натянул повод серебристой кобылы, пропуская человека; седобородый священник в черном, важный и величавый, посторонился: его внезапно оглушило странное и головокружительное чувство, будто он не существует.

Все обратили внимание на изрезанные и окровавленные ступни Пса; похоже, он шел дни напролет, не чувствуя боли и не опасаясь заражения. Люди отметили нечто безудержное и пророческое в его манере, и решили, что это дервиш одного из многочисленных братств суфистов. Город еще не обзавелся подлинным святым, и в некоторых вспыхнула надежда, что он наконец-то появился. Любители таинственного с нетерпением ждали чудес, торговцы и ремесленники потирали руки, предвкушая обряды паломников. Знатоки богословия — а таких, надо признать, кроме имама, практически не было, — радовались, что, возможно, объявился человек, который поможет им подтолкнуть великое космическое колесо и направит их духовную энергию на поддержку вселенной.

Пес озадачил всех, пройдя через город и ни о чем не попросив. Он шагал вперед, устремив взгляд в другой мир, а может, глядя в прошлое или сосредоточившись на кутерьме собственных мыслей. Миновав последние дома, он свернул влево и поднялся на гребень, где замер, механически двигая головой из стороны в сторону, будто ожидая вдохновения. Внезапно что-то решив, двинулся к пещере, где добывали известь. Притихшие и посерьезневшие ребятишки, держась за руки, смотрели, как человек вошел в пещеру, ощупал неровные стены и, шевеля ноздрями, принюхался. Пахло кислым потом целых поколений, вырубавших здесь крошащийся камень, и пометом летучих мышей. Пес решил, что жить тут не будет, и вышел.

Не обращая внимания на детей, он подошел к могильной колонне в двадцать футов высотой, с любопытством потрогал древнюю ликийскую надпись, задрал голову и, мигая в яркое небо, задумался, не поселиться ли на плоской крыше, на манер современного Симеона Столпника. Пес обхватил массивную колонну и взобрался на несколько футов. Мышцы вздулись, пальцы рук и ног искали выбоины и зарубки, оставленные древними каменотесами, в горле хрипело. Явно разочарованный, он соскочил на землю.

Затем Пес стал исследовать уцелевшие в веках саркофаги. Дети ходили за ним хвостом — они тоже искали и, трогая Пса за локоть, показывали на разные гробницы. Пес, по-прежнему не обращая внимания на ребятню, заглядывал в каждый склеп и гладил высеченных в камне воинов, львов и химер. Он осматривал громадные плиты крыши: одни в форме перевернутой ладьи, другие фестончатые, как будто черепица. В каждом склепе он на пробу ложился на скамью, ища самый удобный лежак.

Саркофаги Пса не удовлетворили — наверное, он сообразил, что солнцем припечет, — и он направился к двум большим гробницам, высеченным в небольшом утесе неподалеку. Одной гробнице придали форму церкви, другой — дома. Внутри стояли три скамьи: одна у задней стенки, две у боковых. Настенные рисунки сильно пострадали от рук тех, кто не одобрял символического искусства на религиозные темы, и за две тысячи лет покрылись сажей от дымных костров козопасов. Пес счел, что в просторных гробницах легко дышится и они хорошо расположены: из них открывался прекрасный вид на долину. Он положил дубинку, снял фляжку с водой и присел на ступеньки между портиками гробницы в виде церкви. На фронтоне была до сих пор никем не расшифрованная ликийская надпись: «Филисте, дочь Деметриуса, воздвигла сие для Мосхуса, которого любила». Ниже подробно говорилось о каре за осквернение могилы, а на самом верху находился барельеф: две раскрытые ладони — ликийский символ насильственной и безвременной смерти.

Пес впервые взглянул на детей и улыбнулся.

Эта улыбка была столь чудовищна, что дети взвизгнули и сломя голову бросились бежать, спотыкаясь о камни и обдираясь о колючки. Дросула, Филотея, Каратавук, Мехметчик, Ибрагим и Герасим на всю жизнь запомнят это жуткое зрелище, оно вечно будет сниться им в кошмарах, а иногда внезапно возвращаться наяву.

Вечером священник отец Христофор и имам ходжа Абдулхамид столкнулись у гробницы, куда явились с одной целью — выяснить, не их ли паствы незнакомец. К тому же их, как и детей, а может, даже сильнее, томило любопытство, особенно после того, как ребятишки всем рассказали об уродстве пришлеца.

Ходжа Абдулхамид, спешившись с норовистой изящной Нилёфер, на всякий случай привязал ее к кусту олеандра, и тут с другой стороны появился взмокший от подъема по крутому склону отец Христофор, который выбрал путь короче, но труднее.

Коснувшись правой рукой груди, губ и лба, Абдулхамид сказал:

— А, имансиз-эфенди, ияй акшамлар[12].

Священник улыбнулся, повторил цветистый жест и ответил:

— И вам добрый вечер, апистос-эфенди.

Оба уже много лет с удовольствием приветствовали друг друга «господин неверный», один по-турецки, другой по-гречески, и водили сердечную дружбу, основанную на взаимном уважении, но сдерживаемую опасением, что их прихожане подобного приятельства не одобрят. Они приходили друг к другу в гости только затемно, охотно проводили ночи напролет в долгих, а иногда горячих богословских дискуссиях, которые изводили их домашних, не давая уснуть, и обычно заканчивали тем, что кто-то из двоих говорил: «Ладно, в конце концов, мы оба — слуги Книги».

Священнослужители встревожили Пса, когда сразу оба появились на пороге его нового пристанища. Не часто христианский священник с кудлатой бородищей, в просторных черных одеждах и высокой шапке просовывается в дверь одновременно с имамом в белом тюрбане, зеленой накидке и с расчесанной бородой. Пес съежился, закрыл лицо руками, словно защищаясь, и скорчился в углу, где перед тем пребывал в полном покое созерцания.

Ходжа Абдулхамид и отец Христофор переглянулись.

— Мерхаба[13], — сказал священник, надеясь, что такое неформальное дружеское приветствие ободрит дрожащего человека.

— Селям алейкум, — поддержал имам, желая подчеркнуть приветствием, что они пришли с добрыми намерениями. — Мы хотим узнать, кто ты и не нуждаешься ли в чем, — продолжил он, стараясь говорить мягче.

Человек опустил руки и посмотрел на пришедших. Потом вдруг мазнул пальцем по стене и сажей написал на скамье что-то арабской вязью, которую священник не понимал. Видя замешательство приятеля, ходжа Абдулхамид перевел:

— Это означает «Пес». Может, хочет сказать, что он нечистый. Откуда ты?

Пес опять набрал на палец сажи и написал. Имам снова перевел:

— «Ад».

— Мы пришли узнать, нужна ли тебе помощь, — сказал отец Христофор.

Пес написал: «Ялниз кальмак истерим».

— «Оставьте меня в покое», — пояснил ходжа Абдулхамид.

— Мы принесем тебе еды и одеяла, — настаивал священник, но тут Пес улыбнулся, заставив гостей испуганно отпрянуть.

— Господь милосердный! — воскликнул имам.

8. Я Филотея (2)

Мне было лет одиннадцать, и я узнала, что Ибрагим заболел, а у нас в доме не нашлось свечек, чтобы поставить в церкви, тогда я стащила со стола хлеба с фигами и пошла искать нищего, но поблизости не оказалось никого, кроме Богохульника, а он ужасно плохой, никто в городе его не любил, потому что он всегда говорил пакости, завидев священника, и мне не хотелось отдавать ему хлеб с фигами, но другого нищего так и не нашлось, и я сказала Богохульнику: «На, Ибрагиму нездоровится», а Богохульник знал, что милостыня исцеляет больных, и повел себя хорошо, он ответил: «Пусть хворый поправится, и да укрепит тебя Господь, девочка», и скоро Ибрагим выздоровел, а я с тех пор всегда подавала Богохульнику, если никто не видел.

Это случилось после дня святого Николая, когда все парни, что уехали в большие города, вернулись домой на праздник, и это для нищих лучшее время, потому что парни напивались и становились щедрыми, и только Богохульник ничего не получил, пока я не дала ему хлеб и фиги.

9. Мустафа Кемаль (3)

Мустафе Кемалю семнадцать лет, он учится в военной школе в Манас-тире. Идет 1898 год, греческие и славянские бандиты-освободители по-прежнему баламутят район у подножия горы Пелистер, и даже в самом училище происходят злобные бандитские стычки. Греция посылает нерегулярные части сражаться с оттоманами на Крите, и Султан объявляет войну. Улицы забиты солдатами, барабанщиками и ура-патриотами. Мустафа собирается бежать и вступить в армию, но война оказывается очень короткой, и ему приходится ждать следующей.

Школьный учитель истории просвещает его в вопросах политики, а восторженность мальчика по имени Омер Наджи, который пишет стихи, заставляет Мустафу обратиться к литературе. Он изучает ораторское искусство, пробует сам сочинять стихи. Еще один его товарищ — Али Фетхи, тоже македонец, без ума от французской философии. Мустафа стыдится своего слабого французского, но понимает, что этот язык — ключ к европейской цивилизации, и в свободное время посещает занятия, которые ведут французские монахи-доминиканцы. Вскоре они уже обсуждают с Али Фетхи восхитительные запрещенные работы Вольтера и Монтескье.

Дома в Салониках светское и сексуальное образование происходит еще стремительнее академического. Мустафа избегает мусульманские кафе, но посещает «Кристал», «Олимп» и «Йонио», где можно сыграть с приятелями в нарды на деньги, выпить пива и закусить в компании разнузданных греков. Он берет уроки танцев и ходит в кафешантаны, где играет музыка, а танцуют еврейки, итальянки и самые экзотичные девушки Леванта[14], которые затем подсаживаются за его столик и флиртуют. Мустафа понимает, что девушки неверных занятны, пылки и манящи, потому что им позволено такими быть, в отличие от подавленных, заточенных и необразованных женщин его нации, которые лишь в редких случаях бывают общительнее и привлекательнее буйволиц. В борделях он иногда развлекается бесплатно, потому что девушкам очень нравится его внешность и необычные голубые глаза. Девочка из добропорядочной семьи, где он служит гувернером, без памяти влюбляется в него.

Однажды Мустафа оказывается на железнодорожном вокзале со своим поэтичным другом Омером. Военная лихорадка разгорается, войска грузятся в эшелоны. Группа дервишей в высоких остроконечных шапках и широких одеждах изо всех сил дует в дудки и флейты, лупит тарелками и грохочет в барабаны, исходит слюной, верещит и вращает глазами. Обычные люди вокруг заражаются истерикой, вопят и падают в обморок в припадке фанатизма.

Видя это, пораженный Мустафа Кемаль испытывает жгучий стыд за свой народ. Кровь приливает к щекам, гнев перехватывает горло. Он угадывает явные симптомы духовной и умственной незрелости, чует возмутительную отсталость, полную неразумность и легковерие, готовые выйти на поверхность, и все больше убеждается, что ислам тянет его народ назад и держит за дверью, которая отделяет средневековье от современности. Он никогда не поймет, почему столь многие хотят оставаться за этой дверью во мраке своего узкого кругозора и постоянно ищут утешения и опоры в предвзятых, однако неизменных постулатах.

10. Как Каратавук и Мехметчик стали Каратавуком и Мехметчиком

— Спорим, мой отец сильнее твоего, — сказал Мехметчик, которого тогда еще звали настоящим именем Нико.

— Чего? — переспросил Каратавук, чье настоящее имя было Абдул. — Мой отец сильнее, чем твой и все твои дядья вместе взятые. Если хочешь знать, во время землетрясения он стоял в дверях и один удерживал дом целых два дня.

Мехметчик недоверчиво нахмурился:

— Какого еще землетрясения?

— Оно было еще до нашего рождения, дурень.

— Я тебе не дурень, болван!

— Как же не дурень, когда самый настоящий дурак?

— Вот мои сестры — дуры, — поделился Мехметчик. — Сидят себе и шепчутся, а если кто-нибудь входит на их половину, прикидываются занятыми.

— Все говорят, твоя сестра Филотея — красавица, — сказал Каратавук. — Мне так не кажется.

— Она красивее всех на свете. Когда вырастет, выйдет за самого Султана-падишаха и будет присылать нам из Константинополя деньги и сласти.

— Ибрагиму это не понравится! — хихикнул Каратавук.

Все подшучивали, что маленький Ибрагим по уши влюблен в Филотею, хотя им еще и десяти лет не исполнилось. Филотея держалась с ним, как с бродячей собакой, ждущей, чтоб ее приласкали, но привыкла к его молчаливому почтительному обожанию и чувствовала себя неуютно, если на прогулке не видела, как он тащится в отдалении следом, прикидываясь, что тычет палкой по углам, а Филотея его нисколько не интересует.

— Давай сходим к Псу, — предложил Мехметчик. — Если принести гостинец, он улыбнется.

Каратавука передернуло.

— Ну давай! — уговаривал Мехметчик. — Пошли!

В детях, как и во всех горожанах, не угасал жадный интерес к Псу. Если чудик намеревался жить анахоретом, поселившись в ликийских гробницах, планы эти определенно рухнули. Кроме всего прочего, считалось, что в склепах водятся привидения, и даже самые отчаянные храбрецы взирали на руины с суеверным страхом. Поговаривали, что древние надписи рассказывают о местонахождении клада, но только половина букв были в них греческими, остальные же так давно вышли из употребления, что даже ходжа Абдулхамид не представлял, как они произносятся. Бившиеся над разгадкой эпитафий и других высеченных на камнях посланий потомкам уходили от гробниц разочарованными. К тому же страх перед призраками мешал сосредоточиться.

Живший в гробницах Пес был безумно храбр либо совершенно безумен, что лишь усугубляло его и без того необычную таинственность.

Вскоре он стал неотъемлемой частью городской жизни, где строго соблюдались правила гостеприимства. Приезжих опекал либо ага, в чьи обязанности входило развлекать их в своем особняке, либо вся община, если гость останавливался в караван-сарае; мужчины приносили в мисочках угощение, а потом сидели, посасывая чубуки, в полном, но дружелюбном молчании, пока не наступало время отойти ко сну. Оставить гостя одного хотя бы на мгновенье считалось дурным тоном, и потому хозяева, стойкие поборники гостеприимства, быстро выучились совершенно невозмутимо претерпевать долгие часы ужасной скуки.

Однако в случае с Псом не поймешь, гость ли он или новый житель, и вообще, можно ли считать его подлинным человеком. Кроме того, даже самые храбрые и щедрые не испытывали горячего желания сидеть с существом столь жуткой наружности, когда вечер полнится прохладой от могильных камней, а в небе зажигаются звезды, и потому жители, придя с небольшими, но достойными подношениями — котлетами, зелеными бобами в оливковом масле и миндальным пилавом, тотчас отбывали, обронив тихое «Хош гельдиниз»[15]. Дома они рассказывали о нелепой и ужасающей ухмылке чужестранца, а жены и дети слушали, распахнув глаза; Пес ни дня не проводил без неиссякаемого ручейка гостинцев от тех, кто приходил беззастенчиво поглазеть на него, ниспосланную судьбой диковинку. Прослышав о его появлении, ага прислал слугу с традиционными саблей и заряженным пистолетом, дабы обеспечить незнакомца средствами самообороны. Оружие так и ржавело в углу гробницы, пока во время сбора оливок кто-то из отребья его не стянул.

Взбивая ногами пахучую пыльцу душицы и чабреца, Каратавук с Мехметчиком пробирались меж нагретых солнцем валунов, излучавших заемный, однако чудотворно усиленный жар. Мальчики миновали первую гробницу, где на стенках были убористо высечены обнаженные воины, размахивающие мечами и щитами, и остановились перевести дух и оглядеться. Пес взял в привычку переходить из гробницы в гробницу, живя то в одной, то в другой, словно, испорченный богатством выбора, не знал, на чем остановиться. Углядев отшельника выше по склону, мальчишки с гадливым восторгом подсмотрели, как он камнем выскребает в земле ямку, с трудом в нее испражняется и снова закапывает.

— Он ведет себя, как кошка, — прошептал изумленный Каратавук.

— А должен, как собака, — ответил Мехметчик.

— Пошли посмотрим, как отец работает, — предложил Каратавук. Ему было неловко — они застали Пса в весьма интимный момент. К тому же всегда интересно посмотреть, как забрызганный глиной отец придает форму горшкам.

— Я тебя обгоню! — крикнул Мехметчик и припустил вниз по склону, не дожидаясь согласия приятеля.

— Ты жулишь! Нечестно! — завопил Каратавук, бросаясь следом и оставляя на колючках маккии нитки от штанин мешковатых шальвар.

Гончар Искандер обрадованно взглянул на запыхавшихся мальчишек, которые с разгону повалились в тень ивового навеса, служившего гончару укрытием во время работы. Каратавук был его любимым чадом, и в Искандере всегда вспыхивало гордое счастье, когда возлюбленный сын целовал ему руку, прикладывал ее ко лбу и говорил «папа». Сынок не брезговал испачкать губы в глине и тянулся к отцу, когда тот нагибался поцеловать его в маковку, называя «мой лев». Каратавук любил отца и ластился к нему. С его точки зрения, у родителя имелся лишь один, хотя и прискорбный недостаток: не было ружья. Правда, был ятаган с тяжелым изогнутым клинком и инкрустированной серебром рукояткой в гравировке, а еще несколько красивых кинжалов, которые Искандер носил за кушаком. Гончар ощущал нехватку ружья так же остро, как сын, и потому изготавливал лишние горшки, чтобы продать в Телмессосе и накопить денег на оружейника.

Дочерна загоревший, хоть и трудился в тени, Искандер был высок и жилист. Крупные руки, пальцы плоские и гладкие от долгой работы с глиной. Он уже седел, носил усы, свисавшие с уголков рта, в котором при улыбке открывались зубы, как у многих, изъеденные и потемневшие от того, что слишком часто пил сладкий яблочный чай. Ноги, изо дня в день толкавшие каменный круг, стали худыми и мускулистыми, а походка приобрела неуловимо изящную ритмичность, напоминавшую женщинам о любви в постели. Ему нравилось сочинять прибаутки и чудные поговорки, а его задиристое остроумие говорило о том, что ему недостает смирения.

У Искандера имелось три смены одежды: для работы, чтоб мазаться глиной, для чайной и для праздников. В целом, ему нравилось быть гончаром, столь необходимым человеком, но однообразие жизни утомляло. Как все, он возделывал собственный клочок земли, а еще один арендовал у аги, за что расплачивался частью урожая. Искандер сердился на себя, ибо, ваяя горшки, мечтал о своих полях, а копаясь в земле, рвался к гончарному кругу.

Мальчики застали Искандера за изготовлением кувшина на добрую бадью воды: его руки согласованно двигались вверх-вниз, оставляя на глиняной поверхности ровные спиральные следы пальцев.

— Что нужнее — солнце или луна? — спросил гончар.

— Луна, — ответил Мехметчик.

— Откуда узнал? — огорчился Искандер.

Мехметчик отер рукой нос.

— Догадался.

— Сказал правильно, а почему — не знаешь. — Гончар выдержал эффектную паузу. — Луна важнее, потому что свет больше нужен ночью, а днем и так светло.

Довольный своей шуткой, Искандер улыбнулся, почесал лоб и провел пальцем под тюрбаном, оставив на нем еще одну грязную полоску. Мальчики удивленно переглянулись, стараясь вникнуть в смысл сказанного, а Искандер снова спросил:

— Почему гончар — второй после Аллаха?

Оба мальчики помотали головой, и Искандер объяснил:

— Потому что Аллах все создал из земли, воздуха, огня и воды, и гончар пользуется тем же самым, когда делает сосуды. Когда гончар творит, он подобен Аллаху.

— Значит, вы важнее Султана-падишаха? — изумился Мехметчик.

— На земле — нет, а в раю — наверное. — Искандер встал и потянулся. — У меня для вас кое-что есть, кое-что особенное. — Он порылся за кушаком, вынул две терракотовые штучки и подал одну Абдулу, а другую Нико.

Каждая походила на маленькую амфору, но горлышко напоминало птичью голову с клювом и дырочками глаз, а вместо ручки — полый хвост с искусно проделанным отверстием на конце, превращавшим кувшинчик в свистульку. Ради смеха Искандер украсил головки маленькими тюрбанами, а на бока посадил глиняные нашлепки, похожие на крылья.

— Это музыкальные птички, — сказал Искандер. — Дайте-ка покажу. Наливаете воды до половины, вот так, и дуете.

Он несколько раз дунул на пробу, отлил немного воды и засвистел в обе свистульки, расположив их в уголках рта. К восторгу изумленных мальчишек из глиняных игрушек полилось птичье пение, чистое, переливчатое и прелестное. Забыв обо всем на свете, дети запрыгали от радости и потянулись к игрушкам.

— Вот эта звучит совсем как каратавук[16]. — Искандер отдал свистульку сыну и спросил: — Ты видел каратавука? Он весь черный, а клюв желтый. Сидит в кустах олеандра и кричит «Вук! Вук! Вук!», чтобы к нему не подходили, а по вечерам славит Аллаха с верхушки дерева. — Гончар протянул вторую свистульку Нико: — А эта похожа на мехметчика. Одни называют эту птицу малиновкой, а другие огненным соловьем.

— Такая маленькая, с красной грудкой! — закричал Нико в восторге, слегка обиженный, однако, что свистулька Абдула представляет птицу покрупнее.

Мальчишки изо всех сил задули в игрушки, а Искандер рассмеялся:

— Тише, тише! У вас вода выплескивается!

Вскоре научившись мастерски подражать пению каратавука и мехметчика, ребята перекликались трелями, разносившимися по долинам и в скалах. Иногда, гоняя со свистульками в зарослях гибискуса и дикого граната, мальчики так увлекались игрой, что им казалось, они сейчас взлетят, если изо всех сил помашут руками.

— Человек — это бескрылая птица, — говорил Искандер. — А птица — беспечальный человек.

Абдул выпрашивал у матери черную рубашку и черную жилетку с вышивкой золотой нитью. Он получил их к концу года. В маленьких общинах клички прилепливаются сами собой, и скоро даже мать называла мальчика Каратавуком.

Нико, вскоре ставший Мехметчиком, тоже задергал мать просьбами, целовал ей руку и прижимал к щеке, пока не получил красную рубашку с красным жилетом. Мать возводила глаза к небесам, приговаривая: «Дети — материно мученье», но купила у разносчика материю и сшила наряд, успев до начала прополки.

Искандер сбился со счета, сколько раз мальчишки прибегали к нему в слезах, потому что потеряли глиняных птичек в драке, или обронили, или куда-то засунули и не могут найти. Он уже делал свистульки целыми партиями, чтобы продать на базаре в Телмессосе родителям, балующим своих чад, и накопить деньги на прекрасное ружье. Каждый раз, преподнося мальчикам новую свистульку, Искандер спрашивал: «Кто второй после Аллаха?» — и не отдавал игрушку, пока не услышит правильный и приятный ответ: «Гончар! Гончар! Гончар!»

11. Ибрагим дарит Филотее щегла

Однажды в саду у старой церкви, где сборщик пиявок Мохаммед часами стоял в воде, терпеливо дожидаясь, пока твари присосутся к ногам, шестилетний Ибрагим нашел мертвого щегла. Мальчик развлекался, пытаясь ловить ящериц — занятие совершенно безнадежное, но забавное, которому самозабвенно отдается любой ребенок. Ловить черепах не так сложно и потому быстро надоедает, если нет желания посмотреть, скоро ли черепаха вновь высунет голову, после того как в нее потыкали палкой.

Ибрагим заметил птичку, потому что увидел ярко-красную головку и сверкающие желтые отметины на крыльях. Щегол застрял меж двух камней, будто упал с неба, внезапно пораженный смертью. Мальчик взял в руки уже окоченевшее тельце, и оно показалось самым красивым из всего, что он видел на свете. Пораженный невесомостью и хрупкостью птицы, Ибрагим вертел ее в ладонях.

Неподалеку Каратавук с Мехметчиком раскачивались на ветке, а Дросула и Филотея сидели у церквушки на поваленной колонне и глазели на Мохаммеда, который, ухмыляясь, разговаривал сам с собой. Девчонки болтали и бросали в воду сухие стебли, интересуясь, как они поплывут.

Ибрагим подошел к девочкам и вытянул руку:

— Во чего у меня есть.

— Мертвая птица, — пренебрежительно сказала Дросула. — Убери эту гадость!

— Ой, какая красивая! — воскликнула Филотея, прижав руки к щекам.

— Это кушу, — сказал Ибрагим, гордый своими познаниями. — Нравится?

— Красивая! — снова ахнула Филотея.

— И чего собираешься с ней делать? — все так же презрительно спросила Дросула.

Не обращая на нее внимания, Ибрагим протянул птицу Филотее:

— Хочешь?

Девочка покраснела от удовольствия:

— О да! Спасибо. — Она протянула ладони, и Ибрагим бережно положил в них птицу.

Филотея поднесла ее к лицу, чтобы рассмотреть, но вдруг бросила на землю.

— Фу! Она воняет! Какая мерзость!

— Конечно, воняет, — рассудительно сказал Ибрагим. — Она же мертвая.

Филотея с ужасом смотрела на птицу, а Ибрагим, чувствуя, как от огорчения сводит живот, спросил:

— Значит, не хочешь?

Филотея уже тогда щадила его чувства, поэтому ответила дипломатично:

— Конечно, хочу, только пусть сначала перестанет вонять.

— Вы дураки, — отметила Дросула, напуская на себя взрослый вид. — От нее никакого толку. — Ей ужасно хотелось, чтобы кто-нибудь преподнес ей такой подарок, но она понимала — этого никогда не произойдет.

— Она красивая, — упрекнула ее Филотея.

— Может, отрезать только крылья? — предложил Ибрагим. — Они очень хорошие, и вонять не будут. Отрезанные крылья не воняют. У меня есть сорочьи, большие такие, и ни капельки не воняют.

— Я возьму крылья. — Предложение Филотее совсем не нравилось, но она уже попалась в сети ухаживания, которое продлится до дня ее смерти.

Вот так Филотея стала владелицей пары черных крылышек с белозолотыми крапинами по краю. Со временем ей полюбился этот чудной и бесполезный подарок, у нее теплело на сердце, и в душе разливалась радость, когда она натыкалась на него, перебирая свою маленькую коллекцию сокровищ.

С тех пор Филотея ассоциировалась у Ибрагима с птицей, и он мысленно называл ее «пташка». Когда они обручились, он без слащавости и стеснения обращался к ней так и при друзьях. Он называл ее этим ласковым именем в те немногие пылкие и запретные мгновения, когда, рискуя репутацией, они оказывались наедине.

12. Доказательство невиновности (1)

Поликсена провела тревожную ночь — вовсю заливались дрозды, да еще стояла полная луна. Моргая воспаленными глазами, женщина беспокойно ворочалась на тюфяке. За час до рассвета ей привиделась мать, но Поликсена не поняла, сон это или призрак, чем и поделилась с подругой:

— Так странно, Айсе, вот она стоит, виду нее такой знакомый: эдак чуточку сгорбилась, седые пряди выбились из-под платка, смотрит по-всегдашнему грустно, а мне спокойно-спокойно. Я спрашиваю: «Мама, это ты?» Она присаживается на край дивана и отвечает: «Кто же еще?» Я говорю: «Мама, столько времени прошло, как ты?», а она: «Земля давит на грудь. Дай мне свету, чтоб я вздохнула». Я лежу, думаю, потом говорю: «Три года всего прошло, ты ведь знаешь, чего народ болтает». А матушка мне: «Я невиновна, и все это поймут, если сделаешь, как я прошу. Моим костям нужно вино». Я ей: «Но, мама…», а она вздыхает: «Даже мое дитя мне не верит». «Нет! Нет! Нет!» — кричу я, а мать говорит: «Подумай, ведь ты сможешь снять траур». «Я буду горевать вечно, — отвечаю, — твоя смерть жжет меня каждодневно. Посмотри, я вся в ожогах». И протягиваю к ней руки. Она снова вздыхает: «Если выполнишь мою просьбу, ожоги залечатся водой». Наконец я говорю: «Я сделаю, как ты просишь». Мать встает: «Когда сделаешь, пошли мне весточку, я хочу знать». «Хорошо, мама, пошлю». А сама думаю: «Поликсена, ты должна все помнить, когда проснешься». Я снова засыпаю, и утром меня будит азан[17], а я все помню и вот рассказываю тебе.

Айсе погладила Поликсену по щеке и притулилась к подруге.

— Не мне об этом судить, — наконец сказала она. — У нас по-другому. Наши покойники не любят, чтобы к ним приставали. Мое дело, конечно, маленькое, но, если хочешь знать мое мнение, надо сделать, как мать просит.

— Я сделаю после Дня поминовения — он на следующей неделе, есть время приготовить еду и поговорить с отцом Христофором.

Айсе задумчиво поджала губы:

— Думаешь, стоит так торопиться? Мое дело, конечно, маленькое, но ты же знаешь, чего все говорят? Стоило кому-то пустить слушок о твоей матушке, да упокоится она в раю, как все давай болтать, мол, это она своей отравой уморила кучу людей, хотя они померли совсем от другого. У нас город паршивых сплетников. Я-то помалкиваю, ты знаешь, а многие распустили языки.

— Мать не умела готовить отраву, — возразила Поликсена. — И зачем бы ей травить семью Рустэм-бея? Они умерли от проклятой чумы, что каждый год приходит из Мекки! Мать хочет, чтобы я доказала ее невиновность, и я это сделаю.

— Желаю тебе удачи, — сказала Айсе с ноткой скептицизма. — Но, по-моему, все же стоит выждать пять лет. И как ты пошлешь матушке весть? Явишься ей во сне?

— Не знаю, видят ли покойники сны, — озадаченно нахмурилась Поликсена. — А если видят, как в них попасть?

— Может, она приснится тебе, и ты этим воспользуешься.

— Когда это еще будет.

— Я знаю, что нужно сделать! — вдруг воскликнула Айсе и побарабанила себя пальцем по носу, восхищаясь собственной гениальностью.

Покинув дом подруги через черный ход, Поликсена надела чувяки, сощурилась на палящее солнце, что отбрасывало кинжальные тени на светлые стены домов, и проулками направилась к площади. Она прошла мимо навеса, под которым Искандер вертел гончарный круг, миновала уличных торговцев, кричавших: «Мегла! Мегла!» (английский товар), хотя все знали, что это вранье, и медников, грохотавших днем, а на ночь передававших эстафету соловьям и безутешным собакам. Наконец Поликсена добралась до площади, где отыскала Стамоса-птицелова, торговавшего в тени айвы. Стамосом его назвали в честь деда, родившегося на Хиосе, птицеловом же величали, потому что он пригонял на рынок древнюю тележку, принадлежавшую тестю, а до того бог знает кому еще, и продавал живых птиц. В ивовых клетках сидели хмурые куропатки, смешные петушки и взъерошенные утки; венчали пирамиду симпатичные зяблики и малиновки, которых люди покупали, чтобы те украшали вход, наполняя дом пением на рассвете и закате, а гостей встречали любопытные яркие глазки и дружеский удар клювом в палец.

— Стамос-эфенди, эти птицы летают? — спросила Поликсена.

Стамос поскреб щетинистый подбородок и лукаво улыбнулся:

— Вроде бы — да, и вроде бы — нет.

— Стамос-эфенди! — обиделась Поликсена. — Толком ответить можете?

— Им бы маленько времени и, бог даст, полетят, коль не окочурятся.

Поликсена поняла, что над ней подтрунивают, и поддержала шутливый тон беседы:

— Почему же они сейчас не летают и почему полетят, если, дай бог, выживут?

Птицелов Стамос сморгнул и потер нос. От весеннего солнца у него всегда слезились глаза и свербило в носу.

— Большого секрета нет, и догадаться нетрудно, Поликсена-ханым[18]. Я им подрезаю крылья, поскольку мало желающих покупать птицу, которая может улететь. А то хозяевам придется распушать собственные перья и за ней гоняться. Понимаете, народ не любит беспокойства. Люди — странные птицы, особо не летают.

— Мне нужна летающая птица, — сказала Поликсена.

— Зачем? — спросил Стамос, заметив ее огорчение.

Поликсена объяснила, и птицелов посерьезнел.

— Я б вам поймал здоровую птицу, только не сейчас. Пойду на лов после дня усопших, но тогда она уже будет без надобности. Для такой затеи лучше всего голубь, а я их обычно не ловлю. Лучше всего кого-нибудь попросить. Голубей полно в красных соснах. Ну, там, где привязывают лоскутки с желаниями.

— А кто сможет поймать? — спросила Поликсена.

Стамос опять потер нос и чихнул.

— Мальчишки.

Миссия уже несколько притомила Поликсену, но она все же решила отправиться на поиски ребят. Мальчишек тогда — как, впрочем, и сейчас — было пруд пруди, ибо Анатолией правили они. Ребятню посылали занять инструмент, отнести записку, доставить медный поднос с чашечками сладкого чая, и мальчуганы стремглав носились по улочкам. Они шныряли, словно крысы, из дома в дом или строгими неподкупными стражами охраняли поклажу, сидя на верблюдах и ослах, которых в самых неподходящих местах оставили купцы, путешественники и те, кого вдруг обуяло желание разыскать кофейню, где можно покурить и сыграть в нарды — «единственно стоящую вещь, доставшуюся от персов», как говаривали некоторые.

Несмотря на обилие пацанят, Поликсена вознамерилась найти двух конкретных, ибо одна мысль рождает другую, и размышления о птицах натолкнули ее на мысль о сыне Мехметчике и его друге Каратавуке, которых было легче отыскать — спасибо Искандеру и его глиняным свистулькам. Пение дрозда и малиновки доносилось с заросшего склона за церковью Николая Угодника, где и обнаружились оба мальчика, а также Ибрагим, дочь Филотея с подругой Дросулой и рыбацкий сын Герасим — все носились в кустах олеандра меж ликийских гробниц и прыгали по камням, играя, как обычно, в птиц. Неподалеку почти голый Пес искал в кустарнике съедобных козявок, общаясь с самим собой посредством нутряных рыков и всхлипов. Отчасти из-за жутковатого интереса к его страшной улыбке Пес стал самым заметным городским нищим. Ему явно пришлось расстаться с взлелеянными мечтами о святой жизни в одинокой бедности. Пса вынудили обитать просто в убогости и неудобстве.

Утомившись от подъема на холм, Поликсена, отдуваясь, присела неподалеку. Она смотрела на детей, душу переполняли тепло и радость. Каратавук с Мехметчиком, научившиеся выводить восхитительные рулады, прыгали по камням и бешено махали руками, а другие дети за ними повторяли. Конечно, забава выглядела диковатой, но в том и преимущество ребенка — воплощать мечты, в которых отказано здравомыслящему человеку. Дочь Поликсены, красавица Филотея, взмахивала руками с бесстрастным изяществом, с каким делала почти все, а рядом, хлопая себя по бокам, подскакивал Ибрагим, старавшийся всегда быть у Филотеи на глазах и втуне надеявшийся, что она заметит, как он похож на настоящую птицу. Курносая густобровая Дросула неуклюже взмахивала лапищами больше от радости за других, чем в попытке взлететь, а подле нее, распевая, подпрыгивал Герасим. Все замечали, что он предан этой неказистой коротышке, как Ибрагим — прелестной Филотее; Герасим, разумеется, озадачивал народ, но, само собой, у Господа свои причуды, а больше тут ничего и не скажешь.

— Посмотрите, посмотрите на меня! — закричал Каратавук, и Поликсена с ужасом увидела, что он готовится спрыгнуть на камни с крыши гробницы высотой футов десять. Поликсена содрогнулась, представив, как он расшибется, вскочила на ноги и закричала:

— Каратавук! Слезай сейчас же! Не смей прыгать!

Мальчик взглянул на нее. Совсем маленький, на фоне неба он казался прекрасным ангелом: солнце сзади подсвечивало тюрбан и торчащие пряди, рисуя сверкающий нимб, а в черной рубашке Каратавук, и без того похожий на тень, смотрелся еще темнее тени.

— Я не прыгаю, — серьезно сказал Каратавук. — Я полечу.

— Ты не можешь летать! Не дури и сейчас же спускайся! Разобьешься!

Мальчик прикусил губу и нахмурился.

— Я умею летать, — заявил он. — У меня все получается, когда я хорошенько постараюсь.

— Слезай!

Каратавук закрыл глаза и медленно, как орел, замахал руками. Перестав скакать, дети напряженно замерли.

— Каратавук, не надо! — крикнула Дросула.

Поликсена подбежала и встала под крышей.

— Спускайся! Ну погоди, все твоей матери расскажу! Сейчас же слезай!

Филотея метнулась к матери и вцепилась в ее подол, охваченная ужасным предчувствием.

Не открывая глаз, Каратавук продолжал медленно взмахивать руками, сосредоточенное лицо застыло. Он представлял заснеженные горные пики, которые прежде видел только с земли, и большие военные корабли, проплывающие на горизонте с хохолками дыма и перышками пара. Воображал дальние страны, где люди чудно́ одеваются, говорят абракадабру и питаются диковинной едой. Представлял, как парит над верхушками красных сосен и оглядывает город. Он потянулся к мягким облакам, которые всегда ужасно хотелось потрогать, поднял ногу и плавно шагнул с крыши гробницы.

Поликсена подхватила мальчика, но оба опрокинулись, и Каратавук ударился коленкой об острый камень. У Поликсены саднило ушибленные руки. Она поморщилась и потерла ладони, смахивая налипший песок. Каратавук держался за коленку, раскачиваясь от боли. Лицо его медленно скривилось, и он выкрикнул сквозь нежданно выступившие слезы:

— Ненавижу! Ненавижу вас! Вы все испортили! Я вас ненавижу!

Поликсена обняла его и рассмеялась:

— Это неправда! Не глупи. Если б не я, ты бы расшибся!

— Я умею летать! Умею! Вы все испортили!

Краем шали Поликсена отерла мальчику слезы и спросила:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы лев плакал? — Зареванный мальчик мрачно помотал головой. — Ну тогда не плачь, мой львенок.

— Он вообще льва не видел, — встряла реалистка Дросула.

— Я умею летать! — не сдавался Каратавук. — Умею!

— Руки — не крылья, — ворковала Поликсена, стараясь отвлечь его и утихомирить. — Если б у нас были крылья, неужели мы бы так мучились на земле? Взяли бы и улетели в рай. Кстати, я как раз хотела поговорить о птицах. Хватит плакать и послушай меня. — Она помолчала, разжигая детское любопытство. — Сумеешь поймать в красных соснах голубя? Только не поранить, чтобы он мог летать?

Мехметчик взревновал мать к другу, которому достается столько внимания. Желая показать всем, какой он взрослый, мальчик поднял руку и с небрежной уверенностью сказал:

— Дай нам клетку, приманку, веревочку, длинную нитку, и мы поймаем тебе голубя. Легко и просто.

— Если поймаете, я подарю тебе и Каратавуку новые ножики с медной рукояткой и обоюдоострым лезвием.

Потрясенные Герасим с Ибрагимом задохнулись от зависти.

— А вам, ребята, — сказала Поликсена, — я скоро тоже придумаю важное дело… Тогда и у вас будут ножики.

Мальчишки скривились, но спорить не стали, сочтя это ниже своего достоинства.

— Да кому нужны эти ножики? — искренне изумилась Филотея, а Дросула высоко вздернула плечи, отчего на ее пухлой мордашке тотчас образовался второй подбородок. Поликсена взяла девочек за руки и повела с холма в город, предоставив мальчишкам самим договариваться, кто, когда и в обмен на что сможет одалживать ножик.

Проходя мимо церкви, Поликсена доверительно поделилась с девочками наследственной женской мудростью:

— Все мальчишки тщеславные и глупые, очень легко заставить их делать то, что тебе нужно, если знаешь как.

Следующим вечером Поликсена, взяв баночку масла, свечу, скребок и кувшин с водой, отправилась на кладбище. Там уже собрались осиротевшие женщины, которые ухаживали за могилами близких, и при виде их у Поликсены полегчало на душе, хоть они в черных одеждах и напоминали стаю голодных суетливых ворон. За три года она обзавелась здесь добрыми и близкими подругами и теперь немного жалела, что ее ежедневные походы на кладбище вот-вот прекратятся. Поликсена узнала, что женщины приходят сюда поплакать не только об умершем, но и о своей бедности, о бессердечности мужа, о незаживающих душевных ранах и тяготах, которых не исцелить и которыми не с кем поделиться, о мучительно бесплодных надеждах и желаниях. Плакать легче, когда все вокруг плачут. Поликсена познакомилась с узорами горя, она видела, как скорбь и безысходное отчаяние постепенно превращаются в философию. Женщина, которая поперву с воем валится на могилу, пытаясь обнять мужа сквозь холмик свежевзрытой земли, через два года привычно чистит надгробье и рассказывает супругу об урожае оливок. А через пять лет обязательного траура снова надевает яркую одежду и переступает порог, возвращаясь в мир женщиной, чья душа после испытания печалью стала глубокой и спокойной, как колодец.

Поликсена присела на корточки перед материнской могилой и полила цветы.

— Пей, мамочка, — сказала она. — Теперь уже недолго. Скоро все увидят, что и так знают.

Она почистила слегка заржавевшую кованую оградку, которая сильно накренилась из-за просевшей земли, и вынула лампадку из застекленного ящика. Аккуратно долила масла, проверила фитиль и отошла к соседней могиле зажечь свечу от уже горевшей лампадки. Потом запалила свою, задула свечу и, опустившись на колени, села на пятки. Глядя на могилу, она поняла, что с нетерпением ждет, когда пройдет День поминовения. Позади нее женщина высоким голосом завела песню:

Любимый, когда увижу тебя?

Где ждать и как долго?

Пока на дне морском не вырастет сад,

Пока не сойдутся горы,

Пока ворона не станет белой голубкой.

Любимый, когда увижу тебя?

Где ждать и как долго?

Если б знала, наготовила еды,

Угостила бы на славу,

Постирала б твою одежду,

Чтобы сразу ее надел.

Любимый, когда увижу тебя?

Женщина отерла глаза ладонями, а Поликсена подобралась к ней и обняла за плечи — дальше шел тяжелый кусок плача, и подруге требовалась поддержка:

Ты сготовишь, но поешь сама,

Одиноко сядешь за накрытый стол.

Постирав одежду, брось в огонь,

Пусть станет пеплом и золой.

Я никогда не вернусь, любимая.

Мама, мне нет пути домой.

— Сколько ни плачь, — мягко сказала Поликсена, — сколько ни скреби камни, никого этим не воротишь. Мертвые ничего не чувствуют.

Женщина раскачивалась, запрокинув голову и прижав руками глаза, по ее щекам струились слезы.

— Мой сын! — вскрикнула она. — Сынок!

Поликсена знала, что эта женщина каждый вечер готовит еду на семерых, хотя в доме теперь шесть человек. Что оставалось, она отдавала прокаженному со словами: «Съешь, чтобы и мой сын поел». Женщина похоронила ребенка в венке из белых цветов, потому что ему никогда не стать женихом.

— Твой сын пересек реку и оказался в чудесном, прекрасном месте, — сказала Поликсена.

— Он обвенчался с сырой землей! — рыдала женщина.

— Каждый день приноси ему воды, — посоветовала Поликсена. — Мертвым нужна вода из дома. Я матери все время приношу.

— Что мне делать, Поликсена? — голосила женщина. — Как избавиться от тоски? Она спалила мне глотку. Как мне быть?

— Приходи каждый день, — повторила Поликсена. — Пой ему, разговаривай с ним и внимательно слушай, что он тебе говорит, когда снится. И однажды почувствуешь, как твои пальцы разожмутся, он унесет твою боль с тоской, и они соткутся в пряжу, из которой сошьются красивые одежды для прогулок в саду за рекой.

— Будь я мужчиной, уходила бы из дома, чтобы развеять тоску.

— Но мы женщины, наша доля — смотреть, как растет тоска, пока уже не сможем ее вместить, и она сама не сгинет. И помни: ты женщина, у тебя может появиться другой сын.

— Я не хочу другого!

Поликсена сочувственно погладила женщину по плечу и поднялась. Покачнулась — слишком долго сидела на корточках, ноги затекли. Она оглядела покосившиеся надгробья, клочки жухлой травы, стайки женщин в черном и заметила, что от дальних ворот кладбища ей машут Каратавук с Мехметчиком, не желающие входить туда, где так много печали и женщин. Поликсена торопливо ополоснула руки в корытце с водой, смывая смерть, и вышла на дорожку.

Мальчишки вымазались с ног до головы, изодрали пропахшую смолой одежку, исцарапали сучками мордахи и набрали в волосы иголок, их еще потряхивало от пережитого страха, у них гудели усталые ноги, но они торжествующе и гордо протянули Поликсене клетку. В ней бестолково кружилась встревоженная, недоумевающая голубка с розовой грудкой и красивым черным ободком на шее. Ребята сцапали ее на той самой ветке, где некогда гончар Искандер привязал лоскуток на счастье новорожденной красавицы Филотеи.

13. Доказательство невиновности (2): плохое начало

Дернувшись, отец Христофор проснулся весь в поту от ужаса. Ему привиделось, что в сорняках рая он наткнулся на вздутый, разлагающийся труп некогда всемогущего Господа, над которым хлопотали оборванные, обессилевшие ангелы. По пробуждении ангельские стенания оказались утренними воплями муэдзина. Потрясенный священник несколько раз торопливо перекрестился и пробормотал молитву к Иисусу. Он протер глаза, возблагодарил небо, что видит сочащийся меж ставен равнодушный серый свет обнадеживающе прохладного обычного утра, и счел это скрытым опровержением сна. Отец Христофор потряс головой, проморгался и буркнул под нос: «Господь милосердный!» Поднявшись с тюфяка, он вышел во двор облегчиться, а когда вернулся, жена Лидия уже раскладывала на деревянном подносе оливки, ломти белого сыра и хлеба. Отец Христофор тронул ее за плечо и сказал:

— Жена, мне приснился ужасно страшный сон.

Лидия сочувственно собрала губы в гузку и цокнула языком.

— Это все из-за розовых маков, — сказала она. — С тех пор как маки стали розовыми, а не красными, всем снятся плохие сны. Ничего, не тревожься. Как говорится, «куда ночь, туда и сон».

Священник подергал бороду, чувствуя, как приятно оттягивается кожа на подбородке.

— Я заметил розовые маки, но не слышал о дурных снах.

— Ты пребываешь в другом мире, — не зло, но с легкой укоризной сказала Лидия. — Откуда тебе знать, чего люди говорят. Почитываешь себе писания святых отцов и не знаешь, что на улице творится.

— Мне нравится читать «Добротолюбие»[19].

— А то я не знаю. Масло-то для ламп мне приходится покупать.

— У савана нет карманов, — нравоучительно сказал священник. — Покойник масла не купит, и следует читать святых отцов, пока есть хоть малая надежда на спасение. Ты ведь знаешь поговорку: «В чернилах ученого не меньше добродетели, чем в крови мученика».

Лидия улыбнулась, обрывая черенки у оливок:

— Значит, ты попадешь в рай, а я буду мотаться по аду, ища, где масло подешевле. Легко сыпать пословицами, прикрывая свои недостатки. Кстати, это не наша поговорка, если хочешь знать.

— Могу поклясться, что наша. Это сказал святой Филотей Синайский или пресвитер Илья, или кто-то из них.

— Пошли мальчика к ходже Абдулхамиду, и ходжа тебе скажет, что это их поговорка.

— Что ж, наверное, так и сделаю, просто из любопытства.

— Но если окажешься не прав, мне, конечно, сказать забудешь, — хмыкнула Лидия.

Отец Христофор шутливо потрепал ее по щеке.

— Может, и не забуду, — сказал он. — Ладно, сегодня первое число, голодать, бог даст, пока не будем, так что нечего стонать о дороговизне масла.

Подложив подушки, супруги уселись на полу и спокойно приступили к завтраку, накрытому на низком столике. Они жевали в благодушном безмолвии, которое, подобно виноградной лозе, произрастает за долгие годы доброго супружества, когда все необходимое уже сказано и созрело понимание, что у близких людей и молчание говорливо.

На заре совместной жизни Лидия во время трапезы мужа скромно и почтительно стояла позади, опустив голову и сложив перед собой руки, ожидая, когда он закончит, чтобы унести поднос и доесть остатки. Но этот обычай как-то потихоньку отмер, и теперь, если вдруг жена мялась, муж просто хлопал по соседней подушке и говорил: «Садись, ешь».

Дело облегчалось тем, что они были бездетны, — не обязательно соблюдать обычаи, когда тебя никто не видит. Поначалу отец Христофор горячо молился святому Георгию о плодовитости жены и вместе с ней привязывал белые тряпицы к заржавевшей ограде обители святого. Лидия беспрестанно покупала у серебреника образки, и если б забеременела, сверху донизу увешала бы ими икону Панагии Сладколобзающей в церкви Николая Угодника. На всех образках оттискивалось изображение ребенка, но у Лидии хватало денег лишь на оловянные иконки, и она порой задумывалась: может, Пресвятая Дева приняла бы в ней больше участия, если б получила подарочек из золота? Однако бедность не позволяла сделать подношение, действительно достойное Богородицы, отчего Лидия самой себе казалась убогой и никчемной.

Она даже ходила к жене ходжи Абдулхамида Айсе и выпрашивала бумажки, на которые имам ежедневно выписывал стихи Корана и давал больным съесть. Имелись особые стихи, где упоминались дети. Глотать бумажные катыши было противно, но на Лидию нисходил божественный покой, когда она просто держала их во рту, пока они совершенно не размокали. Поскольку в эти моменты говорить она толком не могла — боялась нарушить действие стихов или случайно выплюнуть бумажку, — ритуал проводился во время сбора дикой зелени или прополки. Один раз Лидия даже съела жука скарабея, купив его у странствующего арабского знахаря. При воспоминании об этом ее передергивало, и Лидия сама не понимала, как решилась на такой шаг, не говоря уже о покупке у араба. В народе говорили: когда Бог возил по свету тележку с пороками, Он остановился передохнуть в Аравии, и арабы у него тележку сперли.

Сколько ни молились, сколько ни просили, сколько верных и мерзких на вкус снадобий от армянина-аптекаря ни перепробовали — все без толку, и постепенно супруги оставили попытки. Лидия знала, что за глаза ее называют «яловкой», чтобы отличать от других живших в городе Лидий. Но прозвища редко бывают приятными, а другим давали и похуже. К тому же вокруг было столько детей-бродяжек, нуждавшихся в заботе и сносивших ласковые тумаки, да еще полно племяшек с крестниками, так что хлопот и суматохи доставало. Лидии особенно нравилось усадить малышей в кружок и рассказывать страшные истории: про отрубание голов, про волков, которые подстерегли людей в горах, забросали снегом, чтобы ослепить, и выгрызли им кишки. Иногда они все вместе замечательно стонали, изображая стенания горы Солимы осенью, когда она призывает избранных в рай. Случайные прохожие ужасно пугались, а потом слышали взрыв детского хохота.

Покончив с завтраком, отец Христофор облачился в рясу, надел крест и черную шляпу.

— Накидка сзади не сбилась? — спросил он.

Лидия аккуратно расправила материю у него спине и сказала:

— У тебя косица засалилась. Точно огрызок веревки, который к берегу прибило.

— Ничего, это терпит. Уладим вечером, перед походом к могиле. У тебя все приготовлено?

— Еда, считай, готова, кое-какие мелочи сделаем сегодня. Но это такая нервотрепка! Боюсь, Поликсена опять вся испереживается.

— Меня другое тревожит — появится ли Рустэм-бей из-за всех этих слухов.

— Слухи — ерунда! — Лидия возмущенно фыркнула. — Все про них знают, и никто не верит. Надо ж додуматься — мать Поликсены сварила отраву, чтобы погубить семью аги! Зачем ей? Просто курам на смех! А кто же им дал отраву-то? Никто! Поотрезать бы языки тем, кто пустил сплетню! Все же знают, что семья погибла от чумы, которую принесли с хаджа. А нам пришлось готовить вдвое больше еды, потому что припрется толпа любопытных.

Христофор сел на диван, и Лидия, опустившись на колени, надела ему башмаки. Для мужа, широкозадого и толстобрюхого, как большинство христианских священников, самостоятельное обувание превратилось в непосильную задачу.

— Я вот думаю, — сказал он, — почему ее братья и сестры согласились провести обряд на два года раньше? Ведь рискованно.

— Сон есть сон. — Лидия поднялась на ноги и заправила под платок выбившуюся прядь. — Если мать является во сне и велит что-то сделать, надо исполнять. Сегодня все сами убедятся, что старуха невиновна, вот увидишь.

— Дай-то бог, чтоб с Рустэм-беем ничего не случилось, — покачал головой священник и отбыл, прихватив два вместительных мешка, сшитых из старых ковриков. Он вышел спозаранку, собираясь по очереди заглянуть в каждый христианский дом, чтобы жители воспользовались традиционным правом вознаградить его духовный труд дарами не столь возвышенными, сколь жизненно необходимыми. Естественно, находились такие, кого всякий раз случайно не оказывалось дома, были и ревнивцы, с подозрением воспринимавшие визиты попа к их женам, но в целом принимали его с почтением, а подарки открыто подносили и мусульмане, желавшие подстраховать свои отношения с Богом ставкой на двух верблюдов.

Христофору самому не нравилось это своего рода попрошайничество, и он, несмотря на самый радушный прием, неизменно краснел, едва открывалась дверь. Согласно местной примете, священник переступал порог с правой ноги, зная, что выберется обратно лишь после того, как умнет обязательное угощение. Невзирая на солидные телеса, отец сладкого не любил и через силу справлялся с порциями лукума, хошмерима и баклавы[20], подававшимися на медных подносах застенчивыми дочерьми, которые, опустив взгляд долу, целовали ему руку. Откушать приходилось в каждом доме — такова цена доброго запаса баклажанов, помидоров, зелени, чеснока, сушеных бобов, петушиных ног и котлет, с которым Христофор через несколько часов возвращался к Лидии.

— Мне нехорошо! — жаловался священник, валясь на диван и обеими руками хватаясь за живот. — Я съел столько меда и халвы, что неделю буду страдать от разлития желчи.

— Скажи спасибо, что на свете так много добрых людей, — отвечала жена.

Еще одна напасть, подстерегавшая священника на традиционных обходах, принимала вид самого назойливого и несносного городского нищего, докучавшего Христофору именно в первое число месяца, когда тот шествовал с мешками съестного. Этот нищий, как и Пес, появился в городе неизвестно откуда, но предполагалось, что его вышвырнули из родной деревни и он бродяжил, пока не нашел пристанища в Эскибахче. Темное худое лицо, лохмотья одежды, какую носят курды, наводили на мысль, что побирушку принесло с северо-востока и он преодолел бескрайние равнины Анатолии и исполинские ущелья Тавр в поисках места, где не бывает снега зимой и можно нищенствовать, не рискуя замерзнуть насмерть. Был ли нищий мусульманином, сирийским христианином или езидом[21] — неизвестно, поскольку он поносил одинаково всех. Его называли просто «Богохульник», он не пропускал ни священника, ни имама, ни раввина, не обрушив на них оскорбительную брань. Эти дикие, неуправляемые припадки появились у него, едва он научился говорить. Только он знал, сколько пришлось вынести отцовских порок и нагоняев от матери с тетками, чьи визгливые упреки до сих пор крутились и толклись в голове, когда Богохульник безуспешно пытался заснуть. Запутавшийся в себе попрошайка обитал в подворотнях, и все его избегали, за исключением тех, кто находил забаву в этом неизведанном безумии. Озорники приводили его в кофейню и выталкивали на улицу, завидев на горизонте ходжу Абдулхамида или отца Христофора.

И теперь у священника ухнуло сердце, когда Богохульник загородил ему дорогу. Они столкнулись нос к носу на узкой крутой улочке, которую вдобавок перегородила ослица Али-снегоноса с мокрыми от подтаявшего льда боками. Приподняв копыто, терпеливое животное дремало, пока хозяин таскал лед в соседний дом. На лице Богохульника появилась странная ухмылка, бешено задергался глаз. Священник вздрогнул, когда нищий схватил его руку, поцеловал с беспощадной издевкой и, замахав перед лицом костлявыми лапами, завопил:

— Огурец тебе в жопу!

— Тихо, тихо! — прохрипел священник, чувствуя, как сильнее краснеют румяные щеки, а в груди закипают злость и обида.

— Пастис! Анани сикейим! Малака![22]

Христофор огляделся — не слышит ли кто, — и сказал:

— Полай, собака, да и оближись! Может, заткнешься? Неужели так трудно?

В голове звенели разноязыкие оскорбления Богохульника. День, начавшийся с дурного сна, теперь окончательно испорчен. Христофор попытался плечом оттеснить нищего с дороги, но тот вцепился в рясу и, глядя с неизбывной тоской, закричал:

— Прости! Прости меня, отче, прости! Сучий сын! Прости меня! Твоя мать — дерьмо свинячье! И тетка! Прощения мне!

Отец Христофор, мрачно воззрившись на Богохульника, перекрестил его.

— Жалкая тварь! — прорычал он. — Можно подумать, тебя крестили на Кефалонии. — Священник достал из мешка лаваш, кусок твердого белого сыра и помидор. — На!

Богохульник выхватил подаяние и жадно набросился на еду.

Христофор двинулся дальше, размышляя о том, что своим актом милосердия вырвал кусок изо рта жены. Лучше бы Богохульник походил на Пса, жившего среди ликийских гробниц, или на убогих, что скалились на заборе у площади и мочились под себя. Он подумал, хватит ли на всех кутьи, приготовленной для обряда Лидией и Поликсеной с сестрами, и со вздохом постучался в дверь сварливого Леонида-учителя. На сердце становилось все тяжелее. Христофор молил бога, чтобы старуха доказала свою невиновность, но надежды мало — слишком уж много сегодня дурных предзнаменований. В щели между стеной учительского дома и булыжной мостовой священник разглядел запыленный и чахлый цветок розового мака.

14. Доказательство невиновности (3): Мариора возвращается к свету

Повеяло вечерней прохладой, и Поликсена с сестрами и подругами взобралась на холм. Лидия несла свечи и флягу с красным вином, остальные тащили большие корзины с выпечкой, хлебом и кутьей, прикрытой белой тряпицей. Кутью оставили в церковном дворе и отправились на кладбище. Недавно прилетевшие аисты возводили на крышах гнезда, ссорились и со стуком целовались клювами, непредвзято опровергая бессмертную, но явно неверную поговорку, что аист не вьет гнезда на христианском доме. Высоко в небе орел-карлик, мелодично присвистнув, взял курс к лесистым подножиям гор. На берегах дикие весенние тюльпаны склонили головы, точно веселые, но застенчивые девственницы, а вокруг оливковых рощ из каменистой земли пробился готовый распуститься солнцецвет. Весь день в Поликсене росло нетерпеливое радостное возбуждение, и она вся светилась изнутри, будто проглотила солнечный луч. Думалось о том, что через долгих три года она вновь увидит мать, словно ничего не изменилось, и матушка подойдет и расцелует дочь, как прежде, когда та забегала к ней по дороге на базар. Поликсена уже выкопала цветы, которые так преданно поливала и холила, и отдала женщине, скорбевшей по сыну.

Но теперь, когда час приближался и печально звонил колокол, она тревожилась и страшилась; тревожилась — по понятной причине, а страшилась от того, что вдруг ее сон был хитростью дьявола или джинна. Какой будет ужас, какое унижение и горе, если Мариора все же окажется виновной! Придется ее снова закопать, иначе Рустэм-бей заберет и сожжет останки.

У ворот кладбища Поликсена ухватилась за плечо Лидии-яловки.

— Меня тошнит, — пожаловалась она.

— Не волнуйся, — сказала Лидия. — Сколько ты здесь слез пролила и молитв прочитала; невозможно, чтобы остался хоть самый маленький грех.

— Народу-то! — воскликнула Поликсена. — Никогда столько не видела!

Кладбище заполонили женщины. Одни, совсем недавно надевшие траур, окружили могилу, почти скрыв ее за развевающимися черными рукавами и платками; другие, уже погоревавшие, образовали второй круг менее мрачного цвета, доходивший до невысокой покосившейся кладбищенской ограды, на которой сидели и висели городские ребятишки. За изгородью торжественными рядами стояли мусульманки; они никогда не ступят на священную для неверных землю, однако пришли поддержать сестер иной веры. Поликсена разглядела подругу Айсе, супругу ходжи Абдулхамида, и помахала ей. Айсе, на чьем лице читались сочувствие и беспокойство, ответила слабой улыбкой. Из мужчин на кладбище находились только три выживших сына Мариоры. Окруженные женщинами, они неловко переминались у могилы матери, чувствуя себя макрелью, попавшей в стаю дельфинов.

Толпа расступилась, пропуская к могиле Поликсену, ее сестру и Лидию-яловку. Лидия положила на землю горсть свечек, поставила флягу с вином и взяла лопату у одного из братьев. Остальные женщины присели на траву и краешки надгробий. Одни задумались о собственных горестях, другие были до странного невозмутимы, словно приберегали чувства на потом. Лидия сняла лампадку и передала Поликсене, которую от страха, растущей тревоги, неопределенности и возбуждения мутило так, что она прижала руку к животу, заставляя себя дышать спокойнее. Лидия перекрестилась, закатала рукава и занесла лопату над могилой. На мгновенье все замерло, словно мир перестал вращаться в небесах, а потом, едва лезвие лопаты вонзилось в землю и отвалило первый ком, толпа исторгла глубокий вздох.

— Не могу! — вскрикнула Поликсена и повалилась наземь. Лидия опять воткнула лопату в землю, а одна женщина за воротами, подвывая, заголосила:

Рос кипарис в моем саду,

Высокий, стройный.

Но ветер северный подул,

Свалил мой кипарис

И отнял у меня все силы.

На мгновенье повисла тишина, нарушаемая лишь скрежетом железа о землю, а потом женщина, горевавшая по сыну, почувствовала, как в ней рождаются слова для себя и Поликсены:

Вай! Вай! Вай!

Смерть — верблюд,

Черный верблюд,

Что преклоняет колена

У каждой двери.

Вглядываясь в могилу, Поликсена сильно подалась вперед, и Лидии пришлось мягко ее отстранить. Лопата ритмично поднималась и опускалась. Лидия равномерно продвигалась от края к краю, на лбу у нее выступили жемчужины пота. Она надеялась, что Мариору закопали не слишком глубоко — не из-за работы, а потому, что на глубине тела сохраняются дольше. К своему стыду, Лидия чувствовала, что и ее снедает яростное любопытство, привлекшее столько городской публики. Время от времени она останавливалась перевести дух и отереть лоб. Пропитавшаяся потом одежда липла к спине и икрам. Лидия так увлеклась работой, что едва ли слышала плакальщиц, которые пели все громче и проникновеннее по мере того, как лопата глубже вгрызалась в землю и росла куча бурой земли:

Ты в печали, но счастливей меня,

Ты ешь на свету и спишь высоко…

Полей водой, распусти шелковые нити,

Которыми зашила мои глаза.

Хочу увидеть тебя. Полей водой…

Я плакала по тебе, но слезы жгли,

И лицо мое почернело…

…Полей водой…

Я положила в землю красивую куропатку,

А вынула сгнившую айву.

Я посадила розу,

А выросли кости…

…Хочу увидеть тебя…

Где наше золото и серебро?

Всё — тень, и прах, и гниль…

…Распусти шелковые нити…

Я заглянула под землю и поняла:

Кем стала та, что была царицей?

Кто был воином?

Кто — бедняком?

Кто — праведник?

Кто грешил?

…Ты счастливей меня…

Сделай мне окошко для птиц,

Чтоб прилетали соловьи.

Чтоб видеть свежую листву.

Чтоб слышать детский лепет…

…Лицо мое почернело…

Мне страшно, я слышу

Стук лопаты

И звон кайла…

…Где наше золото и серебро?..

Твои поцелуи слаще меда,

Но прощальный поцелуй ядовит и горек,

Как твой уход.

Я поцеловала тебя, коснувшись губ Со вкусом печали…

…Сделай мне окошко для птиц…

Простись навсегда с улочками,

Твоим ножкам боле не ступать по ним…

Повенчанная с Харосом[23],

Восстань!

Твоя дочь ждет тебя…

…Сделай окошко для птиц…

Скажи, любимая, как принял тебя Харос?

Охотник Харос, весь в черном,

Скачет на черной лошади.

Он сидит у меня на коленях, его голова на моей груди.

Голодный, он ест мое тело,

От жажды пьет мои слезы…

…Сделай окошко для птиц… полей водой…

Восстань!

Твоя дочь тебя ждет.

…Я прошу лишь окошко для птиц.

Поликсену била дрожь, петь не было сил. Глядя на двигавшуюся лопату, она подобралась к краю могилы и взяла горсть земли. Сжала кулак, земля заструилась сквозь пальцы. Поликсена поднесла горсть к лицу и глубоко вдохнула, словно могла уловить материнский запах, впитавшийся в землю. Временами она придушенно вскрикивала, и Лидия говорила:

— Пой, сестра, постарайся. Плач отопрет твое сердце.

Вдруг одна из сестер, сидевшая на корточках по другую сторону могилы, воскликнула:

— Смотрите!

Лидия остановилась. Женщина показывала на проглянувшие в темной земле куски сгнившего дерева. Лидия отложила лопату и взяла у брата Поликсены оливковый совок.

— Сначала череп, — подсказала одна старуха.

Будто Лидия не знает, как это делается! Она осторожно разгребала грунт совком, и вот он уперся в нечто твердое, но полое. Лидия смахнула землю; открылась часть черепа с глазницей. Лидия потихоньку руками расчистила землю вокруг останков. Братья и сестры Поликсены бросили в могилу белые цветы. Яловка перекрестилась и бережно подняла череп. Обмахнула налипшую землю, выковыряла и вытряхнула ее из глазниц. Потом достала из могилы нижнюю челюсть, отерла и, поправив расшатавшийся зуб, вместе с черепом положила на белую скатерку. Лидия благоговейно поднесла останки к глазам: щербатый рот с потемневшими от меда зубами — это все, что напоминало живую Мариору. Плачи смолкли. Вместо них возник жуткий звериный вой, будто стаю диких подранков застиг в степи пожар. Казалось, женщины ожидали увидеть Мариору в прежнем облике. Лидия поцеловала череп в лоб и положила на скатерку монету. Потом передала останки Поликсене:

— Все хорошо.

Ошеломленная Поликсена трижды поднесла череп ко лбу, горячо поцеловала и прижала к щеке, словно живую мать. Ее лицо исказили рыдания. Потрясенная младшая сестра хотела взять череп у Поликсены, но та вцепилась в него и закричала:

— Алимоно! Алимоно! Маалесеф! Маалесеф![24]

Наконец она справилась с собой и разжала руки. Весь месяц Поликсена с любовью вышивала белый шарф, а теперь повязала его на череп — казалось, смерть притворяется живой женщиной. Поликсена тоже положила на скатерку монету и пустила череп по рукам. Она хотела, чтобы все увидели его и поняли, что Мариора была невиновна. Женщины брали череп и рассуждали:

— Чем ни занимайся, все придем к этому… Вот и моя мать станет такою, когда умрет, а потом ее раскопают, а в могиле только это… День превращается в ночь… Ах, если бы кости могли нам рассказать, как там… Мы просто свечки, что сгорают в одночасье… Даже бог смерти боится кончины… Где теперь ее тревоги?.. Смерть — покров для всего… И зачем тогда деньги, хороший дом?..

Поликсена протолкалась сквозь толпу и сняла Филотею с ограды.

— Пойдем, поздороваешься с бабушкой, — сказала она, ведя дочь к могиле. — Гляди, она освобождается от земли, давившей ей грудь, и в последний раз выходит на свет.

Держась за материну руку, Филотея смотрела, как Мариора кость за костью восстает из могилы. Едва ли девочка понимала, что происходит, но догадывалась, что в ее маленькой жизни это самый серьезный момент, который больше завораживал и удивлял, чем пугал. Она растерянно смотрела на мать, потом, прикусив губу, переводила взгляд в могилу, откуда Лидия одно за другим доставала ребра и аккуратно раскладывала на белом полотне, расстеленном возле ямы. Эти легкие, испачканные в земле кости никак не связывались с женщиной, чьи лицо и голос Филотея смутно, но помнила, и чьи нежность и доброта уже вошли в анналы семейных преданий.

Лидия трудилась, не обращая внимания на поток советов:

— Не забудь пересчитать кости… гляди, не поломай чего… вон там кости от руки, вон, маленькие такие, смотри, не потеряй… было золотое кольцо… и серебряный крестик… сначала вынимай ступни, а потом ноги, тогда не спутаешься…

Когда достали половину останков, по толпе пробежал шумок, и все лица обратились к воротам. Там стоял Рустэм-бей: гордая осанка, свежевыбрит, напомаженные усы и голова. Красная феска вычищена, сапоги надраены, за кушаком пистолеты с серебряными рукоятками, ятаганы и клинок, отнятый у Селима. Повисла мертвая тишина. Рустэм-бей двинулся вперед с властной уверенностью, что толпа расступится и даст ему дорогу. Он резко и четко, почти по-военному, замер у самого края могилы и пристально глянул вниз.

Поликсену охватил праведный гнев, снедавший ее все три года, пока по городу гуляла и кружила молва. Она выхватила череп у женщины и подняла высоко над головой. Подошла к ограде, гордо пронесла череп перед мусульманками, потом двинулась обратно, смело бросая гневные слова, точно обвиняя:

— Разве это голова отравительницы? Посмотрите! Всего три года, а земля уже ее приняла! Земля ее не оттолкнула! Она впустила ее! Всего три года! — Она торжествующе обернулась к женщинам на кладбище и, тыча им в лица черепом, закричала: — Где плоть? Есть хоть лоскуток кожи? Хоть прядка волос? Что осталось от глаз, губ, языка? — Уверенная и осмелевшая в своем негодовании, Поликсена не спустила и Рустэм-бею. — Чиста! Чиста! — истерически вопила она, показывая ему череп. — Чиста, как скала! Как снег! Невиновна! Невиновна!

Рустэм-бей протянул руку к черепу, но Поликсена отпрянула. Ага спокойно взглянул на нее и достал из-за пояса кошелек.

— Я всегда знал, что твоя мать невиновна, и потому принес деньги. Это моя помощь. Потрать их с толком в память о матери, хорошей женщине. Пусть больше не будет ненависти. — Повернувшись к толпе, он возвысил голос: — Разве мало того, что чума унесла всю мою семью? Разве недостаточно, что Поликсена-ханым, ее братья и сестры лишились матери? Только подлые и жестокие люди сыплют соль с песком на людские раны, распуская выдумки об отравлении и заговоре. Хватит! Хватит вражды! — Рустэм-бей показал на могилу и просто сказал: — Это была добрая женщина.

Он прошел сквозь толпу и покинул кладбище. После упрека аги люди прятали друг от друга глаза, не зная, что сказать. Он назвал их «подлыми и жестокими», и слова эти жгли, как лимонный сок — открытую рану. Лишь Поликсена, ее братья и сестры остались довольны, хотя недоумевали, почему такой важный человек другой веры выступил в их защиту и дал денег. В народе говорили, что горе и несчастье заставили Рустэм-бея искать мудрости не в богатстве и власти. Возможно, нынешний поступок это подтверждал.

Отец Христофор медленно шел к кладбищу, лелея слабую надежду, что выкопанные Лидией кости окажутся чистыми. Бог явил бы свою милость, если бы после стольких зловещих предзнаменований — розовые маки, дурные сны — задушил в зародыше всю подозрительность, злобу и мстительность. Священник спрятался за олеандровым кустом и предусмотрительно трижды сплюнул через плечо, чтобы отвести неудачу. В одной руке он держал большую зажженную свечу, а в другой покачивалось кадило, звякавшее, как колокольчики на сбруе кобылы ходжи Абдулхамида. Курившийся ладан наполнял неподвижный воздух покоем и безмятежностью. Христофор вечно боялся, что угольки в кадиле не разгорятся или потухнут, и напряжение, в котором он пребывал, частично объяснялось суетным беспокойством о столь ненадежном элементе обряда. Он вздохнул с облегчением, когда спускавшийся с холма Рустэм-бей бросил на ходу:

— Она невиновна, хвала Аллаху.

Священник спросил женщину у ворот, все ли готово, и, получив утвердительный ответ, с неспешным достоинством прошествовал к могиле, окутывая все вокруг облачками ладана. Свечки разошлись по рукам, и первую зажгли от большой свечи отца Христофора. Вскоре дневной свет померк, взошла Вечерняя Звезда, и кладбище заискрилось огоньками.

— Вечная память тебе, о сестра, — декламировал священник. — Тебе, заслужившей блаженство и вечный покой. Помилуй и спаси нас молитвами Отца нашего и Господа нашего Иисуса Христа. Аминь. Господь святый, всемогущий и бессмертный, помилуй нас.

Лидия передала ему флягу, и он полил вином, а затем трижды осенил крестным знамением череп и груду костей. Вино смыло с останков земляную пыль и растеклось на полотне кровавым пятном, а Христофор продолжил:

— Окропи меня иссопом, и я очищусь. Омой меня, и я стану белее снега. Земля Богова, и все обилие мира, и все, что пребывает в нем. Из праха вышли и во прах вернемся.

Люди вымыли руки и покинули кладбище, а в ушах у них еще звенела певучая литургия на греческом. Лидия-яловка собрала кости в аккуратный узел. Они шуршали и постукивали под рукой, пока она кривыми проулками добиралась к нижней церкви, где имелся склеп, а в стропилах обитал филин. Часть церкви, незамысловатого каменного сооружения, уходила в глубь холма. В раскрытую настежь дверь виднелись крутые ступени, уводившие в большое подземелье, где у задней стены складывали кости умерших христиан. Они покоились друг на друге в матерчатых узлах, но в нижних рядах ткань прогнила, и вывалившиеся кости беспорядочно перемешались — не поймешь, где чьи. Здесь пахло холодной сыростью, как в пещере, и над темными останками тех, чьи жизни угасли, печально мигала свечка. Лидия положила свой узел. Чистые косточки расчлененного скелета Мариоры пристроились между останками старика и младенца. Лидия вздохнула, перекрестилась и вышла из склепа.

Когда она вернулась к церкви Николая Угодника, поминки уже начались. В горла, которые совсем недавно перехватывало от чувств, опрокидывались чашки с красным вином, родные Мариоры роздали кутью, щедро сдобренную корицей и изюмом, лепешки и сласти. Каждый гость лизнул меду с ложки, дабы подсластить недавнюю горечь смерти, и помянул Мариору словами: «Господь ее прости». Женщины из бедных семейств с притворной деловитостью топтались вокруг, дожидаясь, когда можно будет забрать остатки угощения для своих близких. Голодные живые не брезгают лакомствами от мертвых.

Вскоре друзья и родственники толпой направились в дом Поликсены и Харитоса, дабы вволю напиться кофе и ракы, а также отведать деликатесов, которые на подносах разносили Филотея и другие дети, ужасно волновавшиеся, все ли правильно делают. Гости потихоньку беседовали, вспоминая, какими чистыми оказались кости, как вообще все хорошо прошло, каким неожиданным было вмешательство Рустэм-бея. Потом они отбыли, сказав на прощанье:

— Все было хорошо, правда, очень хорошо. Долгих вам лет, терпения и мужества. Терпения и мужества.

По дороге домой гости говорили, что эксгумация прошла хорошо, угощение щедрое и вкусное и собрали удивительно много денег благодаря иноверцу Рустэм-бею, хотя, может, и не стоило принимать его пожертвования, ибо дело-то чисто христианское, но уж больно редко нехристь так храбро ступает на православную землю. Одна женщина заметила, что тапки и саван сгнили не до конца, а это что-нибудь, да значит: может, что отец Мариоры умер, оставив долги, да пребудет сама Мариора в раю.

15. Доказательство невиновности (4): весточка Мариоре

Следующим вечером Лидия-яловка снова пришла в склеп и поставила Мариоре свечку. Затем поднялась на холм к кладбищу, достала лопату, неприметно спрятанную в подлеске, и пошла зарывать могилу. Вместе с плотоядной землей в яму летели свечные огарки и увядшие цветы.

— Ах, Мариора! — вздохнула Лидия. — Теплого тебе солнышка и легких дорог.

Она подставила лицо лучам заходящего солнца и пообещала себе запомнить этот момент, потому что кто его знает, когда светило снова взойдет.

В то же самое время Поликсена, которую для моральной поддержки сопровождала Айсе, постучалась в дверь Леонида-учителя. В руке она держала ивовую клетку, где по-прежнему металась кругами пойманная мальчишками дуреха-голубка. Предусмотрительные женщины захватили с собой Филотею, чья миловидность несомненно растопит даже твердокаменное сердце Леонида-учителя. Неподалеку с занятым видом болтался Ибрагим, никогда не спускавший с девочки зоркого собственнического взгляда. У двери висела клетка с щеглом, и женщины, дожидаясь, пока учитель откроет, совали сквозь прутья пальцы, посвистывали и щебетали.

Отворив дверь, Леонид тотчас сообразил, что его снова втянут в какую-нибудь нелепую затею и придется потакать сумасбродным идеям упрямых людей. С разумными просьбами никто никогда не обращался, и при виде женщин у него ухнуло сердце. Учитель терпеть не мог турецкого языка, но в городе все только на нем и говорили, уснащая речь обрывками из персидского, арабского и греческого. Леонид пребывал в неизбывной тоске по Смирне, которую воспоминания и привычка к недовольству превратили в фантастический город великой цивилизации, будто он точно так же не кишел разнообразными левантийцами и турками. Учитель опустил взгляд на Филотею, которая, стоя на одной ноге, сложила руки на макушке (одна из многих бессмысленных поз, излюбленных детьми), и на сердце у него потеплело. «Какие яркие глаза», — подумал он.

— Мир вам, — хором сказали женщины, а Леонид, поправив на носу очки, строго спросил:

— Что нужно? Я весьма занят.

— Услугу, — вскинулась Поликсена. — Всего лишь услугу. Мы вам кое-что принесли.

Айсе подтолкнула Филотею со свертком, где лежали оставшиеся с прошлой ночи медовые лепешки, и та сунула его учителю. Леонид чуть улыбнулся. Недавно он ознакомился с последней европейской теорией в области просвещения, где говорилось, что девочки должны получать начальное образование, поскольку матери первыми всерьез влияют на сыновей, из чего следует, что ученики с большим успехом постигали бы науки, если б женщины начинали подготовку мальчиков еще до школы. В подобных вопросах Леонид придерживался передовых взглядов, и ему подумалось, как было бы чудесно вести класс девочек, да еще таких неотразимых, как Филотея. Появился бы шанс научить будущих матерей говорить на чистом греческом, что, возможно, облагородило бы речь их сыновей.

— Говорю же, я очень занят. — Голос Леонида был трескуч, словно в глотку ему набились сухие листья. — В чем, собственно, дело? Надеюсь, это ненадолго. — Он машинально погладил Филотею по головке. Девочка скосила глаза и перепрыгнула на другую ножку.

Сбивчиво, вперемежку с ахами и охами Айсе, Поликсена изложила цель своего визита, повергшую Леонида в изумление, — с такими странными просьбами еще никто не обращался.

— Вы серьезно? — спросил учитель. — Или это шутка такая? Ничего подобного я не слышал.

Поликсена, пораженная, что образованный человек не знает простых вещей, постаралась сохранить терпение.

— Ну пожалуйста, — просила она. — Не так уж это сложно.

— Вы хотите, чтобы я написал на этом голубе?

— Да, всего лишь.

Айсе и Поликсена надеялись взглянуть на легендарный беспорядок в доме учителя, но, к их огорчению, Леонид велел ждать в дверях. Вернувшись с ручкой и чернильницей, он сказал:

— Покончим с этим здесь.

— Я не хочу, чтобы вы писали чернилами, — твердо заявила Поликсена. — Пишите этим. — Она вручила Леониду закупоренный пузырек с причудливо скособоченным горлышком.

— Но это вода! Кто же пишет водой?

— Макайте перо и пишите, — полыхнула глазами женщина: ее уже раздражали досадные отнекивания учителя. — Это не вода, а слезы.

— Слезы?!

— Да, слезы. Когда маму похоронили, я каждый день приходила на кладбище и плакала. Это мои слезы.

Не в силах скрыть удивления, Леонид поднял пузырек на просвет.

— Боже праведный! — воскликнул он. — Я и представить не мог, что люди до сих пор этим занимаются!

— Многие так поступают, — сообщила Поликсена. — Но мало кто собирает столько слез.

— Мое дело, конечно, маленькое, но не у всех такие хорошие дочери, как надо, — присовокупила Айсе.

Покачивая головой и сопя, Леонид покорился женщинам, которые достали из клетки несчастную голубку и успешно ее обездвижили. Айсе двумя пальцами зажала птице ноги, а Поликсена ладонями прижала крылья. Выгибая шею, голубка отчаянно озиралась, Филотея обеими руками держала пузырек, а Леонид, обмакнув перо, приготовился писать. Поликсена продиктовала:

— Так. «Любимая мама, мир праху твоему, ибо все увидели, что ты невиновна. Твоя дочь Поликсена, которая шлет тебе эту весточку и никогда тебя не забудет».

Леонид поморщился: послание было составлено на возмутительной смеси паршивого турецкого и дрянного греческого. Мелькнула мысль: пиши что угодно или вообще ставь закорючки — бабы не догадаются. Но учитель подавил в себе непрошеное высокомерие и, обмакивая перо в пузырек со слезами, добросовестно вывел послание на птичьей спине, хотя получалось так-сяк — на перьях толком не напишешь, и не видно, что уже написал.

— Ваша мать умеет читать? — спросил он.

— Нет, — ответила Поликсена.

— Тогда как она это прочтет? — Леонид дернул ртом и снисходительно вскинул бровь.

Женщины переглянулись, и Поликсена, жалеючи посмотрев на учителя, терпеливо объяснила:

— В садах по ту сторону реки грамотные найдутся, кто-нибудь ей прочтет.

— Буквы же не видны.

— Мертвые умеют читать слезы.

— Понятно, — в некотором смущении сказал учитель, опуская бровь. Ему хотелось узнать, почему Айсе, супруга ходжи, не попросила мужа написать послание, но, испугавшись долгих и путаных объяснений, он сдержал свое любопытство. Леониду не приходило в голову, что Айсе, как все женщины, предпочитает часть своей жизни сохранить от мужа в тайне.

Когда визитеры с голубкой ушли, учитель вернулся в дом и раскрыл сверток. В нем лежал небольшой, но соблазнительный сладкий клад: лукум, тулумба татлиси и везир пармаги. У Леонида потекли слюнки, он устроился на стуле и, запихивая в рот сладкие лепешки с оладьями, размышлял: «Невероятно! Ведь это наследники Александра, Константина и Сократа! Совсем как дети!»

Айсе, Поликсена и Филотея отправились к церкви. Айсе ждала у ворот, а мать с дочерью, прошли к уже закопанной Лидией могиле. Поликсена велела дочке открыть дверцу клетки, а сама быстро схватила и осторожно достала голубку.

— Ну смотри, — очень серьезно сказала она, глядя птице в глаза. — Не вздумай сразу лететь к муженьку и подружкам. Разыщи мою мать, удостоверься, что кто-то прочитал письмо, и тогда делай, что хочешь. Я узнаю, как ты все исполнила — мама расскажет мне во сне. Если обманешь, будет плохо — твои детки превратятся в ворон, а когда помрешь, земля тебя не примет. Ну, лети, красавица!

Поликсена поцеловала голубку между крыльев и велела Филотее сделать то же самое. Девочка удивилась: на вид мягкие перышки оказались твердыми и упругими. Поликсена подбросила голубку в воздух. Птица взлетела, кругами поднимаясь все выше, а женщины махали ей вслед и кричали: «Счастливого пути!» Поликсена запрыгала от радости:

— Она полетела на восток! Видели? На восток!

Она подхватила спорхнувшие с высоты два мягких перышка и велела дочери сохранить их на память.

Филотея висла на руках Поликсены и Айсе и болталась корзинкой, когда те спускались с холма, радостно обсуждая, как все хорошо получилось. Проходя мимо дома Леонида-учителя, Айсе округлила глаза и прошептала:

— Невероятно! Такой образованный мужчина, а не знает, как отправить весточку усопшим.

16. Мустафа Кемаль, пехотный лейтенант, год 1474 (4)

Далеко от Эскибахче — триста миль через горы, минуя Денизли, Ушак и Бурсу, за Мраморным морем — Мустафа Кемаль учится в военном училище в Стамбуле. Идет 1899 год, и гордый юный македонец, который в детстве, играя в чехарду, отказывался сгибаться и говорил: «Если хотите, прыгайте через меня в полный рост», теперь всего лишь незаметный провинциал, ошеломленный буйным модернистским распутством в христианской части города и средневековой оцепенелостью и упадком в мусульманской.

Жизнь в училище тяжела. Тут заведено, что сержанты бьют курсантов, если те не обращаются к ним «эфенди», а кормежка хуже, чем в английской общественной школе. Газеты, книги и спиртное запрещены, насаждается исламское благочестие, в Рамадан следует непременно поститься. А в христианской части города полно газет, баров и борделей. В кафе «Пти-Шан» подают виски, а еще есть многолюдные бары «Йонио», «Стефан», «Яни», куда частенько заглядывают армяне, греки и невероятный левантийский сброд. Мустафа приятельствует с Али Фуатом — курсантом из хорошей семьи; они совершают лодочные походы, практикуются в риторике, ездят на острова и спят в лесу в палатке. Али знакомит друга с ракы́, и Мустафа, пригубив, восклицает: «Какой чудесный напиток! Он пробуждает желание стать поэтом!» Водка определит судьбу Кемаля. Она станет его снотворным, поможет преодолеть застенчивость, придаст вдохновения, осложнит отношения с людьми и в конце концов прикончит. Мустафа продолжает читать труды великих французских мыслителей и задумывается о необходимости что-то предпринять для спасения своей страны от чужеземцев и от нее самой. У него появляется привычка к усиленным ночным размышлениям, что порождает бессонницу. Он поклоняется одновременно Наполеону Бонапарту и Джону Стюарту Миллю[25], позаимствовав у последнего идею о том, что все моральные и политические поступки должны осчастливливать максимальное число людей. По окончании учебы Кемалю присваивают лейтенантское звание и зачисляют в штат училища, а он, бессовестно используя оборудование департамента ветеринарии, начинает выпуск подрывной газеты, цель которой — разоблачение коррупции и злоупотреблений властей. Начальнику Мустафы предписано его остановить, но тот намеренно закрывает на все глаза. Султан превращается в удивительного недопеченного тирана с параноическим сомнением в себе и бездеятельной нерешительностью, с такой обреченной на провал мешаниной миротворчества и абсолютизма, что даже его собственные офицеры более ему не преданы.

Мустафу производят в капитаны, и он с друзьями снимает квартиру в армянском доме на площади Беязит. Они, как все молодые люди, говорят о революции и собирают запрещенные европейские книги, но в один прекрасный день их же приятель, попавший в обширную султанскую сеть шпиков, выдает их полиции и заманивает в кафе, где всех и арестовывают.

Обращаются с ними плохо, но Али Фуат, несколько утратив связь с реальностью, с достоинством и апломбом заявляет следователям: поскольку он носит военную форму, никто чином ниже Султана не имеет права его бить. Мать Мустафы убеждена, что сына казнят, а тот в довольстве проводит время в тюрьме за чтением и сочинением стихов.

Проводится следствие, и власти приходят к убеждению, что Мустафа и Али Фуат — просто глупые мальчишки, которые со временем перебесятся и станут хорошими офицерами. Принято решение направить одного в Адрианополь[26], а другого в Салоники, и им предоставляется право самим договориться, кто куда поедет. Приятели договариваются так быстро, что власти подозревают неладное и обоих отправляют в Дамаск. Али Фуат и Мустафа Кемаль проводят последний день в Стамбуле, накачиваясь виски, и затем австрийский лайнер везет их в Бейрут. Поездка занимает целых восемьдесят дней, отчего кажется, будто пароход двигают не машины, и пойманная стайка сардин.

17. О чтении и письме

Каратавук, второй сын гончара Искандера, и Мехметчик, сын Харитоса и брат Филотеи, сидели рядышком на утесе над городом. Их послали собирать кизяк, но они сначала подглядывали за Псом, а потом кидались камешками в разбитую бутылку, которую установили в развилке миндального деревца. Теперь зеленые осколки окончательно расстрелянной бутылки опасно поблескивали на земле, а мальчишки решили, что можно еще маленько поваландаться.

Из кожаных фляжек они налили в свистульки воды и стали состязаться, кто выдаст трель протяжней и заливистей. Внизу городские жители на секунду отвлекались от дел и прислушивались, а зяблики с коноплянками подпрыгивали на жердочках в своих клетках и обеспокоенно крутили головами.

Устав от музицирования, Мехметчик бережно спрятал глиняную малиновку за кушак, взял палочку и принялся писать в пыли у своих ног.

— Что ты написал? — спросил заинтригованный Каратавук.

— Свои имена, — ответил приятель. — Никое и Мехметчик.

— А где какое?

— Где длиннее — Мехметчик, имя-то длиннее, дурень.

— Сам дурак. А почему это означает «Никое», а вот это — «Мехметчик»?

Мехметчик нахмурился: как объяснить такую простую вещь?

— Означает, и все, — наконец сказал он. — Из этих букв составляется «Никос», а из тех — «Мехметчик».

— Жалко, я не умею читать и писать, — вздохнул Каратавук.

— А чему вас тогда в школе учат? Что вам ходжа Абдулхамид рассказывает?

— Мы изучаем Пророка и его триста достоверных чудес, проходим Авраама, Исаака, Иону, а еще Омара, Али, Хинда, Фатиму и святых. Иногда нам рассказывают о битвах Саладина[27] с варварами. Еще читаем вслух Святой Коран, потому что должны знать наизусть аль-фатиха.

— Чего это?

— Начало.

— А какое оно?

Каратавук закрыл глаза и стал декламировать:

— Бисмилла аль-рахман аль-рахим[28]… — Закончив, он открыл глаза, отер лоб и заметил: — Это трудно.

— Ничего не понял, — пожаловался Мехметчик. — Но звучит красиво. Это человеческий язык?

— Конечно, человеческий, дурак. Арабский.

— А какой он?

— На каком арабы говорят. И Аллах тоже, поэтому надо учить наизусть. Там чего-то такое про милосердие и Судный день, и про указание верного пути. Если что-то не так, или ты беспокоишься, или кто-то заболел, надо только прочитать аль-фатиха, и все, наверное, будет хорошо.

— Я и не знал, что Бог говорит на разных языках. Отец Христофор обращается к нему на греческом, но мы его тоже не понимаем.

— А вы что учите?

— Больше вашего, — важно ответил Мехметчик. — Про Иисуса, сына Марии, и его чудеса, про святого Николая, святого Дмитрия, святого Менаса и других святых. Про Авраама, Исаака, Иону, а еще про императора Константина, Александра Великого и Мраморного императора[29], про битвы с варварами и Войну за независимость. Еще учимся читать, писать, складывать и отнимать, умножать и делить.

— Значит, аль-фатиха вы не учите?

— Если что не так, мы говорим «Кирие элейсон»[30], и еще есть красивая молитва.

— Какая?

Мехметчик зажмурил глаза, невольно подражая другу, и прочитал:

— Патер имон, о эн тис уранис, агисфито то онома су, энфето и василиа су…

Когда он закончил, Каратавук спросил:

— Про что там? Это тоже какой-то язык?

— Греческий. На нем мы говорим с Богом. Точно не помню, там что-то про отца нашего, который еси на небеси и оставляет нам хлеб насущный, и не вводит нас во искушение. Не важно, что мы не понимаем, главное, Бог понимает.

— Может, греческий и арабский — один и тот же язык? — размышлял Каратавук. — Потому Аллах нас и понимает. Я вот — то Абдул, то Каратавук, а ты — иногда Нико, а иногда Мехметчик. Имени два, а нас с тобой по одному. Наверное, и язык один, а называется то греческим, то арабским.

— Не знаю, — неуверенно ответил Мехметчик. — Надо будет спросить.

— Покажи мое имя, — неожиданно попросил Каратавук. — Напиши его на земле.

— Какое ты хочешь: Каратавук или Абдул?

— Пиши «Каратавук».

Мехметчик ногой стер свои имена в пыли и палочкой вывел новое имя. Каратавук взволнованно смотрел на буквы; очень странно — он как будто надежнее утвердился на свете. Потом взял палочку и старательно скопировал надпись.

— Смотри! — гордо сказал он. — Я написал свое имя!

Мехметчик оценил работу скептически:

— Так себе получилось.

— Научи меня читать и писать! — загорелся Каратавук. — И еще этим штукам — прибавлению-отниманию. Придешь из школы — и расскажешь мне, что узнал.

— Ваша школа лучше нашей, — возразил Мехметчик. — Вы с ходжой Абдулхамидом сидите поддеревом на площади, он добрый и смешит вас, а мы корябаем на досках и торчим в темноте с Леонидом-учителем, который дерется и обзывается.

— Я хочу читать и писать, — твердо заявил Каратавук. — Вы, христиане, всегда богаче нас. Отец говорит, это потому, что вы умеете читать и писать, прибавлять и отнимать, и оттого ловко нас обманываете. Еще он говорит, что мы учимся только главному — как попасть в рай, а христиане пользуются всем хорошим на земле, потому что обучаются и другим штукам. Я тоже хочу научиться другим штукам.

Мехметчик нахмурился:

— Предупреждаю: если я возьмусь учить тебя чтению и письму, придется лупить тебя по башке и ругать за бестолковость. Потому что так учат.

— Если лупанешь чересчур сильно, я дам сдачи, а ты обещай никому не жаловаться. Обещаешь?

— Ладно, — согласился Мехметчик. Он нашел в кустах другую палочку и вручил приятелю. — Сначала нужно выучить азбуку, потом каждый день будешь учить новые слова, а после займемся сложением — оно проще всего.

Каратавук жадно смотрел, как друг царапает на земле букву «альфа». Потом Мехметчик выпрямился, легонько дал приятелю подзатыльник и велел переписать. Затем еще раз наградил затрещиной и сказал, как эта буква произносится.

18. Я Филотея (3)

Смерть как хочется рассказать, только никому не говори, а то умру. Сегодня я собирала зелень, а Ибрагим стоял неподалеку и молча смотрел на меня, а я не нашлась, что сказать, и мы просто глядели друг на друга, а потом он ушел, но сначала подал мне знак рукой, вот так.

19. Предательские сандалии

Все произошло из-за сандалий, из-за этих проклятых сандалий, хотя появлялась и другая обувь. Ага Рустэм-бей стоял у входа на женскую половину дома и, взявшись за щеколду, созерцал сандалии перед дверью, извещавшие, что у жены гость и входить нельзя.

Иногда стояли запыленные стоптанные сандалии из покоробленной мягкой кожи. В дождь они становились темными и жесткими. Временами на них появлялись новые заплатки и стежки, менялись ремешки. Не большие и не маленькие, сандалии свидетельствовали о непримечательной, серой и скромной жизни владельца, но вызывали в Рустэм-бее острую ненависть. От их вида стучало в висках и мрачно сжимались губы.

Порой перед дверью выставлялась пара красивых расшитых туфель, принадлежавших жене, в чем Рустэм-бей был абсолютно уверен. Вспоминалось, как в первые месяцы совместной жизни он привез туфли из Смирны, а жена приняла подарок с вежливым равнодушием, и на его глаза навернулись детские слезы огорчения, которые он сдержал, сохраняя достоинство и показное безразличие. Рустэм так надеялся, что туфли пленят ее своей мягкой красной тканью, прошитой желтым шелком и золотой нитью, но жена пользовалась ими лишь для оповещения, что у нее якобы гость. Поначалу Рустэм тешил себя надеждой, что их брак будет не просто официальным танцем чужих людей, что превращается в нечто большее лишь за совместной заботой о детях и по прошествии времени. В Смирне у него были знакомые семьи, где между мужем и женой существовала чудесная близость, какой и он хотел, когда женился. Он был современным человеком, а если нет, то определенно стремился им стать. Рустэму было неуютно, и он раздражался от того, что в Эскибахче казался себе невероятно искушенным человеком, а в Смирне или Константинополе оказывался совершенно не в своей тарелке; в общем, он так и не обзавелся друзьями, с кем было бы легко. Дома он общался с крестьянами и арендаторами, а в чужих городах ему неизбежно казалось, что над ним втихомолку посмеиваются. Все знакомые помещики страдали от такого же коварного одиночества, и Рустэм наивно рассчитывал, что женитьба на дочери одного из них поможет заполнить взлелеянную жизнью пустоту.

Ради Тамары он превратил женскую половину дома, приятную, но простую и без излишеств, в домашнюю гавань с драпировками теплых красных тонов, с прохладными сквозняками, которые благоразумно регулировались жалюзи, и полированной мебелью из грецкого ореха, инкрустированной атласным деревом. Он даже купил стулья и кровать, доставленную частями на двух непокорных верблюдах. Тамара попыталась спать в кровати, но терпение лопнуло, и она вернулась к привычному тюфяку на полу. Прекрасную кровать разобрали и сунули в сарай, где обычно хранились метлы и ведра. В отсутствие стола на высоких ножках стулья выглядели чужеродными и излишними. В результате их составили в углу, чтобы Тамара с гостями могли пользоваться оттоманками, как все нормальные люди. По правде сказать, Тамару интересовали только вещи из ее приданого, будто ей хорошо было лишь в окружении знакомых предметов из отчего дома близ Телмессоса.

Больше всего она ценила свой джезвэ — медный кувшинчик с длинной ручкой, в котором мать варила кофе. Матушка лучше всех в семье готовила напиток, и после ее смерти джезвэ по праву перешел к Тамаре, занимавшей в домашнем рейтинге кофеваров второе место. Новобрачная Тамара ставила джезвэ на ночь в изголовье постели и, проснувшись порой от ужаса, что она теперь — мужняя жена, хватала его и прижимала под одеялом к горлу, словно через прохладный металл могла снова почувствовать сухую ласковую руку, так часто державшую кувшинчик, и увидеть серые глаза, внимательно следящие за поднимающейся пенкой. Тамара готовила кофе маминым способом — на кучке белого пепла посреди горячих углей, чтобы варился как можно дольше, и иногда ей, оторванной от дома и родных, казалось, будто в нее вселяется дух матери.

И вот Рустэм-бей стоял у входа на женскую половину и, держась за щеколду, смотрел на сандалии. Он прекрасно знал, кого любит Тамара, — с самого детства она обожала своего кузена Селима. В семье этого совершенно не скрывали, чтобы не вышло обмана, но родные заверили Рустэма: блажь пройдет, Тамару убедили, что кузен ей не пара, и она, почтительная и послушная дочь, выйдет за человека, выбранного для нее мудростью старших.

В других обстоятельствах семья с радостью согласилась бы отдать Тамару за ее избранника, но Селим, этот пороховой бочонок в человечьем облике, был так ненадежен и неуправляем, что его собственные родители, страшась позора, никогда не дали бы согласия на брак с девушкой из уважаемого семейства. Будь жива мама, она бы все повернула в пользу Селима — так думала Тамара, но, конечно, заблуждалась. Красивого и обаятельного мальчика еще в раннем детстве безошибочно отметила печать плохого конца.

Невысокого роста, чуть неуклюжий, но подвижный и резвый, он обладал ослепительной улыбкой, которая с пугающей ясностью передавала его опасный нрав и обескураживала тех, кто видел ее впервые. Он походил на собаку, что, приближаясь к прохожему, виляет хвостом, но явно готовится напасть. Маленький Селим порой ходил нестриженым, ибо мать боялась, что он выхватит у нее ножницы. У него и вправду случались вспышки ярости, переходившие в припадки бешенства, и тогда отец, страшась вполне обоснованно, хватал беснующегося ребенка поперек туловища и тащил во двор, где бесцеремонно окунал в поилку для скота. Проклиная себя за вынужденную жестокость, отец держал сына за горло под вязкой водой, и только перспектива неминуемой смерти приводила мальчика в себя.

Имам рекомендовал отдать ребенка в школу, чтобы научился читать вслух стихи Корана, ибо слово Аллаха облагораживает, но Селим, с поразительной легкостью заучивавший сладкозвучные, но непонятные арабские строчки, оставался неисправим. В городе греческие врачи решительно заявили отцу, что с дикостью ребенка ничего поделать нельзя, раз не помогают битье и домашний арест. «Возможно, само пройдет, — говорили они. — У детей так бывает».

В общем, почти так оно и произошло, только вот Селим медленно превращался из взбалмошного психованного ребенка в юношу с роковым шармом и полным отсутствием принципов. Тамара всегда благоговела перед своенравным мальчиком, но теперь попала под его юношеские чары, и Селиму, разумеется, достало проницательности заметить ее безрассудную влюбленность. Ему хватило одного ее обожающего взгляда на празднике Байрам, чтобы ближайшей ночью оказаться у нее под окном и нашептывать сквозь ставни слова любви. Звучный удар саблей плашмя, полученный от Тамариного отца, стал последним воспоминанием Селима о родном городе. Ему пришлось скрыться, семья от него отреклась, но мысли его занимало не унизительное бесчестье, которым он, пойманный на злодеянии, покрыл себя, а размышление над полученным горьким уроком: пытаясь кого-то соблазнить, удостоверься, что шепчешь в нужное окно.

Тамару изгнание возлюбленного опустошило, и у Селима временами ныло сердце, когда он вспоминал ее прелестное личико. Семья Тамары решила прервать ее мучительную тоску и найти ей подходящего мужа, чья уравновешенность не вызывает сомнений. Родные желали ей лишь счастья и добра, а потому пришли в восторг, когда Рустэм-бей признался в своем серьезном интересе к Тамаре. Он был правнуком откупщика, чье состояние и земли чудесным образом перешли к потомкам в целости и сохранности. Прадед, как все откупщики, был личностью нечистоплотной, порочной и грубой, но времена давно переменились, и Рустэм-бей, безусловно, считался честным и уважаемым человеком, который заботится о своих арендаторах и поместьях больше, чем принято.

Тамара понимала, что о лучшем муже и мечтать нельзя, и потому вышла за него, покоряясь здравому смыслу и фатализму. Однако после первой брачной ночи Рустэм-бей с мрачным смирением осознал, что может овладеть ее телом, но никогда не проникнет в ее душу. Атака на счастье не принесла ничего, кроме сердечной муки, и он стал еще более одинок, живя с прекрасной девушкой, чьи туфли (либо чужие сандалии) вечно стояли перед дверью на женскую половину.

Бесчестье не сильно обескуражило Селима, который вскоре сделался странствующим целителем-шарлатаном. С каким-то воодушевленным злобным наслаждением он мочился в пузырьки, добавлял чуть-чуть сахару и щепотку дикой мяты, а потом расхваливал свой товар на базарах от Едибуруна до Яниклара. «Эликсир Селима! Эликсир Селима! Настоящая живая вода! Гарантированное средство от колики и гонореи! Помогает при бесплодии и заразной лихорадке! Нет, я не говорю, что он вернет вам молодость, хотя вполне возможно! Составлен прославленным аптекарем Геворком-армянином с Арарата, проверен и одобрен греком Атанасиосом из Афин по указанию самого Султана-падишаха! Вот вы, эфенди, да-да, вы! Кажется, вы слегка бледны! А я говорю, бледны! Не правда ли, друзья мои? Попробуйте, это пойдет вам на пользу! У кого жена вечно стонет на тюфяке, когда пора на прополку? У вас, эфенди? Дайте ей эликсиру, и она у вас заскачет, пропалывая по два поля в день!»

Селим вел трудную жизнь, круглый год таскаясь по каменистым дорогам из города в город в любую погоду: и в умопомрачительную жару летом, и по колено в липкой грязи в сезон дождей. Он привык к «ухаживаниям» разбойников: головорезы то и дело отбирали весь заработок, а порой и одежду. В Эскибахче Селиму повезло; какая радость и какое облегчение — прекрасная кузина Тамара узнала его, когда он торговал своим эликсиром на площади, где под тенистым платаном сидели старики.

Рустэм-бей держался за щеколду, но войти не решался. Он знал только, что почти ежедневно некто, укутанный покрывалом, как персидская шиитка, тихо постучав и оставив у двери изношенные сандалии, входит к его жене. Когда перед дверью стояли вышитые туфли из Смирны, Рустэм-бей с горечью сознавал, что у жены никого нет, но она прибегает к мелкой уловке, чтобы остаться в одиночестве. Еще он определенно понимал: что-то не так в этой согбенной фигуре с поникшими плечами и головой, когда она выскальзывает с женской половины и торопливо уходит прочь. Ненатуральными казались и голос, приглушенно бормотавший «Алейкум селям» в ответ на приветствие, и костлявые ноги, неловко влезавшие в запыленные сандалии, а потом семенившие вниз по склону мимо армянских домов.

Рустэм-бей опустился до постыдного позора слежки. Он неоднократно пытался проследить за фигурой, чтобы узнать, где она живет, но всегда неудачно. Мешало столпотворение собак, торговцев, верблюдов и кумушек, и кроме того, Рустэма, одного из самых важных людей во всей округе, тотчас перехватывали желающие выразить свое почтение, или вымолить подаяние, или попросить об услуге. Рустэм-бей поглядывал на собеседника, ухватившего его за рукав, и, покрываясь тревожной испариной, отчаянно пытался разглядеть, куда скрылась укутанная фигура. Можно бы послать проследить слугу, думал Рустэм, но сдерживался. Ни один уважающий себя человек не захочет унизиться в глазах слуг, вовлекая их в аферу.

Однажды вечером после ухода гостя Рустэм-бей вошел на женскую половину, прежде чем Тамара успела выставить к дверям туфли.

— Что за женщина к нам приходит? — спросил он. — Она является сюда ежедневно, и я желаю знать, кто это.

С наигранным спокойствием Тамара взяла кусочек лукума, откусила и лишь потом подняла невинный взгляд:

— Просто моя подруга. Ничего особенного. — И Тамара дерзко прикрыла лицо краем чаршафа. Рустэма охватил гнев.

— Женщина не закрывается перед мужем! Открой лицо! Я хочу знать, кто к тебе приходит.

Тамара опустила покрывало и скромно потупилась:

— У меня совсем нет друзей. В бане со мной не разговаривают, потому что мой муж очень важный человек, родные остались в Телмессосе, а я хочу, чтобы меня навещала подруга.

— Слушай, женщины все делают по-своему. Вы шныряете друг к другу через черный ход, а мужчине приходится стучаться в парадную дверь. Заводи подруг, сколько душе угодно, но кто эта женщина?

— Никто. Моя единственная приятельница в здешних местах.

— Ты замужем. Не будь ты столь равнодушна, уже родила бы детей и водила компанию с другими матерями.

— Свой долг я стараюсь исполнять, — вспыхнула Тамара.

Рустэм-бей раздраженно махнул рукой:

— Мало радости от твоего долга. С таким же успехом я могу пойти к шлюхе и совокупляться, закрыв глаза. Пора бы знать: супружество не означает, что можно плевать на мужа, за чей счет роскошествуешь в праздности.

— Нельзя быть таким грубым с женой. Мне это неприятно.

— Это мне неприятно! — закричал Рустэм-бей. — Мне неприятно, что моя жена ежедневно принимает неизвестного гостя. Клянусь, другой муж давно бы избил такую жену!

— Что ж, побей меня, — ровно ответила Тамара. — Но тебе не из-за чего беспокоиться, муж мой. Это старуха, ее зовут Фатима, она со мной подружилась.

— Тут всех женщин зовут Фатима. Какая Фатима? Кто у нее семья? Где они живут?

— Она живет на окраине, за армянами. Я там никогда не была. Фатима стыдится своей бедности, она вдова, а всех сыновей забрали на военную службу на долгие десять лет. Ее прозвали «Неудачница». Она приходит ко мне, я из жалости ее угощаю и облегчаю ее бедную душу беседой. — Тамара показала на кусок голубой материи, небрежно брошенный на оттоманку, и добавила: — Она учит меня вышиванию, и я даю ей немного денег, всего несколько монеток. Видишь, я не совсем бездельница.

Рустэм-бей заглянул в темные глаза жены, но не понял, правду ли она говорит. Он резко повернулся и вышел. За дверью постоял в раздумье, закурил толстую сигарету и зашагал вниз по склону. Миновав дома и мастерские армян, он стал расспрашивать о вдове по имени Фатима-неудачница, у которой сыновей забрали на военную службу.

На следующий вечер Рустэм-бей устроился на низкой скамеечке перед входом на женскую половину, куря сигареты одну за другой. У ног образовалась кучка окурков. Горло пересохло, как летняя глина, сердце билось так неровно, что временами перехватывало дыхание. Весь день подозрение кислотой прожигало мысли, роившиеся в растревоженном мозгу, и Рустэм понимал: ему больше не знать покоя, если он не преступит правило, которое при нормальном течении жизни почитал священным и нерушимым. Возможно, он обесчестит себя в глазах жены и всего города, и тогда, невзирая на его положение, заявятся оскорбленные родичи, чтобы с ним поквитаться, но решение было твердо.

И вот, когда из дверей показалась закутанная покрывалом фигура, Рустэм-бей проворно поднялся и загородил ей дорогу:

— Фатима-ханымэфенди, мне нужно с вами поговорить.

Гостья в ответ невнятно буркнула и отвернулась, будто стыдясь, но Рустэм ухватился за край ее покрывала. Женщина как-то странно закопошилась, словно что-то отчаянно искала и не могла найти под одеждой, а потом вдруг мелькнул клинок, и Рустэм отскочил. Выхватив из-за кушака пистолет, он наставил его на противника и, не раздумывая, нажал курок, но тотчас в нетерпении, панике и растерянности вспомнил, что не носит за поясом заряженное оружие, с тех пор как его дядя нанес себе смертельную рану. Незнакомка, пританцовывая, согнулась, и перед лицом аги сверкнула сталь кривого ятагана. Рустэм отбил атаку пистолетом и ударил неприятеля в висок. Выиграв секунду, он выхватил из-за пояса кинжал — доброе оружие, которым его доблестные предки отрезали уши и губы мятежным сербам и болгарам.

Рустэм сделал резкий выпад, порезав предплечье об оружие противника, а потом хладнокровно наблюдал, как незнакомка медленно оседает на землю. Он полоснул по вражеской руке — клинок глубоко рассек ее, заставив выронить оружие. Рустэм подобрал упавший ятаган, аккуратно заткнул за пояс и, нагнувшись, сорвал с головы женщины шарф и покрывало.

Его глазам предстала запрокинутая от боли голова со спутанными черными волосами. Ухватившись за них, Рустэм поднял эту голову и увидел красивое лицо со злобными глазами, недельной щетиной и роскошными лощеными усами. Вот шевельнулись губы:

— Ороспу чоджугу!

— Я сын шлюхи? — зло усмехнулся Рустэм. — Подумай еще.

Он ударил человека ногой, и тот завалился набок. Глаза юноши помутнели от надвигающейся смерти, но красивые губы шевельнулись снова:

— Джехеннем гит… Керата…

— Может, я и рогоносец, — ответил Рустэм, — но в ад наверняка отправишься ты. С моей шлюхой женой. — Казалось, кто-то другой, завладев его телом, произносит эти слова и совершает поступки. Легкость, с какой он управился с этим мерзким и тяжким делом, поразила и встревожила Рустэма. Он распахнул дверь на женскую половину и позвал: — Жена! Иди полюбуйся, как подыхает твой прелюбодей! Такое нельзя пропустить!

Рустэм ожидал увидеть испуганную, дрожащую жену и оторопел, когда Тамара вылетела из дверей и, оттолкнув его, распласталась на теле умирающего юноши.

— Селим! Селим! — выла она. — Мой лев! Что он наделал! Селим! О Аллах! Нет! Нет! Нет! Мой бог, свет очей моих!

Она гладила Селима по липу и, отчаянно скуля, чаршафом отирала кровь, пузырившуюся на его губах. Потом вдруг поднялась и встала перед мужем. У нее дрожали губы, а по щекам струились слезы, хотя она уже не рыдала. Сдернула шарф, длинные волосы рассыпались по плечам. Тамара откинула их назад и подставила горло:

— Убей меня!

К удивлению Рустэма, в душе его шевельнулась жалость. Его даже восхитили Тамарино пренебрежение к смерти и отважная покорность. Ее глаза полыхали гневом и горем, и Рустэм заново осознал, как она красива, но его уже затянуло в водоворот событий, из которого невозможно выбраться с честью. Перед ним стояла неверная жена, а у ног лежал ее умирающий любовник.

— Пошли, — сказал Рустэм, схватив жену за волосы и намотав их на руку. — Попытайся вымолить у Аллаха прощение.

С тяжелым, сопротивляющимся сердцем, но внешне решительный и непреклонный, он, понимая, что иного выхода нет, поволок жену на площадь.

Толпа собралась мгновенно — Рустэм-бей знал, что так и будет, что людей сгонят сюда низменные побуждения и любопытство. Не часто увидишь, как муж открывает волосы жены для позорного всеобщего обозрения, и такое публичное оскорбление женщины могло означать только одно. Голос Рустэм-бея дрожал от гнева из-за содеянного и ужаса перед тем, что предстояло, когда он крикнул толпе:

— Эта женщина моя жена! Она шлюха и прелюбодейка!

Тамара спокойно убрала волосы под шарф. Рустэм опустил голову, когда жена взглянула на толпу и просто сказала:

— Я виновата и не хочу жить. Убейте меня. В этом мерзком городе все вы псы и волки.

Первый камень, брошенный, словно в шутку, нерешительной рукой, упал у ее ног. Тамара посмотрела на него и улыбнулась. Второй камень, пущенный смелее, ударил ее в бедро. Третий пролетел рядом с головой и отскочил от ствола платана. По толпе прокатился звериный рык, в людях взметнулось омерзительное зло, что появляется словно из ниоткуда, когда дозволена подлость в личине праведности. Женщины, чьи сердца обычно полнились нежной заботой, с визгом швыряли камни. Дети, кого родители лупили за бросание камнями в собак, дрались из-за булыжников, чтобы запустить ими в девушку. Мужчины, считавшие недостойным ударить женщину, заходились кобелиным лаем и хватали с земли камни. Обычно спокойные, благопристойные лица исказило жестокое ликование, и люди уже получали удовольствие от своей злобной дикости. Маленькому человеку приятно уничтожить избалованное благоухающее существо из недоступной для него жизни.

Тамара упала на колени, когда в голову ударил большой булыжник. Толпа нахлынула, люди, толкаясь, подбирали брошенные камни. Отвернувшись от ужасного зрелища, Рустэм-бей сидел на низком парапете колодца под платаном и чувствовал, как сердце сжимается в кулак. Он зажал уши, чтобы не слышать скандирование черни: «Шлюха! Распутница! Шлюха!» Перед внутренним взором предстала Тамара в брачную ночь, когда она отвернула лицо с пылающими печалью глазами и, согласно наставлениям домашних, раздвинула ноги. Вспомнилось, как она вздрагивала и всхлипывала от боли, как потом накатила печаль; внезапно захотелось, чтобы вся жизнь сложилась по-другому.

Нависнув над Тамарой, толпа забивала ее. Те, кому не досталось камней, зверски пинали жертву. Старухи и дети выскакивали вперед и плевались. Тамаре, удивительно отстраненной от этой ярости и невыносимой боли, привиделся Селим.

Никто не заметил, как верхом на Нилёфер появился ходжа Абдулхамид. Люди вдруг поняли, что их отбросили от поверженной жертвы, над которой стоит лошадь. Абдулхамид взревел, и его страстная властность оттеснила толпу, словно невидимая рука.

— Кто за это в ответе? — рокотал ходжа. — Кто приказал? Назад! Во имя Аллаха не подходите!

Рустэм-бей тяжело поднялся и вышел вперед:

— Приказ мой, эфенди. Это моя жена, я поймал ее любовника, когда он уходил от нее. Его я убил, и я в ответе за то, что здесь происходит. — Абдулхамид ожег его взглядом, и Рустэм добавил: — Она прелюбодейка и должна быть забита камнями.

Не обращая на бея внимания, имам спросил толпу:

— Разве вы не знаете закона? Я знаю. Я не законник, но этот закон я знаю. — Выждав, он продолжил: — Закон гласит… — Ходжа внезапно замолчал и вгляделся в толпу. — Ты, — сказал он, показывая на Харитоса. — Выйди. Я никогда не видел тебя в мечети. Ты христианин.

Нервно поправляя феску, отец прелестной Филотеи вышел из толпы. Имам показал на другого христианина, потом еще на одного.

— Вы чтите пророка Иисуса из Назарета, да пребудет он в мире?.. Да или нет?

Харитос и другие христиане забормотали, мол, да, чтят.

— Отправляйтесь к своему священнику, — приказал Абдулхамид. — Спросите у него, что сказал пророк Иисус, когда не позволил забить камнями грешницу. Вон отсюда! Спросите священника. Отец Христофор расскажет вам то, что вы уже должны знать. Уходите, не отягощайте свою вину.

Пристыженные христиане, мужчины и женщины, медленно пошли прочь, ворча: «Кем он себя возомнил, этот имам?» — или что-то в этом духе. Ходжа Абдулхамид оглядел толпу и спросил:

— Где четыре свидетеля? Ну же, я спрашиваю, где четыре свидетеля, видевших эту женщину обнаженной и прелюбодействующей?

Никто не шелохнулся, вперед вышел только Рустэм-бей. Его трясло, он старался не смотреть на скорченную фигуру Тамары под лошадью.

— Любовник, одетый женщиной, приходил к ней каждый день, и я его разоблачил.

— Вы видели, как она прелюбодействует?

— Нет, но…

— Рустэм-бей, человек, обвинивший другого в неверности, но не являющийся очевидцем содеянного и не имеющий четырех свидетелей, приговаривается к бичеванию плетью с восемью хвостами. Это закон Аллаха, записанный в Святом Коране. Вам повезло, что мы не в суде, и я не судья.

— Я Рустэм-бей. Никто не смеет меня пороть.

Абдулхамид сочувственно посмотрел на него и просто сказал:

— Рустэм-эфенди, я давно вас знаю.

Ага еще долго будет ломать голову над этим таинственным замечанием. Теперь же он только и нашелся, что сказать:

— Она признала свою вину в присутствии всех этих людей.

— Да, да, — забубнили в толпе. Злость схлынула, и народ, переминаясь с ноги на ногу, думал, как бы избежать гнева имама.

— Сколько раз она в этом призналась?

— Мы все слышали, она сама сказала, — выступил Али-снегонос, и остальные согласно забормотали.

— Сколько раз? — Абдулхамид оглядел притихших, смущенных горожан и глубокомысленно покачал головой. — Так я и думал. Всего один раз. Порой горе одолевает человека, он хочет умереть и поступает необдуманно. Если она не призналась в своей вине четырежды, значит, вы действовали незаконно, и всех вас в Судный день ждет суровая кара.

Он ласково потрепал Нилёфер за шею, и кобыла сдала вбок, открывая лежащую Тамару.

— Видите, что вы натворили по злобе и невежеству? — сказал имам. — Если она жива, отнесите ее к моей жене, она позаботится о ней. Если умерла, все равно отнесите, мы ее похороним. — Затем он обратился к аге: — Рустэм-бей, у вас поранена рука, нужно перевязать.

С этими словами ходжа тронул поводья, и кобыла зацокала по мостовой. Развевалась зеленая накидка имама, позвякивали лошадиные колокольцы, в медном наперсье вспыхивало заходящее солнце, а в гриве стукались голубые бусины и трепетали салатные ленты. Вся эта красота выглядела неуместной в столь мрачных обстоятельствах. Муэдзины вскарабкались на минареты, а испуганные люди склонились над поверженной Тамарой.

Рустэм-бей шел домой, и ему казалось, будто это его избивали камнями. «Прежнего не воротишь», — крутилось в голове, и он не мог избавиться от этих слов. У дома он ногой перевернул труп Селима и вновь увидел, как красиво его юное лицо, неистовое даже в смерти, даже с пустыми, чуть прикрытыми глазами и губами, застывшими на вдохе. Рустэм позвал слугу и, дав ему полную горсть монет, сказал:

— Отдай жандармам, себе оставишь только одну. Скажи, у моего дома труп незнакомца, пускай заберут.

Рустэм-бей взялся за щеколду и взглянул на стоптанные сандалии, что больше никогда не помешают ему войти. Он поднял их, посмотрел на залоснившиеся внутри подошвы и поставил на место. Потом открыл дверь и прошел на женскую половину.

Темнота и теплый стоялый воздух, сладко пахнущий благовониями, — тайные ритуалы, ароматы и загадки безутешной женственности. Рустэм мгновенье постоял, вдыхая ее, потом сел на оттоманку и взял Тамарино вышивание. Желтые тюльпаны и красные листья лозы на голубом поле. «Теперь уже не закончит», — подумал он, прижимая к лицу материю, от которой пахло ванилью, розовой водой, кофе и мускусом. Запах Тамары, его юной, гордой, погубившей себя жены. Рустэм только сейчас заметил сильно кровоточащий порез на руке, ощутил саднящую боль и плотно обмотал предплечье тканью. Голубой фон потемнел, желтые тюльпаны вспыхнули алым и погасли. Тоска стиснула горло, и Рустэм переломился пополам, упираясь локтями в колени. На минаретах муэдзины согласованно выпевали, что Аллах велик и нет Бога, кроме Аллаха.

Снова явилась мысль: прежнего не воротишь. Промаявшись час в одиночестве, Рустэм вышел из комнат и взял предательские сандалии, собираясь сжечь их на жаровне. Потом столь слабая месть показалась глупой. Уже стемнело и похолодало. Рустэм-бей взял фонарь и узкими улочками направился к окраине города, поросшей колючим кустарником, где на темном утесе чернели ликийские гробницы.

Он отыскал Пса и, содрогаясь, отдал ему сандалии.

20. Мустафа Кемаль (5)

Далеко от Эскибахче, за Антальей и Средиземным морем, за островом Кипр (где все непременно влюбляются) и за Бейрутом Мустафа Кемаль, учившийся на пехотного офицера, зачисляется в 30-й кавалерийский полк, что весьма типично для военной логики. Идет 1905 год.

Дамаск шокирует и угнетает Мустафу. Это унылый, безрадостный город, где переход от рождения к смерти бесконечно тянется за закрытыми дверьми и ставнями. Омертвелое, пустынное, средневековое, окоченевшее место, парализованное традицией, болезненной важностью и абсолютистской религией. Здесь живут арабы, с которыми у Мустафы нет ничего общего и невозможна дружба. Однако они — верные оттоманские подданные, поскольку у англичан еще не появился шанс взбаламутить арабский национализм. Мустафа Кемаль переодевается в цивильное платье, чтобы выпить в кафе с итальянскими железнодорожниками и послушать прелестные, воодушевляющие мелодии мандолин. Он приятельствует с хозяином магазина, турецким изгнанником по имени Хаджи Мустафа, который, подобно Кемалю, франкофил, никогда не бывавший во Франции, и увлечен французской философией. Его исключили из военномедицинского училища за подрывную деятельность.

В доме Хаджи Мустафы создается тайное общество. Оно называется «Отечество» и подобно сотням таких обществ, что вскоре возникнут в империи повсеместно, где есть молодые образованные офицеры, жаждущие переустроить свою страну. Звучат романтические, страстные речи, и Мустафа Кемаль иронично напоминает товарищам, что их цель не умереть ради революции, а жить.

Ему омерзительны действия 5-й армии, где он служит. Военные контролируют договоренность со вздорными друзами[31], которые согласились платить налоги в обмен на освобождение от воинской повинности. Офицеры постарше оттирают молодых коллег от этой службы, и Мустафа в бешенстве, когда ему не разрешают отправиться вместе с подчиненными. Ему объясняют, что он проходит подготовку и его присутствие необходимо на базе.

Мустафа не подчиняется приказу и отправляется на поиски своего подразделения, задержав офицера, назначенного вместо него. Выясняется, что подобные экспедиции имеют целью вымогательство и под предлогом сбора налогов селян терроризируют и грабят. Солдаты получают скудное жалованье, обычно с задержкой, а друзы немногим лучше бандитов. Первые стремятся собрать налогов больше положенного, вторые — не платить их вообще.

Мустафа Кемаль обнаруживает странный дар к безудержному героизму. Не боясь испортить отношений со старшими офицерами, он противодействует мародерству. Завоевав доверие жителей, предотвращает бунт в черкесской деревне. В другом селении похищают майора, но после страстной речи Мустафы пленника отпускают. Кемаль против фальшивых и раздутых рапортов Стамбулу о триумфальных победах, он заявляет: «В обмане я не участвую». Когда товарищ соблазняется долей от мародерства, Мустафа холодно спрашивает: «Ты хочешь быть человеком вчерашнего или завтрашнего дня?»

Его переводят в стрелковый батальон в Яффе. Мустафа полон решимости начать революцию и, при потворстве коменданта Яффы Ахмет-бея, бежит через Египет и Пирей в Салоники, куда в конце концов прибывает на греческом корабле. Он подделывает пропуск в Смирну, а приятель тайком проводит его через таможню. Потрясенная мать страшится гнева Султана, а сам Мустафа слегка разочарован, поняв, что генерал от артиллерии, с кем он надеялся составить заговор, — заговорщик чисто теоретического толка.

Мустафа соображает, что своим успешным дезертирством может создать себе лишние проблемы с воинским начальством, и, надев форму, направляется в штаб, где рассказывает о затруднительном положении старому школьному приятелю, который уже полковник. Они состряпывают прошение об отпуске по болезни, словно Мустафа служит в штабе, а не в Дамаске. Хитрость удается на славу, и за четыре месяца Мустафа организует в Салониках македонское отделение своего тайного общества, которое теперь называется «Отечество и Свобода». Заговорщики видят явный закат империи, ее неуклонный политический распад и недееспособность. Их унижает и оскорбляет то, как Великие Державы дурачат и раздробляют страну на части, как они режут ей поджилки. Все члены общества — конституционалисты, включая давнего друга Мустафы, поэта Омера Наджи. У Кемаля зарождается идея турецкого государства в разумных границах с полным отказом от имперских завоеваний. Когда все вокруг вопят «Греция для греков (евреи и турки вон!)» и «Болгария для болгар (евреев и турок долой!)», неудивительно, что рано или поздно кто-нибудь заявит «Турция для турков». Потом Мустафа Кемаль скажет: «Счастлив человек, называющий себя турком», и это изречение высекут на горных склонах по всей Анатолии. Оно станет истиной, ибо это изрек Мустафа Кемаль, отец турок.

Заговорщики собираются в доме офицера-молодожена, известного тем, что носит восточную пижаму и играет на флейте. Они клянутся на револьвере в верности своим идеалам и благоговейно его целуют.

— Теперь это святыня, — говорит Мустафа. — Бережно храните револьвер, настанет день, когда он перейдет ко мне.

До военного начальства наконец доходит, что Мустафа Кемаль пребывает не там, где ему надлежит, и оно шлет приказ о его аресте. Вовремя прознавший об этом Мустафа поспешает обратно в Яффу, и Ахмет-бей срочно направляет его в Биршеба, где армия противостоит англичанам в имперской потасовке из-за порта Акаба. Комендант докладывает в Стамбул, что Кемаль давно находится в зоне боевых действий и, стало быть, в Салониках какой-то другой Мустафа. В Стамбуле ворошат бумаги и почесывают головы. Перепутанные рапорты с загнувшимися уголками утрамбовываются в ящики, укладываются в груды других документов и наконец забыты. Мустафу производят в адъютант-майоры, и пока он сидит тихо. Наконец, (о радость!) его отправляют в Македонию, где он должен служить в 3-й армии, но необъяснимо оказывается в штабе.

21. Я Филотея (4)

Ибрагим каждый раз увязывается за мной, когда я иду с поручением. «Вдруг нас увидят?» — говорю я, а он отвечает: «Ну и что? Все равно когда-нибудь поженимся», — и я тогда говорю: «Но это неприлично!» — а он только пожимает плечами, но я и вправду боюсь, что нас застукают, хотя до сих пор обходилось, и наши отцы и впрямь уже сговорились, а мама думает, что будет в сундуке с приданым, и мы с ней хотим вышить одеяла. «Тебе двенадцать, — говорит Ибрагим. — Уже годишься для женитьбы», — а я говорю: «Но ты-то не годишься», — и он ничего не отвечает, только берет меня за руку и пристально смотрит в глаза, а у самого глаза темные и сверкают, и у меня от этого в животе все трясется, а он бережно прикладывает мою ладонь себе к груди, потом ко лбу, потом к губам, а потом обратно к сердцу и уходит.

22. Айсе вспоминает Тамару

Ну, меня это вовсе не обрадовало. Вообразите мое состояние, когда старший сын вызывает меня из дома и говорит: «Иди глянь, чего батя умудрил!» На улице стоят сборщик пиявок Мохаммед и Али-снегонос. С ними ослица Али, и на ней что-то лежит — мне сначала показалось, куча тряпья, а присмотрелась — это человеческое тело. Представляете?

Я ничего не имею против Али и Мохаммеда, но не такие они люди, с чьими женами я бы дружила, если вы меня понимаете. Мой супруг ходжа Абдулхамид, да пребудет он в раю, был весьма ученым человеком, а такое бесследно не проходит. Женщина, что вышла за ученого, постепенно и сама мудреет, как впитывает воду глиняный горшок, она многому научится, если держит уши открытыми, и ей нет нужды водиться с женами снегоноса и пиявщика, хотя для Аллаха все равны. Вы только подумайте — жить в дупле дерева! С ослицей и четырьмя детьми! Не знаю, кого мне больше жалко — жену, детей или ослицу, хотя все они выглядели вполне счастливыми, чего не скажешь о Рустэм-бее.

Так о чем я? Ах да! Значит, Али и Мохаммед, покачивая головами, желают мне покоя, а сами притащили на осле целый воз беспокойства, причем мой дорогой муженек ни словом не обмолвился. Он в кофейне покуривает кальян и играет в нарды с Али-кривоносом, успокаиваясь после кутерьмы на площади, о которой я узнаю только потом, потому что все пропустила, хлопоча по дому не в пример другим.

— Мир вам, Айсе-ханымэфенди, — говорит Мохаммед. — Мы привезли вам зина ишлейен кадын. — Прямо так и сказал, слово в слово: «Мы привезли вам прелюбодейку».

— Прелюбодейку? — спрашиваю я. — Какую еще прелюбодейку? Зачем мне прелюбодейка? Я не просила никаких прелюбодеек. Мир и вам.

— Айсе-ханымэфенди, — говорит Али, — ходжа Абдулхамид лично приказал везти ее сюда, чтобы, коли жива, иншалла[32], заняться ею, а коли померла, иншалла, опять же ею озаботиться. Значит, как оно ни повернись, иншалла, надо с нею валандаться.

— Имам-эфенди сказал, что вы с нею разберетесь, — подхватывает Мохаммед, а Али добавляет:

— Иншалла.

— Ах так? — говорю я, и они кивают. — И кто же эта прелюбодейка? Наверное, я имею право знать?

— Это Тамара-ханым, — отвечают. — Жена Рустэм-бея.

«Ужо задам я муженьку перца! — думаю я. — Пусть еще попросит тайком прогуляться с ним в луга!»

— Рустэм-бей убил ее любовника у дверей женской половины, а имам не дал толпе забить ее камнями. — Парочка переглядывается, а я лишь потом в бане узнаю, что эти красавцы тоже швырялись камнями вместе с христианами, которые вечно лезут не в свое дело.

Я надуваю щеки и улыбаюсь, хотя в душе проклинаю судьбу, мужа, Рустэм-бея и его опороченную жену.

— Ладно, — говорю я, — положите ее на солому в хлеву. — Ни тот, ни другой не хочет к ней прикасаться. — Не валяйте дурака!

По правде говоря, мне самой не хочется до нее дотрагиваться, но все же мы перетаскиваем ее в стойло под домом, где по ночам фыркает, пускает ветры и топчется Нилёфер, поди тут усни, когда через пол все слышно.

И вот Али отправляется в свое дупло к жене и детям, Мохаммед, наверное, идет ловить пиявок, хотя на дворе почти ночь, может, и не пошел, чего уж идти-то, а я торчу в конюшне с прелюбодейкой, которая то ли жива, то ли нет, такие вещи в руках Аллаха, поскольку начальник, в конце концов, он.

Радости мало. Вот бы, думаю, муженек, мир ему, порезал себе руку, уж я бы сыпанула ему в рану соли, уксусом бы полила да лимонным соком, чтоб ему пожгло хорошенько! Пусть бы Нилёфер ему ногу отдавила, чтоб ноготь почернел! Тут, слышу, цокают копыта — возвращается Абдулхамид. Слезает с седла, встречается со мной глазами и быстренько отводит взгляд, потому как чует, что я не в духе и готова всыпать ему по первое число. Муж поднимает руку, будто хочет меня утихомирить, а я говорю: «Добро пожаловать домой», и сама вот этак кривлю губы.

— Она жива? — спрашивает Абдулхамид.

— Не знаю, — говорю, — еще не смотрела. И какой же это муж захочет, чтоб его жена пачкала руки, обихаживая гулящую? И что же это за человек, если он притаскивает в дом прелюбодейку, когда у него три юные дочери, которых нужно охранять от распутства, заразного, как вшивость, что всем известно, а дочки-то незамужние и чисты, словно цыплятки, намедни вылупившиеся из яйца?

— Куда ты ее положила? — спрашивает ходжа. — Ой, жена, смотри, если не позаботишься о ней, придется мне, а блудница склонит мужчину к распутству скорее, чем невинную девицу.

Ну я-то понимаю — Абдулхамид шутит, ведь он известен своим целомудрием.

— Мне работы хватает, — говорю я. — Нужно и хлеб испечь, и прополоть, и соткать…

А он опять поднимает руку и говорит:

— Мой тюльпанчик…

Он всегда называл меня «мой тюльпанчик», прекрасно зная, что это сработает безотказно, да пребудет он в раю, и, когда по весне распускались дикие тюльпаны, Абдулхамид говорил: «Жена, пришли твои сестрички».

Я, конечно, размякла, а он спрашивает:

— Тюльпанчик мой, какие пять столпов ислама?

Я понимаю, к чему он клонит, и отвечаю:

— Когда ты не прав, всегда стараешься повернуть так, будто Аллах на твоей стороне.

Это его не сбивает.

— Милосердие, — говорит он, — не только в том, чтобы кидать куски нищим и делать пожертвования.

— Вот уж не думала, будто в том, чтобы прибавлять жене работы.

— Аллах вознаградит тебя в раю, — не сдается он.

— Ты меня так вымотаешь, что мне туда не добраться, — говорю я и все же иду взглянуть на Тамару.

Признаюсь, поначалу я сочувствовала Рустэм-бею. Представляете, какое несчастье: его отец отправился на хадж в Мекку, а в тот год все паломники заразились чумой, старик тоже подцепил и помер, потом его жена, а после один за другим их дети и вообще полгорода, а мы трясемся, потому как такого мора в наших краях еще не бывало, хотя подобное случается почти каждый год. Многие поправились, но богатейший в округе человек остался в огромном роскошном доме вдвоем с ручной куропаткой и чуть не сгинул от горя и одиночества, а потом взял и женился на холодной гордячке, которая даже в бане ни с кем не разговаривала и взяла в любовники известного злодея, что доказывает — Аллах богатства не чтит, хотя многие втайне радовались, есть у нас такие, кому неймется, им просто нож вострый, если кто-то живет получше ихнего.

Ну вот, опускаюсь на колени и сразу вижу, что Тамара жива и слезы у нее ручьем текут. Ни до, ни после я не видела, чтобы кто-нибудь так плакал — ни всхлипа, только слезы по щекам катятся, будто они сами по себе. Ну, я вытерла ей рукавом лицо, и сердце у меня размякло. Знаете, почему? Увидала я такую печаль на лице девушки, что и передать не могу. Абдулхамид спросил из-за двери, жива ли, а у меня горло перехватило, ну вы же меня знаете, я мягкая. Шепнула ей: «Пойду воды вскипячу», — пошла наверх, кликнула дочек и говорю:

— Надо дело сделать, только помните: она блудница, глядите у меня, не заразитесь блудом, иначе отвезу вас в Халеб и продам арабу с пятью женами, я не шучу.

Старшая дочка Хассеки, вы ее знаете, спрашивает:

— Мамочка, что такое «блудница»?

Будто не знает, а две другие девчонки хихикают в руку, я подбочениваюсь и стараюсь быть серьезной, но тоже улыбаюсь, и тут серьезу конец, и мы беремся за дело.

Для начала я говорю «Бисмилла аль-рахман аль-рахим», дескать, с Аллахом у нас лады, Хассеки приносит тюфяк, девчонки тащат лампы, веревки и занавеси — хотим выгородить уголок, чтобы Тамаре не пришлось любоваться кобылой и на нее чтоб никто не глазел, особенно Абдулхамид. Снимаем с нее одежду, ведь ее били камнями и пинали, а она лежит, и только слезы ручьем. Раздели мы ее, и у меня сердце сжалось — огромный кровоподтек на голове, да еще сломаны ребра и ключица. Дышать ей больно, только мы ее шевельнем, она скулит, как собака.

Я еще в бане заметила, какая Тамара красавица — маленькая, стройная, а грудки круглые, что твои гранаты; любая мамаша пожелала бы такую жену на радость своему сынку, и даже теперь, вся измордованная, она была хороша, отчего содеянное с ней казалось еще ужаснее.

Мы ее обтерли, промыли раны водкой (не подумайте, будто мы держим в доме спиртное, я послала Хассеки к Поликсене, жене Харитоса, одолжиться водкой у христиан ведь не зазорно, нам-то ее иметь не положено, хотя у некоторых есть, но только не в нашем доме) и постарались соединить ключицу, но как ее сложишь? Если ключица срослась неправильно, женщине до самой могилы и даже после ходить с одной грудью выше другой. Потом обмотали ей ребра и из трех шарфов соорудили этакую перевязь, чтобы у нее правая рука лежала на левом плече, и, к счастью, все у нас получилось, и Тамара довольно скоро пошла на поправку — ну, насколько возможно.

Одно нас поразило сильнее всего, и мы трясли головами, с тревогой думая о добрых жителях нашего города, хотя потом я уже не так удивлялась тому, что они творили друг с другом. Знаете, куда они пинали Тамару, пока она лежала в пыли на площади?

В грудь и причинное место, это ж надо, какие сволочи.

23. Убежище Тамары

Ходжа Абдулхамид сидел на скамеечке перед закутком Тамары, а за спиной у него хрупала соломой Нилёфер. Временами кобыла пыталась ухватить край перекинутого через плечо шерстяного плаща, и тогда имам, ласково укоряя, пихал ее в морду. Он не видел лица Тамары с вечера казни, решив, что так оно лучше. Не то чтобы ходжа придавал особое значение традиции носить покрывало — в селах никто лица не закрывал, иначе невозможно работать. В их городишке женщины занавешивались из тщеславия, желая показать, что ведут праздную жизнь. Абдулхамид привык к женским лицам в обрамлении удобных платков, которые предохраняли голову от пыли и оберегали волосы как нечто особенное, что дозволено видеть лишь мужу. Имам избегал смотреть на Тамару, потому что красота женщины пробуждала желание прикоснуться к ней, а неизбывная печаль в глазах тревожила, наполняя душу грустью. Вдобавок Тамара была не старше его дочери Хассеки, что после происшествия тоже вызывало беспокойные мысли.

— Не хотите ли мастики, Тамара-ханым? — спросил Абдулхамид, просунув руку за драпировку. — Наверное, ужасно скучно лежать, как морковка на просушке. — Забирая золотистые кристаллы, ее пальчики щекотно заскребли ладонь, что напомнило прикосновение зубов и мягких губ Нилёфер. — Мастика с острова Хиос, — зачем-то добавил имам. — Самая лучшая, насколько мне известно.

Разговор и так не клеился, да еще свербила мысль, что его вообще не стоило начинать. Если придет Айсе, имаму сегодня точно достанется на орехи.

— Надеюсь, вам лучше, Тамара-ханымэфенди, — сказал Абдулхамид, прислушиваясь, как девушка с хлюпаньем жует смолу.

Из-за полога раздался слабый, придушенный голос:

— Зачем вы помешали убить меня?

— Не стоит жалеть о чужих добрых поступках, — парировал имам; он любил поговорить о принципиальных вещах.

— Какая жизнь меня ждет?

— Я сам об этом думал, — признался Абдулхамид.

— Родные меня убьют, если вернусь к ним, — сказала Тамара. — Что ж мне теперь — нищенствовать и жить в гробницах, как Пес? А Селим умер.

— Помни, дочка, миндаль расцветает среди зимы.

— Не будет мне жизни, — промолвила Тамара. — Вечно мне мучиться под стопой Сатаны.

Ее слова потрясли Абдулхамида.

— Не поминай нечистого!

— Я виновна, — просто ответила Тамара.

Имам зажал уши.

— Не говори этого при мне! Не желаю слышать! Я не позволю превратить себя в свидетеля! Запрещаю!

— Я виновна, — повторила Тамара.

— Ничего не слышу! — выкрикнул Абдулхамид и запел первую пришедшую в голову песенку:

Дом мой — клетка,

Постель из камня.

Такая вот судьба.

Я тебя поливал,

Но ты увяла Амма-а-а-а-а-а-н!

Он замолчал и открыл уши.

— Я… — начала Тамара, но имам тотчас снова завыл, украшая исполнение каденциями, на что, сказать правду, был не способен:

— Амма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-н!

Он задохнулся и слегка обиделся, услышав приглушенное хихиканье.

— Я… — произнесла Тамара, и Абдулхамид опять завел:

— Амма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-н!

Тяжело отдуваясь, он замолчал. За пологом царило зловещее молчание. Абдулхамид понял, что Тамара с ним играет. Наконец она сказала:

— Мне уже не так плохо.

— Я как соловей, правда? — пошутил имам, и Тамара рассмеялась.

Тут ходжа Абдулхамид понял, что сзади, кроме Нилёфер, стоит кто-то еще. Глянув через плечо, он поспешно встал. Рустэм-бей подошел неслышно и теперь оглаживал шею кобылы. В другой руке он держал палочку, которой похлопывал по голенищу сапога. Как всегда горделивый и щеголеватый — блестящие напомаженные усы, за кушаком пистолеты и ятаган с серебряными рукоятками, вычищенная феска, но ходжа видел, что гость безутешен.

— Хороша у вас кобыла, — сказал Рустэм. — Я всегда считал ее красавицей. Счастлив, кто владеет такой лошадью.

— Она и вправду замечательная, — согласился Абдулхамид. — Только капризная, но я ей прощаю.

— Как Тамара-ханым? — Рустэм изображал полное спокойствие.

— Поправляется. Организм молодой, за последние две недели ей стало немного лучше. Но боли еще есть.

— Я сейчас впервые услышал, как она смеется.

— Да, у нее милый смех.

— Я оставил на пороге немного денег, — сказал Рустэм. — Компенсация за ваши хлопоты.

Имам опешил:

— Совсем не нужно…

Рустэм жестом его остановил:

— Мы не разведены. Муж платит за жену. — Он снова погладил лошадь. — У нее и вправду милый смех. — Не сказав больше ни слова, Рустэм вышел.

Абдулхамид посмотрел ему вслед, отметив, что даже в намеренно горделивой походке аги сквозит убитость.

Он сел на скамеечку и глубоко вздохнул. Из-за полога снова раздался слабый голосок Тамары:

— Муж приходил? Я узнала голос.

— Он все еще любит тебя.

— Ничего он не понимает в любви, — горько вздохнула Тамара.

— Как и ты, дочка, как и ты, — сухо буркнул имам и начал седлать Нилёфер.

Меж тем у Айсе вызрели свои планы насчет поправлявшейся Тамары. Она не была жестокосердой, но уход за падшей женщиной — большая обуза, когда других дел невпроворот, а средств мало. Нет, она не стремилась выдворить Тамару, просто хотела, чтобы все вернулось в привычную колею, когда не нужно напрягаться и невозмутимо противостоять сплетням тех, кто тычет пальцем и, прикрывшись рукой, пошучивает: мол, ходжа возьмет распутницу второй женой, либо сдаст внаем чужакам.

Пробравшись сквозь шумную толчею улиц, Айсе вышла к задам дома Поликсены. Стукнула в ставень, разулась и поставила чувяки в нишу, вырезанную в крепкой стене, где угнездилась обувь всевозможных размеров и видов. Хорошо знавший семью сразу мог определить, кто дома, а кого нет.

Поликсена высунулась из окна, радостно взвизгнула и замахала руками:

— Мерхаба! Мерхаба!

Они с Айсе дружили всю жизнь: в детстве вместе возились в дорожной пыли и подскакивали на коленях у бабушек с дедушками. Обе в шесть лет даже чуть не умерли от дифтерита. Женщины обнялись и вошли в дом, затеяв радостную трескотню ни о чем, неизменно сопровождающую подобные встречи, даже если они случаются каждый день.

С ахами и охами они уселись на оттоманки и принялись лузгать фисташки с дынными семечками; шелуху бросали в жаровню, успевая приголубить с полдюжины ребятишек. Айсе схватила Филотею и так крепко сжала в объятиях, что та поморщилась.

— Какая же ты замарашка, мой тюльпанчик! — ласково ворчала Айсе, пальцем грубовато стирая грязь с лица девочки.

— Всюду ей нужно сунуться! — сказала Поликсена. — Никакого от нее покою!

— Она у нас красавица. В жизни не видела такого прелестного ребенка, честно!

— Кругом так говорят. Вся в мать. — Поликсена с притворным самодовольством стала прихорашиваться.

Айсе рассмеялась и погладила руку подруги.

— Конечно, так оно и есть, — сказала она и возобновила нежную атаку на девочку. — Уж такая прелесть, уж такая миленькая, прям затискать хочется!

— Перестань, — сказала Поликсена. — Она и так задается — стоит и любуется собой в луже. Господи, а что будет, когда до зеркала подрастет?

— Говорят, маленький Ибрагим в нас влюблен? — Айсе ущипнула Филотею за щеку. — У крошки принцессы есть воздыхатель!

— Бедняга, совсем голову потерял! Ходит за ней верной тенью.

— Как мило! Может, и поженятся.

Кашель из темного угла уведомил, что несокрушимый прадед Поликсены Сократ с его неизменным ходом мысли пребывает на своем всегдашнем месте.

— Ну, все, — шепнула Поликсена. — Сейчас старый хрыч опять задвинет речугу.

— Знаете, мне девяносто четыре года, — надтреснутым, дребезжащим голосом сказал старик, перебирая четки.

— А, дедушка! — Айсе подошла и почтительно чмокнула его в холодную пергаментную руку. — Девяносто четыре года! Надо же!

— У меня двенадцать детей.

— Ох, дедушка Сократ! Подумать только!

— Шестьдесят внуков.

— Неужели? Вот это да!

— Еще сто двадцать правнуков.

— Ой, дедушка!

— И даже двадцать праправнуков.

Поликсена, улыбаясь, подтолкнула Айсе и шепнула:

— Вот сейчас!

Старик подался вперед:

— И знаете что?

— Что, дедушка? — послушно спросила Айсе.

Старик ангельски улыбнулся, передернул плечами и заявил:

— Все они говно!

Айсе с Поликсеной рассмеялись, а старик просто лучился довольством — рот в колючей седой щетине разъехался чуть ли не до ушей с отвислыми мочками. Дед поднял трясущийся палец с намотанными четками и ткнул в Поликсену:

— Она думает, я шучу.

С этими словами он вернулся в свой сумеречный мир с бесконечно повторяющимися воспоминаниями.

— Старый хрыч! — пробурчала Поликсена. Ее слегка смутила новая концовка речи, прозвучавшая впервые.

С улицы донеслась очень громкая и невероятно заливистая птичья трель, совершенно невозможная для пернатых. Айсе удивленно вскинула брови. Поликсена махнула рукой, звякнув соскользнувшими с запястья браслетами:

— Опять Мехметчик с Каратавуком вызывают друг друга свистульками.

— Вот уж парочка! — воскликнула Айсе. — Мехметчик повсюду носится в красной рубашонке, будто он малиновка, а Каратавук в черной изображает дрозда. Непременно кто-нибудь грохнется со своей свистулькой и распрощается с зубами.

— Без зубов оно и проще, — заметила Поликсена. — Пусть хоть все вышибут, лишь бы угомонились.

— С другой стороны, — задумчиво продолжила Айсе, — когда ж еще побеситься, как не в детстве?

— Как там прелюбодейка? — спросила вдруг Поликсена. — Скоро ты с ней развяжешься? По-моему, ты просто святая. Чего с ней делать-то?

— Для нее только одно место, — ответила Айсе. — Но, боюсь, она этого еще не поняла.

— Вот уж судьба! Но по заслугам.

— Она не такая уж плохая, — вступилась Айсе.

— Не плохая! После того, что натворила?

— Я хочу сказать, в ней нет злобы. Все равно, у нее теперь одна дорога, и жутко, как подумаю, что сказать об этом придется мне.

— Может, все-таки сама дотумкает? — поджав губы, предположила Поликсена.

— Иншалла, — с надеждой сказала Айсе. — Слушай, выручишь меня? Окажи небольшую услугу.

— Я не стану приглядывать за шлюхой, если ты об этом. Не дотронусь до нее, и не проси!

— Нет-нет, я хочу, чтобы ты попросила за меня вашу Деву Марию Панагию. Вот деньги. — Айсе порылась за поясом и достала монеты. — Поставь за меня свечку, поцелуй икону и попроси Панагию скорее исцелить Тамару-ханым, чтобы я зажила прежней жизнью. Между нами — и ни единой душе не говори, а то мне конец, — меня тревожит, что Абдулхамид так часто с ней разговаривает. Она смеется, а мне беспокойно. Вот так женщина и завоевывает сердце мужчины — заставляет поверить, что с ним весело.

— Ох уж эти мужья! — воскликнула Поликсена. — Наверное, Господь шибко ненавидел женщин. — Она взяла монетки и положила на низкий столик подле блюда с фисташками. — Конечно, я попрошу Панагию. А ты, пожалуйста, привяжи лоскуток к гробнице вашего святого и попроси, чтобы мой прадед прекратил свои шутки.

— Ты сама можешь привязать лоскуток, — сказала Айсе. — Все привязывают. Я даже еврея видела, ну того, с потешными глазами, что на одной улице с армянами живет. Может, это и христианский святой, кто его знает. — Она помолчала и жалобно спросила: — Сделаешь прямо сейчас?

Женщины под руку отправились к церкви Николая Угодника, заступника девственниц и детей. Усевшись под солнышком на паперти, Айсе ела фиги и смотрела вдаль на долину с речушкой, убегавшей в море. По рассказам, в далеком прошлом там был торговый порт с величавыми кораблями, но потом в бухте появилась отмель, и река съежилась, оставив плодородную почву в уплату за потерю торговли. Абдулхамид арендовал у Рустэм-бея небольшой надел, куда ежедневно наведывался, чтобы собрать упрямых черепах, объедавших его посевы. Он отвозил их в мешке за холм, надеясь, что они больше не вернутся. Айсе подумалось, как нелегко быть замужем за таким добрым человеком, поскольку есть очень большая разница между «добрым» и «здравомыслящим», и здравомыслящий человек не станет тратить время на возню с черепахами и падшими женщинами.

Поликсена вошла в церковь и перекрестилась. Она поцеловала икону, положила монеты Айсе в ящик, взяла свечку и, запалив от горящей свечи, установила в серебряной чаше с песком. Еще раз перекрестилась и воззрилась на икону. Говорили, ее написал сам святой Лука, а принадлежала она Николаю Угоднику. Серебряный с позолотой оклад оставлял открытыми только лица и руки Богородицы и Младенца. Особо почитаемая икона называлась Панагия Сладколобзающая: у Марии нежное лицо, карие глаза и золотое сияние вокруг головы, на сгибе руки она держит младенца Иисуса, а он ручонками обхватывает ее за шею. В верхних углах образа ангелы со слегка осоловевшими ликами молились, скрестив руки на груди. Сия трогательная картина сотворила множество чудес, и не удивительно, что в нее свято верили столетиями.

Поликсена еще немного полюбовалась образом, и на нее снизошел молитвенный настрой.

— Матерь божья, — начала она, — пособи Айсе в ее тяготах. Она хоть и неверная, но хорошая, и в тебя верит, так что греха нет, правда? Пожалуйста, сделай так, чтобы Тамара-ханым сама все поняла и Айсе не пришлось ничего говорить, потому что это ужасно. Прошу, помолись за всех нас, сохрани моих детей и прими мой поцелуй.

Поцеловав икону, Поликсена вышла из церкви и сощурилась от яркого солнца.

— Как думаешь, она тебя услышала? — спросила Айсе.

Спустя две недели, в пятницу, она вывела Тамару из стойла Нилёфер. Молодую женщину пошатывало от слабости, а еще от отчаяния и дурных предчувствий, однако она понимала, что другого выхода нет, и не сопротивлялась, когда супруга ходжи вела ее за локоть.

Глядя прямо перед собой, Айсе не обращала внимания на зевак, что тыкали пальцами и отпускали замечания. Люди бросали дела, пялились на двух женщин, а потом шли следом. В результате образовалась толпа, как на похоронах. «Тамара-ханым, Тамара-ханым», — пробегал шепоток. Все ее узнали, хотя плотная шаль полностью скрывала лицо Тамары, когда она с опущенными от стыда глазами брела рядом с Айсе. Бесчестье юной женщины никого не оставило равнодушным, и печаль окутала городские камни, подобно мелкой белой пыли в те дни, когда ветер дул из Аравии.

В сопровождении безмолвной толпы женщины прошли по улице, где жили армяне, через площадь, где под платанами старики дожидались бабушку Смерть, мимо колодца, где во время казни, повернувшись спиной, сидел Рустэм-бей, мимо мечети с двумя минаретами, где служил ходжа Абдулхамид, мимо корявого навеса, где Искандер крутил гончарный круг, мимо церквушки, где в стропилах жил филин, мимо склепа, где хранились омытые вином кости христианских мертвецов, и дальше по резко свернувшей улочке к последнему одиноко стоящему дому с плоской крышей, фасадом, увитым розами, и окнами в решетках, скрывавшими темные внутренности.

Айсе стукнула в тяжелую дверь борделя. Толпа молча стояла на почтительном расстоянии: мужчины смотрели угрюмо, женщины поглядывали искоса, прикрываясь чаршафами, как щитами. Затянутое кованой решеткой оконце в двери, прямо перед носом, со скрипом отворилось. Изнутри выплыл густой запах табачного дыма и амбры, ладанного дерева, лимонного масла, мускуса и пачулей, выглянула пара огромных серых глаз, меланхолических и густо подведенных, и низкий голос произнес:

— Милости просим.

— Я привела Тамару-ханым, — убито сказала Айсе.

Палец с накрашенным ногтем поманил к окошку. Тамара подошла, ухватилась за дверь и, стараясь унять бешено колотящееся сердце, умоляюще взглянула в сочувственный серый глаз.

— Что тебе нужно, сестра? — спросил низкий голос.

— Убежища, — шепнула Тамара.

Проститутка вздохнула:

— Мы ждали тебя, сестра.

24. Я Филотея (5)

Я собирала зелень, забрела очень далеко, но почти ничего не нашла, ее мало в это время года, и сильно задумалась, а потом испугалась, потому что вдруг услыхала шорох и подумала: ну как это Маркала или какой другой демон, они же любят пустынные места, но это оказался Ибрагим, и я села на камень, потому что шибко испугалась, вдруг это демон, и демоны все крутились у меня в голове, потому что только позавчера мы отпраздновали Крещенье и сожгли Сифотиса, чтобы избавиться от несчастья и гадости.

Мы привязали веревку к двери нашего дома и протянули ее к дому Искандера, потом засунули в кувшин кошку, закупорили и подвесили посредине веревки, а затем развели костерок из колючек и веток и с одного конца подожгли веревку, она оборвалась, кувшин упал и разбился, а кошка выскочила и убежала, и вот так мы избавились от Сифотиса, и все пели и плясали вокруг костра, а потом взяли угольки и пошли окуривать все дома и хлевы, и народ собирал подарки, и Ибрагим болтался со всеми, когда пришли окуривать наш дом, потом улучил минутку и потрогал меня за грудь, и я со стыда чуть в обморок не грохнулась: а если б увидали?

И вот когда через день после Крещенья он пришел на скалу, я отвернулась и не захотела с ним разговаривать. Он подождал-подождал и ушел, а я пожалела и побежала на верхушку скалы посмотреть, как он уходит, тут он обернулся и увидел меня, и я смутилась, но он только по-всегдашнему помахал и пошел дальше.

25. Байки по дороге в Смирну

В мае стоит восхитительная погода, но иногда наступает жара, и тогда дороги источают мельчайшую белую пыль, что забивает глотки и ноздри путешественников, коркой засыхая на потных боках лошадей. Пыль висит над морем, скрывая Родос от взоров карийцев, а жители Киликии не видят Кипр — остров, где все рискуют влюбиться. Весенние цветы потихоньку вянут, и уже давно прилетели жуланы, что готовят себе на деревьях кладовые и казнят пойманных зверьков, натыкая их на шипы. Снега предпринимают тактический отход к пикам Тавра, а уцелевшие волки уходят в горы вместе с разбойниками и дикими оленями, что следуют за отрастающей молодой травкой.

В марте еще дождливо и ночи холодны, дороги развозит красно-серой грязью, и ветер, известный как «Эль Хоссом», вздувает экваториальный шторм, который бушует восемь дней кряду. На выпасах Сивас Кангала громадные мастиффы в ошейниках с железными шипами устраивают ночные побоища с коварными рысями и безрассудными волками, а в северные болота и леса еще не вернулись птицы черныши.

В апреле, когда дни солнечны и нежарки, а проливные дожди приятны, Рустэм-бей известил, что собирается с вооруженной свитой в Смирну, прославленный город неверных, и многие жадно ухватились за выгодную возможность послужить в его охране.

В те дни округа кишела головорезами, в основном из дезертиров. Происки Великих Держав и давнее неистовство Балкан втягивали османское государство то в одну, то в другую истощающую, кровопролитную и деморализующую войну. Рекруты вдруг понимали, что их забрали на неопределенный срок и закинули на чужбину за сотни миль от дома, где женщины рвали жилы, отчаянно пытаясь в одиночку управиться с хозяйством. Сотни тысяч Пенелоп порою вечно ждали мужей, которых судьба швыряла из беды в несчастье. В довершение бед, христиане, добившиеся равных прав, больше не освобождались от воинской повинности, как в старину, и теперь дикие места Анатолии кишели преступниками, многие из которых сносно освоили искусство жестокости, а воровали все. Изредка их тревожили жандармы и военные экспедиции из Константинополя, но путешествовать по большим дорогам в одиночку было небезопасно, и Рустэм-бею, решившему по весне отправиться в Смирну, предстояло хорошенько подготовиться, дабы избежать неприятностей.

Он никому не говорил, зачем едет. В его мире не принято было раскрывать друг другу душу, да и не имелось такого человека, кому ага мог бы довериться, однако правда была в том, что Рустэм-бей искал женщину. Короткое супружество с Тамарой поселило в нем смутное представление о том, какими могут быть отношения мужчины и женщины, и он всем существом — сердцем, желудком, чреслами, горлом — стремился к чему-то, что даже себе самому не мог сказать словами. Он желал с кем-нибудь слиться и чувствовал себя садом, где сейчас цветут лишь картошка, амброзия и переросший лук, но где истинный садовник смог бы увить шпалеры виноградной лозой и выманить из земли тюльпаны. Было бы слишком просто сказать, что Рустэм-бей желал романтической любви, ибо в действительности он искал недостающую часть себя, а это совсем не одно и то же, хотя порою нам чудится, что разницы нет. Рустэм вбил себе в голову: если удастся найти любовницу-черкешенку, шаловливую, с яркими губами и светлой кожей, бесподобно музыкальную, умелую и энергичную в постели, его жизнь переменится. Бессонными ночами, под изводящие, безжалостные трели соловьев он рисовал в воображении лицо и руки черкесской одалиски, что озарит его жилище, как луна. В Смирне он купит часы, и не одни, этакие туфли из отличной кожи и черные брюки, превосходный сюртук и новую красную феску. Затем поездом отправится в Константинополь и появится там не в облачении уездного царька — мешковатые шальвары, жилетка и арсенал за кушаком, — но истинным джентльменом с ухоженными усами, и вернется домой с подобающей его положению красавицей, которая станет единственной женщиной в округе, точно знающей, который час. Если Аллах сочтет нужным и позволит ему отыскать воистину потрясающую женщину, он выстроит новую мечеть на южной окраине города и оплатит ее содержание.

В то раннее утро над площадью стоял оживленный гул — сходились путники со скотиной, провиантом и постельными скатками. Жилистый гончар Искандер собирался идти пешком, как и сборщик пиявок Мохаммед, который сговорился с Али-снегоносом, что ослица повезет урожай пиявок в обмен на небольшую часть барыша. Али появился раньше всех: он проживал с семьей на площади в огромном дупле платана, который теперь мог похвастаться пристройкой с крышей и настоящей дверью.

Левон-хитрюга — аптекарь-армянин, один из самых ловких городских торговцев, — прибыл с тремя верблюдами, груженными товарами, которые он накопил зимой, проведя с полсотни небольших осмотрительных сделок, а теперь собирался обменять на лекарства и снадобья, косметику и афродизиаки.

Стамос-птицелов, как всегда, красноносый и сопливый, принес клетку, где сидела пара прелестных цветастых щурок. Птицы с длинными серыми клювами и голубыми, как Эгейское море, грудками, с черными ободками вокруг глаз и черными воротничками, переливались зеленым, кремовым и желтым. Стамос рассчитывал получить за них хорошие деньги в каком-нибудь из роскошных домов, выстроившихся вдоль гавани Смирны, что окупило бы путешествие и поиски корма в колючих подлесках на обочинах дороги. Эти птицы сначала забивали насекомых и лишь потом ели, а мертвые мошки их, как выяснилось, совершенно не интересовали. Стамос улыбался при мысли, что слугам богачей придется искать живой корм ежедневно, пока птицы не сдохнут.

Леонид-учитель тоже отправлялся в путешествие пешком и уже представлял страшные волдыри и близкую усталость. Он собирался навестить родных, хотя в их семье не особенно любили друг друга. Главным же было участие в собрании тайного общества, которое плело византийские интриги, ставя целью возвращение Греции земель, захваченных оттоманами столетия назад. Британия более не горевала по французскому престолу, Испания не требовала возвращения Нидерландов, а Португалия не имела притязаний к Бразилии, но всегда найдутся те, кто не может позволить прошлому исчезнуть, и среди них сербы, которые вечно будут мучиться мыслью о потере Косово, и греки, которым никогда не даст покоя падение Византии. Леонид был одним из них и далеко не одинок. Его преследовали прекрасные видения, в которых Константинополь вновь становился столицей греческого мира, и, как у всех подобных мечтателей, эти фантазии зиждились у него на незыблемой вере, что его народ, религия и образ жизни превосходят другие и потому должны быть приняты всеми. Такие люди, даже столь ничтожные, как Леонид, двигают историю, которая, в конечном счете, не что иное, как мрачное сооружение, возведенное из человеческой плоти, искромсанной во имя великих идей.

В караван набралось человек двадцать, движение предполагалось в традиционной манере — от одного караван-сарая к другому, на каждый переход — день пути. Возглавляет караван верховой на ослике. Вожак двигается средним шагом, нещадно дымя цигарками и любуясь окрестностями. В данном случае человеком на ослике стал персонаж, известный под именем Велед-жирнюга. Он был идеально шарообразным, его короткие ножки торчали под прямым углом к ослиным бокам, а рябая физиономия выдавала раннее знакомство с оспой. К счастью для ослика, ростом Велед был не больше четырех футов, и потому не являлся чрезмерной обузой, несмотря на то, что тех же четырех футов достигал по экватору.

В ответ на призывы с минаретов правоверные совершили утренний намаз, и караван был готов отправиться в путь, однако ничего не произошло. Велед с осликом тронулись вперед, но головной верблюд не шевельнулся. Велед развернул ослика и пнул верблюда в бок.

— Сукин сын! — не без дружелюбия гаркнул он. — Ну что еще?

Верблюд глянул с печальным высокомерием. Велед снова ему наподдал, но с тем же результатом.

— Не идет чертяка, — объяснил вожак путникам, словно те не видели. Велед свернул цигарку, прикурил и театральным жестом вставил верблюду в ноздрю. — Теперь порядок, да? — спросил он. — Можем отправляться?

Животное поднялось и удовлетворенно вздохнуло, затягиваясь самокруткой. Велед обернулся к путешественникам:

— Он всегда идет за мной и привык к дыму цигарок. Ему понравилось, и теперь он шагу не ступит, если сначала не дам курнуть.

— Дорогой получается верблюд, — заметил Стамос.

— Однако хороший, — бросил через плечо Велед, и караван тронулся в путь.

— А что будет, когда цигарка догорит? — спросил Искандер. — Нос не обожжет?

— Когда начинает припекать, он ее вычихивает. Скоро увидишь. Раз он так высморкнул, и охнарик шлепнулся ослу на задницу. Я сообразить не успел, как оказался на земле, а осел превратился в облачко пыли вдали. Но вообще-то он славный ослик. — Велед потрепал осла по шее и повозил рукой меж ушей. — У них такие уши приятные!

Сначала свита оживленно болтала, но не прошло и часа трудной ходьбы, как путники приумолкли. Одни не отрывали глаз от земли, будто надеясь найти монету, другие озирали окрестности, словно впервые видели Тавр, розовые маки и каперсовые кусты в полном цвету. Но все бросали взгляды на Рустэм-бея, потому что большинство мужчин обоих вероисповеданий уже попробовали в борделе его отвергнутую жену Тамару. Рассказывали, она подпускала к себе лишь при закрытых ставнях, а ощущение от пребывания в ней было сродни сну, в котором ищешь сам не зная чего. Мужчины, словно заразившись одиночеством и безмолвием, выходили обескураженные рассеянным взглядом ее влажных глаз, мерцавших в темноте, и впадали в тоскливую грусть. Мало радости в том, чтобы попользоваться господской женой — вот оно как обернулось. Люди гадали, знал ли ага о происходящем, слышал ли об очередях к неподвижному безучастному телу, шевельнулись ли какие чувства в его гордом сердце.

Путники перебрасывали мешки с плеча на плечо, а Леонид-учитель уже наполнялся раздражением и обидой. Стамос-птицелов хватал мух на прокорм своим птицам, Левон-хитрюга снова и снова просчитывал в голове вероятную прибыль от путешествия. На первой остановке у пруда с куполообразной крышей сборщик пиявок Мохаммед глотнул айрана[33] из кожаной фляги, отер ладонью губы и сказал:

— У меня идея.

— Ну уж нет! — вскинулся Али-снегонос. — Знаю я тебя с твоими идеями. Да избавимся мы и от этой, иншалла. Твои идеи следует настрого запретить под страхом смерти. Я удивляюсь, что Пророк, мир ему, не предвидит весь ужас твоих идей и не запрещает их заранее.

— Но это хорошая идея, Али-эфенди, — возразил Мохаммед. — Она заслуживает одобрения и награды.

— Хорошая идея не становится хорошей от похвалы автора, — сказал Искандер, проводя пальцем по лбу под краем тюрбана. Он делал так всякий раз, когда считал, что разродился особенно удачной поговоркой.

— Значит, никто не хочет услышать мою идею? — обиделся Мохаммед.

— Я тебя выслушаю, — сказал Рустэм-бей. — В конце концов, у помещика свои обязанности перед арендаторами.

— Ладно. Нам предстоит долгое, скучное и утомительное путешествие, и я предлагаю: пусть каждый расскажет какую-нибудь историю, чтобы время скоротать. — Мохаммед торжествующе огляделся, а путники вскинули брови и переглянулись.

— Превосходная идея, — одобрил Рустэм-бей. — Когда доберемся до Смирны, лучшему рассказчику я отдам новый ятаган. — Он ткнул пальцем в Мохаммеда: — Идея твоя, тебе и начинать.

— Мне? Я не хочу быть первым, я только предложил.

— Поздно! — Али потер руки. — Все решено.

— Я не стану рассказывать никаких историй, — буркнул Леонид.

— От вас мы этого и не ждем, — сказал Рустэм. — Да нам и не нужны истории от неверного зануды с кислой физиономией. В жизни и без того хватает горечи, чтобы еще вас слушать.

Леонид помрачнел и ушел вперед, а остальные окружили Мохаммеда. Его подталкивали и подначивали, пока он не объявил:

— Я знаю хорошую историю о ходже Насреддине.

— Слышали уже! — хором крикнули Али и Стамос.

— Таких историй полно, — сказал Мохаммед. — Эту можете и не знать. Однажды ходжа Насреддин ехал на осле, а седло держал на плечах. Его спросили: «Ходжа, почему вы не сядете в седло?», и Насреддин ответил: «Бедняга ослик устал, и я решил везти седло вместо него».

— Мы знаем эту историю, — сказал Искандер.

— Ее все знают! — воскликнул Али.

— Могли и не знать.

— Она, наверное, самая известная, — возразил Левон.

Рустэм-бей слегка рассердился:

— И ты называешь это историей? Всем известная байка, которой хватило на двадцать шагов! При такой скорости понадобится сто тысяч историй, пока доберемся до Смирны. Есть у кого-нибудь приличный рассказ?

— Я знаю еще одну — почему кочевники не едят капусту, — предложил Мохаммед, но остальные со стоном замотали головами, и он, ужасно огорченный, вздохнул: — Ну, как хотите.

— У меня есть история, — выступил Али-снегонос. — Мне ее рассказал пьяный дервиш, уверяя, что это быль.

— У пьяных дервишей самые интересные рассказы, — сказал Искандер. — Правда, половина из них — полная бессмыслица. Ну давай свою историю, и будем надеяться, она окажется лучше предыдущей.

— Это история о доброй женщине из Мекки. Очень богатая и почтенная, она владела двумя сотнями верблюдов и, поскольку муж умер, сама вела дело, развозя повсюду пряности и медные горшки…

— А глиняные? — перебил Искандер.

— Насколько я помню, глиняные тоже, а еще финики и сушеные фиги, прекрасные ткани, Кораны в золотых окладах, а также украшения для жен Султана и прелестные шкатулки из ливанского кедра.

— Вот это больше похоже на историю, — заметил Рустэм-бей.

— Значит, живет эта женщина на окраине Мекки, являя собою прекраснейший на свете образец женского целомудрия. Ни разу в жизни ее не посетила грязная мысль, и даже ее дерьмо пахло розовой водой и корицей.

Все расхохотались, и Али поежился от удовольствия.

— Так что вообразите ее ужас и потрясение, когда однажды ей снится, что она переспала со всеми паломниками, совершающими хадж в Мекку.

— С каждым? — воскликнул Велед-жирнюга. — Такая историйка по мне! Случаем, не знаешь точно, где она живет?

— Это произошло сотни лет назад, — сказал Али.

— И что дальше? — спроси Рустэм-бей.

— Она проснулась в таком смятении, что до самого вечера ходила вся красная от стыда, хотя никто про ее сон не знал. На следующую ночь сон повторился, и женщина проснулась в таком отчаянии, что посыпала голову пеплом и уселась на верхушку навозной кучи. На третью ночь сон снится опять, и так продолжается сорок ночей подряд. Наконец вдова не выдерживает и решает пойти к очень мудрому мулле, надеясь на его совет.

Вот она приходит к нему, вся дрожит от страха и не знает, как рассказать о своей беде. Женщина закутана в покрывало и говорит нарочным голосом, чтобы мулла ее не узнал. Она немножко рыдает, бьет себя в грудь, и у муллы кончается терпение, потому что ему каждый день приходится разбирать сотни подобных случаев. «Дочь моя, — говорит он, — расскажи, что случилось, ибо Аллах милостив и великодушен, но у меня мало времени».

Наконец она говорит: «Мулла-эфенди, каждую ночь мне снится, что я переспала со всеми паломниками, совершающими хадж. Мне ужасно стыдно, я не знаю, почему мне такое снится, ведь я почтенная женщина».

«Я знаю тебя, — говорит мулла. — Твой муж был моим другом».

Вдова чуть ли не в обмороке от позора, голосит и лупит себя по всем местам. Мулла размышляет, поглаживая длинную седую бороду, потом выпивает чашечку умеренно сладкого чая с мятой, затягивается кальяном и опять гладит длинную седую бороду, затем идет отлить, потом выпивает еще чашку чая, достает особую полированную палочку и чешет голову под тюрбаном. И вот он говорит: «Дочь моя, кажется, я знаю, что означает твой сон».

«Избавьте меня от позора, мулла-эфенди!»

«Вот в чем дело, дочь моя. Ты добрая мусульманка, и тебе следует знать: лучшее, что может быть для мужчины, кроме рая, иншалла, это желание женщины отдаться ему. Твой сон означает, что ты горишь желанием сделать что-то замечательное для всех паломников. Любовь дает жизнь, и вода дает жизнь, а значит, этот сон говорит, что ты должна вырыть у своего дома колодец, чтобы все паломники могли напиться при входе в город».

«О да! — говорит вдова. — Они всегда такие изможденные, их мучит жажда».

Она вызывает рабочих и велит им вырыть колодец, который и по сей день там, и он назван в ее честь, и все паломники, входя в город, пьют из него.

— Какое имя носит колодец? — спросил Рустэм-бей.

— Я не помню, — ответил Али.

— Это важно, — попенял ага. — Остается какая-то недосказанность, она портит рассказ.

— Но история хорошая, — сказал Велед. — Я знаю одну похожую, только про судью.

— Тогда рассказывай, — велел Рустэм-бей.

— Ну вот, — начал Велед, прикурив и осторожно вставив цигарку в левую ноздрю головного верблюда. — Одна супружеская пара жила уже пять лет, но детей у них не было. Я забыл, как их звали, но все происходило на самом деле, а рассказал мне эту историю знакомый в Антифеллосе, куда я ездил не помню зачем. Но это не важно. Главное, что супруги были женаты пять лет, но бездетны, и из-за этого все к ним приставали с вопросами. Придет теща и сразу: «Почему вы не родите детей?», потом заявится свекровь: «Когда же у вас появятся детки?», нагрянут женины сестры: «Не надумали еще завести маленьких?», прибудут мужнины двоюродные братья: «Скоро ждать наследников?» Муж в кофейне играет в нарды, и в решающий момент кто-нибудь непременно его дернет: «Кстати, а почему ты до сих пор без потомства?», а бедную жену подруги достают в бане: «Сколько еще будешь тянуть с ребеночком?»

Естественно, супруги шибко огорчены отсутствием детей и бесконечными вопросами, им даже неохота идти в гости к родичам и вообще выходить из дома.

Однажды жена говорит: «Давай спросим совета у ходжи Исмаила».

«Как? — удивляется муж. — У знаменитого ходжи Исмаила, который известен всему свету своей мудростью?»

«У того самого».

«Я слышал, к нему очень трудно пробиться».

«Да он живет по соседству».

«Что ж, давай попытаемся».

Муж посылает мальчишку к прославленному судье — спросить, нельзя ли с ним повидаться. Не успела пара глазом моргнуть, как уже сидит перед знаменитым судьей, который знает шариат вдоль и поперек и славится своим здравомыслием.

Муж, поглаживая усы, говорит: «Кади-эфенди, мы пришли к вам, потому что у нас нет детей, и нам уже невмоготу, родичи извели вопросами, когда и почему».

«А что вы для этого делали?» — прищуривается судья.

«Для чего?»

«Чтобы сделать детей».

Супруги переглядываются, и жена спрашивает: «Что значит „сделать“?»

«Детей нужно делать, — отвечает судья. — Иначе они не появятся».

«Да ну? — восклицает муж. — Вы точно знаете?»

«Разумеется, точно».

Муж поворачивается к жене и спрашивает: «Ты что-нибудь об этом слышала?»

Супруга пожимает плечами и разводит руками. Выясняется, что пара представления не имеет, как делаются дети, никто им об этом не рассказывал, а сами они как-то не сообразили.

«Может, вы нам слегка намекнете?» — просит жена судью.

Судья встает, задирает халат и предъявляет свой елдак, похожий на баклажан: в фут длиной, крепкий, как камень, с набухшей багровой залупой…

— Избавь нас от деталей, — перебил Рустэм-бей.

— …и стоит, как солдат на параде.

«Аллах всемогущий! — вскрикивает жена и спрашивает мужа: — У тебя тоже так?»

«Знаешь, бывает, но у меня больше похоже на морковку, чем на огурец».

«Это даже лучше, — говорит кади. — Ибо немногие женщины совладают с таким, как мой. — Потом обращается к жене: — Ты, вероятно, заметила, что у тебя есть рот на лице, но имеется и еще один кое-где в потайном месте. Первый рот для пищи, а другой глотает вот это, но ты вправе принимать сие пропитание только от мужа. Вы оба очень скоро поймете, что это приятно, и сделаете детей».

«А если она мне откусит? — спрашивает муж. — Чем я буду писать?»

«Не тревожься, — отвечает кади. — Тот рот беззубый, и, выйдя из него, ты поймешь, что он не нанес тебе никакого урону».

Жена раззявилась и все таращится на огромную камышину судьи, но тот заправляет инструмент обратно, они прощаются, и нате вам: через некоторое время у пары рождается ребенок, которого, хоть это девочка, нарекают в честь кади. Вот почему в Антифеллосе проживала единственная на свете девица с именем Осман.

Стамос-птицелов вздохнул:

— От Веледа только и жди какого-нибудь непотребства.

— Клянусь, это правда! — вскинулся Велед.

— У кого-нибудь есть история без скабрезностей? — поинтересовался Рустэм-бей. — Спрашиваю без особой надежды, просто из любопытства. — Он оглядел честную компанию и остановил взор на гончаре Искандере: — Искандер-эфенди, готов спорить, что ты подобных историй не рассказываешь.

— Я не знаю никаких подходящих историй, — ответил гончар, — но мне нравится рассказывать о подлинных происшествиях. Может, вам интересно узнать, почему я в четвертый раз направляюсь в Смирну, хотя мне нечего продать, и знакомых там нет?

— Наверное, тебе кто-нибудь рассказал о борделе на побережье, — предположил Велед-жирнюга, и кое-кто из путников засмеялся.

Искандер скривился и возвел взгляд к небесам.

— Не обращай внимания, — сказал Рустэм-бей.

— Он уже всем надоел, — поддержал Мохаммед, который все еще переживал холодный прием анекдота о ходже Насреддине.

— Расскажу, коли вам интересно. — Искандер помолчал, собираясь с мыслями. — Как вы знаете, одного моего сына зовут Каратавук, потому что я сделал ему свистульку, что поет, как дрозд, и мальчишка стал изображать дрозда — завел себе черную рубашку, полюбил черные вещи и целыми днями со свистком во рту машет руками, прыгая по камням среди старых гробниц.

У него есть дружок, христианский мальчик, и тому я сделал свистульку, что поет, как малиновка. Никогда не знаешь, какой будет звук у свистка, это как получится. То вдруг выйдет бюльбюль, а то дрозд.

Дружок Каратавука — сын Поликсены и Харитоса, вы их знаете, а сестра у него красавица Филотея. Он этакий крепыш, но решил прозываться Мехметчиком. Раз Абдул называет себя дроздом, думает он, я буду малиновкой.

Парнишки гоняют по округе, играют в птиц, а как надоест, заглядывают ко мне — любят возиться с глиной. Я им разрешаю что-нибудь слепить, иногда ходим вместе накопать материалу, или же они забираются в большой бак и помогают старому слепому Димосу очистить глину от камешков…

— Я все гадал, — вмешался Али, — на кой ты заставляешь слепого старика топтаться в баке с глиной? Он вечно так перемажется, что не разберешь — то ли мужик с проказой, то ли шайтан, то ли мертвец из земли вылез.

— В свежей глине полно камешков, песка, деревяшек, и Аллах знает чего еще, — объяснил Искандер. — Ее кладут в бак и размешивают в воде. Потом эта каша успокаивается, мусор оседает на дне, и тогда кто-нибудь забирается в бак и собирает его пальцами ног. Когда всю дрянь убрали, жижу сливают из бака через дырку чуть повыше днища, высушивают, и ты получаешь чистую глину, а значит, изделие не взорвется и не продырявится при обжиге в печи. Глаза не требуются, чтобы топтаться в баке, а работа нужна и слепым. К тому же у слепцов очень чуткие конечности, вот я и плачу старому слепому Димосу за труды.

— Не к добру, если неверный топчется в глине, — сказал Али. — Негоже, чтоб мусульманский горшок носил следы христианских ног.

Искандер засмеялся:

— Ноги, они и есть ноги! К тому же старик Димос женат на двоюродной сестре тетки моей жены. Я оказываю милость, и никогда не слышал, что милосердие должно распространяться только на единоверцев. Горшки-то я всем продаю. У Левона-хитрюги есть мои горшки, евреям продавал и даже чертопоклонникам. У денег своя религия.

Али с сомнением покачал головой.

— Так на чем я остановился? — спросил Искандер.

— Ты собрался рассказать, зачем в четвертый раз идешь в Смирну, хотя тебе нечего продать, и ты никого там не знаешь, — сказал Рустэм-бей. — Но вдруг начал о сыне, изображающем птицу, а потом съехал на старика-христианина, который топчется в твоей глине.

— Ага, вспомнил! Мысли, они как вьюнок, что десять раз обернется вокруг столба, пока доберется до верхушки… Погодите… Ну да, раз этот парнишка, Мехметчик, и говорит моему сыну: «Почему у твоего папы нет пистолета?»

«Не знаю», — отвечает Каратавук.

«Наверное, денег не хватает?»

«Нет, хватает».

«А вот и не хватает!»

«А вот и хватает!»

«Не хватает, не хватает!»

Ну, вы знаете, как это у мальчишек. А Мехметчик еще и говорит: «Вот у моего папы есть пистолет! Мой папа лучше твоего!»

Каратавук осерчал, смазал приятеля по мордасам и поставил ему фингал. Мехметчик в слезы, потом здорово лягнул моего сынка, и тот завыл. Тут появляется ходжа Абдулхамид, хватает их за шкирку, надирает уши за драку на улице, притаскивает ко мне, и я вытягиваю из них, что произошло.

И вот странная штука — через какое-то время я начинаю думать о том, что у меня нет пистолета. «Он тебе и не нужен, — говорю я себе. — Зряшная трата денег. Зачем он тебе?» А другой голос нашептывает в ухо: «Но ведь хотелось бы иметь пистолет, правда?» — «Не будь дураком», — говорит первый голос, а второй подзуживает: — «У всех мужчин есть оружие, без него мужчина не мужчина».

— Точно! — перебил Стамос. — Истинная правда. Поэтому у меня есть пистолет. Пожалуй, это важнее, чем иметь яйца и целый выводок детей.

— Ну вот, голоса от меня не отстают, и я уже не могу спать по ночам, потому что они ссорятся, перебивают друг друга и обзываются, и это хуже, чем соловьи, которые никак не заткнутся. И вот как-то я сижу за кругом, делаю блюдо, что и вообще непросто, и вдруг оно завихлялось и скукожилось. Я взбеленился, смял его и швырнул в ведро с глиной. Тут до меня дошло, что я не могу сосредоточиться на работе, потому что беспрестанно думаю о проклятом пистолете, которого у меня нет, и единственный способ вернуть себе покой — приобрести оружие.

— Правильное решение, — согласился Мохаммед. — И я бы так поступил.

— Вот я и надумал оправиться с ближайшим караваном в Смирну и купить себе пистолет. Возникли шероховатости с женой: мол, деньги на ветер, когда в доме шаром покати, и все такое. Я пообещал ей привезти серебряный браслет, и тогда вдруг оказалось, что у нас и денег полно, и идея моя прекрасная, и пистолет непременно пригодится. Я работал не смыкая глаз, чтобы изготовить побольше горшков, но покупателей было мало. А тут проходили кочевники с хорошим барышом от продажи ковров в Алеппо, и им как раз требовались горшки. Мне повезло.

В Смирне я совсем растерялся: город большой, тьма народу, спросишь дорогу — один говорит туда, другой сюда, и половина людей изъясняется на неведомых языках. Из экономии я ночевал на пристани, а в этом приятного мало: шныряли крысы, которых я ненавижу, и на канатных бухтах дешевые шлюхи обслуживали иностранных матросов. Спать не давали.

Через день я повстречал человека с великолепным пистолетом за кушаком. «Селям алейкум, — сказал я. — Простите, что досаждаю, но не могли бы вы сказать, где купили такой замечательный пистолет? Знаете, я ищу что-то подобное».

Прохожий рассказывает об оружейнике Абдуле Хрисостомосе и объясняет дорогу в турецкий квартал, что соседствует с армянским.

«Хочу вас предупредить, — говорит незнакомец. — Добиться толку от Абдула Хрисостомоса непросто. Вы получите прекрасное оружие, только не рассчитывайте, что быстро».

Немного поплутав, я разыскиваю этого Абдула Хрисостомоса, и он оказывается действительно своеобразной личностью. Представьте смесь еврея с греком, куда еще подмешали армянина, араба, болгарина и негра, а потом добавили сумасшедшую собаку. Речь разборчива, как у осла, если вообразить, что это животное умеет говорить; голова вся выбрита, кроме макушки, где волосы заплетены в косицу; золотое кольцо в ноздре и еще штуки четыре-пять в каждом ухе. Огромные толстые губы разъезжаются в улыбке до ушей, а в одном переднем зубе алмазная вставка, что постоянно сверкает вам в глаза и мешает разговору.

В мастерской печи с горящим углем, запах раскаленного железа — прямо картинка ада. Всё вокруг в саже, включая Абдула, и я по сию пору не знаю, кто он — чернокожий, араб или что-то другое.

Оружейник показывает мне все модели, какие он изготавливает, объясняет разницу между дамасским и расточенным дулом, говорит, что может сделать нарезной ствол, если я пожелаю и не стану о том болтать, поскольку нарезка запрещена, но гладкий ствол, говорит он, универсальнее, хотя бой у него менее точен; достает великолепные вкладки из слоновой кости, серебра и перламутра, которыми можно инкрустировать рукоятку из грецкого ореха, березы или другого дерева, а можно и обойтись; спрашивает, должно ли мое оружие заряжаться через ствол или иметь казенник, быть однозарядным или снабжено барабаном, а я хватаюсь за голову и вскрикиваю: «Абдул-эфенди! Выбор так богат, что я совершенно растерялся, у меня мозги уже не соображают».

Оружейник говорит: «Ладно, начнем сначала. Желаете пистолет или что-нибудь с прикладом?»

Вот уже закавыка: мне казалось, я хочу красивый пистолет, чтобы носить за поясом, а теперь начинаю думать, что большое ружье лучше. Потом задумываюсь о цене, а дьявол в голове нашептывает: «Да какая разница?», и я говорю: «Вообще-то я хочу и то, и другое». Абдул сияет, он любит таких заказчиков. В конце концов мы решили, что я получу гладкоствольный однозарядный пистолет с казенником и красивой простой березовой рукояткой, а также нарезное однозарядное охотничье ружье с казенником и красивым простым березовым прикладом. Видите, я старался сохранить благоразумие в своем безрассудстве, заказав практичное и полезное оружие, не слишком причудливое и не чрезмерно дорогое. Мы сторговались в цене, она была высокой, но не запредельной, к тому же я надеялся на очередной приход кочевников. Они много путешествуют, и горшки у них бьются часто, а их путь пролегает через наш город, всегда можно сбыть товар.

«Приходите через пару месяцев, — говорит Абдул Хрисостомос. — Все будет готово».

Естественно, я весь в нетерпении, ни о чем больше не могу думать, горшки разваливаются под пальцами, но вот наконец я отправляюсь со следующим караваном и оказываюсь в мастерской Абдула Хрисостомоса.

Он меня помнит: «А, Искандер-эфенди! Приятно вас видеть! Рад сообщить, что ваше оружие готово, и я уверен, вы будете в восторге».

Однако он чего-то межуется, и я скоро выясняю, почему. Прежде всего, у пистолета рукоятка из грецкого ореха, филигранно инкрустированная серебром, да еще четыре заряжающихся с дула ствола, растопыренные, как пальцы.

«Что это, скажите на милость, Абдул-эфенди?»

«Пистолет классической системы для подавления бунтов, — отвечает он. — Одним нажатием курка укладываете четверых, стоящих плечом к плечу».

«Абдул-эфенди, — говорю я, — все это прекрасно, но мне не требуется подавлять никаких бунтов. Я вообще ни разу не поднимался на корабль, никогда не бывал в море, и я не капитан, которому нужно сохранять порядок. Я гончар и хочу пистолет, чтобы носить за кушаком, когда прогуливаюсь по городу или отмечаю праздник».

Абдул совершенно сникает: «Значит, не возьмете? А я думал, вам понравится, он такой красивый».

«Пистолет прекрасен, — говорю я, — но я такой не заказывал, и он, держу пари, намного дороже».

У Абдула дрожит нижняя губа, текут слезы. Этот здоровенный мужичина плачет, выговаривая детским голоском: «Я надеялся, вам понравится. Делал с такой любовью, так старался, и он всего в два раза дороже».

Я пытаюсь его утешить: «Абдул, это шедевр, вам нужно послать его в подарок самому Султану-падишаху, он достоин царского арсенала, а для меня он слишком хорош, мне такой не потянуть. Что с ружьем?»

Абдул Хрисостомос отирает лицо, испачкав руку сажей, и выносит ружье. Я смотрю и не верю своим глазам: шесть соединенных стволов, которые после выстрела проворачиваются. Очень красивый эбеновый приклад инкрустирован перламутром, но ружье из-за шести стволов такое тяжелое, что я просто не могу поднять его к плечу.

«Моя новейшая конструкция», — гордо улыбается Абдул.

«Это еще один подарок Султану-падишаху, — говорю я. — Ружье изысканное, но слишком тяжелое, и я такое не заказывал».

Оружейник смотрит на меня так, будто я только что сообщил о смерти его матери. Короче говоря, мы условились, что я снова приеду через два месяца со следующим караваном.

Я приезжаю в третий раз, и теперь Абдул сделал пистолет с нарезным стволом и семизарядным барабаном, а калибр такой, что одним выстрелом можно снести стену дома. Честно говорю, в дуло мой указательный палец пролезал. А у ружья ствол длиной шесть футов, потому что «повышается точность боя, и с тысячи ярдов можно сбить кроличью какашку». Все повторяется, Абдул плачет и говорит, что он художник и не может сдерживать свои творческие порывы.

«И меня можно назвать художником, — отвечаю я. — Но когда люди заказывают мне горшок, они получают то, что просили, а я стараюсь сделать его как можно лучше, потому что искусство не только в замысле, но и в воплощении, и не нужно все бесконечно усложнять». — Искандер помолчал. — И вот теперь я в четвертый раз отправляюсь к оружейнику, надеясь, что наконец получу пистолет и ружье, какие заказывал. А все передряги начались с того, что мой сынок подрался с приятелем и я начал страдать из-за отсутствия пистолета. По-моему, я свалял дурака. — Он кивнул на небо. — Наверное, Аллах смеется надо мной.

— Да нет, мужчине необходимо оружие, чтобы чувствовать себя мужчиной, — успокоил Али. — Без этого никуда. Сам увидишь — жена зауважает, сын станет тобой гордиться, а как пройдешься вечерком по улицам, почувствуешь себя самим Рустэм-беем.

Ага усмехнулся скрытой лести, а Искандер признался:

— Я уже волнуюсь.

Стамос отер нос рукавом:

— У этой истории нет конца. Я не доволен. На обратном пути непременно расскажи, как все прошло.

— Мне понравилось описание оружейника, — сказал Мохаммед. — Прямо как живой стоит с этими кольцами и косицей. — Он оглядел попутчиков и спросил: — Кто следующий?

Левон-хитрюга поднял руку:

— Я знаю историю о сорока визирях.

— Да это самый длинный рассказ на свете! — воскликнул Искандер.

— Если помнишь его целиком, — ответил Левон. — Боюсь, я многое запамятовал.

— Давай, мы напомним, — ободрил Стамос.

И Левон-хитрюга два дня рассказывал самую длинную из сочиненных историй о женских уловках и вероломстве. Все смеялись, не воспринимая всерьез женоненавистнические байки, и только странно смутившийся Рустэм-бей примолк и погрустнел. Забавно, что ятаган получил именно Левон-хитрюга: из неверных лишь торгаш-армянин поведал историю, но он был единственным, кого совершенно не интересовало оружие.

26. Мустафа Кемаль (6)

Далеко от Эскибахче, за Додеканесом и Эгейским морем Мустафа Кемаль наконец-то возвращается в Салоники — город, где родился. Идет 1907 год. С досадой и раздражением Мустафа понимает, что ссылка в Дамаск уничтожила его шансы на роль революционного лидера. Создан новый комитет «Единение и Прогресс», куда входят такие люди, как Талат-бей, Чемаль и Али Фетхи. Встречи проходят с секретностью масонской ложи, даются клятвы на саблях и Коране, и общество становится широкоизвестно под названием «младотурки». Новое образование поглощает общество «Отечество и Свобода», к Мустафе относятся с недоверием, поскольку все эти фокусы с тайнами и клятвами ему скучны. Его не допускают к активным действиям, и он проводит время, инспектируя македонские железные дороги.

Султан направляет две комиссии разобраться с комитетом «Единение и Прогресс», и руководителя первой ранят выстрелом. Глава второй комиссии явно желает примирения, но лихой майор, направленный в Стамбул на переговоры, уходит со своими людьми в горы. Майора зовут Энвер[34], к нему вскоре присоединяется еще один офицер, специалист в партизанской войне. Наконец открыто объявляется революция, Султан посылает войска на ее подавление, но солдаты присоединяются к революционерам. Красавец Энвер выступает с балкона отеля «Олимпийский Дворец» и провозглашает новую турецкую политику. Отныне никаких привилегий отдельным этническим и религиозным группам, у всех равные права и обязанности. В Салониках царит эйфория. Раввины обнимаются с имамами, изумленные политические узники выходят на свободу. Агентов Султана убивают, прохожие плюют на их трупы, валяющиеся на улицах.

Кемаль терпеть не может людей, подобных Энверу: правоверный и почтенный мусульманин, не пьет, не курит, тщеславен и педантичен. Мустафа завидует его лидерству и успеху, но не ждет от них ничего хорошего. Он понимает, что Энвер хороший армейский офицер, но не обладает нужными лидеру качествами. Мустафа злится, потому что остро чувствует собственное превосходство.

Революция непродуманна, нет ни плана, ни идеологии, кроме стремления вернуть империи былую силу. Революционеры не осознают мощь и соблазн новых националистических течений. Христиане не особенно рады обретенному праву исполнять обязательную воинскую повинность и стать свободными турецкими подданными, и вскоре младотурки понимают, что не сдерживают, а ускоряют развал империи. Болгария провозглашает независимость. Крит заявляет о присоединении к Греции. Австрия незаконно и беспринципно аннексирует Боснию и Герцеговину, чем дает толчок зловещим событиям, которые больше чем на столетие изменят весь ход европейской истории.

Мустафа вне себя от этого хаоса. В кафе «Кристалл», «Белая Башня» и «Олимп» он открыто и резко выражает перед однополчанами недовольство происходящим. Комитет «Единения и Прогресса» решает спровадить его в Триполи для улаживания каких-то местных проблем, и Мустафа неохотно соглашается поехать.

По пути он делает остановку на Сицилии, где местные ребятишки забрасывают его лимонной кожурой, потешаясь над его феской. Мустафа вдруг впервые понимает, что эта шапочка — олицетворение всего, что делает империю смешной в глазах иностранцев, и проникается к ней ненавистью. Потом, став турецким диктатором, он в припадке нетерпимости запретит ношение фесок.

В Триполи Мустафе приходится иметь дело с раздражительными арабами и старомодными турками, не признающими власть «Единения и Прогресса». Он наводит ужас на местного пашу и с неизменной, типичной для себя смелостью отправляется в мечеть, где располагается штаб арабов, собирающихся взять его в заложники. Он обращается к враждебно настроенной толпе, обрушивая на нее речь о патриотизме и вере. Он совершенно запугивает людей, подчеркивая мощь комитета «ЕП», но потом успокаивает, сказав, что эта мощь направлена лишь на их защиту.

Мустафа Кемаль производит впечатление на недоверчивого арабского шейха, когда рвет свои мандаты и говорит, что достаточно его слова, а бумаги ему не нужны, и шейх выпускает из тюрьмы трех предыдущих эмиссаров, которые совершили ошибку, слишком положившись на свои рекомендательные письма.

В Бингази шейх Мансур сверг оттоманские власти, и Мустафа идет на хитрость, чтобы его одолеть. Он собирает в казармах местные части, говорит офицерам, что проведет с ними учения и дает вводную: пехотный полк выдвигается для отражения атаки противника на левом фланге, но, получив новый приказ, разворачивается и встречает неприятеля справа.

Таким образом Мустафа внезапно окружает дом шейха Мансура, которому приходится выслать парламентера с белым флагом и начать переговоры. Мустафа читает шейху лекцию о природе и целях комитета «ЕП», а тот в свою очередь заставляет Кемаля поклясться на Коране, что не причинит вреда Султану, Божественному Халифу. Крайне сомнительно, что Мустафа придавал серьезное значение клятве на Коране, однако честь удовлетворена и порядок восстановлен. Полностью выполнив свою миссию, Мустафа Кемаль с триумфом возвращается в Салоники и узнает, что революция села на мель.

27. Тирания чести

Всех своих детей Юсуф-верзила любил одинаково. Порой у него слезы наворачивались при мысли, как страстно он их обожает. Можно было сравнить его жизнь с садом, где дочери — розы, растущие вдоль изгороди, а сыновья — молодые деревца, что палисадом защищают от мира. Много счастливых часов Юсуф посвятил забавам малышей, а когда они подросли, тискал так, что у детей выпучивались глаза и трещали ребра. Он полюбил и жену — такое случается, если супруга выбрана удачно, и к тому же чресла ее выпускают на свет эти родники и ручейки счастья.

Но сейчас Юсуф-верзила не знал, что делать с руками. Казалось, они живут собственной жизнью. Большой и средний пальцы левой руки потирали глаза и встречались на переносице. Это успокаивало на долю секунду, не больше. Покою не было места в этой жуткой ситуации. Потом руки лежали рядышком на лице и кончиками больших пальцев касались мочек. Юсуф сбросил феску, чтобы руки могли пробегать по волосам и сцепляться на затылке. Красная феска валялась в углу на боку, и жена Кая то и дело на нее поглядывала. Несмотря на постигшую их ужасную трагедию, ей по привычке хотелось навести порядок и хотя бы поставить феску прямо. Сцепив пальцы и прикусив губу, Кая сидела на низкой оттоманке и смотрела на мужа. Она была беспомощна, как человек перед престолом Всевышнего.

Юсуф-верзила вышагивал по комнате, размахивал руками, вслух с кем-то спорил и кого-то увещевал, временами пряча лицо в ладони. Кая не видела, чтобы муж так страдал и убивался, со дня смерти его матери, случившейся три года назад. Юсуф собственноручно нарисовал тюльпан на ее надгробии и часто, взяв хлеб и оливки, сидел у могилы. Он представлял, как мать лежит в земле, но она рисовалась ему только живой и не тронутой тленом.

Юсуф уже миновал стадию ярости. Прошло время, когда метания по комнате сопровождались столь страшными непотребствами, что Кая, зажав уши, выскочила с детьми из дома, но в голове звенели проклятия в адрес дочери и того христианина: «Ороспу чоджугу! Ороспу чоджугу! Пич!»[35]

Теперь Юсуф переживал момент, когда осознается весь ужас неминуемого горя. Он со стоном запрокидывал голову, в разверстом рту тянулись нитки густой слюны, глаза блестели от закипавших слез.

Кая уже вконец изнемогла и перестала умолять мужа — она и сама не видела иного выхода из того, что на них обрушилось. Будь этот мусульманином, можно было бы отдать за него дочь или же поступить с ней, как с Тамарой-ханым. Можно было бы навечно запереть ее в доме, оставив безмужней, а ребенка подкинуть, ну хоть к воротам монастыря. Можно было бы с позором ее изгнать, чтобы сама о себе заботилась, страдая от унижений, которые ниспошлют на ее голову судьба и божественная злоба. Но этот оказался не мусульманином, а неверным.

Юсуф был неумолим и непреклонен во всем, что касалось веры. Родом из Коньи, он отличался от здешних мусульман-полукровок, которые были ни то ни се: женившись, меняли веру, открыто или тайком пили вино с христианами, клянчили в молитвах помощь у матери Иисуса, не спрашивали, что за белое мясо подается к столу, и отправлялись в могилу, держа в руке серебряный крестик, завернутый в клочок страницы из Корана, ибо считали, что в гонке к спасению разумно ставить на двух верблюдов. Юсуф-верзила презирал таких людей. Величайшее проклятие религии: достаточно любой малости, чтобы любимый ближний превратился в заклятого врага. Большую часть жизни Юсуф прожил среди христиан спокойно, но теперь дочь замаралась, осквернила себя с неверным и обрекла отца на непереносимую муку.

Юсуф перестал метаться по комнате и созвал сыновей. Он призвал также остальных дочерей, которые теперь в испуге молча стояли в глубине сумрачной комнаты.

Поставив сыновей перед собой, Юсуф вынул из-за пояса пистолет, взвесил на ладони и рукояткой вперед протянул среднему сыну Садеттину. Потрясенный мальчик взял оружие и осекшимся голосом произнес:

— Только не я, папа.

— Я пытался, но не могу, — сказал Юсуф. — Мне стыдно, но я не могу.

— Только не я. Почему я, папа?

— Ты смелый. Очень смелый. И послушный. Это мой приказ.

— Папа!

Юсуф видел изумление и душевные терзания сына, но не уступал.

— Пусть это сделает Икрем, — умолял Садеттин. — Он старший.

Икрем выставил руки, точно заслоняясь от брата, и яростно замотал головой.

— После смерти матери он займет мое место, — сказал Юсуф. — Икрем наш первенец. Вы привыкли ему подчиняться. Он станет главой семьи. Это должен сделать ты. — Юсуф помолчал. — Я приказываю.

Отец с сыном долго смотрели друг на друга.

— Я приказываю, — повторил Юсуф-верзила.

— Лучше я убью себя, — выговорил Садеттин.

— У меня еще останутся сыновья. — Юсуф положил руку ему на плечо. — Я твой отец.

— Никогда тебе не прощу!

— Знаю. Но я так решил. Иногда… — Юсуф запнулся, стараясь подобрать слово для того, что лишает человека выбора. — Иногда мы бессильны.

Отец с сыном молча смотрели друг на друга, в глубине комнаты зарыдала девочка. Садеттин бросился к матери, упал на колени и схватил ее руки:

— Мама! Мамочка!

Кая высвободилась, коротко и беспомощно всплеснув руками. Она вдруг стала похожа на отвернувшуюся от жизни старуху.

— Я приказываю тебе, — сказал Юсуф.

— Это падет на твою голову! — зло воскликнул мальчик, вставая с колен.

— На мою голову, — повторил Юсуф.

Садеттин прошел на женскую половину. Ставни закрыты, в полумраке уютно пахло женственностью и тайнами. В темном углу мерцали ужасом глаза милой Безмиалем — самой ласковой и самой любимой сестры.

— Садеттин, — прошептала девочка. Нежный голосок полнился смирением. — Я думала, придет Икрем.

— Я тоже так думал.

Взглянув на пистолет, Безмиалем положила руку на живот.

— Ты убьешь нас обоих.

— Да.

— Ребенок не виноват.

Пистолет показался еще тяжелее. «Я не стану осквернять правую руку», — подумал Садеттин и переложил оружие в левую.

— Моей вины нет, — сказал он.

— Мы все невиновны.

— Кроме тебя. — Садеттина вдруг кольнула злость: она виновата в том, что навлекла на них позор и загнала брата в ловушку.

— Оказывается, есть нечто выше чести, — сказала Безмиалем, и ее глаза на миг вспыхнули счастливым воспоминанием.

— Что же выше чести?

— Не знаю, как это называется. Но оно выше. И потому я невиновна.

Садеттин опустился перед сестрой на колени, взял ее руку и приложил к сердцу, губам и лбу. Преодолевая муку, он потупился и наконец выговорил:

— Это делаю не я.

Мальчик старался поскорее избавиться от слов, иначе тоска закупорила бы их в горле, где они умрут.

— Это делает наш отец, — сказала Безмиалем. — Несправедливость не твоя.

— Да примет тебя Аллах в раю.

— И пусть мы там встретимся.

— Пусть тебя унесут ангелы.

— И тебя, когда настанет время.

Садеттин встал и понял, что все же придется осквернить правую руку. Он переложил в нее пистолет, а левой обнял сестру за шею. Обоих била дрожь. Безмиалем нежно, как возлюбленного, обхватила брата. Садеттин почувствовал на шее мягкое прерывистое дыхание. Он прижал дуло пистолета к сердцу Безмиалем, зажмурился и, пробормотав «Во имя Аллаха…», выстрелил. Безмиалем будто подавилась, по телу побежали судороги. Садеттин держал ее, думал, что они никогда не кончатся, и его охватил ужас при мысли, что, наверное, придется выйти, перезарядить пистолет и выстрелить еще раз. Затем мелькнула отчаянная мысль отнести сестру к врачу, где ее спасут. Но вот голова Безмиалем упала ему на плечо, и Садеттин осторожно опустил сестру на пол. Встал на колени и, согнувшись в заученном на молитвах в мечети поклоне, поцеловал ее, а потом прижался лбом к ее лбу.

Когда Садеттин в рубашке, испачканной темной кровью, которой кашляла сестра, вернулся на мужскую половину, он выглядел другим человеком. Выдержав отцовский взгляд, парень презрительно швырнул к ногам родителя пистолет и с громким хлопком стиснул ладони.

— Из-за тебя я осквернил правую руку. С вами у меня все кончено, — сказал он.

— Куда ты направляешься? — спросил отец.

— А куда направляются птицы? — Он махнул в сторону Тавр, что мрачной огромной крепостью вздымались над райской долиной у побережья. За горами тянулись на восток хмурые равнины, где обитали жестокие дикари, что месяцами сидели в темноте и безделье, молча ожидая, когда стают зимние снега. — Я преступник. Мое место там. Надеюсь, Аллах не позволит мне долго жить.

Садеттин взял только мушкет и ушел, не поцеловав, не приложив руку отца ко лбу и сердцу.

Вскоре Юсуф-верзила в вычищенной феске и с пистолетом за поясом вышел из дома. На улице собралась небольшая толпа, встревоженная выстрелом. Люди видели, как взбешенный Садеттин в окровавленной рубашке выбежал с мушкетом. Казалось, все живое ему опостылело.

Не обращая внимания на толпу, Юсуф двинулся по оживленным крутым улочкам.

Обыденность городской жизни казалась оскорбительной. Юсуф перешагивал через дрыхнущих собак и обходил разлегшихся верблюдов. Вдалеке Богохульник поносил священника. За маленькой Филотеей, как всегда, следовал по пятам Ибрагим, за ее подругой Дросулой тащился преданный Герасим. Ходжа Абдулхамид восседал на Нилёфер в звякающих колокольчиках и развевающихся лентах. Гончар Искандер, вертевший круг под навесом, лениво махнул Юсуфу заляпанной глиной рукой. У дверей учителя Леонида в клетке щебетала птичка. Али-снегонос вел ослицу, поблескивали ее мокрые от подтаявшего льда бока. Под фиговым деревом Каратавук в черной рубашке и Мехметчик в красной играли в камешки. Вся эта обыденность казалась насмешкой Аллаха.

На площади за столиком в тени платанов два жандарма играли в нарды. День становился жарче, и расстегнутых пуговиц на их кителях прибавлялось. У обоих недельная щетина настоятельно требовала бритья, которое они предпримут сегодня вечером, накануне пятницы. В глазах жандармов сквозило законное недовольство, что их отрывают от священного долга перед нардами.

— Хош гельдиниз, — неслаженным хором произнесли служители закона.

— Хош булдук[36], — ответил Юсуф. — Извините за беспокойство. — Он вынул из-за кушака пистолет и осторожно, стараясь не сбить фишки, положил на доску. Озадаченные жандармы молча ждали разъяснений. — Я убийца и пришел сдаться, — тихо сказал Юсуф.

28. Унижение армянина Левона

С 1189 года по мусульманскому календарю, что соответствует 1774 году в христианском летосчислении, Российская империя, захватывая новые земли, применяла политику религиозной чистки. В Крыму, на Кавказе и в южной Украине, в Азербайджане, в Карсе, Ардагане и Лазе русские уничтожали и изгоняли мусульманское население, затопляя Османскую империю беженцами, с которыми та не справлялась. Невозможно подсчитать количество убийств и вообразить способы, какими они совершались. То был нескончаемый холокост, но, в отличие от более известного, времен Второй мировой войны, мир его не запомнил, поскольку он не предавался гласности ни тогда, ни после. Не воздвигались памятники, не вносились памятные даты в календари, не служились панихиды и задним числом не делались благочестивые выводы в назидание потомкам. Территории уничтоженного населения русские заселяли христианами, отдавая предпочтение славянам, а в их отсутствие довольствовались армянами.

Любопытно, что русские, называющие себя христианами, как и многие другие номинальные христиане в истории веры, не придавали ни малейшего значения ключевому завету Иисуса Христа, который учит возлюбить как самого себя ближнего, а также проклинающих и ненавидящих нас. Для христиан это не имело значения, поскольку главные эпифеномены любой религии — возникновение и расцвет лицемерия, мании величия и психопатии, и при основании религии первыми гибнут намерения ее основателя. Можно представить, как Иисус с Магометом угрюмо почесывают головы в раю, сличая записи, а потом оплакивают свои напрасные усилия и страдания, которые привели лишь к созданию двух монументальных гробов повапленных.

Неудивительно, что православные армяне, к несчастью для себя, поддались на уговоры собственных пастырей поддержать русских в борьбе против соплеменников-оттоманов и многие вступили в российскую армию. Соответственно, приливные волны сражений заносили беспринципных армянских поселенцев на территории, недавно очищенные от мусульман. Чего же удивляться, что для оттоманских ушей слово «армянин» стало подлинным синонимом предателя, и сотни тысяч армян, разбросанных по империи, жили в напряжении и опасности, обитая бок о бок с оттоманами иных исповеданий и народностей, которые не делали различий между армянами и не разжимали занесенный кулак лишь потому, что конкретный армяшка вообще-то протестант, католик или верноподданный Султана.

В год 1331-й по исламскому календарю и 1912-й по христианскому, в год, когда Греция, Болгария и Сербия, желая расширить собственные территории и освободить своих собратьев, напали на империю, армянин Левон нечаянно толкнул на площади отца Дросулы Константина. Левон, щурясь от солнца, пялился на грифа, появившегося высоко в небе над западной окраиной города, и в результате сей невнимательности ударил плечом Константина, шедшего навстречу.

Пресловутый Константин, закоренелый пьяница, начинал день с жуткого похмелья, а заканчивал блевом в сточной канаве. Некоторые умышленно накачивали его ракы, чтобы потом насладиться учиненным беспорядком и безобразными выходками, на которые он был мастак. Поразительно, как он умудрялся быть пьяным, не имея денег, и хмелеть от одного глотка.

В то утро из-за яркого солнца у Константина бухало в голове мучительнее обычного, он жмурился и корчил рожи, пытаясь облегчить свои страдания. Прошибал лихорадочный пот, подкашивались ноги, перед глазами все плыло, отчего казалось, что мозг отделился и теперь издали управляет телом системой рычагов. Константина уже разозлил мотавшийся по площади Богохульник, который пронзительно выкрикивал оскорбления проезжавшему на Нилёфер ходже Абдулхамиду. Вопли нищего гвоздями вонзались в мозг, от них сводило скулы, и было невозможно определить, где зарождается боль.

Толчок Левона явился весьма нежелательным и дезориентирующим вмешательством в мутный поток сознания Константина, который, не раздумывая, тотчас бросился на обидчика.

— Ты чё? Ты чё? Ты чё? — орал он, пихая Левона в грудь и заставляя пятиться. — Дерьмо собачье! Ты чё творишь? Козел!

Левон (благодаря острому деловому чутью больше известный как Левон-хитрюга) был аптекарем и вообще торговцем. Ему приходилось получать оскорбления, но он никогда не сталкивался с прямым насилием. В то время Левону было всего тридцать два года, у него росли три прелестные дочурки, и все предрекали, что с годами они превратятся в красавиц. Он часто наведывался по делам в Смирну и, подобно Рустэм-бею, с гордостью считал себя абсолютно современным человеком. В его наружности ничто не выдавало армянина: вычищенная красная феска, густые черные усы, шелковый кушак, черная жилетка с золотой вышивкой и сапоги выдавали человека зажиточного и пребывающего в согласии с собой. Левона весьма почитали как знатока полной истории о сорока визирях, что делало его неоценимым гостем в долгие вечера, он свободно общался с городской знатью. Однако аптекарь совершенно не был готов к нападению озлобленного пьяницы с дикой головной болью и вспыльчивым нравом. В отличие от Рустэм-бея, Левон не обладал крепким телосложением и больше преуспел в хитроумии, чем в физической силе, не имея привычки к верховой езде и охоте в горах.

Поначалу Левон от изумления разинул рот. Потом произнес что-то нечленораздельное, а Константин лишь снова пихнул его в грудь:

— Свинья! Грязный армяшка! Предатель!

Пятясь, Левон споткнулся о спавшую в пыли собаку и, взмахнув руками, упал навзничь. Собака завизжала и рванула прочь, поджав хвост и оглядываясь через плечо в страхе перед дальнейшими напастями.

Левон попытался сесть, но пьяница пнул его в ляжку. На площади собирались привлеченные заварухой люди. Константин, сыпля оскорблениями, плюнул армянину в лицо.

— Свинья! Свинья!

Окажись на площади кто-нибудь из знати, или если б жандармы по обыкновению играли здесь в нарды, пьяницу наверняка оттащили бы от жертвы и приструнили. Но никого из авторитетных людей не нашлось, а простолюдины даже обрадовались представлению, тем более что унижению подвергался человек умнее и благополучнее их. Подобных развлечений не бывало с тех пор, как по улицам за волосы протащили Тамару-ханым.

Каждый из этих людей помог бы Левону, если б нашел его раненым на обочине, но сейчас стадное чувство превратило их в стаю гиен.

Хохочущая толпа окружила перепуганного аптекаря и, насмешничая, подзуживала его обидчика, чередовавшего пинки и плевки.

— Давай, Константин! Врежь ему, врежь! — заорал Велед-жирнюга, и его ободряющий вопль подхватили Стамос-птицелов, сборщик пиявок Мохаммед, гончар Искандер, Али-кривонос, Харитос — отец Филотеи и Мехметчика и другие горожане, оказавшиеся на площади. Женщины тоже не отставали: Айсе с дочерью Хассеки, Поликсена и Лидия-яловка ввинтились в толпу и радостно вопили вместе со всеми. Чья-то грубая рука схватила Хассеки за девственную задницу, и молодица, взвизгнув, выпрыгнула из толчеи.

Распаленный толпой, собственной болью и злостью, Константин пинал поверженного аптекаря по ребрам. Левон инстинктивно свернулся калачиком и прикрыл руками грудь.

— Струсил! — закричал Искандер, и все захохотали.

— Он не мужчина! Трусливый пес! — орал Харитос. Толпа залилась пуще.

— Дай ему, дай ему! — хором вопили женщины, будто пьяные менады.

— Предатель! Армяшка! Сучий сын! — заходился Константин, безостановочно пиная скорченное тело.

Пьяница высоко занес ногу, и все вдруг замолчали, поняв, что он собирается обрушить ее на голову аптекаря. Наступил критический момент, когда забава могла превратиться в убийство. Народ онемел и замер.

Висела тишина, а Константин пошатывался на одной ноге, собираясь с духом исполнить намерение.

Избитый аптекарь заскулил и слабо, но внятно проговорил:

— Я верноподданный оттоман… Да здравствует Султан-падишах… Я оттоман… Да здравствуют Султан и империя…

Константин медленно утвердился на обеих ногах. Покачнувшись, он вдруг резко развернулся к притихшей испуганной толпе. Пьяно махнул руками, словно обнимая всех разом, и выставил обвиняющий перст.

— Вы! Все вы дерьмо! — Язык у него заплетался, но голос звенел презрением и злостью. — Свиньи и дерьмо, как этот сучий сын! Потаскухи и потаскуны! Клал я на вас на всех! Чтоб вы сдохли и отправились к своим шлюхам матерям и отцам, рожденным от шлюх!

Константин плюнул и отер руки, будто стряхивая грязь. Затем пьяно подтянулся и, шатаясь, решительно двинулся к церкви Николая Угодника. Гончар Искандер коснулся руки армянина и по-дурацки спросил:

— С вами все хорошо, Левон-эфенди?

Аптекарь застонал и, морщась от боли, медленно поднялся. Он был весь в белой пыли, нарядная одежда разорвана и измята. Али-кривонос поднял его феску, отряхнул и подал хозяину. От сильной боли в боку Левон с трудом держался на ногах. Однако он заставил себя выпрямиться и взглянул на окруживших его людей. На их лицах, только что горевших злорадством, теперь читалось беспокойство. Все долго молчали, потом Левон тихо, но с большим достоинством произнес:

— Позор. Как вам не стыдно.

Он отвернулся и с трудом побрел к армянскому кварталу. Харитос, полный раскаяния и стыда от слов Левона, бросился за ним и подхватил аптекаря под руку. Остальные переглянулись, пожали плечами и тихо, точно стараясь не разбудить спящего, разошлись по своим делам.

29. Я Филотея (6)

Однажды, когда я была совсем маленькой, у нас случился удачный год, и мы решили устроить курбан — в день папиного святого принести в жертву барашка. Папа купил большого караманского барашка, он нам всем очень понравился, у него на хвосте много жиру, мы такого готовили с медом в подношение Панагии. Этот барашек был очень красивый, мы его вымыли, украсили цветами и лентами, а я запускала ему руки в шерсть, так приятно, и я его полюбила.

Накануне вечером папа точил нож, а мы с мамой пошли в церковь и вычистили ее до блеска, ни пылинки не оставили. Утром моему братишке Мехметчику, по-настоящему его зовут Никос, нужно было отвести барашка к церкви и привязать у ворот, но барашек заупрямился и не хотел идти, и все смеялись, как брат с ним возится, но потом он справился, и зеваки захлопали в ладоши, и пришел отец Христофор, прочитал барашку наставление и благословил.

Когда запели славу Господу, папа отвязал барашка и трижды провел вокруг алтаря, потом повернул головой на восток и прижал к алтарю. Барашку подставили камень, а папа три раза нарисовал ножом крест у него на горле. Мне было ужасно страшно, я закрыла лицо и смотрела между пальцев. Потом папа сказал: «Прими, Господи» — и перерезал барашку горло. Кровь полилась в каменное блюдо, барашек задрыгался, а отец Христофор махал над ним кадилом, потому что ладан делает мертвых счастливыми и чтобы барашек нас простил. Когда барашек с перерезанным горлом забился, я заплакала, потому что полюбила барашка, а мама велела замолчать и не глупить, ведь это всего лишь баран.

Но я ужасно расстроилась и со злости стукнула папу, а он, слава богу, только засмеялся. Потом мы украсили себя цветами, а детям дали ветки с плодами, и батюшка повел нас на площадь, извещая всех о празднике. На площади барашка зажарили, а я сидела рядом с Мехметчиком и все плакала, и люди говорили: «У маленькой красавицы чуткое сердце, оно все в цветах».

Когда стали подавать мясо с рисом, все развеселились, а у меня слюнки текли, но я отказалась, и всех это очень рассмешило. Потом брат прошептал мне на ухо: «Если ты не съешь хоть кусочек, кто-нибудь умрет». Я спросила, кто. А он сказал — Ибрагим. Я не очень-то ему поверила, но на всякий случай съела мяса, потому что Ибрагим мне дороже барашка. Потом Мехметчик признался, что соврал, и я в отместку положила ему в рис дохлого жука, и он в темноте его съел, а я только на Рождество попросила у папы прощенья, что стукнула его.

Мне бы хотелось когда-нибудь рассказать эту историю Ибрагиму.

30. Мустафа Кемаль, сам себе охранник (7)

Столкнувшись со старыми обычаями, беспринципными вендеттами и родовыми кланами, планы младотурков по искоренению коррупции и кумовства, изменению системы образования и модернизации вооруженных сил сходят на нет. Подавляющее большинство населения глубоко консервативно, для него Султан — глава всех мусульман, земная тень Аллаха. Бунтовать против него или соперничать с ним равносильно святотатству. Старорежимные чиновники оказываются саботажниками и двурушниками. Депутаты нового парламента — турки, греки, арабы, албанцы, евреи, сербы, армяне, болгары и влахи — преследуют лишь корыстные этнические интересы. В армии зреют волнения, поскольку офицеры из низов понимают, что уменьшились их шансы на дальнейшее продвижение по службе. Недовольство в воинских частях, выведенных из Стамбула по причине их сомнительной благонадежности. «Союз Мухаммеда» поднимается на борьбу с безбожием младотурков, сражается за принятие закона шариата и недопущение к военной службе верующих студентов, проваливших экзамен по религии. Пресса, которой восстановленная конституция дала свободу, громогласно беснуется, как собака, что лает на луну, сама не зная зачем. На Галатском мосту[37] убивают оппозиционного журналиста, и его похороны выливаются в демонстрацию протеста.

В апреле 1909 года вспыхивает мятеж в армейских частях, которых сочли благонадежными и направили в Стамбул. К военным присоединяются исламские студенты и преподаватели, они идут маршем на парламент, выкрикивая «Требуем Священного Закона!», убивают морского офицера и двух политиков, которых с кем-то перепутали. Младотурки посылают из Салоник воинскую часть, где Мустафа Кемаль командует дивизионом, и мятеж подавляют. Султан низвергнут, он падает в обморок на руки старшего евнуха при сообщении, что его отправят в Салоники. Дрожащего мягкотелого брата Султана освобождают от тридцатилетнего домашнего ареста, дабы возвести на престол. Вешают восемьдесят контрреволюционеров, среди них лидера «Союза Мухаммеда» и даже одного несчастного, который смешивал Султану табак. В Адане запальчивый номинальный христианин архиепископ Мушский подбивает соплеменников армян взяться за оружие и убивать мусульман. Ответная реакция приводит к сожжению города и бойне, в которой погибают двадцать тысяч армян и две тысячи мусульман. Прибывает Чемаль-паша, он прекращает беспорядки и казнит сорок семь виновных мусульман и одного армянина.

Мустафа Кемаль говорит, что армия должна быть вне политики. Членам комитета «Единение и Прогресс» необходимо решить для себя, кто они — политики или солдаты, и полностью отказаться от политической деятельности, если отдадут предпочтение второму. Идея не популярна у таких политизированных офицеров, как почтенный красавец Энвер-паша. На Мустафу Кемаля готовится покушение, но он разгадывает цель молодого человека, пришедшего к нему на разговор, и кладет перед собой на стол револьвер. Оружие вкупе с невозмутимостью и красноречием так впечатляют юношу, что он, признавшись в своей миссии, заявляет, что передумал. Тогда партия ангажирует на убийство Якупа Джемиля, но тот преклоняется перед Мустафой и, отказавшись от задания, предупреждает Кемаля. Однажды темной ночью Мустафа, почувствовав слежку, ныряет в подворотню, вытаскивает револьвер и узнает в преследователе дядю Энвер-паши. «Я сам себе охранник», — хвастается Кемаль.

31. Черкесская наложница (1)

Говорят, в те дни на улицах Стамбула звучало семьдесят наречий. В громадной Османской империи, даже съежившейся и ослабевшей, вполне обычное было дело, что греки обитают в Египте, персы оседают в Аравии, а армяне проживают со славянами. Христиане и мусульмане всех разновидностей, последователи Алии[38], приверженцы зороастризма[39], иудеи, почитатели Павлиньего Ангела[40] уживались бок о бок в самых невероятных местах и в немыслимых сочетаниях: встречались греки-мусульмане, армяне-католики, арабы-христиане и сербы-иудеи. Стамбул, эта ступица колеса с лопнувшим ободом, был макетом мифических Вифлеема и Вавилона, и, хотя тогда этого никто не понимал, судьба назначила ему стать предтечей и моделью великих столиц мира, какими они будут через сто лет, когда сам он, как ни парадоксально, окончательно утратит свое космополитическое великолепие. Возможно, он обретет его вновь, если только дьявольски ложные идолы национализма, этого лицемерного патриотизма нравственных недорослей, в грядущем веке будут наконец сброшены.

Во времена Рустэм-бея Стамбул все еще был последней яркой инкарнацией Константинополя и Византии, когда названия и правители поменялись, но привычки, установления и обычаи остались прежними. Рустэм неизбежно окунулся в колоритный хаос еще на железнодорожном вокзале, любезно подаренном немцами (чей Кайзер объявил себя покровителем мусульман всего мира), и потому предсказуемо увенчанном башенками, придававшими ему вид крепости.

Город неверных Смирна стал хорошей тренировкой перед испытанием невероятной стамбульской суматохой, однако после железнодорожного путешествия Рустэм-бей пребывал далеко не в лучшем расположении духа. Лязгая и скрежеща, состав тащился по горам (непонятно, для чего их столько понадобилось Аллаху), и уже к Эскишехиру у Рустэма, не склонному к исламскому фатализму, лопнуло терпение. В полуденное пекло поезд сделал необъяснимую двухчасовую остановку. Пот со лба затекал в глаза, сбегал на кончики усов и капал на колени. Четырежды состав сдавал далеко назад, и Рустэм, не сдержавшись, вскрикивал: «Пешком и то быстрее, клянусь Аллахом!» Потом чудный пейзаж его почти успокоил, он высунулся в окно, и встречный воздушный поток со злорадной меткостью наградил его крупной соринкой в левом глазу. Слуги суетились, тыча в глаз носовыми платками, смоченными в черной от сажи воде, но лишь усугубляли нанесенную паровозом обиду. Несмотря на все старания Рустэма сохранить в поездке уединение и комфорт, народ неумолимо набивался в вагоны и те трещали по швам. Бессовестные пассажиры скапливались у подъемов, где поезд вынужденно двигался с улиточной скоростью, и запрыгивали на ходу, таща с собой коз, младенцев, рулоны ковров и огромные медные горшки. На официальных остановках, судя по всему, никто не выходил, но садилась тьма народу. Снаружи продавцы без устали торговали сладким чаем из безмерных самоваров, и взад-вперед носились мальчишки с нанизанными на палку пыльными баранками из пресного теста.

Рустэм-бея зажала в углу потная груда разнообразнейших человеческих особей. На коленях у него стояла неизвестно чья клетка с двумя симпатичными дубоносами, а в ногах умостился щенок мастиффа, который жевал его новые сапоги из дорогой кожи. Чудно скрючившись, чтобы не подпалить одежду соседей, пассажиры курили, и в спертом воздухе плавно изгибались густые ленты сизого дыма. Попутчики не могли удержаться от соблазна угоститься и угостить соседа едой из котомки и историей своей жизни, жизни родственников, а также тех, кого сами в глаза не видели, отчего в купе образовался разгульный пикник. Древний старик-курд в грязном белом тюрбане, длиннолицый, беззубый и с гипнотическим взглядом, три часа потчевал Рустэм-бея анекдотами на восточном диалекте о Карагиозисе и Темеле, в которых тот не понял ни слова.

В Стамбул ага прибыл в раздражении и распаде. Оба глаза воспалились и покраснели — левый сильнее. На новых сапогах виднелись следы щенячьих зубов, в носу свербило от птичьего пуха. Новый сюртук весь в пыли и измялся, новая красная феска обсыпана табачным пеплом, усы походили на грызуна, который вцепился в верхнюю губу и умер, на брюках пятна слюны, накапавшей изо рта древнего курда, что уснул сидя, зажатый между унылым солдатом и горбатым евреем-портным. В Рустэм-бее крепло подозрение, что затхлая вонь плесени, терзавшая его несколько часов, исходит от него самого.

Дожидаясь на платформе, пока слуги выгрузят багаж, Рустэм разглядывал гомонящую толпу и размышлял, не свалял ли он дурака по-крупному. Он мучился от дурных предчувствий по поводу своей затеи и смутных опасений, что она обречена на провал, — опасений, в которых сам не мог толком разобраться. Но ага знал также свое упрямство и понимал, что раз принял решение, будет ему следовать. Потому-то он и не поддался подозрениям, рожденным слухами, будто Мариора, мать Поликсены, без всяких на то оснований стала причиной смерти его семьи. Слухи — великие искусители здравого смысла, но коль Рустэм однажды решил, что это всего лишь злобные сплетни, поражающие все маленькие города, он твердо держался принятого решения и ни разу не позволил себе соблазниться иной мыслью. Когда кости Мариоры оказались чистыми, он, как и Поликсена, почувствовал себя оправданным, хоть и не верил в подобные христианские предрассудки.

В то время в Стамбуле насчитывалось около ста восьмидесяти постоялых дворов, открытых на деньги мусульманских филантропов, куда можно было прибыть со своей скаткой постели и спокойно отдохнуть в верхних комнатах, пока лошади набирались сил в конюшнях внизу. Некоторые караван-сараи, такие как «Валидех Хан» и «Ени Хан», славились своими двориками с деревьями и фонтанами, кладовыми, которым не страшен пожар, но и самые скромные постоялые дворы были удобны и опрятны. Мебели в комнатах не держали — легче избавляться от блох, вшей и клопов, — и потому проезжающие, даже в столь растрепанных чувствах, как Рустэм-бей, могли расположиться с удобством и быстро восстановить душевное равновесие. Рустэм послал одного слугу договориться с беспризорником, чтобы проводил к ближайшей гостинице, поскольку уже смеркалось, а другого — нанять амбала для багажа. После многочасовых мук в поезде Рустэм решил не брать паланкин, а пройтись пешком и размять затекшие ноги.

В амбалах тогда служили армяне с озера Ван, объединившиеся в артель, чтобы монополизировать доставку грузов. Эти звероподобные мужики могли в одиночку на собственном хребте затащить в гору пианино, причем в самое пекло и без всяких приспособлений, с одной лишь подушечкой. Ходила молва, в которую верили почти все, а распространяли сами амбалы: обрести потребную небывалую силу можно, лишь питаясь исключительно огурцами и водой, что отталкивало чужаков от подобного ремесла.

Благодаря сим внушительным работягам Рустэм-бей вскоре оказался в тихом дворике, где нежно журчал фонтан и сладко пахло фигами. Его отчаянная тоска по чистоте была сродни жажде литейщика, и он направился в примыкавшую к мечети баню, выслав вперед слугу, дабы уведомил банщиков о прибытии важной персоны, которая не любит гомосексуальных предложений. Искупавшись и наведя справки о наклонностях массажистов, он отправился к цирюльнику, чтобы сбрить отросшую за поездку щетину и массажем изгнать ужасы путешествия. Подобно всем цирюльникам, брадобрей развлекал его сплетнями о Султане и придворных подхалимах, а также любезно сообщил надежный способ на целый год избежать укусов насекомых — сказать «Невруз сую»[41] в персидский Новый год. Рустэм-бей вскинул брови — его не переставало удивлять, сколько чепухи преподносится как неопровержимый факт.

32. Черкесская наложница (2)

Несмотря на усердную какофонию собачьих стай, Рустэм-бей спал хорошо, встал рано и позавтракал хлебом с медом, простоквашей и оливками, запив все сладким кофе. Была пятница, и он направился в мечеть рядом с баней, где купался накануне. Рустэм совсем не отличался набожностью и пунктуальным соблюдением религиозных обрядов, но в трудные и решающие моменты у него, как у всех воспитанных в вере, возникало естественное желание заручиться божественной поддержкой. Вероятно, с точки зрения Бога, он походил на тех, кто вспоминает о старых друзьях, когда кончаются деньги, либо когда приятели вдруг становятся знаменитыми или получают влиятельную должность.

Рустэм-бей омылся в фонтане перед мечетью и, оставив сапоги у дверей, вошел. В правой руке он держал красивые тяжелые четки, доставшиеся от деда: тридцать три бусины из отполированного оникса нанизаны на серебряную нить с серебряным украшением, а между одиннадцатой и двенадцатой, двадцать второй и двадцать третьей бусинами одинаковые серебряные вставки в форме цветка. Закрыв глаза и перебирая бусины большим пальцем, Рустэм-бей тридцать три раза мысленно произнес имя Аллаха и прочитал первую суру Корана. Арабские фразы возникали в голове сами собой, но перевести их он бы не смог. Потом Рустэм опустился на колени и коснулся лбом ковра, надеясь, что Аллах посмотрит с небес и протянет руку, благословляя его затею.

Выйдя из мечети, он остановился на ступенях, сунул четки во внутренний карман нового сюртука и огляделся. Улица, запруженная мужчинами в красных фесках с черными кисточками, напомнила ему дом и пшеничное поле, полное еще не порозовевших маков. Мимо прошла группа дервишей мевлеви́, облаченных в широкие юбки и шляпы, похожие на могильные камни. Прошагал носильщик с чугунным баком на голове. В паланкине, инкрустированном перламутром и слоновой костью, пронесли еврейку. Следом прошел стряпчий с перьями, свитками и чернильной полосой, пересекавшей щеку наподобие шрама. Смешанная группа мусульман и христиан вступила на путь в Эфес, совершая паломничество к дому Девы Марии. Две цыганки с младенцами на спинах вели за лапку двух обезьян-капуцинов. Тучный православный священник, обливаясь потом, переваливался за бедуинами в белых накидках, а за ним бок о бок ехали верхом торговец-грек в золоченом жилете и итальянский купец, обсуждавшие цены на французском. Появились еще четыре амбала, тащившие на плечах жерди, с которых покорно свисал мертвый верблюжонок, и еще один носильщик, обремененный черным жестяным сундуком. Вцепившись в розовый шелковый парасоль, прошествовала изящная жена какого-то европейского посланника в сопровождении четырех слуг-негров и гротескного евнуха-эфиопа. Перешептываясь и хихикая, просеменила кучка мальтийских монашек с узелками, где лежали лекарства; назревал конфликт между персами и вооруженными до зубов албанцами, одетыми во все белое. Две молодые гречанки в маленьких шапочках и с распущенными по плечам волосами встретились с Рустэмом взглядом и подтолкнули друг друга. Важный турок на ослике вел в связке дюжину курьезно напыщенных верблюдов, у которых с уздечек свисали большие лазурные четки. Такая человеческая разношерстность была для Стамбула привычной, никто не усматривал в ней ничего необычного.

Весь этот разноголосый многоплеменный суйм втиснулся в улочку не более трех шагов шириной, где вдобавок там и сям дрыхли изнуренные ночными серенадами собаки. С появлением колесных экипажей число псин быстро сокращалось, поскольку за столетия собаки привыкли, что через них просто перешагивают, и им даже в голову не приходило убраться с дороги. Однако в описываемое время их поголовье еще равнялось человеческому, и город они загаживали не меньше людей. Мусульмане очень любили собак, кормили их и даже оставляли им деньги в завещаниях, но греки по ночам разбрасывали для псов отраву. Причина была в том, что собаки, добродушно относясь к людям, жили стаями и, поделив город на небольшие собачьи республики, много сил отдавали войнам с теми, кто нарушал рубежи. Домашние собаки считались чужаками и неизменно подвергались преследованиям, а потому христиане не могли завести себе любимца. Мусульмане, хоть и любили собак, никогда не держали их в доме: Коран объявлял псов нечистыми, и потому исламская забота распространялась лишь на бездомных псин, чьи большие карие глаза молили о подачке. И оттого последователи Христа травили лихих мусульманских псов, чтобы завести себе несвободных христианских. Аналогичные ситуации, касающиеся не животных, а людей, но столь же труднообъяснимые, по сей день встречаются в близлежащих балканских регионах.

Рустэм-бей переступал через сонных исламских шавок, старался по возможности избегать людской давки и толчеи и, прижав смоченный лимонным одеколоном платок к носу, обходил открытые канализационные стоки с их разнообразным, но равно мерзким содержимым. Он совал мелкие монеты в руки и тюрбаны поразительно скрюченных калек и нищих, возникавших на его пути, и пробивал дорогу к вокзалу, где на побережье можно было нанять лодку для переправы через Босфор. Рустэм забрал из гостиницы двух слуг, поскольку предстояло отправиться в Галату, где ни один благоразумный приезжий, какой угодно храбрый и сильный, не рискнет появиться без охраны. Квартал пользовался столь дурной славой, что слух о нем достиг даже Эскибахче.

День уже разогрелся, солнце распалилось, когда лодка проплывала мимо башни Кизкалеси, куда в незапамятные времена заточили несчастную княжну, дабы она избежала напророченной смерти от змеиного укуса, но бедняжку все равно поразили клыки ползучей твари, поднятой через окно в корзинке с фруктами. Рустэм-бей опустил руку в темную воду и любовался пейзажем. Как передать увиденное, когда он вернется домой? Многообразие и какофония великолепия восхищали и ошеломляли. Пролив кишел каиками, шлюпками, яликами и барками всех форм, размеров и состояний, некоторые под парусом, но большинство на веслах. Казалось, воздух переполнен глухим стуком лодок, скрипом уключин, воплями чаек и хриплыми криками лодочников, которые бранились и подшучивали друг над другом на своем непостижимом наречии. Впереди, на южном берегу бухты Золотой Рог поднимались величественные стены дворца Топкапи, а на северной — Галатской башни. Рустэм поежился, представив, как на дне пролива покачиваются останки отвергнутых жен и наложниц прежних султанов. Считалось, что от них избавлялись, топя в мешках с грузом.

Сосредоточиться на видах мешал бессвязный монолог лодочника — монолог, какой во всем мире у подобных людей считается дружеской беседой. Повествование получалось напыщенным и прерывистым, потому что перед каждым гребком лодочник глубоко вдыхал. Широкоплечий возница обладал руками исполина, кожа его походила на старый бурдюк, усы — на корабельный скребок, а острые коричневато-желтые зубы выдавали закоренелого курильщика и любителя чрезвычайно сладкого чая. Черные глаза щурились под нависшими бровями, а нос, некогда расплющенный в драке, походил на небольшой баклажан, раздавленный мулом и брошенный на дороге птицам на корм.

— Ну вот, — рассказывал лодочник, — этот мой дядя, дядя мой, приходит к соседу и говорит: «Так есть хочется, прям голова кружится. У тебя не найдется чего перекусить? Жена ушла, а я не знаю, где она держит еду». — «Курицу будешь?» — спрашивает сосед. — «Чудненько», — отвечает дядя и съедает две куриные ножки. «Может, еще картошечки?» — «Чудненько», — говорит дядя и наворачивает гору картошки. «Хлеба не хочешь?» — «Чудненько». Дядя заглатывает ломтя три-четыре. «Как насчет баклавы?» — спрашивает сосед, и тут дядя вопит: «Я, по-твоему, свинья или что? Я ведь только перекусить просил!» Вот вам мой дядя, он такой, вздорная и неблагодарная старая сволочь, это уж точно, отец ума не приложит, за что Аллах наказал его таким братом…

— Да, да, очень интересно, — вставлял Рустэм-бей в паузы очередного вдоха, а лодочник без перехода сменил тему:

— …значит, одна старуха приходит в суд, и судья никак не может добиться, про какое время она говорит. «Когда именно это произошло?» — спрашивает он. «Точно не скажу, знаю только, что мы ели окру[42]». — «Значит, это был июль или август». — «Точно не скажу». — «Наверное, так. Вы уверены, что ели окру?» — «Уверена». — «Тогда июль или август, она в это время поспевает». Старуха чешет башку и говорит: «Только окра была маринованная». Так они ничего и не выяснили.

— Очень интересно, — снова сказал Рустэм-бей. Он нервничал и терзался из-за того, что ждало его на другом берегу. Путаный словесный поток лодочника не давал собраться с мыслями. Наконец Рустэм нагнулся к нему и взмолился: — Я заплачу вдвое, только помолчи до конца поездки.

Бесполезно. Лодочник выдержал несколько секунд, а потом выдал историю про грека, который съел ядовитую траву, отчего у него ужасно вздулся, а потом лопнул живот, но страдалец успел смиренно попрощаться с родственниками и продиктовать завещание, где прощал жену, по чистой случайности угостившую его такой травкой, но супругу загрызла совесть, и она покончила с собой.

Едва Рустэм-бей и слуги выбрались по лестнице на причал, их окружила орда уличных мальчишек-оборванцев. Штук пятнадцать чумазых, сопливых цыганят налетела, как стая галок на падаль, выпрашивая деньги и предлагая сбегать с поручением. Крепко сжав кошелек, Рустэм-бей всматривался сквозь лес махавших рук и наконец отыскал вроде бы простодушное и честное лицо.

— Вот ты, — показал он на мальчишку.

Избранник, самоуверенный двенадцатилетний пацаненок в рубашке с прорехой, залатанной зигзагами веревки, повел приезжих с пристани. Рустэм-бей наставлял слуг:

— Глядите в оба. Руки держите на ножах. Не показывайте, что нервничаете. Грудь колесом. Не торопитесь. Смотрите людям в глаза, но взгляд не задерживайте. Не улыбайтесь.

Сам он держал левую руку на инкрустированной рукоятке пистолета, спрятанного в кушаке, а указательным пальцем правой поглаживал усы, будто в раздумье. За толстым панцирем внешнего спокойствия он прятал тревогу.

Путешественники вышли на неприглядные улицы Галаты. Почтенные мусульмане с другого берега пролива рассказывали самодовольным страстным шепотком, что в этом городе обитает наихудшая разновидность греков. Здесь жили сводни и шлюхи, карточные шулеры, мошенники на доверии, фальшивомонетчики, карманники-щипачи, одноногие слепые алкоголики, курильщики опиума, нетрудоспособные матросы, подпольные повитухи, шарлатаны, гадалки, отравители, извращенцы, липовые пророки, притворные калеки-нищие, транжиры сыновья и распутницы дочери, дезертиры, наемные убийцы, самогонщики, сквернословящие потаскухи, поставщики чего угодно, налоговые чиновники и воры.

Мальчишка вел троицу столь грязными улицами, что Рустэм-бею пришлось вновь прибегнуть к платку, смоченному лимонным одеколоном. Худющие собаки дрались с голыми ребятишками и свиньями из-за мусорных куч с объедками и экскрементами. Размалеванные проститутки, грязные и пьяные, вопили и свистели из дверных проемов и с балконов. Ощипанные куры с кровоточащими гузками ковырялись в канавах. Над дохлой распухшей кошкой, валявшейся на мостовой, кружили вороны. В углах прихорашивались крысы, мыли усатые морды. Ставни и двери провисли на сломанных петлях прогнивших рам, крыши, залатанные упаковочным картоном, тихо просели на стропилах. Пьяницы с мертвыми глазами и обслюнявленными подбородками шатались в узких проулках и валялись в сточных канавах, беззвучно шевеля губами. «Зато никому из этих людей не придется узнать хвори и немощи подступившей старости», — подумал Рустэм-бей; мрачная мысль привела к выводу: лучше бы сжечь здесь все дотла и начать заново. Ага возблагодарил Аллаха за то, что ему не предназначено жить в этом аду отчаяния, грязи и порока, еще не задумываясь над тем, что, как ни парадоксально, он приехал сюда искать счастья.

33. Черкесская наложница (3)

Цыганенок привел их в тесный проулок и молча показал на дверь, просевшую ниже мостовой. Рустэм-бей отметил, что дом, несмотря на пестрые стены с пулевыми оспинами, выглядит получше соседних. Изнутри доносился мускусный запах, кто-то бодро наигрывал на лютне. Засмеялась девушка, нечто медное упало на пол и звякнуло.

Цыганенок молча протянул грязную ладошку, и Рустэм-бей вложил в нее монету.

— Подожди здесь, — сказал он. — Проводишь нас обратно.

За дверной молоток — маленькую руку с шаром — Рустэм взялся с некоторым волнением. Дома лишь армяне обзаводились дверными молотками, и сейчас, столкнувшись с молотком здесь, ага испытывал опасения человека, впервые оседлавшего лошадь.

Решетка открылась, выглянула пара темных, сильно подведенных глаз.

— Кто там? — спросил странно придушенный голос. — Некогда, дел по горло.

— Мне нужно… кое-что, — закрасневшись, сказал Рустэм-бей.

— Сюда все приходят кое за чем, мой господин. Что бы это могло быть? — Голос явно поддразнивал.

— Вас порекомендовал один банщик. Он сказал, я непременно найду здесь… что ищу.

— Ох, эти банщики известные озорники! — Глаза в обрамлении решетки театрально закатились. — Я вам могу порассказать! Однако что бы мы без них делали. — Глаза некоторое время изучали Рустэма, потом странный голос сказал: — Ладно, вы, кажется, весьма приличный господин. Не представляете, какая шушера здесь порой объявляется. Заходите.

Лязгнула щеколда, Рустэм-бей приказал слугам и цыганенку ждать. Сняв новую феску, чтобы не сбить о притолоку, он спустился по ступенькам и оказался в неожиданно хорошо обставленной комнате, где на стенах висели тяжелые ковры весьма недурственной работы. Масляные настенные лампы лили неяркий красноватый свет, в центре стояла богато украшенная медная жаровня, источавшая запах углей и ладанного дерева. На сбитых ворсистых половиках в упорядоченном беспорядке разбросаны подушки и расставлены оттоманки. Рядом с жаровней — большой красивый кальян с четырьмя трубками.

Рустэм-бей снял сапоги и аккуратно поставил у дверей к трем маленьким и одной прямо-таки гигантской парам марокканских бабуш[43].

Последние несомненно принадлежали стоявшему перед ним существу. Общего рода личность, громадного роста и худая, в богато расшитых зелено-красных одеждах и огромном белом тюрбане, спереди украшенном позолоченной брошью в виде павлина. Бледное, сильно нарумяненное лицо, тонкие губы в ярко-алой помаде, чтобы казались полнее. Выщипанные брови с щетинкой отрастающих волосков. Больше всего Рустэма поразил крупный выпирающий кадык, выглядевший весьма неуместно у создания, которое всеми силами старалось предъявить и подчеркнуть свою женственность.

— Присядьте, — сказала хозяйка. — Я сбегаю предупрежу девушек. Вот уж разволнуются! Впрочем, они всегда волнуются.

Вернувшись, она заново изучила гостя, сложив на груди руки и поджав губы. Потом достала из складок одежды кисет и, наполнив кальян, предложила:

— Вероятно, вы желаете покурить? Добираться на этих лодках — просто ужас, а что до улиц, то и слова не подберешь, правда? Не знаю, как я заставляю себя жить здесь, просто не представляю. Раньше я жила в Скутари[44], а здесь сплошное ворье! Никаких сил нет, честное слово. Колотят в ставни, камнями швыряют, чистые звери! И вот что я вам еще скажу: те же самые люди, что безобразят днем, приходят вечером, надеясь нырнуть в какую-нибудь мою девушку. Ханжи! Меня просто тошнит. Ну хоть здешнее отребье понимает, чего оно стоит, уже это хорошо, правда? Надеюсь, вы не ханжа, мой господин, иначе я не смогу иметь с вами дела.

Рустэм-бей от этой странной болтовни весьма смешался. В сделках он привык к строгим, выверенным отношениям и всякий раз терялся, столкнувшись с мирами, что отличались от его собственного. Поискав в карманах сюртука, Рустэм достал янтарный мундштук, который всегда носил с собой. Вставил его в трубку кальяна и затянулся, а хозяйка щипчиками подложила тлеющие угли в чашу с табаком.

— Вот сразу видно истинно благородного человека — имеет свой мундштук, — сказала она. — Вы не поверите, сколько хамов заявляется сюда, полагая, что мы позволим слюнявить наши мундштуки. Меня просто тошнит. Кстати, я люблю, когда меня называют Карделен. Это такой миленький цветочек. У меня день рождения как раз в конце зимы, когда они проглядывают и ты понимаешь, что весна не за горами. — Помолчав, она добавила: — Так, во всяком случае, в наших краях.

— Это действительно прелестное имя, Карделен-ханым, — согласился Рустэм-бей, в жизни не видевший подснежников и вообще не представлявший, о чем речь. Он пыхнул кальяном, ощутив незнакомый, но приятный вкус. Голова слегка поплыла, Рустэм смигнул.

Одна стена комнаты была фальшивой, и три девушки за висевшими коврами, сдерживая хихиканье, прислушивались, возбужденно перешептывались и наблюдали в три стратегически проделанные дырочки.

Игриво улыбаясь, Карделен театрально раскинулась на оттоманке.

— Расскажите о себе. Надеюсь, вы богаты. Я никогда не позволю, чтобы моих девочек забрали в нищету. Прежде всего, знаете ли, я пекусь об их благополучии. К ним привязываешься, как к родным дочерям, и у меня разорвется сердце, просто лопнет, если вдруг кто-то из них окажется в трущобе или, не приведи Аллах, в борделе.

— У меня огромное поместье, — сказал Рустэм-бей, смущенный упоминанием борделя. — Много слуг и работников из горожан. — Он помолчал. — Еще у меня много часов.

— А где находится ваш город, мой господин?

— За Смирной. Ближайший к нам большой город — Телмессос, но и мой городок довольно велик. У нас все есть. Там очень тихо.

— Надеюсь, не слишком тихо. Мои девочки, знаете ли, не выносят скуки. Чрезмерный покой утомляет, не так ли? На мой взгляд, полный покой — все равно что смерть.

— Город как город. Очень древний, почти весь на склоне холма, внизу в долине река, а сразу за холмом море. Что еще… На подъезде к городу чудесный сосновый бор, где мы, мусульмане, хороним наших мертвых. Побеленные могилы так красиво смотрятся среди деревьев. Увидишь их и понимаешь — наконец-то дома.

Карделен наигранно поежилась:

— Ох, перестаньте! Хватит о могилах. Чувствуешь себя таким… смертным. Что у вас еще есть, кроме могил?

Рустэм-бей силился вспомнить.

— У нас живет много христиан, такие, знаете, греки, но они совершенно безвредные, многие даже не говорят по-гречески. Есть евреи, которые занимаются обычными для евреев делами, армяне, наш аптекарь армянин. Когда поспевает урожай, приходят кочевники, и все торговцы, когда направляются в Телмессос, проходят через наш город. У нас красивая мечеть. — Помешкав, Рустэм добавил: — Я поклялся выстроить новую мечеть, если найду здесь хорошую женщину.

— Прошу извинить, — осторожно начала Карделен, — но мне крайне удивительно, что вы не женаты. То есть мужчина вашего положения…

— У меня есть жена. Но я с ней порвал. Она оказалась шлюхой.

— Хорошие шлюхи на дороге не валяются, мой господин, — возразила Карделен и, прежде чем Рустэм нашелся с ответом, спросила: — Вы разведены?

— Нет, но я ее выгнал.

— И ваши родные не нашли никого взамен?

— Все мои родные умерли. Их скосила лихорадка, занесенная с хаджа.

В этот момент словно ниоткуда возникла молодая негритянка с подносом, где стояли две чашечки кофе. Поставив их на низкий столик, она так же проворно исчезла.

— О да, Аллах собирает богатый урожай с каждого хаджа, — буднично заметила Карделен. — Ежегодно оглядывает рай и видит буквально тысячи новобранцев в зеленых тюрбанах. Это так красиво.

— Кто это был? — Игнорируя последнюю реплику, Рустэм дернул подбородком в сторону ушедшей девушки.

— Одна из моих девочек. Скажите определенно, что вам угодно?

Рустэм-бей вспыхнул, взял чашку и, избегая хозяйкиного взгляда, проговорил:

— Я слышал много хорошего о черкешенках.

Негритянка за ковром надула губы и прошептала:

— Значит, меня не возьмет. Дьявол! Он так хорош!

— Слишком серьезный, — ответила арабка с шаловливым личиком. — Тебе нужен веселый мужчина.

— Но до чего красив! — шептала девушка с шелковистой кожей цвета эбенового дерева. — Я бы с ним всю ночь! Каждую ночь, клянусь! — Она закатила глаза и надула щеки.

Две другие девушки зажали рты руками, делая вид, что потрясены.

— Ах ты, киска! — сказала одна, с прозрачной, как фарфор, кожей и длинными черными волосами. — Он же у тебя умрет от изнеможения!

Негритянка приложила палец к губам, и девушки, сдерживая смех и толкаясь, опять стали подслушивать.

— Черкешенки, — повторила Карделен. — Круглолицы и бледны, как луна. Вероятно, вы знаете легенду, почему многие женщины носят покрывала? Она весьма забавная.

— Наверное, слышал, но забыл, — ответил Рустэм-бей.

— О, это потеха! — хозяйка доверительно подалась вперед. — Легенда гласит, что в Бурсу, когда она еще была столицей, буквально хлынули черкесы, спасаясь от русских, этих мерзких насильников и пьяниц, которые вновь допекали мусульман. И вот черкесы ищут убежища в Бурсе, а их женщины так прекрасны, что местные мужчины поголовно в них влюбляются, и каждую ночь из-за красавиц-черкешенок происходят скандалы, драки и убийства. И тогда Султан, не помню который, они все одинаково чокнутые, призывает главного черкеса и говорит: «Пусть ваши женщины прикроют лица, они так прекрасны, что совсем нарушили наш покой». Главный велит женщинам прикрыться, мол. Султан хочет прекратить побоища. Черкешенки надевают покрывала, и все другие женщины тоже. Знаете, почему? Из тщеславия! Пусть все думают, что и они красавицы! И любая старая карга бродит по базару, притворяясь, будто она слишком красива, чтобы открыть личико! Вот уж потеха так потеха! Однако в том есть и польза — нам не приходится любоваться на всяких уродин. Так на чем мы остановились?

Конец истории неприятно кольнул Рустэм-бея, поскольку он из собственного опыта знал, какое безобразие может скрываться под покрывалом. Не сразу сообразив, что сказать, он наконец нашелся:

— Кажется, я слышал эту легенду, но запамятовал.

(— Такой важный! — шепнула арабка за ковром.)

Карделен жеманно прихлебнула кофе.

— Разумеется, в ней наверняка ни капли правды. Я поняла, что самые интересные истории всегда врут.

(Светлокожая девушка вздохнула и прошептала:

— По-моему, он именно то, что мне нужно. Какой красавец! И благородный!

— Повезло тебе! — прошелестела негритянка.

— Если еще выберет меня.

— Против тебя никто не устоит, — выдохнула арабка.

Светлокожая скорчила гримаску:

— Тот последний был просто кошмар. Если он меня разыщет, я покончу с собой.)

Карделен снова прихлебнула кофе и с таинственным видом сообщила:

— У меня как раз есть черкешенка.

(— Во наглость! — прыснула негритянка.)

— Такая печальная история, — вздохнула Карделен.

(— Ну-ка, ну-ка? — хихикнула арабка.)

— Ее отец был знаменитым разбойником, а вы знаете, какие они, черкесские лихие люди — сыновей оставляют и обучают своему ремеслу, а дочерей отдают воспитывать на сторону и забирают обратно, когда те готовы к замужеству. Но этого разбойника убили жандармы, и за бедняжкой Лейлой никто не пришел.

(— Лейла? — повторила светлокожая. — Меня теперь так зовут?

— Нельзя же быть Иоанной, раз ты черкешенка, — шепнула арабка.)

— Бедняжка Лейла! — взволнованно продолжала Карделен. — Ароматная, как роза, сладкая, как невшехирское яблочко, пьянящая, как понтский мед!

(— Блеск! — шепнула негритянка.)

Рустэм-бея кружило все сильнее, и он подумал, не в табаке ли дело. В голове ощущалась приятная, но смурная легкость, этакая нестойкая безмятежность.

— Могу я увидеть эту девушку? — спросил он.

Карделен подалась вперед и коснулась его колена:

— Если б вы видели ее обнаженной…

— А это возможно? — ляпнул Рустэм-бей к глубокому своему изумлению. Его тотчас обдало жгучим стыдом, и он огляделся, будто проверяя, не слышал ли кто. Однако животный инстинкт пересилил стыд, а еще сильнее оказалось здравое решение: если уж отдавать бешеные деньги этому болтливому гермафродиту, необходимо удостовериться, что товар стоит того.

Светлокожая с черными волосами неслышно выругалась за ковром и прошептала с яростью:

— Терпеть этого не могу! И никогда не предупредит заранее!

Она ускользнула как можно бесшумнее, а две другие девушки, улыбнувшись, заговорщически переглянулись.

— Знаете, Лейла любит ходить голой, когда остается одна. — Карделен воздела бровь и похотливо затрясла головой. — А я случайно знаю одну щелочку в занавесях.

Она взяла Рустэма за руку, и он понял, что сопротивляться не в силах. Его как будто загипнотизировали, внушив покорность. Держась за худую руку, Рустэм неуверенно двинулся за провожатой, и вскоре оказалось, что он, согнувшись в три погибели, пялится сквозь дырку от выпавшего сучка в плохо освещенную, но богато обставленную комнату.

Он узрел мраморно-белое тело обнаженной юной женщины — та полулежала на подушках и увлеченно расчесывала длинные, блестящие черные волосы. Время от времени она изящно затягивалась тонкой сигареткой, которую подносила к губам серебряными щипчиками с орнаментом. Девушка плавно повернулась, и Рустэм увидел округлую полную грудь, нежный холм живота (пупок украшен кроваво-красным гранатом в серебряной оправе), грациозный изгиб шеи и чувственный конус бедер. Обуздав свое благородство, он попытался разглядеть, как у нее между ног, но ее поза и густая тень лишили его такой возможности. Перехватило дыхание. Жену Тамару Рустэм никогда не видел столь обнаженной. И вообще обнаженной. Он вдруг с глубочайшим изумлением осознал, что до сих пор понятия не имел, как прекрасна женщина, как удивительна и ни на что не похожа ее красота. Болью кольнула мысль: неужели и Тамара так же хороша? Его охватило волнение от сопричастности к божественному.

Девушка перевернулась на живот и принялась полировать ноготки, а Рустэм пожирал глазами ее округлые ягодицы и мягкие очертания спины. Он смотрел на ее маленькие ступни, на лодыжку с золотой цепочкой, и понимал, как эта девушка полна жизни, как освещена внутренним светом, как не похожа на скотоподобных женщин, что работали на его полях и влачили никчемную жизнь в Эскибахче. Рустэм попятился от стены и молча вернулся в гостиную.

— Садитесь, — пригласила Карделен, и Рустэм-бей сел.

— Я видел то, чего не должен был видеть, — слабым, дрожащим голосом произнес он.

— Ах, бедный вы бедный! — протянула Карделен, в ее тоне слышались сочувствие и сарказм. Ее весьма раздражало, когда чья-то порядочность и щепетильность вставали на пути у наслаждения и красоты, но она понимала, что Рустэм-бей пребывает в некоторой растерянности.

Внезапно Карделен перешла на деловой тон:

— Вы сами видели, что эта девушка — идеал красоты. Лицо чуть овальное, прекрасная белая кожа, черные сросшиеся брови и свежие алые губы. Она не высока и не приземиста. Кроме того, восхитительно играет на лютне и поет. Как все мои девушки, прекрасно готовит кофе. Довольно образованна, и я сама учила ее всему, что может пригодиться в ублажении мужчины.

Рустэм-бей встревожился:

— Но она девственница?

— Естественно, мой ага, — снисходительно улыбнулась Карделен. — Лейла невинна, как в день своего рождения, и девственнее, чем Дева Мария, да пребудет она в раю. Я рассказала и, должна признать, весьма подробно обо всем, что ей необходимо, но практического опыта она не имела.

(Иоанна, переименованная в Лейлу, все еще голышом присоединилась к подругам, наблюдавшим за переговорами. Арабка дернула ее за ушко и прошептала:

— Слыхала? Ты снова целка!

Иоанна прикусила губу и помотала головой.

— Опять! — шепотом воскликнула она. — Снова фокусы дорогуши Карделен с куриной кровью!)

— Сколько ей лет? — спросил Рустэм.

— Пятнадцать, и, по моим оценкам, она в самом начале долгого расцвета красоты.

(— Ты помолодела! — сдерживая веселье, сверкнула белыми зубами негритянка.)

— За сколько же вы ее продаете? — поинтересовался Рустэм.

— Она не продается! — вскинула голову Карделен. — Я никого не продаю, в Стамбуле уже полвека с лишним нет рабов. Вам, разумеется, это известно.

— Тогда как же я ее… обрету?

— Вот что происходит: я беру к себе несчастных девочек — сироток, беженок и тому подобное, о которых некому позаботиться. Естественно, у них ничего нет, а я отнюдь не богата. Бедняжки без приданого, о замужестве нет и речи, либо оно затруднительно, хотя и возможно. Когда девочки становятся хорошенькими, я ищу для них мужчин, не стремящихся к браку, но делаю это с величайшей осторожностью. Девочки мне дороги, я так к ним привязываюсь. Мы счастливы вместе, и, говоря по правде, мне не хочется отпускать их насовсем, но деньги-то нужны.

— Деньги? — эхом откликнулся Рустэм-бей.

— Деньги, — повторила Карделен. — Возмещение времени и сил, потраченных мною, чтобы их воспитать, одеть, накормить и тому подобное. Естественно, сумма должна быть достаточной, чтобы начать все заново с новой девочкой. — Она выдержала многозначительную паузу, потом быстро проговорила: — Лейла — исключительный случай, и вознаграждение составит шестьдесят тысяч пиастров.

Рустэм-бей вздрогнул:

— А другие девушки есть?

— Имеется юная красавица абиссинка, которую украли (спешу сказать, не я) у хозяина в Александрии и бросили в Адрианополисе. Есть пухленькая арабка из Ливана, совершенная милашка. Но даже самое богатое воображение не превратит их в черкешенок, поскольку одна черная, а другая смуглая.

— Шестьдесят тысяч пиастров гораздо больше того, что я взял с собой, — сказал Рустэм-бей, уже решивший заполучить черкешенку именно потому, что она ускользала из рук.

— Если вы ей понравитесь, можно сбросить цену. Извините, я ненадолго отлучусь. — Карделен с достоинством поднялась и стремительно вышла из комнаты, якобы возмущенная неблагородной скаредностью Рустэма.

Хозяйка, Иоанна и две другие девушки собрались в кухне и оживленно загомонили.

— Ну как он вам? — спросила Карделен.

— Великолепен! — воскликнула негритянка. — Какая удача!

— Красивый, — согласилась Иоанна. — И одет хорошо. У него такой милый и забавный выговор! Они что, все так говорят на юге?

— Наверняка очень богатый, — выступила арабка. — Вам не показалось, что он опечален?

— Главное, как ты считаешь: тебе понравится его ублажать? — спросила Карделен.

Иоанна стыдливо улыбнулась:

— Наверное, да. Во всяком случае, какое-то время. Ты меня знаешь.

— Только не вздумай убегать и снова впутывать меня в неприятности, — притворно пожурила Карделен. — Ты не представляешь, какой это ужас в одночасье все переиграть. Дважды! Я была готова тебя убить.

— Он мне надоел, — оправдывалась Иоанна. — Он был мерзкий, и вообще свинья. К тому же я заработала тебе вдвое больше денег. Нынешний клиент из дальних краев, и там меня никто не найдет. — Она помолчала и, вспомнив, спросила: — Мне правда надо быть Лейлой? Думаешь, он не догадается, что я гречанка?

— Он не распознает настоящую черкешенку, даже если она вывалится у него из задницы, — ответила Карделен. — У них на юге черкешенок нет, и потом, ты не какая-то дерьмовая гречанка из выгребной ямы. Ты, дорогуша, считай, итальянка. Давай, оденься и свари нам кофе.

— Я получу половину денег?

— Разумеется, милочка. Но я вряд ли выбью шестьдесят тысяч, не слишком обольщайся.

— А вдруг мне придется ходить в мечеть? — сообразила Иоанна, но Карделен уже вышла.

Чрезмерно вихляя бедрами, хозяйка вернулась к гостю и села на оттоманку, подвернув под себя длинные ноги с худыми лодыжками. Рустэм-бей вытащил из кальяна свой мундштук и спрятал в карман. Его слегка подташнивало, голова кружилась сильнее.

— Я могу предложить вам тридцать тысяч пиастров, — сказал он.

Карделен в ответ приподняла бровь и снисходительно улыбнулась:

— Есть еще условия.

— Условия?

— Первое: вы не имеете права отдавать Лейлу в пользование, а также продавать или передавать другому лицу без ее согласия. Если через двенадцать лет Лейла захочет получить свободу, вы обязаны ее предоставить и обеспечить девушке существование. Если она откажется от воли, вы содержите ее, как и прежде. Если вы на ней женитесь, она получает равные права с другими женами, а ее дети от вас воспитываются как ваши собственные. Кроме того, тридцать тысяч — просто смешно. Пятьдесят — еще куда ни шло.

— А как вы проверите выполнение условий? — искренне удивился Рустэм-бей.

— Проверю? Я отпускаю девочек только к благородным людям, с которых беру обещание. Вам придется дать обещание. Вы ведь благородный человек?

— Разумеется.

— Даете обещание?

Рустэм-бей смешался. Странный табак и духота его одурманили.

— Повторите, пожалуйста, условия.

Двуполая Карделен повторила и спросила опять:

— Вы даете обещание?

— Даю, — сказал наконец Рустэм.

— Прекрасно. Завтра придете с пятьюдесятью тысячами пиастров и двумя носильщиками, Лейла будет собрана и готова, иншалла. Хотя, по моему опыту, она вечно всюду опаздывает.

Рустэм-бей вышел под палящее солнце и, зажмурившись, сжал бухающие виски двумя пальцами правой руки. Немного постояв, он тряхнул головой, разгоняя бессвязные мысли и впечатления, и махнул слугам с проводником, чтобы шли вперед. В душу закралось подозрение, что бесполая Карделен — скорее женоподобной мужчина, чем мужеподобная женщина, либо вообще ни то ни другое, а потом мелькнуло неприятное предчувствие: его судьба резко переменилась. Он собрал волю в кулак, готовясь встретить что бы там ни было, вернулся на лодке в Скутари и направился в мечеть «Священный источник», чтобы еще раз помолиться божеству, чьей непривычной поддержкой с недавних пор возжелал заручиться. Когда Рустэм коснулся лбом молельного коврика, возникло четкое впечатление, что никто его не слушает, и он вышел на площадь с ощущением, что отныне населяет чужую, не свою жизнь.

34. Рустэм-бей и Лейла-ханым

Рустэм-бей курит на мужской половине своего особняка и слушает часы. Он собрал их великое множество: так состоятельные люди демонстрируют свое богатство в провинции, где трудно придумать, что бы такое купить. Со временем часы тайком согласовали свой ход, и когда стихает городская суета, смолкают дрозды, в тишине почти пустого дома звучит размеренное тиканье, точно биение механического сердца, что лаконично отсчитывает истечение жизни. Когда часы бьют, дом наполняется странным, однако красивым и всякий раз новым диссонансом. Однажды Тамара попросила слуг отключить у часов бой, и тишина так угнетала Рустэма, что он встал среди ночи и с масляной лампой обошел все комнаты, возвращая часам голос.

Рустэм-бей чувствует, что жизнь поменяла русло, но ему все равно. Вопреки его рассудочности, все в Лейле кажется ему живительным и прелестным, и он сожалеет лишь о том, что его собственная сдержанность не соответствует ее жизнерадостности. Сейчас она на женской половине в восторге командует слугами: это поставить сюда, то убрать, это чуть подвинуть. Она в восторге от кровати, отвергнутой Тамарой, и ложе вновь собирают и полируют ореховым маслом, сдобренным лавандой. Лейла валяется на щедро набитых матрасах, объедается лукумом и расчесывает волосы, а когда Рустэм упрекает ее в лености, корчит лукавую гримаску и смеется:

— Я ленива? Вовсе нет, просто я ужасно люблю безделье.

Рустэм вспоминает, как пришел, согласно договоренности, к дому Карделен в сопровождении слуг и двух необыкновенно здоровых амбалов, и увидел, что узкий проулок забит горой пожитков Лейлы: ковры, разбухшие от одежды и не закрывающиеся сундуки, мешки с башмаками, туфлями и парасолями. Рустэм поразился, как ей удалось столько всего набрать. Пока Лейла хлопотала над вещами, Карделен отвела его в сторонку и очень серьезно сказала:

— Не обижайтесь на мои слова, но вы ничего не добьетесь, если будете Лейлу торопить. Дайте ей время, и она сама к вам придет, став лучшей любовницей на свете, это я обещаю. Но если вы попытаетесь форсировать события… — Она театрально содрогнулась и закатила глаза, — …случится беда. Помните, она девственница и любовница, а не жена, поэтому и относитесь к ней соответственно. Надеюсь, вы меня понимаете? Жена — это помесь рабыни с племенной кобылой, но любовница — аромат розы, пробивающийся сквозь ставни летней ночью. Считайте, что она полубожество. — Карделен взмахнула руками, изображая нечто божественное, и, помолчав, спросила: — Знаете, что труднее всего на свете?

Рустэм-бей почесал нос и ответил:

— Подкрасться к голубю.

Карделен посмотрела на него, как на сумасшедшего, и ага пояснил:

— Вечно заметит тебя и улетит.

— Понятно, — поджала губы хозяйка. — Наверное, я не разбираюсь в… деревенских вопросах. — Она выдержала эффектную паузу и продолжила: — Самое трудное на свете — научиться быть неотразимым для женщины, чтобы не приходилось гнать события, если вы меня понимаете. Хотите совет?

— Вы же все равно дадите, — буркнул Рустэм.

— Конечно, дам. Примите как неизбежное, что рано или поздно Лейла вас полюбит и отдастся вам. Это вопрос веры.

— Веры?

— О да, вера движет женщиной, как ничто другое.

Рустэм и вправду не знал, как подойти к этому деликатному моменту. Ворочаясь без сна, он вспоминает наготу Лейлы и мечтает увидеть ее снова. От желания сводит скулы, от волнения по телу бегут мурашки — такого прежде не бывало, и это тревожит. Рустэм представляет, как обладает Лейлой, и гадает, когда же произойдет вожделенное событие. Он не насильник по природе, и ему отчасти легче от того, что тела Лейлы следует дождаться как дара, но в то же время его это слегка раздражает, ибо назад пути нет, вгрохано столько денег и сил, а в результате получен товар без гарантии. Рустэм негодует, что нелепое существо, неизмеримо ниже положением, смеет с таким апломбом давать советы. Он не знает, что Карделен строго-настрого приказала Лейле не слишком затягивать с благосклонностью: «Иначе нас ждет очередной провал, можешь быть уверена, а я не собираюсь тебя снова выручать. И не забудь пузырек».

На груде пожитков стоит большая ивовая клетка, но в ней не птица, а кошка.

— Это еще что? — спрашивает Рустэм-бей.

— Кошка, — отвечает Лейла.

— Насчет кошки уговору не было.

— Это моя кошка, ее зовут Памук[45].

— На кошку я не рассчитывал, — не отступает Рустэм-бей. Он никогда не любил кошек и не понимал, какой от них толк. Их мяуканье и драки по ночам не давали спать, как пенье соловьев. — У меня живет ручная куропатка.

— Будем держать их порознь, — бодро заявляет Лейла.

— Без кошки никак нельзя, — вмешивается Карделен. Она многозначительно шевелит бровями и качает головой, посылая Рустэму знак: обида, что ее лишили кошки, сделает Лейлу несговорчивой и задержит благосклонный дар. Рустэм разглядывает животное. Белая ангорская кошка с пушистым, но тонким у основания хвостом. Один глаз желтый, другой голубой. Зверь явно возмущен, ему не нравится, что на него смотрят, он разевает пасть и шипит.

— Я не люблю кошек, — говорит оскорбленный Рустэм-бей. Однако спор проигран.

Бьют часы, а Рустэм вспоминает: они добираются до пристани и уже готовы сесть в лодку, но Лейлу вдруг охватывает паника.

— Я забыла свое лекарство! — кричит она. — Мое лекарство! Надо вернуться! Сейчас же вернуться!

— Лекарство? Ты больна? Что за лекарство?

— Мое лекарство, оно у Карделен-ханым!

— Мы купим сколько угодно лекарств, — говорит Рустэм-бей, которому не терпится уехать.

— Нет! Нет! Нет! — вопит Лейла. — Мне нужно мое лекарство! — Наблюдаются пугающие признаки истерики, вот-вот хлынут слезы.

Ни успокоить, ни урезонить ее не удается. Двое слуг, откомандированных в дом Карделен, вскоре приносят коричневый пузырек с пробкой, залитой сургучом. Рустэм-бей встряхивает его и смотрит на свет. Темная вязкая жидкость. Пузырек вручается побледневшей от волнения Лейле.

— Чем ты больна? — спрашивает Рустэм-бей.

Его совсем не радует перспектива заполучить хворую любовницу. Безгранична способность женщин валяться в постели и стонать. Лейла смотрит ему в глаза, улавливает требовательность в его голосе. Отворачивается и говорит:

— Женские дела. Пустяки. Пройдет.

— Женские дела, — поежившись, повторяет Рустэм-бей.

Мать и сестры вечно шептались о «женских делах». Дальнейшие расспросы бесполезны. «Женские дела» — под запретом. Все равно что пытаться попасть в женскую баню. Помнится, мальчишками они сладострастно гадали, как это выглядит — баня, полная голых женщин. Вот бы проковырять дырочку в стене!

Рустэм-бей вспоминает, как на итальянском пароходике они возвращаются в Смирну, она в женской каюте, он в мужской. Еще одно путешествие поездом он не выдержит и предпочитает потерять во времени, но выиграть в удобствах. Днем они сидят на палубе, оба скованны. Он отпускает дежурные замечания о погоде и спокойном море, показывает на берег, где виднеются какие-то городки. В Смирне они накупают тканей, лекарств, косметики, мазей, лосьонов и всякой всячины, которая абсолютно необходима Лейле и о которой Рустэм даже не слышал. Он покупает ей ободок из золотых монет, что носят на лбу, она очень рада подарку и благодарно касается рукой его щеки. Ему нравится, как она говорит, у нее такой милый акцент. Ей нравится его говор, только она просит, чтобы Рустэм не был таким серьезным.

Им рассказывают, что здешние молодые греки не слушаются старших, разнузданы и бесстыдны, сбивают фески с голов почтенных стариков, срывают покрывала с благочестивых женщин и своими нечестивыми буквами малюют на стенах лозунги, прославляющие Великую Грецию. Рустэм-бей сердится и, пыхая сигаретой, говорит:

— Надо бы губернатору казнить одного-другого, иначе добра не жди.

Однако городское население — по большей части греки, у них деньги и влияние, им все сходит с рук. Рустэм-бей вынужден признать, что жизнь в Смирне гораздо веселее, чем в его городе. Здешняя левантийская пышность всегда поднимает настроение. Как хороша оживленная гавань, куда приходят корабли из краев с невообразимо романтическими названиями Буэнос-Айрес и Ливерпуль, как прекрасны величественные дома купцов окнами на море. Рустэма завораживают греческие женщины с сильно подведенными глазами — сидят у окна и, позволяя любоваться собой, наблюдают за течением жизни. Симпатичны и греческие простолюдины, которые выбривают головы, оставляя лишь длинные косицы на загривках. Смирна — город, где хочется жить. Невозможно представить, чтобы кому-то здесь было одиноко или скучно.

— С греками ничего не поделаешь, — как бы между прочим говорит Лейла, иронично улыбаясь.

Рустэм-бей заходит к Абдулу Хрисостомосу. Ему нужны только порох и дробь для охотничьего ружья, и он пресекает попытки оружейника заинтересовать его новым изобретением: винтовкой с затвором и десятифутовым стволом, который выпускает пулю, как маленький снаряд, и бьет с немыслимой точностью с невероятного расстояния. У винтовки пружинный магазин на десять патронов, и она тяжелая — не поднять. Рустэм-бей говорит, что не собирается стрелять с большого расстояния по слонам и верблюдам, и на глаза Абдула наворачиваются непрошеные слезы неподдельной печали. Горько быть гением, которого все шпыняют. Без малого два года назад Абдул изобрел вогнутое зеркало, которое собирает солнечные лучи в столь жаркую точку, что можно сжигать корабли, и с помощью уличного стряпчего письмом известил о том Султана. Наконец секретарь военного министра ответил, что вооруженные силы Падишаха в настоящее время не используют данное оружие, поскольку оно не обладает регулируемым фокусом. Ждать два года — это очень долго, когда вокруг сплошь огорчения. Однако Абдул уже работает над регулятором зеркала, в голове роятся системы рычагов и опор, а стряпчие шлют во все концы запросы, нет ли где такой штуки, как гибкое посеребренное стекло.

Рустэм-бей и Лейла остановились в турецком квартале, потому что аге там привычнее и еда вкуснее. В греческом квартале готовят очень долго и не умеют пользоваться специями. Рустэм находит местечко, где они едят вдвоем в отдельном кабинете, и к обоюдной радости выясняется, что оба очень любят чеснок. Они просят хозяина ресторана все блюда сдобрить чесноком.

— Все? — переспрашивает хозяин и затем приносит кувшин с водой, где плавает зубчик чеснока.

Лейла хохочет, зажимая рот рукой, и даже Рустэма покидает природная серьезность.

— Когда-нибудь я приготовлю тебе блюдо, где будет столько чеснока, что его не останется во всем вилайете.

Воодушевленные, они направляются к месту обычного постоя Рустэма — в небольшую гостиницу с двориком, где растут тенистые фиги, высажены розмарин и розы. Комнаты голые и тщательно выметены, дабы никто не стал жертвой клопов или вшей. Лейла со своей злопамятной кошкой — в женской половине, Рустэм — с мужчинами. Он наблюдает с балкона, как Лейла выгуливает среди клумб кошку, ласково уговаривая ее сделать свои дела и осыпая нежностями. Трогательная сцена, и девушка не замечает, что за ней смотрят. Позже Рустэм спрашивает:

— Почему ты разговариваешь с кошкой по-гречески?

Лейла ошеломлена:

— Разве?

— Да, я слышал, когда вы гуляли во дворике.

Лейла озирается, словно ища пути к спасению.

— Греческий — кошачий язык, — наконец отвечает она.

— Наоборот, — возражает Рустэм-бей. — Кошачий язык — турецкий. Мне рассказывали о кошке, которая умела говорить «бабуся» и «бабушка».

— Зачем ей это?

— Не знаю. Наверное, кто-нибудь научил.

Они молча смотрят друг на друга, потом Рустэм говорит:

— Я и не подозревал, что ты знаешь греческий.

— На нем все говорят. — Лейла краснеет, в темных глазах растет тревога.

— Неужели? В моем городе даже греки говорят на турецком.

— В здешних краях греческий — общий язык.

— А я думал, итальянский.

— Ты его знаешь?

— Нет.

— Вот, а я и на итальянском немного говорю, — победоносно заявляет Лейла и, пока Рустэм переваривает эту информацию, выбегает на балкон и перевешивается через перила. Лишь много времени спустя до Рустэма дойдет, что она так и не сказала, откуда знает греческий.

В путешествии домой приятного мало. В караване одни мужчины едут на ослах, а их женщины идут сзади, другие передвигаются на верблюдах, а жены следуют на осликах. Рустэм-бей сразу понял, что Лейла никогда не согласится идти пешком за животным и не удовольствуется ослом. Даже странно, что он так трепетен: его беспокоит, что она скажет, удобно ли ей, не нужно ли ей чего. Для Тамары он никогда так не старался, она была всего лишь женой. Он нанимает симпатичную верблюдицу для Лейлы и здоровенного верблюда для себя. Для Лейлиного багажа приходится нанять несколько ослов с погонщиком.

Лейле создан максимальный комфорт, но тем не менее она всю дорогу куксится. Многодневная качка на верблюде, хоть и дает приятное чувство превосходства — человек оседлал животное, — все же не отвечает ее представлениям о роскошной жизни. Парасоль не спасает от нещадно палящего солнца, и Лейлу, по природе склонную к горизонтальному положению, изводит необходимость подолгу сидеть торчком. Она забыла купить мастику и теперь раздраженно грызет жареные арбузные семечки, сплевывая шелуху на раскаленную дорогу. В ней обитает страх горожанки перед деревенским людом, живущим на голодном пайке из дробленой пшеницы, простокваши и нелепого фатализма, а крестьяне встречаются с пугающей частотой, и Лейла не в силах без ужаса смотреть на их корявые руки и бурые лица — результат изматывающего труда. На краткие мгновения ее поражает величавость внезапно открывшихся Тавр, но в остальном всю поездку она успешно дуется, как и Памук, которая оскорблена и напугана всей этой затеей. Из безопасного убежища птичьей клетки, притороченной за спиной хозяйки, кошка шипит на пастушьих мастиффов.

На подъезде к Эскибахче, который греки называют Палеопериболи, Рустэм-бей обращает внимание Лейлы на маки, почему-то порозовевшие, но они не вызывают у нее ни малейшего интереса. Дорога внезапно ныряет в ароматный покой соснового бора, где путник, мгновенно умиротворенный, тотчас сознает святость этой земли. Ослиные копыта уже не стучат по камням, а мягко ступают по сосновым иглам, играют солнечные пятна, щебечут птицы.

В этом царстве покоя мусульмане хоронят своих мертвых — меж деревьев мелькают побеленные надгробья. Рустэм-бей оборачивается к Лейле и, опершись рукой о круп верблюда, говорит:

— Вот здесь и мы ляжем, когда умрем.

Лейла разглядывает веселенькие надгробья: старые просели и покосились, недавние прямехоньки, на мужских нарисован тюрбан, на женских — тюльпан; Лейлу пронзает страх. Она никогда особо не задумывалась о вере. По рождению христианка, что отныне приходится скрывать, Лейла ничего не знает о христианстве, и ее верования не простираются дальше обычных суеверий. Подобно Карделен и подругам одалискам, она полагает, что религия не имеет ничего общего с жизнью. Имамов и священников она считает одинаково бесполезными. Однако сейчас ее охватывает неизъяснимый ужас от перспективы лечь в землю среди мусульман. Лейла поспешно гонит от себя эти страхи и думает: «Я же еще не умерла. Кто знает, что случится потом. Интересно, сколько я сумею притворяться черкешенкой и мусульманкой?» Она взглядывает на Рустэм-бея, и в душе распускается цветочек привязанности. Потом новый укол страха. Она понимает, что скоро ей захочется угодить ему.

В дальнем конце райского леса — развалины церкви, некогда выстроенной в честь Латоны, Артемиды и Аполлона. Никто теперь об этом не знает, кроме английских археологов, двадцать лет назад приехавших сюда с матросами и толмачами. Помахав указом губернатора, который никто не мог прочесть, они увезли в деревянных ящиках статуи и резные орнаменты. Из-за землетрясений останки мраморной церкви просели и теперь стоят в прозрачной зеленой воде, где ведут бездумную жизнь черепахи с лягушками, а над поверхностью носятся ласточки, коричневые и малиновые стрекозы. Рустэм-бей и Лейла видят насквозь промокшего сборщика пиявок Мохаммеда, который стоит неподалеку на тряпке, расстеленной на жесткой траве. Лейла вскрикивает от испуга — из-за массы присосавшихся черных блестящих тварей, посверкивающих на солнце, голые ноги Мохаммеда похожи на мохнатые лапы фавна. Сборщик приветственно машет рукой и кричит «Селям алейкум!». Он дожидается, пока пиявки напьются крови и отвалятся на тряпку. Он заворачивает их в мокрую суконку, а когда пиявок набирается достаточно, отвозит их в Смирну, чтобы продать докторам-грекам. Каратавук и Мехметчик, свесившись с берега, наполняют водой свистульки. Дросула с Филотеей держатся за руки и наблюдают за мальчиками. Филотея улыбается женщине, которая кажется ей самой расчудесно красивой на свете, и у Лейлы тает сердце.

За развалинами церкви и римского амфитеатра неожиданно открывается город, что взбирается по склону холма тесным переплетением домов и улочек. Лейла видит домики, весело разукрашенные голубым и розовым, белые минареты мечети и золоченый купол церкви Николая Угодника, слышит крики разносчиков и ремесленников, и ее душа наполняется радостью. Теперь она в своей тарелке, вернулась к благам цивилизации.

Вечером, когда они с Рустэм-беем, отужинав, возлежат друг против друга на оттоманках, а Памук прячется под низким столиком, Лейла говорит:

— Мне нужна служанка.

— В доме полно слуг, — резонно замечает ага.

— Нет, мне нужна собственная служанка, горничная. Очень красивая девочка. Непременно красивая, иначе мои глаза вечно будут на мокром месте. — Она закидывает в рот ломтик пахнущего розой лукума, жует, проглатывает и продолжает: — Помнишь девочку у воды? Не дурнушку, а очень миленькую? Хочу ее в служанки.

Рустэм-бей смотрит на нее, и Лейла улыбается, сияя в нимбе красоты.

— Дурнушка и красавица всегда вместе, — говорит Рустэм-бей. — Я даже считал их сестрами. — Он ненадолго умолкает. — Здесь живет армянин по имени Левон. У него три дочери, они взрослые и будут полезнее, чем ребенок. — Ему вдруг снова приходит в голову, что любовница — отнюдь не дешевое удовольствие.

— Нет. Хочу красивую девочку.

На дальнем конце города отец Христофор, задремавший после ужина, резко очухивается и трясет головой. Ему снова привиделся гадкий сон, где он присутствует на похоронах Господа, только на сей раз ангелы немы, а гроб такой крохотный, что не вместит и младенца.

В особняке Рустэма часы синхронно отсчитывают время.

В полумраке борделя беззвучно плачет Тамара, баюкая на руках сифилитического ребенка, только что рожденного от сотни отцов. Болезнь гноит империю с самого введения обязательной воинской повинности. У младенца перекошенное белое лицо, пустые глазницы, он еле дышит. По одну сторону от Тамары сидит разведенка, по другую — вдова, обеих толкнула на ремесло нищета. Вдова, проститутка со стажем, говорит:

— Не тревожься, сестра, он не выживет.

По лицу Тамары вновь струятся слезы, сердце готово лопнуть, и разведенка обнимает ее со словами:

— Не горюй, сестра, скоро ты вообще не сможешь зачать.

35. Я Филотея (7)

Я не рассказала об этом никому, кроме Дросулы и Лейлы-ханым.

Мама наварила варенья, и я столько съела, что меня чуточку затошнило. Мама не жалеет винограда и сахара, как другие, и в тот день испекли свежий хлеб, и я густо мазала на него варенье, потому и объелась.

Я вышла во двор продышаться, а уже смеркалось, собирался дождь, и все разошлись по домам, гадая, достаточно ли стемнело, чтобы велеть зажигать лампы, и запели соловьи, и одни кошки бродили по улицам, и тут вдруг рядом появился Ибрагим, и я очень удивилась, а он сказал: «Дай поцеловать твою руку, скорее», а я говорю: «Она вся в варенье», а он быстро огляделся по сторонам, взял мою руку и слизнул с пальцев варенье, а меня потом долго трясло, никак не могла прийти в себя, и руки не мыла, потому что не хотела смывать прикосновение его языка.

36. Лекарство от зубной боли

Стояла ночь, почти весь город спал. Отцу Христофору снился сон, в котором он беседовал с архангелом Гавриилом, не желавшим показать лицо. «Если я покажу лицо, ты погибнешь, — клялся архангел. — Свет сожжет тебя дотла, и ты отправишься в рай хлопьями пепла». Но отец Христофор умолял: «Хоть краешек, я одним глазком!»

«Лучше я покажу перышко из моего крыла», — сказал архангел, и священник увидел огромное белое перо, протянувшееся до горизонта, заполнившее собой все небо и сиявшее, как осенняя луна.

Отец Христофор лежал, оглушенный святым чудом, а пьяница Константин неуверенно пробирался по улочкам армянского квартала, в основном стараясь шкандыбать под снопиками света от масляных ламп, сочившимися сквозь щели ставен. Он то и дело ощупывал стены, удостоверяясь, что идет куда надо, и временами спотыкался о дрыхнущих собак и ослов, от чего испуганно подскакивали и он сам, и потревоженные звери. На заборах и крышах городские коты выпевали угрозы и серенады, а романтические соловьи и дрозды на миндалевых деревьях запускали в ночь мешанину из арий и кантат. Вдалеке слышался чистый голос Лейлы, под аккомпанемент лютни певшей Рустэм-бею последнюю колыбельную, которая исполнялась на греческом и в действительности адресовалась ее желанному, но не рожденному ребенку.

Константин был не настолько пьян, чтобы забыть о цели похода или не суметь отыскать нужный дом. Он помнил, что там есть дверной молоток в виде руки с шаром, и потому осторожно обшаривал каждую дверь, ища молоток и определяя его форму. Все молотки были однотипны, и он искал дверь третьего дома на правой стороне именно этой улочки.

Отыскав нужную дверь, он ткнулся в нее головой, то ли обдумывая свою задачу, то ли собираясь с остатками сил. Он набрал воздуху и, выдохнув в несколько приемов, постучал. В доме откликнулось эхо, и Константин прижался ухом к доскам, чтобы услышать приближение слуги.

Однако тот умудрился подойти абсолютно бесшумно, и распахнутая дверь застала согбенного гостя врасплох. Константин едва не упал и выправился с чрезмерной живостью пьяного, который стремится выглядеть трезвым.

Слуга держал масляную лампу, бросавшую тусклый желтоватый свет, но лицо его оставалось в тени. Он осветил физиономию ночного гостя и произнес:

— Ну?

— Мне нужно повидать армянина, — с усилием выговорил Константин.

— Приходи утром. Хозяин лег, дом закрыт.

— Я не могу утром. При свете никак. Надо сейчас.

— Невозможно.

— Пожалуйста, спроси его.

Слугу впечатлила настойчивость просьбы, в которой слышалась мольба, близкая к отчаянию, он замешкался в дверях, и тут за его плечом показался Левон, уже одетый ко сну.

— Что происходит? — строго спросил он. — Кто так поздно?

— Горожанин, — ответил слуга.

Константин шагнул вперед:

— Это я. Мне нужно с тобой поговорить.

Увидев своего обидчика, Левон вздрогнул и отступил.

— Я не желаю с тобой разговаривать. Прошу, уходи.

Константин, будто не слыша, спросил:

— Как ты? Я тебя шибко поранил?

— Болит сильно, не вздохнуть. Не понимаю, как ты можешь после этого заявляться сюда. Другой бы со стыда сгорел.

— Я горю, — потупившись, признался Константин. Он помолчал и взглянул на аптекаря: — Ты не предатель, я знаю. Зря я там наговорил разного.

— Зная вашу бедность, я подешевле взял с твоей жены за лекарство, — сухо сказал Левон. — И вот как ты отплатил!

— Я понимаю, понимаю, эфенди.

— Уже очень поздно. Ты опять пьяный?

— Конечно. Я всегда пьяный, потому к тебе и пришел.

— Можешь строить из себя посмешище, но распускаться до зверства — совсем другое дело, — презрительно сказал Левон.

— Я пьяный, потому что всегда пьяный. — Константин пытался собраться с мыслями.

— Это всем известно.

— А пьяный я всегда, потому что вечно пью.

— Логично.

— А пью я, потому что зубы.

— Зубы?

— Да, эфенди. Потому что зубы.

— Извини, я не понимаю.

Константин похлопал себя по лицу:

— Зубы. Болят. Ужасно. И днем, и ночью. Всю жизнь мучаюсь. Ни минуты покоя. Все из-за них.

Казалось, он сейчас разрыдается от жалости к себе. Левон вдруг подумал, как неверно порой люди понимают других.

— Зубная боль — пытка для всего человечества, — задумчиво сказал он. — Не будь ее, насколько милее стала бы жизнь.

— Я подумывал о смерти, но ведь это грех.

— И поэтому ты пьешь?

Константин с несчастным видом покивал.

— Пьешь, чтобы заглушить боль? — уточнил Левон.

— И потому я вечно пьяный, живу в нищете, жена с дочерью меня ненавидят, а все другие презирают.

— Так что ж ты молчал? Почему не объяснил никому?

— Я мужчина. Должен терпеть боль и не жаловаться.

— Нужно вырвать. Ты знаешь, какой зуб болит?

— Вся голова раскалывается, отдает в уши и глотку. Я не знаю, какой болит. Может, и все. Есть не могу, поэтому скорее напиваюсь, а зуборвач денег стоит. Он всегда берет плату вперед, а я пьяный, и он понимает, что у меня ни гроша. Тупик.

— Зубодеры — самые бессердечные люди, — сказал армянин. — Опий пробовал? У меня есть, очень помогает.

— Денег нет.

— Хотя тоже не выход. Можно пристраститься и сойти с ума. В психушках полно таких. Некоторым людям я отказываюсь продавать опий, говорю, кончился. Не будь я таким щепетильным, стал бы богачом.

— Ему обязательно тут стоять? — Константин кивнул на слугу. — Уши развесил! Мало мне позору?

— Если он уйдет, ему придется оставить фонарь и тыркаться в темноте, ища постель. Если же он заберет фонарь, в темноте останемся мы с тобой.

— Чего-то я не въеду, — сказал Константин. — Я же пьяный.

— Ладно, я окажу тебе любезность, хоть ты этого не заслуживаешь.

— Любезность?

— Да, любезность. Я заплачу, чтобы тебе вырвали зуб.

— Дашь мне денег? После того, что я натворил? — Константин не верил своим ушам.

— Нет, денег я тебе не дам, ты их непременно пропьешь. Вот как мы поступим: когда в следующий раз из Телмессоса придет зубодер, я пошлю за тобой слугу. Деньги я отдам лекарю, и он вырвет гнилой зуб. Боль пройдет, и ты, возможно, сократишься с пьянкой.

Константин жалобно спросил:

— А сейчас выпить не найдется, Левон-эфенди? Глоточек бы водки. Мне нужно.

— Стой здесь, — сказал аптекарь и, забрав лампу, скрылся в доме.

В отсутствие хозяина слуга поделился:

— На его месте я бы тебе глотку перерезал.

— Пошел на хрен! — ответил Константин. — Если б не темень, я бы тебе башку оторвал.

— Козел! — презрительно сказал слуга.

Не застав этого обмена любезностями, Левон вернулся с бутылкой, наполовину полной янтарной жидкостью. На этикетке с птицей, отдаленно похожей на куропатку, было что-то написано иностранными буквами. Покачиваясь, Константин недоверчиво разглядывал бутылку.

— Это спиртное?

— Да, называется «виски». Пока нет зубодера, это лучшее из возможных лекарств от зубной боли.

— Лучше водки?

— Думаю, да. Если правильно пользоваться, на пару дней от боли избавишься. Я купил это в Смирне за большие деньги. Его привезли из Шотландии, это такая страна франков, где-то далеко на севере. — Левон неопределенно махнул в северном направлении. — Так далеко, что там ужасный холод. Говорят, в Шотландии охотники иногда просто собирают с деревьев птиц, у которых ночью лапы примерзли к веткам, люди там необычайно волосатые, так им теплее, а у женщин подмышками дополнительные груди. Там делают этот напиток, чтобы лечить зубную боль и другие хвори.

— Дополнительные груди? Ничего себе! — Константин открыл бутылку и понюхал. — Пахнет хорошо.

— Надо вот как: сделать глоток и полоскать. Сначала будет очень больно. Тогда подержи во рту, а потом снова гоняй туда-сюда, туда-сюда, сколько сможешь, и продолжай, пока не понадобится с кем-то заговорить. Тогда глотай.

Константин последовал совету и сделал добрый глоток. Хозяин и слуга с интересом наблюдали. Вначале лицо страдальца перекосилось от пронизывающей боли, но затем он ощутил, что панацея действует. Константин взмахнул бутылкой и, восторженно потыкав в нее пальцем, попытался что-то промычать, но Левон его остановил:

— Молчи. Просто полощи.

— Нгы-ы-ы, — сказал Константин.

— Надеюсь, домой доберешься. Я иду спать. Спокойной тебе ночи.

— Нгы-ы-ы, — повторил грек, гоняя во рту виски и прощально размахивая бутылкой.

Закрыв дверь, слуга сказал:

— А я бы, хозяин, ему глотку бы перервал.

— Не сомневаюсь, — буркнул аптекарь. — Но вообще-то он просто несчастный человек. Вылечит он зубы или нет, водка скоро его прикончит, и в землю ляжет еще один никчемный бедняк, о котором никто не пожалеет. И греки вряд ли выкопают его кости, чтобы омыть вином. — Левон покачал головой. — На свете слишком много горя… А я только что отдал ценнейшее лекарство, редкое, как пуховая коза. Наверное, я свихнулся.

37. Мустафа Кемаль (8)

Решив последовать собственным предписаниям, Мустафа Кемаль уходит из политики. Он будет солдатом, только и всего. Мустафа переходит в учебный полк 3-й армии, и поначалу его новомодные критические идеи встречают сопротивление офицеров старой закалки, но курсантам нравятся его толковые объяснения и способность быть как огурчик по утрам после ночных кутежей. Адъютант-майор Мустафа Кемаль пренебрежителен ко всем, кто старше его чином.

Немцы делятся с оттоманами военным опытом, но Кемаль их не любит и не доверяет им. Впрочем, он признает, что они прекрасные солдаты, и старается взять от них как можно больше. Мустафа переводит военный справочник генерала Лицмана и производит впечатление на маршала фон дер Гольца, когда тот прибывает наблюдать за учениями по плану, который разработал Кемаль. Все больше учений проходит под его командованием. Если он ими не руководит, то готовит собственные планы и приказы, а потом сравнивает с теми, что применялись. На разборах учений он безжалостен в критике и въедлив в деталях.

Мустафа по-прежнему досаждает начальству, и его ставят командовать полком в надежде, что на практике великий теоретик сядет в лужу. Во время албанского восстания Кемаль разрабатывает план захвата ключевого перевала, и перевал берут без единой потери. Мятеж подавлен. На праздничном обеде в Салониках Мустафа Кемаль пророчит: настанет время не османской, но турецкой армии, которая спасет нацию. Он говорит полковнику фон Андертену, что турецкая армия выполнит свой долг, лишь когда вытащит страну из отсталости.

В составе военной делегации Мустафа отправляется в Париж, но перед поездкой покупает шляпу и костюм, которые, как ему кажется, выглядят по-европейски. Друг Фетхи встречает его на вокзале и покатывается со смеху от крикливой шляпы и зеленого костюма. Они отправляются покупать одежду, которая не вызовет смеха у парижан. На военных советах Мустафа, одетый в форму, обращает на себя внимание, горячо отстаивая свой план маневров, но один французский офицер говорит ему, что, как бы ни был Кемаль умен, никто не воспримет его всерьез, пока у него на голове папаха. Позже, во времена владычества Мустафы Кемаля, папаха отправится в небытие вслед за тюрбаном и феской, а он станет единственным в мировой истории диктатором, имеющим глубокие познания в семиотике головных уборов.

В Салоники он возвращается разочарованным и угнетенным. Нет продвижения по службе, а стало быть, и перспектив. Мустафа сообщает друзьям, что собирается подать в отставку, но после вдохновляющей пьянки в «Белой Башне» передумывает.

Он также раздумывает уходить из политики. Мустафа недоволен и на пирушках рассказывает друзьям, на какие правительственные должности он их когда-нибудь назначит. Фетхи, которому положена должность блуждающего посла, поддразнивает приятеля, называя его «Мустафа Кемаль, пьяный Султан».

Мустафа недоволен, ибо знает, что предназначен для власти, но не понимает, как ее достичь. Он не входит в революционную верхушку, а все его друзья-революционеры — застольные теоретики, болтуны и мечтатели. Они обитают в удобно разработанной системе секретности, паролей, таинственных клятв и много времени уделяют заговорам друг против друга. Мустафа хочет, чтобы все было просто и ясно: определить, каковы конкретные цели и как именно их достичь. Он хочет реформировать всю политическую систему и, как покажет его будущая карьера, четко понимает, что имел в виду Руссо, говоря о необходимости силой вести народ к свободе.

Мустафе Кемалю приходится скрывать от почтенных мусульман-заговорщиков свой агностицизм, но все о нем знают, как и о его половой распущенности и любви к выпивке. Тем не менее, есть люди, которые склоняются к идеям Кемаля; ислам исподволь вытесняется турецким национализмом, спор идет лишь о природе этого национализма. В Салониках обитает революционный профессор с романтическими крестообразными шрамами на лбу после неудавшегося самоубийства. Он утверждает, что туркам следует вернуться на доисламский путь развития, но Мустафа убежден: Турция должна стать современным европейским государством. Постепенно находятся те, кто с ним согласен, а у начальства вновь зарождаются подозрения. Из учебного полка Мустафу переводят в Стамбул на штабную должность, чтобы находился на глазах.

Вмешивается судьба в виде имперских западных держав, пребывающих на пике всезнайства и самонадеянности. Они щедро несут западную цивилизацию малокультурным низшим племенам, не спрашивая их согласия и не вводя демократические институты, ради которых и стоит этой цивилизацией обзаводиться. Немцы захватывают Агадир, что возмущает французов, но в результате стороны договариваются, что Франция получает Марокко, а Германия часть Конго. Итальянцы, обиженные, что их не позвали на вечеринку, захватывают Киренаику и Триполитанию, которые — некстати для Турции, но удачно для Кемаля — являются османскими владениями.

Соответственно, империя вступает в войну, и красивый, романтичный, но неумный Энвер-паша тотчас командируется в Триполи с контингентом лихих офицеров. Северная Африка вообще-то не интересует Мустафу, поскольку турки там не проживают, и Балканы представляют гораздо большую и явную опасность, но он ухватывается за возможность добыть немного славы и под видом журналиста с поддельными документами отплывает на русском корабле в компании с поэтом Омером Наджи. К неудовольствию Мустафы с ним увязывается и Якуп Джемиль, его несостоявшийся убийца. Деньги на поездку Кемалю приходится изыскивать самому.

Пока Мустафа находится в Ливии, греки захватывают его любимые Салоники, родной город, который он больше никогда не увидит. Греки уничтожают мечети одну за другой, и турки, у кого есть возможность, исхитряются бежать. Большой пожар 1917 года еще больше изуродует город юности Кемаля, а в конце этой истории остатки турок будут насильственно депортированы во время катастрофических событий 1923 года. Древней колонии испаноязычных евреев пока разрешено остаться, но они исчезнут через двадцать лет, когда фашисты в свою очередь отберут Салоники у греков.

38. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает Лейлу и Филотею

Я всегда говорила — миловидностью ты пошла в мать, упокой господь ее душу. А хочешь узнать, корициму[46], как быть красивой? Ну-ну, не прикидывайся скромницей, нечего! А то я не видела, как ты прихорашиваешься! Вот что я тебе скажу: пользуйся красотой, пока не увяла, пока ты еще молодая. А знаешь, что вечно быть хорошенькой нельзя, а красивой — можно? По крайней мере, так нам с Филотеей говорила Лейла-ханым.

Ты уж прости старуху, что ударилась в воспоминания, да и мне ли рассуждать о красоте, но у нас, женщин, есть секреты, и мы обязаны ими делиться, разве не так? Я-то всегда была страшна, не то, что другие, но могу поведать, о чем нам Лейла рассказывала.

Дай-ка вспомнить. Случилось это вскоре после того, как Юсуф-верзила убил дочь и его забрали жандармы, а Садеттин убежал в горы. Все только об этом и говорили. Стоим это мы с Филотеей у пруда, где развалины, и тут проходит небольшой караван ослов, а на верблюде восседает не кто иной, как Рустэм-бей. И за ним едет женщина на бойкой верблюдице. Ужасно хорошенькая! В смысле, женщина, не верблюдица. Что-то в ней такое — глянешь, и губы расползаются в улыбку. Сразу видно, добрая у нее душа. Она городская, и на ней, понятное дело, вуаль, но тоненькая, будто и нет совсем. Просто кусочек газа. Он скорее приманивает, чем защищает от нескромных глаз. Брови, значит, красиво изогнуты и почти сошлись над переносицей. Темные глаза сверкают и подрисованы. Женщины тогда шибко глаза красили, по крайней мере, в наших краях. Бог его знает, как у вас тут на Кефалонии было, вы, наверное, еще в пещерах жили. Кроме твоего отца, конечно. Он уже ходил в море и уж точно учился на доктора по своим книжкам. Хотя нет, он же тогда мальчишкой был. Ведь мы с ним ровесники! Совсем одурела на старости лет! О чем говорила-то? Ах да, Лейла-ханым. Губы у нее красные-красные, великолепные одежды, все ей, помнится, завидовали, и вся она в золотых украшениях, и только она шевельнется, они глухо так позвякивали. На лбу обруч из золотых монет, у нас такие брали у родичей на свадьбу.

И вот на въезде в город она углядела Филотею у затопленной церковки, и они друг дружке улыбнулись. Я это хорошо помню, они словно что-то узнали друг в друге. Может, проклятье красоты, а может, ее счастье. И Лейла попросила Рустэм-бея взять Филотею ей в служанки. Тот прислал слугу к Харитосу. Рассказывали, Поликсена подняла крик, да она и сама не скрывала, что вопила: «Я не позволю моей девочке прислуживать шлюхе богача, да в придачу неверной!» Но вообще-то просьбам аги тогда не отказывали. Нет, Рустэм-бей был неплохим человеком, люди его уважали, а многие даже любили. Просто нельзя отказывать тому, у кого земель и глазом не окинуть и от кого все зависят. Харитос сказал, мол, Лейла не шлюха, а наложница, хотя для Поликсены вряд ли была в том разница, и заметил, что за наем Филотеи ага предлагает хорошие деньги, он же не силой тащит ее на службу. Поликсена сдалась. Конечно, ее тоже деньги интересовали, хоть она бы в этом не призналась, и всем известно, что слуги всегда найдут способ стащить из богатого дома хорошую вещичку, в чем и прелесть службы. Слуги, они как жена, которая подает супругу еду и смиренно стоит за спиной, пока он ест, а мужу-то и невдомек, что лучшие куски она уже съела во время готовки. Лейла-ханым как-то сказала, что есть два типа жен: дуры, и те, кто съедает все самое вкусное на кухне. Она много чего такого говорила. Вот еще: если ты ленива, единственный способ не соскучиться — лениться изо всех сил.

Мы были просто девчонки, ничего еще не понимали, мне и в голову не пришло, что Филотею одну берут на службу. У черного хода мы сняли чувяки и вошли в дом. Уже тогда Ибрагим повсюду ходил за Филотеей, а Герасим за мной, но мы были маленькие, и это считалось невинным. Мальчишек мы оставили на улице. Иногда они подолгу нас дожидались, рисовали палочкой в пыли или ловили сверчков, но, по-моему, за все время и словом не перемолвились. Странно, правда? Они были не такие, как Мехметчик и Каратавук, что целыми днями играли в птиц и озоровали. Наверное, наши мальчишки молчали, потому что были вместе только из-за нас.

В доме аги мне запомнилось много часов, что тикали хором, а били вразнобой. Некоторые очень красивые и причудливые. Стены были увешаны очень хорошими коврами, в основном красными, и пол тоже устилали красные ковры. Пахло табаком, ладаном и розовой водой. В доме сумрачно, но очень тихо и спокойно, не верилось, что здесь разыгрывались такие драмы — история с неверной женой, смерть всей семьи от лихорадки, занесенной с хаджа.

Мы встали в дверях, не зная, чего делать дальше, но тут с женской половины вышла Лейла-ханым и радостно вскрикнула. Она держала удивительно длинный, что твоя рука, мундштук с дымящейся тонкой сигареткой. Обычно она сама их сворачивала. Наверное, мундштук был таким длинным, чтобы на пальцах не оставались желтые пятна. Лейла поцеловала Филотею и взглянула на меня.

— Я не ожидала вас обеих, — сказала она.

Наверное, она увидела, какое у меня сделалось лицо, потому что взяла мою голову в ладони и тоже расцеловала в щеки. Меня, не нужную ей дурнушку. Я навсегда это запомнила как доказательство ее доброго сердца. Губы у Лейлы были очень мягкие, и пахло от нее так, что кружилась голова, словно после вина. Теперь-то я понимаю, почему Рустэм-бей на нее молился.

Она взяла нас за руки и повела показать дом. У Лейлы единственной в городе была кровать, и нас эта кровать просто поразила. Ее я запомнила лучше всего. Потом новость разошлась по городу, и вскоре многие решили, что им тоже необходима кровать. Мы-то спали на тюфяках, расстеленных на полу. Удобно — днем свернул, и места не занимает, правда? А из-за этих кроватей народу потребовались большие дома. У нас как было — одна комната наверху и одна внизу, где зимой держали скотину, чтобы тепло от нее шло наверх. Хорошо, тепло и не так уж дурно пахло, как можно подумать. Наоборот, иногда приятно даже. Навоз воняет только у плотоядных животных.

Потом Лейла-ханым что-то сказала на непонятном языке, а мы стоим, как дурехи, и пялимся на нее.

— Я думала, вы гречанки, — говорит она.

Мы не поняли, к чему она клонит, растерялись, а Лейла спрашивает:

— У вас кто-нибудь говорит по-гречески?

— Леонид-учитель, — отвечает Филотея. — Он учит мальчиков греческому. Еще отец Христофор.

— Вот досада! — говорит Лейла. — А мне так хотелось поговорить на греческом. — Она погрустнела. Потом спрашивает Филотею: — Ты знаешь, малышка, почему я тебя наняла?

Филотея вообще не знала, что ее наняли. Откуда ей знать-то? Ей просто сказали, что теперь нужно много времени проводить с Лейлой-ханым. Она головой помотала, а Лейла говорит:

— Потому что ты очень миленькая. Если ты будешь здесь, мне станет… легче. Я не против, чтобы ты иногда приводила подружку, но Рустэм-бей вряд ли ей заплатит. — Она рассмеялась и добавила: — Даже из доброго мужчины лишнего не вытянешь.

Пока Филотея была в служанках, ей ничего особо делать не приходилось. Они с Лейлой ходили в баню по женским дням и потом еле выползали, распаренные, намятые, сияющие, как лампы. Хорошо в бане! Нашей баньке было лет пятьсот, она походила на крохотную мечеть — белые стены, купол и все такое. Войдешь, обольешься водичкой из медного таза, а потом сидишь в парной, потеешь и ждешь своей очереди к банщицам, чтоб тебя оттерли и намяли. Говорят, в старину банщиками служили евнухи-эфиопы, чернокожие страшилища. Как сейчас помню, банщицы нальют в муслиновый мешок мыльного раствору с оливковым маслом и колотят им, пока пена не взобьется, а потом трут тебя мешком вверх-вниз. Ой, приятно! А потом тебя скребут жесткой рукавицей. Не поверишь, сколько отшелушивается грязной кожи! Славное местечко: бабоньки сидят голышом, пыхтят от жара, отдуваются, хохочут и сплетничают, зная, что ничей муж не посмеет войти и потребовать обеда. Я тебе еще скажу: старухи нарочно ходили в баню приглядеть красивых девушек в жены сыновьям. Не смейся! Правду говорю! Смотрели, чтоб груди и ляжки были округлые, чтоб сами пухленькие, чтоб бедра широкие — детишек рожать. Старухи сразу понимали, что за девушка перед ними, потому как человек лучше всего распознается голым в бане. Вот тебе еще по секрету: ежели девице нравился какой-то парень, она охаживала его матушку в бане. И я даже знаю, бывали случаи, когда все слаживалось за милую душу.

Ну вот, Лейла и Филотея ходили в баню, и хотя некоторые женщины с Лейлой не разговаривали, считая ее шлюхой, она не обращала на это внимания и не обижалась, ей и с девочкой было весело.

Что-то я забыла, о чем рассказываю… Ах да, как быть красивой. Вот как-то раз мы все вернулись из бани, сияющие и душистые от розовой воды, чувствуем себя на вершине мира. Сидим у Лейлы в комнате, и она, расчесывая Филотее спутанные волосы, вдруг спрашивает:

— Как по-вашему, я красивая?

Вопрос странный, но Филотея с ходу отвечает:

— Да.

— Вправду красивая?

— Вправду, вправду, вправду! — говорит Филотея, сидя у Лейлы на коленях.

Понимаешь, они любили друг друга, я точно знаю, а если кого-то любишь, то и некрасивый человек кажется красивым. Тут Лейла наклоняется и шепчет:

— Я открою вам один секрет.

Она прикладывает палец к губам и делает таинственное лицо.

— Какой, какой, какой? — егозит Филотея. — Какой секрет?

— Обещай, что никому не скажешь.

— Обещаю!

Лейла смотрит на меня:

— А ты обещаешь?

— Да, — говорю.

— Поклянитесь бородой Пророка и подолом Богородицы.

— Клянемся!

— Ну ладно. Вот мой секрет: я вовсе не красивая.

Лейла искоса смотрит на нас и ждет, что мы скажем. А мы просто сидим, разинув рты, потому что это неправда. Но все-таки готовы поверить, ведь это она так сказала, но не понимаем, как же так? Детям что ни скажи, они все всерьез воспримут.

— А вот моя главная тайна: секрет красоты в том, чтобы заставить людей поверить, будто ты красива. Если поверишь сама, это становится правдой. — Она видит, что мы не понимаем, и слегка улыбается. — Я расскажу вам, как быть красивой женщиной… Прежде всего, красавица — это работа. Например, мужчина может быть крестьянином, аптекарем или солдатом. Женщина — матерью, служанкой или еще кем. А можно быть красавицей. Даже если над красотой приходится трудиться, это лучше, чем просто работать, потому что рано или поздно всегда получаешь, чего хочешь. Это как деньги, только веселее, потому что работа — труд, а красота — игра… И красота — больше, чем деньги. Это оружие. А зачем оружие? Чтоб добывать, чего хочется. Когда красивая женщина улыбается мужчине, для него это подарок, награда, мужчину можно сделать на весь день счастливым. А если красавица нахмурилась, для мужчины это как нож в сердце. Можно заставить его целый день страдать. Вот какая это сила! Вот где удовольствие! Мужчина становится богом или червем от одного твоего взгляда. Это правда! И вот еще что…

Лейла что-то шепчет Филотее на ухо, они обе взглядывают на меня и хихикают. Я потом спрашивала Филотею, что Лейла ей говорила, но Филотея не захотела рассказывать. Я приставала с расспросами, пока мы все не покинули Анатолию, но подруга так и не сказала, и я до сих пор не знаю, в чем там было дело.

— Тебе лучше не знать, честно, — отвечала Филотея. — И потом, это ерунда, было б что важное, я бы, наверное, рассказала, хотя Лейла-ханым взяла с меня обещание не говорить, да и вообще пользы тебе не будет, так что я уж лучше помолчу.

Я ныла и ныла, но это так и осталось загадкой, над которой я по сей день ломаю голову.

Потом Лейла-ханым говорит:

— Теперь я расскажу о красоте кое-что плохое. Знаете, если ты красив, легко забываешь о других людях. Это как быть богатым или Султаном. С тобой всегда хотят познакомиться, и тебе никто особо не важен, начинаешь терять даже тех, кого любишь. И еще: красивому вечно приходится подозревать. Например, Рустэм-бей говорит, что любит меня, но откуда мне знать — может, он просто хочет мною воспользоваться? Порой думаешь, с чего это люди так добры к тебе, а иногда понимаешь, что они желают тебе зла из-за твоей красоты. Людям кажется, что они хотят узнать тебя, но на самом деле их пленяет маска. — Лейла пробегает пальцами по лицу. — Знаете что? Если с моего лица содрать кожу толщиной с бумажный лист, я стану самым уродливым чудовищем на свете, и все, кому казалось, будто они хотят меня узнать, закроют глаза руками и убегут прочь.

Нас с Филотеей слегка затошнило после этих слов. От ужаса глаза полезли на лоб, когда мы представили Лейлу с освежеванным лицом.

— Красивый никогда не знает, насколько искренна дружба его друзей. Приходится вечно проверять, но порой заходишь слишком далеко и тогда их теряешь. Это такое одиночество, которого нельзя избежать. Но если не хочешь, чтобы кто-то тебя узнал и понял, какая ты на самом деле, тогда красота — идеальная защита. Ты обретаешь уединение. Свободу… Я собираюсь рассказать о том, что вам и не нужно знать. Ведь вы подрастете, выйдете замуж и станете обычными людьми, верными женушками. Но когда состаритесь и вспомните обо мне, я хочу, чтобы вы хоть немного поняли, какой я была, хочу остаться в вашей памяти лучше, чем обо мне говорят… Знаете, когда мужчина завоевывает красивую женщину, он вначале гордится и доволен собой. Но потом приходит страх ее потерять, и мужчина начинает ревновать. Жалкое зрелище! Не знаешь, смеяться тебе или плакать, презирать его или радоваться. Он становится придирчив, а потом вдруг начинает подлизываться и баловать. Кстати, если он тебя мало балует, ты злишься. Если ты красива и… и… ну, если ты такая женщина, как я, можешь заполучить почти любого мужчину, и потому все время стараешься, чтобы новый был лучше предыдущего. Ты становишься переменчивой. Иногда мне кажется, я не успокоюсь, пока не пойму, что нашла человека лучше себя, мужчину, с которым я стану еще красивее лишь оттого, что он мой. Рустэм-бей… кто знает… может быть… — Лейла недолго молчит, потом улыбается: — Знаете, если позволишь себе стать некрасивой внутри, дурнеешь и снаружи. Красота уходит. Если не сохранишь красивой душу, это становится заметно, и люди к тебе уже не тянутся… Но все не так плохо! Кто хочет быть красивой? — Лейла поднимает палец, за ней Филотея. Помешкав, поднимаю и я. Лейла улыбается и качает головой: — Ах, красота! Она как опий, как наркотик, ее требуется все больше и больше, она как сердечный жар, что растет, растет и заполняет тебя всю, будто в тебе зажглось солнце. Я хочу одного — становиться еще красивее, и чтобы все вокруг меня хорошело. Я раба красоты. Правда.

Наверное, мы с Филотеей выглядели слегка ошалевшими. Я не говорила, что у Лейлы был немного чудной выговор, отчего она казалась чужеземной принцессой? Она поворачивается к зеркалу и притягивает к себе Филотею. Троим перед зеркалом не уместиться, поэтому я смотрю сбоку.

— Я не позволяю Рустэм-бею видеть меня по утрам и не выхожу из комнаты, пока не удостоверюсь, что красива, — говорит Лейла. — Мне нужно сотворить чудо, чтобы никто, кроме вас, не знал, что на самом деле я вовсе не красивая. Хотите увидеть волшебство?

Как ты понимаешь, мы хотим.

— Нужно молча сидеть перед зеркалом, сильно сосредоточиться и долго-долго смотреть на себя, пока не увидишь, что снова красива и еще больше хорошеешь. Сначала мы это сделаем с Филотеей, а потом, Дросулакиму, ты сядешь на ее место.

Меня никто так не называл, и лишь много позже я сообразила, что это мое ласковое имя по-гречески. Откуда Лейла это знала, не представляю. Любопытно, что она все время искала, с кем бы поговорить на греческом. Лейла заговаривала со многими женщинами в бане, но с таким же успехом могла обращаться к коровам.

Ну вот, они с Филотеей сели рядышком и глядятся в зеркало. Зрелище завораживало — они будто загипнотизировались. Филотея пыхтела от напряжения, на каждом вдохе у нее трепетали ноздри. Щеки порозовели, глаза потемнели и засверкали, губы покраснели. То же самое происходило с Лейлой. Обе, ничего не видя вокруг, как будто создавали себе лица, приказывали им стать красивее. У меня по спине пробежал холодок, захотелось удрать, но я боялась им помешать. Это было какое-то волшебство, как Лейла и говорила. Клянусь, проведай об этом Святейший Патриарх в Константинополе или даже отец Арсений, они бы такое запретили.

Лейла с Филотеей гляделись в зеркало добрых полчаса. Знаешь, мне кажется, что и тогда, и много раз потом, делая это вместе, они набирались друг от друга силы. Ну как это объяснить? Словно два красивых человека смотрятся в зеркало, сотворяют чудо и делаются красивы, как четыре человека, а не два. Такая вот ангельская арифметика. Одно знаю: с тех пор красота Филотеи стала безудержной, и начались сложности. Может, расскажу как-нибудь в другой раз.

Ну вот, в конце они разом вздохнули и потрясли головами, точно возвращаясь на этот свет. Не знаю как, пальцем не покажешь, но обе стали еще красивее. Я не сочиняю, это правда, сама видела, и не только тогда, но и много раз потом. Может, и тебе стоит попробовать, хотя ты и без того такая милашка, что ой гляди.

Пробовала ли я? Лейла-ханым позвала меня к зеркалу, но я застеснялась и замотала головой. Потом пошла к пруду с затонувшей церковью, где Мохаммед ловит пиявок, и встала на колени над водой. Дома у нас зеркала, слава богу, не имелось, мы были бедные, да я и не хотела, чтобы кто-нибудь меня видел. Герасима поблизости не было, иначе бы я не стала пробовать.

Ну, я разок взглянула на уродливое лунообразное лицо, смотревшее на меня из воды, и мигом поняла, что затея безнадежная.

39. Искушение Рустэм-бея

Рустэм-бей оказался в возмутительном положении. Из-за обещания, вырванного Карделен, и навязанных совершенно неразумных условий ему вскоре стало казаться, что его надули. Он потратил уйму времени, расстался с кучей денег, был щедр и терпелив, но до сих пор не насладился объятьями своей любовницы. Он словно приглядывал за крайне дорогостоящей сестрой. И только смутное ощущение, что все идет как надо, сдерживало еще большее раздражение. Не в характере Рустэма было навязываться кому-либо против воли (такое решение разрубило бы гордиев узел, но обеспечило бы ему навеки обиженную женщину), и он понимал, что остается либо ждать, либо отказаться от задуманного. Рустэм сознавал, что Лейла — не жена, чей удел смиренно сожительствовать, он проникся к ней нежностью, и потому, невзирая на частенько приходившую мысль отправить ее обратно в Стамбул, каждую ночь лежал без сна с разгоряченными чреслами и воображением, слушал дроздов и внушал себе стойкость. Во всяком случае, ее присутствие в доме определенно радовало, и Рустэм часто напоминал себе, что стал счастливее, чем прежде, хотя весьма сильно поиздержался. В отличие от Тамары, у Лейлы имелся бесконечный список дорогостоящих потребностей, о которых ему и слышать не доводилось. Она создала небольшой торговый бум, затронувший всех, от аптекаря Левона до Али-снегоноса и гончара Искандера. Тамара часто имела вид забитого испуганного кролика, а Лейла своим смехом, хорошим аппетитом и музицированием принесла в дом радость. Рустэм полюбил даже своенравную Памук, которая, к счастью, не проявила ни малейшего интереса к ручной куропатке.

Лейла внимательно наблюдала за Рустэм-беем, понимая, что не сможет держать его в ожидании слишком долго. Впрочем, поддразнивание доставляло ей своеобразное удовольствие, и она чувствовала себя вправе так поступать, хотя и не смогла бы объяснить почему. У нее было остро развито чутье на удачный момент, и она сама сгорала от нетерпения. Она ляжет с ним, но ей хотелось, чтобы это произошло естественно и от души. С нее довольно борьбы и отговорок в прошлом, о котором Рустэм-бей никогда не должен узнать.

Однажды ночью в середине лета, когда народ уже готовится перегонять скотину на горные пастбища, Лейле не спалось. Мешало обычно усыплявшее тиканье часов, да и песенные баталии соловьев, рвавшие воздух в клочья, не приносили успокоения. Вся в поту и сладострастном волнении, она очнулась от дремы; ей привиделось, как они с Рустэм-беем любят друг друга среди мусульманских могил в сосновом бору. Лейла выбралась из кровати и, подойдя к окну, распахнула ставни, хотя считалось, что летом ночной воздух несет малярию. Она оперлась о подоконник и взглянула на город, резко поделенный сверхъестественно серебристым светом и чернейшей тенью. Тускло светила желтая лампа в доме Леонида-учителя, допоздна скрипевшего пером. Дурным голосом заорала кошка, ей ответила пара брехливых собак. Лейле еще никогда не было так хорошо и покойно, до холодка в животе. Она подумала, что сталось с Карделен и девушками после ее отъезда, спросила себя, скучает ли по ним, и решила, что совсем не скучает. Они были из другой жизни. «Сейчас я здесь, мой дом в этом странном, затерянном местечке», — думала Лейла. Она заправила за уши волосы и, удивляясь себе, покачала головой. Десять раз обманщица, но, похоже, судьба ей улыбнулась.

Лейла тихо вышла из комнаты и, придерживаясь за стену, направилась к спальне своего господина. Она чуть замешкалась на пороге, вглядываясь в полумрак, и подошла к оттоманке с холмом спящего тела.

Рустэм-бей вовсе не спал по тем же причинам, что не давали уснуть его наложнице. Он слышал, как отворилась дверь, уловил запах мускуса и розовой воды, всегда опережавший Лейлу, но притворился спящим. Предчувствуя, что сейчас произойдет нечто восхитительное, Рустэм не шевелился, хотя сердце бешено колотилось.

Лейла опустилась на колени, ее волосы мягко скользнули по его щеке, и она нежно прижалась к ней лицом. Рустэм чувствовал над ухом ее легкое дыхание. Лейла замерла, и он вдруг ощутил на своем лице что-то очень горячее и мокрое. Ее слеза сбежала по его щеке и спряталась в уголке рта, оставив на губах удивительный, незнакомый соленый вкус. «Почему она плачет?» — подумал Рустэм, вроде бы догадываясь о причине. Лейла подняла голову и нежно погладила его по виску.

— Мой лев! — прошептала она. — Мой лев, мой красивый лев, мой сильный, прекрасный лев!

Казалось, она шепчет заклинание, превращая Рустэма в такого зверя. Потом она нагнулась и легко поцеловала его в висок. Губы ее были теплые и мягкие.

Лейла поднялась и пропала. Рустэм на мгновенье замер, потом хотел броситься за ней, но внутренний голос подсказал, что это было бы ошибкой. Он перевернулся на спину, вспоминая ее шепот с милым выговором: «Мой лев, мой лев, мой красивый лев, мой сильный и прекрасный лев!» Радость, возникшая в животе, растеклась вниз по ногам и вверх по груди до горла. Глазам стало щекотно от сдерживаемых слез. Почему-то вспомнилась Тамара, и благодарное удивление на секунду сменилось легкой и горькой печалью, но затем мысли вновь обратились к непостижимому трепетному созданию, которое он сначала практически купил, а теперь почти завоевал. Жизнь вновь предстала внутреннему взору распутьем, и Рустэм понимал, что сам выбрал себе судьбу, не оставив пути назад. «Господин и раб, — отчего-то подумалось ему. — Господин и раб».

За окном дрозды и соловьи рассекали ночь мечами песен, а Леонид-учитель сидел в захламленной комнате и при свете вонючего фитиля писал нескончаемые страстные опусы о Свободе, Великой Идее и Великой Греции, внося свою лепту в поддержку предстоящей войны, жестокость и опустошительность коей он, подобно многим, не сумел предвидеть.

Где-то на улицах выла женщина, и те, кто не спал, вздрагивали. Одно время все полагали, что воет призрак, но, как выяснилось впоследствии, то была женщина, потерявшая всех сыновей в войнах, что год за годом вела осажденная империя. Сгинуло так много угнанных в солдатчину сыновей, что город позволял обезумевшей матери оплакивать их всех по ночам. В те дни не хватало мужчин для сбора урожая и постройки домов, некому было свататься, играть музыку на свадьбах и зачинать детей для жертвоприношения будущим войнам.

Утром Лейла закружилась в делах с энергией, какую никто из знакомых в ней и не подозревал. А дел было много. Чтобы не забыть, она держала под рукой коричневый пузырек с куриной кровью, собираясь в нужный момент предъявить доказательство вновь утраченной невинности, дабы Рустэм-бей успокоился. Лейла попросила агу не появляться на кухне, в женской половине и во дворике, сказав, что готовит к вечеру особое угощение. «Нигде так не обращаются с хозяином в собственном доме», — подумал Рустэм, поражаясь, каким покорным стал под ее опекой, однако счастливое и таинственное лицо Лейлы говорило, что потакать ей к его же пользе. Он оседлал лошадь и поехал осматривать западные поля. Филотею Лейла отправила со срочным поручением ко всем городским ребятишкам, обещав им награду. В результате Каратавук с Мехметчиком, Ибрагим, Герасим и Дросула, вконец изгваздавшись, исцарапавшись и ужарев, провели весь день на каменистом склоне холма, где, опасаясь встречи с Псом, рыскали в кустарнике и чем-то наполняли мешочки. Несколько слуг получили задание всеми правдами и неправдами скупить запас свечей у городских торговцев и чеснока у арендаторов, а остальные совершили набег на собственные огороды Рустэм-бея.

Сама Лейла захватила кухню, что поначалу вызвало недовольство повара. Этот симпатичный дородный парень был уроженцем вилайета Болу в районе озера Абант: изумительные повара появляются там как грибы после дождя, но их тотчас сманивают богачи. Повар Рустэм-бея оттрубил десять лет в ученичестве, заработал ленту и серебряные часы, и другой такой кулинар вряд ли бы сыскался на всем юго-западе. Лейла давно покорила повара своим безудержным восторгом от его готовки, и он, подобно многим, не устоял перед ее живостью и обаянием, а потому она с удивительной легкостью склонила его к своему замыслу устроить восхитительный праздник вкуса, которому поклонялись они с Рустэм-беем. Предполагалась оргия чеснока. Лейла обжарила два баклажана и, когда они стали достаточно мягкими, размяла их в лимонном соке с чесноком и оливковым маслом. Потом с теми же ингредиентами растолкла разваренный картофель, по капельке добавляя оливковое масло. Сделала салат из простокваши и огурцов с чесноком и мятой. Приготовила хумус с нутом, чтобы пробудить сладострастие, и с той же целью смешала восхитительно экзотический напиток: верблюжье молоко с медом, корицей, мускатным орехом и кардамоном. Состряпала пасту из желтой чечевицы, чтобы в дом вошли радость и смех. В каждом кубике барашка повар сделал небольшой надрез и спрятал туда зубок чеснока. Чуть обжарил их в пламени, а потом целый день томил на медленном огне в подливе из петрушки, помидоров, лука и перца. Остальные приправы она добавит в последнюю минуту, чтобы ярко чувствовался вкус. Еще повар приготовил тефтели по-смирнски и аданский шашлык. В честь Лейлы он сотворил цыпленка по-черкесски, густо сдобренного эстрагоном, гвоздикой, паприкой, грецким орехом, чесноком и ореховым маслом. Повар водрузил цыпленка на большой поднос, чтобы лежал, белый и округлый, как прекрасное лицо черкесской девы, за какую выдавала себя Лейла.

Они трудились все утро, наполняя улицу ароматами, которые притягивали нищих и заставляли прохожих исходить слюной. Потом Лейла отправилась париться в баню, дабы на коже не осталось ни крупинки грязи. Раскинувшись в одуряюще влажной духоте, она жевала мастику, чтобы дыхание стало сладким, и прикидывала, какие поэтически красивые слова произнесет, когда окажется в объятьях господина. От волнения сводило живот, и Лейла, закрыв глаза, приказывала себе успокоиться. Предстоящее не было для нее terra incognita, но хотелось, чтобы на этот раз все прошло идеально, насколько позволят Господь и провидение. После бани сомнения стихли, тревоги улеглись. Лейла столь ясно и сильно предчувствовала успех предстоящей ночи, что больше ни капли не волновалась. Но все же купила образок с женским ликом и, надеясь, что ни с кем не столкнется, заскочила в церковь Николая Угодника, чтобы подвесить к иконе Панагии Сладколобзающей. Однако в церкви была Поликсена. Она ставила свечку в чашу с песком и, увидев Лейлу, не знала что и подумать. Растерялся и город, когда поползли слухи.

Лейла поиграла на лютне, но сосредоточиться не могла, и музицирование быстро надоело. Тогда она принялась расчесывать длинную белую шерсть Памук, которая, как обычно, впав в экстаз от прикосновения щетки к пузу, начала брыкаться и кусаться.

— Тихо, тихо! — урезонивала ее Лейла. — Мне сегодня царапины и укусы не нужны. Мы с тобой должны быть красавицами.

Потом она села к зеркалу и гипнотизировала себя до головокружения. Наконец, сморгнув, сказала своему отражению:

— Вот всегда и будем такими красивыми.

Они с двойником доверительно улыбнулись друг другу. Лейла поднесла пальцы к губам и потом коснулась пальцев отражения.

— Пожелай мне удачи, — сказали две Лейлы и на случай дурного глаза добавили: — Назар деймесин.

Лейла проследила, как сервируется низкий стол и раскладываются подушки во дворе, и, проверив результаты ребячьей охоты на склоне холма, дала распоряжение потрясенному слуге, как поступить со свечами. Все получилось как нельзя лучше, и чем ближе подступал решающий час, тем увереннее она себя чувствовала, заранее торжествуя победу.

Лейла вернулась к зеркалу и тщательно подвела глаза. Чуть подрумянила щеки, провела щеточкой по ресницам и бровям, капнула мускуса на запястья и шею, розовой водой сбрызнула разложенную на кровати одежду. Потом разделась и, сидя на краю постели, ножничками аккуратно подстригла клин темных волос на лобке — не коротко, а в меру. Важно, чтобы все было естественным. Она провела рукой внизу живота, удостоверяясь, что ничего не колется и приятно на ощупь. Не колется. Приятно. Мазнула мускусом между бедер, где выше колен начинается нежная плоть. Стоя перед зеркалом, натерлась белым, сладко пахнущим лосьоном. Втирая его в грудь, она наслаждалась ощущением скользкой прохлады, рябью сбегавшей к животу.

Поняв, что нужно убить еще часа два, Лейла прилегла вздремнуть. Она заставляла себя немного поспать, чтобы потом хватило сил на долгую ночь. Памук, громко мурлыча, устроилась у нее на груди. Лейла с трудом мирилась со скверной кошкиной привычкой пускать от удовольствия слюни. Чего хорошего, когда спишь себе ночью, и вдруг в ухо капает слюна.

Солнце свалилось за холм, и Рустэм-бей, не зная, что ему уготовано, но с добрым предчувствием, в назначенное время возвратился в особняк. Лейла встретила его у входа, и, увидев ее, он застыл на месте. От нее восхитительно пахло; и никогда еще она не выглядела столь красивой и свободной. Оделась Лейла очень легко: алые шальвары и такого же цвета просторная, чуть мешковатая блуза, в поясе перехваченная сиреневым шарфом, черного бархата жилет с плотной вышивкой золотой нитью и бархатные туфли с тем же рисунком. Сияли идеально расчесанные черные волосы, огромные глаза, мерцавшие в полумраке, казались бездонными и бесконечно темными. Лоб пересекал обруч из золотых монет, купленный Рустэмом в Смирне, с мочек свисали серьги, тоже из золотых монет, чем ниже, тем меньше.

— Сегодня красивая луна, ханым, — сказал Рустэм-бей. — Все видно, как днем.

— И как прошлой ночью, — ответила Лейла.

— Ты тоже очень красива, — замешкавшись, неуклюже польстил ага.

Лейла взяла его руку и, положив себе на сердце, поцеловала, а потом прикоснулась ею ко лбу.

— Красота моя, если есть у меня красота… вся для тебя, — сказала она и потянула его за рукав. — Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Рустэм подчинился. У двери во внутренний дворик Лейла попросила:

— Закрой глаза.

Они сделали еще несколько шагов, и она сказала:

— Теперь открывай.

Рустэм-бей узрел нечто столь изумительное, столь невиданное, что лишился дара речи. Он схватился за голову и рассмеялся от восторга. Наконец он спросил:

— Я в раю? Как тебе это удалось?

Двор мерцал живым морем золотистых огоньков. Каждый двигался сам по себе. Одни огоньки на мгновенье замирали, другие плыли, медленно петляя меж лимонных деревьев и кадок с геранью, душицей, мятой и розами. Казалось, кто-то похитил с небес звезды и запустил в квадратик подлунного мира. Лейла радостно смеялась, видя изумление Рустэм-бея.

— Это для тебя! — воскликнула она. — Я сделала это для тебя!

Рустэм-бей нагнулся рассмотреть огоньки и вскрикнул: горели свечи, и каждая была приторочена к спинке живого существа.

— Невероятно! Где ты раздобыла столько черепах?

— Это ребятишки. Я послала их за черепахами.

— Невероятно! — повторил Рустэм-бей. — В жизни не видел ничего красивее. Это для меня?

— Да, мой лев.

— «Мой лев». Раньше ты меня так не называла.

— Называла, — тихо проговорила Лейла. — Но так, что ты не слышал.

— Может, и слышал.

Они смотрели друг другу в глаза, чувствуя, что их обоих уносит в неведомые дали.

— Поешь, — сказала наконец Лейла. — Я приготовила пир.

Перед кухней Рустэм-бей увидел низкий столик, украшенный крохотными светильниками и уставленный тарелочками с закусками.

Лейла положила руку ему на плечо:

— Садись.

Опустившись рядом на колени, она отламывала кусочки хлеба, обмакивала их поочередно в хумус, простоквашу, чечевичную пасту, баклажанное пюре и отправляла в рот Рустэму, словно ребенку или больному, приговаривая:

— Ешь, мой лев, ешь.

Рустэм-бей прикрыл глаза, отдаваясь вкусу.

— Как много чеснока, — то и дело повторял он. — Я никогда не ел столько чеснока.

Дрозды и соловьи начали свои арии, вдали безутешная мать оплакивала убиенных сыновей. Пронзительно вскрикнула сова, следом ухнула другая. Чуть щербатая луна походила на лебедя, плывущего по темному озеру. Бесчисленные огоньки неспешно бродили по дворику, все казалось нереальным.

Лейла скармливала своему господину кусочки барашка, припевая:

— Ешь, мой лев, ешь.

Чесночный дух наполнял голову и пьянил Рустэма. В промежутках между угощениями Лейла подавала бокалы воды с лимонным соком, чтобы ага прополоскал рот. Затем подносила стаканы с верблюжьим молоком, сдобренным медом и специями, и следила, чтобы все выпивалось до дна.

— Какой странный, удивительный вкус! — сказал Рустэм-бей.

Памук сидела поблизости, терпеливо дожидаясь, когда ей сбросят объедки.

Слуга принес небольшое глиняное блюдо и поднял крышку. Пар рассеялся, и Рустэм-бей воскликнул:

— Целая головка чеснока!

— Запеченная с шелухой в оливковом масле. — Лейла отломила зубок и выдавила сладкую мякоть из хрустящей золотистой кожицы на ломтик хлеба. — Ешь.

Отведав, Рустэм-бей покачал головой:

— Поразительно! У меня в жизни не было такого пира, даже на свадьбе!

— Ешь, — говорила Лейла. — Сластей не будет, вкус не перебьется. У нас только это. Ешь.

Когда Рустэм-бей, перепробовав все блюда, насытился, Лейла скрылась в кухне. Поставив маленький медный джезвэ на угли, она дождалась волшебного момента, когда поднявшаяся кофейная пенка вот-вот побежит через край, и сняла кофе с жаровни. Дала гуще осесть, снова поставила турку на угли и снова дождалась, когда поднимется пенка, и лишь после этого, осторожно налив кофе в чашечку, подала напиток Рустэм-бею. Слуга принес кальян и щипцы с угольком. Потягивая кофе, Рустэм вдыхал прохладный пьянящий дым с незнакомым насыщенным вкусом и будто плыл по волнам. Слуга поставил медный горшок с горячими угольками. Лейла достала из полотняного мешочка горсть чесночной шелухи и высыпала в горшок.

— Понюхай, — предложила она.

Рустэм-бей наклонился и уловил сильное, но тонкое и нежное благоухание. Он посмотрел на звезды и луну, на блуждающие огоньки свечей, потом взглянул на Лейлу, не спускавшую с него глаз.

— Все дни, что мне еще отпущены, — сказал Рустэм-бей, — я буду помнить эту ночь, пир, чудесные огоньки и твою несравненную красоту, ханым. Что может быть лучше? Остается только умереть.

— Я спою тебе. — Лейла хлопнула в ладоши, и слуга вынес лютню. Усевшись по-турецки на подушках, девушка подстроила инструмент и стала перебирать струны длинным медиатором, вырезанным из вишни. Из быстрых переборов, пауз и пассажей собралась чуть грустная мелодия, и Лейла запела, не сводя с Рустэма взгляда, словно гипнотизируя:

Мой лев, была ночь, и я поцеловала тебя.

Кто это видел?

Видели ночные звезды, и видела луна.

Луна поведала морю,

Море — веслу.

Весло — моряку.

Ты поцеловал меня,

И на твоих губах осталась моя помада.

Кто это видел?

Увидел орел и полетел

Искать столь красный цвет.

Он отыскал его

На губах принцессы.

Зажжем фонарь

И пойдем на берег.

Там волны высоки

И унесут нас в море.

Что из того?

Мы обернемся лодками,

И руки наши станут веслами.

— Спой что-нибудь печальное, — попросил Рустэм-бей. — Так много счастья в одну ночь, еще кто-нибудь сглазит.

Лейла провела по струнам, настроилась и запела низким от скорби голосом:

Когда подступит смерть,

Хочу лишь

Умереть я там,

Где родилась.

Жизнь тягостна,

Но нескончаема.

Лейла вдруг оборвала песню. Рустэм-бей взглянул на нее, она в ответ улыбнулась, но он спросил:

— Ты плачешь? У тебя на глазах слезы.

— Не могу сдержаться, это грустная песня. — Лейла отерла глаза рукавом. — Мне никогда не увидеть родины.

Потом она снова запела:

Где посадить тебя, красная роза?

На берегу?

Там сорвут моряки.

В горах?

Там холод убьет.

Я посажу тебя у мечети,

Я посажу тебя у церкви

Подле красивой святой гробницы,

Меж двух яблонь

И двух померанцев.

Пусть осыплют тебя

Их цветы и плоды,

Моя красная роза,

И сама я усну

Подле тебя.

Нежный голос Лейлы, полный страсти и печали, разносился над городом, отдаваясь эхом в развалинах ликийских гробниц, где на плитах лежал и слушал Пес.

— Смотри-ка, соловьи замолкли, — сказал Рустэм-бей.

Они помолчали. В городе женщины строгого нрава и суровые мужчины, все добрые мусульмане и христиане, сидя в комнатках, неодобрительно цокали языками:

— Прям не знаю, что случилось с нашим Рустэм-беем! Сначала привозит себе шлюху, а теперь она еще играет на лютне, как мужчина, и распевает. Позор! Так нельзя! Это неприлично! А мы должны сидеть и слушать? Куда катится мир?!

Лейла и Рустэм-бей, забыв обо всем, смотрели друг другу в глаза. Мир стал очень маленьким. Лейла медленно подалась вперед и нежно поцеловала Рустэма в губы. Уголки ее рта поползли вверх в легкой улыбке, она отодвинула лютню и запела тихо, ласково и сладострастно:

Мои уста — сахар,

Ланиты — яблоко,

Перси — рай,

А тело — лилия.

О, мой лев!

Я жду,

Чтобы ты

Отведал сахара,

Откусил яблока,

Распахнул рай

И завладел лилией.

В наступившей тишине ухнула сова. Рустэма накрыла волна, сродни опьянению. Лейла осторожно положила лютню на подушку, поднялась и отбросила назад волосы.

— Пойдем, — сказала она, протягивая руку. — Пора. Ночь тепла и добра. Орел должен наконец-то прилететь в гнездо.

40. Вуаль для Филотеи

Многие считали, что Али прозвали «снегоносом», потому что он таскает с гор лед, но на самом деле эта кличка досталась ему оттого, что в ночь его рождения впервые за семьдесят пять лет выпал снег.

Весь день над прибрежной равниной, охваченной холодом, стояла неестественная тишина. Люди притоптывали и ворчали. Избалованные неизменно мягким климатом, они сделались изнеженнее других обитателей анатолийских просторов. Лишь охотники и пастухи сталкивались на горных склонах с таким пронизывающим холодом. Поздно вечером воздух зашевелился — с северо-востока подул борей. Старики, ожидавшие конца света, зловеще забормотали, что сейчас полагается дуть южным ветрам и этот неурочный режущий ветер ничего хорошего не сулит. Холодало, небо затянули тяжелые неуклюжие тучи, и сумерки внезапно почернели.

Едва стихли крики роженицы, матери Али, как изумленные люди, высыпавшие из домов, узрели белые хлопья, что опускались на город. Собаки визгливо лаяли, скакали на задних лапах и, тряся башками, пытались цапнуть снежинки, а озябшие горожане толпились на холодных темных улицах и дивились бесшумному небывалому кружению. «Чок гюзель! Чок гюзель!»[47] восклицали они, никогда не видевшие снега и восхищенные его первозданной новизной, а дети ловили снег на язык или сгребали ладошками и запихивали в рот.

Снегу нападало всего с пол-ладони глубиной, и к утру он растаял, оставив после себя лишь новорожденное дитя и общую память с привкусом историй об утраченном рае и земле обетованной. Али повезло — он как физическое воплощение этой памяти всю жизнь сознавал себя особенным, не зря отмеченным провидением, хотя на своем веку не совершил ничего выдающегося, за исключением одного благородного поступка во время исхода. Он всем объяснял, что не только ослица у него истинно мусульманская — абсолютно коричневая и без креста на загривке, но и сам он тратит жизнь на доставку с гор льда, потому что он — Али-снегонос, а вовсе не потому он Али-снегонос, что таскает лед с гор.

Однако он сыграл свою маленькую роль в небольшой драме жизни Филотеи, которой к тому времени исполнилось четырнадцать и которая, как и все другие, знать не знала о большом мире, что балансировал на краю первой в своей истории массовой бойни, поставленной на поток. Девушка расцвела в столь очаровательную и неотразимую красавицу, что ни один мужчина в городе не мог оставаться равнодушным.

Слепленная природой и заботливым, любовным попечением Лейлы-ханым, Филотея хорошела день ото дня, пока не стала ослепительной, как Селена. Даже щедрую душой Лейлу присутствие рядом прелестной девушки начало тревожить. Замечая, что печальный взгляд Рустэм-бея все чаще останавливается на ее компаньонке, и в нем на миг вспыхивают радость и восторг, она старалась подавить скребущую горло ревность самки.

Конечно, легче всего сказать, что Филотея была в высшей степени красива, как многие и считали, но это — чрезмерное упрощение. Бывают женщины страшненькие, но в их присутствии у мужчин пересыхает во рту от желания. Есть не дурнушки и не красавицы, но от них исходит свет, и оттого их любят. Порой женщина объективно красива, но ни один мужчина ее не хочет, ибо света в ней нет. Лицо Филотеи источало свет большой души, и потому Филотея была пленительна. Тут все дело в уме и добродушии, а потому было бы неуместно раскладывать по полочкам ее прелести и рассуждать о форме губ, изгибе бровей и линии носа. Филотея была хорошенькой девушкой, которую юность, добрый нрав и манеры превратили в красавицу.

Все свое детство Ибрагим, убежденный, что ему предназначено быть ее мужем, следовал за ней, как верная собака, но теперь она стала населять мечты и других мужчин. Когда проходила Филотея, они прерывали беседу и провожали ее взглядом. Мужчины знали, когда она отправляется к Лейле-ханым, и подгадывали, чтобы в это время оказаться у окна, в дверях или на площади. Даже Пес стал чаще покидать свой отшельнический приют в гробницах и пугать Филотею жуткой улыбкой, когда подходил бочком, украдкой ловя ее взгляд. Что до Али-снегоноса, то он стал плевать на работу, лишь бы следовать за Филотеей.

Али тащился сзади, жалко прикидываясь, будто занят, — метался от двери к двери, а потом взлетал по проулку, чтобы, сделав крюк, выйти ей навстречу, сгорая от желания и стыда. Филотея, не обращая на него никакого внимания, продолжала путь, словно Али вообще не существовало, но Ибрагим, как и многие другие, все замечал.

И потому однажды в бане жена Али Сафие плюхнулась на лавку подле Айсе, супруги ходжи Абдулхамида, и, многозначительно вздохнув, поздоровалась:

— Мир тебе, Айсе-эфендим.

— И тебе, — ответила Айсе, хотя в душе искренне желала обратного. Баня — священное место, считала она, где человек проникает в суть небытия; Айсе не терпела досужих разговоров в этом адском раю пара, мыльной пены и пота. И меньше всего ей хотелось говорить с Сафие, жившей с мужем, четырьмя детьми и ослицей в дупле здоровенного дерева и вдобавок обладавшей весьма непрезентабельной наружностью. Айсе нравилось разглядывать молоденьких толстушек с сияющими ляжками и бедрами, округлыми грудями и сверкающими карими глазами. Особенно ей нравилось смотреть на Лейлу-ханым, хоть та и была черкесской шлюхой. От хорошего житья Лейла становилась с каждым днем пухлее, а ее кожа глаже. Однако Айсе вовсе не нравились стареющие женщины с отвислыми грудями; здесь она, конечно, лицемерила и, как все ханжи, в последнюю очередь признала бы, что сама такая. Две не первой молодости женщины, одинаково обвислые, сидели рядышком в ошеломляющем пару, и Сафие изложила свою проблему.

Айсе удивленно выслушала и, тщетно отирая с лица пот, недоверчиво спросила:

— Ты серьезно? Хочешь, чтобы мой муж что-нибудь с этим сделал?

— Ну пожалуйста, Айсе-эфендим, попроси его переговорить с отцом Филотеи.

— Филотея не виновата, если твой муж одурел, — сказала Айсе. — И с какой стати Абдулхамид станет вмешиваться?

— Ну как ты не понимаешь, твой супруг уважаемый человек, и отец Филотеи его послушает. Ты не представляешь, что это такое! За две недели муж не принес ни куска льда. У нас ни гроша не осталось! А он все мотается за Филотеей. Я знаю, сама следила. Он околдованный.

— Ты следила за ним?

— А что еще остается несчастной женщине?

— Почему ты не поговоришь с матерью Филотеи? Ты же знаешь Поликсену?

— Мы не знакомы. Никогда не разговаривали. Она христианка, и они богаче нас.

— Никогда не разговаривали? Всю жизнь живете в одном городе и не разговаривали?

— Нужды не было, — горестно вздохнула Сафие. — Не знаю, как с ней и заговорить.

Айсе раздраженно закатила глаза:

— Ты что думаешь, если она христианка, так нос тебе откусит?

— Ну, они не такие, как мы.

— Не так уж они и отличаются. А мать — всегда мать. Хочешь, я с ней поговорю?

— Нет, пусть ходжа Абдулхамид поговорит с отцом. Ходжа мудрый, он знает, что сказать.

Айсе возмущенно ощетинилась:

— То есть я, по-твоему, не мудрая.

— Нет-нет, Айсе-эфендим! Я хочу, чтобы кто-то поговорил с отцом, он солиднее. Ты же не можешь с ним говорить, правда? Это неприлично.

Айсе сочла замечание разумным и после вечерней молитвы изложила проблему ходже Абдулхамиду. Она передала просьбу Сафие с долей презрительного сарказма, добавив:

— Вот еще выдумала! Просто курам на смех, хотя мое дело, конечно, маленькое, и меня не слушают.

Почтенный и благоразумный Абдулхамид и сам испытывал некоторый интимный дискомфорт при встречах с Филотеей, а потому проникся сутью вопроса гораздо глубже, нежели хотел показать жене. Ничто так не сеет раздор в мире, как девичья красота, чему свидетельством многие трагические истории.

И вот сложилась невероятная ситуация: Абдулхамиду пришлось встретиться в кофейне с Харитосом, отцом Филотеи, и завести негромкую беседу за рассеянной игрой в нарды. Эта игра — отражение жизни, она тоже состоит из расчета и везения, а удача, добрая или злая, приходит главным образом во второй половине партии. Харитос затягивался взятым на двоих кальяном, пил кофе и хмуро слушал, покручивая кончики усов.

Абдулхамид изложил суть затруднения, сочувственно выслушал горячее выступление Харитоса в защиту абсолютной невинности своей дочери и в заключение сказал:

— Я советую поступить, как Султан, когда столицей еще была Бурса.

— Это как? — спросил Харитос, и ходжа поведал ему чуть подправленную историю:

— Случился наплыв черкесских беженцев. Очередные гонения русских, несомненно. Черкешенки были так красивы, что местные мужчины из-за них передрались, и тогда Султан, стремясь восстановить мир, призвал главного черкеса и велел ему, чтобы их женщины надели покрывала. Приказ выполнили, и драки прекратились.

— Ты хочешь, чтобы я приказал дочери закутаться? У нас это не принято. Как же я могу? Даже ваши женщины не носят покрывала. Все подумают, что ее кто-то подучил стать неверной.

— С этим словом нужно быть осторожным — брать его издалека щипцами, — укорил Абдулхамид. — Для тебя я неверный, а для меня — ты. Стало быть, неверные мы оба, либо никто из нас. Ангел повелел Пророку, да пребудет он в мире, записать, что у каждого народа свой вестник и каждому назначен свой срок, и всем им Аллах установил свой божественный закон и предназначил путь. Нам предписано соперничать в добрых делах, и когда мы вернемся к Аллаху, он известит нас, в чем мы различны. Ваш пророк, сын Марии Иисус, да пребудет он в мире, повелел своим апостолам проповедовать среди язычников. Так что больше не станем говорить о неверных. К тому же ты забыл, что Филотея давно обручена с Ибрагимом и после свадьбы, очевидно, станет мусульманкой. Значит, неверной?

— Она будет христианской мусульманкой, — возразил Харитос. Он, как и многие, быстро уставал от проповедей и брякнул, не думая.

Абдулхамид помолчал, улыбаясь про себя, поскольку эта теоретическая невозможность каждодневно наблюдалась в реальной жизни, и сказал:

— Речь не о том, чтобы она вся укуталась в покрывало. Пусть спрячет лицо. Она может носить платок так, чтобы лицо оставалось в тени, и надевать его, лишь когда выходит на улицу. Пусть держится скромнее, и всем станет спокойнее.

Услышав новость о такой насильственной благопристойности, Филотея ужаснулась и сначала побежала к Дросуле с криком «Дросулаки! Дросулаки!». Узкими крутыми улицами девочки бросились в особняк Рустэм-бея, прокладывая себе дорогу в толчее разносчиков, ослов, собак и верблюдов. Кое-как сбросив башмаки у входа, они вбежали на женскую половину, и Филотея, обливаясь сердитыми слезами, повалилась на оттоманку, а Дросула, неловко переминаясь, бросала на нее сочувственные взгляды и дергала листья базилика в горшке, что стоял на подоконнике и отпугивал комаров. В комнате было темно — ставни прикрыты, по стенам тяжелые красные ковры. В медной кофеварке на жаровне поднималась пенка, а Лейла, облаченная в шальвары цвета ляпис-лазури, возлежала на кровати. Она кусочками забрасывала в рот сласти, временами затягивалась плотно свернутой сигареткой в невероятно длинном серебряном мундштуке и ласкала хрипло мурлыкавшую Памук, которая, роняя слюни, запускала когти в покрывало. Лейла взяла лютню и вяло провела по струнам длинным ногтем. Дав отзвенеть задумчивому аккорду, она отложила инструмент и подсела к своей плачущей служанке. Обняла и нежно поцеловала:

— Ну давай, рассказывай, куропаточка моя.

Пухлые ласковые руки, запах зверобоя и ладана, корицы и розовой воды утешали Филотею. Немного успокоившись, она поделилась ужасной новостью, но Лейла восторженно хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Лучше и быть не может! Чудесно! Я так рада за тебя!

— Рады? — переспросила Филотея. — Вы меня не слушали? Вам нездоровится? Мне велят закрыть лицо.

— Но только на людях! И ты подумай, что это означает! Лишь одно — ты очень красива! Чего еще можно желать? Все будут знать, что ты слишком красива. Господи, мне бы такую удачу! — Она заговорщически взглянула на Дросулу, словно говоря: «Разве не этого мы хотели?» Потом взяла лицо Филотеи в ладони и с чистой бескорыстной радостью губами сняла слезинки.

Филотея, не совсем лишенная тщеславия, вдруг стала склоняться к мнению госпожи, а Лейла, сбросив с платяного сундука парчовое покрывало, энергично нырнула под крышку. Она вытаскивала ворохи чего-то шелкового, атласного, газового, хлопкового и бросала их на диван. Затем, поставив Филотею перед зеркалом, Лейла встала сзади и стала примерять девочке вуали. Хихикая и вскрикивая, они пробовали одну, потом другую, затем снова первую, пока не остановились на той, что выгоднее всего оттенит красоту Филотеи.

Дросула наблюдала за происходящим с грустью и смирением. Ей тоже исполнилось четырнадцать, и она уже превратилась в одно из тех странных созданий, уродливых, как мифическая жена Антифата[48], о которой поэт сказал, что она — «женщина-монстр, чей страшный вид повергает мужчин в ужас». Круглолицая, неохватная и волосатая, она была милой и доброй девочкой, которую судьба лишила повода к тщеславию. Женские забавы и легкомысленные наслаждения, которым так естественно предавались Лейла и Филотея, были для нее миром, куда природа ее не допустила, и Дросула наблюдала с великодушной и грустной радостью.

— Попробуй эту. Нет, та больше тебе идет, хотя эта тоже миленькая, — говорила Дросула, но ей ни на секунду не пришла мысль примерить вуаль самой. Она не могла постичь ситуацию, когда приходится скрывать красоту, и Лейла с Филотеей были для нее волшебными созданиями, чью прелесть ей дозволено созерцать сквозь разделявшую их невидимую, но ощутимую завесу. Ее томила острая тоска, сродни ностальгии по тому, чего никогда не было.

Вечером Филатея гордо вернулась домой под маленькой, превосходно сотканной и оттого почти прозрачной вуалькой, украшенной золотыми звездочками и крохотными полумесяцами. Ибрагим увидел ее на площади, и сердце в его груди скакнуло еще неистовее. Он обернулся к Герасиму и сказал:

— Пора мне сказать матери, чтобы поговорила с отцом.

Он имел в виду женитьбу, которую все считали делом решенным. Филотее было четырнадцать, она уже два года пересидела в девках, и ее родители умышленно не выставляли на крыше дома пустую бутылку — знак, что здесь можно найти достигшую брачного возраста девицу, — так что, похоже, дальше ждать не имело смысла. Герасим, который столько же времени не спускал преданных глаз с Дросулы, что и Ибрагим с Филотеи, тоже решил поговорить с матерью. Он прикидывал, с какими препятствиями столкнется, и заранее к ним готовился. Мало того, что возлюбленная некрасива, у нее еще и отец беспробудный пьяница, а потому рассчитывать можно лишь на небольшое приданое в ответ на коз и домашнюю утварь от его родных.

Вся затея привела к тому, что Филотея стала несколько больше кокетничать. Лейла обеспечила ее всем необходимым для сокрытия черт до дразнящего «чуть-чуть» и научила принимать вид лукавой скромницы, отчего Филотея становилась только желаннее. Али-снегонос, хоть и ошалевший от любви, вскоре вернулся к работе — заставили нужда и пилежка жены, — а Ибрагим познал восхитительное наслаждение, когда вуаль поднималась исключительно для него, едва они с Филотеей улучали возможность оказаться наедине в невероятном лабиринте городских улочек.

В Эскибахче неизбежно произошло то же самое, что и в Бурсе во времена черкесских беженцев и вмешательства Султана. Новшество подхватили, и почти все женщины, включая уродин и просто неинтересных, но отнюдь не страдавших отсутствием сообразительности и тщеславия, стали на людях носить вуаль, намекая, что они тоже слишком красивы, чтобы на них запросто пялились. В Телмессосе народ отпускал шуточки о самонадеянности и глупости женщин в Эскибахче, но, разумеется, ненадолго мода прижилась и там.

Как-то вечером ходжа Абдулхамид вдруг вспомнил о своей безуспешной миссии в деле Филотеи, и у него сочинилась песенка о рухнувших планах. В сумерки, пока ходжа собирал в мешок черепах, осаждавших его огород, слова сами возникли у него в голове, и он пропел:

Я собрался на рыбалку,

Нужна мышка для наживки.

Я послал за ней кота,

Он вернулся с мотыльком.

Эту песенку и сейчас еще поют на прибрежной равнине.

41. Неудобный вопрос

— Ты такая лентяйка! — сказал Рустэм-бей, склоняясь над особой, возлежавшей на оттоманке в женской половине. — Целыми днями валяешься и встаешь только для того, чтобы тебя покормили.

Особа прищурилась так, будто Рустэм окончательно спятил, а он пальцем погладил ее по щечке.

— И вот еще: после тебя повсюду остаются шерсть и песок. Песку ужас сколько. Откуда он берется? Ты что, не моешься? Тебе не стыдно?

— На песок ей наплевать, — сказала Лейла, не менее томно раскинувшаяся на кровати. — Все равно кто-нибудь подметет. — Она закинула в рот кусочек розового лукума. — Меня смех разбирает, как вспомню, что ты ужасно не хотел ее брать, увозя меня из Стамбула. Не забуду твое лицо, когда ты говорил: «Насчет кошки уговору не было». — Лейла захихикала, сморщив носик, что Рустэм находил очаровательным.

— Теперь мы с Памук крепко подружились, — сказал он. — Она не слопала мою куропатку, и с ней очень приятно беседовать.

— Ты ее любишь больше меня. — Лейла надула губки и перевернулась на живот. Болтая ногами, она кокетливо улыбнулась и облизала сладкие пальцы.

— Вы не сильно отличаетесь, — заметил Рустэм. — Обе жуткие бездельницы и обе полнеете.

— Памук не совсем бездельница! По ночам она ходит драться и мяукать с подругами. Я гораздо ленивее.

— И, похоже, этим гордишься.

— Я долго трудилась, чтобы стать такой ленивой. Ночью я не могу драться и мяукать — хозяин хочет, чтобы я лежала рядом. А я уже устала от беспрестанного валянья. И разве тебе не нравится, что я пухленькая? Думаешь, я столько ем ради собственного удовольствия?

— Конечно. Но ты мне нравишься полненькой.

— Больше радости? — сладострастно улыбнулась Лейла.

— Больше. — Рустэм пригладил усы. — Почему у Памук ни разу не было котят?

— Так распорядился Господь. Я и сама не беременею, не знаю почему. Будь мы женаты, ты бы со мной развелся.

— Филотея ушла? — спросил Рустэм-бей. Лейла кивнула, и он, присев на кровать, погладил ее по щеке, совсем как кошку. — Я хочу кое о чем спросить.

— Да?

— Меня это уже давно занимает, да все как-то не мог собраться.

— Что?

— Когда мы вдвоем… ночью… — Рустэм смущенно улыбнулся. — Ты произносишь слова… ну когда мы… понимаешь?

— Вместе?

— Да. Когда мы в наслаждении.

— Какие слова?.

— Что-то похоже на «с’агапо» и «агапи му»[49].

— Неужели?

— Да. Что это значит?

— Что значит? Ничего.

— Ничего?

— Просто словечки… ласка… оттого, что мне радостно. — Лейла запуталась и смутилась. Она чувствовала, что краснеет, и от этого зарделась еще сильнее. Мысли лихорадочно метались в поиске объяснения.

— На каком это языке? — спросил Рустэм-бей.

— На каком языке?

— Да. — И тут Рустэм невольно спас ее: — Мне казалось, это по-черкесски.

Лейла облегченно вздохнула:

— Конечно, по-черкесски. — Она протянула руки и поманила Рустэма пальчиками с накрашенными ноготками, сверкавшими в отблесках жаровни. — Иди ко мне, мой орел. Филотея ушла, ее милая, но страшненькая подружка тоже. А у меня вдруг пропала лень.

Рустэм-бей, помешкав, уступил.

42. Мустафа Кемаль (9)

1911 год, Османское государство начинает Великую Войну. Отныне, угодив в чужие имперские войны, оно станет избавляться от своих сыновей вплоть до 1923 года, и лишь один год окажется бескровным. Мустафа Кемаль будет весьма занят.

Мустафа Кемаль проезжает через Египет, находящийся в руках англичан, но его не замечают, хотя он явно не египтянин: светловолосый, голубоглазый, с горделивой военной выправкой. Он встречается с хедивом, обещающим свою поддержку, и вербует арабов для отправки в Бенгази.

Под видом араба Кемаль поездом пробирается на восток страны. С ним проводник-египтянин, турок-артиллерист и араб-переводчик. Поезд проверяет египетский офицер, которому велено арестовывать турецких военных, и Кемаль понимает, что игра закончилась. Он называет себя и произносит горячую речь.

— Это священная война мусульман с неверными, — вещает он. — Не тебе вставать на пути Аллаха.

Мастер краснобайства, яркий и проникновенный, он цинично, однако блестяще убеждает офицера в том, во что не верит сам, и назавтра всех, кроме турка-артиллериста, освобождают.

Египетские агенты снабжают его всем необходимым, и Кемаль со своим плутовским отрядом едет на верблюдах по лунной пустыне. Полагая, что достигли границы, они переодеваются в турецкую форму, но тотчас сталкиваются с подразделением английской армии. Мустафа вновь прибегает к своему поразительному словоблудию.

— Это османская территория, — заявляет он англичанам. — Вы нарушили рубежи.

— Вас дезинформировали, старина, — отвечают англичане. — Недавно границы изменились.

— Чепуха! — не сдается Кемаль. — Если вы сейчас же не отойдете, мы будем вынуждены открыть огонь и выдворим вас силой.

Английские офицеры смеются: их много и они хорошо вооружены, у Кемаля же прискорбно мало бойцов, но британцев веселит и восхищает наглое бахвальство Мустафы, и отряд пропускают.

В Тобруке итальянцы занимают все лучшие позиции, а Энвер-паша усиленно пытается подбить арабов-сенусийцев[50] на сопротивление. Он эффектно обручился с племянницей Султана, однако сейчас скрывается под маской шейха, печатает собственные деньги, которые сам же и подписывает, и обитает в превосходно украшенном шатре, откуда раздает турецкое золото, но пока никого не может убедить сражаться с итальянцами.

Кемаль, также выдавая себя за шейха (возможно, соперничества ради), тщательно изучает расположение войск. Он созывает на совещание шейхов и их кланы и видит толпу оборванных головорезов, вооруженных дубинками и мушкетами. Мустафа разыгрывает исламскую карту, ранее всегда приносившую успех, но сейчас она не производит впечатления. Он задевает честь свирепого шейха Мебре, заявив, что тот — итальянский шпион, и присовокупляет: отныне деньги и помощь будут получать другие кланы.

Блеф срабатывает: утром гордый вождь заявляет, что он и его люди в одиночку атакуют итальянцев. Племя вооружают турецкими винтовками, наскоро учат обращению с ними, и в рассветной атаке оно уничтожает около семидесяти пушек и захватывает двести итальянских солдат, которые с восторгом сдаются, как позже поступят и их сыновья, доказывая, что не горят любовью к бесплодным имперским войнам. Энвер-паша и Мустафа Кемаль ума не приложат, что с ними делать, а потому отпускают в пустыне возле египетской границы, предоставляя самим отыскивать дорогу домой.

У турок на ходу лишь один военный корабль, итальянцы полностью контролируют море, и оттоманы не могут выбить их из Тобрука. Равно итальянцы не могут подчинить себе и пустынные районы, где нет воды, но очень много враждебных племен. Однако Энвер-паша лелеет романтические мечты о победе и в многочисленных бесплодных атаках кладет сотни солдат. Мустафа Кемаль в ужасе, но, не желая раскола в командовании столь маленькой экспедиционной армии, держит язык за зубами и ждет своего часа. Его поражает глазная инфекция, и он временно слепнет на левый глаз. Выясняется, что арабские племена приходят и уходят, когда им вздумается, и Кемаль никогда не знает точно, сколько в данный моменту него солдат. Турецкие офицеры поражены тем обстоятельством, что арабским женщинам с трехлетнего возраста запрещено появляться на улицах. Нури-бей пишет: «Мы ведем жизнь аскетов, как монахи на горе Афон. Если выберемся отсюда, нашей следующей остановкой, несомненно, станет рай».

Итальянцы бомбят Бейрут, обстреливают форты вдоль Дарданелл, оккупируют Родос и другие острова Додеканес. Они направляют торпедные катера к Стамбулу.

А там революционное правительство, некогда столь много обещавшее, скатывается к хаотичной тирании. Оно распускает парламент и под палкой сляпывает бесчестные выборы в свою пользу. Как некогда комитет «Единение и Прогресс» выступал против деспотизма правительства Султана, так теперь группа молодых офицеров выступает против деспотии комитета. Как ни парадоксально, они требуют убрать военных из политики и восстановить свободно избранный парламент.

Им удается создать новое либеральное правительство, а балканские народы, подстрекаемые русскими, в первый и единственный раз в своей истории умудряются состряпать и совместно осуществить коллективный заговор. Сербия домогается Адриатического побережья, Болгария — Средиземноморья, а Греция — Фракии. Все трое хотят урвать что можно от Македонии. И Болгария, и Греция желают Фракию. Балканские государства проводят объединенные военные «учения». Тем временем на Балканах демобилизуются 120 османских батальонов — безрассудный жест примирения. 8 октября 1912 года царь Черногории внезапно объявляет Османской империи войну, и вскоре в нее вступают сербы, греки и болгары. Греческий премьер-министр Элефтериос Венизелос[51] обращается к своему народу с воззванием и умоляет прийти на помощь растоптанным христианам. Мусульманское население на пути захватчиков претерпевает невообразимо страшный, беспримерный геноцид, который превращает людей в обезумевших от ужаса и истощения беженцев, швыряя их от одной армии мародеров и насильников к другой, равно злобным и квалифицированно порочным. Происходят чудовищные массовые бойни мусульман, особенно на пути продвижения болгар. Многие беглецы направляются в Стамбул, где во двориках мечетей будут умирать тысячами от зимней стужи, болезней и голода. Мустафа Кемаль случайно, но вовремя встретится с матерью и сестрой и найдет для них безопасное место.

Оттоманское правительство срочно замиряется с Италией; из Африки Мустафе приходится возвращаться домой через Италию, Австрию, Венгрию и Румынию. В Вене австрийские врачи лечат его больной глаз. Монастир пал перед сербами. На египетской границе, еще в начале одиссеи к дому, английский офицер узнает Мустафу:

— Я вас знаю. Вы Мустафа Кемаль. В этой чертовой стране можете идти куда вам угодно.

43. Я Филотея (8)

Когда поспевал урожай, первый плод всегда отдавали соседу, и вот после нашей с Ибрагимом помолвки его родные стали дарить что-нибудь нам, а мы — им, и, к счастью, с подарком часто отправляли Ибрагима, а я подгадывала, чтобы перехватить его по дороге и повидаться. Вот так мы виделись, когда пекли хлеб из новой пшеницы, и в день святого Теодора, когда Ибрагим принес локму[52], и на Воздвижение, когда мы разговелись вином, оливками и кутьей.

Так мы увиделись и в Чистый четверг, когда некоторые мусульмане попросили отнести в церковь дрожжи, соль, яйца и хлеб, потому что сын Марии Иисус и сама Мария — они оба для всех, не только для нас, и мы положили еду перед иконой, и отец Христофор ее освятил, а потом все опять отнесли домой: соль бросили в кладовки, дрожжи положили с закваской, яйца разложили у икон до Пасхи, съели по кусочку хлеба, а что осталось — разделили на ломтики и спрятали, если вдруг понадобится скушать во здравие заболевшей скотины. И каждый раз мы виделись с Ибрагимом.

Помню, однажды он доказал, как велика его любовь. Было три часа ночи, мы собирались на пасхальную службу, по городу ходил глашатай и всех будил стуком в дверь, а мы помолились Иисусу и в темноте пошли в церковь, и тут я заметила краем глаза, как в тени миндаля что-то шевельнулось. Это Ибрагим, хоть и мусульманин, встал по холоду в три часа на Воскресение Христово, чтобы хоть одним глазком увидеть меня. Вот как сильно он меня любил.

В общем, я благодарна Богу, что установил столько праздников и обязанностей, из-за них я любимого часто видела.

44. Шутливая беседа принимает нехороший оборот

Однажды вечером, потягивая кальян под звуки лютни, Рустэм-бей раскинулся на подушках в мужской половине дома. На оттоманке, свернувшись калачиком и укрыв нос хвостом, посапывала Памук, в жаровне тлели угли, наполняя комнату теплом и нежным ладанным ароматом чесночной шелухи, которую время от времени подбрасывала Лейла. Филотею отпустили домой, когда за ней забежала Дросула. В доме провели уборку, поскольку была среда, а в этот день, как говорила Лейла, всегда убирают в гареме Султана. В мягком свете масляных ламп искристо сияла медь. Лейла-ханым пела по-гречески о моряке, который молит Панагию спасти его в шторме, обещая серебряный оклад на икону, и Рустэм-бей, не понимавший ни слова, вновь подивился, сколько песен на двух языках знает его любовница и где им выучилась. В музыке что-то не заладилось, и Лейла, нахмурившись, смолкла.

— Что случилось? — спросил Рустэм-бей.

— Новый медиатор, — ответила Лейла. — Старый истончился, а этот, хоть тоже из вишни, толстоват, звук не такой. Надо бы подточить.

— Ну так подточи, моя куропаточка. — Рустэм-бей благодушно выпустил клуб сладко пахнущего дыма.

Лейла отправилась на кухню и принялась осторожно обстругивать медиатор, держа нож под прямым углом, чтобы лезвие не срезало, а скоблило дерево. Рустэм-бей слышал глухое звяканье браслетов о разделочную доску. Он думал о том, как счастлив, но что-то неоспоримо тревожило душу.

Вернувшись, Лейла опробовала медиатор, потом отложила инструмент и лукаво взглянула на любовника:

— Ни за что не догадаешься, какие идут разговоры.

Рустэм-бей безмолвно приподнял бровь.

— Говорят, ты плохой хозяин, раз не бьешь меня. Женщины в бане судачили: дескать, у меня нет синяков.

Рустэма это позабавило.

— У нас ходит поговорка: женщина подобна оливе, которая лучше плодоносит, если ее хорошенько поколотить.

— Правда? Никогда не слышала, чтобы кто-нибудь лупил оливу.

— Я тоже. Если б кто-то стал бить оливу, его бы сочли сумасшедшим.

Лейла на четвереньках перебралась к Рустэму и устроилась на подушках, положив затылок ему на колени. Потом подняла руку и обняла его за шею.

— Поцелуй меня, мой лев, — попросила она.

Рустэм-бей потянулся к ней, но на полдороги замер.

— Не могу. Либо я растолстел, либо совсем негибкий.

— Почему ты меня не бьешь?

— Не хочется. А то, наверное, побил бы. И потом, не за что.

— Некоторые мужчины бьют жен по пятницам, чтоб хорошо себя вели, — поддразнила Лейла.

— Отсталые люди, — буркнул Рустэм-бей. — Это пережитки. Думаешь, во Франции или еще где в современных странах мужчины бьют женщин? Хочешь, чтобы тебя побили? Считаешь, пойдет на пользу?

Лейла съежилась, в нарочитом ужасе закатив глаза:

— Конечно, нет. Просто забавно. Я бы убежала, если б ты меня побил.

— Вот еще нужда была!

— Значит, ты меня не любишь?

— Я не бью слуг, не бью лошадей, не бью собак, не бью оливы. Я всех люблю, все они прекрасны. Я не бью даже Памук, когда она запускает мне в ногу когти или раскидывает на полу объедки мышей.

— Все бьют своих слуг, — сказала Лейла. — Все, кроме тебя. — Она озорно рассмеялась и предложила: — Давай откроем ставни и притворимся, что ты меня бьешь. Ты лупи ремнем или еще чем по косяку или дивану и ори, а я буду визжать, и все узнают, что ты со мной обходишься как положено.

— Ты что, серьезно? — изумился Рустэм-бей.

— Ну смешно же одурачить соседей и посмотреть, как новость разнесется по городу. Здорово будет, правда! Давай! — Лейла вскочила на диване, глаза горели детским восторгом и нетерпением.

Полюбовавшись ее радостью и красотой, Рустэм-бей сказал:

— Ну хватит, а то в самом деле поколочу. Ты мне мешаешь курить, и к тому же твоя затея несомненно испугает кошку, но вряд ли укрепит мою репутацию.

Лейла долго молчала, потом наклонилась и поцеловала его, прикладываясь губами к глазам, щекам и рту. Ага все не мог привыкнуть к подобной нежности и вел себя неизменно: каменел и делал вид, будто ничего не происходит. Он вдыхал запах розовой воды от ее волос, аромат мускуса и зверобоя — она втирала их в шею и ложбинку меж грудей.

— Я никогда никого не ударил, но убил одного человека, — вдруг сказал Рустэм-бей. — Я защищался, и он это заслужил.

Лейла отстранилась.

— Я знаю. Мне рассказали.

— В бане?

— Где ж еще? — Повисла долгая пауза, потом Лейла осторожно произнесла: — Я иногда встречаю твою жену. В бане.

Рустэм-бей не ответил.

— Она справляется о тебе. У нее совсем плохо со здоровьем.

И снова ответа не последовало, но Рустэм помрачнел. В конце концов резко спросил:

— Значит, в бане ты общаешься с проститутками?

Лейла вскочила и вернулась к себе на подушки. Скрутила очень тонкую сигаретку с латакийским табаком и, прихватив изящными золочеными щипчиками, прикурила от жаровни. Наконец, выпустив колечко дыма, она сказала:

— С кем, по-твоему, я сижу в бане? Кто еще позволит мне сесть рядом? Для здешних я всего-навсего шлюха.

В ее голосе слышалась гневная горечь. Рустэм-бей сокрушенно вздохнул.

— Ты моя избранница, — мягко сказал он и, желая помириться, протянул руку, но Лейла ее проигнорировала и вышла из комнаты. Пусть ему будет стыдно.

45. Унижение Леонида-учителя

Позвольте представиться, хотя вряд ли вы обо мне слышали, если только не въезжали в Эскибахче с нижней окраины, где дорога выныривает из сосняка с мусульманским кладбищем, а по левую руку видны развалины насосной станции, где журчит и журчит вода. Станция была скромненькая, но утоляла жажду людей и скотины, а также служила весьма приятным довеском к прелестям города, особенно в разгар лета. Что может быть лучше, чем войти в тенистую прохладу величавой неоклассической постройки, дабы напиться воды и омыть лицо после долгого путешествия? Над дверью и сейчас можно прочесть надпись по-гречески: «Построил во Благо Всех Георгий П. Теодору, 1919».

Это я. Георгий П. Теодору к вашим услугам, дамы и господа. Я даже не был жителем этого города, но принадлежал к одному обществу в Смирне, немного занимавшемуся филантропией, чтобы нашему народу в глубинке полегче жилось. Я, видите ли, был купцом: назовите товар — добуду и продам с барышом. Смирна — идеальное место для порта, на полпути между Африкой и Европой, да и без того она была вполне очаровательным городом, истинным космополисом, пока ее не сожгли дотла. Я построил в Эскибахче насосную станцию на средства, заработанные во время Великой войны поставками османским властям кое-каких насущных товаров, а с городом меня связывал живший в нем учитель Леонид.

Смею сказать, я весьма хорошо знал Леонида-учителя, и я один из немногих, кто его любил. Большинство же считало его занозой в анальном отверстии, как говаривал мой приятель-медик. Леонид был сыном другого моего приятеля, тоже купца, и рос на моих глазах. Можно сказать, я был ему как бы дядюшкой и выслушивал подростка, когда тот поднабрался великих идей. Уже тогда он был тощ, не говорил, а скрипел, а когда смеялся или улыбался, мигом становилось неуютно в предчувствии неизбежных пакостей. Тем не менее, он был весьма умен и вечно терзался душевными муками, отчего я ему сочувствовал. Я жалел его, как жалеешь престарелого спортсмена, перегруженного ослика или преданного искусству художника, чьи картины никто не покупает.

Как-то раз я пришел к ним в гости — Леониду тогда было лет двадцать. За обедом он мимоходом обмолвился: дескать, вступил в местное «Дружеское общество»[53], хотя прекрасно знал, что отец взбеленится. Надо отдать должное смелости Леонида — он всегда был готов прекословить отцу. В этом отношении парень сильно выделялся — в те времена всякий понимал что к чему и родителю не перечил. Будь он моим сыном, я бы, наверное, лупил его смертным боем, но поскольку он являлся чужим отпрыском, я мог восхищаться его независимым духом.

— Что?! — завопил отец, плюясь непрожеванными котлетами. — В «Дружеское общество»? Ты идиот или как? Хочешь, чтобы нас арестовали? Чтобы нас с матерью бросили в тюрьму? — Испепеляя сына взглядом, он обвел рукой комнату, богато украшенную резной мебелью, тяжелыми коврами, серебряными подсвечниками и самоваром. — Хочешь, чтобы мы всего лишились?

Леонид, побледневший от ярости отца, ответил просто:

— Это ради Греции.

Наверное, следует пояснить: «Дружеское общество» — это была такая тайная организация, и создали ее, чтобы воссоединить Грецию, ибо многие считали, что Фракия, черноморское побережье, западный берег Турции и, разумеется, Константинополь исторически принадлежат Греции, населены в основном греками и потому вновь должны стать греческими. Мол, необходимо восстановить Византийскую империю, Святую Софию[54] опять сделать собором, создать «Великую Грецию» и вернуть на трон короля Константина — вся эта лабуда, известная как «Великая Идея». По-моему, некоторые и сейчас ее так называют.

— Эти кретины с их Великой Идеей! — ревел отец. — Они ни черта не понимают! Разве Греция сможет выиграть войну с турками? Ты представляешь, сколько их? Ты сумасшедший! Хочешь, чтобы тобой правили из Афин? Ты бывал в Афинах? Вонючая деревенька, вот что это такое! Паршивое провинциальное сельцо, где несколько руин и ни одного стоящего театра, народ необразованный и некультурный, дома с облупившейся краской и даже никто по-гречески толком не говорит! Ты этого хочешь? Дурак ты!

Леонид попытался возразить:

— Новой Грецией будут править из Константинополя, папа, как было в Древней Греции.

— Нами и так правят из Константинополя!

— Турки.

— Слушай, какое нам дело? Мы живем в Смирне — самом приятном и восхитительном городе на свете. И процветаем! Нам начхать, что происходит в столице. Греки занимают здесь все важные и влиятельные посты. Фактически мы живем по своим законам. У нас рай, а ты со своими дружками хочешь его взбаламутить вашей идиотской Великой Идеей! Господи ты боже мой! Это ностальгия, только и всего! И ты хочешь, чтобы нас всех поставили к стенке из-за вашей ностальгии?

— Нами правят турки, — с достоинством ответил Леонид. — Это недопустимо, они уступают нам во всех отношениях. Турки плодятся, как кролики, и скоро нам не останется места.

— Мы все теперь оттоманы. Времена переменились. Ну взять хоть моих слуг. Кто они? Все турки. А у Георгия? Тоже все турки. Кто мостит дороги и вывозит нечистоты? Турки. Кто горбатится на полях, выращивая урожай, который мы продаем? Турки. И не говори мне, что нами правят турки, когда у тебя прямо перед носом доказательство обратного. Что бы мы без них делали? Почему у меня сын такой тупица? Вот что мне интересно! Ты хочешь нас уничтожить!

— Некогда Греция была великой! — распалялся Леонид. — Есть люди, которые стремятся вернуть ей величие. Греция была светочем мира! В то время человек не считался цивилизованным, если не знал греческого языка. Отчего, по-твоему, турки называют нас римлянами? Потому что прежде даже римляне говорили по-гречески! Величайшая в мире нация, и посмотри, до чего мы докатились, отец. Наше время должно вернуться. Требуется лишь наша решимость и, возможно, новый Александр.

— Александр? — фыркнул отец. — Распространять нашу культуру и цивилизацию по всему миру? Прости мою ересь, но он это делал, сея смерть и разрушение от Македонии до Индии. Много ли рыдающих вдов и изнасилованных девственниц поблагодарили его за эту культуру, как ты считаешь? Разве не знаешь, что неизбежно следует за победоносным завоеванием? Голод и болезни. Болезни и голод.

— Оно того стоило, — ответил Леонид. — Лучшие по природе должны подняться наверх любыми путями, их превосходство оправдывает средства.

— Я тебе кое-что скажу, сынок, — заявил отец, тыча в сторону Леонида вилкой. — Я бы с большим уважением относился к Александру, к тебе и твоим дружкам, если б у вас хватило ума понять, что мир вращается благодаря деньгам, предприимчивости и смекалке. Все эти военные кампании, революции, заговоры, болтовня о расовой принадлежности того и этого… Что они несут? Кровопролитие и горе. Если хочешь принести миру какую-то пользу, обзаведись денежкой в кармане. — Леонид с жалостью посмотрел на отца, а тот повторил: — Обзаведись денежкой в кармане.

— Деньги не восстановят Грецию, — сказал Леонид.

— Идиот! Это единственное, что ее восстановит! Бери пример с Георгия! Зарабатывает большие деньги и понемногу тратит на полезную благотворительность. Так ты проживешь с пользой и умрешь в почете. Все просто.

— Я говорю о достоинстве и национальной душе, а не о том, чтобы жиреть в самодовольстве.

— Жиреть в самодовольстве! Жиреть в самодовольстве! Башка у тебя набита собачьим дерьмом! Я столько денег угрохал на твое образование, а ты ничему не научился! Ты не мой сын. Небось, мать тебя от кого-то прижила.

Мать Леонида хмуро покосилась на мужа, но осталась невозмутимой. Она привыкла к цветистой риторике супруга, не показательной для его ума в целом. В разное время все сыновья и дочери обвинялись в том, что родились не от него, и мать сухо замечала: будь у нее столько любовников, как он порой предполагал, у нее вышла бы весьма насыщенная и утомительная жизнь.

Я привел этот разговор, один из многих, потому что в нем отражается общая тенденция того времени. Азиатское греческое меньшинство очутилось промеж горячих идеалистов с националистами, стремившихся во имя прекрасного образа Византии перевернуть мир вверх тормашками, и благоразумных собратьев вроде меня и Леонидова отца, которые хотели приятной удобной жизни, чтобы вести торговлю и получать все, что ни пожелаешь, ибо наши ум и богатство позволяли этого достичь. Я очень хорошо помню, что в те дни все считали себя вправе на империю, и, вероятно, Леонид с товарищами был просто знаком времени, как Муссолини. Мне самому теоретически нравилась идея новой Великой Греции, но я не видел смысла чем-либо ради нее рисковать и по-прежнему считал континентальных греков сборищем рехнувшихся чужаков или, в лучшем случае, надоедливыми родственниками, у которых в семье слишком много недоумков. Я был вовсе не настроен за них умирать, и вряд ли кто изумился сильнее меня, когда они заявились умирать за нас. Однако меня не особенно удивило фиаско в итоге, когда мы потеряли все и умирать пришлось таки нам за них.

Я вспомнил о той беседе, ибо она объясняет, почему Леонид оказался учителем в захолустном городишке, а не стал купцом, как мы. Он решительно воспротивился отцу и уехал в Эскибахче, чтобы попытаться научить греков снова быть греками. Леонид хотел выбить из них турок, хотел, чтобы они заговорили по-гречески, а не по-турецки, и узнали об античном прошлом. Он желал воспламенить их рассказами о Войне за независимость и сражениях на Крите. Хотел поведать о героических женщинах, бросавших своих детей в пропасть, дабы не отдавать туркам. Он хотел, чтобы люди понимали церковные службы, а не просто в тупом благоговении бессмысленно слушали раскатистые божественные литургии.

Любить Леонида было трудно, но скажу в его защиту одно: пусть романтик, он таки заставил христиан отдавать детей в его маленькую школу. Жил на сущие гроши, терпел неблагодарность и насмешки, а по ночам строчил пламенные трактаты, которые никто не удосуживался прочесть и они покоробленными кипами скапливались на полках. Я-то их читал, потому что, к моему ужасу, он всегда присылал мне копии, и содрогаюсь при мысли, сколько масла и бессонных ночей он потратил. Знаю по себе, каким разбитым и нездоровым встаешь утром, когда допоздна засидишься над счетами. Хотелось бы добавить еще вот что: все закончилось тем, чего мы, благоразумные люди, всегда боялись — и восторженные романтики, наподобие Леонида, и мирные горожане, как я, вместе тонули в гаванях, пока горели наши города.

В Эскибахче Леонид претерпел много унижений и, если честно, виноват в этом был, по большей части, сам. На нем прямо написано было, что он себя считает лучше всех, а это людей бесит — такого ни один купец не посмеет выказать, иначе растеряет половину своих клиентов. Вообразите, чем бы это кончилось, скажи я своим клиентам-евреям или армянам, что я о них думаю на самом деле! Или турецким чиновникам! Коммерческой катастрофой, вот чем. Уж оставьте мне доброе любезное лицемерие, которому все мы с пользой выучились у англичан, вот что я вам скажу.

Так вот, однажды мне понадобилось отправиться в Эскибахче, потому что я прослышал о прекрасном гончаре, усердном и мастеровитом. Я увидел его глиняные свистульки в виде разных птиц: нальешь их до половины водой, подуешь, и они свиристят, как птички. Игрушка, разумеется, весьма обычная, но эти свистульки превосходили остальные придумкой и отделкой, да к тому же звучали, как птицы, которых изображали, чего у других ремесленников не бывало. Я захотел повидать этого гончара Искандера, поскольку сообразил, что, продав свистульки итальянцам, получу барыш процентов четыреста и к тому же удвою доход самого мастера. Гончар оказался дружелюбным мужичком в неряшливом тюрбане и — что несколько сбивало с толку — имел обыкновение сыпать прибаутками, которые, похоже, сам же и сочинял, но мы ударили по рукам, и все остались довольны, ради чего весь сыр-бор обычно и затевается. У гончара работал слепой старик — топтался в громадном чане и пальцами ног вытаскивал камушки из глины. Сия картина показалась мне странным образом вдохновляющей, ибо такая работа идеальна для слепца, а физические упражнения, несомненно, сохраняли его крепким в старении.

Зная, что Леонид в городе, я уведомил о своем приезде и намерении остановиться у него, но просил ни о чем не беспокоиться. Через неделю я прибыл, охранников и слуг разместил на постоялом дворе, весьма чистом и удобном, а сам направился в дом Леонида, весьма запущенный и нескладный, где убедился, что он добросовестно уважил мою просьбу и совершенно ни о чем не побеспокоился.

Однако должен сказать, что город мне понравился, едва я его увидел. Чу́дное местечко! Вполне понимаю, почему в древности греки назвали его Старым Садом. Я приехал ранним вечером, когда ласточки ловили мошкару понизу, а черепахи стучали коготками, выходя на ежедневную прогулку. На минарете мечети надрывался муэдзин, призывавший на молитву, и эхо его криков, отразившись от холма, прилетало лишь через полсекунды. Как многих христиан, призыв на молитву меня всегда раздражал и волновал разом.

К городу подъезжаешь по изумительно тенистому сосновому бору, где там и сям виднеются покосившиеся мусульманские надгробья — одни сверкают свежей побелкой, другие обветшали, посерели и просели так, что почти сравнялись с каменистой землей. Идеальное место для упокоения, скажу я вам, уж лучше, чем быть кремированным в собственном доме или обглоданным крабами на илистом дне гавани. На песчанике под толстым ковром сосновых игл росли кустики остролиста, а на опушках виднелась поросль молочая, синел дикий шпорник. Кое-где выглянул темно-красный гибискус, на деревьях унасестились курочки. Опьяненный запахом фиг, я потянулся с седла и сорвал одну алую, чуть переспелую ягоду со вкусом кокоса. На въезде в город, уж простите за подробность, мне встретились две собаки, которые, безнадежно переплетясь в случке, мотались кругами, а другие псы, желавшие забраться на сучку, их облаивали. Я чувствовал, что это хорошая аллегория, только не мог придумать, для чего. Показался домик, перед которым в тени виноградной лозы сидела мусульманка и, положив на колени доску, тонкой скалкой раскатывала чурек — картина домашнего покоя. Я заплатил женщине за стакан айрана, ибо предпочитаю его сладкому питью, и, наблюдая за несчастными собаками, утолил жажду бесконечно освежающим напитком. Дорогу напротив дома пересекал ручеек с холма, что и вдохновило меня построить павильон со сточным желобом и питьевым фонтанчиком. Пропыленный и мучимый жаждой, я подивился, отчего никто прежде до этого не додумался. Преуспевающий человек должен что-то отдавать, скажу я вам, ведь никто, согласитесь, не разорится, если проявит добрую волю и разок расщедрится.

Я заметил одну странность: маки, росшие среди камней, были розовые, а не красные, и мне вспомнилось присловье дядюшки — мол, женщины подобны макам и вянут, едва их сорвешь, или что-то вроде этого. Стелющиеся каперсы с причудливо изящными завитками сиреневых тычинок в чашечках из четырех белых лепестков обволакивали изгороди и обочины, где их теснили темно-синие колокольчики вьюнка. Стайка чумазых ребятишек дула в сорванные цветки, и те лопались с громким хлопком. Позже, когда никто не видел, я сам так попробовал — редкое удовольствие.

Справа от дороги в большом пруду виднелись древние развалины с этакой женственной аурой; наверное, это была церковь. Пруд, как водится, украшали малиновые стрекозы, ласточки, устроившиеся в камышах, и маленькие флотилии уток. Лягушки плюхались и пищали, будто резиновые игрушки, под водой от камня к камню скользили черепахи. В центре пруда неподвижно стоял безмолвный человек в закатанных выше колен шальварах — явно сборщик пиявок, весьма похожий на цаплю.

Сам город располагался по левую руку, на вогнутом склоне холма, похожем на громадный амфитеатр. Здесь наши предки, приди им такая идея, могли бы построить самый большой театр на свете, где городская площадь служила бы естественной сценой. На площади (клянусь, это не шальная выдумка путешественника) в дупле огромного дерева жила целая семья с астматической ослицей. Вот вам лучшее свидетельство тому, что цивилизация исчезает тем быстрее, чем больше удаляешься от Смирны. Ульи здесь держали прямо в домах, а в кухнях готовили скотине корм из листьев абрикоса и грецкого ореха. Кое-кто из местных, наевшись строгостей Великого Поста, сделался турком, а сами турки не считали зазорным сходить в церковь и поставить свечку. Иногда они даже посещали службы и стояли в дверях, сложив на груди руки с гримасой заинтересованного скептицизма. Особенно им нравилась пасхальная служба.

Однажды я оказался в городе в засуху, и местные женщины вызывали дождь. Поразительное было зрелище.

Одна женщина прицепила ко лбу коровьи рога, украшенные лентами и четками, а ее подруги вырядились в живописные лохмотья, убранные полевыми цветами и травами. С песнями и танцами они шествовали от дома к дому, и жители давали им орехи, нут и изюм. Вот что пели женщины:

Лей, лей, Константин!

Дай нам дождь, сделай слякоть

На лугах!

Наливай нам кувшины

Семь раз,

Семь раз!

И вот здесь, и вон там,

И Харону во двор!

Я все так хорошо запомнил, потому что в этой процессии увидел поразительно некрасивую девочку, а с ней изумительную красавицу и просто не мог не отметить такую странность.

Город — непостижимо запутанный лабиринт, но в то же время он был, на мой взгляд, очень хорошо продуман. Узкие улочки, где едва разминутся два верблюда, лучами разбегались вверх по склону и, повторяя его контуры, изгибались почти горизонтально, отчего дома и дворы соседствовали самым удивительным образом, но в итоге все проулки сходились у церкви Николая Угодника с ее знаменитыми девятью канделябрами, с искусно отделанными под камень внутренними стенами, чудотворной иконой Панагии Сладколобзающей, двориком с замечательной мозаикой — уголки, круги и квадраты из черно-белых кусочков мрамора и каменноугольной смолы и цифры «1910» в память о недавнем восстановлении храма. Даже странно говорить, но, к моему большому изумлению, некоторые христиане, запалив, как обычно, свечки и поставив их в песочные поддоны, опускались на колени и молились, падая ниц, как мусульмане. За церковью располагался склеп метра два глубиной, и сия промозглая пещера источала скорбный аромат гниющего тряпья и неспешно разлагающихся костей. Поскольку церковь носила имя Николая Угодника, оливу перед входом украшали лоскутки, привязанные бесплодными женщинами. Одна женщина, судя по всему, попадья, повязала много лоскутков. Иногда ее звали к детям, которые долго не начинали говорить, и она лечила малышей тем, что прикладывала к их губам бородку церковного ключа. Не знаю, помогало ли.

Конструкция домов показалась мне замечательно разумной, ибо они возводились из камня и имели систему терракотовых стоков, наполнявших водой большие чаны, что неизменно пристраивались сбоку всякого жилища. Летом это значительно облегчало трудности с водой и избавляло женщин от частых и тяжких хождений к колодцам, в каменной кладке которых за столетия подъема и опускания ведер протерлись глубокие канавки. С другого боку каждого дома имелся небольшой, но пристойный земляной клозет с закругленной крышей, надлежащей дверью и удобным сиденьем, а также оконцем вверху для выхода неприятных миазмов.

Во многих домах были деревянные настилы — их врезали в стены, чтобы места получилось больше, и увенчивали веселенькой расцветки пологами, спасавшими от изнуряющего солнца. Дымовым трубам придавали весьма целесообразный вид домиков с покатыми крышами и окошками для дыма, прорезанными сбоку. Очаги же всегда размещали в верхнем этаже, поскольку зимой внизу обычно держали скотину, которая своим теплом помогала обогревать дом. Что касается интерьеров, то про них особо нечего сказать, кроме того, что все деревянные части красились в самые веселые оттенки василькового. А вот наружные стены облекали в нежно-розовые, голубые и желтые тона, и в каждом доме у окна или двери висела клетка с певчей птичкой, отчего город, сумбурно карабкавшийся по склону, не только представлял весьма милую картину домашнего уюта, но всегда полнился состязательным птичьим пением.

У нижней окраины города стояла скромная, но симпатичная церковь святого Мины, которого весьма почитали в здешних краях. На задах тоже имелся склеп, обнесенный кованой решеткой, а пол в храме оформили дешево и сердито, аккуратно выложив черно-белой галькой подобие большой звезды в завитках виноградной лозы. Что меня особенно поразило — в церкви преспокойно жил филин, который целыми днями сидел на стропилах и лишь иногда открывал глаза, чтобы презрительно взглянуть на того, кто дерзнул потревожить его в отдохновении. По понятным причинам, на полу под насестом расстилали тряпку.

Поскольку город располагался на склоне холма, что с другой стороны обрывался утесом над морем, там вечно дул ветер и, отражаясь от скалы, грохотал, словно гром. Это нескончаемое громыханье было так размеренно, что вскоре его уже не замечаешь. Каменистыми, крутыми и уступчатыми тропинками я взобрался на вершину холма, где обнаружил разрушенную византийскую сторожевую башню и белую часовенку. Здесь была расщелина, сквозь которую восхитительно прохладный ветер обдувал город, предохраняя его от хворей дурного воздуха в летний зной, когда Господь в своем безграничном своенравии предписал заниматься тяжелейшим трудом. В глубоком известковом карьере, продырявленном укромными норками, вечерами играли дети.

Пройдя по гребню холма, я увидел множество древних гробниц. В них жил бессловесный человек, этакий отшельник неизвестного происхождения, хотя некоторые считали его дервишем. Никто не мог вынести его чудовищной улыбки. Увидев ее, я испытал такое потрясение, что в ужасе отпрыгнул и упал, шмякнувшись головой о камень и ободрав руку. Рассказывали, что некогда ему растянули рот и заставили прикусить докрасна раскаленный прут, что нанесло несказанный урон его зубам, деснам и языку. Эта безвредная заблудшая душа, которую все называли Псом, часто являлась объектом благодеяний и своим присутствием подпитывало в городе дух милосердия.

Увидел я и «обитель святого», как ее здесь называли, — гробницу с дырочкой в крышке и еще одной в днище. Согласно обычаю, человек любой веры наливал через верхнюю дырочку оливковое масло, которое, омыв кости, вытекало в нижнее отверстие и затем использовалось как панацея от всех болезней. Никто ничего не знал об этом святом, кроме того, что он — святой, хотя мне показалось, что гробница появилась значительно раньше рождения Христа. Определенно, то был самый промасленный святой в мире, и я собрал скляночку этого масла — вдруг пригодится. Потом смазал себе пятнышко сухой кожи, и, знаете, помогло.

Каменистая пустошь изобиловала перечной мятой, чабрецом, чахлой мелиссой, гаультерией, фигами, ярко расцвеченными жуками и замечательными угольно-черными сверчками, раскрывавшими в прыжке красные крылышки. Как чудесно сидеть там в сумерки, когда за спиной опускается солнце, и смотреть на дымки от жаровен, на золотой листок минарета, рубиново сверкающий в закатных лучах.

Так о чем это я? Забыл, что собирался рассказать. Кажется, я несколько отвлекся. Ах да, про Леонида! Покорнейше прошу извинить. Поймите, я восторгался городом и его прелестями уже потому, что это одно из весьма немногих виденных мною мест, которое утешительно расслабляет, как общественный писсуар. Горько видеть ныне этот покинутый, разрушенный и ограбленный рай, который населяют лишь призраки, ящерицы и отпечатки древней памяти.

Да, я полюбил этот город настолько, что на свои деньги выстроил ему насосную станцию, но жилище Леонида отнюдь не показалось мне привлекательным. В доме, который выглядел бы исключительно приятным, живи там кто другой, царил ужасающий, крайний беспорядок: все заросло пылью, повсюду разбросанные бумаги и хлипкие башни книг. Одному богу известно, как Леонид существовал, — я не нашел в доме никакой еды и ничего, что удостоилось бы звания постели. Я сильно пожалел, что не поселился в гостинице со слугами и охранниками, но тотчас уйти было бы неприлично, поскольку Леонид находился в жутком состоянии: темные круги под глазами, всклокоченные волосы, белое от потрясения лицо и трясущиеся руки. Он еле ходил и был не в себе от страха и ярости, хотя расстроившие его события произошли два дня назад.

Когда я вошел в дом, Леонид бросился мне на шею и расцеловал в обе щеки — весьма несвойственное ему поведение, поскольку обычно он был сдержан, как немец, но еще нехарактернее оказались его рыдания, вздрагивающие плечи и шумные всхлипы. Я несколько растерялся.

Леонид рассказал о пережитых унижениях. Самое мелкое — едва он покупал певчую птичку, чтобы держать в клетке за окном, как ее тотчас подменяли воробьем, а самое крупное — похищение и надругательство на глазах у внушительного числа горожан.

История запутанная, но, похоже, все произошло потому, что порядочная часть жителей, хоть и меньшинство, являлась последователями Алии — верили в двенадцать имамов и в то, что Мухаммед передал Али особое знание. Не просите меня растолковать, я христианин, вернее, таковым считаюсь и ничего в том не смыслю. Я лишь знаю, что последователей Алии до черта, они отличаются от других мусульман, и, если угодно, сами скребите в затылке и гадайте, истинные они мусульмане или нет. Многих в той истории звали Али, если вам интересно.

Как оказалось, эти сторонники Алии устраивали тайные попойки, называвшиеся «мухаббет»[55]. Среди горожан царила полная неразбериха: все эти смешанные браки, перемена веры и тому подобное, и многие, вовсе не приверженцы Алии или, может, чуть-чуть приверженцы, в этих пьянках участвовали. Пуританина Леонида возмущало, что многие христиане являлись на эти вечеринки, будто неверные, мне же показалось вполне резонным желание самых разных людей, собравшись вместе, забыться в выпивке и веселье. Я и сам предавался подобным утехам, когда был молодым и глупым, каким Леонид, к сожалению, никогда не был.

На этих мухаббетах всегда имелся виночерпий — он командовал, когда начать пьянку и когда добавить. Если кто-то ему перечил или покидал стол без его разрешения, нарушителя штрафовали бутылкой ракы и петушком; это наказание у них почему-то называлось «Гавриил».

Вечеринка, о которой идет речь, катилась своим чередом, уже было прилично выпито под пьяные песни и горестные плачи о смерти Али, когда нетрезвая беседа повернулась к вопросу, кто в городе последний и противнейший человек. С сожалением должен сообщить, хотя меня это нисколько не удивляет, что Леонида выбрали единогласно.

Далее за ним послали двух крепких парней, которые, несмотря на крики и сопротивление, проволокли его в ночном одеянии по улицам на глазах у жителей, которые выглядывали из дверей, но не пытались вмешаться. Леонида притащили в дом, где проходила пьянка, швырнули на пол и от души поиздевались, осыпая оскорблениями. Потом ему велели выпить ракы, он отказался, и тогда его поставили на колени, за волосы оттянули голову и влили водку в рот. Затем виночерпий велел ему плясать, Леонид не подчинился, но гуляки принялись топтать ему ноги, и ему пришлось подпрыгивать, дабы не переломали пальцы. Его попеременно заставляли пить и плясать, он уже едва держался на ногах, по его словам, а сердце так бухало, что смерть казалась неминуемой. Потом ему приставили к голове пистолет и заставили вслух прочесть список кошмарных оскорблений в свой адрес, затем кто-то притащил ослиное седло, которое водрузили на Леонида, и он снова плясал, пил и блевал, уже ничего не воспринимая, и тогда его вместе с седлом просто вышвырнули на улицу, где он чуть прополз и потерял сознание и где на рассвете его в луже испражнений обнаружил имам, который позвал двух христиан отнести несчастного домой. Вскоре объявился некий Али-снегонос, в умат пьяный, и без малейшего намека на раскаяние потребовал вернуть седло.

Естественно, меня ужаснул рассказ о таком насилии, но я все же попытался объяснить Леониду, что, вероятно, он сам этому способствовал своей нетерпимостью и высокомерием. Как вы понимаете, слова мои вызвали возражения, хоть я и намного старше, и мне со всей неизбежностью открылось, почему отец Леонида отрекся от собственного сына. Меня обозвали предателем, язычником и филистером, еще вульгарным материалистом, а также Турецкой Собакой, Османским Лакеем и Липовым Греком. Леонид запустил мне в голову чернильницей, но благословенно промазал, а потом несколько истерически потребовал моего ухода, что, признаюсь, я исполнил с большим облегчением, ибо уже наслушался оскорблений и получил законный предлог для проживания в гостинице, а не в сем ужасном домишке.

Больше я Леонида никогда не видел и не имел к тому желания, хотя весьма часто наезжал в город по торговым надобностям. Как и его отец, я решил, что он конченый человек, и старательно обходил его дом стороной, получая удовольствие от встреч с другими людьми. С гончаром Искандером мы почти подружились, несмотря на разницу в положении. Еще мне нравился имам, величавый и седобородый, разъезжавший в зеленом тюрбане на кокетливой белой кобыле, украшенной лентами и медными колокольчиками. Иногда я встречал ту красавицу, весело шедшую под руку с дурнушкой. Это мне тоже казалось аллегорией, но я так и не решил, для чего.

Интересно, что с ними со всеми сталось.

46. Мустафа Кемаль (10)

Когда Мустафа Кемаль добирается до Стамбула, война, можно сказать, проиграна. Провизию для османской армии вечно доставляют не туда, войска не в силах уразуметь, как обращаться с превосходным современным оружием, поставленным немцами. У неприятеля почти двукратное численное превосходство. Германский линкор перевозит Султана и его жен на азиатский берег Босфора. Македония потеряна, Салоники оккупированы сначала греческими, затем болгарскими войсками. Албанцы, внезапно оказавшись отрезанными от империи разными балканскими армиями, пользуются случаем, чтобы провозгласить независимость.

Стамбул хорошо защищен, и Адрианополь все еще противостоит осаде. Единственный имперский линкор, старичок «Хамидие»[56], несмотря на здоровенную пробоину в борту, проскальзывает мимо греческой флотилии в Дарданеллах и в одиночку донкихотствует, топя греческие грузовые суда и обстреливая греческие города. Команда и ее невероятный командир становятся национальными героями.

Правительство решает просить мира, Великий Визирь подумывает о сдаче врагу Адрианополя и Фракии, но недалекий и романтический красавец Энвер-паша убеждает комитет «Единения и Прогресса» не отдавать Адрианополь. Во главе патриотической толпы он входит в здание Совета Блистательной Порты[57]. Военный министр с сигаретой, томно свисающей в уголке рта, принимает Энвера, но охранник палит в незваных гостей, и тогда кто-то немедленно стреляет в министра, который падает наземь, восклицая:

— Эти собаки меня прикончили!

Великий Визирь без видимого огорчения сдает свой пост и лаконично осведомляется:

— Вам, вероятно, нужна Государственная печать?

Энвер-паша и его товарищи получают абсолютную власть, завершив тем самым обычную траекторию революционера: он начинает освободителем, а заканчивает таким же, если не хуже, тираном, как тот, кого смещал во имя либеральных идеалов.

Мустафа Кемаль потрясен и раздосадован, но переворот сейчас популярен. Энвер выдвигает дерзкий план спасения Адрианополя: окружение болгарской армии через Галлипольский полуостров, руководитель операции — Мустафа Кемаль. Вялое наступление захлебывается, командиры обвиняют друг друга и Мустафу Кемаля, который подает в отставку. Адрианополь повержен, чему весьма способствовал подход сербской армии, к тому же за городскими стенами полно греков с болгарами, которые подрывают оборону. Энвер вынужден принять условия, против которых и затевался переворот, после чего нового военного министра спешно убивают. Победившие под Адрианополем сербы и болгары берут в плен и переправляют на остров Сараичи 20 000 турок, где те умирают от голода и болезней.

Энвер формирует триумвират военной диктатуры и принимается вешать соперников. Весьма удачно для него балканские государства начинают собачиться из-за передела захваченных территорий, что неизбежно и предсказуемо, ибо ничего другого они никогда не делали. Болгария объявляет союзникам войну, накатывает новая волна беженцев, и у Энвера есть шанс воспользоваться драчкой. Его войска вновь берут восточную Фракию, и он триумфально въезжает в Адрианополь во главе кавалерийского полка, чем глубоко раздражает Мустафу Кемаля и других командиров, которые спланировали и провели атаку. Энвер красуется, он герой дня. Потом он наконец женится на племяннице Султана и переезжает во дворец на Босфоре. Меж тем Греция и Сербия радостно поделили отнятое у болгар. Последние подписывают договор с оттоманами об обмене населением, имея в виду лишь турок и болгар, но правительство Энвера под шумок изгоняет и 100 000 греков. Чуть позже оно найдет способ выслать еще 200 000 греков с Эгейского побережья. Все спокойно до убийства австрийского эрцгерцога в Сараево в июне 1914 года. Салоники остаются в руках греков и становятся Фессалониками. Мустафа Кемаль говорит собратьям-офицерам:

— Как вы могли оставить Салоники, наш прекрасный дом? Зачем вы здесь, если отдали его врагу?

Он никогда не изживет гнева и стыда, что город сдали грекам без единого выстрела.

Режим Энвера бесит Мустафу Кемаля и его друга Фетхи. Мустафа слишком резок и правдив, чтобы добиться успеха в нынешних обстоятельствах. Он пишет анонимные памфлеты против Энвера. Они с Фетхи хотят распустить наемных убийц, действующих под покровительством комитета «Единения и Прогресса», и в результате, видимо, сами становятся кандидатами на устранение. Вероятно, жизнь им спасает предложение, от которого оба не могут отказаться, — их отправляют служить в Софию. Мустафе Кемалю приходится оставить подругу Коринн — итальянку, вдову старого товарища. Были они любовниками или нет, известно только им, но в прелестном и занимательном салоне Коринн восхищение и любовь Мустафы к западной культуре определенно стали еще глубже. В Софии эта любовь неизбежно возрастает, и Мустафа Кемаль начинает мечтать о дне, когда в Анкаре и Стамбуле появятся оперные театры и симфонические оркестры.

47. Я Филотея (9)

Как-то раз я трудилась на холме, ждала, что вот-вот подкрадется Ибрагим, и вдруг вместо него появился пес Кёпек[58].

Он добрый, только чужих не любит, но я все равно испугалась, потому что он величиной с осла, у него железный ошейник с шипами, а зубы — как огромные белые кинжалы. Когда Кёпек меня отыскал, я вскочила на камень и подумала: «О господи! Лишь бы за лицо не тяпнул, только не за лицо!» Но Кёпек в тот раз никого тяпать не собирался.

Он подбегал ко мне, а потом разворачивался и смотрел через плечо — явно хотел, чтобы я пошла за ним, и не отставал, пока я не сдалась, а он все оборачивался, проверяя, тут ли я.

Вот так я нашла Ибрагима, у него нога застряла в щели между большими валунами, и он не мог выбраться. Я засмеялась и спросила:

— Как тебя угораздило?

— Сам не знаю. Хорош смеяться, за помощью иди.

— Как же я скажу, что была тут с тобой? А позор?

Ибрагим говорит:

— Зови брата, и пусть поклянется, что это он меня нашел.

Так я и сделала. Рассказала Мехметчику, что случайно наткнулась на Ибрагима, и попросила молчать, чтобы не пошли разговоры, он согласился, и целый отряд мужчин полез на холм, они раскачивали и подкапывали валуны и наконец освободили Ибрагима, а у него вся нога была в синяках, и он долго потом хромал.

Когда мы в следующий раз увиделись, он спросил:

— Небось, думаешь, что я дурак?

А я ответила:

— Нет, я узнала, что Кёпек очень умный, вот и все.

Конечно, Ибрагим дурак, если так застрял, но Лейла-ханым однажды сказала: если выставлять мужчину дураком, он тебя возненавидит, поэтому я прислушалась к ее совету и смолчала.

48. О добродетели и грехе

Рустэм-бей медленно шел по узким улочкам, уклоняясь от разносчиков и нищих, пробираясь мимо разлегшихся верблюдов и перегруженных осликов. Ломило голову, он чувствовал себя разбитым и больным. То и дело Рустэм проводил рукой по глазам, словно пытаясь смахнуть подавленность. Маки, что тянулись из расщелин между стенами и мостовой, наконец-то покраснели, и он смотрел на них с легкой радостью узнавания, какая бывает, если увидел нечто забытое, но знакомое.

Рустэм-бей подошел к дверям ходжи Абдулхамида и уже хотел постучать, но услышал негромкий распев с нижнего этажа, где проживала кобыла Нилёфер, а после казни лежала на соломе Тамара-ханым. Рустэм прислушался: старик читал импровизированную молитву в защиту лошади от сглаза. Ничего необычного в том не было, поскольку Нилёфер, несмотря на почтенный возраст, оставалась самой красивой лошадью в округе, даже красивее любой из конюшни аги, и многие поглядывали на нее с откровенной завистью. Кроме того, все знали, что некоторые женщины в городе могли сглазить, даже сами того не желая. Успокоенный сладким стоялым запахом лошади и сена, Рустэм-бей привалился к косяку и, не желая прерывать удивительно проникновенную молитву, со снисходительной симпатией наблюдал, как Абдулхамид самозабвенно вплетает в лошадиную гриву голубые четки.

— Назар деймесин, — повторил имам.

Назар деймесин.

Да отведут эти четки дурной глаз,

Пусть никогда он на тебя не глянет.

Глаза души и сердца моего,

Будь со мною всегда.

Как ты прекрасна.

Дай оботру тебе глаза краешком халата.

Дай оглажу тебя рукавом.

Я беден, моя антилопа, но взрастил тебя в своем доме,

Как собственное дитя.

Никогда не бил тебя, не бранил.

Я всегда тебя нежно ласкал.

Как сладко твое дыхание, благовонное от сена и трав.

Как глубоки и темны твои глаза, подобные девичьим.

Да хранит тебя Аллах, любимая.

Как мягка и бела твоя грива.

Как нежна и богата твоя душа.

Как ты прекрасна,

Рыбка моя,

Храни тебя Аллах от завистливых глаз.

Назар деймесин.

Благодаря инстинкту, которым все мы наделены, ходжа Абдулхамид вдруг почувствовал, что он не один, и резко обернулся. Увидев гостя, имам воскликнул:

— Селям алейкум, селям алейкум! Кажется, меня поймали за беседой с лошадью. Стариковская причуда. Уж будьте милостивы, не обращайте внимания.

— Не беспокойтесь, — ответил Рустэм-бей. — Я сам иногда разговариваю с куропаткой, а недавно поймал себя на том, что поверяюсь кошке.

— Ну да, белая кошка, у которой один глаз голубой, а другой желтый. Как, бишь, ее зовут?

— Памук.

— Да-да, Памук. К счастью, беседа с животным не вызывает подозрений. Вот если общаться с камнями и деревьями, вас сочтут тронутым.

Рустэм-бей улыбнулся:

— Когда вы беседуете с лошадью, эфенди, она отвечает что-нибудь вразумительное?

Абдулхамид задумчиво покачал головой и пожал плечами:

— Ну, она поднимает губу, обнажает зубы и десны, встряхивает головой и косит глазом. Это все, что она может сказать почти о чем угодно. Нилёфер считает, что в основном изъясняется довольно красноречиво, и, как ни странно, обычно я понимаю, что она имеет в виду.

— Памук гораздо разговорчивее, — поделился Рустэм-бей. — У нее столько разных мурлыканий и мяуканий. И она абсолютно уверена, что я ее понимаю.

— Ну, а вы? Что вы хотите сказать? — спросил Абдулхамид. — Вам что-то нужно, я могу вам помочь?

Рустэм-бей помолчал и ответил:

— Я слышал, будет война.

— Опять? Помоги нам Аллах! Что на этот раз?

— Из-за линкоров. Англичане продали нам несколько кораблей, но не отдают, поскольку теперь сами воюют. Помните, собирали деньги по подписке? Все сильно злятся.

Несколько секунд собеседники разглядывали друг друга. Наконец ходжа Абдулхамид нарушил молчание:

— Но ведь вы пришли не за тем, чтобы разговаривать о войне, ага-эфенди, и я точно помню, что внес плату за землю.

— Да, — согласился Рустэм-бей. — Я хотел поговорить о другом. — Он набрал воздуху и выпалил: — Эфенди, как человек понимает, что поступил неправильно?

— Неправильно поступил? Как понимает? — Имам помолчал, в раздумье морща лоб и поглаживая бороду. — Ну, вы же знаете, что некоторые вещи можно понять только в сравнении. Например, ночь лишь потому ночь, что она противоположна дню, а мужчина лишь потому мужчина, что он — противоположность женщине. Вы меня понимаете?

Рустэм-бей серьезно кивнул.

— Значит, грех следует понимать как противоположность добродетели, — пояснил Абдулхамид, протягивая к Рустэму ладони. — Как право и лево. — Он перевернул одну ладонь, потом другую и выдержал паузу, проверяя, следит ли ага за мыслью. — Добродетель есть добрая нравственность, но еще и нечто такое, от чего душа безмятежна и сердце спокойно. Так Пророк сказал Вабисе ибн Мабаду… Что касается греха, Наввас ибн Саман приводит такие слова Пророка: грех — то, что гложет душу, что человек скрывает от людей, а Вабиса ибн Мабад утверждал, что Пророк сказал так: грех — то, что бередит душу и не дает покоя, хотя другие многажды одобрили твой поступок… Оба предания исходят от весьма авторитетных поколений имамов: одно — от имама Ахмада ибн Ханбала, другое — от имама ад-Дарими, да возрадуется им обоим Аллах, а значит, Пророк, да пребудет он в мире, несомненно, так и говорил.

Поначалу Абдулхамид обрадовался возможности проявить свою недюжинную эрудицию, но теперь заметил в темных глазах Рустэм-бея тревогу и страдание. Имам взял его руку и, тихонько пожав ее, спросил с большим сочувствием:

— Рустэм-бейэфенди, вам что-то гложет душу, хотя все, скажем так, признали вашу правоту?

Рустэм-бей отвернулся, словно что-то высматривая на горизонте, потом уткнулся взглядом в землю и носком сапога ковырнул камешек. Не поднимая головы, он проговорил:

— Очень муторно на душе.

49. Мустафа Кемаль (11)

Ноябрь 1913 года. Мустафа Кемаль впервые живет в европейской столице, он ею очарован. В Софии парки, широкие бульвары. Жизнь упорядочена: обеды, салоны, где ведутся блистательные беседы с умными и развитыми дамами. София похожа на Вену, но интимнее.

Мустафа Кемаль приспосабливается не сразу. Он учится быть европейцем: овладевает нюансами манер и умением вести светскую беседу, старается не столь мужественно и смачно опрокидывать в себя спиртное. Он становится мастером танго и вальса, дамы находят его интригующе привлекательным. Мустафа идет в оперу, где его представляют царю — «лукавому Фердинанду»[59], и больше возбужденный спектаклем, чем встречей с монархом, он потом не может уснуть.

Он часто пишет Коринн — иногда на неуклюжем французском, иногда латинскими буквами на турецком, заверяя, что здесь нет красивых женщин, которые привлекли бы его внимание.

Мустафа приглашает на обед министра юстиции, а затем следует трапеза с бывшим врагом — военным министром Болгарии, генералом Ковачевым, сражавшимся против Кемаля во второй Балканской войне. Они становятся близкими друзьями, ночи напролет предаются воспоминаниям и военным дебатам. У генерала красавица дочь Димитрина, Мустафа оказывает ей знаки внимания.

Генерал вводит Кемаля в высшее общество, и вскоре Мустафа пользуется расположением всех и вся. Он становится завсегдатаем гостиной Султаны Рачо-Петровой, самой модной в Софии хозяйки салона. Царь Фердинанд делает ему комплимент за лучший наряд на бал-маскараде. Мустафа послал в Стамбул ординарца за музейной формой янычара. Кемаль производит сенсацию, появившись во впечатляющем тюрбане и с саблей, сверкающей драгоценными камнями. Царь дарит ему серебряный портсигар. Много лет спустя, когда лукавство Фердинанда иссякнет и он окажется в изгнании, Мустафа Кемаль припомнит эту любезность и ответит золотым портсигаром.

Мустафа ездит по Болгарии, чтобы самому посмотреть, как живет турецкое меньшинство. С изумлением, однако довольный, он видит, что турки владеют собственными предприятиями, богатеют трудом и посылают детей в школы, где тем дают надлежащее образование, а не только учат на арабском декламировать Коран. Женщины не носят покрывала. Мустафа Кемаль еще яснее понимает, чего он желает для Турции. Он посещает болгарский парламент, дабы наблюдать современную политику в действии. Втягивается в относительно тайные планы турецкой общины. Но самое сильное впечатление — как далеко ушли простые болгары, всего несколько лет назад сбросив османское иго. Когда-то их считали дикарями, но сейчас они рванули вперед.

Возможно, Кемалю не везет в любви, но правду знают лишь они с Димитриной. Наверное, он влюбился в красивую дочь своего друга, генерала Ковачева. На балу Мустафа танцует с ней всю ночь, они говорят о музыке. Потом он горячо делится замыслами о будущем Турции, когда супружество перестанет быть рабством, женщины снимут покрывала и станут очаровательными, свободными и образованными, как Димитрина. По слухам, Мустафа Кемаль выведывает, как генерал отнесется к просьбе руки его дочери, и обескуражен результатом. Ковачев вежливо, но подчеркнуто отклоняет приглашение на бал в посольстве. Во всяком случае, Мустафа Кемаль никогда больше не увидит милую Димитрину, хотя она всегда будет помнить его.

Энвер с компаньонами наслаждаются своей юной властью и управляются на удивление хорошо. За девятнадцать дней Энвер повышается от майора до полковника и бригадного генерала, выгоняет военного министра и занимает его место.

— Это невозможно! — восклицает Султан. — Он слишком молод!

С поразительной энергией Энвер реформирует вооруженные силы, якобы очищая офицерский корпус от старомодных безграмотных приспособленцев, но на самом деле изгоняя всех влиятельных военных, равных ему или выше его чином. Энвер отдает реформу армии немцам, и генерал Лиман фон Сандерс[60] прибывает с большой группой офицеров, которые берут под контроль все жизненно важные посты. Генерал обнаруживает, что оттоманские солдаты босы и в лохмотьях, их нищие семьи кормятся в армейских столовых, офицеры совершенно не заботятся о подчиненных, госпитали запущенны, лошади с мулами больны и никчемны. Фон Сандерс со своими людьми принимаемся за геркулесову работу, и все идет хорошо.

Лишь взгляд из будущего откроет, в какую катастрофу вовлечет Турцию эта зависимость от немцев. В Сараево убит эрцгерцог Фердинанд, и Энвер, сговорившись с частью министров, заключает тайный пакт с Германией, дабы выступить единым фронтом против России — вечного врага и архидьявола. Все попытки найти поддержку и гарантии у Великобритании с Францией проваливаются, немцы явно оказываются последним оплотом. Великие державы пребывают в неведении относительно пакта, поскольку Энвер еще не готов начать наступление.

Мустафа Кемаль сомневается в победе немцев и вообще им не доверяет. На его взгляд, гораздо опаснее болгары, которые стали союзниками Австрии и все еще лелеют мечту о Великой Болгарии. Однако Энвер восторжен и импульсивен. Собрав деньги по подписке, империя заказывает Британии два линкора, но англичане их задерживают, поскольку Черчилль[61] не заблуждается насчет намерений Энвера в случае войны. Оттоманская общественность возмущена, и тут объявляются два немецких линкора, любезно пропущенные сквозь строй британской флотилии. Великодушные немцы не вполне бескорыстно продают Энверу корабли, моряки обмениваются бескозырками и фесками, а Германия приобретает у турецкого народа невиданную популярность.

Энвер убежден: разыграв исламскую карту, он поднимет за собой весь мусульманский мир и тем самым свяжет руки Российской, Британской и Французской империям. К несчастью, Кайзер думает так же. Энвер полагает, что война окажется весьма приятным и выгодным предприятием, и потому, никому не сказав, направляет в Черное море два новых линкора и доблестного старика «Хамидие». В кармане немецкого адмирала секретный приказ: «Турецкий флот должен силой получить превосходство на Черном море. Обнаружить российскую флотилию и атаковать без объявления войны, где бы сия флотилия ни была». Турки обстреливают порты Одессы, Новороссийска и Севастополя, топят несколько русских кораблей.

Коллеги Энвера испуганы и поражены тем, что он сделал за их спиной. Великий Визирь пытается уйти в отставку, но Султан умоляет его остаться, чтобы в безумном правительстве был хоть один надежный человек. Визирь и Султан вдвоем рыдают, когда французский и британский послы являются забрать свои паспорта.

Благодаря идиотскому авантюризму Энвера Османская империя теперь в состоянии войны с Россией, которая воюет с Германией и Австро-Венгрией. Мало того, Османская империя воюет также с Англией и Францией, поскольку и у России есть союзники. Султана, который имеет несчастье быть главой мусульманского мира, с трудом убеждают объявить войну священной. Он делает это в большом зале дворца Топкапи, где хранятся мощи Пророка. От публики ждут восторгов перед джихадом, но получается, что в борьбе с одними христианскими странами империя необъяснимо примыкает к другим, равно христианским, и немногие мусульмане способны разобраться, что происходит. В частности, свои вероломство и никчемность подтверждают арабы. В сражении под Шуайбой они уклоняются от боя, чтобы затем мародерствовать в расположении проигравшей стороны, чем вынуждают своего турецкого командующего застрелиться в припадке разочарования, гнева и отчаяния.

Энвер приказывает Кемалю оставаться в Софии. Мустафа расстроен, считает войну глупой, ибо у нее нет военной цели, но все же хочет в ней участвовать. Он желает удостовериться, что Болгария выступит на стороне империи, но ссылка его злит. В письме Энверу Мустафа спрашивает, считают ли его некомпетентным военным, и хочет оставить должность, чтобы завербоваться рядовым, но тут его отзывают домой и назначают командиром 19-й дивизии.

50. Замена

Город испуганно встрепенулся. Многие юноши радовались и даже ликовали, но у других под ложечкой зарождались страх и дурные предчувствия. Матери и сестры тревожно распахивали глаза и зажимали руками рты. Нищие вдовы думали, что им уже нечего терять, а жены предвидели ту же неизбежность для себя и своих детей.

Начинался ноябрь, с Кипра и Аравии дул теплый и мягкий юго-восточный ветер. Жители слыхали, что франки под названием «британцы» построили Султану корабли на деньги, собранные по подписке, но потом начали воевать и оставили их себе. Вся империя пришла в бешенство от такого предательства, повсюду на площадях и в кофейнях звучали смелые гневные речи. Однако люди еще не слышали новость, что добрые франки под названием «немцы» подарили им свои линкоры, которые открыли огонь по черноморским базам Российской империи. Народ не знал, что предприимчивый военный диктатор Энвер-паша приказал эти базы обстрелять и притом не посоветовался с Султаном, Великим Визирем и большинством министров, четверо из которых с отвращением подали в отставку. Люди не знали, что Энвер-паша преследовал великую цель — расширить Османскую империю на восток и присоединить все тюркские народы. Шел век, когда всякий хотел и считал себя вправе быть империей; наверное, то было простодушное время, и мир еще не понял, если вообще поймет, что империи бессмысленны и дорогостоящи, а покоренные народы злопамятны и неблагодарны. Возможно, Энвер-пашу раздражало, что в прошедшие девяносто лет империя постоянно и безжалостно подвергалась злобным и беспринципным нападениям соседей и бывших территорий.

Где все начинается? У истории нет начала, ибо все случившееся становится причиной или поводом для происходящего потом, и эта цепь причины и повода тянется в палеолит, когда первый Каин из одного племени убил первого Авеля из другого. Любая война — братоубийство, и потому бесконечная цепь вины вьет свой кружной путь через тропу и поступь каждого народа, каждой нации, и те, кто в одно время становятся жертвами, через поколение превращаются в мучителей, а недавно освободившиеся страны тотчас прибегают к средствам бывших угнетателей. Тройная зараза национализма, утопизма и религиозного абсолютизма перекипает в кислоту, разъедающую нравственный металл нации, и та бесстыдно и даже гордо совершает деяния, которые сочла бы подлостью, сотвори их кто другой.

С 1821-го по 1913 год имел место длительный чудовищный геноцид, о котором мы предпочли забыть и который абсолютно ничему нас не научил. В 1821 году с 26 марта по Пасхальное воскресенье южные греки-христиане во имя свободы замучили и убили 15 000 гражданских греков-мусульман, разграбили их имущество и сожгли жилища. Греческий герой Колокотронис беззастенчиво хвастал: трупов было столько, что копыта его лошади не коснулись земли на всем протяжении от городских ворот Афин до крепости. В Пелопоннесе согнали и безжалостно убили тысячи мусульман, в основном женщин и детей. Тысячи усыпальниц и мечетей были разрушены, и даже сейчас их в Греции почти нет.

В 1820-х годах в результате войны с Сербией и Россией из Сербии изгнали 20 000 мусульман.

В 1875 году православные боснийские сербы-христиане начали кампанию по уничтожению мусульман вообще и оттоманских чиновников в частности.

В 1876 году болгары-христиане перерезали неизвестное число крестьян турецкого происхождения.

В 1877 году Россия попыталась навязать оттоманам унизительные концессии и, получив отказ, объявила войну. Используя тактику, применявшуюся против мусульман на Кавказе, казаки при поддержке болгарских революционеров и крестьян захватили всю мусульманскую собственность. Казаки окружали деревни, чтобы никто не убежал, разоружали жителей и посылали болгар их убивать. Иногда просто сметали деревни артиллерийским огнем. Иногда продавали жителей в рабство. Европейские дипломаты писали о примечательной детали: систематически изобретались новые способы пытать женщин с максимально медленным умерщвлением.

В результате этой смертоносной кампании огромный рой в полмиллиона голодных беженцев-мусульман — людей одной веры, но всевозможного этнического происхождения — заполонил дороги, по которым их неутомимо гоняли туда-сюда бандиты, партизаны и солдаты. В Эдирне от сыпного тифа ежедневно умирала сотня человек. В Стамбуле в храм Святой Софии — тогда мечеть — набилось четыре тысячи отчаявшихся душ, каждый день умирали тридцать, но их тотчас заменяли другие. Вместе с мусульманами страдали и умирали почти не замеченные историей евреи, поскольку всеобщий клич героев-освободителей того времени был «Евреев и турок вон!».

Черногорцы убили или изгнали все свое мусульманское население.

В 1879 году треть всех мусульман Боснии-Герцеговины эмигрировала или была убита.

Британский посол в Блистательной Порте сэр Генри Лейард[62] писал: политика русских в регионе — уничтожить мусульман и заменить их славянами.

В 1912 году Болгария, Сербия, Черногория и Греция объявили войну Османской империи, намереваясь отхватить кусок оттоманской территории и вызвать насильственную миграцию. К вышеописанной тактике добавился такой прием: мусульман загоняли в кофейни или амбары и сжигали дотла. Как и прежде, гражданских мужчин убивали быстро, но женщин мучили до смерти максимально долго. К пленным турецким солдатам относились с особой жестокостью. В Эдирне побежденных воинов отвезли на остров и уморили голодом. Исторические книги стыдливо извещают: подробности совершенных злодеяний слишком отвратительны, чтобы их приводить.

Основная тактика боевиков, называвшихся «четниками», хотя их можно назвать партизанами, бандитами, разбойниками или героями-освободителями, которыми движут ненависть и страсть к грабежу (иначе известные как патриотизм), состояла в том, чтобы атаковать деревни и выгонять жителей на дороги. Черногорцы опустошили Албанию. Турецких беженцев из Фракии греки гнали на восток, затем погнали обратно продвигавшиеся на юг болгары, затем снова греки. Горе и отчаяние беженцев невообразимо. Болгарская армия оставила за собой восемьдесят миль разрушенных селений. После победы болгары, греки и сербы заявили о притязаниях на Македонию, и Греция с Сербией объявили Болгарии войну, а вскоре к заварушке присоединилась и Румыния. Оттоманы воспользовались склокой христиан-освободителей и вернули себе Эдирне и восточную Фракию.

Невозможно узнать наверняка, сколько мусульман и евреев, а также турецких солдат и гражданского населения погибло в балканских войнах, но известно, что оттоманы вынуждены были принять около полумиллиона новых беженцев. Постоянные сражения и нескончаемый поток перемещенных подорвали экономику страны. Рухнуло и величайшее достижение Османской империи — национальная система, гарантировавшая всем свободу вероисповедования. Несмотря на отдельные ошибки, на протяжении почти всей своей истории империя охраняла разные религиозные конфессии, позволяя им самим управлять собственными делами и жить по своим законам. Потому-то Греческая Православная Церковь и уцелела — ветвь османского государства, сохранившая греческий язык, культуру и религию Византии, — а султаны один в один переняли византийскую административную систему. Но теперь множество сельских душегубов заварили адскую похлебку из религиозной и национальной ненависти, и Балканы безвозвратно переменились к худшему.

Возможно, 29 октября 1914 года, соглашаясь или же лично отдавая приказ линкорам, получившим турецкие имена и укомплектованным немецкими моряками в турецкой форме, обстрелять российские базы, Энвер-паша считал, что у него нет иного выхода — только примкнуть к Германии.

Проще простого. Британия и Франция — старые, но требовательные друзья империи и в то же время союзники русских, а каждый турок подозревал, что Россия желает заполучить Турцию в свою империю, предпочтительно без единого живого турка. Победа союзников стала бы кровавой катастрофой для турок и приемлемым окончательным решением для русских. Наверное, Энвер-паша понимал, что враг его врага — ему друг, и не остается ничего другого, кроме как сделать ставку на победу немцев. Вдобавок за катастрофическое столетие следовало воздать по заслугам, и никто не знает, какую роль сыграла задетая гордость Энвера за свой народ. Если так, то по насмешке судьбы его некомпетентность и амбиции привели страну к еще большим бедствиям, ибо вместо разумной оборонительной войны он бросился атаковать русских на северо-востоке Анатолии в непроходимых горах, где глубина снега достигала двадцати футов. За два месяца погибли семьдесят пять тысяч человек из девяностопятитысячной армии, а Энвер лишился всех пулеметов и артиллерии.

Звеном в цепи этих печальных событий стало прибытие в Эскибахче в ноябре 1914 года сержанта Османа, а также еврея-писаря, ослика, нагруженного гроссбухами, и четырех запыленных сердитых жандармов.

Сержант Осман, артиллерист со стажем, нравом обладал свирепым. В отличие от жандармов, ослика и еврея, он умудрился сохранить относительно бравый вид после долгого изнурительного перехода из Телмессоса: навощенные усы с закрученными кончиками, сине-красные эполеты, малиновая феска и красные обшлага мундира. На шее болтался свисток для подачи условных сигналов, некогда избавлявший от необходимости орать в пылу боя. На левой щеке романтический сабельный шрам, лицо потемнело и задубело от нелегкой походной жизни — несгибаемый воин, каким бывает лишь турецкий солдат. Он мог отмахать с отрядом пленных пятьсот миль, а в конце искренне удивиться: отчего это все пленники померли в пути? Сержант год не видел жены и детей, но во Фракии насмотрелся таких ужасов, что теперь старался вообще ни о чем не думать. Однако ему не удавалось обуздать одно видение Балканской войны, возникавшее часто и непредсказуемо, отчего иногда по ночам он вскакивал с выпученными глазами и бешено колотящимся сердцем. Ему являлось страшное побоище во Фракии, где частично уцелел лишь один дом; на деревянной двери висела голая девочка, распятая и выпотрошенная. Не получалось забыть склоненную головку со спутанными прядями нечесаных волос, падавшими на прелестное невинное лицо. Оно стояло перед глазами: открытый рот с розовым язычком между рядами мелких молочных зубов. Сержант не мог забыть, как коснулся шеи ребенка и понял, что девочка умерла совсем недавно. Ужаснее всего выглядела багровая дыра в животе, откуда водопадом изверглись разноцветные блестящие внутренности, образовав кучу, будто выросшую из-под земли и усаженную гудящими мухами. Не искушенного в философии сержанта Османа не изумило и не возмутило кощунство отступавших греков, которые предали ребенка той же смерти, какую претерпел их невинный Господь. Видеть распятых христианами детей приходилось часто, и первоначальный шок в конце концов прошел. Но Османа поразило, что девочка очень похожа на одну из его дочерей, когда той было столько же лет, и потому в ночных кошмарах и вспышках памяти он видел собственное дитя, выпотрошенное и пригвожденное к двери дома во Фракии. Сержант Осман редко задумывался о собственных злодеяниях, совершенных в исступленной ярости победы или мщения: их стерла и перечеркнула эта единственная сцена, все затмившая и превзошедшая.

Сержант Осман был многажды ранен и теперь в компании четырех жандармов, ослика и еврея хромал из города в город, из деревни в деревню, призывая на службу резервистов и новобранцев. Столь явное понижение рождало горчайшую обиду, и отовсюду, где имелся стряпчий, сержант, вдобавок к многочисленным посланиям, составленным от его имени терпеливым многострадальным евреем, направлял Энвер-паше и самому Султану письма, в которых испрашивал позволения вернуться на передовую в свой полк. Осман знал, что предназначен судьбой не для нынешнего дела, и оттого при исполнении порой раздражался.

По прибытии в город сержант побрился у цирюльника и, посвежевший, благоухающий лимонным одеколоном, расположил призывной участок на площади под платаном, отправив жандармов и писаря за новыми солдатами для империи.

Вот так Искандер, под сенью замызганного полога радостно лепивший свистульки для экспортного бизнеса господина Теодору из Смирны, вдруг осознал, что рядом стоят четыре незнакомых жандарма и писарь, ожидающие, пока он закончит очередное изделие. Искандера кольнул страх, поскольку первой мыслью было — что он натворил? Писарь поправил съезжавшие очки и спросил:

— Ты Искандер, здешний гончар?

— Да, я Искандер. Мир вам.

— И тебе, — сухо ответил писарь, сдвинув на затылок феску и карандашом почесывая лоб. — Хотя, боюсь, миру будет меньше, чем ты хочешь.

Искандер молчал, и писарь продолжил:

— Объявлена всеобщая мобилизация, тебя снова призывают. Сожалею, если это причиняет неудобства, но, боюсь, ничего не поделать.

Искандер побледнел:

— Я уже отслужил! В Аравии. Можете проверить. Я отслужил.

— Знаю, знаю, — ответил писарь. — Но, пойми, ты все еще на учете. Остаешься в резерве шесть лет, а прошло только пять лет и девять месяцев.

— Так почти шесть! — в ужасе воскликнул Искандер. — Что будет с моей семьей? Как им жить?

— Что с нами будет? Как нам жить? — взвыла Нермин, когда растерянный супруг стоически сообщил ей новость. — А дети? Где нам взять денег? Мы умрем с голоду. Никто нас не спасет. Так было, когда тебя отправили в Аравию. Мы превратились в кожу да кости. А если тебя убьют? Мне не вынести все это снова. Вай! Вай! Вай! — Нермин горестно раскачивалась, отирая глаза рукавом.

— Это священная война, — покорно сказал Искандер. — Объявили джихад. Аллах управит, на все его воля. Что я могу поделать? Надо идти. Франки объявили нам войну, и завтра я должен отправляться. Если убьют, попаду в рай, если на то воля Аллаха.

— Какой от тебя толк в раю? — всхлипнула Нермин.

Тогда из тени выступил Каратавук и, опустившись перед отцом на колени, приложил его руку к губам и ко лбу.

— Папа, — сказал он, — позволь мне пойти вместо тебя.

Искандер взглянул на сына:

— Тебе только пятнадцать.

— Я сильный. Могу воевать. Я смелый. Разреши. Меня все равно скоро призовут. Отпусти меня сейчас. Ради братьев и сестер, ради мамы.

Искандер безмолвно смотрел на любимого сына. Он понимал, что ответа у него нет. Скажи он «да» — и будет чувствовать себя трусом, готовым подвергнуть сына опасности. Скажи «нет» — и жене с детьми не на что будет жить. Нермин тоже не знала, что сказать. Она встала на колени рядом с сыном, взяла его руки, поцеловала и прижалась к ним щекой, чтобы он почувствовал теплую струйку ее слез.

— Я не дам тебе разрешения, — сказал наконец Искандер, в ком гордость победила здравый смысл. — Я должен выполнить свой долг. Это священная война, и у меня нет выбора. Аллах защитит своих детей.

Каратавук стал возражать, но отец поднял руку, веля замолчать.

— Довольно, — сказал Искандер. — Аллах непременно запомнит твое предложение, как запомню и я. Ты превосходный сын.

Вскоре Каратавук разыскал своего друга Мехметчика, и они вдвоем отправились к сержанту Осману, который вместе с писарем расположился на площади под платаном. Сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках, сержант вопросительно приподнял бровь, скептически оценивая дождавшихся своей очереди мальчишек.

— Мы хотим записаться добровольцами, — сказал Мехметчик.

— Чего вдруг? — отрывисто спросил сержант.

— Ради империи и Султана-падишаха.

— Тебе сколько лет?

— Восемнадцать, — соврал Мехметчик.

— Звать?

— Мехметчик.

— Чей сын?

— Харитоса.

— Стало быть, Мехметчик, сын Харитоса? Ну, Мехметчик, небось, прозвище?

— Да, бейэфенди. Мое настоящее имя Нико.

— Жалко. Уж больно «Мехметчик»[63] подходит для солдата. Значит, вы с отцом христиане?

— Да, бейэфенди. Но я все равно хочу воевать, только вместе с Каратавуком. За империю и Султана-падишаха.

На лице сержанта промелькнуло недоумение.

— Что еще за птица, с которой ты хочешь воевать?

— Каратавук — это мое прозвище. — Каратавук шагнул вперед. — Настоящее имя Абдул.

Сержант оглядел мальчика: темноглазый, с золотистой кожей, чуть выше среднего роста.

— Эти ваши прозвища кого угодно с ума сведут, — наконец объявил он, раздраженно махнув рукой. — Похоже, у всех тут клички, хотя Пророк ясно их запрещает. Чей ты сын?

— Гончара Искандера.

— Понятно, — сказал сержант. — Но сперва разберемся с ним. — Он повернулся к Мехметчику, коренастому и невысокому, но удивительно похожему на приятеля. — Стало быть, ты Нико, сын Харитоса, и, говоришь, тебе восемнадцать. И ты христианин, да?

— Да, бейэфенди. Но сейчас в армию берут и христиан.

— А то я не знаю. Я сам солдат и уж в этом разбираюсь. А ты разве не знаешь, что это священная война? Не слыхал, что мы воюем с франками, а они — христиане? Не знаешь, как они надули нас с кораблями?

— Я — оттоман, — гордо сказал Мехметчик. — И одни франки за нас. Я слыхал, они прозываются «немцы».

— Да, германцы за нас, но все равно это священная война, и никто христиан в армию не возьмет, а то еще ударят в спину. Обыкновенный здравый смысл, и только. Хочешь участвовать — поступай в трудовой батальон.

— В трудовой батальон?

— Дороги, мосты и все такое, — пояснил сержант.

— Я хочу сражаться, а не ямы копать, — презрительно фыркнул Мехметчик.

— Тогда не лезь в добровольцы. — Во взгляде сержанта промелькнула смешинка. — Все равно со временем тебя заберут, и отправишься в трудовой батальон. Вероятно, когда тебе действительно стукнет восемнадцать. Вообще-то солдату много приходится копать. Вот и будешь рыть ямы, только не под пулями, все ж маленько безопасней.

Глаза Мехметчика горели злым огорчением, он только и нашелся, что сказать:

— Мне безопасность не нужна.

— Извини, малец, — посочувствовал Осман. — Я считаю, потребуется забирать всех, кого только можно. Вообще-то у меня самого один дед был христианином, родом из Сербии, но я тут ничего не решаю. Погоди, может, правила изменят. А пока, если действительно хочешь помочь Султану-падишаху и империи, заготавливай провизию и разводи мулов — это лучшее, что ты можешь сделать. — Сержант повернулся к Каратавуку: — Теперь с тобой. Ты — сын гончара Искандера. Тебя нет в списке. А твой отец есть. — Осман взглянул на писаря: — Ведь вы уже поговорили с ним, Соломон-эфенди?

— Поговорил.

— Я предлагаю себя вместо отца, — сказал Каратавук. — Согласно обычаю.

— Согласно обычаю, — повторил сержант, уважительно разглядывая парня. — Отец разрешил?

— Да. — Каратавук старался не смотреть сержанту в глаза. — Это ради матери и братьев с сестрами.

— Ты врешь, — сказал Осман. — К счастью, я этого не заметил.

— Спасибо, бейэфенди. — Каратавук поклонился и повторил: — Ради матери и братьев с сестрами. Без отца им не выжить, а без меня продержатся. Я сильный. Воевать смогу.

— Ты хороший сын, — сказал сержант. — Любой бы таким гордился.

От похвалы Каратавук прямо раздался в плечах.

— Вы меня берете, бейэфенди?

Сержант устало вздохнул. Он уже навидался юношей, приносящих подобную жертву. Это всегда трогало и угнетало. Скольким из этих юнцов суждено вновь увидеть лицо матери?

— Хорошо, можешь, согласно обычаю, идти вместо отца. Пусть обман будет на твоей совести, и да простит тебя Аллах.

— Спасибо, бейэфенди, и, пожалуйста, бейэфенди, не говорите отцу.

Сержант кивнул:

— Я извещу твоего отца, что его все же освободили от повинности. Он не узнает, почему. Завтра придешь вместо него.

По дороге домой Мехметчик шепотом ругался, в глазах стояли злые слезы.

— Заготавливай провизию и разводи мулов! — с горечью повторял он.

Каратавук сочувственно обнял его за плечи:

— Если дела пойдут скверно, правила, наверное, изменят.

— Будем надеяться, — буркнул Мехметчик.

Они остановились у дома ходжи Абдулхамида, и Мехметчик достал из-за пояса кожаный кошелек. Вытряхнув монетки, он спрятал их в кушак и набрал горсть земли. Ссыпал в кошелек, добавил еще немного и, затянув тесемку, отдал другу.

— Где бы ни оказался, — пояснил он, — носи с собой и не опорожняй до возвращения. А когда вернешься, высыпи непременно здесь же.

Каратавук ослабил тесемку. Понюхал землю и вздохнул:

— Родная земля. У нее особый запах, ты заметил? Когда буду далеко, понюхаю, и она мне все напомнит. — Завязав, он поцеловал кожаный мешочек. Спрятал за кушак и, обняв лучшего друга, ткнулся лбом ему в плечо. Горло перехватило от чувства, которому не было названия — столько всего в нем перемешалось. — Ах, дружище, дружище! — Каратавук отстранился и стукнул себя в грудь. — Тяжело у меня здесь, точно камень на сердце. Все думаю, что с нами будет?

— Наверное, разойдемся, — печально сказал Мехметчик. — Вдруг стало важно, что я христианин, хотя раньше почти никакой не было разницы.

— Не разойдемся, — твердо возразил Каратавук. — Мы всегда были друзьями, всегда вместе. Ты научил меня читать и писать.

— Не знаю, много ли толку, — вздохнул Мехметчик. — Выходит, что читать-то нечего, а в других краях, я слышал, вообще пишут по-другому. Вроде надписи на мечети, которую только ходжа Абдулхамид понимает.

Каратавук покопался в поясе и достал свистульку.

— Возьму с собой. Если разобью, напишу отцу, чтоб прислал новую. Как услышишь ее, сразу поймешь, что я вернулся.

— Дай-то бог, — сказал Мехметчик.

— Помнишь, как мы маленькими решили не писать в норки, чтобы не утопить мышек? А теперь мне придется начинять пулями живых людей.

— Мышка-то хотя бы ни в чем не виновата, — заметил Мехметчик.

— Я вот думаю, что при этом чувствуешь? — сказал Каратавук.

51. Печаль Рустэм-бея

— Почему ты грустен, мой лев? — Лейла-ханым подошла к Рустэм-бею и положила руку ему на плечо. Наступал вечер; уронив ладони на колени, ага с убитым видом сидел во дворе на низенькой изгороди вокруг клумбы. Белая Памук свернулась на своем любимом месте под апельсиновым деревом. За эти годы она пролежала в песчаной земле ямку, повторяющую форму ее тела. Под ногами Рустэма деловито ковыляла большая черепаха с панцирем в белых потеках застывшего воска; еще недавно Лейла романтически использовала ее как подвижный канделябр.

— Я не столько грустен, сколько печален, — сказал ага.

— Есть разница?

— Чувствую, что есть, но объяснить трудно.

— Хорошо, что тебя печалит?

Рустэм-бей неопределенно покрутил рукой:

— Идет война. Я должен быть на фронте, и у меня плохие предчувствия.

— Ты уже выполнил воинский долг. — Испуганная мыслью, что Рустэм может уехать, Лейла довольно неосторожно прибавила: — Ты не слишком старый?

К счастью, ага не был настроен обижаться.

— У меня большой опыт, и мужчина не стар, пока есть силы. Полагаю, я сильнее многих мальчишек, которые идут воевать.

— Конечно, сильнее, — искренне согласилась Лейла. Рустэм мог целыми днями пропадать на охоте в горах. Убитых оленей он вскидывал на круп лошади, будто войлочных.

— Я бы тоже пошел, — сказал Рустэм-бей. — Вообще-то я связался со своим полком, едва запахло войной. Но затем получил письмо от губернатора — он просит создать милицию, поддерживать тут законность и порядок. Похоже, большинство жандармов отправят на фронт.

— Какую милицию?

— Из стариков, мальчишек и калек. Но мальчишки подрастут, их тоже заберут, и придется искать новых.

— Значит, ты остаешься?

— Да, остаюсь. Хотя мне стыдно и жалко.

— Слава богу! — вздохнула Лейла. — Без тебя мне нет жизни. — Она понимала, что в городе к ней относятся мало-мальски уважительно лишь из-за присутствия Рустэма.

— Еще меня печалит сама война. — Рустэм-бей не слышал Лейлу и говорил будто сам с собой. — Во-первых, мы воюем с Францией, а это культура, к которой естественно стремится каждый человек вроде меня. В моем полку все офицеры учили французский и пытались разговаривать по-французски друг с другом. Во-вторых, мы воюем с Британией — крупнейшей империей в мировой истории; у нее отменные солдаты и моряки, и она была нашим лучшим другом. А в-третьих, мы воюем с Россией, которая всегда нас ненавидела, во всем мешала и хотела забрать у нас Стамбул. На нашей стороне Австро-Венгрия, о которой я почти ничего не знаю, и Германия — о ней я знаю еще меньше; кажется, она исключительно хороша с военной точки зрения.

— У нас есть Энвер-паша. — Лейла раздумывала, чью сторону примут греки и кто для нее действительно «наши».

Рустэм фыркнул.

— Энвер-паше повезло, он вознесся, приписав себе то, чего на самом деле добились другие. Честолюбия у него не отнять.

— Ну, я в этом не разбираюсь, — вздохнула Лейла. Военные и политические дела ее интересовали мало. По-настоящему она боялась лишь потерять Рустэм-бея.

— И еще одно, — продолжал ага, будто никто его и не слушал. — Я видел поля сражений, усеянные телами юношей и стариков, слышал вонь гниющих трупов, которые не успели похоронить. Я видел, что творят с женщинами и детьми. Султан-падишах объявил эту войну священной.

Рустэм-бей замолчал, а Лейла не поняла и переспросила:

— Священная война?

— Да, священная. Султан-падишах никогда не был на похоронах разложившихся трупов. Тебе я скажу, мой тюльпан, хотя никому другому не сказал бы, иначе моя репутация… Обещаешь не болтать?

— Не болтать о чем?

— О том, что я собираюсь сказать.

— Я никому не скажу, раз ты не хочешь. И кому я могу проговориться? Памук?

— Ты любишь поболтать с Филотеей и Дросулой. Иногда часами. Не сомневаюсь, что сказанное здесь повторяется в городе.

— Но о чем я не должна говорить? Обещаю, никому не передам, ни девочкам, ни даже Памук.

— Мое мнение о священной войне мне бы лучше при себе держать. Не хочется прослыть вероотступником. Я думаю… Если война бывает священной, тогда Аллах не свят. В лучшем случае война бывает необходимой.

— Ох! — Лейле надо было обдумать услышанное, чтобы суть улеглась в голове.

Рустэм-бей поднялся, посмотрел ей в глаза и, нежно коснувшись ее щеки, иронично улыбнулся:

— Знаешь, не особенно надейся, что я уцелею. В войну окрестности всегда кишат уголовниками и бандитами, поскольку вся армейская шваль при первой возможности дезертирует, прихватив оружие. Я буду гоняться за ними с непобедимыми отрядами из калек, стариков и мальчишек.

— Я хочу, чтобы ты уцелел. — Глаза Лейлы набрякли слезами.

— Может, лучше плюнуть на несокрушимые отряды и ловить бандитов самому, — сказал Рустэм-бей. — Пожалуй, надо подготовиться.

Снова погладив ее по щеке, он ушел в дом. Лейла села на изгороди и задумалась. Ей было страшно за Рустэма и себя.

52. Маленькое добро

С горшочком в руках Поликсена торопливо шла по улицам, вновь поражаясь тому, каким тихим стал город после ухода большинства мужчин. Всего несколько дней, а уже опустел — на что ни глянешь, все казалось покинутой декорацией: ни лиц, ни теней, ни хриплых низких голосов, эхом отражающихся от стен. Исчезли привычные запахи пота и табака, странно выглядели столы в кофейне без лоботрясов-завсегдатаев, склонившихся над нардами. С фронта никаких вестей. В огромной и бестолковой империи, осаждаемой со всех сторон и издерганной бесконечными атаками, женщины понимали, что муж или сын погиб, лишь когда о них не было ни слуху ни духу годами.

У дома Нермин Поликсена скинула опорки перед черным ходом, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. В полутьме хозяйка чистила лук, и потому сама не знала, от чего плачет.

— Ты бы чистила под водой, — посоветовала Поликсена. — Тогда не так ревешь.

— Если б только от лука… — поежилась Нермин.

— Как ты?

— Двоих сыновей отправила. Каратавук пошел вместо отца, Искандер беснуется. Говорит, собственный сын его обманул.

— Это благородный обман.

— Да, поступок добрый, вот только вернется ли он? Султан призывает, мужчины идут умирать, а женщинам остается глотать пыль и пить слезы.

— Мехметчик тоже в бешенстве. Его не пустили с Каратавуком. — Поликсена коснулась локтя подруги. — Все в руках божьих. Господь все устраивает, нам неведомы его замыслы, но он-то их знает. У него решено, и где воробышку упасть, и куда ветру песчинку занести.

— Он посылает нам тяготы и горесть. Хочется его спросить: чем мы это заслужили? Каратавук обещал писать письма — я не говорила? Спрашиваю, как? Думала, какого товарища попросит, а он говорит, Мехметчик его научил, когда еще маленькими были, палочками в пыли писали. А я и знать не знала. Удивилась я, обрадовалась, а потом думаю, как же я прочту, письма-то?

— Найдешь кого-нибудь, прочитают.

— Я частенько задумывалась — что, если б мы знали грамоту? И говорила себе — а зачем? Чтение не про нас. Чего читать-то? Какая наша жизнь: копайся в земле, стряпай, детей рожай — что толку в чтении? Чего еще узнавать? — Нермин помолчала. — Теперь вот мальчики ушли, и я понимаю, какой толк.

Женщины посмотрели друг на друга, Поликсена протянула горшочек. Нермин узнала работу мужа, и под ложечкой потеплело.

— Это тебе, — сказала Поликсена.

— Что там? — Нермин подняла крышку и заглянула.

— Оливки. С нашего дерева. У нас поверье: будешь есть оливки, и родные благополучно вернутся из отлучки. Нам всегда помогало, может, и у тебя получится. Съедай каждый день по одной, и сыновья вернутся.

Нермин растрогалась.

— Ой, тебе, может, лучше для себя оставить? — спросила она. — Мехметчика ведь заберут в трудовой батальон, мне Каратавук говорил.

— У нас хорошее дерево, — ответила Поликсена. — Оливок полно. Мы их не едим, пока кто-нибудь не уедет. Кончатся — я тебе еще принесу. А когда сыновья вернутся, отдай горшочек, ладно? Он такой славный, и у меня их не так много. Искандерова работа.

— Я знаю, — сказала Нермин. — Держу любой мужнин горшок, и будто Искандера за руки взяла. Так спокойно становится. Чувствую его сильные пальцы.

— Мне пора, — засобиралась Поликсена. — Дома ни крошки, надо, как всегда, из ничего чего сочинять.

— Возьми луковицу, — предложила Нермин. — Можно тебя ещ кое о чем попросить?

— Да?

— Спасибо тебе за оливки. Не могла бы ты еще поцеловать икону и попросить вашу Панагию, чтоб приглядела за Каратавуком?

— Я заскочу в церковь на обратном пути, — обещала Поликсена. — Ты держись.

Нермин помахала рукой и слабо улыбнулась. Напомнила себе: надо попросить мужа, чтобы привязал лоскуток к красной сосне, и хорошо бы сходить к гробнице — набрать оливкового масла, омывшего кости святого. Вдруг кто из сыновей вернется раненым, будет чем лечить. У черного хода Поликсена сунула ноги в чувяки и вновь зашагала в странно притихший город.

53. Выдворение

На востоке Анатолии беспорядки творились десятилетиями. Ведя обособленную жизнь в обособленных поселениях, армяне и другие народности неутомимо держали друг друга за глотку, делая друг другу банальные, но жестокие подлости, так часто повторяемые теми, кто глубоко привержен плотскому наслаждению, кое приносит обоюдная крайняя ненависть. Особенно скверные отношения сложились у курдов и армян — и те и другие были убеждены в превосходстве своей нации и религии. Курды были фанатиками ислама, хотя вряд ли кто-то из них прочел хоть слово в Коране, армяне же непоколебимо верили, что являются потомками Ноя, и это делает их особенными. Беглое знакомство с Библией открыло бы им очевидное: если библейское изложение верно, отпрысками Ноя являются абсолютно все. Многие армяне желали автономии даже там, где проживали в меньшинстве. Курды в то время были еще относительно лояльны к государству, а само государство слишком погрузилось в хаос, чтобы навязывать терпимость или порядок отдаленным и неразвитым районам, где жизнь стала равно рискованной и ужасной для всех наций. По сей день тамошние курды и потомки армян рассказывают одинаково жуткие истории друг о друге; вероятно, самая распространенная — как приходилось маскировать девочек под мальчиков, а женщин под мужчин. Армянских партизан вооружала щедрая благотворительность российских армян и подзуживала Великобритания, чьи политики рассчитали, что независимое армянское государство станет превосходным буфером для сдерживания русских.

Различные партии годами жили в ожесточенной междоусобице, предсказуемо сопровождавшейся пропитанной ненавистью литературой, что неизбежно разъединяло народности, веками жившие бок о бок. Империя проводила официальную политику «оттоманизации», и все нации наделялись равными правами, свободами и обязанностями. Последние включали в себя и военную службу, от которой любой мог отбояриться, лишь уплатив особый налог. В результате имперскую армию заполонили рекруты из бедных семей, которые не желали служить, но не осилили пошлину. И поэтому в османской армии было много армян, мечтавших о независимом армянском государстве.

Первый шаг к великой трагедии армянского народа был сделан во время боев на восточном фронте, когда под предводительством Гаро Пастермаджяна, депутата законодательного собрания Эрзурума, большинство офицеров и солдат-армян 3-й Армии перешли на сторону русских и вместе с ними сеяли на своем пути грабеж и разорение в мусульманских деревнях.

Оттоманы, кипя негодованием от столь подлой измены, вывели всех оставшихся армян из состава 3-й Армии и отправили их в трудовые батальоны, где условия были так тяжелы, что поднялась волна дезертирства. Вскоре в османском тылу появились бродячие банды «вольных стрелков», иногда с русскими командирами, и не важно, как их называть — террористами, бандитами или борцами за свободу, поскольку они легко совмещали все три ипостаси. Эти отряды обрывали телеграфные линии и взрывали мосты, атаковали колонны с боеприпасами и провизией, а также караваны с ранеными, шедшие с передовой. Успеху набегов на курдские и черкесские деревни весьма способствовало то обстоятельство, что всех трудоспособных мужчин призвали в армию.

2 мая 1915 года Энвер-паша отправил министру внутренних дел Талат-бею роковую телеграмму, предлагая единственный, на его взгляд, способ управиться с нестерпимой ситуацией — выдворить всех армян из османского тыла, а вместо них заселить мусульманских беженцев из разных концов страны. В последующие месяцы эта политика стала претворяться в жизнь, ее сопровождали многочисленные директивы Стамбула избегать дурного обращения с людьми. Имущество семей планировалось продать с торгов, а по прибытии переселенцев к новому месту жительства выдать им деньги на обустройство.

Политика выдворения и компенсации казалась очевидным решением проблемы, но правительство не могло уследить за реально происходящим в весьма удаленных местах, где практически отсутствовали системы связи, управления и контроля. Ни надлежащей организации, ни транспорта, ни медицинской помощи, ни провизии, ни денег, ни сострадания. Изгнанники в беспорядочных колоннах становились жертвами эпидемий, умирали от жажды, изнеможения и голода, превращались в легкую мишень для бандитов и мстительных жестоких конвоиров, считавших армян предателями. Поскольку регулярные части находились на фронте, в конвойные войска набирали диких невежественных курдов, имевших все основания презирать и ненавидеть тех, кого сопровождали.

Невозможно подсчитать, сколько армян погибло в этих маршах смерти. В 1915 году называлась цифра в 300 000 человек, но с тех пор она постепенно увеличивалась благодаря усилиям рассерженных пропагандистов. Спорить, сколько погибло, 300 000 или 2 000 000 — в известной степени неуместно и бестактно, поскольку обе цифры достаточно велики и в равной степени ужасны, а страдания отдельной жертвы в ее движении к смерти в обоих случаях неизмеримы.

Иногда утверждают, что Талат-бей намеренно затеял истребление армян, о чем не знали остальные члены правительства. Пусть об этом спорят другие. Но вот что действительно странно: многих армян депортировали из районов, которые не являлись армейским тылом, — похоже, проявляли инициативу местные губернаторы.

Этим только и объясняется появление в Эскибахче отряда конвоиров, прибывшего, чтобы выдворить немногих обитавших там армян, включая единственного нашего знакомца Левона Крикоряна, известного под прозвищем «хитрюга», — аптекаря, мужа Гадар и отца трех дочерей.

С тех пор как стало известно, что армянские банды успешно затеяли гражданскую войну в тылу частей на русском фронте, семье Крикорян приходилось мириться с легкими оскорблениями. Порой Левон слышал, как ему вслед ворчали «ватан хаини»[64], а как-то раз ночью в ставни бросали камни. Аптекарь и его домовницы распереживались и встревожились, но пока еще не испугались.

Поначалу жандармов озадачило появление на площади верхового отряда вооруженных людей гнусной наружности, прервавших пожизненную игру в нарды. Размахивая приказом губернатора, который вообще-то никто не мог прочесть, конвоиры с непривычным выговором потребовали указать местоположение квартала предателей. Жандармы, впечатленные официальным видом печатей и росчерков, наконец сообразили, что под предателями подразумеваются армяне, и препроводили конвойных к симпатичным просторным домам по одной стороне улочки, поднимавшейся по склону холма.

Дальнейшее не выглядело особо зловещим. Солдаты слонялись по площади, а их сержант в сопровождении жандарма прошел по домам и известил обитателей, что в интересах Султана-халифа и собственной безопасности им предстоит переезд. На рассвете надлежит собраться на площади, взяв с собой лишь самое ценное, что можно продать для облегчения обустройства на новом месте. Необходимо также составить полный перечень оставленного имущества, дабы по прибытии получить компенсацию вещами равной стоимости.

Неожиданная новость оглушила людей, и реальность происходящего дошла не сразу.

— Мы не можем все бросить, — сказала жена аптекаря Гадар. — С какой стати нам уезжать? Какая еще безопасность? Нас здесь никто не тронет.

— Идти далеко? — спросила Ануш, а ее сестры пожелали узнать, куда они переезжают: в Телмессос или еще какое столь же милое местечко? Девушки были типичными армянками: белая кожа, прекрасные черные волосы и густые брови. Они обещали превратиться в красавиц, сохраняющих прелесть, пока снисходительное время одаривает их своей условной милостью.

Левон отправился разузнать, что происходит, и нашел на площади других отцов семейств, обеспокоенных теми же вопросами. Увидев солдат, аптекарь побледнел и в тревоге поспешил домой. Он увел жену в дальнюю комнату и сказал:

— Дело плохо, Гадар. За нами прислали курдов. Курдов, представляешь? Бог его знает, откуда они взялись! В наших краях их нет. Не к добру это, ой, не к добру!

— Курды! Господь и святители, спасите нас! Курды!

— Девочкам не говори, не надо их тревожить.

— Муж, нам нельзя идти с курдами. В яме со змеями и то лучше. Надо бежать, пока есть время!

— Куда бежать? У них бумага, где нам обещана защита. — Левон сам не верил своим словам, но хотел успокоить жену. — Подписано губернатором.

— Кто нас теперь защитит? Все предателями кличут. Никому мы больше не нужны!

— Успокойся, Гадар, успокойся.

— Как я могу успокоиться? А девочки? С ними-то что будет? Ответь!

Левон в глубине души понимал, что она права, и не находил убедительного ответа.

— Я отлучусь ненадолго, — сказал он. — А вы с девочками собирайтесь.

Взяв на кухне склянку оливкового масла и плошку, Левон поднялся на заросший кустарником холм, пройдя мимо ликийских гробниц, где анахоретствовал Пес. У саркофага святого аптекарь встал на колени и горячо помолился, прося защиты, а потом вылил масло в дырочку на крышке. Снова опустившись на колени, он подставил плошку под нижнюю дырку, откуда масло неспешно вытекало, омыв святые кости. Левон мазнул себе лоб и направился домой, намереваясь помазать жену и дочерей. Закупоренную склянку он спрятал в поясе.

По меркам многих, семья Левона считалась зажиточной, но на деле добра оказалось немного. Собрав все, хозяева сели на мужской половине, не зная, что теперь делать и о чем говорить. Некоторое время спустя Гадар тихо выскользнула из комнаты и вышла на улицу.

Безжизненными проулками она добралась до особняка аги, постучала в дверь и, разувшись, прошла на женскую половину. Раскинувшись с Памук на диване, Лейла-ханым полировала ногти, временами кидая в рот фисташки.

— Пожалуйста, спасите нас, Лейла-ханым, — сказала Гадар, опускаясь на колени.

Лейлу, не знавшую о дневных происшествиях, просьба удивила и слегка позабавила.

— Спасти? От чего? С каких это пор мне стали молиться?

— За нами прислали курдов. Пожалуйста, попросите Рустэм-бея заступиться за нас.

— Кто такие курды, Гадар-ханым? Вроде солдат?

— Тридцать лет назад наши семьи перебрались сюда из Вана, чтобы от них избавиться. Курды, наездники, живут племенами. Они дикари и ненавидят нас.

— Никогда о них не слышала, — сказала Лейла, полагая, что все не так уж страшно.

— Они нездешние, откуда вам знать? Пожалуйста, попросите Рустэм-бея спасти нас.

Лейла-ханым беспомощно развела руками:

— Его нет. Он уехал в Телмессос, но к завтрему должен вернуться.

— А когда, когда?

— Не знаю. Правда, не знаю.

Гадар ткнулась лицом в руки и запричитала:

— Господи, господи, господи! Доченьки мои, бедные девочки!

Лейла сползла на пол и, утешая, обняла армянку. Гадар это показалось очень странным. Как все в городе, она считала Лейлу-ханым всего-навсего шлюхой, пусть и живущей с агой, и не подобало дозволять ей обнимать себя. Но Лейлино тело было таким мягким, таким материнским, от нее так тепло пахло духами и розовой водой, что Гадар дала себе волю немного поплакать в ее объятьях. Потом встала, отерла глаза и сказала:

— Пропала моя последняя надежда. Храни вас господь, Лейла-ханым.

— И вас тоже. — Лейла сама уже готова была расплакаться.

Гадар безвольно уронила руки.

— Мы лишь хотели спокойно жить и честно зарабатывать на пропитание. Все было так хорошо.

Лейла сдернула с запястья золотой браслет и подала Гадар.

— Возьмите, сможете продать. Мне он ни к чему, у меня еще есть.

— Спасибо вам, Лейла-ханым. Я приму это во имя Господа, по необходимости. И очень прошу простить.

— Простить? За что?

— За все, что о вас говорили.

С этими словами Гадар вышла. От стыда и возмущения у Лейлы горели уши, хотя она понимала, что аптекарша не желала ее обидеть. Лейла взяла лютню и играла, пока не восстановилось душевное равновесие.

Так получилось, что Рустэм-бей появился именно в тот момент, когда колонна изгнанников сворачивала на развилке к югу. Стоял одуряюще жаркий полдень, путники не ели и не пили с рассвета. Троих обессилевших стариков уже забили до смерти прикладами, чтобы не тратить патроны, а вся сносная обувь перекочевала на ноги конвойных. У людей кровоточили ступни, обожженные убийственно раскаленными камнями. Женщины заунывно тянули нескончаемый стон-плач, мужчины смаргивали пот и возносили вечно пустому небу невнятные молитвы, желая, чтобы все поскорее закончилось. Многих уже хотя бы раз избили, а через полчаса после выхода из города всем велели сдать захваченные с собой ценности.

Издалека услышав жуткий стон, Рустэм-бей поразился зрелищу, когда лошадь вынесла его к колонне. Еще больше он изумился, увидев знакомые лица людей, еще вчера известных всему городу. Рустэм не верил себе, глядя, в какое жалкое скопище они превратились.

Он тотчас понял, что произошло. Он был наслышан о высылках и в принципе не сочувствовал жертвам. Как и всех, его возмущала вероломная измена людей, которые предали Султана, дезертировали и ударили армии в спину. Он ловил себя на том, что хмурится, завидев армянина, негодуя на все их племя впервые в жизни. Однако ему хватало ума понять, что никто из этих армян и не приближался к фронту, они никого не ударяли ни в спину, ни куда еще. Наоборот, Левон Крикорян неизменно хлопотал при редких хворях аги, и его снадобья обычно помогали.

Подъехав к вставшей колонне, Рустэм-бей увидел лес протянутых в мольбе рук. Он смотрел на измученные лица, слышал отчаянные, невнятные крики о помощи. На мгновенье Рустэм-бей застыл в растерянности, но затем справился с собой и, пришпорив лошадь, подъехал к сержанту — явно здесь старшему. Приняв властный вид важного господина, кем, в сущности, и являлся, ага спросил напрямик:

— Кто приказал забрать этих людей?

Перепуганный и удивленный сержант достал из-за пояса документ.

— Приказ губернатора, эфенди.

Взяв бумагу, Рустэм-бей сделал вид, что читает. Сквозь вычурную каллиграфию и невероятно витиеватый официальный слог не продрался бы и образованный человек, к числу коих Рустэм-бей вообще-то не принадлежал. Однако, увидев хорошо знакомую губернаторскую печать, он понял, что документ подлинный, и молча вернул его сержанту.

Одна женщина ухватила Рустэма за ногу и взмолилась:

— Спасите нас, ради бога, спасите, Рустэм-бейэфенди!

— Приказ губернатора, — ответил ага. — Ничего не поделаешь. Иначе бы вызволил вас, клянусь Аллахом. — Он взглянул на маленькое море запрокинутых отчаянных лиц и печально помотал головой: — Времена плохи. Мир захватил сатана.

Оглядев разбойничий отряд узколицых курдов, Рустэм-бей вдруг с удивлением заметил, что все они нелепо обвешаны дорогими женскими украшениями.

— Я знаком с губернатором, — без обиняков заявил он. — Если эти люди пожалуются на дурное обращение, вас всех расстреляют. Каждый тюрбан лишится башки, каждая лошадь — всадника, и каждое тело будет гнить без савана непогребенным. Я добьюсь фатвы[65], и рай навеки захлопнется для ваших душ.

Впечатляющая угроза по-настоящему испугала курдов, наступило молчание, и тут выяснилось, почему колонна остановилась. Из рощицы неподалеку раздался пронзительный вопль. Левон Крикорян ухватился за стремя аги и закричал:

— Мои девочки! Мои дочери, эфенди, мои девочки!

Пришпорив лошадь, Рустэм-бей стремительно обогнул рощицу и увидел пятерых конвойных, которые злорадно срывали одежду с трех брошенных на землю дочерей Левона. Несомненно, в изнасиловании собирались поучаствовать все конвоиры по очереди. Девочки бешено сопротивлялись и смогли закричать, потому что как-то умудрились выплюнуть кляпы.

Выбора не было, и Рустэм-бей, словно охваченный чужой отвагой, выхватил из-за пояса пистолет с серебряной рукоятью, подъехал ближе и рявкнул:

— Именем Султана-падишаха, грозы мира!

Слегка опешившие курды удивленно замерли, а с земли на Рустэма смотрели огромные, полные отчаяния глаза растерзанных девочек.

— Именем Султана! — повторил он.

Повисло долгое молчание, пока Рустэм-бей оценивал степень тупости насильников, а те, в свою очередь, пытались определить, насколько он важен. Они сразу смекнули, что это не просто богатый и знатный, но весьма влиятельный человек: сияющие сапоги, чудесного сукна шальвары, красный шелковый пояс, идеально вычищенная феска и навощенные усы. Под полуденным солнцем посверкивали пистолет, рукоять и ножны ятагана; незнакомец восседал на красивом и горячем гнедом коне, по сравнению с которым лошади конвоиров выглядели жалкими одрами. У всех конвойных мелькнула одна мысль: такого господина вполне стоит грабануть. Однако никто пока не отваживался, тем более что правая рука человека, покоившаяся на лошадиной шее, сжимала револьвер, ненароком направленный в их сторону.

Определив, что степень тупости конвойных весьма высока, Рустэм-бей сказал:

— Этих женщин трогать нельзя. Они уже заняты.

— Заняты, эфенди? — переспросил один конвойный.

— Да. Все согласовано, их забрали по ошибке. Они мои, я приехал за ними. — Рустэм-бей взглянул на девочек, мысленно умоляя их молчать.

Конвоиры в замешательстве переглянулись.

— Одна должна стать моей женой, две другие обручены с моими братьями, — твердо сказал Рустэм-бей.

— Три брата берут в жены неверных? — спросил другой конвоир. — Да еще сестричек?

— Выйдя замуж, они станут мусульманками, — заявил Рустэм-бей.

— Этой всего лет десять, — сказал первый конвоир, показывая на Сосси. — Какая из нее жена?

— Раз годится для изнасилования, то и в жены подойдет, — ответил Рустэм-бей. — Вы едва не надругались над моей нареченной и невестами моих братьев. — Он приподнял пистолет. — Вам известно, чем карается изнасилование. А я хорошо знаком с губернатором. Скажите спасибо, что избавил вас от преступления и последующего наказания.

Конвоиры прикинули: кажется, мужик и впрямь знает губернатора и вполне сможет устроить им забивание камнями. К тому же появление аги и возникшая перепалка напрочь остудили их садистский раж, сбив весь настрой.

По лицам конвоиров Рустэм-бей понял, что победил, и властно приказал:

— Возвращайтесь к своим! — И обратился к девочкам: — Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

В сопровождении растерянных, насупившихся конвойных он подъехал к толпе, взглядом отыскал Левона и поманил. Нагнувшись с седла, Рустэм-бей прошептал:

— Я спас твоих дочерей. Но всех спасти не могу.

— Сберегите их, Рустэм-бейэфенди, — сквозь слезы попросил Левон, целуя его руку.

— Честью клянусь, — ответил Рустэм-бей.

К вечеру измученный и пропыленный ага добрался до города. Его все еще потряхивало от своего немыслимого героизма. Он не мог забыть найденные на дороге трупы забитых насмерть стариков, которых знал с детства. Несчастные девочки быстро обессилели; пришлось усадить их рядком на изможденную лошадь. Дома Рустэм-бей отправил сестер на женскую половину, а сам обиходил лошадь, ибо останки всех его конюхов уже давно разлагались в сырой земле русского фронта.

Благородно преодолев первоначальную ревность и подозрения насчет мотивов аги, Лейла-ханым вымыла и надушила сестер, переодела в новое и заставила немного поесть. До поздней ночи она под аккомпанемент лютни грустно пела полузабытые греческие колыбельные, а перепуганные девочки жались друг к другу и дрожали.

54. Оливки

Нермин всполошилась — вдруг теперь сыновья не вернутся? Дни шли, тревога все разрасталась, и она, не выдержав, решила повидать подругу.

На задах дома Поликсена ломала хворост для жаровни. Она уловила смущение гостьи, постеснявшейся сразу обращаться с просьбой. Та не знала, куда девать глаза, и крутила в руках горшочек, засовывая в него пальцы. По горшочку-то Поликсена и догадалась, зачем пришла Нермин, но немного помучила ее и лишь потом сказала:

— Да говори же, чего тебе надо! Ну, в чем дело?

— Ох, Поликсена! — решилась Нермин. — Я доела оливки, что ты дала мне на счастье. Съедала по одной в день, как ты велела, все было хорошо, но вот съела последнюю, и теперь боюсь, что удача сгинет и сыновья не вернутся. Ужасно неловко, в жизни бы не попросила, но… нет ли у тебя еще? Мне неймется. И вот, возвращаю Искандеров горшочек, как ты просила.

Поликсена рассмеялась:

— И это все?

Она вошла в дом, доверху насыпала горшочек оливками и, отдавая его подруге, сказала:

— Как христиан забрали в трудовые батальоны, от Мехметчика ни весточки.

У Нермин набежали слезы.

— Счастливых оливок хватит нам обеим?

— Молись о хорошем урожае, — ответила Поликсена.

Женщины обнялись, и Нермин пошла домой. На ходу она съела по оливке за каждый пропущенный день.

55. Мустафа Кемаль (12)

Энвер-паша, молодой, респектабельный, красивый и энергичный муж племянницы Султана, с наполеоновским размахом замышляет явные провалы. Мустафа Кемаль уже притормозил исполнение одного безумнейшего плана — послать через Персию в Индию три полка и взбунтовать тамошних мусульман. С той же целью Энвер направляет в Афганистан человека, абсолютно не сведущего в организации мятежей, и тот возвращается, щедро одарив золотом афганских военачальников, которые затем таинственно исчезают.

Теперь Энвер желает атаковать Россию. Он давно мечтает расширить империю на восток и никогда не расстанется с этой мечтой, которая станет главной причиной поражения в войне. Вдобавок Энвер требует немедленного наступления на юге.

Генерал Лиман фон Сандерс резко возражает против восточной кампании, поскольку требуется долго готовить, переоснащать и укрупнять части, но Энвер лично возглавляет поход и бодро движется к России через Кавказские горы. Высота три тысячи метров, температура — 26°, местами глубина снежного покрова шесть метров, все время идет снег. Большинство солдат замерзает насмерть, остатки армии русские разбивают под Сарикамишем, а 10 000 человек, которым удалось вернуться, сметает тиф. Бедствие невообразимых размеров.

На юге атакована восемнадцатитысячная армия, которая движется через Синайский полуостров и Суэцкий канал. Шести сотням удается пересечь канал, но им противостоят англичане. Египетские мусульмане не бунтуют против колониальных хозяев, генеральный план неизбежно рушится. Армия возвращается в Палестину; на перекличках в ней насчитывается на три тысячи человек меньше. Англичане энергично укрепляют линии обороны Суэцкого канала, он надолго становится неприступным.

В Стамбуле Мустафа встречается с бледным и потрясенным Энвером. Тот понятия не имеет, куда надлежит отправиться Кемалю, и советует поспрошать в Генеральном штабе, где, как ни странно, не слыхали ни о Мустафе, ни о 19-й дивизии под его командованием. Наконец в путанице разбираются, и Кемаль отбывает на Галлипольский полуостров в Майдос. Это прелестный портовый городок, где в просторных домах обитает масса зажиточных греков. Здесь великое множество ювелиров. После войны, когда греков не будет, городок переименуют в Эджеабад и установят несколько статуй Мустафы Кемаля Ататюрка, а местные оптимисты будут неустанно проводить раскопки в поисках денег и драгоценностей, которые греки вроде бы запрятали в садиках, стенах и погребах.

А сейчас Мустафе Кемалю придают 57-й полк, неукомплектованный, необученный и неоснащенный. Его войскам предстоит пережить мощные обстрелы и отразить многочисленные набеги диверсионных отрядов союзнических сил, намеревающихся разрушить оборону. Прибывают 72-й и 77-й полки, но Мустафа рассчитывал не на такие части. Они состоят в основном из арабов, не умеющих и не желающих воевать. Мустафа Кемаль упрямо требует нормальных турецких солдат, но ему отказывают.

В Майдос попадает Каратавук, наскоро посвященный в тайны военного искусства и оказавшийся прирожденным снайпером. Он пылко проникается духом джихада, ему не терпится встретить Пророка в райском саду. Кроме того, взволнованный красотами природы на Галлипольском полуострове, он в странном экстазе пишет матери:

Дорогая мама,

ты можешь гордиться, что произвела на свет двух солдат. Как возрадовалась моя душа по получении письма, что по твоей просьбе написало соседское перо. В письме столько советов! Мне его передали, когда я сидел под грушей у ручья посреди Дивринской равнины, столь прекрасной и зеленой. Моя душа, уже очарованная прелестью этого края…

56. Письмо от Каратавука

Запустив круг, Искандер послал ему вдогонку еще пару толчков, словно извещая о намерении хорошенько поработать, смочил руки в миске, стоявшей рядом на табуретке, и взял большой ком глины. Нередко он сам не знал, что будет лепить, пока не приступал к работе. Гончар как бы отдавал дань уважения материалу, у которого частенько уже имелись собственные планы, во что он желает превратиться. Иногда заготовка вихлялась и разваливалась, если Искандер пытался вылепить миску из глины, которой хотелось стать горшком, или наоборот, а потому следовало просто помять и почувствовать в пальцах материал, а потом наблюдать, как он во что-то превращается. «Не спеши, — говорил себе Искандер. — Торопливая кошка наплодит чудных котят».

Теперь он работал и для того, чтобы отвлечься. Сыновья ушли на войну, жене с дочерьми приходилось в поле трудиться за себя и за мужчин, и они постоянно хворали — такова, по-видимому, природная женская напасть. Вполне вероятно, что не сегодня-завтра Искандеру тоже придется идти на войну, если власти вспомнят о его существовании, ибо после действительной службы еще полжизни находишься в запасе. Искандер с содроганием вспоминал о пяти годах в армии, хоть обзавелся там незабвенными друзьями и понял, что можно вытерпеть самое ужасное. Да, идет джихад, и Искандер должен бы с радостью умереть во имя любви к Аллаху, но все же верующего человека озадачивало, почему арабы и мусульмане с другого края Персии стакнулись с англичанами. Похоже, лишь турки воспринимают джихад серьезно. «Я турок», — думал Искандер. Мысль крутилась в голове, напоминая о днях, когда это слово подразумевало нечто постыдное — варвара с Востока. Теперь вместо «мы османцы» или «мы оттоманы» люди говорили «да, мы турки». Как странно: слова меняют мир, а мир меняет слова. «Турок Искандер», — шептал гончар, изучая новое и странное ощущение — его личность будто стала глубже и больше его самого. Некоторые говорили, что «турок» означает «сила». Искандер крепче сжал комок, и глина вылезла между пальцами.

— Ага, подсвечник, — сказал он.

— Селям алейкум, — произнес над ухом чей-то голос, и Искандер, глубоко погруженный в свои мысли, комично подпрыгнул. Схватившись за колотящееся сердце, он взглянул на незнакомца, который слегка поклонился, разом здороваясь и извиняясь. Искандер увидел дружелюбное пухлое и сильно загоревшее лицо, увенчанное потертой запыленной феской, а по одежде понял, что некогда человек был богат, но сейчас переживает трудные времена. Говор выдавал в пришельце южанина, возможно, киприота. — Простите, — сказал человек, — не вы ли гончар Искандер? — Кивнув на круг, он добавил: — Есть повод считать, что это вы. Извините, что отрываю вас отдел. Говорят, усердный труженик сродни бойцу на священной войне.

— Хорошая поговорка — приправа речи, а изящная ложь приятнее неряшливой правды, — ответил Искандер. — Но у меня сыновья на фронте, их-то работа посерьезней, чем моя.

— Ненадежные времена, — сказал незнакомец. — На севере большая битва.

— Там мои сыновья, в Галлиполи, — вздохнул Искандер. — За войной легче следить, когда воюют чужие дети.

— Возможно, я вас утешу. — Порывшись среди заткнутых за пояс пистолетов и ятаганов, незнакомец достал изрядно замызганный конверт. Письмо, явно погулявшее по рукам, несло следы людей, у которых побывало: сажа из кузницы, мед с чьего-то стола, смазка, вероятно, с тележной оси, оливковое масло, оставившее на бумаге прозрачный кружок, и запах пачулей. — Извините, что так измялось, — сказал незнакомец, — но письмо добирается как только может. Мне его дали в Телмессосе, узнав, что я направляюсь в эти края. Желаю вам добрых вестей.

Взволнованный Искандер вертел письмо в измазанных глиной руках. Прежде он никогда не получал писем, и сейчас, ощущая себя невероятно важным, сильно испугался.

— Позвольте предложить вам чаю? — обратился Искандер к путешественнику.

— Ради бога извините, — ответил незнакомец, — но я выпил чаю, едва добрался сюда — жарко, устал. Конечно, прежде следовало разыскать вас, но плоть слаба. Так что чай я уже пил, но все равно спасибо. У меня мало времени, я направляюсь в Книдос, может, удастся найти рыбацкую лодку, которая подбросит меня дальше. Мы с моими ногами уже находились.

— Лишь в путешествии созревает человек, — заметил Искандер, который последние пятнадцать лет дальше Смирны не ездил.

Незнакомец улыбнулся и горестно, понимающе хмыкнул:

— Каждое путешествие — кусочек ада. Будьте здоровы.

— Счастливого пути! — крикнул вслед Искандер. Он сидел за кругом, раздумывая, что делать с письмом, которое по-прежнему вертел в руках, все больше заляпывая желтой глиной. Вдруг в нем плохие вести? Вдруг один сын погиб? Или оба? А вдруг там говорится, что и ему идти на войну? Вдруг кто-нибудь просит денег? Хотя есть поговорка, что неспешный посланник несет добрую весть, а это письмо явно добиралось долго.

Из тени закутка Искандер вышел под жаркое солнце. Сейчас май, а через два месяца светило будет лупить что твоя кувалда. Интересно, нынче кто-нибудь пойдет на яйлы́[66]? Вокруг неразбериха, мужчин почти нет, как осилить такое путешествие? Все только и ждут вестей, а на горных пастбищах их не получишь. С другой стороны, если остаться в нестерпимой жаре, пойдут хвори и всякие напасти, загрызет мошкара. Но если женщины уведут скотину, домашнее зверье и детишек в горы, как старикам защититься от бессовестных людей и разбойников? И кто удержит старичье, чтоб не тратили бешеные деньги на ковры от кочевников?

Все эти проблемы надо решать по-быстрому, но сейчас стояла превосходная погода, и уже вылезли дикие цветы — наследники отмерших луковиц, оставивших толстые семенные головки, высохшие стебли и листья. Пшеничные поля в речной долине разукрашены темно-алыми маками, а в траве по обочинам распустились ромашки, огромные синебородые ирисы и белый ятрышник. Шагая к дому Искандер любовался красотой мира, но его тревожила возможная неприятность в письме, и дурное предчувствие крепло, пока он теребил конверт, разглядывая странные закорючки, которые не мог прочесть. Наверное, в надписи сказано что-нибудь вроде «Гончару Искандеру в Эскибахче, близ Телмессоса». Впервые в жизни ему подумалось, что было бы весьма неплохо знать грамоту, и теперь гончар понял, почему Каратавук уговорил Мехметчика на уроки. Ведь и вправду, христиане вечно выгадывали: умели читать, писать и выкрутасничать с числами, и поэтому христиане вызывают подозрения, поэтому ты перед ними вечно как дурак, но поэтому же ты частенько обращаешься к ним за помощью. Ребенком Искандер ходил в мектеп[67], где лишь заучил наизусть святые стихи Корана. Арабские фразы и сейчас слетали с языка, но гончар не понимал, что они означают. Да, он попадет в рай, но миром правят евреи с христианами. «К счастью, — думал Искандер, — для птиц, не умеющих парить, Аллах создал ветки пониже».

Поставив заляпанные башмаки в стенную нишу у черного хода, он вошел в дом. Жена так лихо научилась негодовать на летевшую с него глиняную пыль, что Искандер не смел ничего коснуться и вообще существовать, пока не переоденется в чистое. Его пугали удрученно поджатые губы, прищелкивание языком, нахмуренный лоб и напускная деловитость, с которой жена чистила вещи, становясь подлинным воплощением безропотного укора в миниатюре. Искандер застал Нермин у стола, где она резала едкий лук, тыльной стороной ладони отирая глаза и встряхивая головой.

— Я получил письмо, — сказал Искандер, протягивая конверт.

— Письмо, — повторила Нермин. Тревожные мысли эхом откликнулись на беспокойство мужа. — От кого? Что в нем? Кто ж нам прочтет? Только бы ничего дурного!

Тревога жены несколько укрепила Искандера. Они так давно были вместе, что он уже не представлял жизни без Нермин, хотя временами ненавидел ее всей душой. Гончар вел борьбу за сохранение достоинства и самоуважения перед невысказанной, но явной верой супруги, что она могла бы найти себе мужа и получше, однако понимал: за столько лет они притерлись друг к другу, как прилаживаются, обоюдно изменяя форму, нога и башмак. «Любая женщина, — утешал себя Искандер, — считает, что могла бы выйти за Султана, если б не выскочила за своего мужа».

— Наверное, попрошу ходжу Абдулхамида, — сказал Искандер, и лицо Нермин просветлело. Приятно, когда жена одобряет. — Вернусь и все тебе перескажу, если в письме новости для тебя.

Нермин кивнула, отрезая кружок лука.

— Возвращайся скорее.

Разыскать ходжу Абдулхамида не составляло труда: он либо красовался на Нилёфер (уже приближавшейся к концу своих дней), либо возился на грядках обширной делянки на полдороге к реке, близ затопленной церкви во славу Латоны.

Согбенный ходжа бродил по огороду и что-то складывал в большой мешок. Понаблюдав за поглощенным своим занятием имамом, гончар подумал, что ходже, наверное, уже лет шестьдесят: борода совсем поседела, с годами незаметно ввалились щеки. Из носа и ушей торчали густые пучки седых волос, яркие глаза все глубже уходили под лоб. Однако Абдулхамид сохранил силу и крепость, и трогательно было видеть, как он все делает с прежней сосредоточенностью и заботой. Если Нилёфер вдруг захромает, что со старой утомленной кобылой бывало часто, ходжа вел ее в поводу, пока ей не полегчает, говорил, что зарядка лошади на пользу, однако верхом не садился. Он по-прежнему заплетал ей гриву, украшая ее лентами и колокольчиками, и начищал медное подперсье, которое все так же играло на солнце, хотя выгравированные стихи Корана поистерлись. «Нилёфер все еще верит, что молода и красива, — говорил ходжа. — И кто я такой, чтобы лишать ее иллюзий?»

— Селям алейкум, — сказал Искандер, напугав имама, как его самого напугал незнакомец с письмом.

— Чего подкрадываешься? Устарел я для игр, — пробурчал ходжа, запоздало прибавив: — Алейкум селям.

Искандер поцеловал и прижал ко лбу его руку.

— Слишком много почтения старику, — чуть сварливо сказал имам. — С годами от него устаешь.

— Уважение, как и непочтительность, нужно заслужить, — с ученым видом ответил Искандер.

— Что ж, ладно, устрою какое-нибудь непотребство, — пообещал имам. — Говори, что тебе нужно. Вряд ли ты меня разыскал для того лишь, чтоб напугать до смерти.

— Мне надо выучиться читать. Я только что получил письмо.

— За пять минут, знаешь ли, не научишься. Уйдут месяцы труда, и даже потом продолжаешь учиться до конца жизни.

— Может, вы прочтете и скажете, про что там? — с надеждой спросил Искандер. — Иначе мне от него толку, как от песни птички.

Абдулхамид взял залапанный конверт и прочел:

— «Нермин, жене гончара Искандера из города Эскибахче, что в двухтрех днях пути от Телмессоса». — Он посмотрел на гончара. — Письмо твоей жене.

— Вы прочтите, а я ей перескажу, — попросил Искандер. — Письма жене — не секрет от мужа.

— Ну да, конечно. — Имам распечатал конверт и вынул два исписанных листка небеленой бумаги. — Ох! Кажется, я не смогу прочесть.

— Не сможете? — Ошарашенный Искандер растерянно всплеснул руками.

— Видишь, тут по-гречески. — Ходжа помахал листками. — Я не знаю греческого языка.

— Я думал, вы знаете все языки, — сказал Искандер. Открытие, что имам не всеведущ, слегка его огорчило.

— Я знаю персидский, арабский и турецкий, но здесь греческие буквы. Если не веришь, сходи посмотри, как написано на древних гробницах. Там буквы такие же.

— Но вы же прочли, что на конверте, — возразил Искандер.

Абдулхамид показал конверт и потыкал в надпись:

— Здесь написано арабскими буквами, но по-нашему. Написавший письмо сообразил, что адрес надо писать арабским алфавитом, иначе может не дойти. Наших христианских друзей нынче не больно жалуют. Несомненно, адрес надписал кто-то другой, чтобы письмо наверняка дошло.

— Мой сын умеет писать греческие буквы, — сказал Искандер. — Его Мехметчик научил, хотя поначалу я воспротивился.

— И ты был прав. От писания большой вред, — вздохнул имам. — Может, даже больше, чем от говорения. Значит, письмо, возможно, от Каратавука? Вот была бы радость!

— Что же делать-то? — спросил Искандер.

— Придется попросить баламута.

— Грека Леонида? Его в жизнь не допросишься.

— Больше я никого не знаю, а ты? Может, следует задобрить его подарком. Понимаешь, я не знаю, то ли здесь греческими буквами по-турецки, то ли по-гречески. Самый быстрый способ узнать — спросить у Леонида, хоть он и противный.

Искандер глянул растерянно.

— Извините, — сказал он, — но я вот заметил, у вас что-то шевелится в мешке.

Слегка сконфуженный, Абдулхамид раскрыл горловину и показал содержимое мешка. Искандер увидел какую-то груду, вначале показавшуюся комками земли или камнями.

— Черепахи, — объяснил ходжа. — Обжирают огород, но у меня не хватает духу их прикончить. Так я их собираю и отвожу на Нилёфер. Находим славное местечко подальше, и я их выпускаю. — Он вынул из мешка здоровенную черепаху и гордо сказал: — Глянь, какое чудище! — Черепаха высунула голову из панциря, раскрыла пасть и громко зашипела. — Ах ты моя храбрая! На меня похожа — слишком старая, ничего не боится.

Приподняв брови, Искандер разглядывал недовольную тварь. Святая чудаковатость имама неисчерпаемо удивительна. Гончар постучал по рубчатому панцирю, и черепаха зашипела снова.

— Злая жена сведет мужа с ума, — укорил ее имам.

С жуткой неохотой и безмолвным чертыханьем Искандер тихонько постучал в дверь Леонида-учителя. Он всегда презирал этого грека с его непревзойденной способностью сеять разлад и вражду. Вдобавок, Искандер сомневался, что учитель когда-нибудь простит ему участие в давнем унижении на мухаббете. К тому же гончар вдруг становился косноязычным, когда приходилось иметь дело с христианским книжным червем.

Ожидая, Искандер заметил нечто странное в птичке, обитавшей в клетке у двери. Почти все заводили себе зяблика, соловья, золотистого дятла или малиновку, чтобы на рассвете и в сумерки, когда муэдзин кричит с минарета, птицы наполняли город собственным призывом на молитву. Однако птица Леонида-учителя очень походила на самого учителя: тощая, мрачная, унылая и с таким видом, будто до чёрта знает ни про что.

Искандер удивленно ее разглядывал, когда Леонид, раздраженный тем, что прервали его письмо к одному члену тайного общества в Смирне, открыл дверь. Письмо носило конфиденциальный характер, и потому нежданный стук в дверь поверг учителя в некоторую панику. Он жил в постоянном страхе перед арестом и не строил иллюзий относительно своей участи. Разумеется, Леонид готов был пострадать и умереть за Грецию, однако понимал, что от природы не наделен героическим складом. Его жизнь была своего рода мученичеством, он крепко верил в великие идеалы и историческую миссию, но вместе с тем прекрасно знал, что не рожден Агамемноном или Ахиллом.

— Ну? — спросил Леонид, увидев переминавшегося на пороге Искандера.

— Мир вам, — сказал гончар.

— Что нужно? Я очень занят.

— Я получил письмо. — Искандер протянул конверт. — Но прочесть не могу.

Через плечо Леонида гончар пытался заглянуть в дом. Говорили, в нем невероятное, поразительное нагромождение книг и бумаг, затянутых паутиной и пылью. Вроде бы Леонид не умел готовить, но скупился кому-нибудь платить за стряпню и жил на одном хлебе с оливками. По слухам, он такой скаред, что ему жалко расставаться с собственным дерьмом.

Леонид неохотно взял и глянул на письмо через очки.

— Оно на турецком, — сказал он. — Я не хочу читать, от этого языка во рту вязнет. — Голос учителя скрипел, как колесо.

Искандер не знал, злиться ему или огорчаться.

— Буквы-то греческие, — сказал он, приводя этот факт как смягчающее обстоятельство.

— Да, действительно, — согласился Леонид. — Кстати, письмо адресовано вашей жене.

— Вы прочтите, а я запомню и перескажу. Я здорово запоминаю слова, хоть и не умею их писать.

Леонид проглядел письмо и заметно смягчился.

— Оно от вашего сына, — сказал он. — Должен признать, в нем есть своя прелесть. Просто замечательное письмо. Никак не ожидал от вашего парня.

— Пожалуйста, прочтите! — взмолился Искандер.

— Вы бы привели жену, вам обоим стоит послушать.

— Я сам послушаю, а потом решу, — настаивал Искандер.

— Ну как угодно, — раздраженно ответил Леонид. Эти провинциальные турки совершенно бестолковые. — Между прочим, письмо написано с месяц назад.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил Искандер, и Леонид стал читать: — «Валидеджигим, Ыки аскер догурмакла мюфтехир…»

Дорогая мама,

ты можешь гордиться, что произвела на свет двух солдат. Как возрадовалась моя душа по получении письма, что по твоей просьбе написало соседское перо. В письме столько советов! Мне его передали, когда я сидел под грушей у ручья посреди Дивринской равнины, столь прекрасной и зеленой. Моя душа, уже очарованная прелестью этого края, возликовала от твоих слов. Я читал письмо и постигал твои наставления. Потом прочел еще раз. Я с радостью трудился над твоим письмом, потому что это труд прекрасный и святой. Я открыл глаза и посмотрел вдаль. Зеленая пшеница склонялась под ветром, будто приветствуя письмо от моей мамы. Пшеница и деревья кланялись, поздравляя меня с маминым письмом.

Я взглянул направо — мощные сосны у подножия холма приветствовали меня свои шорохом. Я посмотрел налево — ручей журчал и улыбался, играл и пенился, потому что пришло письмо от моей мамы. Я поднял голову и взглянул на крону дерева, под которым отдыхал. Разделяя мою радость, листья танцевали, чтобы я стал еще счастливее. С ветки сладкими трелями приветствовал меня соловей, радовавшийся вместе со мной.

Тут ко мне подошел товарищ и сказал: «Вот, выпей чаю».

«Как хорошо», — ответил я и, взяв чашку чая с молоком, спросил: «Фикрет, где ты достал молоко?» — «Ты видел отару, что пасется у ручья?» — спросил он. Я ответил: «Да, я люблю смотреть на нее». — «Я купил молоко у пастуха за десять пара». Дорогая мама, это было чистое, не разведенное водой овечье молоко за десять пара. Но я подумал: «У мамы нет молока. Разве это возможно? Почему так?» И соловей мне пропел: «Что поделаешь? Такова доля твоей мамы. Будь она мужчиной, выпила бы этого молока, вдохнула запах этих цветов, увидела клонящиеся злаки и плавное стремление ручья, послушала его голос».

Пожалуйста, не тревожься о брате. Наверное, он тоже увидит красоту.

Дорогая мама, не сокрушайся. Когда-нибудь я привезу тебя сюда и покажу, как здесь красиво.

На краю нежно-зеленого луга солдаты стирают одежду.

Кто-то ангельским голосом призывает правоверных на молитву.

О Аллах, как прекрасен этот голос, эхом разносящийся над равниной. Даже птицы смолкли. Стихла пшеница, и ручей замолчал. Все умолкло, все существа, все создания внимают этому голосу.

Призыв отзвучал, и я омылся в водах ручья. Мы вместе молились, коленями встав на молодую траву. Касаясь лбом земли, я вдыхал ее терпкий запах. Мирская слава и суета оставили меня. Воздев руки, я смотрел на небо, и у меня вырвались такие слова: «О всемогущий Бог турков, создатель певчей птицы, блеющей овцы, благословенной пшеницы, травы и величественных гор! Ты все это дал туркам. Позволь нам сохранить твой дар. Сия красота достойна турков, кто прославляет Тебя, кто верит в милость, силу и истинность нашего Аллаха.

О Аллах, единственное желание этих солдат — сделать так, чтобы франки узнали имя Твое. Прими благородную волю твоих воинов. Заостри наши штыки и рассей франков».

Дорогая мама, не передать, как полна была моя душа, когда я поднялся.

Это красивейшее место на земле, но здесь не бывает свадеб. Когда я вернусь домой, мне бы хотелось жениться. Скоро нагрянет враг, а потом наступит время свадеб.

Дорогая мама, пожалуйста, не присылай мне денег. И белье не нужно. Обещаю не стричь в один день ногти на руках и ногах, не буду стричь ногти на руках вечером. Если я умру, помни, что смерть — это мул; ты садишься на него, и он везет тебя в рай. Если я погибну, не печалься.

Передай матери Мехметчика, пусть скажет ему, что я храню свистульку и помню о нем.

Целую руки отца. Стоя на коленях, целую твои руки и ношу твой образ в своем сердце.

Твой сын Каратавук.

Леонид-учитель дочитал, и они с Искандером, оба глубоко растроганные, помолчали. Гончара поразило, как сильно Каратавук привязан к матери. Он и не подозревал, насколько крепка эта связь, и его даже кольнула грустная ревность: отцу не дано изведать столь глубокую всепоглощающую любовь. «Женщина не любима, пока не родила сына, и тогда ее любят безоглядно», — подумал Искандер.

А в Леониде происходила внутренняя борьба: он столько лет и сил культивировал в себе презрение к туркам, что открытие нежной души у Каратавука его потрясло. Пусть он презирал веру этого юноши, но она поразила его своей красотой и искренностью.

— Чудесное письмо, — сказал наконец учитель. — Поэтичное. В самом деле, замечательное письмо.

— Если я приведу жену, вы прочтете снова? — спросил Искандер. — Я не знал, что она кого-то просила написать письмо. Я вам что-нибудь принесу. Хотите подсвечники? Может, миску или какую-нибудь вазу? В знак благодарности.

— Конечно, — ответил Леонид, все еще размякший и обескураженный. Лишь после ухода Искандера, он заметил, что какой-то шутник подменил в клетке щегла воробьем, и вновь ощутил во рту металлический вкус утешительного презрения.

57. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (1)

Я не стану рассказывать о жизни в учебке. Там было тяжелее и хуже, чем на фронте зимой, но обучение, слава Аллаху, закончилось быстро, потому что мы были очень нужны на передовой. Надувательство франков с линкорами всех возмутило, и злость помогала нам держаться. Одно хорошо: я все схватывал на лету и делал успехи, которые с удивлением отмечали мои начальники — ведь я был совсем мальчишка, но меня уважали за то, что пошел добровольцем вместо отца. Помню, у нас была такая штуковина вроде гранатомета, чтобы метать гранаты лежа; мы тренировались с камнями подходящего веса, и я во все цели попадал. С гранатами у меня здорово получалось, и кто бы мог подумать, что в один прекрасный день из этой штуковины я стану пулять банками с тушенкой? Я метко стрелял из винтовки, и потому прибыл в свой полк с рекомендацией — дескать, из меня выйдет хороший снайпер. Возможно, благодаря этому я и остался жив, а многие мои товарищи погибли, потому что я ползал по снайперской позиции, а ребята оставались в траншеях, где вдруг взрывались заложенные в подкопы мины.

Оглядываюсь назад, и первым делом вспоминается наша вера в священную войну. Нам без конца о ней твердили, в каждом подразделении талдычил имам, и сам Султан объявил джихад. Первый бой случился в День жертвоприношения, и тогда все поняли: ягнята — это мы. Теперь-то я сомневаюсь, что война бывает священной, ведь она порочна по своей природе — собака, она и есть собака, и, поскольку никто не прочтет этих строк прежде моей смерти, скажу еще: по-моему, и Бога-то нет. Я говорю так, потому что видел и сам сотворил слишком много зла, когда еще верил в Него, и считаю, если б Господь существовал, Он бы не допустил такого ужаса. Я не осмеливаюсь ни с кем делиться своими мыслями, и каждую пятницу, как все, хожу в мечеть, перебираю бусины на четках. Я соблюдаю пост в Рамадан и в молитвах стукаюсь лбом о землю, но все время думаю: сколько же почтенных лицемеров вроде меня делает то же самое? Наверное, если Аллаха нет, тогда все необъяснимо, что очень тяжело принять, а если Аллах существует, то он не добрый. Теперь, по прошествии лет, я могу сказать, что война была священной совсем по другой причине — она заставила Турцию вылезти из чрева матери-империи, умирающей в родах.

Но тогда никто не сомневался, что идет священная война, всех нас пьянила идея мученичества, а имамы твердили, что погибших на святой войне встретит сам Пророк в саду, где его обитель, и нас отнесут туда зеленые райские птицы, прилетающие лишь за мучениками, и мы знали, что Аллах посулил нам успех, и понимали, как трудно попасть в рай, и как легко — в ад, а нам дается шанс прямиком и без всяких вопросов отправиться на небеса. Мы прекрасно себя чувствовали. Прольешь каплю крови, и она мгновенно смоет все грехи, Аллах не станет нас судить, а в день воскрешения из мертвых каждый получит право назвать семьдесят человек, кого хотел бы видеть рядом, и они войдут в рай, все родные и друзья будут с нами, но самое приятное — в раю мы получим по семьдесят две девственницы, которые будут нас услаждать. В разгульном настроении мы частенько говорили о семидесяти двух девственницах, а что сильнее будоражит воображение, когда ты молод? Мы качались между тем и этим светом и радовались, потому что до вечного блаженства рукой подать, а стена, отделяющая от него, тонка, как бумага, на которой я пишу, и прорвать ее так же легко. Многие, и среди них я, дали клятву мученичества, положив руку на Коран, но уже тогда мне казалось, будто что-то неправильно, и я таки понял, почему христиан не пускали на фронт: они бы сомневались в священной войне и могли остудить наш восторг, ибо выплеснутое сомнение растекается, как вода. Я хорошо помню, что сражался, как мастифф с волком, верил в священную войну и считал себя непобедимым, когда рядом Господь. Сказать по правде, мне нравилось воевать. Когда начинается атака, тебя охватывает дикое возбуждение, ты действуешь, страх и дрожь отступают. Иногда при воспоминании о том восторге мне становится грустно, потому что я никогда не был счастливее, чем в те дни, когда обладал такой верой и считал, что исполняю божеское дело. Я улыбаюсь, вспоминая, как завидовал всем солдатам 57-го полка, убитым в первом же бою, когда Мустафа Кемаль приказал не только сражаться, но умереть, сказав, что своей гибелью они выиграют время и подкрепление успеет подойти, и все погибли, включая имама и водоноса. Но сейчас я рад, что оказался в другом полку. Разумеется, мне никогда не забыть, как выбрасываются лестницы на бруствер, знаменосец развертывает белый стяг с красным полумесяцем и звездой, а мы с именем Аллаха карабкаемся по лесенкам, вываливаемся из траншей и атакуем неприятеля. Мы все знали, что попадем в рай. Конечно, знаменосца всегда убивали первым.

Сердце обрывается, как подумаю о восьми годах хаоса и разрушения на двух войнах. Смогу ли я изложить все, что узнал, и узнал быстро?

Меня приписали к 5-й Армии, и я прибыл в Майдос ранней весной или в конце зимы, это как вам угодно. Там оливы и сосны одинаковой высоты. На камнях рос ладанник, рдели маки краснее голубиной крови, распускались сирень и розовая мальва, цвели маленькие любки, ромашки и душица, острая и жгучая, как перец, и еще крохотные красные цветы с черной сердцевиной. На улицах старики и мальчишки продавали баранки, нанизанные на палку. Вместе с другими новобранцами я целые дни проводил на маршах, и сейчас мне кажется, будто за время службы протопано столько, что хватило бы трижды обогнуть земной шар. Транспорта никакого не было, и мы исходили край вдоль и поперек. Удивляюсь, как от всей этой ходьбы не стер себе ноги до култышек, а сколько сносил ботинок — и не подсчитать. Всякий, кто был солдатом, понимает ценность ботинок. Бывало, ждешь, чтобы кого-нибудь убили, и тогда подбираешь себе пару получше; обувь снимали и с убитых врагов, и с товарищей, а подчас приходилось воевать босиком. Если у тебя имелся закадычный друг с хорошими ботинками, он извещал, кто их унаследует после его гибели. У меня был товарищ по имени Фикрет, его убили, но перед тем мы заключили такое соглашение. Я сказал:

— Если меня убьют первым, возьми мои ботинки.

А он ответил:

— Если первым убьют тебя, я бы предпочел твоих девственниц, семьдесят две штуки. Может, удастся прислать из рая?

Мы посмеялись, но первым убили Фикрета, и я взял его ремень, он был лучше моего, и что оставалось патронов. Из снайперской винтовки я уложил пятнадцать франков, и вот так за него отомстил.

Поначалу у меня не было нормальной формы. Я облачался в разношерстные обноски белого летнего обмундирования, а вместо «энверки» носил феску. Мой первый капрал приказывал замазывать ее грязью, чтоб не маячила, и ржал, когда я неохотно подчинялся, но потом при обстреле феску сорвало, и я ее больше не видел.

Майдос был славным приморским городком с ухабистыми, мощенными булыжником улицами, где на крылечках спали собаки с ласковыми глазами. Там росли фиги и виноград, по вечерам громко чирикали воробьи. Мекали дуры-козы, мычали скорбные коровы, перекукарекивали друг друга петушки. На оживленной улице располагались греки-ювелиры. Старик торговал рыбой, нанизанной за жабры на веревку. Помнится, нас почти сразу отправили в Дивринскую долину, и я написал большое ответное письмо матери, где рассказывал о тамошних красивых местах, после ее письма ставших еще прелестнее. Кажется, я написал, что по возвращении домой хочу жениться. Интересно, что стало с тем письмом? Не могу представить, чтобы мать его выбросила. Потом мне больше не разрешали писать, да и все равно уже подходили огромные корабли франков, скоро предстоял бой.

Меня сразу отрядили в помощь полевой артиллерии. Большие корабли были на подходе, франки хотели пробраться через минные заграждения и взять Стамбул, но корабли не могли пройти, пока не сделают проходы, а тральщики не могли приблизиться, пока не подавят наши пушки, но корабли не могли их подавить, пока не сделаны проходы. В трудную ситуацию попали франки.

Я в жизни не видел ничего подобного тем кораблям. Их было, наверное, штук шестнадцать. На словах не объяснить, какие они были огромные. Как острова. Они заливали небеса черным дымом, и в голове не укладывалось, что их чудовищные пушки созданы человеческими руками. Когда корабли заполнили море, наши сердца екнули, мол, дело гиблое, но офицеры держались уверенно, не давали нам продыху, и от них мы черпали надежду.

Знаете, что самое удивительное в солдатской службе? Тебе постоянно приказывают совершить самоубийство, и ты подчиняешься. Удачно, что многие из нас хотели попасть в рай. Почти все атаки велись в лоб на хорошо укрепленные позиции. Так воевали и франки, и наши. Видя перед своими траншеями горы неприятельских трупов, мы начинали их жалеть. Интересно, а они нас жалели, когда видели груды мертвецов перед своими окопами? Иногда убитые вперемешку с ранеными лежали в три слоя.

Еще до моего прибытия линкоры франков смели форты в Седдюльба-хире и Кумкале, а потом высадили десант, чтобы захватить и окончательно их уничтожить. Наши войска отошли, но потом вернулись и выбили франков. Вот так мы и воевали. Отходили, а потом всегда возвращались. У одного солдата по имени Мехмет заело винтовку, и он кидался в неприятельского моряка камнями. Мустафа Кемаль ставил его в пример, этот случай стал известен по всей Турции, и потому, наверное, солдат прозвали «мехметчиками». Конечно, слыша это имя, я всегда вспоминаю старого друга и думаю, где он, жив ли.

У нас еще оставались тяжелые орудия в Чанаккале, по ту сторону пролива, и в фортах Килитбахира. Франки уничтожили форты с пушками, но не могли справиться с нашими полевыми орудиями и мобильными гаубицами. Имелись у нас и торпедные аппараты. Я был рядом с Килитбахиром, это неподалеку от Майдоса, но, к счастью, не в самом форте, потому что корабли выпустили по нему сотни снарядов. Представьте, как в земле раззявливаются огромные дыры, над головой летят осколки камней и комья глины, но нет врага, чтобы в него вцепиться. Вообразите грохот, как при конце света: раскат грома, треск молнии, свист, вой, удар и странные промежутки абсолютной тишины. Представьте стоны и бульканье раненых, самые разные вопли, от тихих и мелодичных до пронзительных, врезающихся в мозг. Вообразите, что вы измазаны и взмокли, грязь коростой запекается на теле, сплошь порезы, и на грязной корке проступают темные пятна крови. Почувствуйте, как жажда дерет распухшее горло, ты будто наглотался сухих листьев и не можешь вздохнуть. Потом корабли франков обстреливали нас шрапнелью, но ее разрывы не причиняли вреда, потому что мы прикрыли траншеи. Используй франки бризантные снаряды, нам бы конец, но их, видно, не осталось. И у нас, бывало, кончались снаряды. Любопытно, что от их бризантных снарядов ты весь желтел и походил на канарейку.

В день грандиозного обстрела я получил особое задание — совершить самоубийство, зажигая дымовые шашки, которые отвлекут огонь противника, принявшего их за дым от настоящих орудий. Мне велели не поджигать много шашек в одном месте, и я носился по камням, ожидая обстрела. Обстрел означал бы мой успех. Тем временем расчеты перетаскивали с места на место гаубицы; лошадей не хватало, и потому впрягали буйволов. Цель — отогнать тральщики, и было важно менять позицию, чтобы не попасть под ответный огонь. Прежде мне не приходилось видеть столь лихорадочной работы и слышать такого мата — доля артиллеристов была еще хуже моей. Это одно из утешений солдата: когда ты в дерьме по грудь, всегда найдутся другие, кому дерьмо по горло. Пушкари, смекалистые ребята, укрывали гаубицы под гребнями холмов, где те не просматривались, и вели огонь по кораблям, а вражеские снаряды безвредно пролетали над головами. Тогда-то я и понял, что на войне многое зависит не от храбрости и силы, а от смекалки. У франков вечно не хватало гаубиц, бризантных снарядов, минометов и нужных гранат, а без этого в окопной войне успеха не добьешься. Удивительно, что им не хватило мозгов этого понять, ведь сообразили же они построить здоровенные корабли. Только французские франки забрасывали нас минами из нормальных минометов, которых мы боялись и называли «Черная кошка». Эти мины свистели, как паровоз, и падали с неба вертикально. Французских франков мы прозвали «танго», у них была самая убийственная артиллерия.

Вскоре после полудня мы решили, что проиграли, потому что изнурились, понесли большие потери и израсходовали почти весь боезапас, но корабли, обстреливавшие нас с малой дистанции, вдруг стали отходить, и один, налетев на мину в другом конце бухты, в две минуты затонул на наших изумленных глазах. Сунулись несколько тральщиков, но струсили, а через пару часов подорвались еще два корабля, и один поднесло так близко, что его легко было расстрелять. Потом оба корабля затонули, а мы даже опечалились, так они были великолепны. Это как на забое быка — радуешься мясу и грустишь о гибели прекрасного животного.

Мы больше всех удивились, поняв к концу дня, что одержали победу. Мучимые жаждой, солдаты бродили в гари среди хаоса побоища, улыбались друг другу и возносили благодарения Аллаху.

И все же мы понимали: утром, когда вражеские корабли вернутся, у нас не будет никаких шансов. Города совершенно разрушены, форты уничтожены. Скоро огромные корабли войдут в гавань Стамбула, и война будет проиграна.

Ночью мы ели дыни и пили разбавленную водой ракы, а как водка действует — известно. Домой не хочется, всех любишь, становишься безмятежным. А нас она еще и примирила со смертью утром.

На следующий день мы проснулись, готовые принять мученичество, и говорили о зеленых птицах, что отнесут нас в рай, о девственницах, что нас ожидают, а кого-то воодушевляла скорая встреча с Пророком в его саду. Мы долго ждали возвращения кораблей, но корабли не появились ни в тот день, ни потом.

Ликование распирало грудь, мы были прямо исполины; верили, что Аллах с нами, поверили в это еще крепче, а те, кто не верил, стали проникаться верой, потому что у пушек на позициях осталось всего тридцать снарядов, и в то утро франки запросто могли бы нас миновать.

58. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (2)

Франки вернулись через месяц, а за это время Много чего произошло.

Во-первых, всех сбила с панталыку новость: некоторые франки за нас. Мы-то опирались на поговорку «Черного кобеля не отмоешь добела», ан нет — оказалось, есть франки, что поддерживают «дом ислама», а не «дом войны»[68]. Назывались они «немцы» и, что самое удивительное, были христианами. Их император объявил себя защитником мусульман, и немцы дали нам новые линкоры вместо тех, что зажали франки, называвшиеся «англичане». Я знать не знал, что франки бывают разные, и до сих пор не понимаю, почему немецкие франки сражались вместе с нами, а нашим христианам это запрещали. Еще непонятнее, что эти немецкие франки считались великой державой, и один такой франк по прозванию Лиман фон Сандерс нами командовал и был у нас за самого главного генерала. Иногда он со своими адъютантами разгуливал по позициям, а то разъезжал на лошади, часто не в своей, а в турецкой форме. У нас было полно офицеров из немецких франков, которые советовали и приказывали нашим турецким командирам, общаясь с ними не по-немецки и не по-турецки, а на другом языке франков, называвшемся «французский». Я вас совсем запутаю, как запутались мы сами, если скажу, что французы, придумавшие этот язык, были среди напавших на нас врагов, это их мы прозвали «танго». Мой лейтенант по имени Орхан объяснил, что говорит с немецкими офицерами по-французски, потому что это язык всего цивилизованного мира.

Во-вторых, со мной весьма круто обошлись из-за писем к матери и запретили их писать.

Никто не ожидал, что найдется солдат, умеющий писать, и я попал под подозрение. Однажды утром после молитвы, когда я собрался заступить в наряд, меня вдруг схватили двое из военной полиции и потащили к командиру роты. По дороге они меня били, пинали и ударили прикладом. Военную полицию все ненавидят, а она терпеть не может настоящих солдат. От двух дюжих полицейских с тупыми мордами несло водкой. Когда меня притащили к командиру, мое лицо было в крови, и я не смог подойти строевым шагом из-за разбитой коленки.

Я отдал честь, а командир роты пошуршал бумагами на столе и сказал:

— Вольно.

Потом уточнил мое имя, взвод и, показав мое письмо, спросил:

— Это ты писал, рядовой Абдул?

Я взял письмо, просмотрел и ответил:

— Это мое второе письмо к матери.

— Прочти, — велел командир.

Мне не хотелось, ведь письмо предназначалось маме, но я сообразил, что не подчиниться приказу командира нельзя, и стал читать:

«Дорогая мама, я опять сижу под грушей, а все вокруг еще красивее, чем прежде. Душа моя еще больше очарована прелестью этого края…»

Ну и все в таком роде. Мысль о маме меня вдохновляла, и те строки получались ласковее нынешних, о плохом я не писал, чтобы ее не тревожить. Я прочитал до конца, испытывая жгучий стыд, что приходится выставлять личное перед чужими людьми, и отдал письмо майору.

— Откуда нам знать, что здесь об этом? — спросил он.

— Там это написано. — Я показал на листок.

— Буквы-то греческие.

— Но слова турецкие.

Командир посмотрел на меня:

— Недавно греки с нами воевали и запросто могут снова напасть. Во Фракии они творили чудовищные дела. Я знаю, был там. Видел выпотрошенных и распятых детей. Нам тут греки не нужны, особенно в армии. Кругом шпионы.

— Я не грек.

— Ты не христианин?

— Мусульманин, господин майор. Я правоверный.

— Ротный имам тоже уверяет, что ты мусульманин, но ведь прикинуться нетрудно. Как ты объяснишь письмо?

— Это письмо к моей матери, господин майор.

— Да, да, письмо к матери, но почему на греческом?

— Это не греческий, господин майор, — повторил я. — Это турецкий, только буквы греческие. Друг меня научил, потому что мне очень хотелось научиться.

— Ну и что ж получается? — спросил майор, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тут лейтенант Орхан, стоявший чуть сзади, подался вперед и сказал:

— Разрешите, господин майор? — Он взял письмо. — Есть места, где говорят на турецком, а пишут по-гречески. Я слыхал, это вполне обычно на западном побережье, и особенно в юго-западных районах, откуда родом этот солдат. Тамошних жителей иногда называют караманцами.

— Как мы это проверим? — спросил командир.

— У нас много врачей из греков.

— Приведите кого-нибудь, — велел майор.

Вскоре из лазарета пришел врач-грек и, просмотрев письмо, сказал:

— Буквы греческие, а язык турецкий. Ни один грек этого не поймет, если не говорит по-турецки.

Помнится, многим не нравилось, что у нас в лекарях греки. Нам казалось, они не надлежаще лечат наши раны и хвори, но это было потом, а именно этот врач, несомненно, пошел мне на пользу.

Услышав, что письмо действительно на турецком, командир отпустил лекаря и обратился к лейтенанту Орхану, моему взводному, о котором я расскажу позже.

— Парень хороший солдат? — спросил майор.

— Он пошел добровольцем вместо отца и отличился при атаке с моря, — ответил лейтенант. — Я в нем совершенно уверен и собирался представить к званию капрала. И еще, господин майор: я не одобряю, что полицейские избили его без всякого повода.

Командир вздохнул, встал и спросил притащивших меня полицейских:

— Это вы раскровянили солдату лицо?

— Так точно, мы, — ответили полицейские.

— Он что, оказал сопротивление при аресте?

— Никак нет, господин майор.

Это лишний раз доказывает тупость военных полицейских — следовало сказать: «Да, оказал». Тогда командир подал команду «смирно», достал из кобуры пистолет и стволом съездил им по физиономиям. Полицейские стояли навытяжку с окровавленными, как у меня, мордами и молчали. Затем командир повернулся ко мне:

— Никаких больше писем греческими буквами. У меня забот хватает и без цензоров с их идиотскими проблемами. Ты понял?

— Так точно, господин майор.

— Свободен.

Я вытянулся, козырнул и с лейтенантом Орханом захромал во взвод. Вот почему три года мать не получала от меня вестей.

Как-то лейтенант сказал:

— Я считаю, нам повезло с глупым противником, не дрейфьте.

Он так говорил, потому что франки вечно давали нам массу времени на подготовку обороны. Четыре месяца перед большим сражением, о котором я рассказал, они посылали корабли обстреливать форты Кумкале и Седдюльбахира, подорвали артиллерийский погреб, убив восемьдесят шесть человек, и мы сообразили, что нужно укрепляться в узких местах пролива. Через два месяца подводная лодка франков потопила наш линкор «Месудие», и мы поняли — надо расставлять мины и противолодочные сети.

Мы шли во взвод, накрапывал дождик, и лейтенант Орхан сказал:

— Ты меня очень интересуешь.

Не зная, что ответить, я промолчал, ведь обычно солдат не болтает с офицером. Орхан пояснил:

— Ты единственный грамотный из всех солдат, кто служил под моим началом. — После паузы он продолжил: — И странная штука, толку от твоих знаний — чуть. Писать турецкие слова греческими буквами — все равно что выращивать новый фрукт, который никто не станет есть, потому что он наполовину лимон, а наполовину фига.

— И что ж мне делать, господин лейтенант? — спросил я.

— Первым делом уцелеть на войне. К тому же Мустафа Кемаль вроде бы считает, что нам следует писать латинскими буквами, как франки. Если он своего добьется, будешь переучиваться.

— Надеюсь, мы выиграем войну, иншалла, — сказал я, поскольку да же думать иначе было недопустимо. — И тогда я снова смогу писать.

— Нам повезло, — ответил лейтенант Орхан. — Немцы — доки в военном деле, мы у них учимся, а французы с англичанами глупят необъяснимо, и у нас куча времени на подготовку. Вполне возможно, мы их разобьем. Ведь резервом командует полковник Мустафа Кемаль.

— А мне что делать? — спросил я.

— Держи штык наточенным и наслаждайся всем, как в последний раз, а когда окапываешься, копай поглубже, на совесть копай.

Лейтенант Орхан был лучшим из трех наших офицеров. Перед атакой он всегда натачивал саблю, и она пела в ритме марша, а в бою шел впереди, и мы ждали момента, когда он вскинет клинок и выкрикнет «Аллах велик!», и тогда тоже вопили «Аллах велик!», бросаясь в атаку и чувствуя, как внутри вздымается дикая отвага. Лейтенант был нам вроде ангела-хранителя, и гибель его стала для нас ужасным горем. Кажется, это случилось во втором сражении за Критию. Франки отступили, и на рассвете я пополз на ничейную землю искать лейтенанта. Я видел, как Орхан упал, но надеялся, что он еще жив. Когда я его нашел, кровь на ранах почернела, он уже раздулся и был покрыт яйцами трупных мух. Я разжал ему пальцы, вынул саблю и принес ее в окопы. Немногие, кто уцелел в том бою, по очереди поцеловали клинок. Куда сабля девалась потом, не знаю.

Я часто думаю о лейтенанте Орхане. Теперь я постарел, и когда ранним полуднем задремываю на площади под платанами, мне грезится, что он и мои товарищи подходят один за другим, хлопают меня по плечу и приветственно целуют в щеку.

59. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (3)

Все понимали — франки вернутся с войсками и кораблями; было страшно, однако волею судьбы я оказался под командованием Мустафы Кемаля, так что нам с ребятами повезло.

Известно, как оно бывает. Кто-то особенный выделяется среди других. Как ходжа Абдулхамид и Рустэм-бей. Кому-то предназначено быть львом и орлом среди овец и воробьев, и такие люди не покоряются судьбе, а создают ее сами, будто лучше знают, что делать и куда идти миру.

Понятно, теперь Мустафа Кемаль — Президент, и нужно быть совсем олухом, чтобы о нем не знать, все его считают величайшим турком, и на тех, кто лично с ним общался, навеки лег отсвет его славы, а тогда он был просто офицером, и никто не думал, что он станет великим. Но мы все же понимали, что он — лучший командир, и солдаты с радостью служили под его началом, потому что верили в него. Серьезный офицер, не из таких, кому лишь бы покрасоваться в форме, он прекрасно знал здешние места по прежней службе. С биноклем разведывал позиции франков, ходил в атаку, как настоящий солдат, и рисковал быть убитым, но не получал ни царапины, словно заговоренный. Нас укрепляли рассказы о том, как под его командованием 38-й полк стал идеальным. Мустафа Кемаль умел разгадать и спутать планы неприятеля, большинство его наступлений прошли успешно, но вот оглядываюсь назад, и, надо признать, появляются сомнения. Я уже говорил, что все атаки велись в лоб, и порой Мустафа Кемаль клал тысячи солдат в день. Он нас воодушевлял, и мы все равно готовы были умереть, но меня поражает его расточительность. Солдат — своего рода боезапас, а нас всегда учили беречь патроны. По прошествии лет мне кажется, что вообще не было нужды во всех этих атаках и контратаках. Стоило только дождаться, чтобы франки сами себя истребили, поскольку все потери с обеих сторон случались при наступлениях, а не в обороне.

Малочисленных войск не хватало, чтобы закрыть все возможные плацдармы неприятеля на огромном полуострове, и потому решили создать мобильный резерв, каким стала моя 19-я дивизия. Мы расположились возле поселка Бигалы — отличное место для резерва, поскольку отсюда можно было выдвинуться на поддержку 7-й и 9-й дивизий. Мустафа Кемаль разместился в тихом доме с балконом и балюстрадами (но почему-то без окон на задней стене), тяжелой черепичной крышей, двориком и садом, где росли розы и мята. Глядя на этот мирный дом, мы приободрялись — там Мустафа Кемаль и майор Иззеттин составляют планы.

За месяц до возвращения франков подтянулись еще пять дивизий, а мы без секунды продыху занимались не тем, так другим. Искровянив руки и в клочья изодрав обмундирование, устраивали заграждения, пока не закончилась колючая проволока. Рыли окопы, возводили валы, строили доты из мешков с песком, выдирали деревья и кустарник, расчищая линию огня. Из досок и земли делали накат в траншеях для защиты от снарядов. Мустафа Кемаль постоянно проводил учения и гонял нас по всему полуострову, чтобы мы окрепли и узнали все изгибы и повороты запутанной местности. Там было полно глубоких речных русел, пересыхавших летом, ложбин и извилистых оврагов, уводивших в никуда. Совсем не подходящие для нормальных боев места — все заросло густым колючим кустарником, и солдат, которым приходилось выдвигаться по козьим тропам гуськом, а не развернутой цепью, легче легкого было скосить всех до одного, установив на тропах пулеметы. К тому же, едва выдвинувшись, взвод терял направление и связь с ротой, и вообще все подразделения теряли контакт друг с другом, и каждая атака заканчивалась полной неразберихой.

Местность здесь все время менялась. У моря — обрывистые скалистые утесы, поросшие шипастым кустарником, а дальше чудесная пахотная земля и низкорослые сосняки, полные желтых птичек; а то глубокие овраги и лощины, о которых я уже говорил, и каменистые холмы, тоже в колючих кустах. Никаких дорог, и мы перли по целине, оставляя след; подвод не было, поклажу тащили люди и животные, порой оголодавшие лошади пытались жевать краску с построек. Стояла весна, кругом такая красота, повсюду цветы, будто не ведавшие о войне. В ошейниках с шипами дремали круглоухие пастушьи собаки. По камням фортов стучали коготками черепахи и шныряли ящерки, жившие в колодезной кладке. Ковыляли жучки с рыжеватыми спинками, и пятились здоровенные жуки, таща листья; порхали крошечные бирюзовые стрекозки и огромные коричневые стрекозы. Черные мураши сновали по протоптанным дорожкам, а крупные муравьи волокли гусениц. Ползали большие змеи с золотисто-бурыми головами. На молах бакланы расправляли крылья для просушки, в небе метались сороки и кружили вороны. Солдат все замечает, потому что живет близко к земле, вся эта живность составляет ему компанию и вызывает интерес, поскольку часто больше нечем заняться, и тогда задумываешься о жизни в ее многообразии. Все это помнится еще долго после того, как стерлись подробности боя. Однако с наступлением лета мы все крепче убеждались, что это место больше не рай, каким казалось весной.

Мустафа Кемаль ожидал нападения с юга, а немецкий генерал-франк — со стороны Болайира, и мы таскались с места на место, проводя учебные атаки, отрабатывали дневные и ночные марш-броски и учились владеть штыком, поскольку в ближнем бою пуля может прошить врага и попасть в твоего же товарища. Впрочем, потом мы для себя открыли, что в ребра лучше не колоть — штык застревает, как в капкане, не вытащить, пока не наступишь противнику ногой на грудь, а это неприятно, да и жестоко по отношению к умирающему; человек хватается за штык, ты вынужден смотреть ему в лицо, которое надолго запоминается: глаза, отхаркнутая кровь — все это является во снах, и никак не уснуть, даже когда совсем измотан. Кроме того, тебя самого могут заколоть, пока выдергиваешь застрявший штык. Бывало, весь бой пройдет на штыках без единого выстрела. Такое случалось, когда у нас не было патронов, а то даже и если были. Я-то считал, нам бы лучше сабли, ведь если вдуматься, винтовка со штыком — что кинжал на палке или маленькое копье, которое не метнешь, или еще какая колющая, а не рубящая ерунда. По-моему, сабли должны иметь все, не только офицеры. Это мнение подкреплялось тем, что у франков служили этакие коротышки, называвшиеся гурхи[69]. У этих гурхов, свирепых и храбрейших солдат, имелись тяжелые изогнутые клинки с большим наплывом внизу, и они весьма успешно применяли их в рукопашной, одним взмахом отсекая руки и головы. Я подобрал такую саблю у мертвого гурха, теперь висит у меня на стене.

Через месяц солдаты из дивизии Мустафы Кемаля считали себя лучшими на свете бойцами, а его — превосходнейшим командиром. Он ни минуты не сидел на месте, все рассматривал в бинокль, все серьезно обдумывал. Его светлые волосы и голубые глаза странно завораживали нас, совершенно на него не похожих; эти яркие глаза светились умом, и если он останавливался с тобой поговорить, ты чувствовал себя так, словно тебя почтил сам Султан-падишах. При нем находился врач, временами делавший ему уколы, зачем — не знаю, а звали доктора Хусейн-бей.

Франки высадились назавтра после окончания всех наших приготовлений: линии огня расчищены, орудия пристреляны, прицелы винтовок выставлены на ноль. Будто на свадьбе — все готово, и гости как раз съезжаются, когда накрывают на стол.

60. Мустафа Кемаль (13)

Отношения Мустафы Кемаля с немецким командующим Отто Лиманом фон Сандерсом складываются странно. Фон Сандерс, умный и решительный, редко допускающий ошибки офицер, назначает немцев командирами ключевых позиций, чем весьма недовольны оттоманские военные. В отличие от британского командующего сэра Яна Гамильтона[70], фон Сандерс желает изгнать некомпетентных офицеров. Не скрывая своего антинемецкого настроя, Кемаль в лицо говорит генералу, что Германия проиграет войну. Он раздражающе уверен в собственной правоте по всем вопросам стратегии и тактики, не соглашается с генералом по поводу возможного места высадки союзнических сил. Со временем фон Сандерс сумеет превозмочь неприязнь к непокорному, самоуверенному Кемалю и станет поручать ему задания все ответственнее. Кемаль оказывается прав насчет места высадки, но генерал размещает дивизии так, что лишь небольшая часть войск рассредоточена на побережье, а главные силы сконцентрированы и могут развернуться, едва проясняются намерения противника, чьи ложные маневры дурачат командующего лишь один день.

Кемаль назначается командиром резерва, в утро вторжения его будят далекие залпы с моря. Он посылает на разведку кавалерийский эскадрон, и ему сообщают, что малочисленные силы противника устремились к высоте, которая обеспечит им полное господство над полуостровом. Соответственно, Кемаль берет дело в свои руки и, действуя без полномочий (что часто бывало и всегда обходилось), отбывает с полным составом 57-го полка и горной батареей. По счастливому совпадению 57-й полк снаряжен и готов к выходу на запланированные учения. К счастью для себя и Османской империи, Кемаль верно угадывает намерения союзнических сил. Случись по-другому, он привел бы резерв не туда, и кампания была бы мгновенно проиграна.

Кемаль объявляет полку привал после марш-броска и выходит через лесок осмотреться. Он видит рассеянные по морю вражеские корабли и бегущие на него османские части.

— Почему вы бежите? — спрашивает Кемаль.

— Они идут! Они идут!

— Кто?

— Враги, господин начальник.

— Где?

— Вон там!

Действительно, цепь австралийцев продвигается к Чонк Байири — ключевой высоте, которой предназначено стать заветной целью неприятельских командиров.

— Отступать нельзя, — говорит Кемаль.

— У нас не осталось патронов!

Кемаль вдруг понимает, что австралийцы к нему гораздо ближе, чем его собственные бойцы. Он надеется выиграть время, и ему ниспослано счастливое озарение.

— Примкнуть штыки и залечь! — командует Мустафа.

Солдаты подчиняются, и австралийцы, думая, что сейчас по ним откроют огонь, тоже залегают и готовятся к перестрелке. Один офицер послан за 57-м полком.

Кемаль напоминает солдатам, что они должны вернуть позорно утраченное в Балканских войнах. Он произносит знаменитую фразу:

— Я не приказываю вам сражаться, я приказываю вам умереть. Мы погибнем, но другие части и другие командиры успеют подойти, чтобы занять наше место.

Кемаль лично помогает выкатить орудия на позицию и, не прячась, контролирует ход боя. Он чудесным образом остается невредим. 57-й полк, вдохновленный Кемалем и воодушевленный джихадом, умудряется сдержать натиск австралийцев, но гибнет почти весь. Очень скоро убивают даже имама и водоноса, а 57-й полк навеки становится турецкой легендой. Однако на следующий день 77-й арабский полк в панике бежит, чем усугубляет общее презрение к солдатам-арабам, которое все сильнее охватывает османскую армию. За пять дней положение стабилизируется, после катастрофической контратаки 5-й дивизии линия фронта более или менее прочно закрепляется у бухты Анзак. Мустафу Кемаля награждают османским «Орденом Привилегии», а штабные офицеры его дивизии получают прозвище «кемальцы». На должность начальника штаба Лиман фон Сандерс присылает немецкого офицера, но Кемаль подчеркнуто отправляет его обратно, оставляя верного майора Иззеттина.

Однажды Мустафа Кемаль перебрасывается парой слов с Каратавуком. Он берет его винтовку, осматривает ствол через открытый затвор и хвалит солдата за бережное отношение к оружию. До конца жизни Каратавук будет с гордостью об этом вспоминать, хоть и запамятует, что именно было сказано.

61. Я Филотея (10)

Лет в тринадцать со мной случились две смешные истории.

Первая — кому-то взбрело в голову, что я должна носить вуаль, потому что, дескать, моя красота смущает городских мужчин. Это когда Али-снегонос бросил доставлять лед и стал, разинув рот, повсюду за мной таскаться. Совсем как Ибрагим, он целый день попадался мне на глаза и буквально исходил слюной. Сначала мне даже нравилось, но потом стало раздражать. Проходу не давал. Я досадовала, но когда его не было, тревожилась: «Может, я уже не так хороша?» Али появлялся, и я снова злилась, но и вздыхала с облегчением — значит, моя красота при мне.

Никому не говорите, а то умру, никто об этом не знает, и вы уж сохраните в секрете: иногда я подгадывала, где будет Али-снегонос, и нарочно туда шла, просто чтобы его подразнить. Надеюсь, вы не сочтете мен ужасной, и без вас знаю, что это плохо.

Потом все женщины стали носить вуали, чтобы показать, какие о красавицы. Но это скоро кончилось.

Второе приключение — у меня совершенно внезапно начались месячные, а я не ожидала и даже не знала, что это такое, а потому ужасно перепугалась и подумала, что, наверное, от чего-то умираю. По счастью, в тот момент я была в особняке аги. Я причесала Лейлу-ханым, и теперь она расчесывала меня, а Дросула вычесывала Памук, которая, прибалдев, кусалась.

Ну, мне потребовалось облегчиться, я пошла в каморку и там увидела, что у меня идет кровь, я бросилась назад, вопя, беснуясь и стеная, будто наступает конец света, но наконец Лейле-ханым удалось схватить меня за руки, утихомирить и вытянуть, что произошло.

— У меня кровь! — орала я.

— Где? Где? — спрашивала Лейла-ханым. — Ты порезалась?

Потом до нее дошло, она прикрыла рот ладошкой и засмеялась. У нее был славный смех, серебристый, вот такой…

Ну вот, она позвала Дросулу, у которой тоже шла кровь, только из расцарапанных кошкой рук, спросила, начались ли у нее женские дела, но по ошарашенному виду поняла, что еще нет.

— Когда у вас между ног течет кровь, — сказала Лейла-ханым, — это всего лишь означает, что вы уже можете иметь детей. Так бывает по нескольку дней каждый месяц, с этим нужно просто смириться, поскольку ничего другого не остается, и хныкать тут без толку. Надеюсь, вы хотите детей?

Мы с Дросулой ответили, мол, да, неплохо бы.

— Мне вот грустно, что у меня нет ребеночка. — И глаза Лейлы чуточку вспыхнули.

Лейла-ханым научила нас сворачивать тряпицу, чтобы, как она не очень красиво выразилась, не заляпать пол.

— А вы знаете, как это делается? — спросила она, а мы спросили:

— Что делается, Лейла-ханым?

А она сказала:

— Как делают детей?

Нет, не знаем, сказали мы.

Лейла попыталась нам объяснить, но очень волновалась и смущалась, говорила так поэтично и возвышенно, что мы, в общем-то, ничего не поняли. Лишь через пару лет я разобралась, а до тех пор мы с Дросулой полагали, что это как-то связано с гранатами, сливами и огурцами, и не могли взять в толк, чем же так привлекательна вся эта возня с плодами.

62. Письмо Каратавуку

Не знаю, какое обращение в данном случае было бы правильным, ибо мне еще не доводилось писать сыну гончара, к тому же иноверцу, и потому прошу извинить, что начинаю вообще без приветствия. Учитывая нынешние сложные обстоятельства, вполне допускаю, что подобные письма не доходят до адресата, особенно если принять во внимание, что они часто пропадали и в мирное время. В данном случае приходится еще считаться и с тем, будет ли жив получатель и способен прочесть письмо, поскольку он солдат, а несчастья на войне часты. Я оказался в неприятной для меня роли секретаря твоих родителей потому, что другие городские писари, во всяком случае, оставшиеся, обычно пишут на оттоманском алфавите, который, как я понимаю, ты не сможешь прочесть. Должен сказать, меня весьма удивило сообщение твоих родителей, что ты умеешь читать и писать по-турецки греческими буквами, чему, как я понял, тебя научил один из моих бывших учеников. Я привык считать турок крайне ленивыми в интеллектуальном плане, и было весьма благотворно обнаружить, что среди вас есть по крайней мере один, обладающий умом и инициативностью, и это привело к размышлению о том, что отсталость вашей нации объясняется скорее недостаточным образованием, чем природной неспособностью. Мне всегда казалось странным, что это образование состоит из бесполезного заучивания арабских текстов, которые никто не понимает.

Признаюсь, крайне неприятно писать по-турецки на греческом алфавите, который я предпочел бы сохранить в неприкосновенной чистоте, но мне известна сия привычка, укоренившаяся в здешних местах, где подлинные греки выродились, столетиями перемешиваясь с турецкими соседями, посягнувшими на эту землю. Прежде мне не приходилось читать, не говоря уже о том, чтобы писать подобную дрянь, и потому весьма трудно сориентироваться в предмете, где неизвестны правила и грамматика, поскольку никто из филологов их до сих пор не изложил. Орфографию приходится изобретать самому, опираясь на систему догадок и приблизительного соответствия. Для меня это все равно что золотой ложкой вычищать сточную канаву, ибо мой родной язык и стиль письма неизмеримо превосходят ваши по выразительности. Однако признаю, что твое письмо к родителям, которое вопреки первоначальному нежеланию мне пришлось прочесть, действительно обладает немалой поэтической силой, отчего я невольно растрогался.

И вот без всякой охоты, тратя много времени и терпения, я пишу тебе по настоянию твоих родителей, которые никак от меня не отстанут. Твой отец надарил мне кучу горшков, и я чувствую себя ему обязанным, а твоя мать го това расплакаться, что также невыносимо. Вдобавок твой отец преподнес мне одну из тех свистулек, которыми ты со своими дружками изводил город, будто мало нам дроздов и соловьев, не дающих спать по ночам. Он просил подарить ее моему любимому ребенку, но я заявил, что, поскольку я учитель, такового более не существует.

Твои родители просили написать следующее:

Молимся Аллаху и его ангелам, чтобы приглядели за тобой и уберегли от пуль и дьявольской тьмы. Пусть ангел обовьет тебя своими крылами и защитит. Да не встретится тебе злой джинн. Пусть опасность, увидев тебя, отвернется и перейдет на другую сторону дороги. Да будешь ты здоровым, а не хворым, и пусть в усталости наградой тебе будет сон. Да будет пища для твоего живота и вода для твоего горла. Просим Марию, мать Иисуса, тоже присмотреть за тобой. Пусть в тяготах отыщется покой для тебя и хоть немного радости. Если смерть найдет тебя, пусть в белом саване и зеленом тюрбане ты вознесешься в рай, чтобы потом встретить нас у ворот. Пусть не случится ничего дурного с твоими товарищами. Просим Господа, чтобы ты о нас помнил, не забывал и молился за нас в этом суровом неумолимом мире. Пусть Аллах простит тебе обман отца, как простили мы, потому что он дал нам возможность выжить. Пусть Султан и Аллах вознаградят тебя, как вознаградим мы, когда ты вернешься. Пусть у тебя все будет хорошо, и да минует тебя дурной глаз.

У нас тут горе да злосчастье. И раньше ничего не имели, а теперь еще меньше. Было плохо, да стало хуже. Все ломается, товары не привозят ни морем, ни дорогой, купцам не с кем торговать. Считай, повезло, если имеешь луковицу на обед.

Из приятного — Лейла-ханым играет на лютне, музыка плывет над городом и приносит покой. Еще приятное — мы тут впервые увидали аэроплан. Он с жутким стрекотом пролетел над нами, все повыскакивали из домов, некоторые перепугались до смерти, а собаки взбесились — лаяли да подпрыгивали. Но Рустэм-бей знал, в чем дело, и объяснил, что это — летающая машина с человеком внутри, и мы увидали этого человека, он нам помахал, а потом покружил прямо у нас над головами, и мы долго обсуждали такое чудо, только не знаем, кто ж там летал. Наверное, ты уже видел аэроплан, интересно, что ты об этом думаешь? Нам кажется, это не к добру, потому как Аллах постановил птицам летать, а нам — ходить. Ну станем мы как птицы, а им в кого превращаться? А ну как человек взлетит аж до самого Рая? Чего тогда Аллаху делать?

Из очень плохого — пришли жандармы и увели много христианских ребят, которых не пускали на священную войну. Все случилось так неожиданно, стоял крик и плач, а мальчиков, по слухам, отправили в трудовые батальоны строить дороги и мосты, копать ямы и что-то сооружать. Говорят, жизнь в трудовых батальонах очень тяжелая, ведь христиане нас предали, и потому их заставляют урабатываться вусмерть и селят в гибельных местах. Твоего друга Мехметчика, который научил тебя читать, тоже забрали, хотя он просился в солдаты, мать с отцом очень за него боятся и говорят, что надежды никакой, но мы стараемся их утешить, а они утешают нас, ведь мы все расстались с сыновьями. Теперь у нас девушки и женщины выполняют мужскую работу, многие исхудали и хворают от непосильного труда и нехватки еды.

Еще из очень плохого — пришли Султановы люди и забрали нашу скотину. Взяли много мулов, ослов и лошадей, сказали, мол, требуются армии для джихада, а откуда нам знать, кто они такие? Дали нам бумаги, которые мы не можем прочесть, и сказали, что по ним нам потом вернут нашу скотину, либо дадут такую же. Кое-кто говорит, это бандиты и воры, а вовсе не Султановы люди. Прослышав, чего творится, народ стал прятать животину, и Али-снегонос, слава Аллаху, сохранил ослицу, но ходжа Абдулхамид, вот ужас-то, лишился своей Нилёфер. Ты ведь знаешь, как он любил и берег эту лошадь. Она старая, но все еще крепкая, из всех лошадей серебристая красавица, такой даже у Рустэм-бея не было. Сердце радовалось, как увидишь ее заплетенную гриву с зелеными лентами и медными колокольцами, медное подперсье с оттиснутыми стихами и тюркское седло, что ходжа купил у немытых кочевников. Загляденье, как гордо и красиво сидел в нем ходжа Абдулхамид. Увидев имама верхом на кобыле, Султановы люди, не считаясь с тем, что он почтенных лет и хафиз, грубо приказали ему слезть и отдать им лошадь, но ходжа обхватил ее за шею и так запричитал, что все услыхали, и у всех сердце кровью облилось от жалости; он Аллахом заклинал оставить ему Нилёфер, но те люди оторвали его руки от лошадиной шеи, и ходжа упал на землю, но вскочил и, снова обняв любимицу, зашептал ей на ухо, а лошадь прядала ушами и била копытом, и двое посланных держали имама, пока уводили Нилёфер, а он все кричал и плакал.

От горя и отчаянья ходжа Абдулхамид шибко захворал, потому что уж больно любил кобылу, а что у человека может быть дороже, да еще такой красавицы. Он говорит, что Нилёфер замучают работой до смерти, что в армии лошадей морят голодом, и они едят краску с повозок и домов, так было, еще когда он сам служил. Теперь Абдулхамид лежит на тюфяке, не ест, у него болит в боку, и он говорит, что не задержится на этом свете, а жена рассказывает, что у него и вода не проходит, так что один Аллах знает, оправится ли он. Врачей у нас не осталось, потому что все они христиане и пошли ухаживать за солдатами, хоть христиан не пускают воевать, и, случись какая болезнь, мы беспомощны, разве что небо ниспошлет исцеление. Ходжа Абдулхамид говорит, ему больше не увидеть Нилёфер и земля разверзлась под его ногами, чтобы он в нее сошел. Айсе-ханым руки ломает и плачет, но поделать ничего нельзя. Ходжа Абдулхамид лежит на тюфяке, по памяти вслух читает Святой Коран и говорит, мол, когда произнесет из него последнее слово, закроет глаза, облачится в белый саван и ляжет в землю среди сосен. Но если он умрет, кто будет править наши службы?

И вот что еще произошло: мы решили, у нас завелось привидение, потому что каждый день за полночь слышались вой и стенания, которые всех будили, и мы тряслись от страха на тюфяках, а завывание разносилось по улицам и не стихало часами. Собаки лаяли, а совы и соловьи смолкали. Мы все гадали, что это могло значить, и однажды ночью Рустэм-бей по долгу власти решил выяснить, в чем дело. Он взял с собой отца Христофора, поскольку ходжа Абдулхамид пребывал в болезни и отчаянии; священник прихватил с собой святое масло и святую воду, икону и прочие христианские штуки, с ними были еще двое слуг, у аги имелся пистолет. Оказалось, привидением была женщина, которая несколько лет назад потеряла мужа в Македонии, а теперь в Месопотамии лишилась всех сыновей, и это она, пьяная горем, бродила по ночам, а призрака никакого не было, но мы натерпелись страху, пока думали, что он есть. Теперь на ночь ее привязывают к дверному косяку, чтобы не выходила, а утром отвязывают, и она воет и печалуется в доме, на улицах не так слышно. Ты, наверное, помнишь, в последнюю войну у нас была одна такая женщина.

Твой отец говорит, что солдат подобен пальцу на руке гончара, а его товарищи — остальным пальцам. Вражеские солдаты — пальцы другой руки, они супротивничают, ибо никакой горшок одной рукой не сладишь, а гончар — Аллах, и он солдатами мнет мир, как глину, и потому тебе надо гордиться, что ты — палец Господа, а если не гордишься, то смирись. Мать велит почаще стирать одежду, а то кожа воспалится и появится зуд. Ей бы хотелось, чтобы ты снова стал маленьким и не ходил на войну.

Этим заканчивается письмо твоих родителей, доставившее мне при записи массу неудобств и сложностей, поскольку оба одновременно говорят о разном на языке, неизменно раздражающем слух и рассудок. Многие советы и наставления твоей матушки я опустил, поскольку уверен, что ты их выучил наизусть, наслушавшись, пока был с нами. Я вижу, как нежно родные хранят тебя в своем сердце, как сильно о тебе тревожатся, и потому для них было бы неплохо, если б ты сумел поскорее ответить, хотя мне твое письмо, несомненно, доставит еще больше неприятных хлопот.

Хочу прибавить, я давно догадался, что это ты со своим приятелем Мехметчиком воровал у меня из клетки коноплянок и зябликов, подменяя их воробьями. Я также знаю, что это вы таскали у людей обувь, оставленную у черного хода, и ставили ее к другим домам, чем вызывали немалый переполох. Поэтому я считаю, что жизнь без вас стала спокойнее и размереннее, однако не лучше.

Учитель Леонид.

63. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (4)

У каждого солдата бывает особый друг. Если товарища убивают, со временем обзаводишься новым, но есть лишь одий друг, которого помнишь по-особенному и считаешь лучше всех. После гибели прекрасного друга рана в сердце не даст тебе снова найти такого же.

Я напишу о Фикрете. Его девизом было: «Мне похер, я из Пера[71]». Он был скроен, как грузчик, потому что и работал докером на причалах Стамбула. Совсем не крупный, ростом не выше меня, с мощной широкой грудью и толстыми сильными руками и ногами человека, умеющего поднимать и перетаскивать тяжелейшие штуковины. Я лично убедился, как Фикрет силен, когда он в одиночку поднимал бревна для наката траншеи и без устали таскал раненых, которых мы подбирали в затишье между атаками. Мы ржали, когда он напрягал шею — он жутко выглядел, когда мышцы выпирали. Если случайно с ним сталкивался, казалось, будто налетел на дерево.

Фикрет был уродлив: горбатый нос араба, оттопыренная нижняя губа, один глаз выше другого, усы, походившие на обтрепанный конец буксирного троса, и густая щетина, выступавшая через пару часов после бритья. От него, как от всех нас, воняло козлом, но козлистость его запаха превосходила степень, которую другие могли вынести даже после многодневных и ожесточенных боев в окопах. Окопный смрад шел в таком порядке: трупы, порох, дерьмо, моча, пот. Через пару дней боев вонь Фикрета занимала место между порохом и дерьмом.

В своей испорченности он был честен — это и привлекало. Поначалу он вечно попадал в неприятности. Фикрет заявил имаму, что ему похер Аллах, и похер, святая это война или нет, главное, что приходится воевать. Всех его слова возмутили, а имам настучал, и Фикрета обвинили в поведении, деморализующем однополчан и подрывающем устои. Получив наряды вне очереди, он сказал:

— Похер, я из Пера.

Не вмешайся лейтенант Орхан, Фикрета бы, наверное, расстреляли. Лейтенант приказал ему держать свое мнение при себе, и Фикрет, к счастью, уважавший Орхана больше, чем имама и самого Господа, заткнулся с выступлениями по всем другим темам, которые ему похер.

Он был к тому же отъявленным сквернословом. Спросишь его, где что-нибудь лежит, или где сейчас тот-то, он непременно ответит:

— У твоей мамки в манде.

Обычно произнесший подобное получает нож в горло, но Фикрет говорил это чрезвычайно дружелюбно, будто искренне хотел помочь, и потом, солдаты быстро перенимают друг у друга все самое плохое. «Мне похер, я из Пера» стало всеобщим девизом, хотя только Фикрет действительно жил в этом районе, и вскоре самые благочестивые из нас на вопрос, где что-нибудь лежит, отвечали: «У твоей мамки в манде». До сих пор ловлю себя за язык, чтобы так не ответить.

Фикрет любил прикидываться лентяем и увальнем, но когда приходилось что-нибудь делать, работал дотошно. Дело исполнял быстро, без всяких перекуров. В бою мы всегда находились рядом и приглядывали друг за другом. Не знаю, почему так вышло, никаких поводов для дружбы у нас не было.

Мы сошлись, когда он научил меня избавляться от вшей в одежде. Стираться часто не удавалось, но даже хорошая стирка вшей не убивала. Заметив, что я скребусь, Фикрет велел мне раздеться и не кочевряжиться, мол, со вшами не до этого. Мы сели на солнышке, и он показал, как выискивать насекомых в швах и давить ногтями. Во вшах Фикрет был докой, поскольку в Пера, по его словам, вошь — зверь номер один. Есть три разновидности вшей. Одни — подарок на память от шлюхи, другие водятся в голове, и тогда надо обриваться, а третьи кусают тебя подмышками, на ляжках и животе, ты скребешься и грязными ногтями вцарапываешь в кожу их испражнения, отчего и получаешь чесотку. Хуже, если ты волосатый, потому что они откладывают яйца на волосах. В Чанаккале у нас водились вши двух размеров и были серыми или белыми, если не багровели от выпитой крови. Когда мы отходили на отдых в тыл, от вшей старались избавиться все, кроме деревенских дуболомов, которые так с ними и ходили. Мы с Фикретом подружились, когда он взял мой китель и показал, как искать в швах с обеих сторон. До той поры я его избегал, потому что он говорил ужасные вещи, но такая забота о моих вшах дала понять, что Фикрет не совсем плохой человек.

Однажды на отдыхе ко мне подошел лейтенант Орхан и велел положить рубашку на муравейник поблизости. Не осмеливаясь возражать приказу, я сделал, как велено. Позже лейтенант вернулся, осторожно взял рубашку и стряхнул муравьев.

— Так я и думал, — сказал он, подавая мне рубаху. — Проверь-ка ее на вшивость, рядовой Абдул.

Вшей совсем не было. Оказалось, лейтенант наблюдал в бинокль за франками и подглядел этот фокус с муравейником. Не знаю, может, муравьи едят вшей, или убивают, или просто выгоняют, но советую всем солдатам, кто испробует этот способ, перед тем как натягивать рубашку, удостовериться, что муравьев нет, потому что они кусаются в сто раз больнее, чем вши. Еще советую никогда быстро не высовываться из-за бруствера, потому что резкое движение привлекает внимание. Всегда поднимайте голову как можно медленнее, хотя это требует большого хладнокровия. Совет снайперам: прицельной стрельбой можно разрушить пулеметное гнездо. Аккуратно кладете пули вертикальным стежком в крайние мешки с песком в основании позиции. Мешок разрывается надвое, песок высыпается, и гнездо внезапно обрушивается. Это, в общем-то, развлечение, поскольку ночью неприятель всегда позицию восстанавливает.

Однажды Фикрету пришла мысль: собрать наших вшей живьем в консервные банки и зашвырнуть франкам в траншеи. Это было возможно, потому что порой наши окопы разделяло не больше пяти шагов. Мы посмеялись, а потом услышали, как франки кричат «Эй, Абдул!», и банки прилетели обратно с дерьмом. Франки всегда называли нас Абдул, что мне было странно, поскольку это мое настоящее имя, а Каратавук только прозвище. Иногда они бросали шоколад, который я никогда раньше не пробовал, и он мне ужасно понравился, а мы в ответ кидали сласти, сигареты (наши гораздо лучше) и порой кишмиш. Бросая, мы кричали: «Хайди, Джонни!»[72] Франки ели твердые кругляшки из пресного теста, называвшиеся «бисквит», и такое мясо в банках под названием «тушенка». Через какое-то время они им объелись и стали кидать банки нам в траншеи. Раз банка угодила мне в голову, наградив здоровенным синяком. Мы открывали консервы штыками. Потом тушенка нам тоже надоела, потому что в жаркую погоду жир в банке тает и выливается слизью. Мы попросили лейтенанта Орхана написать записку по-французски, привязали к банке и кинули обратно. В записке говорилось: «Пожалуйста, не надо больше тушенки, а молоко давайте». Нам в окопах давали дробленую крупу, оливки и кусочек хлеба. Франкам везло, потому что к ним приезжали торговцы-греки и, не боясь рвущейся вокруг шрапнели, устанавливали на отмелях лотки. К нам торгаши приезжали очень редко, потому что у нас все равно не было денег. Эта торговля с франками многих заставила возненавидеть греков, мы были уверены, что большинство из них с оттоманских земель. Греки станут торговать с кем угодно, даже с убийцей собственной матери.

Народ бы удивился, проведай, что мы с франками перебрасываемся и минами, и гостинцами. Так получилось, потому что мы узнали наших врагов. Сначала мы вообще не брали пленных. Мы ненавидели франков, они — нас, и мы закалывали их штыками, ибо лишняя заслуга от убийства неверного облегчит дорогу в рай. Лейтенант Орхан приказывал не убивать пленных и раненых, ведь у них могла быть ценная информация, и потом, противник, знающий, что его все равно убьют, отнюдь не желает сдаваться в плен, но мы все равно убивали, когда лейтенант не видел или душило желание убивать.

А потом наступает время, когда пресыщаешься убийством, тебя от него уже тошнит и убивать лень. Смотришь врагу в глаза и больше не видишь неверного, в тебе уже нет ненависти. Ну, происходит такое, что все меняет.

Это случилось в самом начале войны, прошло не больше месяца. Дни становились жарче, а ночи стояли еще очень холодные. Противником у нас были франки, называвшиеся «австралийцы» и «новозеландцы». Эти высокие гордые парни сражались яростно, как и карлики гурхи; атакуя с отмели, они захватили крутой склон, и нам не удавалось выбить их из оврагов. Позже мы поняли, что лучший способ их разбить — позволить им наступать. Они все были крупные ребята — легкая мишень. Увлекшись, войска теряли голову и продвигались слишком далеко, а мы расчленяли их на группы и уничтожали. Оказалось, эти франки называют себя «анзак»[73], что нас весьма озадачило. Наступила жара, их солдаты воевали в одних ботинках и шортах; на загорелых телах красовались татуировки — изображения чудищ и полуголых женщин. У них был чудной боевой клич: «Имши ялла!»[74], мы думали, это «иншалла» на их языке.

Мы затеяли невообразимо крупное наступление. Нас было 40 ООО, атаковали на рассвете. В такой огромной куче одной пулей можно убить несколько человек. Наверное, многие не знают, что обычно пули прошивают тело навылет. Рядом со мной находился Фикрет, я его чуял. У франков было полно пулеметов, и они косили нас, как траву.

К полудню десять тысяч наших были убиты, но я сомневаюсь, что мы положили много франков. Атака захлебнулась, мы с Фикретом отползли в траншею.

К середине следующего дня вонь на жаре от десяти тысяч трупов была уже невыносимой. Стоял мерзкий сладковатый запах. Что еще хуже, раненых не вынесли, они кричали и скулили на ничейной земле, умирая от жажды и мук. Фикрет плакал, да и все были раздавлены горем, жалость сжимала сердца. Мы просили Аллаха: «Пусть объявят прекращение огня».

Из траншеи франков выкинули флаг Красного Креста, и в нас вспыхнула надежда. Но наш снайпер сразу же сбил флаг, и надежда угасла. Тогда лейтенант Орхан сказал: «Пожелайте мне удачи», — и выбрался из траншеи. Вскинув руки, он побежал к позициям неприятеля, а наши тотчас подняли флаг Красного Полумесяца. Лейтенант Орхан хотел извиниться перед франками за сбитый флаг Красного Креста.

Мы с носилками вылезли из окопов и стали собирать раненых, работая бок о бок с австралийскими и новозеландскими франками. Они нам кивали, поглядывая с высоты своего огромного роста, и говорили: «Здравствуй, Абдул». Так было странно — мирно выполнять милосердное дело рядом с теми, кто нас убивал. Некоторые обменивались с франками кокардами и сигаретами.

Договорились, что мертвых похороним через четыре дня, и к тому времени мы уже блевали от мерзкой вони. После таких боев мы молились только о том, чтобы ветер дул на запад и относил вонь на вражеские позиции.

На похоронах все и изменилось между нами и франками. Английские франки прислали специального офицера, говорившего на турецком и арабском, его звали Досточтимый Герберт. Только он мог согласовать все действия, поэтому его приказам подчинялись и турки, и австралийские франки с новозеландскими. Досточтимый Герберт выдавал расписки на деньги и вещи, которые находили у мертвых.

Я вам расскажу про убитых. Бои продолжались с месяц, а мертвых не убирали. Старые и новые трупы пребывали в разных стадиях разложения. Одни тела вздулись, другие почернели и кишели опарышами, третьи покрылись зеленой слизью, у четвертых, совсем сгнивших и сморщенных, сквозь прорванную кожу торчали кости. Много трупов лежало перед брустверами и дотами, выполняя, так сказать, функцию мешков с песком. Большинство убитых тогда были нашими.

Когда хоронили мертвых, обе стороны выставили караул — часовых с примкнутыми штыками. Мы выбрали самого крупного солдата и дали ему белый флаг, франки сделали то же самое, и эти два гиганта держали белые флаги, а еще каждая сторона понатыкала в землю флажки, означавшие, что дальше заходить нельзя. Фотографировать не разрешалось, но камеры были только у офицеров, и они все равно делали снимки, потому что и командиры франков снимали. Офицеры переговаривались, наверное, по-французски, ведь лейтенант Орхан знал этот язык, и я видел, что он разговаривает. Солдаты обменивались сигаретами. Франки любили пожимать руки, пришлось свыкнуться.

Весь день мы горбатились под солнцем, с нас лило, как в парной, ломило спины. Вначале хотели сделать так: расстелить белую тряпку между позициями и перетащить всех убитых франков на их половину, а оттоманских мертвецов к нам. Но ничего не вышло, потому что старые трупы, едва дотронешься, разваливались на куски, а раздувшиеся мертвяки лопались. От крюков и палок толку не было, и тогда решили всех закапывать там, где лежат. Мертвецов облепляли зеленые мухи, а нас — трупная слизь, которую потом оттирали землей. Тысячи тел покидали в неглубокие могилы и чуть присыпали землей, понимая, что после артобстрела многие опять вылезут на поверхность. Меня еще долго преследовал тошнотворный запах, и даже сейчас еще слышу его во сне. После этих похорон и началась повальная дизентерия.

В сумерки работу пришлось закончить, и английский франк Досточтимый Герберт, который нами руководил, сказал:

— Завтра можете меня пристрелить.

— Не приведи Аллах, — ответили мы.

Герберт и еще несколько франков подошли к нашим окопам, пожали нам руки и, глядя сверху вниз, сказали: «Пока, Абдул», а мы крикнули им вслед «Селям!». Перестрелки возобновились почти сразу, но с тех пор больше не было ненависти друг к другу, а я перестал стрелять по франкам во время передышек. Мы поняли — они тоже люди, у которых сердце осталось в родных полях, и с того дня война стала менее священной. Но все равно ходили истории о мучениках в зеленых тюрбанах хаджа, которые воскресли из мертвых, дабы снова сражаться. Причем некоторые держали свои головы подмышкой. Они, дескать, упросили Аллаха вернуть их на землю, чтобы снова пострадать.

Ходила байка: если наши в атаке случайно сорвутся в ущелье, то спорхнут вниз невредимыми. Таким историям не было конца, и даже в летнюю жару рассказывали, как атакующую роту противника накрыло облаком, а когда туман рассеялся, от роты не осталось и следа. Меня же интересовали маленькие чудеса, и я собрал много пуль, которые столкнулись в воздухе и превратились в крестики. У меня есть крестики из пуль от всех типов стрелкового оружия. И еще есть пуля, застрявшая в шарике шрапнели.

Неплохо, что мы могли перебрасываться с франками гостинцами, но вообще нехорошо, когда траншеи так близко. Гранаты не давали спать. У франков не было настоящих гранат, и они делали их сами из консервных банок, набивая гвоздями и камнями. Такие гранаты не убивали, но лишали душевного покоя и начиняли кожу всякой дрянью. У нас имелись настоящие гранаты, круглые, как мячик, где вначале запаливаешь фитиль. Потом они кончились, и мы стали делать свои, по типу франкских.

Этими гранатами нас же и забрасывали, потому что некоторые франки, только не французские, ловили и швыряли их обратно. Мы долго не могли понять, как это так, но потом подглядели за игрой франков на берегу, когда они махали доской и бегали туда-сюда, часто кидая и ловя мячик. Понятно, что все франки, кроме французских танго, лихо наловчились ловить и бросать. Я думаю, они ставили караульных, которые ловили гранату или подбирали с земли и кидали обратно. Мы это скумекали и перед броском давали фитилю прогореть. Франки все равно кидались обратно, но игра для всех стала гораздо опаснее. Лучший способ управиться с гранатой — бросить на нее мешок с песком. У франков была еще одна игра, в которой они ногами гоняли большой мяч. При этом носились в чем мать родила, временами беспричинно прыгали и радостно вопили. Если вдруг падал снаряд, они просто оттаскивали убитых и раненых и продолжали игру. Еще они бросали в море хлеб, выжидали, потом кидали гранату и собирали всплывшую рыбу. Этим они занимались тоже голыми, а еще вместе купались нагишом, так что, когда франков называют бесстыжими нахалами, я знаю — это правда, сам видел.

От близости траншей еще одна неприятность — легко сделать подкоп, чтобы подложить неприятелю взрывчатку. Иногда наши подкопы встречались, мы сталкивались с франками в подземной тьме и принимались колоть друг друга штыками. Это были самые жуткие и страшные схватки, я счастлив, что попал в такую лишь раз. Случилась она в разгар лета, когда мы уже полностью укрыли траншеи и стреляли из амбразур и бойниц. Атаковавшие франки растащили часть наката, упали к нам в траншею, и мы во тьме кромсали, били и пинали друг друга, пока не свалились в изнеможении среди груды убитых и раненых. Понятия не имею, скольких я заколол штыком, кто из них были турки, а кто франки, не знаю, свой или чужой проткнул мне бедро, где до сих пор шрам.

Нас все время перебрасывали на разные позиции, порой не со своей частью. Ее дробили и перемешивали так, что сегодня мы были нормальным полком, а завтра — частью другого подразделения, составленного из разных полков. Командиры решали, где больше всего требовалось подкрепление, и тем, кто уцелел, довелось побывать на всех участках. Теперь расскажу о противнике, о ком еще не говорил.

Части французских танго состояли из белых и чернокожих. У черных имелись мачете — штука не лучше кривых сабель гурхов, а офицеры носили красные штаны, фуражки и синие мундиры. В бою с черными французами стоило подстрелить командиров, как солдатики дрейфили, разворачивались и давали деру. Само собой, мы первым делом шлепали офицеров, удачно разряженных, как павлины. Английских офицеров тоже легко было выцелить по особым ремням и шлемам, револьверам вместо винтовок и знакам различия на обшлагах. На снайперской охоте я всегда старался уложить офицеров, но в конце войны франкские командиры поснимали знаки различия, и снайперы лишились преимущества. Убивали мы и посыльных с сигнальщиками. Но я не стрелял по тем, кто пытался вытащить раненых. Помню, мы часто видели одного солдата, который подбирал и грузил раненых на ослика, мы о нем часто говорили, но потом наш снайпер все равно его застрелил. На охоте я маскировался под куст, обвязываясь ветками и листьями, перемещался потихоньку и стрелял с большими промежутками, чтобы себя не обнаружить. Один наш снайпер маскировался под свинью, что нам не нравилось, мы считали это нечистым, но имам сказал, мол, ничего, маскироваться можно, грешно только касаться живой свиньи. В долгие скучные дни затишья франки затевали с нами игру. Они поднимали и медленно размахивали куском белой доски на шесте, а мы старались его сбить. Если мазали, франки поднимали другую доску с надписью «мимо», а когда попадали, появлялась надпись «есть». Иногда устраивались дуэли: один наш и один их вылезали на бруствер, а мы все смотрели, как эти двое палят друг в друга, пока кто-то не упадет.

Французские танго любили наши обстрелы из тяжелых орудий, что стояли на другой стороне пролива. Когда артналет заканчивался, белые офицеры лазали по огромным воронкам от снарядов и искали всякие древности. Они кидались на поиски, еще не дождавшись конца обстрела, и многие погибали. Когда шли большие сражения на дальнем юге, черные французские франки всегда бросали позиции, отчего другие франки попадали под наш продольный огонь и им приходилось отступать. Вот вам одна из причин, почему франки не могли нас одолеть. У французских франков имелись миномет «Черная кошка», который я упоминал, и 75-милиметровые пушки, столь же для нас скверные, поскольку эти семидесятипятки выдавали двадцать залпов в минуту, и при каждой атаке на открытом пространстве нас разносило в куски, прежде чем мы успевали хоть сколько продвинуться. Поэтому можно сказать, что французские франки никудышны в наступлении, но, с другой стороны, атакой их тоже ни черта не возьмешь.

Английские франки, располагавшиеся к югу от австралийских и новозеландских, воевали очень похоже на французских. Их было меньше, и они, потеряв офицеров, трусили, чего не скажешь об «анзаках». У английских франков была странная тактика — они атаковали в разгар утра, когда уже наваливалась дневная жара, а мы позавтракали и успели подготовиться. Их появление нисколько не удивляло, они быстро изнемогали от солнца и ужасной жажды, и мы легко с ними расправлялись. Как-то раз они три дня подряд атаковали в десять утра после весьма легкого артобстрела, извещавшего об их неминуемом прибытии, и мы клали их пачками. Всем известно, что атаковать следует скрытно и на рассвете.

Расскажу еще историйку про других франков. Они были из краев под названием «Индия», носили большие бороды и тюрбаны, и мы, естественно, сочли их мусульманами. Сражались они как черти. Мы не могли взять в толк, почему мусульмане воюют против нас на священной войне. Ну вот, однажды стало известно, что обыкновенных франков заменят этими бородачами в тюрбанах, и у нас возник план. Между прочим, имелись еще бородатые франки, англичане, они вообще-то были моряки, но воевали как пехотинцы, а назывались «Королевский морской дивизион», только я сейчас не про них, они тюрбанов не носили.

План был такой: после отвода обычных франков забраться в их траншеи, чтобы приветствовать вновь прибывших мусульман и уговорить перейти на нашу сторону. Так мы займем позиции без кровопролития и получим большое пополнение.

Все складывалось на удивление хорошо, хоть мы и не надеялись добраться до траншей. Однако доползли, скатились в окопы и подняли в левых руках винтовки, когда к нам подошли индийцы. Они смотрели на нас, как будто мы чокнутые какие. Мы им — «Селям алейкум!», ожидая, что они ответят «Алейкум селям!» и обнимут нас, как братьев. Но бородачи, видимо, решили, что мы хотим сдаться в плен, и вместо объятий попытались забрать у нас оружие. Мы слегка подрались, однако без стрельбы. Потом лейтенант Орхан вдруг говорит:

— Все, хватит! Ребята, уходим.

Мы выбрались из траншеи и, согнувшись в три погибели, понеслись на свои позиции; вслед никто не стрелял, добежали благополучно. Отдышавшись, лейтенант Орхан сказал:

— Да, не все то золото, что блестит.

Так оно и было: эти солдаты оказались никакие не мусульмане, они назывались «сикхи». А перед тем мы долгое время считали мусульманами гурхов, посылали им записки, приветы и приглашения, но, оказалось, они совершенно другой веры и именно мусульман ненавидят больше всех на свете.

Иногда наши офицеры, знавшие по-английски или по-французски, выкрикивали франкам команды, и хитрость часто срабатывала, а самые храбрые пробирались в ночной темени к ним на позиции, требовали командира, убивали его и смывались обратно.

А вот еще любопытно насчет франков: попав в плен, они были уверены, что мы их кастрируем.

64. Мустафа Кемаль (14)

Почти на всех фронтах война ведется по трафарету Галлипольской кампании. Любой атакующий несет внушительные потери. Ни ночные атаки Кемаля, ни наступления с подавляющим перевесом в живой силе, опробованные другими военачальниками, успеха не приносят.

Кемаля производят в полковники, он получает боевые медали от Султана. Кайзер Вильгельм награждает его Железным Крестом, а болгарский царь Фердинанд жалует титул Кавалера ордена святого Александра. У Мустафы опять размолвка с Энвер-пашой, который противится наступательным планам, предсказывая неудачу. Наступление захлебывается, Мустафа подает в отставку и винит вмешательство Энвера, но после отбытия последнего в Стамбул Лиман фон Сандерс уговаривает Кемаля остаться. Энвер предлагает Кемалю пост командующего в Триполитании — на существенно менее значимом театре военных действий, Мустафа обещает подумать, но все остается, как было.

Кемаль все так же вздорен. Он шлет пламенные письма, требуя укреплений позиций и оспаривая командную структуру своего сектора. Ему неведома хитрая и тактичная дипломатия, портить отношения с влиятельными людьми — его призвание.

Заявляется командир корпуса, Кемаль объясняет ему, как неприятель начнет окружение из бухты Сувла. Эссад-паша видит, насколько сложна местность, и отвечает:

— Не волнуйтесь, бейэфенди, им это не удастся.

Разумеется — и, вероятно, ко всеобщей досаде — Мустафа Кемаль вновь оказывается прав, и в середине лета вражеское наступление происходит точно, как он предсказывал. Империю спасает лишь безобразная организация новой высадки и атаки.

Кемаль тоскует по милому обществу любезной Коринн и регулярно с ней переписывается. Он просит совета, какие романы стоит прочесть, и объясняет, почему турецкие солдаты так хорошо сражаются: они полагают, что уцелевшие станут гхази[75], а погибшие отправятся в рай, где вечно пребудут в объятьях несчетного множества гурий. Сам Кемаль в это не верит, но всегда готов использовать наивную духовную силу солдат. Он либо циничен, либо подобен платоновскому королю-философу, который соглашается на благородную ложь во имя торжества добра.

65. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (5)

Расскажу об одном приключении с Фикретом. Шел бой за высоту, а потом объявили прекращение огня, чтобы собрать убитых. Передышка закончилась, но бой еще не возобновился.

И тут вдруг на ничейной земле кто-то жутко орет. Я не понимаю по-английски и не знаю, что человек кричал, но и так было ясно — он ранен и сильно мучается. Солнце раскалялось, а жажда и пекло неизбежно усиливают страдания от ран, куда часто забираются муравьи. Вообще франки постоянно мучились жаждой; случись взять пленного или спасти раненого, они умоляли дать воды, еле шевеля почерневшим распухшим языком. «Су»[76] — первое турецкое слово, которое они выучивали. Помню, одним летним днем лейтенант Орхан наблюдал в бинокль за неприятелем и походя бросил:

— Сейчас видел, как франки пьют свою мочу.

В тылу франков было мало колодцев, у нас же — полно; воду подвозили на мулах, и водоносы нам ее доставляли. Одно время водоносом служил полоумный старик по имени Ирфан; каждое утро дед развешивал на кусте свою постирушку, но франки по сумасшедшему старику ни разу не стрельнули.

Франк все кричал и кричал, так жалобно, что мы затыкали уши. Обычно раненый отключался или уже не мог кричать, и мы не вмешивались: высунешься из траншеи — самого прихлопнут. Просто слушали крики умирающего и гадали, не ждет ли и нас такая судьба, станет ли возмещением награда за мученичество. Открою вам секрет: ни один солдат до конца не верит, что его убьют. Человеку невозможно вообразить себя мертвым, потому что он жив и существует в тот момент, когда себе это представляет. Непостижимость смерти и позволяет солдату воевать. Он видит, как гибнут товарищи, но себя считает неуязвимым, и этот фатальный пробел в природе делает его хорошим бойцом. Даже тот, кто намеренно решил умереть и стать мучеником, не верит в свою смерть окончательно.

Упершись лбом в бруствер, Фикрет матерился при каждом вскрике франка. Вопли врезались в сердце и переворачивали душу, хотелось как-то их прекратить — хоть выйти и пристрелить солдата, — но никто не шевельнулся.

Фикрет покопался в своем вещмешке и достал какое-то белое исподнее. Затем примкнул штык, наткнул подштанники и замахал винтовкой над траншеей.

Странное дело — стрельба в нашем секторе вдруг прекратилась. Приставив лесенку, Фикрет стал выбираться из траншеи, а я ухватил его за ногу и по-дурацки спросил:

— Ты куда?

— К твоей мамке в манду, — ответил он.

— Убьют же!

Фикрет глянул на меня сверху:

— Похер, я из Пера.

Он вскинул руки, показывая, что безоружен, и пошел на крики раненого. Затем поднял человека, донес до траншеи франков и положил на край бруствера. Потом очень медленно и осторожно, не пригибаясь, а лишь отирая рукавом лоб, зашагал обратно, и франки одобрительно кричали ему вслед.

Когда Фикрет свалился в траншею, мы, пораженные его поступком, молча смотрели на него. Он взял свою винтовку, сдернул со штыка подштанники и показал прореху.

— Еще одна дырка, зараза, — только и сказал он, засовывая исподнее в мешок. — Удачно, что мне похер.

Меня удивил этот акт героизма и сострадания, потому что я много раз видел, как Фикрет хладнокровно закалывал раненых и весело убивал пленных. Я спросил, почему он так неожиданно превратился в ангела, и Фикрет, виновато пряча глаза, ответил:

— Иногда для разнообразия охота сделать что-нибудь приличное.

С тех пор мы ему больше не верили, когда он говорил: «Мне похер, я из Пера».

66. Каратавук в Галлиполи: Фикрет и коза (6)

Обычно мы проводили два дня в окопах и хоть день на отдыхе, когда можно было постираться, избавиться от вшей, нормально поесть и отоспаться. После загаженных траншей с мухами и трупами прелестные места в тылу вообще казались раем. Франки захватили совсем небольшой плацдарм, и отходить на отдых им было некуда — везде доставали наши пули и снаряды. Ужасное невезенье родиться франком.

Мы стояли в греческой деревушке, покинутой большинством жителей после того, что случилось с их женщинами. Не обложенный камнем деревенский колодец являл собой просто дырку в земле, куда однажды свалилась коза.

Сначала мы услышали гулкое меканье, доносившееся из колодца, и Фикрет пошел глянуть, в чем дело. Он позвал нас, и мы увидели смутно маячившую в дыре козу, которая барахталась, пытаясь по стенкам вылезти наверх. Я сходил за лейтенантом Орханом. Заглянув в колодец, он сказал:

— Если сдохнет, отравит воду, и к тому же это хорошая дойная козочка. — Оглядел нас и добавил: — Нужен доброволец.

Все невинно отводили глаза, и лейтенант показал на Фикрета:

— Ты.

Фикрет вытянулся и гаркнул:

— Мне похер, господин лейтенант, счастлив стать добровольцем!

— Молодец, солдат.

И вот Фикрета не слишком туго обвязали веревкой вокруг груди и спустили в колодец. Нас было человек десять, спуск прошел легко.

Козочка была некрупная, но Фикрету пришлось повозиться, пока удалось схватить в темноте перепуганную животину, не желавшую, чтобы ее поднимали. Долгое время снизу доносились козье меканье, шумные всплески и голос Фикрета:

— Мать твою ети на сухом пути семь раз по девяти, загнать тебе в сраку злую собаку, чтоб она ныла, выла, ебла и скребла и выебла такую блядь, как ты, еб твою мать, драная сука, манда ты мохнатая…

Свесившись вниз, мы по-козьи мекали и ржали над Фикретом. Его ругань, наш смех и козье меканье гулким эхом гуляли меж стен колодца.

Наконец Фикрет ухватил козу поперек туловища и, зажав подмышкой, стал выбираться наверх, а мы тянули веревку. Не переставая ругаться, он добрался до края и уже почти перевалил козу, но тут она обосралась, и дерьмо плюхнулось в воду. Коза же мекнула и удрала. Я вспомнил, как Ибрагим подражал козьему меканью, представляя «козу, которой нечего сказать», и меня кольнула грусть по дому. Насквозь промокший, в синяках и кровоподтеках от козьих копытцев, Фикрет, пыхтя, перевалился через край и пожаловался:

— Сучья дочь, все яйца мне отбила.

Скомандовав «смирно», лейтенант Орхан приказал:

— Рядовой Фикрет, полезай и собери дерьмо.

На некрасивом лице моего друга отразилось негодование.

— Разрешите обратиться, господин лейтенант, — сказал он.

— Обращайтесь.

— Почему я? Хоть мне и похер.

— Потому что нет смысла промокнуть кому-то еще, потому что тебе все похер, но главным образом потому, что это приказ.

И Фикрет снова полез вниз, а лейтенант Орхан сказал:

— Нам, ребята, остается надеяться, что козье дерьмо не тонет.

Насквозь мокрый, с карманами, набитыми черными блестящими катышами, Фикрет выбрался из колодца, торжественно выложил из дерьма полумесяцу ног лейтенанта, вытянулся и, роняя капли, отдал честь. Лейтенант отсалютовал в ответ. Они с Фикретом ели друг друга глазами, потом Орхан сказал:

— Рядовой Фикрет, если б существовал орден за спасение коз, избавление от козьего дерьма и сохранение в чистоте водного источника, я бы тебя к нему представил.

— Благодарю, господин лейтенант.

— К счастью, тебе все похер.

— Так точно, господин лейтенант, — согласился Фикрет.

— Хочешь узнать, почему ты стал добровольцем?

— Никак нет, господин лейтенант, — ответил Фикрет, следуя своему освященному временем принципу.

— Понимаешь, от тебя пахнет, точно как от козла, и я подумал, коза не очень испугается, если рядом окажешься именно ты. К тому же мне казалось, тебе будет приятно подержаться за нечто женское, даже если это всего лишь козочка.

Фикрет выглядел искренне польщенным, будто получил комплимент.

— Спасибо, господин лейтенант, — сказал он, отдавая честь.

Орхан чуть улыбнулся и козырнул в ответ.

— Свободен, — сказал он и, все еще улыбаясь, ушел.

Когда мы сидели под лимонным деревом и, прислушиваясь к далекой канонаде тяжелых орудий, ели сыр с оливками, Фикрет повернулся ко мне, постучал себя пальцем по носу и сказал:

— Все-таки мы с лейтенантом понимаем друг друга.

67. Каратавук в Галлиполи: смерть Фикрета (7)

На войне с тобой происходят всякие странные чудеса: нагнулся, а в стенку траншеи, где только что была твоя голова, шмякается осколок шрапнели; или отлучился в нужник, а в твоей ячейке взрывается мина, прилетевшая от «Черной кошки»; или рядом падает и не разрывается ручная граната; или же она шлепается именно в тот момент, когда ты передвигаешь мешок с песком, и остается только бросить его сверху. От таких мелочей понимаешь, что Аллах приглядывает за тобой.

Про себя скажу — самым большим чудом было увидеть в небе аэропланы. Сначала я просто не поверил своим глазам. Первое впечатление — с кашлем и жужжаньем летит огромная странная птица, но тотчас понимаешь, что это не птица, да еще все кричат: «Смотрите, аэроплан!» — и машут ему, а летчик, если высота небольшая, машет в ответ. Я всех расспрашивал, как эти штуки летают, но никто, похоже, не знал. Ну да, теперь я понимаю: есть мотор, и аэроплан не машет крыльями, как живая птица, а у него спереди быстро кружится пропеллер, который съедает и отбрасывает воздух за машину. Немецкие франки привезли с собой аэроплан, называвшийся «Таубе», что по-ихнему значит «голубь», моноплан с крыльями, точно как у птицы, и стабилизатором, похожим на птичий хвост. В нем помещалось два человека, это самый красивый и изящный аэроплан из всех, что я видел. Обычно с «Таубе» сбрасывали стальные стрелки, называвшиеся «флешет». Я одну такую выдернул из дерева, когда кампания закончилась. К сожалению, франки подорвали «Таубе» в ангаре. У нас тоже имелся аэроплан, назывался «Авиатик», но совсем не красивый. У франков было много аэропланов, не меньше восемнадцати, и я все научился распознавать. Солдаты очень гордились, что могут опознать неприятельские аэропланы, как прежде гордились тем, что различают корабли противника и знают названия полков. У франков были «Фарманы», «Сопвич Таблоиды» и «БИ-2с»[77]. «Фарман» был вроде скрепленного проволокой скелета, а «Таблоид» и «БИ-2с» очень красивые, но все же не такие, как «Таубе». Эти аэропланы сбрасывали маленькие бомбы, по несколько штук сразу, и пока нас бомбили, франки радостно орали в своих окопах. По-моему, аэропланы хороши для разведки и фотосъемки, но в атаке от них толку никогда не будет. Да, появляясь в небе, они каждый раз сеяли панику, но особого урона не наносили. Но все равно, аэропланы на первом месте по приятным воспоминаниям, и я считаю их величайшим чудом на свете. Будь я богачом, вроде Рустэм-бея, купил бы себе аэроплан и летал, как скопа, над морем, поглядывая на корабли, или улетел орлом в горы и разглядывал долины внизу, и каждый день это было бы как новое чудо.

Наш имам вечно все объявлял чудом. Он был поганый человек, оправдывал поговорку, которая так нравилась моему отцу Искандеру: «Скорее покойник заплачет, чем имам подаст милостыню», но все же очень восприимчивый к чудесам, что доказывает: верующий в чудо считает, будто Господь все видит. И правда, франки могли бы сто раз нас побить, знай они весь расклад. Мы веселились и славили Аллаха, когда потопили «Буве», «Голиаф», «Триумф» и «Мажестик», громадные такие корабли, но, естественно, не восхваляли его, когда затонул «Гудж Джемаль» с шестью тысячами свежих солдат на борту. Мы славили Аллаха, когда Энвер-паша объявил, что Султан-падишах провозглашен гхази. Мы воздавали хвалу, когда наступила передышка, позволившая нам подвести десять новых дивизий, и когда нас атаковала легкая кавалерия австралийских франков. Тогда незадолго до атаки артобстрел прекратился, что дало нам время сменить позиции и разбить кавалеристов наголову, самим не потеряв ни единого человека. Еще нас атаковал Собственный Королевский Шотландский Пограничный Полк, и мы превозносили Аллаха, потому что франки рванули вперед, не зачистив ходы сообщения, и наши солдаты били им в спину. Мы благодарили Господа за чудо, что вторжение франков началось именно той ночью, когда Мустафа Кемаль построил нас для учебного марш-броска, и части были в полной боевой готовности. Мы прославляли Аллаха, когда весной вражеские аэропланы разбомбили лагерь в тылу и войскам пришлось выйти на позиции раньше, но, как выяснилось, в самый раз, чтобы отразить наступление. Мы не славословили Аллаху, когда по наводке наблюдателей с воздушных шаров корабли франков били через полуостров и потопили несколько наших судов. Мы пели Ему хвалу, когда слышали, как франкский сигнальщик извещает о неминуемом прибытии снаряда от нашей громадной пушки, стоявшей на другом берегу пролива. Горнист предупреждал о вспышке, и каждый французский танго знал, что у него есть двадцать восемь секунд, чтобы спрятаться. Мы не славили Аллаха, когда гурхи заняли господствующую высоту, но превозносили Его, когда идиоты-франки смели их огнем из тяжелых орудий, и нам оставалось лишь чуть переждать, а потом атаковать и всех прикончить. Тогда-то я и подобрал кривой клинок, что висит у меня на стене. Затем франки ввели свежие войска, и произошел страшный бой, в котором полегла тьма наших. Мы не превозносили Господа, пока дрались как бешеные — штыками, зубами и камнями, — но восславили Его, когда все же овладели высотой. Мы восславляли Аллаха, когда противник, высадившись в бухте Сувла, почему-то дал время нашему немецкому франку майору Вилмеру подвести три батальона.

Если ты солдат, волей-неволей задумываешься о Боге чаще тех, кто остался дома. Кругом смерть и разрушение. Смотришь на распотрошенное тело и понимаешь, что человек состоит из кишок и слизи, хотя снаружи гладок и красив. Смотришь без всякого горя, потому что понимаешь — душа улетела и это уже не человек. Ты веришь, что на сороковой день после твоего зачатья Господь повелел расписать каждое мгновенье твоей судьбы, и потому не жалуешься на тяготы и невзгоды, зная, что любая мелочь происходит по воле Аллаха. Это великое утешение — знать, что Он держит нас в своих ладонях, как человек, несущий птенчика. Ты осознаешь, что бессмысленно сопротивляться Его воле и, в сотый раз прочитав молитву мученика, сказав себе и товарищам: «Аллах сохранит», вылезаешь на бруствер траншеи и вопишь имя Господа, зная: что бы с тобой ни случилось, это всего лишь первый трудный шаг к раю. Я один из немногих, кто задумался, почему Аллах возжелал столь жестокие страдания своему стаду, и кто теряется, не зная, что и думать, когда люди говорят: «Господь милостив». Лишь такие, как я, задаются вопросом, почему Бог не сотворит всего одно доброе чудо, мгновенно сделав мир совершенным.

Вполне возможно поверить в чудо, когда ты пригнулся, а над головой вжикнула пуля, но почему же Аллах предписывает, чтобы неделей позже ты помер от дизентерии?

Дизентерия атаковала с наступлением жары. Чанаккале прелестен весной и осенью, но зимой здесь невообразимая стужа, а в разгар лета чувствуешь себя буханкой в печи. Вся зелень побурела, цветы завяли, птицы на ветках раззявили клювы; от солнца стягивает кожу, режет глаза, трескаются губы, безумно кружится голова. Жажда такая, что водоносы за нами не поспевали. До железа и камней дотронуться невозможно. Пот струится по лицу и груди, льется по загривку и спине, затекая в задницу, на одежде выступают густые белесые разводы высохшей соли. Сидя в траншеях, мы томились по ночи, и она приносила такое облегчение, словно тебя приласкала ангельская длань, но, разумеется, тотчас становилось слишком холодно.

Еще хуже самой жары то, что она с собой несет. Тысячи непогребенных трупов так зверски гнили, что нас окутывало смрадом при малейшем дуновении ветерка. От вони постоянно тянуло блевать. Если желаете узнать, каково это, убейте в середине лета собаку, оставьте на пару дней на солнце, чтобы распухла, потом вспорите ей брюхо, засуньте в него голову и глубоко вдохните. Иногда трупы перед траншеями раздувало так, что они закрывали обзор, и тогда мы в них стреляли, газы с шипеньем выходили, а нас накрывало серным зловонием. Но сколько трупы не сдувай, их снова разносит, и я никак не мог понять, почему так — они ведь продырявлены.

Кроме того, на трупах плодились миллионы жирных опарышей с щелочками глаз на черных головках. Они копошились повсюду, иногда увидишь этакую лужу из опарышей и понимаешь — труп зарыли неглубоко, вот они и вылезли. У нас один солдат их до смерти боялся. Звали его Оджак, родом из Вана и вообще очень храбрый, но опарыши вселяли в него такой ужас, что раз он отказался идти в атаку через облепленные личинками трупы. Офицер застрелил парня, и вскоре того жрали черви, а мы говорили: «Бедняга Оджак, теперь, небось, свыкся с опарышами».

Жуткая гниль и смрад привлекали огромных ярко-зеленых трупных мух. Бесчисленные мушиные полчища застили свет, казалось, все вокруг шевелится и мерцает, и тебя поражало некое безумное отчаяние, когда хотелось одного — бежать сломя голову от назойливых мух или броситься в море и нырнуть под воду. Убивать их бесполезно — все равно что пересчитывать песчинки на пляже, а если все же убиваешь, появляются другие крохотные мушки и откладывают на дохлых сестрах яйца, из которых выводятся крошечные личинки. Мухи шныряли туда-сюда изо ртов трупов, потому что у покойников отвисает челюсть, а мух привлекают разверстые раны.

Они садились на кусок, когда ты ел, и никуда не денешься — непременно сжуешь трупную муху. Они садились на кружку, когда ты пил, и никуда не денешься — непременно муху заглотнешь. Как и мы, трупные мухи тосковали по влаге и старались напиться из наших глаз или вцеплялись в губы так, что приходилось отрывать с кожей. Как-то во сне я открыл рот и проснулся с полным ртом трупных мух. После этого я оторвал лоскут от белого савана, который мать прислала на случай моей мученической смерти, и перед сном всегда прикрывал им лицо. Со временем весь саван разошелся на куски ребятам, но с условием, что их соберут и сошьют вместе, если меня убьют. Правда, никогда не знаешь, где лежат тела твоих товарищей, и я так и не получил куски обратно, но мне повезло, я остался жив, и теперь для меня готов новый саван, сшитый моей женой, которая, несомненно, с нетерпением ждет дня, когда сможет меня в него завернуть.

Из-за трупных мух нас одолели хвори. Мухи ползали по гниющим мертвецам и переносили заразу в нас, когда мы этих тварей жрали и пили. Одних солдат косила болезнь под названием брюшной тиф, который одаривает тебя непереносимой головной болью, жаром в поту, рвущим грудь кашлем, болями в брюхе, крупной сыпью и поносом. Других валила малярия, если человек был из краев, где она свирепствовала; болезнь набрасывалась на ребят, ослабевших от тяжелых условий на фронте, кого-то приканчивала, кого-то надолго делала беспомощным. У некоторых барахлило сердце. Все мы сильно отощали и ослабли, трудно стало даже ходить или поднять винтовку.

Хуже всего была дизентерия, весь ее ужас трудно описать. Она нападает совершенно внезапно, ты бежишь в нужник и поначалу гадишь нормальным дерьмом. Но скоро позывы уже беспросветны, а из тебя сочится лишь кровавая слизь, брюхо сводит судорогами, ты вцепляешься в живот и сгибаешься пополам, вопя от боли и отчаяния. Колотит лихорадка, пот ручьем, ничего не соображаешь, страшная жажда, язык в бело-желтом налете, и самое ужасное — не можешь отлить, как бы сильно ни хотелось.

Нас с Фикретом болезнь прихватила одновременно, мы целые ночи кемарили в нужнике между выхлопами крови и слизи, и таких, как мы, было не счесть, многие доходяги и загибались в сортире, высирая кишки и проваливаясь в очко, где, полуживые, захлебывались кровавым дерьмом, усаженным трупными мухами. Для измученных сверх всякой меры бедолаг было облегчением утонуть в окровавленном говне, а оно шевелилось и жужжало от мух. Подтирались руками, потом скоблили их о землю, но они все равно были как будто вечно грязные. Маленькой радостью было бросать в дырку песок и засыпать мух. Не знаю, сколько солдат померло от дизентерии или осталось инвалидами — наверное, многие, многие тысячи. Фикрет и я едва не окочурились, но врачи не могли помочь дизентерийным больным, забившим полевой госпиталь, и мы валялись в жару, испражняясь кровавой слизью, а наша воля к жизни и сама жизнь вытекали у нас между ног. Я пропустил много боев, и одно время казалось, что мне уже не вернуться на передовую. Когда приходят мысли о воинской славе, увенчавшей нас под Чанаккале, и меня распирает от гордости, я напоминаю себе о бесславных стонах в лихорадочном поту, об испражнениях кровавой слизью и невозможности помочиться, которые тоже часть военной жизни. Мне вспоминается наш замкомвзвода, который прибыл этаким красавчиком — надраенные ботинки, ухоженные навощенные усики, благоуханье лимонного одеколона — но скоро в пропитанных кровью штанах ползал на четвереньках среди трупов и скулил, будто покалеченная собака. Человек потерял достоинство, и мы его жалели, но он от позора застрелился.

Потом меня и Фикрета перевели в тыловой госпиталь под Майдосом. По скверной дороге нас везли на подводе, запряженной осликом. Раненые лежали штабелями, а ослик был совсем изможденный — выпирающие ребра, слепой на один глаз, весь в шрамах. Из жалости некоторые солдаты слезали и ковыляли за подводой, то ли подталкивая, то ли держась за нее.

С госпиталем связано одно приятное воспоминание — сестра, которая заинтересовалась Фикретом и мной. Сестры милосердия походили на ангелиц или привидения. Укутанные в белое, только лица открыты, они бесшумно переходили от раненого к раненому, говорили негромко, но проявляли недюжинную силу, когда требовалось удержать горячечного или обезумевшего от мук. Сейчас кажется странным, что ко мне прикасались неродные женщины, которые ухаживали за мной и мыли меня, воркуя, как мать. Тогда мне было слишком плохо, чтобы из-за этого беспокоиться, и потом, известно, что на войне все правила меняются, ну вроде как со свининой — простительно съесть, когда голодаешь и ничего другого нет.

Сестра, что была очень добра к нам с Фикретом, по-турецки говорила плохо, с чудным неопределимым акцентом, и носила франкское имя Георгина с каким-то довеском. Не просто «Георгина, дочь такого-то», а еще «Илифф».

— Что это означает? — спросил я.

— Вроде бы, «долголетие», — ответила она.

— Может, «илик»[78]? — уточнил Фикрет, которому тогда полегчало.

Сестра рассмеялась приятному комплименту. Очень она была миловидная, производила впечатление. Скоро Георгина стала нам как сестренка, с которой можно держаться запросто. Глядя на ее голубые глаза, белую кожу и румяные щеки, я спросил:

— Ты из франков? Или черкешенка?

— Я ирландка.

— Это вроде франка?

— Наверное.

— Ты христианка?

— Да.

Вмешался Фикрет:

— Это не важно. Вот выпишусь и женюсь на тебе, а веру можешь не менять.

— Выкуп очень большой, — улыбнулась Георгина. — Да и муж воспротивится.

Мы удивились, что это за муж, который позволяет жене общаться с другими мужчинами, ухаживать за ними, и пришли к выводу, что парень, скорее всего, из неверных. Оказалось, он дипломат и женился на этой самой Георгине в Англии перед войной, прежде чем его отозвали.

— Твой муж неверный? — спросили мы.

Георгина сначала не поняла, а потом сказала:

— Он оттоман, мать у него из Сербии, а отец из Смирны.

— Как ты попала в госпиталь? — спросил Фикрет.

Она вздохнула:

— Хотела быть полезной.

Георгина готовила нам очень сладкий чай с мятой, он, по-моему, здорово помогает при дизентерии, советовала есть соль и давала соленый айран, если удавалось достать. Добрая сестра — одно из лучших воспоминаний о войне, но тогда я грустил, потому что она напоминала о сестрах и матери, оставленных в Эскибахче. Выписываясь, я подарил ей диковинку из тех, что собирал на фронте — крестик из немецкой пули, аккурат посередке пробитой французской. Георгина Илифф очень обрадовалась подарку и сказала, что сделает из него брошку. Не знаю, сделала или нет.

Мы с Фикретом поспели на передовую к тяжелым боям в конце лета, когда самая жара. Мы очень ослабли, и, наверное, не стоило нам возвращаться. Думаю, будь мы покрепче, Фикрет, возможно, оправился бы от раны. Но мы считали, надо проявить себя мужчинами, товарищей подводить нельзя, и наврали врачам-грекам, что нам лучше, чем оно было на самом деле.

Франки начали обстрел в душный безветренный полдень, разрывы снарядов вздымали огромные тучи пыли, висевшей в воздухе и застившей белый свет, в котором все тряслось и дрожало. Мне это особенно запомнилось, потому что разболелся зуб, и тряска от взрывов усиливала боль, пронзавшую голову при каждом ударе. Как будто с берега слушаешь нескончаемый рев шторма, только ревело громче.

Часа через полтора с начала обстрела мы поняли, что английские войска выдвигаются, их еще не было видно, но наши орудия открыли огонь по ничейной земле, надеясь уничтожить неприятеля на подходе. Наконец мы увидели английских франков и огнем вынудили их залечь. В результате атака захлебнулась. В другой части фронта австралийским и новозеландским франкам удалось ворваться в траншеи, два дня шел бой в темноте, наших полегло тысяч пять. Одновременно франки безуспешно атаковали из бухты Сувла, там их разбили.

Орудийный огонь поджег кусты, высушенные летним зноем. Раненые франки горели заживо и задыхались в дыму. Тех, кого не достал огонь, убили взрывавшиеся патронташи, но лучше уж так, чем страдать от муравьев в ожогах и ранах и ждать мучительной смерти на камнях среди горящих кустов. Мы часами слышали крики раненых. Неподалеку тоже шел бой с яростной стрельбой, небо заволокло дымом и пылью, пахло горелым мясом, пули свистели, как птицы.

Для лучшего обзора Фикрет забрался на лесенку — вроде не очень опасно, ведь в том бою мы косили франков, а не они нас. Вдруг он рухнул навзничь, и я на секунду подумал, что ему попали в голову. Я разрывался между желанием помочь ему и необходимостью огнем прижимать английских франков. Надо было стрелять, и Фикрета пришлось оставить. Я все время оборачивался, и казалось, с ним ничего страшного. Разбросав ноги и уставившись в стенку траншеи, он сидел и пытался что-то сказать.

К счастью, атака закончилась. Удостоверившись, что франки больше не лезут, я выбрался из ячейки и опустился на колени подле Фикрета.

— Куда тебя ранило, дружище, куда? — спрашивал я. Левой рукой он ткнул в правую, но ничего не сказал.

Прошив руку над локтем, пуля раздробила кость, и предплечье висело, будто ничье, алая кровь стекала и капала с кончиков безжизненных пальцев. Еще одна пуля попала в живот — на кителе спереди и сзади расползались темные пятна. Я понял, эта рана его прикончит, — кровь заливала внутренности.

Фикрет очень медленно повернул голову, глаза как у мертвеца, и спросил:

— У тебя штык острый?

— Да, дружище, очень острый. — Я испугался, что он попросит его заколоть.

Фикрет снова левой рукой показал на правую:

— Отрежь-ка ее.

— Отрезать? — переспросил я. Меня затошнило.

— Она никуда не годится. Лучше отрезать.

— Я не могу.

— Если любишь меня, отрежь. Мне это оскорбительно. Отрежь, если уважаешь меня.

Я взял штык и посмотрел, острый ли. Подошел к Фикрету с правой стороны, опустился на колени, помолился, разрезал рукав, взял левой рукой его предплечье и, проговорив «Во имя Аллаха», стал штыком обрезать мышцы и жилы в блестящих осколках белой кости. Большие мышцы сильного человека. Я резал. Хрустело, как будто барана разделываешь. Фикрет негромко стонал, а я плакал, слезы катились по щекам и капали на него. Я все время отирал рукавом глаза, чтобы видеть, слезы не давали говорить.

Я отрезал руку и осторожно положил ее рядом с Фикретом.

— Перетяни чем-нибудь обрубок, — попросил он.

Я располосовал кусок отрезанного рукава, его в самый раз хватило, чтобы обмотать культю, и крови стало заметно меньше. Фикрет взял отрезанную руку, взвесил на ладони и сказал:

— Не знал, что она такая тяжелая.

Казалось диким, что он держит свою правую руку и больше не может пошевелить ее пальцами, потому что теперь это просто кусок мяса. Фикрет опустил руку на землю и переплел с ней пальцы.

— Хорошая была рука, — сказал он. Рука уже выглядела ничьей — просто какой-то предмет. — Как же будут скучать по этим пальчикам шлюхи Пера.

Ребята все видели, такие вещи завораживают, и у тех, кто смотрит на убитого или раненого, в голове всегда крутится затаенная мысль: «Слава Аллаху, не я». Один солдат беспрестанно повторял: «Крепись, Фикрет, Аллах — хозяин», пока мой друг не поднял взгляд, в котором читалось: «Пошел к ебене матери!», и парень заткнулся.

— Покурить бы, — сказал Фикрет.

У меня курево вышло, у ребят тоже, имам не дал бы, и я подошел к новому командиру — Орхана незадолго до того убили. Этот офицер, боснийский турок с чудным акцентом, был добрый.

— Разрешите обратиться, господин офицер, — сказал я.

— Чего тебе, рядовой Абдул?

— Рядовому Фикрету оторвало руку, он просит сигарету.

Командир вынул серебряный портсигар, который вместе с часами взял у мертвого франкского офицера, и дал мне пять сигарет.

— Если рядовой Фикрет не успеет выкурить все, остаток, пожалуйста, верни, — сказал он.

Мы отдали друг другу честь, я принес сигареты и положил слева от Фикрета, чтоб ему удобнее брать.

Закурив, друг доказал, что нрав у него прежний — выдохнул дым первой затяжки и сказал:

— Прям как хорошая манда, ей-богу.

— Тебе надо в лазарет, — сказал я, а он снова пыхнул сигаретой и ответил:

— Нет. Мне кранты. — Сделав несколько затяжек, он спросил: — Чего ревешь, сучий дурень?

А я и не замечал, что плачу.

Я сидел рядом, он выкурил первую сигарету, потом вторую, а на третьей у него завалилась голова и закрылись глаза. Я придвинулся к его липу и услышал:

— На этот раз меня уделали. Крови-то не осталось.

Он сумел закурить еще одну сигарету, но она просто тлела у него в пальцах. Когда я понял, что он действительно умирает, меня охватило странное любопытство.

— Фикрет, ты видишь зеленых птиц, а, Фикрет? — спросил я.

Очень медленно, тихо и печально он ответил:

— Нету никаких зеленых птиц.

Мне хотелось сказать что-нибудь легкое:

— Пришлешь мне пару лишних девственниц?

Он чуть улыбнулся, покачал головой, мол, нет, потом глубоко-глубоко вздохнул и умер. Я вынул из его пальцев сигарету и докурил за него. Глядя на Фикрета, я думал, как же он обносился: форма в дерюжных латках из мешковины, разного размера ботинки, снятые с разных трупов. Оборванец. Я долго смотрел на его профиль — арабский нос, оттопыренная нижняя губа, и меня охватывало равнодушие. Я поразился, как мало во мне чувств, как быстро надоело сидеть рядом с трупом и захотелось что-нибудь делать. Лишь позже из спрятавшегося сердца горе струйкой потекло по жилам, и я вспоминал ночи с бесконечными беседами под звездами, когда мы обсуждали все на свете: его и мой дом, наши воспоминания и планы, и он говорил: «Расскажи о каждой оливе в твоем городе, а я расскажу обо всех греческих шлюхах и кафе в Пера», что мы и делали, и переговорили обо всем на свете, курили и смеялись, и по-солдатски несли похабщину, а днем устраивали маленькие баталии между, например, скорпионом и муравьиным львом или муравьиным львом и жуком, и он болел за одного, а я за другого, и, елозя по камням, мы подбадривали наших бойцов, а потом хозяин победителя исполнял короткий триумфальный танец, и никогда еще жизнь не казалась такой беззаботной.

Я взял патроны Фикрета и потом убил пятнадцать франков, а тогда, лишь бы что-нибудь делать, я отнес офицеру последнюю, испачканную кровью сигарету, но он взглянул на нее и сказал: «Выкури сам, рядовой Абдул», и я снова сел рядом с Фикретом, уронившим голову на грудь, прислонился к нему, курил и думал о великой драгоценности табака, а кровь моего друга темнела, засыхая на штыке и моих руках, смолкали полевые орудия, с жужжанием носились трупные мухи.

68. Мустафа Кемаль (15)

Когда начинается провальное наступление союзнических сил, Кемаль получает под командование шесть дивизий. Мустафа ликует: Судьба наконец согласилась с его мнением, что он — ее человек, а главное, больше не придется торчать на одном месте, где трупный смрад уже невыносим. Он не спит три ночи и объезжает позиции, распекает ленивых и неумелых командиров, проверяет все участки. К счастью, наступление противника терпит полное фиаско — войска гибнут в горящих подлесках, солдат срезают снайперы Кемаля. Мустафа демонстрирует обычную безрассудную отвагу и не съезжает с дороги, даже когда его с группой верховых офицеров атакует вражеский аэроплан. Убивают двух комдивов, и Кемаль с хлыстом в руке лично возглавляет предрассветную атаку на высоту Чонк Байири, с самого начала соблазнявшую неприятеля и наконец им занятую. Его чмокает в грудь осколок шрапнели, но сердце спасают часы в нагрудном кармане. Потом он преподнесет их как сувенир Лиману фон Сандерсу, а тот ответит золотыми часами с выгравированным гербом фон Сандерсов. Мустафа Кемаль будет носить на груди огромный саднящий кровоподтек еще долго после того, как противника выбьют с ключевой высотки. Предрассветная атака Кемаля эффективна, измотанных английских солдат просто задавливают численным превосходством. Британская флотилия подвергает оттоманские части, занявшие высоту, апокалиптическому обстрелу, горит изрытая воронками земля, но наступление союзнических сил отбито, и предсказуемо возникает новый фронт окопной войны. Невероятное везение и неуклонное пренебрежение личной безопасностью придают еще больший глянец легенде о Кемале, ходящей в войсках.

Немцы ужесточают контроль над ключевыми постами, и скандалы в высшем командовании возобновляются так же предсказуемо, как окопная война. Мустафу Кемаля по-прежнему мучают жестокие приступы малярии, а командующий союзническими силами сэр Ян Гамильтон по совпадению все так же валяется в изматывающих приступах дизентерии. Кемаль становится крайне раздражителен, вновь терпит оскорбление от Энвер-паши, когда тот не посещает его в официальной поездке. Мустафа снова подает в отставку и отвергает все увещевания изменить свое решение. Вполне вероятно, он действительно намерен отправиться на новый фронт, открывшийся после беспринципного вступления Болгарии в войну на стороне Германии. Однако надежды Кемаля попасть в Македонию рушатся после назначения его командующим в Месопотамию, где во время беспорядочной кампании, не имевшей, как выясняется, точной цели, англичане заняли Кут. Вместе с ними на сражение марширует Ибрагим-козопас, истощенный телом и духом, полный лишь одним желанием — вернуться домой и наконец жениться на Филотее.

С Македонией не получается, а командование в Месопотамии принимает немецкий генерал. Кемаль остается на Галлипольском полуострове и возобновляет личную войну с любыми начальниками. Он отказывается допускать немецких офицеров в свой сектор, выпроваживает нового командира 11-й дивизии, и фон Сандерс соглашается больше никого не присылать. Оттоманский офицер отказывается выполнять приказы немецкого командира, а Кемаль отказывается выдать ослушника. Совершенно сбитый с толку Лиман фон Сандерс отсылает Кемаля в Стамбул по «медицинским показаниям», и тот просто счастлив уехать. Он действительно очень болен, крайне измотан и устал от того, что его мнением пренебрегают. Знакомых тревожит опустошенный вид Мустафы. Кемаль живет с матерью и сестрой, навеки изгнанными из уютного розового дома в Салониках, и вновь ищет обворожительного общества прелестной Коринн. Через десять дней после его отъезда союзнические войска оставляют Галлиполи, и Мустафа заявляет — он всегда знал, что это произойдет.

Вполне возможно, без Мустафы Кемаля оттоманы проиграли бы галлипольскую кампанию, что избавило бы весь мир от больших бед. Не было бы революции в России и холодной войны, а Великая война закончилась бы годом раньше. Но Мустафа Кемаль не расположен кого бы то ни было избавлять от бед и в Стамбуле продолжает безжалостно изводить власти.

69. Каратавук в Галлиполи: конец кампании (8)

Кажется, я уже говорил, иногда позиции подходили друг к другу так близко, что ничего не стоило сделать подкоп к противнику. Бывало, минеры столкнутся и мутузят друг друга в темноте, как крысы. Порой дно траншеи провалится в подкоп, а то на саперов грохнется мертвец из тех, кого закапывали в траншеях. Случалось, саперы угадают в стенку окопа, и тогда затихнешь, прислушиваясь к скрежету лопаток, кирок и голосам, а едва появится дырка, скажешь «Хайди, Джонни!» и бросишь в нее гранату. При удачном подкопе мина взрывалась под траншеей, все к черту разносила, вызывала сильный шок и убивала кучу народа. И мы, и франки тратили массу времени на улучшение ходов сообщений, и любая атака становилась все безнадежнее; подкопы создавали новую позицию передовой, и на некоторых участках наши траншеи находились друг от друга в нескольких шагах. Такие, как я, занимались снайперской охотой. Франкские снайперы, желая себя обезопасить, придумали особую деревянную рамку с перископом. Вот я и бил по их перископам, а такое не наскучит. На деревья я уже не лазал, потому как франки регулярно прочесывали их пулеметами. Потом добавили развлечений утки, улетавшие на юг, мы с франками набили их влет до черта, в кои-то веки обеспечив себя свежим мясом. Правда, оно жестковатое, а у нас к тому времени сгнили зубы, кровоточили десны, и все поголовно мучились зубной болью — это ужас, почти как дизентерия, ни о чем думать не можешь. На другой год, когда кампания закончилась, я заметил, что утки об эту пору здесь больше не летали.

Следующее грандиозное событие произошло на исходе осени или в начале зимы, когда вдруг показалось, что и самому Аллаху все осточертело, и он четыре дня мордовал нас непогодой. Одним вечером ливанул дождина, какого я не видал ни прежде, ни потом. Воздух затвердел от воды, дождь падал огромными шматами, в нем рыба могла бы плавать. Клянусь, небывалый шел дождь. Рыча, как дикий зверь, он лил с бешеной скоростью, и мгновенно затопил траншеи; нас смело стеной воды, многие утонули, а я спасся только потому, что товарищ выбрался на бруствер, протянул винтовку и меня вовремя вытащил. Мокрый, словно побывал на дне морском, я лежал у обваливающейся траншеи, в которой проплывали тела солдат, дохлый мул, вынырнувшие из-под земли старые трупы, кости, мешки с провиантом и ранцы. Вода все прибывала и прибывала, те, кто уцелел, лежали под ливнем в грязи, молились и гадали, не конец ли это света. Проклятые и брошенные, мы в двух шагах ничего не видели, отяжелевшая одежда липла к телу, а ветер взметал и завихрял в воздухе земляные покрывала, как гигантских обезумевших птиц.

К утру вода спала — винтовка доставала до дна траншеи, куда мы, голодные и насквозь промокшие, вернуться не могли. К счастью, франкам тоже досталось, и они подстрелили наших не так чтоб очень много.

Вечером ветер переменился и задул с севера. Такое случалось нечасто, и тогда трупную вонь для разнообразия относило к Чанаккале. Северный ветер всегда холодный, но такого, как в тот раз, я еще не изведал, да еще пошел снег. Снегопад — это очень красиво, и я помню историю Али-снегоноса, получившего свое имя потому, что в день его рождения выпал снег, но на том жутком холоде снег вовсе не казался красивым, а походил на нож, который воткнули и проворачивают у тебя в костях. После дождя снег был вроде убийцы, что зарезал твою мать с сестрами, а через день вернулся прикончить отца и братьев. Нас трясло и колотило, желудки вопили о горячей еде, мы сбились в кучки на слякотных брустверах, а снег оседал на наши тела, винтовки и снаряжение. Я вспоминал, как давным-давно мы жаловались дома на жару в конце лета, и думал, что восславлю Аллаха, если мне еще когда-нибудь станет жарко.

Аллах словно услышал меня и решил пошутить: взял да усилил снег, взял да усилил ветер, взял да усилил холод, и все превратилось в буран. Я слыхал о буранах от тех, кто бывал зимой в горах, но и представить не мог, каково это, когда кости ноют, будто переломанные, бесчувственные пальцы не сгибаются, зубы выбивают дробь, а легкие твердеют от каждого морозного вдоха. У нас не было теплой одежды, потому что зиму еще не ждали, а запасная смена лежала в траншее, погребенная под грязью и валившим снегом. Ребятам удалось достичь невозможного и разжечь костерки, но что от них толку, если ветер выдувал все тепло? Обхватив себя руками и притоптывая, мы тщетно жались к огню. Франки не стреляли, мы тоже.

Наверное, франкам больше досталось от дождя, потому что они были в низине и поток пронесся по их траншеям после наших, зато мы хлебнули снега, ветра и холода — наши позиции располагались выше. Мы ничего не могли поделать, только жались друг к другу. Восемь ребят из моего взвода и я решили лечь в кучу, чтобы сберечь тепло. Чем ниже окажешься, тем меньше чувствуется ветер, это точно. Засунув руки в рукава, мы лежали вповалку в слякоти на камнях, нас грыз ветер, заметало снегом, во рту отдавало железом, и так перебивались до рассвета, когда выяснилось, что у некоторых мокрая одежда примерзла к земле и они не могут подняться. Трое умерли, четверо лишились пальцев на руках и ногах, одному потом пришлось отрезать уши. Я потерял палец на левой ступне и чуть не лишился первых фаланг на трех пальцах руки, но обошлось, хотя чувствительность к ним так и не вернулась. Имам умер во время молитвы — он стоял на четвереньках и лбом примерз к земле, а в стрелковой ячейке нашли замерзшего насмерть часового, который вцепился в винтовку, взятую «на караул». Меньше пострадали те, кто заставил себя ночь напролет ходить, а больше всех — свалившиеся в изнеможении. Стужа покалечила каждого, нас отвели в тыл, заменив другим подразделением, но только двое потом вернулись на передовую. Страшнее бедствия я не испытывал и, после того как смерть едва меня не проглотила, изумляюсь каждому прожитому дню. Мне не забыть обжигающую, пульсирующую боль, пронзавшую меня, когда я начал оттаивать, она ужасна, как и боль от холода. Примечательный момент в этой обиде, что нанес нам Аллах: через три дня, когда одежда разморозилась, вши ожили как ни в чем не бывало. Единственный плюс — у нас появилось мясо околевших мулов и ослов, что было приятно после стольких месяцев на оливках, хлебе и дробленой крупе.

После бурана произошло нечто удивительное — пропала дизентерия. Отныне никто не стонал от желудочных колик, не вытуживал в сортире жизнь вместе с кровавой слизью. Погода вновь стала чудесная, над Афоном и Самофракией светило солнце, будто мы никогда не ведали ничего, кроме покоя.

А вскоре однажды ночью исчезли анзаки и войска в Сувле. Сгинули, как призраки. Они оставили винтовки, которые сами в нас стреляли: к спусковым крючкам были привязаны банки, куда капала вода или сочился песок, и наполнившаяся банка тянула курок. Ранним утром на позициях, где мы положили австралийскую легкую кавалерию, рванула огромная мина, и еще было много ловушек, взрывавшихся, когда мы занимали траншеи. Зряшная злоба. Франки взорвали свои склады на берегу, но все равно столько осталось, что мы еще два года подбирали всякое снаряжение. Сохранилась и тушенка, которая ни нам, ни франкам особо не нравилась. В траншеях одни солдаты подготовили хохмы вроде винных бутылок с керосином, но другие оставили тарелки с едой и записки. Прочесть я, конечно, не мог, но вроде бы в них говорилось: «До свиданья, Джонни-турок, спасибо, что уважал Красный Крест, и помни: мы сами ушли, вы нас не выгнали». У меня сохранился листок, уже очень старый и пожелтевший, где, вероятно, написано: «До свиданья, Абдул».

Подозревая, что на юге англичане с французами тоже смоются втихаря, мы срочно перебросили туда свежие дивизии из Габа-Тепе и Арибурну, но франки снова застали нас врасплох. Они проводили штурмы и вылазки, создавая впечатление, будто никуда не собираются, и даже в ночь ухода отразили нашу атаку. Мы приготовили доски — перебираться через вражеские траншеи, и всякую горючку — поджигать лодки франков, но, стыдно сказать, после долгой и яростной артподготовки из новых немецких пушек, многие солдаты отказались идти в бой. Офицеры лупили нас саблями плашмя, но крики «Алла! Алла!» замирали на наших губах, и франки косили нас, застывших у брустверов. Такое уже было месяцем раньше. Я долго старался понять, почему так вышло, а ответ прост: месяцами мы сидели на оливках и хлебе, нас морозил холод и пекло солнце, мы маршировали туда-сюда, туда-сюда и досыта наслушались о мученичестве, мы неисчислимо видели смерть и муку, а с нами обращались, как с рабами или собаками, били и понукали, и мы слишком устали, чтобы опять бросаться под град поющих пуль и на колючие заросли заточенных штыков. Мы изнемогли и не желали воевать. Мне стыдно, как вспомню, что мы покрыли себя позором на глазах франкских солдат. Я знаю, многие наши солдаты переползли к франкам, чтобы сдаться. Но такие бойцы никому не нужны, их бесчестье достойно презрения, я не считаю их турками. Наверное, это были армяне, арабы или боснийцы, но не турки.

При отходе франки взорвали на берегу боеприпасы, отчего с мощным ревом взметнулся огромный гриб красного облака — неслыханный грохот, невиданное пламя.

Расскажу об одном печальном эпизоде, который меня поразил. У коновязи на берегу мы увидели брошенных франками лошадей и мулов — откормленных, вычищенных и ухоженных, с красивыми клеймами. Не имея возможности забрать с собой, франки пожертвовали любимой скотиной, чтобы не досталась нам: заботливо всех покормили, вычистили, а потом перерезали глотки или пристрелили. Однако некоторые солдаты приказ не выполнили — в кустах мы находили спрятанных осликов с большими котомками сена. И такое на войне случается — слабый огонек в беспросветном зле.

Что хорошо, на складах франков осталось очень много провизии. Смяв караульных, мы нахватали липких стеклянных банок с невероятно сладкими фруктами, которыми я обожрался так, что поплыла голова и заныли зубы. Остались горы муки, много хорошей материи и одежды. Солдаты, прежде ходившие в лохмотьях, теперь щеголяли в новых штанах, сметанных из франкских флагов, напялили австралийские шляпы и нарезали ремней из краг, отчего выглядели весьма живописно и причудливо. Офицеры ворчали из-за нашего невоенного вида, но прекрасно понимали, что выбора нет, поскольку мы в жизни не получали сменной формы. Моего нового командира убило, когда он открыл котел парового движка — оказалось, это начиненная мелинитом ловушка.

С уходом франков я словно чего-то лишился, ведь долгое время они были сутью моей жизни и страданий. Я убил очень много солдат (как снайпер, я обычно стрелял в голову, даже издали), а франки убили многих моих товарищей и лучшего друга Фикрета. Вначале были ненависть и безжалостные убийства, а потом франки и мы немного узнали и, наверное, полюбили друг друга, как бы странно это ни звучало. Я открыл, что неверные вовсе не обязательно дьяволы, хотя мог бы понять это раньше, ведь я вырос в городе, где полно всяких неверных, только не франков. До сих пор я с улыбкой вспоминаю, как франкские солдаты бросали нам банки с тушенкой, а мы набивали их камешками и кидали обратно с посланием «Будем скучать, когда вы уберетесь. Увидимся в Суэце», как делали черепахам маленькие прорези в панцирях, всовывали свернутые записки и подталкивали к окопам противника, как с обеих сторон палили для развлечения в мышь или крысу, появившуюся на ничейной земле, и возобновляли перестрелку, лишь угробив тварь.

С полуострова многих солдат перебросили на другие фронты, а я остался в гарнизоне. Почти два года мы подчищали все, оставленное франками.

Едва выдавалась свободная минута, я искал место, где похоронили Фикрета, но найти не мог. Земля быстро ожила, и вскоре даже самые знакомые места стали неузнаваемыми. Наши могилы не отмечались, как у франков, а убитых часто сваливали в ямы или зарывали в траншеях. Мы не франки, от трупов не избавлялись, и я почти всегда жил и воевал среди мертвецов. Ничего, притерпелись. Пленных франков, когда их вели по нашим траншеям, охватывал ужас, и мы принимали это за слабость.

Солдаты верили, что похороненного без белого савана в рай не допустят. Если так, много же призраков бродит у Чанаккале. Я привык, что повсюду в причудливых позах съежились не погребенные разлагающиеся трупы в клочьях обмундирования, под весенними дождями ржавеют винтовки со штыками, а в смолистых соснах поют на солнце желтые птички, будто ничего не произошло. Глядя на тела франкских солдат, я часто думал, кого из них убила моя снайперская пуля, и высматривал мертвецов с простреленной головой. Я потерял счет своим убитым, надоело считать, но две-три сотни наберется.

Я расстроился, что меня оставили в гарнизоне. Хотелось воевать дальше. Я любил возбуждение боя, когда душа словно покидает тело и наблюдает за происходящим, любил бег крови по жилам, пьянящую радость криков «Алла! Алла!», когда вслед за знаменем мы разом переваливаемся через бруствер и бросаемся на подвиг мученичества. Лишь много позже я задумался о совершенных мною убийствах. Меня еще ждали войны и сражения, но тогда я этого не знал, и вкус жизни будто приелся. Я думал: «Как же я смогу вернуться домой, жениться, завести детей и жить-поживать? Что ж теперь, делать горшки и выращивать баклажаны, словно никогда и не был на войне?» Без франков мне стало одиноко. Я понуро ходил в наряды, караулы и на занятия. Ночное небо казалось неправильным без осветительных и сигнальных ракет, висевших над ничейной землей, отчего мир представал идеально черно-белым, без вспышек разорвавшихся снарядов и залпов гаубиц, без ярких искр и искорок от пуль, рикошетивших о камни. Воздух был неправильным без вони пороха, дерьма, мочи, пота и гнили, без жужжания пуль, свиста и грохота артобстрела, без мяуканья фугасных осколков и хрюканья шестидесятифунтовых снарядов, без кашля аэропланов, без криков и воплей раненых, без смеха и песен из франкских траншей. Слов этих песен я не понимал, но чудные отрывистые мелодии помню до сих пор. Плечо тосковало по солидному, не сходящему синяку от отдачи «маузера», а указательный палец мечтал обнять спусковой крючок. Не хватало султанчиков пыли, скачущих после разрыва снаряда. Странно, что больше не нужно сидеть на деревьях и ползать по камням, обвязавшись сучками и ветками. Неправильно, что больше нет здесь Мустафы Кемаля, у кого с каждым днем прибавляется худобы, хрипоты, бледности, огня в глазах и отваги, Кемаля, который в темноте пробирается вдоль брустверов траншей, чтобы ободрить нас перед атакой и шепнуть: «За мной, но не атаковать, пока не вскину саблю», Кемаля, кто всегда оказывается в самом пекле и чудом появляется с войсками в нужном месте в нужное время, неуязвимого Кемаля, кого лишь раз ударил осколок шрапнели и попал в часы.

В опустевших траншеях и ободранных лесках постоянно чудился голос Фикрета: «Мне похер, я из Пера», мелькали вроде забытые лица товарищей и убитых мною франков. По ночам я вдруг просыпался и с бухающим сердцем хватал винтовку — казалось, нужно бежать в атаку.

Месяцами над нами висела огромная, налитая сладковатым запахом тлена пыльная туча поносного цвета, и вот она стала рассеиваться. Обваливались края траншей, повсюду в странных позах лежали мертвецы, словно забывшие о чувствах и плоти. В окопах франков сотнями находились лопатки и кирки, которых прежде так не хватало, мы за ними охотились в вылазках, — теперь бери сколько угодно, да без надобности. По весне среди камней выпрыгнули олеандр, мирт и чабрец, поля сражений покрылись маками, и склон Ачи-Бабы стал ярко-алым, ведь потревоженная земля извергает маки, как труп — опарыши. Мне представлялось, что каждый мак — это весточка от солдата, поалевшая от пролитой крови, и еще вспоминалось, как много лет назад в наших краях маки вдруг стали розовыми, и люди гадали, что бы это значило.

Громадные корабли ржавели на отмели, огромные франкские армии воевали в других местах, а сюда вернулись козопасы со свирепыми круглоухими собаками и крестьяне, подбиравшие колючую проволоку для изгородей. Приезжие из Майдоса рылись среди сморщенных трупов в поисках часов, колец, монет и портсигаров, в развалинах крепостей вновь стучали коготки черепах, квакали лягушки, пилили сверчки. В лесках выглянули желтые цветы, в сосняке запели желтые птички, и в этой красоте меня окутывали печаль и одиночество.

70. Тамара принимает гостя

Стояло лето 1916 года. Минул год с высылки армян; несколько месяцев назад франки скрылись с Галлипольского полуострова в темноту зимней ночи. Каратавук еще служил в тамошнем гарнизоне, а Мехметчик, бежав из трудового батальона, вел рискованную жизнь изгоя в неколебимых горах Тавр. Левон с женой умерли от истощения, жестокости, голода и отчаяния где-то на усеянном костями пути в Сирийскую пустыню.

Мало что осталось прежним. В Эскибахче всю работу выполняли дети, женщины, древние старики и немногочисленные мужчины, вернувшиеся с фронта калеками. Население жило впроголодь, многие совсем отчаялись. Банды дезертиров регулярно отнимали припасы, находились люди, кто обчищал соседские поля, хотя пойманных заслуженно подвергали самосуду. Верблюдов не осталось, лошади сохранились только у Рустэм-бея, уцелело всего несколько осликов и коз.

Сам облик города свидетельствовал об экономическом и моральном упадке. Захламленные улицы не убирались, сорванные ставни пьяно повисли в искореженных рамах, веселенькая краска на стенах, наличниках и дверях давно облупилась. Бродячие собаки, уже не получавшие милосердную корку хлеба от доброй души, сдохли и гнили на улицах, густо наполняя воздух неотвязным сладким зловонием смерти, которое вытеснило запах ублаженной земли и диких цветов со всех обезображенных полей Европы. Кривляки-идиоты, сидевшие рядком на изгороди, сильно пообносились и уже не служили забавой для себя и других — уныние голода покончило с приятностями раскрепощенного безумия.

Полки немногих открывшихся лавок были пусты, да и денег ни у кого не имелось. Бывшие армянские лавки разграбили. Бесхозно прогнулись на своих треногах лотки, некогда ломившиеся от товаров и загромождавшие площадь, где уже не сидел Стамос-птицелов, поскольку красавцев-зябликов нанизали на палочки, зажарили и съели с потрохами он сам и его родные. Не приходил сюда и Мехмет-лудильщик, ибо из далекой экзотической страны Корнуолл[79] больше не доставляли олова, да и кастрюли, в которых нечего было готовить, снашивались медленнее. Не показывался здесь и Али-кривонос, не имевший молока на продажу, ибо почти всех коз угнали бандиты. Али-снегонос все так же проживал с супругой и четырьмя детьми в дупле могучего дерева, но уже не таскал через площадь капающие мешки, поскольку у народа не было денег на лед. Али считал, ему повезло — они с ослицей были в горах, когда жандармы реквизировали вьючных животных. Повезло и Герасиму, счастливому в браке с Дросулой. Он ушел в море, когда христианских юношей забирали в трудовые батальоны; на случай нового появления жандармов, Герасим теперь спал на берегу возле лодки, а в удачные дни привозил в город рыбу. Он был среди очень немногих, кто разбогател благодаря невозможности потратить деньги, которые просто скапливались. В городе больше не появлялись обтянутые полосатым трико силачи с пушками, акробаты и жонглеры. Не показывался и умиравший ходжа Абдулхамид, лишь два жандарма все так же играли в нарды в тени платанов.

Прежним осталось немногое. Похудевший Леонид, ставший еще сварливее, строчил при свете вонючего фитиля подрывные трактаты и настойчиво отправлял свою писанину малочисленным соратникам в Смирне, не поколебленный несомненной, но неудобной истиной, что лишь континентальные греки действительно желают расширения греческих пределов до Анатолии и исполнения «Великой Идеи». Отец Дросулы Константин, пожелтевший и сбрендивший, топил в выпивке муки зубной боли, навлекая на себя всеобщее поношение. Превратившийся в скелет и окончательно спятивший Богохульник на улицах бранил Господа и его представителей. Пес благоденствовал в забвении среди ликийских гробниц, изредка обуваясь в обноски предательских сандалий Селима и питаясь, видимо, цикадами. Искандер ваял горшки и свистульки, а сборщик пиявок Мохаммед цаплей стоял в пруду у затопленной церкви, ибо пиявки еще пользовались спросом у врачей Смирны. Лейла-ханым пела под аккомпанемент лютни, и по ночам над крышами разносились грустные колыбельные на полузабытом греческом. Поскольку большая часть мужской прислуги ушла на войну, Лейла, временно ставшая домохозяйкой, приспособилась импровизировать еду из подстреленного Рустэмом на охоте и того, что удавалось найти на рынке. Теперь она, как всякая женщина, ходила искать дикую зелень, и, надо сказать, перемены пошли ей на пользу. Глядя на свои руки в цыпках и сломанные ногти, она даже слегка гордилась собой. Ее оставило приятное, но все же приправленное виной чувство, будто она прожигает жизнь в мишурной праздности, и она почти всегда светилась благодушием, несмотря на массу непривычных трудностей военного времени. Филотея находилась при ней, и они частенько отправлялись за дикими травами в сопровождении дряхлого сонного слуги, для их защиты вооруженного мушкетом. В отличие от Дросулы, Филотее не удалось своевременно выйти замуж, и теперь она ждала возвращения Ибрагима с войны. Вестей от жениха давно не было, и без неунывающей Лейлы-ханым девушка гораздо сильнее страдала бы от постоянных страхов и тревоги. По ночам дрозды и соловьи все так же изводили пытавшихся уснуть жителей Эскибахче.

И вот в такую оглашенную ночь из богатого дома на верхней окраине города выскользнула фигура и растворилась в темноте улочек. С головы до ног закутанный в черный плащ, человек, явно желавший остаться незамеченным, превратился почти в невидимку. Он постоял, давая глазам привыкнуть к темноте, затем тронулся в путь, спотыкаясь о булыжники неровной мостовой. Временами его чиркали сладко пахнущие листья фиг, пробившихся из расщелин между стенами и дорогой. Несмотря на темноту, было очевидно, что человек знает, куда идет, и его походка выдавала целеустремленность.

Он миновал бывшие армянские дома, мечеть с двумя минаретами и умолкший фонтан. Прошел через площадь и мимо церкви Николая Угодника с иконой Богоматери Сладколобзающей, написанной святым Лукой. Прошагал мимо нижней церкви, где в стропилах еще жил филин, а в склепе лежали омытые вином кости христианских покойников. Дальше улица резко сворачивала, упираясь в стоявший на отшибе дом с увитым розами фасадом, плоской крышей и окнами в сетках, скрывавшими его темное нутро.

Человек постучал в тяжелую дверь с затянутым кованой решеткой оконцем прямо перед носом. Внезапно оконце со скрипом отворилось, и изнутри выплыл густой аромат табачного дыма и амбры, ладана, лимонного масла, мускуса и пачулей. Выглянула пара огромных серых глаз, меланхолических и густо подведенных.

— Милости просим, — сказал низкий голос. — Что вам угодно?

Ухватившись за дверь и стараясь не обращать внимания на бешеные удары сердца, незнакомец искательно заглянул в сочувственные серые глаза.

— Я пришел к Тамаре-ханым, — прошептал он.

Вздохнув, проститутка откинула щеколду и впустила гостя.

Человек никогда здесь не бывал, и красноватое освещение показалось ему сумеречным даже после кромешной темноты улиц. В свои досточтимые дни зал служил мужской половиной, но сейчас большие ковры, перекинутые через шнуры, делили его на комнатушки. В каждой лежали подушки, кое-где имелись диваны. Почти во всех угадывались раскинувшиеся фигуры полуодетых женщин с неестественно бледными лицами, густо напомаженными алыми ртами и огромными кругами подрисованных глаз. Одни с вяло наигранным сладострастием манили гостя: «Иди ко мне, мой лев, ко мне, ко мне. Выбери меня, мой лев»; другие, с распахнутыми пустыми глазами, едва ли замечая его присутствие, глубоко затягивались кальянами, выпуская клубы дыма с прочувствованным и меланхоличным наслаждением.

— Я не думал, что их так много, — сказал человек по-прежнему сопровождавшей его привратнице.

— Вы же не бывали здесь раньше, — последовал тихий ответ.

Из глубины дома слышались крики женщины в родовых муках, рыданья другой и вопли мужчины, шумно подбиравшегося к пику наслаждения. Гостю показалось, что бесновавшийся голос принадлежит Али-кривоносу.

Тамара-ханым располагалась на бывшей женской половине — в такой же сооруженной из подвешенных ковров комнатке с подушками и оттоманкой. Опустив голову и зажав коленями руки, она сидела неподвижно и вековечно. Человек не видел ее долгие годы, но тотчас узнал — по этой позе, а может, по этой атмосфере.

— Тамара, — позвал он, и привратница тихо вышла.

Тамара недоверчиво уставилась на него. Человек развязал и перекинул через руку плащ, затем опустил его на подушку. Тамара увидела знакомый кушак с серебряными рукоятями пистолетов и ятагана, потом взглянула человеку в лицо. Он похудел и постарел, но не сильно изменился, вот только в глазах меньше гордыни и больше тепла.

— Ты, — наконец произнесла Тамара.

— Я.

— Зачем?

Человек растерянно взмахнул рукой.

— Я должен был прийти. — Он постучал себя в грудь. — Знаешь, вот здесь. Как голос. Годами не обращал внимания, но потом прислушался. И вот, видишь, пришел.

Тамара беззвучно заплакала, слезы текли по щекам, шлепаясь на руки, дрожавшие на коленях.

— Ты пришел, — прошептала она.

Он опять взмахнул рукой:

— Я должен был.

— Присядь, если хочешь, — сказала Тамара, и он опустился на другой край оттоманки.

Тамара закрыла руками лицо и заплакала громче; в рыданьях вздрагивали плечи, прорывались всхлипы, точно скулил высеченный щенок. Не зная, что сказать или сделать, гость только встревоженно смотрел, как слезы, просачиваясь меж пальцев, сбегают по ее ладоням.

Наконец плач стих, Тамара отняла руки от лица и печально улыбнулась.

— Прости, — сказала она. — Женские слезы.

— Не просто женские, — тихо ответил он. — Это твои слезы.

— На слезы я щедра, — без всякой горечи поделилась Тамара. — Сколько ни трачу, всегда есть еще, никогда не кончаются. Будь у меня столько же денег, я бы выкупила у дьявола мир.

— Прости меня за твои слезы, — серьезно сказал он.

Она отерла глаза и взглянула на него:

— Ты здоров?

— Вполне.

— Вроде похудел.

— Много двигаюсь. Целыми днями на охоте. Иначе нечего будет есть.

— Даже тебе?

— Даже нам.

— А ручная куропатка, что подманивала тебе дичь, еще жива?

— Да, жива.

— Она мне нравилась. Красивая и порой такая забавная. Некоторые мужчины называют жен и дочерей «моя куропаточка». Ты знал?

Он кивнул:

— Однажды отец так назвал маму, он думал, рядом никого. Я страшно удивился. Мне-то казалось, он жесткий человек. — Повисла долгая пауза. — Тебе хватает еды?

Тамара взглянула ему в глаза и покачала головой:

— Нет. Мы все голодаем. Молодых мужчин не осталось, а старики очень бедные. У нас некоторые курят опиум, чтобы избавиться от спазмов и обмороков.

— Это им так тяжко пахнет?

— Да, — кивнула она.

— Но ты не куришь?

— Они это делают ради забвения, а я не хочу забывать. Хочу помнить. Опиум убивает, либо сводит с ума. — Тамара криво улыбнулась и продолжала, будто самой себе повторяя давние неотвязные мысли. — Наверное, только так и можно отсюда выбраться. Либо в сумасшедший дом, либо в землю. Я бы тоже могла курить опиум, но не хочу. В свое время сойду в землю, теперь уже недолго, я знаю.

— Я могу приносить тебе еду.

— Зачем тебе?

— Мне так хочется, только и всего.

— Я бы поела, — сказала она.

— Я слышал, вы голодаете, и вот принес тут тебе. — Он достал из-за пояса матерчатый сверток. Протянул Тамаре, она взяла и сказала:

— Съем, когда ты уйдешь.

— Там много вкусного.

— Пусть сей дар будет во благо дающему и берущему, — церемонно сказала Тамара. — Снова повисла долгая пауза. — Я иногда узнаю о тебе от Лейлы-ханым.

— Она мне рассказывает про тебя, — признался Рустэм-бей. — Говорила, ты хвораешь.

— В бане она подсаживается к нам, почтенные женщины не хотят с ней сидеть, — презрительно сказала Тамара. — Ненавижу этих баб. Будь я мужем любой из них, зашла бы в море и утопилась. Они кислы, как дичок вишни, и сухи, как ременная кожа, их сердца и брюхи набиты могильным прахом и тертым стеклом. Считают Лейлу-ханым простой содержанкой и не подходят к ней.

— Да, Лейла мне жаловалась.

«Нам тоже», — хотела сказать Тамара, но ради Лейлы сдержалась.

— Она говорила, у тебя были дети. — В его голосе явно слышалась боль.

— Все умерли. Было четверо, но никого не осталось. Я похоронила их под камнями там, где живет Пес, неподалеку от могилы святого. Наверное, больше детей не будет. — Тамара помолчала и вдруг спросила: — Почему ты со мной не развелся?

Опешив от ее прямоты, он задумчиво понурился и наконец ответил:

— Ради того, что сразу и не объяснить. Наверное, можно, но большинству людей мое объяснение покажется бессмысленным. — Он посмотрел на нее. — Я ни с кем об этом не говорю. Не мастер я на такие разговоры.

— Я рада тебя видеть. Попробуй все же объяснить.

— Ты помнишь, я застал вас, убил Селима и потащил тебя на казнь.

— За волосы приволок на площадь, а когда меня стали убивать, отвернулся. У тебя из руки шла кровь, ты был в крови Селима, а я — в твоей и его крови. Когда на меня набросились, я думала о том, что ваша кровь перемешивается с моей.

— Я считал, что поступаю правильно и спасаю свою честь. Не только считал — знал, что это правильно. Святой Коран велит забивать прелюбодеев камнями. Таков обычай, это шариат. Я знал, что это правильно. Я так поступил, потому что не сомневался. Но уже тогда уверенность была слишком неуверенной. Я отвернулся, и только позор удерживал меня от того, чтобы хлыстом отогнать от тебя сброд. Лучше бы я не тащил тебя на площадь. Жажда справедливого возмездия уступила желанию спасти, забрать тебя. Вся радостная-сладость воздаяния улетучилась, месть горчила во рту медью и уксусом. Только боязнь позора меня и остановила… А когда ходжа Абдулхамид тебя спас, у меня сердце запело от облегчения, хотя мне следовало прикончить человека, который лишил меня справедливой расплаты. Убей я его, никто бы меня не осудил.

— Ходжа Абдулхамид навеки пребудет в раю, — тихо сказала Тамара-ханым.

— Я не развелся, потому что тебе с лихвой досталось позора.

— Развод стал бы меньшим стыдом, чем это. — Тамара обвела рукой комнатушку. — Неужели ты думаешь, что он бы хоть сколько меня опозорил в сравнении с этим?

Он виновато взглянул на нее:

— Я очень страдал.

— Твое страдание — что росинка перед океаном.

— Порой и росинка считает себя океаном.

— Она заблуждается.

— Я приходил к ходже Абдулхамиду. Мы с ним часто об этом говорили. Он спрашивал, не гложет ли мне душу, потому что в этом осознание греха праведным человеком.

— Что ты ответил?

— Что у меня ужасно муторно на душе.

— Правда?

— Добропорядочное мнение на моей стороне, но душа изболелась от всего, что с тобой стало, что я наделал. Из-за этой болячки я и не развелся, чем вызвал большой скандал, пересуды и сейчас идут. Ты по-прежнему моя жена и останешься ею до смерти, а я приготовлю белый саван, могилу и надгробие в виде тюльпана, случись тебе умереть первой. Наверное, это мелочь, но от нее не так бередит душу.

— Не разведясь, ты не сможешь жениться на Лейле-ханым.

— Мужчине разрешается иметь нескольких жен. Вон их сколько было у Пророка.

— Но ты же современный человек. Как люди в Смирне. Тебе нравится франкская одежда, и ты хочешь только одну жену.

— Да, жена у меня может быть только одна.

— А как же Лейла-ханым?

— Лейла — гетера. Возможно, ей хочется замуж, но она бы уподобилась птице, которая поет, а лапы привязаны к ветке, и потом она выдирает себе перья и истекает кровью. Из нее бы вышла плохая жена, но она превосходная любовница. Взять ее в жены — все равно что посадить на цепь собаку и ждать, когда она заблеет и даст молока.

— Она хочет стать женой. Я знаю. Ты к ней несправедлив. И если ты ей не муж, если женат на мне, ты прелюбодействуешь, ложась с ней.

Он иронично хмыкнул:

— Тогда, видимо, чернь должна побить меня камнями на площади.

— Тебя не побьют. Ты ведь не жена, как я. Это в молодую женщину легко швырять камнями. Ты лев, а чернь — шавки. Рыкнешь, и они разбегутся.

Он улыбнулся:

— Ты сильно переменилась. Раньше была слишком робкой и стеснялась так со мной разговаривать. А теперь говоришь без обиняков, как Лейла-ханым. В женщине это весьма необычно.

Тамара чуть сникла:

— Я знала свое место. Знала, чего от меня ждут. Была почтенной. Нас с Лейлой-ханым не уважают, и мы говорим, что думаем.

Будто вспомнив о недоговоренном, он сказал:

— У меня лишь одна жена.

— Жена из меня никакая.

Собравшись с духом, он неожиданно выпалил:

— Тамара-ханым, я хочу снова лежать с тобой.

— Снова лежать со мной? — изумленно переспросила она.

— Да.

— После того, кем я была? После всего, что случилось? А как же дочери Левона, которых ты спас? Разве они не красавицы? А как же Лейла-ханым? Разве она не прекрасная любовница?

— Дочери армянина очень красивы, но они под моим покровительством. Я спас девочек от позора и не могу сам же их бесчестить. Они напоминают тебя, когда ты впервые вошла в мой дом: испуганные, несчастные, растерянные. Я взял их под крыло. Что до Лейлы-ханым, она очень хороша. Но прошло время, и я уже не могу забыться с ней. Меня всегда точило сомнение; наслаждение все так же велико, но уже не пьянит, как раньше. Она стала мне товарищем, мы живем вместе, потому что это приятно, мы словно две лозы, что переплелись друг с другом. И все равно мне снова одиноко. Я долго не чувствовал одиночества, она изгнала его, но теперь оно вернулось.

— Однако, судя по всему, тебе с ней очень хорошо, — заметила Тамара.

— Да, хорошо. Помню, когда я поехал за ней в Стамбул, я сначала зашел в мечеть. Это было утром в пятницу, я прочитал молитвы по четкам и дал обещание Аллаху.

— Дал обещание?

— Да, я обещал, что, если найду любовницу, которая даст мне все, чего я жду от женщины, я выстрою мечеть. Едва начал строительство, как разразилась война с франками, и всех юношей забрали; вырыли только канавы под фундамент, да и они теперь потихоньку зарастают и осыпаются.

— Значит, Аллах не желает мечети, — сказала Тамара.

— Странно, когда я произносил свое обещание, казалось, говорю в пустоту, никто меня не слушает. Но я все равно начал строить, потому что обещал. — Он вскинул брови и вздохнул. Вопли роженицы внезапно стихли, собеседники ждали плача младенца, но его не было.

— Еще один мертвенький, — сказала Тамара.

— Я никогда тебя не забывал! — вдруг воскликнул он. — Ты всегда была в моих мыслях, ты — как человек, который машет с далекого горного гребня, зовет, и его тотчас узнаешь по голосу. За недолгое время, что мы были вместе, ты заронила в меня семечко, и оно прорастало, хоть я об этом и не подозревал, но вот теперь понял — оно тоже превратилось в лозу, которая переплелась с моей лозой. Я скучал по тебе и хочу снова лежать с тобой, хоть…

— Я стала шлюхой?

— Нет.

— Была неумелой и доставляла мало радости?

Молчание означало, что именно это он имел в виду.

— Я все такая же неумелая и доставляю мало радости, — сказала Тамара. — И не притворялась иной, чтобы заработать на жизнь. Я среди беднейших из нищих шлюх.

— Порой нужна не радость. Мы разъединились, как горшок, что упал и раскололся надвое. И вот, если не выбросил черепки, складываешь половинки, и смотришь, ладно ли сходятся, нет ли где недостающего осколка, а сердце просит, чтобы они соединились снова. Иногда в постели с Лейлой-ханым я смотрю на нее в темноте и представляю твое лицо, твое тело.

— Своего рода неверность, — сказала Тамара. — Но за нее вряд ли кто бросит в тебя камень. — Она глядела на свои руки, будто не узнавая, наблюдала, как нервно заламывает пальцы. — Я не могу лечь с тобой. Во мне очень много болезней.

— Болезней?

— Да. Они-то и убили моих детей. Если лягу с тобой, ты заболеешь сам, заразишь Лейлу-ханым и сойдешь с ума, как здешние шлюхи, а потом вы оба преждевременно умрете, что ждет и меня. Потому-то я ложусь только с никчемными людьми.

— Значит, меня ты никчемным не считаешь?

— Я многое о тебе передумала, но никчемным никогда не считала. Я сама стала ничтожной, а значит, могу ложиться с никчемными. Их никчемность и мое ничтожество позволяют мне это и дают прощение.

— Раньше я считал тебя ничтожной, но и сам этому не верил, а теперь знаю, что ошибался. Я рассуждал, как все, и не слушал того, что здесь. — Он постучал себя по груди. Потом заговорил о другом: — Эти болезни лечатся?

— Аптекаря Левона забрали, а доктор, что из сердоболия за нами присматривал, тоже был армянином.

— А если я отвезу тебя в Смирну? Там можно найти врачей, которые тебя вылечат.

— Способов нет, либо никто их не знает. По-моему, от этих врачей никакого толку, от их леченья только хуже.

— И все же я бы хотел отправить тебя в Смирну.

— Я рада, что скоро умру, — очень спокойно сказала Тамара. — Эта жизнь — мужская половина дома смерти, мне в ней плохо. Даже излечение не доставит мне радости, все равно буду ждать кончины. Кроме того, эти несчастные женщины — мои подруги. Мы хоть как-то заботимся друг о дружке. Эти брошенные, овдовевшие и обесчещенные женщины — мои сестры и матери, я буду так думать, пока не наступит мой черед лечь в землю рядом с детками.

— И все же я поспрошаю о врачах, когда поеду в Смирну.

— Поспрошай.

Собравшись уходить, Рустэм-бей завернулся в просторный черный плащ.

— Если б не болезни, и я бы тебя попросил, ты бы легла со мной?

Взгляд Тамары был очень искренним.

— Да, мой лев, я бы это сделала и потом бы, наверное, плакала без конца.

Приблизившись, он положил руки ей на голову, точно благословляя, и попытался приподнять ее лицо.

— Дай мне еще раз взглянуть на тебя. Хочу увидеть твои глаза, что так печально смотрели на меня в юности.

Тамара отдернула голову.

— Нет, не смотри на меня! Ты не понял, отчего у нас так сумрачно? Ты увидишь болезни, увидишь, что я проклята, и не сможешь думать обо мне. — Она спрятала лицо в ладони и съежилась.

Уронив руки, он отступил.

— Я принесу тебе еду и деньги, как только смогу.

— Ты расскажешь Лейле-ханым, что приходил?

— Нет.

Тамара кивнула. Желая облегчить прощание незначащим разговором, он сказал:

— Женщина, впустившая меня, очень странная. В ней какая-то отталкивающая красота: низкий голос, высокий рост, мужские руки. Однажды я видел такую в Стамбуле. Ощущение не из приятных.

Тамара улыбнулась его наивности:

— Это евнух. Некоторые мужчины приходят только ради него.

Он ушел. Тамара развернула сверток, где лежали хлеб, сыр, оливки и вареная курица.

Еще там оказались пара сережек из золотых монет и расшитые туфли, в которых она узнала подарок, привезенный из Смирны в первые месяцы их супружества и принятый ею благосклонно, однако без восторга и благодарности. Тамара вспомнила, как выставляла эти расшитые туф ли перед своей дверью в знак того, что у нее гость.

71. Смерть ходжи Абдулхамид а

После сражения под Галлиполи Каратавука отлучили от боевых действий до греческого вторжения, произошедшего несколькими годами позже, и оставили на полуострове в оттоманском гарнизоне изнывать от скуки и желания воевать. Время проходило в бесконечной круговерти муштры, караулов и латания укреплений. Однако первоклассному снайперу и мастеру маскировки удавалось расположиться в укромном местечке и проводить дни в созерцательном бездействии, выглядывая подозрительные шевеления. Он был единственным живым существом среди безмолвных орд скрюченных гниющих мертвецов, которые стали привычными и любопытства не возбуждали. Птицы-падальщики улетели, а оголодавшие крысы сожрали друг друга.

Мозги военного начальства не справлялись с непосильной задачей избавиться от огромного количества трупов, и целые армии мертвецов лежали, не потревоженные никем, кроме трав и кустарников, прораставших сквозь их кости; только с окончанием войны прибудут союзнические власти и попытаются идентифицировать тысячи тысяч чистых скелетов, в большинстве своем еще облаченных в остатки обмундирования. Без формы невозможно определить национальность солдатского остова, и безымянные горы неопознанных, обломанных и раздробленных костей нашли свой конец в общих с бывшими врагами захоронениях под памятниками с лицемерной и сентиментальной гравировкой «Их Имя Пребудет в Веках».

Из уважения к столь впечатляющему побоищу, наверное, не стоило бы останавливаться на смерти одного человека, но мы так устроены, что кончина друга или знакомого воздействует сильнее, чем гибель ста тысяч нам неизвестных. Если есть хоть сколько метафорической правды в еврейской пословице: «Спасший одну жизнь спасает целый мир», то столько же метафорической истины и в предположении, что целый мир гибнет со смертью одного человека.

Ходжа Абдулхамид занемог приблизительно в то время, когда союзники отходили из Галлиполи, но никто всерьез не думал, что жить ему осталось всего несколько месяцев.

Из земли уже пробивались новые цветы, когда потрепанная и исхудавшая Айсе-ханым прошла зловеще притихшими улочками к дому Поликсены и разулась у черного хода. Чувяки совсем износились, и Айсе, сберегая обувку, чаще всего ходила босиком. Она открыла дверь, тихонько окликнула хозяйку и вошла в дом.

Поликсена, тоже осунувшаяся, в обветшавшей одежде, сидела на диване у окна, где светлее рукодельничать. Она ставила заплатку на шальвары. Хозяйка радостно ахнула и, не поднимая головы, сказала:

— Мерхаба, мерхаба.

Айсе присела к старой подруге.

— Прости, что я с пустыми руками — и принести-то нечего.

— Все пустые, — успокоила Поликсена. — Питаемся воздухом и надеждой. У меня и дынной семечки не осталось. Не знаю, что бы мы делали, если б Филотея не приносила кое-чего от Рустэм-бея.

Из темноты угла раздался скрипучий голос прадедушки Сократа:

— Знаете, мне девяносто четыре года.

Айсе подошла поцеловать ему руку.

— Ах, дедушка Сократ, пусть вам вечно будет девяносто четыре!

— Сколько себя помню, ему всё девяносто четыре, — пробурчала Поликсена. — Вот жалость, столько воспоминаний, а он ничего не помнит. Как сундук с сокровищами, только ключ потерян.

— Долго жить хорошо. — Айсе села и понурилась. Поликсена оторвалась от шитья и увидела, что плечи у подруги вздрагивают: плачет.

— Ой, что такое, Айсе? — Поликсена ласково ее обняла. — Что случилось?

— Ходжа. Бедный мой муж.

— Ходжа? Что с ним?

— Долго не проживет.

— Он ведь совсем не старый!

— И моложе умирали, про солдат уж не говорю.

— Женщины в родах, — согласилась Поликсена. — Но ведь не мужчины.

— Ох, Поликсена, он очень болен, я вижу. Как мне быть?

— Да в чем дело-то? Он уже давно неважно выглядит, но ты ничего не говорила.

— Нелегко такое сказать. Он так и не оправился, с тех пор как забрали его лошадь.

— Но не умрет же он из-за этого? — изумилась Поликсена. Она не могла представить, чтобы кто-то умер от тоски по кобыле.

— Нет, Поликсена, все гораздо хуже.

— Говори, Айсе, ты должна мне рассказать.

— Неловко.

— Неловко?

— Ох, Поликсена, только, пожалуйста, никому не говори, но дело в том… в том… Ходжа помочиться не может.

— Да что ты?

— Это его убивает. Ему так больно, слезы катятся по лицу, а он даже не пикнет. Живот раздулся, как бурдюк.

— И давно с ним такое?

— Несколько дней, но началось давно. Сходит на двор и скажет: «Что-то не получается все из себя вылить». Потом стало хуже, он никак не мог начать, уйдет, и нет его — все старается выдавить хоть капельку, потом вернется, а через минуту бежит обратно, и снова пытается. Скажет мне: «Как ни печально, жена, я превращаюсь в старика», и все пытается шутить, а это не смешно. Пробовал пить больше воды, чтобы вытолкнуть старую жидкость, но не помогло, только хуже стало. Я говорю: «Может, тебя кто сглазил?», а он отвечает: «Я испробовал все стихи Корана, какие только можно, выписывал на бумажку первую суру и клал на живот, втирал масло из гробницы святого, но пописать не могу». Потом говорит: «Аллах решил — пора», а я ему: «Ты всю свою жизнь верно служил Аллаху, за что он посылает тебе такое мучение?» Сначала ходжа не знал, что ответить, а потом говорит: «Я и сам об этом думал. Наверное, он меня разлюбил». — Айсе протянула руку: — Поликсена, положи это перед иконой, пожалуйста, и попроси Мать Иисуса нам помочь. Раз Господь не желает слушать нас с ходжой, может, выслушает Деву Марию.

Поликсена увидела, что Айсе протягивает серебряную монетку, и ее пронзило сочувствием. Она взяла грошик, но потом вернула его подруге.

— Богоматери не нужны деньги, — мягко сказала Поликсена. — Она понимает, что тебе они нужнее. В раю деньги не ходят, даже Богородице их не на что потратить. Она узнает, что ты хотела дать ей монетку. Я схожу в церковь. Поцелую икону и попрошу вам помочь, а Матерь учтет, что ты желала поднести ей денежку.

— Спасибо тебе. — Глаза Айсе наполнились слезами. — Ты точно знаешь? Вдруг Матерь не прислушается?

— Надо найти врача, — сказала Поликсена. — Уж он-то знает, что делать.

— Врачей нету. Ни одного не осталось. И потом, они все христиане, я бы с ними не расплатилась.

— Может, в Смирне есть врач?

— Не успеть, ходжа умирает. Скончается по дороге, а если сами поедем за врачом, не дотянет до нашего возвращения. Ой, Поликсена, видела бы ты его! Разревелась бы! Бормочет, пожелтел… когда пот высыхает, весь в белых крупинках, будто солью обсыпанный, я их смахиваю, изо рта дурной запах — мочой пахнет, и… и… — Айсе спрятала в руках лицо.

— Что, Айсе? Что?

— Глаза кровавые. Были такие красивые и ласковые, все так говорили, а теперь налитые кровью.

— У меня двенадцать детей, — сказал дед Сократ, но женщины, охнув, от него отмахнулись.

— Слушай, а Левон-армянин? Он же аптекарь, он точно знает, что делать.

— Его забрали. Всех армян увели, сама знаешь.

— Ой, совсем из головы вылетело! Вот кто бы знал, каково без них придется!

Плавая в забытьи, ходжа Абдулхамид лежал на соломенном тюфяке, боль накатывала волнами, и мысли путались. Жена не знала, насколько сильно он страдал — стоик по природе, ходжа не ныл и не жаловался. Всю свою жизнь он верил, что все происходит по воле Аллаха и нужно учиться смирению, но, занедужив, обнаружил в себе некую строптивость. В моменты просветления ходжа задавал Аллаху уйму вопросов. Ходжу мучили головные боли, точно в затылок и шею втыкали докрасна раскаленные штыри. Он стал потерянным и вялым, но уснуть не мог. Раз случились судороги, ужасно его испугавшие, и неоднократно виделось, как его медленно пожирает архангел Азраэль, что было еще страшнее. Иногда по ночам он вдруг задыхался и, подскочив, ловил ртом воздух, которого будто не осталось на свете. Казалось, горло стиснули невидимые лапы демонов. Порой теряли чувствительность пальцы, а то живот пронзали колики, от которых не избавишься, сколько ни крутись и корчись. Временами он надолго слеп и глох, часто претерпевал унижение внезапного поноса. В последние часы раздувшийся живот сдавливало болью до того нестерпимо, что ходжа решил больше не сопротивляться. Тело изнутри подвергало его чудовищной пытке, и прижги ему утюгом лицо, он, уже проникнутый любовью к подступающей смерти, не заметил бы.

Поликсена отправилась в церковь переговорить с Панагией, а Айсе вернулась домой и застала вконец ослабевшего ходжу Абдулхамида при смерти. На обтянутом пергаментной кожей лице выделялся крючковатый нос, казавшийся неестественно большим. Айсе опустилась на колени, Хассеки гладила руки отца и тихонько плакала.

— А, мой тюльпанчик, — прошептал ходжа. Он поднял бессильную руку и поманил жену, чтобы нагнулась. Айсе придвинулась ухом к его губам. — Аллах избрал мне отвратительную, ужасную смерть. Прости… что тебе пришлось это видеть.

Ходжа смолк. Зная, что он ее слышит, Айсе сказала:

— Я передам твое благословение сыновьям, если вернутся с войны.

— Ах, мой тюльпанчик, — шепнул ходжа.

— Муж мой, — сказала вдруг Айсе, — правду ли говорят, что женщина не попадет в рай, потому что у нее нет души?

Этот вопрос мучил ее с тех пор, как стало ясно, что муж угасает. Мысль о вечности без него была невыносима.

Не открывая глаз, ходжа слабо улыбнулся и чуть сжал ее руку.

— Без тебя… это был бы… это не рай, — прошептал он.

Несчастные Айсе и Хассеки видели, что он умирает на глазах, и не могли в это поверить. Они поцеловали ему руки. Ходжа заговорил еще лишь раз, на миг открыв налитые кровью глаза:

— Хассеки, ты превосходная дочь. — Потом сказал Айсе: — Тюльпанчик, тюльпанчик, ты лучшая из женщин. Пойду расскажу об этом Аллаху.

Слушая душераздирающие стоны ходжи, Айсе и Хассеки вспоминали его в расцвете сил: зеленый плащ и белый тюрбан, намотанный поверх фески, серебряный ятаган за поясом, ухоженная борода и зоркие, как у птицы, черные глаза. Он гордо разъезжает на серебристой Нилёфер, на ней начищенное подперсье с выгравированными стихами Корана, зеленые ленты и колокольчики вплетены в гриву.

— Великий лошадник, — тихо сказала Айсе. — Ни на кого не похож. Я счастлива, что оказалась рядом с ним в этой жизни.

Хассеки улыбнулась сквозь слезы:

— Собирал в мешок черепах и увозил с огорода. Кто еще на такое способен?

— Теперь придется нам. Это всегда будет напоминать о нем.

Абдулхамид нырнул в беспамятство, женщины смотрели, как он уходит. Ходжа дышал все реже, и они в мучительном сочувствии сами задерживали дыхание. Интервалы между вдохами становились все длиннее, каждый раз чудилось, что он больше не вдохнет. Напряжение было невыносимым. Наконец ходжа не вдохнул, а лишь басовито булькнул горлом.

— Умер, — сказала Хассеки.

— Да, — сказала Айсе.

Казалось, она совершенно спокойна — поднялась с колен, направилась к двери, вышла на вечерний воздух. Только что запели соловьи с дроздами. В оцепенении Айсе подумалось, что она справится с собой, но тут из живота ритмичными толчками стали вздыматься волны горя. Они походили на родовые схватки. Мгновенье Айсе их удерживала, но потом не стерпела. Обхватив голову, она закричала, завыла, и звонкий скорбный голос несся по узкой улочке, летел над крышами и уносился в холмы, оповещая пустые небеса о ее горе-злосчастье. У древних гробниц на холме Пес, наклонив голову, прислушался и понял, что кто-то умер.

Через два часа Поликсена, заглянув к гончару Искандеру, переговорила с его женой Нермин, чтобы та попросила мужа об услуге. Гончар остался в городе фактически единственным трудоспособным мусульманином, и Поликсена просила передать, что Айсе с Хассеки пытались сами вырыть могилу для ходжи Абдулхамида, но изнемогли. Недоедание, камни, темнота, горе и древесные корни лишили их сил, и они отправились домой поспать до рассвета, чтобы потом закончить могилу и опустить в нее тело ходжи, как предписывал закон. Услышав крики, Поликсена узнала голос подруги и тотчас пришла к ней, чтобы хоть как-то утешить, но Айсе не позволила ей копать могилу, поскольку помощь христианки здесь негожа. Поликсена сидела неподалеку и пела плачи, пока женщины вгрызались в твердую лесную землю, но теперь они на ночь прервались, а у нее зародилась мысль попросить о помощи Искандера.

Выслушав полученное через жену послание, Искандер рассудил, что выходить из дома ужасно неохота, однако выкопать могилу для имама — честь и почет. Вдобавок он решил, что заслуга станет больше, если о ней никому не рассказывать, и попросил Нермин передать Поликсене, чтобы та ничего не говорила Айсе.

Вот так при свете яркой луны Искандер с лопатой и топором отправился к сосняку, а спустя два часа вернулся грязный, усталый и довольный.

Чудо вырытой могилы поразило и даже напугало Айсе с Хассеки. Они принесли на носилках завернутое в белый саван истощенное тело ходжи Абдулхамида и похоронили с его Кораном в руках и подперсьем Нилёфер под головой. Когда с войны вернулись каменотесы, они высекли и раскрасили надгробие в виде белого тюрбана, обернутого поверх фески.

В здешних краях и сейчас спорят о причастности к событию ангелов и рассказывают об имаме такой святости, что ночью его могила выкопалась сама собой. Только и остались эта история и надгробный камень.

72. Мустафа Кемаль (16)

Мустафа Кемаль убежден: Германия тащит империю в разруху, забирая войска и провизию, которые отчаянно необходимы на родине, и замышляет превратить Турцию в колонию. Он считает Энвер-пашу немецким прихвостнем, о чем извещает Великого Визиря в яростных и подробных письмах. Кемаль выговаривает министру иностранных дел и осуждает немецкую гегемонию в генеральном штабе. Он собирается отдохнуть в Софии, но возвращается в Адрианополь, чтобы принять командование 16-м армейским корпусом, выведенным из Галлиполи и предназначенным к отправке на Кавказ для спасения гибельной кампании против русских, затеянной Энвером. В Адрианополе население, воспламененное старым товарищем Мустафы, майором Иззеттином, встречает Кемаля как героя. На победных торжествах в Стамбуле достижения Мустафы в Галлиполи старательно замалчиваются.

Новая должность — не бог весть что, но Кемаля хотя бы производят в бригадные генералы, и делают пашой. Положение войск в Диярбакыре отчаянно: царят болезни, анархия и нужда, поставок нет, но Стамбул запросы Кемаля игнорирует. Русские атакуют, прежде чем Мустафа успевает толком подготовиться, и он вынужден принять яростный бой, в котором вместе с солдатами идет в штыковую атаку. По собственной инициативе он приказывает отступить, сделав рискованную ставку на то, что русские преследовать не станут. К лету его части так преображаются, что в пять дней берут Битлис и Муш и выдворяют русских. Кемаль получает орден «Золотого меча». Он пишет прелестной Коринн: «Какое наслаждение противостоять огню и смерти с теми, кого ценишь». Затем русские снова занимают Муш.

Зимой положение войск вновь становится безнадежным. Ни провианта, ни поставок нет, ибо по иронии судьбы корпус действует в районе, откуда депортировали армянское население. Не осталось ни крестьян, ни ремесленников, ни торговцев, вокруг — пустыня. Ситуация усугубляется тем, что русские гонят перед собой сотни тысяч голодных мусульманских беженцев, среди которых много курдов. Армяне и курды веками ненавидели друг друга, а поскольку в русской армии много армянских подразделений и командиров, с курдами творят те же банальные зверства, какие они сами вершили против армян.

В ту зиму солдаты Кемаля, обмундированные в лохмотья летней формы и обутые в куски тряпок, гибнут в буранах и насмерть замерзают в пещерах. Люди получают треть нормального рациона, животные — ничего.

Мустафу Кемаля вновь повышают в чине, а его оборванную армию спасает революция в России. Фронт стабилизируется, а русская армия разваливается под управлением рабоче-солдатских комитетов, которые издают пропасть идиотских, напыщенно многословных приказов и срывают погоны с офицеров.

Именно здесь у Мустафы завязывается дружба с полковником Исметом[80], который будет сопровождать Кемаля до конца его карьеры и станет после него Президентом. По характеру Исмет — полная противоположность Кемалю и ему необходим, но поначалу они отнюдь не ладят.

С прекращением боев на русском фронте Мустафа Кемаль устанавливает высокие нормы поведения за офицерским столом, каждую трапезу превращая в симпозиум, где в своей обычной манере выступает с обстоятельными и блестящими речами. Он разрабатывает планы женской эмансипации, считая, что она благотворно скажется и на мужчинах. Тем временем в Стамбуле раскрыт заговор против Энвер-паши, на Мустафу Кемаля падает подозрение в соучастии, но вряд ли он имеет отношение к крамоле. Весьма дальновидный Энвер решает отправить Кемаля командующим в Хеджаз, где англичане успешно подбили эмира Мекки взбунтовать арабов и провозгласить себя Арабским Королем. Энвер, Кемаль и местный командующий, решив, что Медина стратегически бесполезна, готовы ее сдать, но Стамбул в лице Великого Визиря запрещает, поскольку халифат не может допустить позорной сдачи второй по значимости святыни ислама. К тому же велика вероятность, что арабы Т.Э. Лоуренса[81] уничтожат турецкие силы при попытке отхода. План отвергнут, и благочестивый турецкий командующий в Медине не согласен отступать ни при каких обстоятельствах. Еще долго после окончания войны оттоманские части будут сидеть в окопах, отказываясь их покинуть и питаясь скотиной — единственным средством вывода войск.

В Стамбуле заговорщик по имени Якуп Джемиль заявляет на допросе, что империю спасет лишь смещение Энвер-паши и замена его Кемалем на постах военного министра и главнокомандующего. Узнав об этом, Мустафа заявляет: «Я бы принял обе должности, но сначала повесил Якупа Джемиля. Я не из тех, кто приходит к власти при поддержке подобных людей».

В Месопотамии англичане под командованием генералов Мод и Алленби[82] одерживают серию впечатляющих побед — Кут и Багдад пали. Алленби невероятно ловко применяет блистательные хитрости. Мустафа Кемаль соглашается принять командование 7-й Армией под началом маршала Фалькенхайна[83], но ясно, что он намерен препятствовать Фалькенхайну в чем только можно, поскольку убежден: в итоге немцы желают вытеснить оттоманов с Ближнего Востока и взять регион под контроль. Мустафа несговорчив и вздорен, каким только он умеет быть, и требует передать ему руководство всеми операциями, чтобы немцы исполняли его приказы. Энвер-паша пытается найти компромисс, но Кемаль отказывается даже от встречи с немецким командующим и сердито подает в отставку, возвращая золото, которым немцы, по его словам, пытались его подкупить. Он без гроша и, нуждаясь в деньгах для возвращения на родину, продает своих лошадей приятелю Чемаль-паше.

В Стамбуле он отказывается от назначения командующим 2-й Армии и располагается в «Палас-отеле» в Пера. Генерал Алленби берет Иерусалим, оттоманы отступают на линию севернее Яффы и Йерихо. Существует апокриф о том, что между Энвером и Кемалем происходит яростный спор и дело чуть не доходит до перестрелки. Мустафу Кемаля просят сопровождать наследника трона на официальную встречу Кайзера. Принц отрешенный и чудаковатый, у Мустафы серьезные сомнения насчет его способности быть Султаном. Кемалю, впрочем, приходит в голову, что на принца можно повлиять, и он пытается убедить наследника, что немцы войну не выиграют. Принц выслушивает доводы Кемаля с прохладцей.

Мустафа ошибочно величает Кайзера «ваше превосходительство», с немцами, как обычно, несговорчив, груб и колок. Вернувшись в Стамбул, он сваливается с почечной инфекцией, и война продолжается без него. Оттоманы вновь занимают захваченные русскими восточные районы, отчасти чтобы предотвратить резню мусульман армянами. Султан умирает, ему наследует малахольный принц, а Мустафа Кемаль лечится в венской клинике. Его мысли вновь обращаются к женской эмансипации; он пишет, что бескомпромиссно настроен поднять турецкий народ до своего уровня, а не опускаться до планки населения. Недолечившегося Кемаля вызывают в Стамбул, но его задерживает «испанка».

На трех аудиенциях у нового Султана Кемаль убеждает его принять командование армией, но Мехмет колеблется и назначает Мустафу командующим 7-й Армии в Палестине, где тот снова оказывается в подчинении своего галлипольского командира Отто Лимана фон Сандерса. Его новые части в жалком состоянии, повсюду британские шпионы, и Кемаль честно признает, что местное население с нетерпением ждет прихода англичан и изгнания оттоманов. Мустафу по-прежнему изводит болезнь почек.

Генерал Алленби блистательно разбивает 8-ю Армию, и 7-я Армия Кемаля вынуждена отступить. Оттоманские войска деморализованы, триста тысяч человек дезертируют. У солдат нет летнего обмундирования для непереносимой жары иорданской долины, кормежка отвратительна, как всегда. Вероятно, хуже всего то, что навеки разрушен взлелеянный миф об исламском единстве, хотя, возможно, он навсегда сохранится наивным призраком традиционного благочестия. Арабы, понявшие, кто победит, обратили свою лояльность на британцев, и свирепые бедуины набрасываются на турецких солдат, подвергая их тем же непостижимо жестоким зверствам, какие творили со всеми на службе у Султана. Арабы оказались не просто ненадежными, но вероломными.

Лиман фон Сандерс пытается перегруппировать силы, но это невозможно. Австралийская конница берет Дамаск, и союзники простодушно сажают арабское правительство, которое провоцирует неуправляемые бунты. Фон Сандерс платит свирепым друзам, чтобы дали свободный проход немецким частям, бегущим на север, а Кемаль решает идти в Алеппо. Невозможно организовать отступление армии, которой более не существует, Кемаль ярится на всех, кроме себя. Идут жестокие уличные бои, и Мустафа отбивается от злых арабов хлыстом. Какая ирония, думает он: его атакуют те, кого он стремился защищать. Вскоре Мустафа организует пулеметчиков, которые драматично и с мгновенной эффективностью прореживают толпу. Он оставляет город, арабы продолжают междоусобный шабаш мародерства, вопят и ликующе палят в воздух. При отступлении Кемаль успешно отражает серию британских атак — то будут последние бои войны.

Мустафа заменяет Лимана фон Сандерса на посту полновластного командующего южным фронтом. Ему всего тридцать семь, верное ядро его войск никуда не делось; потрепанное и оголодавшее, оно охраняет длинную границу, которая обозначит рубежи новой страны. Среди этих солдат Ибрагим-козопас, позже известный как Ибрагим-рёхнутый. Он прошагал тысячи миль, претерпел жару и холод, ранения, голод, болезни, отчаяние и обстрелы. Ибрагим лишь призрак прежнего себя, истощенный и обессилевший, с кровоточащими деснами, от выданного обмундирования не осталось ни лоскута. Он обут в развалившиеся ботинки, которые отобрал у индийского солдата после осады Кута. Ему невдомек, что этим он приговорил несчастного к смерти, ибо конвои из арабов и курдов гнали военнопленных в неумолимый зной за две тысячи миль без транспорта, еды, воды и одежды — точное повторение истории с армянами, и по аналогичным причинам половина пленников умерла в пути.

Ибрагим то и дело подумывает о дезертирстве, но не знает дороги домой, да и понятие чести в нем слишком сильно. Осознание того, что все-таки недостаточно быть мусульманином, глубоко тревожит Ибрагима, но теперь он прежде всего турок, и в этом он черпает силы. Вдруг ставшие ненужными траншеи на высотках за Алеппо окутывает покоем, солдаты привыкают спать на траверсах, а Ибрагим мечтает лишь о возвращении домой и женитьбе на Филотее, в которую имел несчастье влюбиться еще в детстве; на Филотее, которая ему обещана и всегда была его судьбой. Он хранит для нее тяжелое ожерелье из золотых монет, украденное из покинутого армянами дома. Ибрагим не продал ожерелье, даже когда голодал, и давно носит с собой. Он не знает, жива ли Филотея, и она четыре года не получала вестей от жениха.

Филотея все так же в компаньонках у Лейлы-ханым, но теперь научилась в часы пустоты сидеть абсолютно неподвижно, в совершенстве освоив роковое искусство ожидания. Вокруг редкостная коллекция часов Рустэм-бея синхронно стирает время, отбивая часы и оттикивая месяцы. Филотея все так же красива, но теперь глаза ее светятся не живостью, но грустью, и она уже не глядится в зеркало, чтобы сделать лицо еще прелестнее, как учила Лейла. Нынче внутренний взор Филотеи стремится увидеть, что скрыто за скудным черным горизонтом зримого.

73. Я Филотея (11)

Помню, однажды пришел Ибрагим и прочитал стих, который он сочинил. Он сказал, что услышал его от торговца с Крита, но запомнил плохо и досочинил сам. Вот что он прочитал:

Я поцеловал твои красные губы и мои губы стали красными

И я отер губы и платок обагрился красным

И я омыл его в реке и река сделалась красной

И растеклась красным

До дальнего берега и

До середины моря

И орел слетел напиться

И крылья его окрасились красным

И прочь он полетел

И выкрасил солнце

И всю луну.

Он дернул плечом и сказал: «Это вроде как рассвет и закат».

Потом он сказал: «Пташка, у меня еще есть стих для тебя, только его нужно шептать». Я сказала: «Ну шепчи». Он наклонился ко мне и прошептал на ухо другой стих, а я закрыла глаза и чувствовала, как его губы касаются моего уха, какие они мягкие, и какое нежное у него дыхание, а стих был такой:

Твои уста — сахар,

Ланиты — яблоко,

Перси — рай,

А тело — лилия.

О, поцеловать сахар,

Откусить яблоко,

Распахнуть рай

И открыть лилию.

Я стояла с закрытыми глазами, и только голуби ворковали в красных соснах, и до меня не сразу дошло, про что этот стих, а когда поняла, кровь бросилась в лицо, и покраснели уши.

Я поразилась, что он такое прочел, а когда открыла глаза, его уже не было, и казалось, я вся горю, и пришлось сесть.

74. Оккупация лейтенанта Гранитолы (1)

Колонна не в ногу шагавших солдат устало втащилась в Эскибахче. Ее возглавлял взопревший лейтенант Гофредо Гранитола, дальний родственник знаменитой сицилийской семьи, недавний ветеран сражений под Исонцо и Капоретто. Он и его солдаты несколько дней топали из Телмессоса и пребывали не в том настроении, чтобы флиртовать, играть в футбол или, на худой конец, распевать под мандолину оперные хоры. Выданная карта не соответствовала местности даже приблизительно, а спросить у кого-нибудь направление оказалось весьма затруднительно. Во-первых, никто из солдат не знал ни слова по-турецки, а во-вторых, гражданское население разбегалось и пряталось, едва их завидев. Благодаря массовому дезертирству из армии и трудовых батальонов окрестности зачумили бандиты — греки, черкесы, армяне и турки азартно состязались в разбое. В результате народ привык бояться одного вида вооруженного человека, особенно в обносках формы. Не получая разумного совета, солдаты изрядно протопали лишку и теперь, голодные, грязные, измученные жаждой, волдырями на ногах и саднящими солнечными ожогами, были весьма не в духе.

— Лучше пусть городишко будет стоящий, — не раз повторил лейтенант Гранитола, обращаясь к сержанту Оливе. — Если он окажется очередной вшивой дырой, клянусь Девой Марией, я кого-нибудь пристрелю.

Их направили сюда, потому что на карте Эскибахче выглядел значительным населенным пунктом, а посему в нем следовало разметить гарнизон, чтобы жители с полным правом вкусили привилегии настоящей итальянской оккупации; возрадовавшись, отряд вздохнул с облегчением, когда, миновав покосившиеся побеленные надгробия мусульманских могил, вышел из сосняка и на входе в город узрел питьевой фонтанчик и водный павильон в неоклассическом стиле, щедро преподнесенные городу в 1919 году Георгио П. Теодору для всеобщего блага и утешения.

Утомленные солдаты добродушно ухмылялись, глядя на старуху в темном дверном проеме: бабка внезапно окаменела и уронила на пол блин, который перед тем вращала на палке. Потом подхватила его, метнулась в дом и выскочила через черный ход. Все еще с блином в руке она бросилась на площадь, разнося весть о нашествии.

— Объявите людям привал, — проинструктировал сержанта Гранитола. — На полчаса.

Сбившись в кучу, изнуренный отряд выслушал наставления сержанта: привал всего на полчаса, вволю напиться, ополоснуть рожи и не разбредаться, иначе, видит Святая Дева, он их раздолбает, как сам, ядри его, Господь, и отправит домой к мамочкам с оторванными и запихнутыми в жопу яйцами. Угрозы сержанта Пьетро Оливы, высокорослого, с насмешливыми темно-карими глазами, черными, ниспадавшими на высокий лоб волосами и ученым видом флорентийского священника, солдаты выслушали без всякой обиды.

Налитые водой животы и получасовой отдых на косогоре среди сосен восстановили боевой дух настолько, что солдатики ожили, но к тому времени отпала необходимость вести их в город, ибо город сам к ним пришел. Отряд оказался в окружении молчаливой, но напряженно любопытной толпы стариков и малолетних ребятишек, а также нескольких женщин, ради приличия прикрывавших носы и рты платками. Попадались и перекошенные силуэты мужчин помоложе — военных калек, кому хватило везенья или решимости добраться домой. Дюжины немигающих карих глаз сосредоточенно разглядывали солдат с бесцельным вниманием — так обычно наблюдают за случкой собак.

Разнесся слух, что прибыли настоящие солдаты, никакие не бандиты, и горожане взаправду им обрадовались. Всех жандармов, кроме двоих, забрали на войну — многие отважно и успешно сражались в Галлиполи, — и с той поры было весьма затруднительно получить хоть какую-то защиту от разбойников. Многажды призывали Искандера как владельца прекрасного ружья, изготовленного в Смирне Абдулом Хрисостомосом, но, к великому огорчению гончара, всякий раз было уже слишком поздно, и ему так и не удалось никого подстрелить. До сих пор он использовал ружье лишь для охоты, да еще находил удовлетворение в том, что, закончив обжиг, устанавливал на изгороди треснувшие или с брачком горшки и разносил их вдребезги. Бандита пристреливал Рустэм-бей, всегда успевавший первым, словно удача снобистски оказывала почет его положению.

Гранитола оглядел зевак и приказал сержанту:

— Отгоните их. Уставились, как на диковину в музее.

Сержант Олива выбрался из тени дуба и замахал на людей:

— Via! Via! Vaffanculo![84] Сучьи дети! Твари! Елдаки свинячьи!

Несмотря на попытки сержанта изобразить свирепость, народ тотчас угадал в нем добрый нрав и, чуть попятившись, больше не шелохнулся.

— Они думают, вы мух отгоняете, — сухо заметил Гранитола. — И, кажется, не поняли ваших игривых комплиментов.

Изображая покорность долгу, лейтенант поднялся и приказал построить солдат, дабы обратиться к ним с речью.

— Значит так, ребята, — сказал он, вышагивая взад-вперед и заложив руки за спину. — Слушайте сюда. Сейчас идем в центр города и занимаем площадь, после чего надо определиться с постоем и кормежкой. С этого момента шагаете красиво, в ногу, чтобы произвести впечатление настоящих военных. То есть непреклонной деловитости, непоколебимой целеустремленности и неукротимой отваги. Мордами по сторонам не крутить, на всякое интересненькое не раззявливаться, а по прибытии на площадь четко остановиться и четко грохнуть винтовки к ноге. Всеми силами создаем впечатление привыкших к порядку решительных военных, у которых серьезные намерения. Я не ожидаю неприятностей, но вы должны быть к ним готовы и, надеюсь, все время будете начеку. Вопросы?

Вопросов не последовало, лейтенант кивнул сержанту Оливе, тот рявкнул «Attenti!»[85], и колонна без промедления замаршировала в город в сопровождении бродячих собак, ребятишек, важно вскинувших на плечи палки, будто винтовки, и калек, старавшихся не отставать.

Площадь оказалась всего в нескольких шагах за ближайшим поворотом; она располагалась в нижней части города, тогда как остальная его часть уходила вверх естественным амфитеатром, образованным склонами холмов, и потому солдаты, не получив возможности произвести впечатление настоящих военных, прибыли под платаны весьма огорченные и обескураженные. После команды «вольно» они выслушали приказ лейтенанта ждать под платанами, пока он тут разберется, понимая, что командир не имеет ни малейшего понятия, как быть дальше, и злорадно наблюдая его наигранную уверенность. Солдату всегда приятно видеть замешательство начальства.

Служивые разошлись, начав оккупацию с захвата каменных скамей под деревьями, а сержант Олива подошел к Гранитоле:

— Разрешите обратиться, господин лейтенант.

— Обращайтесь, сержант.

— На подходе два вооруженных жандарма, господин лейтенант. Прикажете открыть огонь? — Олива спрашивал с озорной серьезностью, прекрасно зная, какой последует ответ.

— Разумеется, нет, сержант. У нас приказ максимально сотрудничать с гражданскими властями. Окажем радушный прием.

— Как скажете, господин лейтенант. — Сержант изобразил удивление столь явным отсутствием воинственности.

Жандармов, двух слабосильных стариков, оставшихся от прежней городской жандармерии и освобожденных от призыва, потряхивало от сознания своей малочисленности, но ни один не усомнился в собственной отваге. Они понятия не имели, кто эти военные, и, разумеется, не получали никаких сообщений и инструкций от губернатора или кого бы то ни было. Они даже не знали, что итальянцы заняли Анталью.

— Чего делать-то? — спросил один старик другого, еще старше, а тот ответил сквозь стиснутые зубы:

— Зажми жопу и не вздумай пернуть, а то обгадишься.

Жандармы встали лицом к лицу с двумя итальянцами, и поначалу произошло несовпадение манер: турки исполнили уважительный оттоманский салют, а итальянцы протянули руки для рукопожатия. После этого неудавшегося маневра ситуация перевернулась: итальянцы неуклюже попытались повторить оттоманский салют, а турки неловко протянули руки. Это, конечно, всех рассмешило и благоприятно растопило лед. Произошло скорое братание, но с прихода итальянцев и до самого ухода для жандармов осталось тайной, кто ж такие эти оккупанты; жандармы лишь поняли, что это настоящие солдаты, весьма дружелюбные и отменные стрелки.

Контакт наладился на почве профессионального интереса: жандармы пожелали взглянуть на оружие итальянских солдат, а тем захотелось рассмотреть пистолеты служителей закона. Произошел оживленный глухонемой обмен инструкциями по обращению с оружием, и с любыми недоразумениями было покончено.

Одному жандарму пришла великолепная идея — послать мальчонку за агой, Рустэм-беем, который определенно знает, что делать с новыми гостями. На мужской половине дома тот чистил охотничье ружье, а Лейла-ханым под аккомпанемент лютни пела ему колыбельную собственного сочинения. С недавних пор она начала понимать, что детей у нее, скорее всего, не будет, и потому новую песню окрашивала некоторая грустинка.

— Хорошо бы записать мелодию нотами, — сказал Рустэм-бей. — А то жалко, если забудется.

Он сильно похудел по сравнению с предвоенными годами — времена оказались тяжелыми даже для него, — и все так же пропадал на охоте, ныне особенно опасной, поскольку горы кишели бандитами. Тем не менее, появление Рустэм-бея на площади произвело на итальянцев неизгладимое впечатление. На нем был великолепно скроенный костюм от греческого портного из Смирны, и к этому европейскому наряду он добавил красный атласный кушак, за который пристроил серебряные пистолеты и ятаган. В правой руке трость с серебряным набалдашником. На ногах — надраенные кавалерийские сапоги, на голове — идеально вычищенная темно-малиновая феска. Гладко выбритое лицо с навощенными усами благоухало лимонным одеколоном. Несмотря на изысканный антураж, въевшийся загар и военная выправка явно выдавали в нем человека сильного и крепкого. Он выглядел элегантным оттоманским дворянином до кончиков ногтей, и лейтенанту Гранитоле, который тут же проникся к нему уважением, мгновенно полегчало.

Рустэм-бей добросовестно обменялся рукопожатием сначала с лейтенантом, сержантом Оливой и двумя капралами, а затем со всеми тридцатью солдатами, каждого приветствуя вежливым «Хош гельдиниз». Все чувствовали себя так, будто им оказывают церемониальный почет, и терялись с ответом.

Рустэм-бей провел с лейтенантом своего рода переговоры, за которыми наблюдал чуть ли не весь город.

— Кто вы? — спросил ага по-турецки, но ответом был лишь растерянный взгляд. — Я Рустэм-бейэфенди. — Он постучал себя в грудь и повторил: — Рустэм-бейэфенди.

— А! — воскликнул Гранитола. — Вас зовут Рустэм-бейэфенди? Так, прекрасно. А я — лейтенант Гофредо Гранитола. Лейтенант Гофредо Гранитола. Capisci?[86]

— Капиши, — повторил Рустэм-бей.

— Нет, нет, не «капиши». Лейтенант Гофредо Гранитола.

— Гранитола?

— Si, si[87], Гранитола.

— Ax, Гранитола! — просиял Рустэм-бей, сообразив.

Сержант ткнул себя в грудь и, благоразумно опуская такие детали, как звание и имя, представился:

— Олива.

— Олива, — повторил ага и далее прошел через сей ритуал с каждым солдатом. Затем отступил и, по очереди показывая на бойцов, по памяти назвал все имена.

— Феноменальный человек, сержант, — прошептал Гранитола.

— Так точно, господин лейтенант, — согласился Олива, кого, как и всех остальных, сие чудо мнемоники сильнейшим образом потрясло.

— Вам бы в дипломаты, — сказал лейтенант, прекрасно сознавая, что Рустэм-бей его не понимает.

— Вы грек? — спросил ага, использовав турецкое слово «юнанлы», однако вразумительного ответа не получил. — Оттоман, — показал он на себя, но затем поменял название: — Турок. — Рустэм-бей обвел рукой собрание солдат, а потом вопросительно вскинул обе руки.

— А! — вскричал сержант Олива, внезапно поняв вопрос. — Italiani.

— Итальяни, — повторил просветлевший и одновременно озадаченный Рустэм-бей. Каким ветром в Эскибахче занесло взвод итальянских солдат? Однако известие подсказало, как поступить дальше. — Est-ce que vous parlez français?[88] — спросил он.

Вопрос произвел фурор: Гранитола вдруг понял, что все затруднения сейчас закончатся.

— Mais oui, je parle français, — ответил лейтенант и снобистски добавил: — Tout le mond parle français[89].

— C’est la langue universelle de la civilization, n’est-ce pas? — сухо заметил Рустэм-бей, приподняв красноречивую бровь. — Je I’ai appris un pendant le service militaire. J’étais officier, et c’était plus ou moins oblig-atoire[90].

Сказать по правде, по-французски оба говорили скверно. Рустэм-бей имел несчастье учиться у человека с весьма сильным южным выговором, и потому все носовые звуки получались у него с добавкой твердого «г». «Жё ревьян ландман»[91] получалось как «Жё ревьенг лендменг», и, соответственно, все гласные вырывались на свежий воздух надлежаще видоизмененными. Подобным же образом и Гранитола не продвинулся дальше шуток, необходимых для посещения офицерских вечеринок с союзниками, к тому же и тот и другой большей частью забыли все, чему учились. За месяцы приятельства эти двое умудрились породить свой язык, каковой оба искренне считали французским, и до конца жизни Гранитола будет ужасать случайных французских собеседников своим беглым, но причудливым жаргоном, сильно сдобренным прованским выговором, который он неумышленно перенял от Рустэм-бея.

Разумеется, Лейла-ханым немного говорила по-итальянски, поскольку его диалекты ходили на ее родине — Ионических островах, но воспользоваться этим не могла. По соображениям благоразумия она тщательно избегала любых указаний на то, что родом не с Кавказа. Лейлу распирало желание поболтать на итальянском, и она успокоилась, лишь когда солдаты наконец отбыли.

А тем вечером Рустэм-бей отвел итальянцев в городскую гостиницу — приятные пустые комнаты, квадратом охватившие тенистый дворик. Они больше всего годились под временные казармы, и единственное неудобство состояло в том, что приезжие рассчитывали пользоваться гостиницей, как обычно, и невозможно было отговорить их расстилать свои тюфяки и храпеть ночь напролет даже в комнатах, битком набитых солдатами. Последним, однако, нравился обычай делить трапезу с постояльцами, и они перепробовали бездну вкусностей, которые потом с наслаждением вспоминали, пытаясь заставить жен их воссоздать.

В первый вечер Рустэм-бей исполнил свой долг, не пожалев прислать кальян и еду. Согласно обычаю, он упорно сидел среди солдат, молча исполняя законы гостеприимства, а те так же упорно сидели и дожидались его ухода, соблюдая правила воспитанных гостей. Кальян шел по кругу, и даже те, кто боялся нахвататься турецких микробов, в конце концов сделали несколько затяжек. Они заметили, что у Рустэм-бея свой мундштук, которым он каждый раз заменял общий. Прохладный, сладкий и ароматический дым доставлял курильщикам нежное наслаждение, и к середине вечера усталых солдат сморило. Никто не видел ухода Рустэм-бея, поскольку отбыл он лишь после того, как все чужестранцы задремали.

Ага вернулся домой, гордый тем, что исполнил свой долг, оправдал ожидания жителей, сумел применить свой французский, и довольный, что провел интересный день. Он спихнул с постели безропотную Памук и разбудил Лейлу-ханым, перышком пощекотав ей губы и ресницы. Лежа после томной любви и прислушиваясь к соловьям, Рустэм сказал:

— Надо будет купить мундштуков для кальяна и подарить солдатам.

Чуть позже, даже не зная, слышит его Лейла или уснула, он просто так сказал:

— Вообще-то я счастливый человек.

Прежде он никогда так не думал и не говорил.

75. Мустафа Кемаль (17)

Каратавук в Галлиполи и Ибрагим в Алеппо зависли в странной неопределенности, охватившей армию, которая еще существует, когда правительство сдалось. Воинская рутина идет своим чередом, но никто не знает, зачем это теперь, и одни солдаты прячут друг от друга глаза, словно виноваты в поражении, а другие злятся и нехотя исполняют приказы, утратив страх перед офицерами. Идут разговоры об отправке домой, как это может произойти, будет ли какой транспорт. Ручеек дезертиров не иссякает, поскольку служить теперь бессмысленно, и немалая часть армии демобилизуется стихийно и неофициально. Многие прихватывают оружие и становятся обычными бандитами, преумножая невзгоды населения. Жалованье не поступает, кормежка по-прежнему непереносимо скудна. Одни солдаты воруют у гражданских, другие попрошайничают.

Крушение Османской империи наступило после поражения Болгарии: союзническим силам выпал шанс легкого вторжения по всему фронту, в то время как основные силы армии безнадежно застряли на Кавказе и в Сирии. Великий Визирь Талат-паша заявляет: «Мы наелись дерьма», — и уходит в отставку. Правительство Энвер-паши и младотурков наконец-то смещено, однако Мустафа Кемаль разочарован, не получив назначения в новый кабинет министров. Англичане навязывают новому правительству жесткие условия, Энвер с бывшими сподвижниками бежит в Германию. Оттоманы слишком поздно понимают, что англичане не разделяют их предположения, будто военного вторжения на османскую территорию не будет. Британцы оккупируют Мосул, нарушая соглашение, заключенное двумя днями раньше. Наступает новая эра борьбы за независимость Турции, и командующий 6-й Османской Армии, поняв, что происходит, тайно накапливает оружие и провиант. В Сирии Мустафа Кемаль осознает, что охраняет границу, которой официально нет ни на одной современной карте, поскольку проходит она по неопределимому рубежу древнего царства Киликии. Англичане заявляют о намерении оккупировать Алеппо, и Кемаль предпринимает шаги для отражения любых нападений на Искендерон. Он недоволен, когда правительство приказывает ему воздержаться и отзывает в Стамбул. К тому времени он тоже начал подготовку к сопротивлению. Его преемник переправляет необходимые припасы в глубь страны, где их не захватят союзнические силы. На всех фронтах оттоманские командиры, будто зная, что предстоит, запасают провиант и снаряжение.

В конце 1918 года французы оккупируют Адану и тем самым немедленно запускают лису в курятник. Османская империя запросила перемирия, но не сдалась. Она изнурена, ее экономика разрушена, и вроде бы непостижимо, что страна еще способна воевать, но победителям только предстоит познать в полной мере фантастическую стойкость турков. Теперь, когда чужеземные войска занимают турецкую территорию, сопротивление неизбежно, и уже появляются его образчики: пока имперские начальники один за другим капитулируют и одно за другим принимают условия Антанты, идея отпора все увереннее зарождается в широких кругах инакомыслящих армейских офицеров. Империя начинает разделяться, но Мустафе Кемалю и его собратьям-офицерам еще потребуется время, чтобы воспламенить смирное население. В этом им весьма помогают французы, которые натравливают подразделения армянских добровольцев на жителей Аданы. Добровольцы бросаются мстить и предсказуемо получают отпор. На всех турецких оружейных складах Анатолии, охраняемых союзническими силами, начинается воровство боеприпасов.

Мустафу Кемаля угнетает вид кораблей Антанты у причалов Стамбула. В Галлиполи он не спал ночами и принес в жертву десятки тысяч солдат, чтобы именно этого не произошло. Мустафа подавлен, но в то же время лелеет надежду, что в недалеком будущем возглавит правительство, повсюду наведет порядок и положит конец череде унижений. Он снимает дом у армянина в районе Османбей — очень удобно, близко к ядру политической жизни и подальше от матери.

Оккупационные войска французов и англичан открыто враждуют друг с другом и стамбульским населением. Французы применяют вздорную зарубежную политику, которая с тех пор совершенно не изменилась: единственная цель ее — во всем препятствовать англо-саксонскому миру и максимально его раздражать, даже когда это идет вразрез с интересами Франции. Итальянские войска со всеми любезны, однако правительство Италии замышляет помешать притязаниям греков на издревле греческую территорию. У англичан и французов налаживается вялое взаимопонимание с греками, что окрыляет греческие амбиции. Огромная популяция греков в Стамбуле восторженно встречает греческие войска. Мустафу Кемаля и ему подобных это тревожит сильнее всего, ибо общеизвестно стремление греков вновь обрести древнюю столицу Византии.

Однако зоркие турецкие политики начинают понимать, как устали от войны союзники и как легко можно бы использовать их разногласия. Мустафа Кемаль с головой уходит в хитросплетение планов; политики не способны к взаимодействию, и центром сопротивления Антанте становится Генеральный штаб вооруженных сил, в особенности группа офицеров-националистов во главе с Мустафой.

Греческий премьер-министр Элефтериос Венизелос издает меморандум, в котором Греция предъявляет права на Фракию и западную Анатолию. Он предлагает добровольный обмен турецким и греческим населением. Идея подается как чрезвычайно разумная, словно это абсолютно в порядке вещей — в интересах национального строительства своевольно разрушить жизнь сотен тысяч неповинных людей. В Стамбуле православный патриарх от имени греческого населения объявляет, что оно более не оттоманское, и провозглашает союз с Грецией. Неудивительно, что по всей Турции разрастаются общества по защите национальных прав. Итальянцы решают помешать грекам и высаживают войска в Анталье. Они единственные среди союзников, чья политика заключается в том, чтобы при любой возможности умаслить турецкое население и уважительно относиться к оттоманским эмиссарам.

Подчиняясь союзникам, греческое правительство направляет войска для оккупации Смирны; ясно, что вот-вот вспыхнет новая война. Вместо возвращения домой Каратавук и Ибрагим втянуты в кампанию, отмеченную особым бесчестьем и злобой. А в Эскибахче, где расквартирован небольшой итальянский отряд, прекрасная Филотея, еще печальнее, ждет не дождется возвращения жениха и, как многие девушки, верит, что жизнь начинается по-настоящему, лишь когда становишься новобрачной. Она знает, что по возвращении Ибрагима ей придется стать мусульманкой, но эта перспектива ее мало тревожит, поскольку все равно можно будет оставлять гостинцы перед иконой Панагии Сладколобзающей, как всегда поступали женщины, принявшие мужнину веру, а смешанные браки мусульман и христиан существуют здесь спокон веку. Филотею утешают Дросула, которая твердит одно — надейся, и Лейла-ханым, которая пытается обучить девушку игре на лютне — насильно впихивает ей инструмент и объясняет, как обращаться с медиатором из вишневого дерева. Девушка решительно отказывается, сердобольно воздерживаясь от разъяснений, что, по всеобщему мнению в здешних краях, на лютне играют одни шлюхи.

Филотея давно не носит вуаль — от невзгод померкли тщеславные радости, и кроме итальянских солдат-оборванцев, что очухиваются от вечной сиесты под платанами, дабы посылать Филотее воздушные поцелуи, которые она презрительно не замечает, в городе не осталось мужчин, готовых передраться из-за ее красоты.

Оккупация Стамбула протекает комично. Англичане с французами продолжают раздражать друг друга и население, итальянцы по-прежнему со всеми любезны. Им обещана Смирна с окрестностями, но по горькому опыту в Ливии они знают, что оккупировать османскую территорию не так-то легко. Установление просто зоны влияния требует меньших сил и хлопот, и итальянцы мудро избирают себе роль защитников турок от греческих притязаний на западное побережье и создание Великой Греции. Оттоманское правительство обеспокоено присутствием греческих войск и боевых кораблей в Стамбуле, где значительная часть населения — греки.

Кемаль всецело занят плетением сложных деморализующих интриг, дабы достичь власти. Мустафа убежден, что только он способен привести Турцию к национальной независимости. Он использует связи в прессе, бесплодно беседует с Султаном и хочет помешать назначению очередного непригодного Великого Визиря.

Англичане понуждают оттоманское правительство принять меры к чиновникам и офицерам, замешанным в военных преступлениях, таких как марши смерти армян и британских военнопленных, депортация греков с западного побережья в 1914 году. Появляется удобная возможность избавиться от старых дружков Энвер-паши по комитету «Единение и Прогресс» — младотурков, кто уже не столь молод, но чьи руки в крови. Мустафу Кемаля не арестовывают, однако итальянский посол предлагает свою защиту, если англичане надумают его выслать. Во всяком случае, Мустафа никогда не был замешан ни в каких военных преступлениях, в его воинской карьере нет ничего, кроме славы. Султан проверяет законную обоснованность смертного приговора шейхулисламу[92], и начинаются казни. Мустафа Кемаль поглощен заговором с офицерами-националистами, они хотят избавиться от союзнических войск во всех основных районах Турции.

Националисты замышляют препятствовать демобилизации и разоружению османской армии и сохранить сторонников в высшей власти. Ар мия сокращается, но чудесным образом растет жандармерия. Офицер по имени Казим Карабекир, еще одно дитя Судьбы, заглядывает к Мустафе Кемалю, чтобы выяснить его отношение к идее создания национального правительства в восточной Анатолии и непризнания, если понадобится, правительства в Стамбуле. «Это мысль», — говорит Кемаль. Многие офицеры с подобными убеждениями ждут подходящего момента.

Итальянцы перемещаются в западную Анатолию; официально — чтобы покончить с бандитизмом, но на самом деле — чтобы оказаться там раньше греков. Оттоманские «Общества по защите национальных прав» растут, как поганки, вместе с жестокостью соперничающих народностей. Принц Абдуррахим отправляется с миротворческой миссией, его приветствуют мусульмане Смирны. В Анталье и Конье итальянцы, оказавшиеся единственными оккупантами с крупицей здравого смысла, выстраивают свои войска и встречают принца со всем почетом. Тут приходит весть о высадке греков в Смирне. Монаршьи миротворческие потуги повсеместно бойкотируются христианами, которые мира не желают. В Понте на южном побережье Черного моря, где исчезнувших армян заменяют греческими беженцами из коммунистической России, греки требуют независимости. Мусульмане — многие из них тоже беженцы из России и с Кавказа — скорее умрут в бою, чем покорятся грекам и армянам. Бандитские главари затевают кампанию террора против местных христиан. Англичане прилагают символические усилия по наведению порядка, но у них нет желания заниматься этим как полагается. В британцах зарождается и крепнет смутное понимание: быть мировым жандармом и содержать крупнейшую в мировой истории империю — дело дорогостоящее, утомительное и неблагодарное.

Султан поручает Кемалю расследовать жалобы греков и предотвратить создание советов в 9-й Армии. Полномочия Мустафы так велики, что Султан заодно назначает его военным и гражданским комендантом восточной Анатолии. Лучшего Кемаль не мог и желать. Большая, мощная, хорошо снаряженная 9-я Армия находится вдали от Стамбула, именно там, где надо. Султан преподносит Мустафе золотые часы. Кемаль готов к отправке, но в Смирне высаживаются греки.

Они получили на это санкцию президентов Вильсона и Клемансо, а также премьер-министра Ллойд Джорджа[93]. Антанта намеревается использовать одного союзника, Грецию, чтобы помешать другому союзнику — итальянцам. Греческий премьер-министр Венизелос действительно хочет навеки аннексировать западную Анатолию и осуществить то, что греки всегда называли «Великой Идеей». Это чуть ли не восстановление Византии. В британском правительстве румяный и невежественный Ллойд Джордж — единственный, кто считает греческую высадку хорошим делом.

Высадка проходит катастрофически неудачно, за несколько дней от рук греческих солдат и взбунтовавшегося греческого населения гибнет масса турок. Затем прибывает Аристид Стергиадис и берет все под свой контроль. Это жесткий и принципиальный человек с обостренным чувством справедливости, которого местные греки тут же обвиняют в протурецких настроениях, но даже он не может контролировать башибузуков и солдат-изменников внутри территории и не в состоянии восстановить межобщинные связи, разрушенные неудачной высадкой. Стергиадис до глубины души оскорбляет местных шишек отказом посещать их званые обеды. Он вынужден управляться с ненормальной ситуацией, когда английский генерал в Стамбуле теоретически (и только) является командующим греческой армии, дислоцированной на территории, теоретически остающейся под владычеством Султана, но фактически управляемой греками.

Антанта информирует оттоманское правительство о высадке лишь за день до ее начала, Мустафа Кемаль видит, как все возмущены и недоумевают. Итальянская оккупация еще приемлема, но греческая — нестерпима. Она как нож острый в сердце Кемалю и ему подобным. Англичане колеблются, прежде чем выписать Мустафе дорожный пропуск.

Перед отправкой его корабль обыскивают на предмет незаконных товаров, и Мустафа говорит: «Мы не везем ни контрабанды, ни оружия, только веру и решимость».

Огонек силы и решимости забрезжил и в жителях Эскибахче, когда стали возвращаться мужчины — они прибывали со всех концов, оголодавшие, оборванные и босые. Одни дезертировали, воинские части других как-то растворились во всеобщей неразберихе. Кое-кто говорит, что пришел ненадолго — нужно разыскать Мустафу Кемаля. Возвращается брат Каратавука, Нермин плачет от радости и тотчас бежит поделиться новостью с Айсе и Поликсеной.

Со смертью ходжи Абдулхамида Айсе обнищала. К огородничеству она не приспособлена, но главное — потеряла надежду. «Жду смерти, — говорит Айсе. — И молюсь, чтобы пришла поскорее». Она живет милостью подруг, которые сами ничего не имеют. Однако даже Айсе взволнована появлением давно пропавшего юноши и мечется от желания сделать что-нибудь толковое. В углу опустевшего стойла Нилёфер она находит горшок с известкой, и ей приходит хорошая мысль. Айсе собирает и белит двадцать булыжников. По одному относит к могиле Абдулхамида и выкладывает бордюр.

Потом ее осеняет новая мысль. Она идет за медными украшениями, голубыми четками и зелеными лентами. Уксусом оттирает с меди налет и берет с крюка лопату Абдулхамида.

Отвалив немного земли с могилы мужа, Айсе закапывает сбрую Нилёфер. Опершись на лопату, она стоит, переводя дух; она ослабела, кружится голова. От Абдулхамида уже ничего не осталось, кроме пожелтевших костей, думает Айсе. Отдышавшись, она опускается на колени и шепчет в землю, чтобы муж расслышал:

— Мой лев… — Она соображает, как продолжить, ведь с покойниками надо быть краткой. — Наверное, Нилёфер уже умерла, — говорит Айсе. — Я принесла ее вещи, теперь ты поскачешь на ней в раю.

Она прижимается ухом к земле и вслушивается.

76. Оккупация лейтенанта Гранитолы (2)

Где-то разворачивалась война между Грецией и повстанцами Мустафы Кемаля, а итальянский оккупационный взвод лейтенанта Гранитолы обустраивался в Эскибахче.

Поначалу лейтенанта весьма беспокоила одна проблема: как же связываться со штабом, до которого добираться черт-те сколько по ужасной дороге, кишащей бандитами? Скверно быть совершенно отрезанным от армии, не иметь ни малейшего представления о том, что творится в большом мире, обходиться без телефона и надежного обеспечения.

Проблему решило предложение Рустэм-бея: торговцы и другие горожане, пожелавшие прогуляться в Телмессос и обратно, покажут дорогу и прокормят отделение оккупантов в обмен на защиту в путешествии. По прибытии на место солдаты доложатся на базе, заберут жалованье, получат приказы и провиант, а затем сопроводят купцов и путешественников домой. Дело осложнялось тем, что вьючных животных не меньше, чем людей, призывали на службу и убивали на Великой войне, а потому ощущалась острая нехватка верблюдов и мулов. Племенных животных почти не осталось, а те, что народились в военное лихолетье, еще только входили в рабочий возраст. В городе только у Али-снегоноса сохранилась ослица, но сейчас отправляться в горы за льдом было совсем небезопасно, и потому новая роль хозяина и животного определенно спасала семью от отчаянной нужды. Сборщик пиявок Мохаммед и Стамос-птицелов тоже смогли возобновить профессиональную деятельность, хоть мало осталось врачей — покупателей пиявок, и очень немногие могли себе позволить легкомысленные траты на певчих птичек. Рустэм-бей одолжил двух старых, но вполне годных лошадей и частенько сам, будучи любителем верховой езды, отправлялся в поездку, радуясь приключениям, что нередко сопутствовали караванам. Вдобавок, Рустэм-бей, хоть и осовремененный турок, оставался верен глубоко укоренившимся в душе древним обычаям и чувствовал моральную ответственность за людей ниже себя. Наверное, жила в нем и реалистическая мысль: привилегированное положение не сохранить, если публично не доказывать, что оно заслуженно, и такие люди, как Али-снегонос, вздыхали с громадным облегчением, узнав, что их сопровождает ага.

Пожалуй, итальянская оккупация стала золотым веком в жизни Рустэм-бея, потому что он впервые обрел друга, который был с ним на равных. Лейла-ханым больше чем наполовину заполнила пустоту его существования, а в лейтенанте Гранитоле он нашел верного товарища. Беззастенчивый сноб Гранитола естественно и неизбежно приятельствовал с влиятельнейшей персоной здешней общины.

Лейтенант Гофредо Гранитола был худощав и среднего роста, но от привычки командирствовать казался выше. Он носил жиденькие офицерские усики, а на левой щеке у него имелась аккуратная галочка шрама от штыковой раны, придававшая ему романтический вид благородного пирата. Ему нравилось всегда быть опрятным, он считал, это благотворно сказывается на боевом духе солдат, и приобрел некоторую известность в австрийской кампании тем, что тщательно брился по утрам даже под артобстрелом перед неминуемой атакой. Он надраивал ботинки, даже если у них уже отвалились подошвы. Его дважды награждали за отвагу, он был представлен Королю, но повышения в чине не получал, ибо усердно овладевал искусством раздражать воинских начальников, что считал своим общественным долгом. Если бы не это, он бы уже стал подполковником. Впрочем, Гранитола не планировал оставаться в армии после смерти отца и наследования семейных поместий: ему виделась карьера в политике. Он действительно вступил в фашистскую партию в 1926 году, но без шума покинул ее в 1930-м, поскольку на балу обрубил себе все перспективы пренебрежительной грубостью с Роберто Фариначчи[94]. Потом он занимался виноделием, приезжал погостить у Рустэм-бея в новой Турецкой республике, обзавелся детьми от кучи любовниц, а в 1943 году его жизнь оборвала шальная бомба союзников.

Дружба Гранитолы и Рустэм-бея начала складываться из-за необходимости кормить итальянских солдат, одно время вынужденных сидеть на дробленке и оливках с редкой рыбой, которую удавалось купить у Герасима-рыбака — мужа Дросулы и отца Мандраса. Как-то вечером, сидя в гостинице за кальяном, Гранитола поделился с Рустэм-беем мясной проблемой, и тот счел, что единственное ее решение — охота. Гранитола уже обзавелся небольшим выводком военных кур, купленных в Телмессосе на деньги, которые он выделил охране караванов. Теперь эти куры, каждая с именем и воинским званием, жили тем, что удавалось склевать в гостиничном дворе, который они быстро превратили в постыдную пылевую купальню.

Однако яиц не вполне хватало для солдатского счастья, и потому однажды ранним-ранним утром Рустэм-бей и Гранитола, вооруженные дробовиками, отправились на промысел. У седла аги болталась ивовая клетка с ручной куропаткой. Гранитола, который никогда не сталкивался с такой методой охоты, заинтригованно следил, как Рустэм-бей привязывает птицу к кусту посреди не сильно заросшей опушки, разбрасывает зернышки для куропатки и подальше, а затем возвращается в укрытие.

— Пожалуйста, не подстрелите мою куропатку, — попросил Рустэм-бей. — Новую найти трудно, и к этой я очень привязан.

Способ охоты безусловно себя оправдывал, ибо позволял разом подбить двух-трех птиц, когда они сбивались в кучу. Однако редко удавалось набить столько, чтобы хватило накормить целый взвод, и Гранитоле пришлось ввести систему очередности. Естественно, возникали перебранки, так развлекающие солдат: боец Б жаловался, что ему достался голубь, тогда как боец А на прошлой неделе получил куропатку.

С точки зрения Гранитолы, большую проблему представлял тягомотный способ охоты терпеливых турок. Лейтенанта изводили многочасовые утомительные ожидания, когда они с Рустэм-беем, распластавшись и забросав себя ветками, неподвижно лежали на земле. Однажды Гранитола предложил испробовать итальянский способ.

— Щто такое итальянгский способ? — с чудовищным прованским выговором спросил Рустэм-бей.

— Мы идем, стараясь особо не высовываться, и стреляем птиц влет.

— В летящих птиц попасть невозможно, — твердо сказал Рустэм-бей. — Никто так не делает.

— Мы в Италии так охотимся.

— Мне как-то не верится. Зачем выбирать столь трудный способ?

— Это не трудно. Дело техники.

— Хотелось бы посмотреть, — скептически хмыкнул Рустэм-бей.

И он скоро увидел. Углядев летевшую утку, лейтенант Гранитола сбил ее с небес так метко, что она камнем грохнулась к их ногам.

Рустэм-бей своеобразно откликнулся на удачный выстрел: он разозлился. Ага счел верхом неучтивости так грубо опровергать хозяина. Будь Гранитола лучше воспитан, он бы сначала пару раз промазал. Оказавшись полностью неправым, Рустэм-бей по-детски взбесился; ага обитал в мире, где ему никак не возможно часто ошибаться, и вообще ошибаться не привык. Он вдруг отошел в сторону и яростно закурил, повернувшись спиной к Гранитоле, который уже забеспокоился и струхнул. В голове у лейтенанта крутилась одна мысль: «Святая Мария, я оскорбил турка!» Он знал, что с турками можно драться, но оскорбить — такое редко кому сходило с рук.

Докурив, Рустэм-бей втоптал окурок в каменистую землю, выждал с минуту и повернулся к лейтенанту. Он явно еще злился: глаза сверкали, от враждебности лицо закаменело. Справившись с собой, ага буркнул:

— Прошу научить.

— Ведь вы были военным, так? — спросил Гранитола.

— Да, но птица движется быстрее бегущего человека, да и в него чаще всего промахиваешься.

— Здесь принцип тот же, но с птицами проще, потому что заряд разлетается. Цельтесь с упреждением, а опыт подскажет, с каким. Не забывайте вести ружьем в темпе птицы. Если ружье неподвижно, нечего надеяться вовремя дернуть курок. Дохлый номер.

— На сколько упреждать? Хотя бы примерно.

— Все зависит от скорости и расстояния. Уверяю, вы сами почувствуете.

Рустэм-бей не рискнул еще больше потерять лицо. Он дождался случая поохотиться одному и сумел подстрелить двух голубей. Затем подбил куропатку, утку и еще одного голубя. Для практики уложил трех чаек и лишь тогда возобновил походы с Гранитолой, показав себя столь успешно, что лейтенант поразился его сноровке в деле, которое ага совсем недавно счел невозможным. В свою очередь, Рустэм-бей выступил наставником, обучив итальянца искусству выслеживать оленя и дикую козу, а еще ездить на лошади под турецким седлом; таким образом, было достигнуто и сохранено равенство в авторитете и уважении, необходимое для дружбы двух гордых мужчин — особенно, пожалуй, если их разделяют двадцать пять лет.

Что касается солдат, Гранитола, считая праздность губительной для боевого духа и исполнительности, озаботился тем, чтобы сержант Олива постоянно держал их при деле. Бойцы маршировали туда-сюда, отважно наступали отделениями и взводом, с дикими криками бросались в штыковую атаку на шеренги враждебных мешков с песком, подвешенные к веткам олив. Солдаты из крестьян получали наряды на посадку овощей, и сержант веревочкой тщательно проверял ровность грядок. Умеющие плавать учили неумеек держаться на воде. Курей передислоцировали в развалины древнего греческого амфитеатра. Для забавы разыгрывались сценки, уже сотни раз виденные прежде и всегда завершавшиеся пением патриотических гимнов и откупориванием фляг с вином. Местные жители смотрели на солдат со смесью восторга и недоумения, а те, в свою очередь, приобрели вкус к ракы и жаркой парной в бане. К счастью для собственного здоровья, итальянцы так и не узнали, что в городе имеется бордель, жалкие и больные обитательницы коего в отсутствие клиентуры находились на краю голодной смерти, а само заведение больше походило на монастырь Бедной Клары[95], чем на дом терпимости.

Укреплению дружбы и сотрудничества солдат и населения способствовало решение двух жандармов научить служивых играть в нарды. Пикирование в игорную страсть возглавил сержант Олива, зачарованно следивший за поединками жандармов на площади. Он первым обучился игре и, соответственно, первым стал заядлым игроком, а за ним, согласно иерархии, последовали капралы и рядовые; страсть охватила все чины подобно заразе, подцепленной в борделе, знай они о его существовании. Из Телмессоса привезли игровые доски, и каждый вечер, еще долго после наступления темноты, площадь оглашалась стуком костей и фишек, отчаянными и победными воплями. Нарды — игра, где все зависит наполовину от умения, а наполовину от удачи, и потому она одинаково привлекательна для хитроумных и опрометчивых, но всегда побеждает мастерство. Проводились турниры и чемпионаты на призы, учрежденные Рустэм-беем и лейтенантом Гранитолой, все больше горожан втягивалось в число состязателей, даже гончар Искандер и Али-кривонос в результате стали участниками, но никто и никогда не мог одолеть двух жандармов, которые в ожидании происшествий посвятили игре всю жизнь.

Однако христиане в соревнованиях почти не участвовали. Греков по сей день озадачивает и раздражает любопытный факт: итальянцы лучше ладили с мусульманами и помогали им охотнее, чем православным христианам. Это считается подтверждением того, что итальянцы не настоящие христиане, вероломны и неблагоразумны. Итальянское правительство явно старалось воспрепятствовать греческим устремлениям, это правда, но правда и то, что обоюдная неприязнь возникла на оккупированной территории благодаря позиции православного духовенства, имевшего абсолютную власть над своей паствой.

Христофора по-прежнему терзали нелепые сны о похоронах Господа; поп и Лидия испили свою чашу страданий во время войны. Большинство молодых прихожан безвозвратно сгинули в трудовых батальонах, и потому обработке подверглись безутешные вдовы и недозревшие дочери. На еженедельных обходах паствы подношения с каждым разом уменьшались, и вскоре священнику с женой пришлось переключаться на практические средства. Лидия целыми днями собирала дикую зелень, а Христофор даже выучился забрасывать с камней леску, чем совершенно перевернул господний план превращения рыбаков в ловцов человеков. По образу жизни поп теперь больше походил на имама.

Итальянцы не привели с собой капеллана, а в городе не нашлось католической церкви. Естественно, они предположили, что смогут воспользоваться православным храмом, коих было два. Солдаты вовсе не собирались посещать службы; в церковь они заскакивали помолиться и побыть наедине с собой, дабы потрафить душе, вдруг охваченной приступом набожности.

Многое в церквях итальянцам казалось странным: нечитаемые греческие надписи, византийский стиль украшений, изображения святых вроде святого Менаса, о котором они слыхом не слыхивали, но многое было абсолютно знакомым — свечи, ладан, обилие икон. Имелись даже благочестивые старушки серийного производства — закутанные с головы до пят в черное, они крестились, зажигали свечи, хлопотливо наводили порядок.

Сержант Олива был добрым католиком. Ему нравилось зайти в церковь, перекреститься, преклонить колена перед алтарем, а потом присесть, чтобы немного помолиться и поразмышлять, наслаждаясь прохладой, густыми ароматами и полумраком, окунаясь в атмосферу многовековой намоленности в сумрачно-золотистом свете храма. Он любил обратиться с просьбой к Непорочной Деве, чтобы приглядела за его женой с двумя маленькими детьми и проверила, все ли благополучно у родителей во Флоренции. Особенно ему нравилась икона Богоматери Сладколобзающей, и он думал, нельзя ли где найти копию, чтобы увезти домой.

Как-то раз, еще в начале оккупации, сержант крестился перед иконой, когда нежданно-негаданно его атаковало со спины нечто, сначала показавшееся огромной разъяренной летучей мышью. Прикрывая руками голову, Олива сообразил, что атакован весьма сердитым православным священником, который колошматит его по башке библией и на непонятном языке сыплет бранью, несомненно, крепкой и живописной. У взбешенного Христофора сверкали глаза, тряслась борода, на каждом ругательстве летели брызги слюны.

Защищая голову, сержант Олива проворно выскочил из церкви, преследуемый отцом Христофором, который все так же яростно и громогласно его поносил. С тех пор никто из итальянцев ни в одной церкви не появлялся.

Вскоре в городе пошла молва о впечатляющей погоне по проулкам и последующих визитах отца Христофора в дома христиан.

Поначалу у хозяев отлегло от сердца: подношений священник не требовал, но зато, как выяснилось, уготовил набор строгих предписаний. Первым портом захода стал дом Харитоса и Поликсены. Дав руку для поцелуя, священник сказал:

— Я пришел вас известить: чтоб никаких дел с итальянцами.

— Никаких, патир? — переспросил Харитос.

— Вообще никаких. Если кто из них коснется вас — немедленно омойтесь. Заговорит кто с вами — не отзывайтесь. Бойтесь любой порчи.

— Но позвольте спросить, отец, почему?

Христофор глубоко вздохнул, затрудняясь выразить переполнявшие его ненависть и омерзение.

— Они лазутчики дьявола, — наконец произнес он.

— Разве они не христиане, отец? — спросила Поликсена. — Я видела, они крестятся.

— Это дьявольские христиане. Даже крестятся неправильно. Избегайте их всеми силами.

— Разве у дьявола есть христиане? — с искренним недоумением спросил Харитос.

— Дьявол надевает личину христианина, когда ему удобно, — авторитетно заявил Христофор. — Эти люди — раскольники и еретики.

— Да? — Харитос переглянулся с женой — они таких слов не знали. Христофор заметил их растерянность и пояснил:

— Они откололись от истинной Церкви. Это тягчайшее преступление против Господа.

— Хуже убийства? — уточнил Харитос, струхнув при мысли о тягчайшем преступлении против Бога.

— Хуже, — заверил Христофор. — Это как убийство веры.

— Что они сделали, отец? — спросила Поликсена.

Священник встал во весь рост и зловеще выдохнул:

— Они вставили «и от Сына» в Никейский Символ Веры[96]. — Глаза Христофора вновь полыхнули презрением и отвращением. — А на причастии дают опреснок!

Супруги затруднялись оценить всю гнусность этих преступлений, и Харитос неуверенно спросил:

— Это очень серьезно, отец?

— Серьезней некуда. Вот отчего мы непримиримы. За это они будут гореть, когда Господь ниспошлет огнь на реки в Конце Света. Вот почему вы должны исполнить мой наказ: держитесь от них подальше, чтобы самим не сгореть в День Гнева. У этих римских католиков сидит поддельный патриарх в Риме, он не кто иной, как Антихрист.

Слово «антихрист» ничего не говорило Поликсене и ее мужу, однако произвело сильное впечатление — оно звенело в голове поистине сатанинским эхом.

Подобным образом отец Христофор предостерег обитателей всех христианских домов и даже прерывал службы, чтобы еще раз упредить паству. Каждую пятницу он отправлялся на площадь и предавал анафеме любого итальянца, пришедшего сыграть в нарды с жандармами. Со временем священник отточил надежную тираду, хотя его библейский греческий был весьма приблизителен. Игроки вскидывали брови, вздыхали и качали головами, а Христофор гудел, обрушивая пророчества и хулу:

— Раскольники Рима! Дети Христа, оплакивающего вас, заложники тиранов; вы, кто несправедлив, вы, кто погряз в мерзости, вы, кто неправеден; вы, псы и торгующие блудницами, колдуны и идолопоклонники; вы, чьи сердца не освещены солнцем, вы, не имеющие храма в себе, вы, кто не спасется; вы, гадость творящие, вы, Непорочную Деву осквернившие; вы, жаждой томимые, но истиной ее не утоляющие; вы, развращенные и добро не творящие, но зло сеющие, вы пожрали народ мой, словно хлеб; вы к Господу не взываете, вы ополчились на города наши, вы окутались позором, и Господь презрел вас и рассеял кости ваши. Ведайте, обратит Господь слух к речам из уст моих, ибо Он пособник мне, Он с оберегающими душу мою и вознаградит Он напастями недругов моих, отсекнет Он их в истине своей, ибо чужеземцы восстали на народ мой, домогаются притеснители олив наших и отроковиц наших, злобность суть в среде их. Душа моя среди львов, и пребываю я с ними, воспламененными, с сыновьями мужей, чьи зубы суть копья и стрелы, а язык их меч отточенный!.. Так, злобность творите вы в сердце своем, надругательство над землей от рук ваших замышляете, лоном ее вы отторгнуты, блуждаете вы от рождения своего самого, ложь изрекаете, яд ваш яду змея подобен, подобны вы гаду неслышащему, ухо свое затыкающему!.. Раскольники Рима! Уготовил Господь яму! Разостлал он сеть для поступи вашей! Пресекутся бедствия с вами! Выпустят Сатану из темницы его, и выйдут Гог и Магог и облыжат народы, на четырех четвертях земли обитающие, и скличут их на битву; несть числа им, как песку морскому, и снизойдет с небес огнь на град возлюбленный и пожрет вас, и будете вы отринуты, так, равно и те, невинные и чистые, как младенцы, в озеро из масла и серы, куда тварь и лжепророк кинуты, и отъединится плоть ваша от костей ваших, ибо не значитесь вы в книге жизни записанными и будете в пламя брошены!

После такого помпезного вступления отец Христофор был вполне способен еще добрый час извергать фейерверк импровизаций. Когда голос садился, он прибегал к другим средствам: потрясал кулаками, корчил страшные рожи и выставлял серебряный наперсный крест. Надо сказать, Христофор получал громадное удовлетворение от сего святого дела и спал хорошо, как никогда в жизни. Лидия отметила, что дома он стал гораздо спокойнее и мягче, а прихожан весьма впечатляли его новые пылкие выходки при всем честном народе. Авторитет священника значительно вырос.

Христиане обсуждали присутствие в городе итальянцев, и всякий раз слышались такие высказывания:

— И в голову бы не пришло, если б отец Христофор не предостерег.

— Да уж, а с виду такие милые, правда?

— Нарочно прикидываются, а?

— Антихрист, подумать только!

— Какой ужас! Вставили чего-то в Символ Веры, разве так можно!

— Я вчера одного повстречал и плюнул ему под ноги, так он меня таким бесовским взглядом одарил, уж будьте любезны!

Итальянцы, сначала вынужденно, а затем по предпочтению, дружили исключительно с нехристианами. Игроки в нарды перебрались в гостиничный двор, но отец Христофор достал их и там, и они опять вернулись на площадь, затем ушли в амфитеатр, а потом к затопленной церкви.

И вот однажды после особо долгого и нудного выступления священника, которого никто, кроме него, не понял, у одного жандарма наконец лопнуло терпение, он вскочил и выхватил пистолет.

При виде дула, целящего ему прямо в грудь, у ошеломленного Христофора мелькнула мысль, что вот сейчас его убьют, и разом пропали все слова. Все на площади застыли в беспомощном ожидании ужаса, что с явной неизбежностью вот-вот должен был произойти. Итальянские солдаты оставили оружие в гостинице и теперь раздумывали, следует ли им вмешаться; сержант Олива с большой неохотой поднялся на ноги.

Жандарм медленно опустил пистолет и засунул в кобуру. Мрачнее тучи, все еще трясясь от злости, он отвернулся от священника и возобновил игру.

Мгновение Христофор стоял неподвижно, а потом его заколотила неудержимая дрожь. Во рту пересохло, закружилась голова, кишечник с пузырем настоятельно уведомляли о необходимости опростаться; внезапно униженный собственным страхом, Христофор побрел прочь в смятении и стыде от того, как вера и решимость вдруг покинули его пред лицом неотвратимой мученической смерти.

С тех пор Христофор благоразумно не трогал итальянцев, но продолжал неустанно предостерегать паству. Его сон вновь лишился покоя, вернулись терзающие душу кошмары. Избавление откладывалось до лучших времен.

77. Я Филотея (12)

Мальчишкой Ибрагим был очень потешный. Мой братик Мехметчик и его приятель Каратавук свистульками превосходно изображали малиновок и дроздов, просто здорово, и таким манером вызывали друг друга, а мой возлюбленный умел изображать самые разные козьи меканья. Он же был козопасом и со временем научился их распознавать. Однажды он чуть не схлопотал, потому что мекнул во время речи ходжи Абдулхамида, но ему повезло — Абдулхамид успел его простить, и обошлось без лупки.

Я позабыла названья меканий, но что-то вроде «коза ищет козленка», «коза ненароком прикусила камень» и «коза не может пукнуть». Ибрагим мекал, забавляя родительских гостей и любого, кто попросит. Мекал и не стеснялся.

Потом он стал изображать совсем уж дурацкие меканья. «Коза подумывает стать христианкой». «Коза желает отправиться в Телмессос и купить кальян для своей бабушки». «Коза такая дура, что не понимает, какая она дура». «Козе давеча пришла хорошая мысль, но она никак не вспомнит про что».

Самым здоровским было меканье козы, которой нечего сказать. Описать его не смогу, но любой мигом узнает — козы так мекают, когда жуют на скалах. Им вправду нечего сказать, но они все равно мекают. Наверное, говорят: «Это я», — так объяснял Ибрагим.

Он нарочно делал это меканье очень смешным, показывал его так и этак, а людям не надоедало, все хохотали.

Каждый день примерно в одно время я ходила собирать дикую зелень, Ибрагим это знал, бросал коз на попеченье Кёпека и карабкался по камням, и я понимала — он идет, потому что для меня имелось особое меканье, а вся игра заключалась в том, чтобы подкрасться ближе, пока я не заметила, а потом как выскочить из-за камня или колючего дуба, да как замекать громко-громко, и лицо у него делалось как у взаправдашней козы.

Просто чудо, что нас ни разу не застукали. Сраму-то не оберешься, я так и жила, вся издерганная. Я часто ходила собирать зелень с Дросулой, но мы знали, что она никому не скажет.

Мне ужасно нравилось, как Ибрагим меня вечно смешит, и поэтому вовсе не важно, что он всего лишь козопас. А еще я любила слушать, как он играет на кавале.

Так устала за войну, скорей бы любимый вернулся, чтобы я снова услыхала каваль, а Ибрагим выскочил бы из-за камня и замекал, как коза, которой нечего сказать.

78. Мустафа Кемаль (18)

Генерал Лиман фон Сандерс однажды заметил: сотрудничество турецких офицеров невозможно из-за их соперничества. Однако в Самсуне Мустафа Кемаль начинает сложный процесс осуществления невозможного. Англичане слишком поздно смекают, что он затевает на самом деле.

Задача Кемаля — воспользоваться опасениями мусульман. На востоке встревожены курды и население оккупированной французами Киликии, куда возвращаются армяне, настроенные отомстить за обиды Великой войны. На западе мусульманские беженцы Балканских войн, поселенные в дома греков, которых изгнали в 1914 году, живут под угрозой возвращения бывших хозяев. Прежние глупости и несправедливости с обеих сторон посеяли столько ветра, что Мустафе Кемалю приходится пожинать не одну бурю. Для контроля за Кемалем приставлен английский капитан Л.X. Хёрст, Мустафа вежлив, но не усыпляет его подозрений. Британец убеждает правительство отозвать Кемаля в Стамбул. Мустафа не уезжает. Он устанавливает необходимые контакты, используя отличный государственный телеграф; деятельность Кемаля носит больше политический, чем военный характер. Он налаживает связь с незаконными формированиями, членов которых, в зависимости от взглядов и предпочтений, можно назвать террористами, бандитами или борцами за свободу. Разумеется, это не те люди, кого приглашают в «Палас-отель» на знакомство с тетушкой своей девицы.

На западе начинается вооруженное сопротивление грекам — ответ на опустошение и разруху, учиненные их оккупационными войсками. Становится все яснее, что правительство в Стамбуле не способно противостоять Антанте и защитить интересы Турции; критическая точка все ближе. Рано или поздно придется сформировать новое националистическое правительство в другом месте. Кемаль игнорирует правительственный запрет на пользование телеграфом и угрожает трибуналом несговорчивым телеграфистам. Поворотный момент наступает, когда Кемаль, его собратья-офицеры и церковные чины созывают съезды в Эрзуруме и Сивасе. Они хотят, оставаясь в стороне, использовать вражду большевистской России и Антанты. Правительство в Стамбуле осознает, что не в силах убрать Кемаля. Мустафа получает письмо Султана: тот понимает, что Кемаль движим исключительно патриотизмом, смещать его не хочет и предлагает взять отпуск на пару месяцев. 5 июля 1919 года Мустафа Кемаль извещает военного министра, что отныне служит не стамбульскому правительству, а народу.

9 июля военный министр долго переговаривается с Мустафой по телеграфу, и Кемаль подает в отставку, а министр одновременно увольняет его за недостойное поведение. Казим Карабекир назначен вместо Мустафы проверяющим 3-й Армии, но остается рядом с товарищем, а собрание авторитетных лидеров решает, что, несмотря на увольнение, все по-прежнему должны исполнять приказы Мустафы Кемаля. Сам Кемаль впадает в отчаяние, ибо понимает, что утратил легитимность, но быстро приходит в себя, когда прибывший Казим Карабекир отдает ему честь и сообщает, что Кемаль — по-прежнему командующий. В доказательство Карабекир передает ему кавалерийский эскорт и автомобиль. «Паша, мы все к вашим услугам», — заявляет он.

На съезд в Эрзуруме Кемаль и Карабекир отправляются вместе. Принесен в жертву баран, прочитаны молитвы, начинается политика демократии. Кемаля избирают председателем, и он, эффектно применяя свою ораторскую мощь, говорит о положении народа и его несправедливой подневольности Антанте. Звучат заверения в преданности Султану, и уже намечается раскол между модернизаторами и традиционалистами. В ответ на недовольство тем, что председатель одет в генеральскую форму, Кемаль одолжается цивильным костюмом губернатора. Съезд завершается принятием хартии, приравненной к декларации независимости.

Кемаля не радует необходимость совместной работы со столь «убогими людьми», как предводитель курдского племени и шейх дервишского ордена «Накшибенди», но он намерен использовать комитет в своих целях, кто бы в нем ни состоял. На Парижской мирной конференции стамбульское правительство слабеет — ему не удается выиграть у Антанты ни очка.

Еще один съезд проходит в Сивасе, и Мустафе Кемалю, чтобы туда поехать, приходится занять сбережения отставного майора. Он отбывает в сопровождении отделения пулеметчиков, один пулемет установлен на головной машине. Кемаль и шейх дервишей вынуждены проезжать по территории, контролируемой дерсимскими курдами, которые руководствуются лишь тремя принципами: первый — жадность, второй — жестокость, третий — не иметь иных принципов, кроме первых двух.

На конференции решено не воскрешать комитет «Единение и Прогресс» и не поддерживать никакую политическую партию. Эра младотурков закончилась. Участники конференции подтверждают, что хотят национальной независимости в пределах, установленных перемирием: другими словами, хотят избавиться от арабских земель. Арабы плохо сражались на Великой войне либо перебегали к англичанам, и турки больше не хотят иметь с ними дело. Кемаль полностью поддерживает выдвинутые президентом Вильсоном принципы национального самоопределения. Идут разговоры об американском мандате на период восстановления страны, но Мустафа Кемаль господству предпочитает помощь. Он примет ее от любого, кто не попытается учить его, что делать.

В Стамбуле новый военный министр решает послать эскадрон курдской кавалерии для ареста Мустафы, а англичане стремятся использовать курдский национализм, дабы сорвать планы Кемаля. Ничего не выходит, потому что Кемаль ухитряется подружиться с курдскими вождями, хотя организовать курдов — все равно что удерживать котят в коробке. Обычно они отправлялись по домам, едва награбив, сколько могут унести. Кемаль подозревает Султана в заговоре против него, но помалкивает. Почти всюду националисты понемногу устанавливают гражданский контроль. Англичане начинают отводить войска, чтобы избежать столкновений, удержать оттоманское правительство от активных действий и предотвратить гражданскую войну. Правительство в безвыходном положении, Великий Визирь подает в отставку. В Сивасе становится предельно ясно, что Мустафа Кемаль накапливает силу, равноценную диктатуре, и многим это не нравится.

Кемаль открывает для себя, что невозможно управлять в хаосе и не запачкать руки. Для финансирования своих операций он увеличивает налоги, а это уже грабеж среди бела дня. Без всяких колебаний он пользуется услугами бандитов. Среди офицеров и в народе идут споры, возникают заговоры и контрзаговоры против закулисной возни перед всеобщими выборами.

Кроме того, необходимо завершить войны. Кемалю не осилить прямой конфронтации с Антантой, и он выставляет против французов бандитский отряд под предводительством господина, взявшего себе боевую кличку «Али-меч». Французам приходится не только противостоять арабским и турецким националистам, но еще управляться со вздорностью армянских легионеров, а также с планами, кознями и амбициями англичан. Клемансо во Франции проигрывает выборы; ясно, что грядут перемены.

Решено переместить штаб националистов из Сиваса в Анкару, и Кемаль «заимствует» бензин и покрышки у директрисы местной американской школы для армян. Его коллеги неделю держат в осаде отделение Османского банка в Сивасе, пока управляющий не перестает прикидываться больным и не выдает ссуду.

Анкара приветствует Кемаля. Город в разрухе после поджогов и взрывов, устроенных армянами, которые когда-то привели его к процветанию. После всеобщих выборов Кемаль становится членом парламента, но остается в Анкаре. Теперь в стамбульском парламенте полно его сторонников. Правительство возвращает Кемалю награды и отменяет его увольнение из армии, но Мустафа по-прежнему несговорчив. Он заявляет, что намерен выдворить греков из района Смирны, вскоре к нему присоединяется полковник Исмет — еще одно дитя Судьбы в новой стране.

Кемаль с Исметом понимают, что нельзя безоговорочно полагаться на бандитские формирования, которые зачастую действуют варварски, непредсказуемо и непродуктивно, а потому спешно принимаются за строительство регулярной армии. Тем временем Кемаль вынужден бодаться с англичанами, которые вмешиваются в дела правительства и пытаются диктовать состав кабинета. Мустафа велит своим представителям по всей стране быть готовыми к аресту английских инспекторов. Он усиливает военное давление на французов в Киликии и поразительно дерзкими набегами партизанской банды опустошает их склад с оружием в Галлиполи.

В Анкаре Кемаль будто в изоляции. Националистические политики в Стамбуле идут вперед без него. Однако происходит интересная вещь: слово «Турция», веками применявшееся за пределами Османской империи, впервые используется в официальных документах Стамбула. Это означает, что турки постепенно осознают себя обитателями сердца Анатолии. Они больше не считают себя оттоманами и теряют родство с собратьями по вере в Аравии и других районах бывшей империи. Если турки начинают использовать слово «Турция», это означает действительный конец верховенства улемов[97] и панисламской мечты мусульманских идеалистов — фантазии столь же фантастической, как греческая мечта о Великой Греции.

Союзники по Парижской мирной конференции обсуждают, как управиться с Турцией, и вязнут в неразберихе противоречивых идей. Итальянцы сливают информацию националистам, Кемаль получает конфиденциальные сведения от командира французского контингента в Анкаре. Англичане неуклюже проводят кровавую операцию и оккупируют Стамбул. Националистическое руководство арестовано и отправлено на Мальту.

Кемаль не мог и надеяться на такое чудо. Убрав законное правительство, англичане оставили его единственным влиятельным лидером националистов. Кемаль объявляет о кончине Османского государства. Он говорит: «Сегодня турецкий народ призван защитить свою способность к цивилизованности, право на жизнь и независимость, свое будущее в целом». Кемаль приказывает арестовать английских офицеров, и те фактически становятся заложниками. Стамбульский парламент самораспускается в знак протеста против действий англичан, Кемаль организует новые выборы, депутаты своевременно прибывают в Анкару. Сюда же нескончаемым потоком стекаются националистическая интеллигенция и активисты. Мустафа Кемаль склоняет на свою сторону командующего 12-м корпусом, и теперь ему фактически принадлежит вся реальная власть в неоккупированной Турции.

В Эскибахче никто не может уследить за событиями. Новости больших городов просачиваются в глубинку медленно и доходят, сильно видоизменившись.

Сейчас главная забота в здешних местах — небывало злобные набеги бандитствующего отребья. Рустэм-бей, обязанный выслеживать преступников, уже побывал в горных схватках, почти столь же яростных, какие довелось видеть на военной службе. Идет чуть ли не партизанская война: хаос нервирующих засад, долгие и бесплодные хождения по незнакомым тропам, ужасные нападения врасплох, одиночные выстрелы невесть откуда и рикошет пуль от камней, короткие ожесточенные стычки. Рустэм-бей исхудал и почернел, его кавалерийские сапоги так истерлись, что нет смысла их начищать, он просто смазывает их жиром. Феска прострелена, на правой руке длинный сабельный шрам. Когда его нет, Лейла-ханым плачет от беспокойства, и от радости — когда он возвращается.

Его милиция состоит из стариков, мальчишек, не полных калек и тех, кто, подобно гончару Искандеру, сумел избежать призыва на службу. Искандер с энтузиазмом ловит бандитов и хватается за любую возможность применить пистолет и охотничье ружье, купленные у Абдула Хрисостомоса. Ему нравятся долгие переходы в глухомани и птицы, запеченные в золе костров. К несчастью, Искандер негодный стрелок — слегка близорук и торопится дернуть собачку; его вклад в том, что он добавляет шуму в общую неразбериху перестрелок.

Однажды ему выпал шанс подстрелить Красного Волка, отъявленного бандита с фирменным знаком — неизменной алой рубахой, когда тот удирал, карабкаясь по склону, но патрон оказался дрянным, а после перезарядки было уже слишком поздно.

Искандер гордится своей удалью и жалеет, что все не удается ее проявить. «Терпеливому охотнику воздастся», — говорит он, но порой задумывается: может, Абдул Хрисостомос сделал кривое дуло или все патроны бракованные? Однако факт: однажды Рустэм-бей из любопытства опробовал ружье и с полутора сотни ярдов сшиб бутылку с ограды. Искандер же высек крошку из камня в двух шагах сбоку.

79. Я Филотея (13)

Помню, однажды я пошла собирать фиги, ушла далеко и набрала много — нам и в дом Рустэм-бея. Потом появился Ибрагим. Он замекал, как коза, которой нечего сказать, и я поняла, что сейчас его увижу.

Он высунулся из-за куста и, как всегда, меня рассмешил. Затем подошел, взял мою руку, поцеловал и сказал:

— Пташка моя.

— Почему ты всегда называешь меня пташкой? — спросила я.

— Потому что ты нежная и красивая, поешь за работой. Ты всегда казалась мне птичкой. Когда мысль о тебе вдруг придет в голову, я думаю: «О! Пташка!»

Я спросила:

— А ты помнишь, как мой брат Мехметчик и Каратавук старались взлететь, разбегались, махали руками, но ничего не получалось?

Ибрагим подумал и сказал:

— Наверное, потому что на руках нет перьев.

— По-твоему, если б на руках росли перья, мы бы летали?

— Вряд ли. А то бы кто-нибудь уже слетал.

— Вот было бы здорово! Улетели бы с тобой на вершину горы, где никто нас не увидит и не пристыдит.

Когда мы встретились в другой раз, Ибрагим сказал:

— Мне снилось, что я летаю, а когда проснулся, в голове появился стих.

— Стих? Ты его запомнил? — спросила я, и Ибрагим прочитал:

Орел взлетит и летит

Ты его не жалей

О бескрылой птичке

Слезы лей.

Пламя жадно жрет

Птиц несущихся вперед

Птенцу перья опалит

Упадет он и умрет.

Совьет птица два гнезда

Сбережет лишь одно

Обгоревшим крылам

Вновь взлететь не дано.

Высоко совью гнездо

Но прогнется сук

Мою птичку заберут

Умру от горя вдруг.

Пташка моя

Кто тебя поймает?

Кто посадит в клетку

И нежно приласкает?

Не запалишь свечку

Чтобы не закапала,

Не полюбишь так,

Чтоб сердце не заплакало.

Я говорю:

— Ой, Ибрагим, откуда взялись эти слова?

— Мне их дала ночь, — отвечает он.

— С такими словами ты бы стал знаменитым, если б о тебе узнали при дворе Султана.

А он говорит:

— Обо мне там никогда не узнают. Иногда я как будто орел, сильный, с добрым сердцем, и все мне по плечу. Кажется, мог бы обозреть всю землю и заглянуть за ее край, стал бы владыкой мира, потому что я царь воздуха. Но я привязан к земле. И буду вечно ковыряться в пыли, как курица. — Он помолчал, отвернулся и сказал: — Я бы стал орлом, но Господь подрезал мне крылья.

Я спросила:

— А я бы какой птицей стала?

Ибрагим немного подумал и ответил:

— Куропаткой.

80. Мустафа Кемаль (19)

Между приверженцами Кемаля и верноподданными Султана, особенно в черкесских группировках, фактически идет гражданская война. Шейхулислам издает фатву, где националисты признаны неверными и должны быть убиты. Муфтий Анкары выпускает свою фатву, где стоят подписи 250-ти его коллег и утверждается, что Султан-халиф — пленник неверных, а посему фатва, изданная под давлением, не правомочна.

Кемаль хитроумно и, безусловно, цинично снимает опасения религиозных и политических консерваторов тем, что открытие парламента в Анкаре в добрую мусульманскую пятницу предваряют чтения из Корана и Хадиса[98]. Проносят стяг Пророка и волосы из его бороды. Режут жертвенных баранов, читают молитвы о благополучии Султана-халифа. Националисты организуют подобные церемонии по всей стране, куча энтузиастов вопит «Аллах велик!». После избрания Президентом Кемаль выражает надежду, что Султан будет править вечно и без иностранного вмешательства. Мустафа Кемаль умеет притворяться.

На следующий день он начинает обхаживать большевиков в Москве и, общаясь на их жаргоне, просит оружие, боеприпасы и пять миллионов рублей. Затем посылает телеграмму Султану с заверениями в своей лояльности. Потом направляет экспедицию против верноподданных Султана, без труда их разбивает и вешает главарей. Враг бежит, многие переходят на сторону Кемаля. Англичане бомбардируют его войска, чтобы отогнать их от столицы. Британцам срочно потребны свежие части союзников, но поблизости только греки. Греческий премьер-министр Элефтериос Венизелос ухватывается за выпавшую возможность.

Венизелоса предупреждали: если начнет войну с Турцией — поддержки не будет, но теперь он предлагает дивизию в помощь англичанам, а в обмен получает разрешение на совместные действия в районе Смирны. Грек считает, будто получил карт-бланш для полномасштабного вторжения, и уверен, что англичане в итоге поддержат, если все станет свершившимся фактом. Греческие части выходят за обозначенные для них границы, продвигаясь на восток и север. Они оккупируют Эгейское побережье и южный берег острова Мармара. Турецкие войска заняты подавлением мятежей в других местах. Греки занимают Бурсу и продвигаются на двести миль к Ушаку. Далеко в восточной Фракии они осаждают оттоманские гарнизоны и занимают Адрианополь. Из Анкары Кемаль объявляет джихад, чем гневит законодателей. Против греков направляют непокорного черкесского полководца, и его нерегулярные войска изгоняют противника из Демирджи.

Происходит антинационалистическое восстание в Конье — центре ортодоксального ислама. На юго-востоке бунтуют курдские националисты, но они не способны сотрудничать друг с другом. Кемаль подавляет мятеж. Союзники вынуждают отчаявшегося Султана присоединиться к севрскому договору, где тот соглашается на полное расчленение своего царства. Однако договор незаконен, пока не ратифицирован оттоманским парламентом, а парламента больше нет. В Стамбуле всем, включая Султана, ясно, что националисты — единственная надежда Турции, и все официальные действия против них прекращаются.

Кемалю нужно управиться на востоке, прежде чем он сможет заняться греками на западе. Советы прибирают к рукам Азербайджан и, похоже, прихватят Армению, откуда армяне изгнали мусульман и где войсками командуют офицеры старой царской армии.

Кемалю необходимо воспользоваться и Советами, и англичанами, притворившись, что он им подыгрывает. Мустафа создает собственную большевистскую партию и, к великому удивлению своих друзей, назначает их на руководящие посты. Никакая коммунистическая деятельность не дозволяется без партийной санкции. Одновременно Кемаль препятствует советским притязаниям на Армению, спустив с поводка Казима Карабекира, который берет Карс. Убито две тысячи армянских солдат и лишь девять турок. В результате Карабекир выпихивает армян за их священную гору Арарат; подписывается договор, устанавливающий границу там, где она проходит и поныне. Вскоре остатки армян попадут под большевиков и окунутся в невыносимые сумерки за Железным занавесом, глядя на свою святую, но скорбно недосягаемую гору. Из-за этих событий третейское решение президента Вильсона о пределах Армении, выпущенное четырьмя днями позже, окажется смехотворным и останется неопубликованным. Турция и Советы теперь имеют общую границу, что существенно облегчает Кемалю получение оружия, золота и медикаментов.

На юге, в Киликии, солдаты Кемаля противостоят французам, часто весьма успешно. Имеет место такой инцидент: французскому командиру мнится, что перед ним пятнадцатитысячное войско, и он с пятьюстами солдатами сдается отрядику крестьян с ружьями, заряженными птичьей дробью. Французы весьма заинтересованы в том, чтобы удержаться в Сирии, и выжидают, наблюдая, как кемальцы обойдутся с греками.

Прежде чем заняться эллинскими захватчиками, Кемаль нейтрализует банды, которые сами себе закон, не выполняют приказы и действуют независимо, затрудняя стратегию. Из Стамбула он привозит себе в подруги обворожительную Фикрие. Ей двадцать три года, она прекрасно музицирует, не крепка здоровьем, но ведет себя как леди и не ноет. Пока Мустафа Кемаль пребывает с ней в счастливом безбрачии.

И в этот момент Фриц и Мориц ненароком меняют ход истории.

81. Фриц и Мориц ненароком меняют историю

Король Александр[99] хорош собой, как кинозвезда — элегантен и ясноглаз. С офицерскими усиками, облаченный в военную форму, он насмешливо смотрит со старых фотографий — точь-в-точь полузабытый дядюшка, кто погиб на затерянной во времени войне, оставив после себя непременную невесту и мотоцикл, который потом семнадцать лет ржавеет в садовом сарайчике. 17 сентября 1920 года: воспользовавшись послевоенной слабостью оттоманов, Греция воюет с турками и надеется вновь обрести издревле греческий Константинополь, а также западные районы Анатолии. Премьер-министр Венизелос, движимый собственными амбициями и дурными советами неугомонного в своем неблагоразумии Ллойд Джорджа, только что приказал греческим войскам выдвинуться с их позиций в Смирне. Им противостоит наспех сколоченная турецкая армия, где находятся Ибрагим и Каратавук — две жалкие пешки в великих имперских играх. Стремление греков расширить свою территорию на восток станет гибельным, как попытки Энвер-паши добиться того же для оттоманов в Великой войне, но в неделю смерти молодого короля до этой кары еще далеко, и все старые греческие мечтания пребывают в целости. Меж тем, турки лелеют образ новехонькой страны, коя вполне оперившейся восстанет из пепла старой империи.

Король Александр скоро умрет и оставит полторы жены. Первая любимая жена — Греция, а вторая — Аспасия, греческая аристократка, красивая, как и сам король. Их морганатический брак состоялся годом раньше вопреки воле родителей Александра, и государство признает супружество законным лишь через два года после смерти короля. Сейчас Аспасия на пятом месяце беременности, но пол ребенка воспрепятствует наследованию трона. Девочке уготовано в 1944 году выйти замуж за сербского короля Петра, укрепив наше подозрение: есть нечто неизбывно печальное в том, чтобы родиться суженой особы царских кровей[100]. Король Александр женился на Аспасии по любви, да и к тому же, кисло замечал он, подчинись он родительской воле и возьми в жены иностранную принцессу, это сильно усложнило бы его зарубежную политику из-за несомненного вмешательства супруги.

Королю Александру двадцать семь лет. Он исключительно одарен, смел, и война с Турцией еще не приняла губительный оборот. Грецию дружески поддерживает Великобритания, которая всячески одобряет нового короля, хотя сильно не любила его отца и не доверяла ему, ныне низложенному и пребывающему в изгнании[101].

В день, когда осень маячит далеко на горизонте и еще не смолкли птицы, король встает рано и занимается в гимнастическом зале. Он бросает мячик своей любимой собаке — верной, импульсивной немецкой овчарке по кличке Фриц. Александр любит собаку, а еще он до неприличия влюблен в двигатель внутреннего сгорания, как влюблялись и будут влюбляться многие молодые люди; он намерен покататься на мотоцикле в сопровождении гончих по угодьям дворца Татой. Все утро свободно, лишь в час нужно быть на обеде в Кифиссии[102] в компании Аспасии и друга Залокостоса.

Собаки с лаем несутся следом, а король наслаждается скоростью своей машины. Вспоминается неприятное обстоятельство — недавно Фриц случайно разбил зеркало, и Александр вздрагивает от дурного предчувствия. Потом на ум приходит еще более скверное; вчера они с Аспасией были на английском военном корабле, и капитан, поднеся огонь к их сигаретам, прикурил от той же спички. «Один из нас умрет», — с неожиданной горечью думает король и припоминает, как сказал Аспасии: «Лучше бы этот корабль затонул».

(Первый прикуривает — Харон-охотник, Харон, одетый в черное, Харон на черной лошади узнаёт, что вы здесь; второй прикуривает — он целится и взводит курок; третий прикуривает — он стреляет).

Король гоняет на мотоцикле по рощам, по лугам, где растет виноград для вина «Декелия». Брат, принц Христофор, называет Александра несчастнейшим человеком в Греции: семья в изгнании, он одинок, его мучает сомнительная законность его правления, потому что отец не отрекался от трона. Александр не знает, кто он — король или регент, но уверен, что у старшего брата Георга больше прав на престол. Ему хочется забыть о про- и антивенизелистских группировках, терзающих его власть, его бесит собственное бессилие, он встревожен развитием новой войны. У королевской надежды самые кургузые крылья на свете. Лают собаки, кашляет мотоцикл. Александр играет рукояткой газа для лучшей искры.

Сейчас он неподалеку от дома дворцового ветеринара герра Штурма и вспоминает, что у того много интересных зарубежных журналов, полных информации о последних моделях машин. Искушение слишком велико, непременно нужно взглянуть, нет ли свежих, но тут оказывается, что Александр умудрился потерять Фрица. Король слезает с мотоцикла, зовет собаку и идет к дому ветеринара.

Где же Фриц? Монарх кличет пса, но тот не появляется. В соснах звенит ясный голос короля.

Внезапно Александр слышит лай и визг. Он бежит на шум и видит свою взбешенную собаку, которая пытается сожрать бесхвостого макака, посаженного на цепь у дома ветеринара. По одной версии, два бесхвостых макака, которые нас интересуют, были подарены принцем Христофором хозяину таверны, а тот отдал их ветеринару. Однако принц утверждает, что обезьяны принадлежали сторожу виноградника, через который проезжал Король. Историческая точность невозможна, и вот яркий пример: можно быть уверенным лишь в том, что лоза виноградника, если это и впрямь был виноградник и если он и впрямь располагался там, и если король и впрямь через него проезжал, плодоносила виноградом для вина «Декелия», поскольку в тех местах другого сорта не выращивали.

Еще определенно, что бесхвостый макак быстр, смел, хитер и зубаст. Это единственная обезьяна родом из Европы, и потому, вероятно, можно утешаться, что королю не пришлось принять смерть от явного чужака из Африки или, скажем, Южной Америки.

Молодой король отважно вмешивается и хватает животных за шкирки, пытаясь разнять. К несчастью, обезьяна — дама, а ее супруг Мориц находится неподалеку. Он доблестно спешит на выручку возлюбленной и с визгом атакует. Мориц вцепляется королю в икру и начинает ее рвать, аллегорически воспроизводя судьбу многих монархов, павших от рук и зубов своего народа.

Александр пытается парировать атаку разъяренного Морица и получает укус в руку, но тут появляется Штурм, и вскоре тевтонская непоколебимость разнимает четверых бойцов.

Королю очень больно, идет кровь, его отводят во дворец, откуда он телефонирует своему другу Стефану Метаксасу и говорит, что ничего серьезного, но пускай привезут врача и бинты. Александр решает не предавать событие огласке, дабы избежать насмешек. Метаксас, полагая, что приятель грохнулся с мотоцикла, вызывает знаменитого медика Константина Мермингаса и велит прихватить все необходимое при переломе. Меж тем Александр звонит любимой Аспасии и просит приехать во дворец.

Доктор Мермингас откладывает напрасно привезенные шины и гипс, осматривает рану и обнаруживает семь прокусов, один посредине особенно глубокий. Раны неприятные, однако ничего страшного, считает он. Промывает их спиртом и спрашивает, нет ли бензина. Во дворце не нашлось, и Стефан Метаксас, слив немного из своей машины, осторожно приносит бензин в миске. Врач заявляет, что сильно порвана икроножная мышца, промывает ее бензином и смазывает йодом. Аж передергивает при мысли, как, наверное, жгло королю. Доктор Мермингас забинтовывает рану.

Аспасия приезжает с приглашенным на обед Залокостасом, который пытается ее утешить. Она суеверна и с ужасом вспоминает прикуривание трех сигарет на английском корабле. Александр ее успокаивает и повторяет, что желает избежать огласки, поскольку быть искусанным в сражении с обезьяной — ниже королевского достоинства.

Король проводит беспокойную ночь, однако утром чувствует себя сносно. Меняя повязку, врач замечает, что рана воспалилась. Гноя не видно, но, тем не менее, королю рекомендовано отменить все встречи.

Через три ночи у короля температура тридцать девять, но гноя по-прежнему нет.

Через пять ночей появляется море гноя, а правительство начинает беспокоиться. Особенно встревожен премьер-министр Венизелос, всю свою политическую карьеру посвятивший попыткам воспрепятствовать монархии и сбросить ее власть. Вообще-то ему очень нравится нынешний король, хотя Венизелос ответствен за зрелищное падение его отца, злосчастного короля Константина. Нельзя не любить Александра, этого красивого молодого человека, даже если ты республиканец. Венизелос приказывает созвать консилиум из восьми врачей, привычно уступая закоренелой склонности политика создавать комитеты, парализованные шумными разногласиями и мертвой хваткой осторожности.

Восьмерка выпускает ежедневные бюллетени, скрупулезные, но оптимистичные. У короля местная инфекция, но положение не чрезмерно серьезное. Доктор Савас, видный микробиолог, берет пробу из раны на ноге и обнаруживает в ней стрептококк. Опухоль растет, рана увеличивается. У короля температура сорок. Военврач Герасим Фокас заявляет, что опухоль — не просто флегмона, это сепсис. Он признанный эксперт в боевых ранах и утверждает, что единственное решение — ампутация, ибо только ампутация спасет королевскую жизнь. Тут он, безусловно, прав, но остальная комиссия приходит в ужас и накладывает вето; скорее всего, у врачей не укладывается в голове, как можно отрезать королю ногу, хотя в прошлом другие лекари ничтоже сумняшеся отсекали монархам головы.

Залокостас отправляется к премьер-министру Венизелосу, прикованному к постели инфлюэнцей, и политик впервые точно узнает, насколько серьезна ситуация. Он успешно справляется с собственным жаром и вызывает специалиста из Парижа. Жорж Фердинанд Видаль[103], светило в тяжелых воспалениях, сядет на греческий военный корабль, дожидающийся его в Бриндизи, и прибудет на тринадцатый день болезни, через три дня после того, как инфекция доберется до желудка Александра, вызывая рвоту и потерю веса.

Возлюбленный желтеет, и послушная долгу красавица Аспасия, демонстрируя скудость фантазии, облачается в форму сестры милосердия. Она не отходит от постели мужа, держит его за руку; имеют место напряженные и трогательные сцены супружеской любви.

Вся страна уже знает правду, в церквах служат молебны. Поступают телеграммы со всего мира. Циркулируют дикие слухи, мол, разные врачи лечат короля, исходя из своих политических взглядов: роялисты (не считая Саваса, который был личным врачом королевы Софьи и по-прежнему верен старому королю) стараются спасти, а венизелисты пытаются угробить.

У королевской семьи в изгнании и Венизелоса большие разногласия. Премьер ежедневно шлет телеграммы, но бездушно отказывает мольбам королевы Софьи допустить ее к постели сына и дает странный совет обратиться с просьбой в греческое посольство в Цюрихе. Венизелос удивлен, что за восемнадцать дней она присылает всего две телеграммы, но принц Христофор в воспоминаниях отметит, что разлука с сыном давно разбила ей сердце, а премьер намеренно пресекал все ее попытки связаться с Александром. Софья недолюбливает Аспасию, и потому присутствие матери вряд ли уменьшит страдания сына. Вместо Софьи Венизелос допускает вдовствующую королеву Ольгу, но та опаздывает на два дня из-за морской бури. Меж тем премьер через день приезжает во дворец Татой побеседовать с королем, но политики не касается, ибо неприлично обсуждать политические темы у постели умирающего.

Газета «Новый день» сообщает: Морица заразили бешенством по приказу премьер-министра Венизелоса, чтобы макак нанес смертельный укус королю; премьер подает в суд за клевету.

На двенадцатые сутки у Александра ночью бред, но днем ему полегче. Все, кроме уборщицы кирьи[104] Элени, сохраняют оптимизм. На кофейной гуще она прочла мрачные, дурные предзнаменования и понимает, что означает разбитое Фрицем зеркало. Элени извещает Аспасию, врачей и премьер-министра: хоть она всего-навсего уборщица, но, коли угодно, проведет сеанс ятрософии[105]. Нужно только убить Фрица, чтобы она изготовила притирание из его печени. Уборщицу благодарят, но врачи отклоняют предложение, поскольку собственной ятрософии доверяют больше.

Ночью король Александр вскрикивает: «Отец! Отец! Мама, мама, спаси меня!» В момент просветления он просит безутешную Аспасию прилечь отдохнуть.

Доктор Видаль вводит королю вакцину; по оценке медика, Александр проживет еще дня четыре. Приезжает новый врач. Его зовут Пьер Дельбе[106], он высаживается с корабля в Коринфском канале и на бешеной скорости мчится во дворец в гоночной машине «панхард»; недужный король сам бы с восторгом сел за ее руль, лежи на его месте кто-то другой. Доктор Дельбе обнаруживает у харкающего кровью пациента новый смертоносный микроб. Врачи возвращаются к теме ампутации, но понимают, что на этой стадии уже слишком поздно. Александр впадает в кому, потом, очнувшись, желает обнять прекрасную Аспасию.

У короля снова бред, он пытается говорить. Ему видится, будто он стоит у огромной реки, а на другом берегу — знакомая фигура любимого деда, покойного короля Георга, который зовет его: «Иди, дитя мое, пора мне забрать тебя».

«Хорошо, дедушка, я иду! — кричит Александр. — Только сначала познакомься с Аспасией!» Услышав это, Аспасия падает в обморок.

Зовут священника и прячут его за ширмой. Чтобы не тревожить мужа, Аспасия просит батюшку читать вполголоса и дает Александру с ложечки причаститься вином, сказав, что это лекарство. Королю снится героическая победа во Фракии. Он кричит: «Мы побеждаем! Мы побеждаем!» Потом вопрошает: «Где Мелас? Мне нужны последние донесения».

Вызывают адъютанта Меласа и велят что-нибудь выдумать, дабы успокоить короля. Дыхание затруднено, больной явно при смерти. Александр называет Аспасию ласковым именем «Бика» и просит позвать Мицоса.

Призванный королевский шофер втаскивает в комнату свои огромные телеса. Здоровяк убит горем и не знает, как себя вести. Аспасия наклоняется к мужу:

— Мицос здесь.

— Мицос, машина готова? — спрашивает Александр.

— Она всегда готова, ваше величество, — отвечает шофер. В его голосе слышится особая профессиональная гордость, которая подразумевает, что в других обстоятельствах его бы задело предположение, будто он не всегда в идеальной готовности.

— Фары в порядке, Мицос?

Водитель растерянно смотрит на Аспасию, та подает знак — ответь, что все превосходно.

— Мицос, подготовь машину к дальней поездке. Поведешь ты. Я изнемог.

В три тридцать молодой король произносит «Бика» и умирает. Его хоронят рядом с могилой деда, короля Георга, который недавно являлся ему в видении и звал на другой берег Стикса.

Упрямая немецкая овчарка Фриц и бесхвостый макак Мориц, с наивным благородством защищавший свою самку, ввергли Грецию в политический вакуум. Страна воюет, король мертв, предстоят новые выборы. Кое-кто гадает, не собирается ли Венизелос провозгласить республику.

Вместо этого премьер осведомляется у принца Павла, не согласится ли тот стать королем, но Павел слишком молод, у старшего брата и отца больше прав на престол, и принц отказывается. Венизелос созывает парламент, и адмирала Кундуриотиса[107] назначают временным вице-королем.

Венизелос самоуверенно ждет ноябрьских выборов и изумлен, когда с треском их проигрывает. Наверное, греки устали от войн, а может, просто капризничают. Разумеется, они забыли, с каким облегчением встретили позорное низвержение короля Константина, который упорно и непопулярно поддерживал тех, кто проиграл Великую войну. Присутствие почтенной королевы Ольги вдруг напоминает им, что они всегда любили старый уклад. Равно почтенный новый премьер-министр отправляется во дворец Татой и умоляет старую королеву принять регентство. На коленях он плачет от радости и отказывается встать, тогда королева тоже опускается на колени, и они плачут на пару, а потом, кряхтя, помогают друг другу подняться.

Короля Константина просят вернуться на трон, но горький опыт сделал его подозрительным, и он требует плебисцита, на котором одерживает ошеломляющую победу.

Возвращение королевской семьи происходит в некотором хаосе. Принцы Андрей и Христофор с принцессой Марией прибывают из Бриндизи на итальянском корабле и встают на якорь в Коринфском канале. На рассвете их будят ружейные залпы, они выскакивают на палубу и видят пришедший за ними торпедный катер. У командира адмирала Иоаннидеса и команды на глазах слезы радости. Принцесса Мария и адмирал разглядывают друг друга с затаенным интересом; чуть позже они поженятся.

Появившиеся с цветами и флагами коринфяне размахивают портретами короля Константина, которые, видимо, хранили в комодах. Люди бегут по берегам канала и забрасывают королевичей цветами. В гавани Пирея полно разнообразнейших лодок, под завязку набитых восторженными простолюдинами, которые орут до хрипоты под вой фабричных гудков и звон церковных колоколов. Королева Ольга появляется на королевском обеде, затем все сходят на берег и три четверти часа добираются до машины, стоящей всего в сорока метрах. Руки венценосцев в синяках от рукопожатий, щеки зацелованы, кругом невообразимый гул смеха, плача, криков. Телохранители окружают королеву Ольгу, чтобы ее не раздавили. Толпа отрывает подножки и крылья с королевской машины, в которой почему-то отказало сцепление. Выручает автомобиль, присланный военными.

Машина дюйм за дюймом продвигается к Афинам, но люди бросаются перед ней на землю и заклинают пассажиров выйти. Принц Христофор оборачивается к принцу Андрею:

— Наверное, надо пойти на жертву.

Четыре мили до дворца народ несет их на плечах. Королевская плоть, непривычная к народному обожанию и грубой хватке, покрывается такими синяками, что еще неделю королевичи не смогут ходить. Принц Христофор видит, как одну его ногу тянет в одну сторону женщина в розовато-лиловом платье, а другую — тянет в другую сторону мастеровой в рабочей спецовке и с прической фанатика.

— Отдайте ноги! — вопит принц Христофор.

Принц Андрей доблестно, но безуспешно сражается за свои подвязки, которые почитатели рвут на сувениры.

Это все равно что целый день ехать на верблюде. У дворца носильщики ставят принца Христофора на землю, но громадный фанатичный работяга не отпускает его и взваливает на спину, чтобы нести внутрь, невзирая на вопли и трепыханье поклажи. Рабочий желает отнести принца наверх, но вмешивается старичок премьер-министр, который лупцует мастерового тростью и кричит:

— Сейчас же опусти его королевское высочество!

Уронив принца на пол, фанатичный работяга отвлекается на премьер-министра и загоняет его в угол, позволив двум солдатам за руки за ноги унести Христофора.

Толпа не дает выйти остальным членам королевской семьи, им приходится ждать дотемна, чтобы потом, будто лазутчики, прокрасться во дворец Татой. Они проезжают деревни, украшенные флагами, цветочными гирляндами и портретами короля. Свиту заваливают подношениями из овощей и дичи, машины забиты баклажанами, в ногах ерзают кролики. Стоит колокольный перезвон, люди кричат: «Приехали! Приехали!»

Когда наконец прибывает король, обстановка совсем дичает. Из миллиона голосовавших на референдуме лишь десять тысяч были против его возвращения. Венизелос бежал из страны, и старого нового короля встречают на железнодорожном вокзале восторженные толпы, люди карабкаются на крыши вагонов. Короля относят прямо в собор, где архиепископ служит благодарственный молебен.

Фриц покусал Морица, Мориц искусал короля, король умер, и вот теперь есть новый король, которого раньше свергли и которого страстно ненавидит вся Антанта. Утрата поддержки союзников означает проигрыш в войне.

Бесхвостый макак Мориц и немецкая овчарка Фриц успешно изменили весь ход греческой и турецкой истории, а сами скромно удалились в забвение и безвестность. Они не оставят ни обезьяньих, ни собачьих мемуаров с изложением своего взгляда на происшествие. Никто не знает, что с ними потом стало и что бы вышло, если б Мориц не покусал короля.

82. Мустафа Кемаль (20)

Союзники раздражены: на греческом престоле восстановлен старый король. Его решение вывести Грецию из Великой войны раскололо нацию. Король — шурин кайзера Вильгельма, и все считают его германофилом. Франция и Италия прекращают поддержку Греции. Успешно переметнувшись, они теперь продают оружие Мустафе Кемалю. Даже Британия извещает греков, что финансовой помощи больше не будет. Война уже создает Греции серьезные экономические проблемы.

Премьер-министр Венизелос бежал, а ведь война — его любимый проект. Сейчас для Греции идеальный момент достойно выйти из войны, и король Константин им пользуется, заменяя офицеров-венизелистов роялистами. Новый командующий генерал Папулас одерживает победу под Инёню, но отступает, переоценив численность турок. Полковник Исмет (позже он возьмет псевдоним «Инёню», а Мустафа Кемаль — «Ата-тюрк») сильно удивлен отходом греков и занимает старые позиции. Его производят в бригадные генералы и награждают титулом паши.

Мустафа Кемаль посылает делегатов на лондонскую конференцию в тандеме с посланниками стамбульского правительства. Итальянцы любезно предоставляют для поездки военный корабль. Конференция относительно бессмысленна, поскольку турки требуют вывода греческих войск из Фракии и Анатолии, а греки все еще рассчитывают победить. Турки втихаря сговариваются с французами и итальянцами, и только Ллойд Джордж настаивает на греческом присутствии в Анатолии. Однако союзники заявляют, что отныне будут занимать нейтральную позицию в любых конфликтах между Грецией и Турцией. Русские большевики на другом конце Европы согласны поставлять Кемалю безмерное количество оружия в обмен на невмешательство в их оккупацию Грузии.

В Инёню генерал Папулас вновь атакует, турки вновь отступают, но после нескольких отчаянных боев победоносно возвращаются. Исмет-паша добавляет сияния своей звезде. На юге греков выбивают из Афьон-Карахисара, но фронт спрямляется, и греки становятся неуязвимее. Англичане и французы неофициально присылают в Анкару официальных лиц оговорить их будущую компетенцию.

Мустафа Кемаль основывает собственную политическую партию, чему сопутствует и создание своей оппозиции в парламенте. Он всегда будет диктатором с видением демократического будущего для своей страны, и это не единственный раз, когда он создает собственную оппозицию.

Приезжает внук Султана, желающий присоединиться к делу национализма, но Кемаль вежливо отправляет его обратно в Стамбул.

Король Константин прибывает в Смирну и символично сходит на берег не в порту, а там, где некогда высаживались крестоносцы. Местные мусульмане намек понимают. Прибывает мощное подкрепление, предпринимается новое наступление, и греки добиваются внушительного успеха. В Кютахье они одерживают решительную победу отчасти благодаря организационной неразберихе у турок: фактически воюют лишь пять дивизий, а тринадцать маршируют туда-сюда без внятного плана. Мустафа Кемаль спешит на фронт и обсуждает ситуацию с Исмет-пашой.

Турки контратакуют, но неудачно. Возникает хаос. Потерян Эскишехир, примерно 48 ООО турецких солдат дезертируют, потоком устремившись по железнодорожным путям вместе с гражданскими беженцами.

Мустафа Кемаль приказывает отступить к реке Сакарья, чем вызывает панику в парламенте и среди гражданского населения. Сакарья довольно близко от Анкары, планируется эвакуация в Кайсери. Парламент требует отставки командующих, ответственных за катастрофу, но премьер-министр Февзи-бей храбро заявляет, что за все отвечает он один. Мустафа Кемаль отдает все деньги жене коллеги, чтобы та с детьми могла уехать. Спешно проводится мобилизация, новые части направляются к Сакарье. Законодатели уговаривают Мустафу Кемаля лично возглавить вооруженные силы. Он подозревает, что в действительности политические противники ищут козла отпущения на случай провала, и не хочет отдаляться от центра власти. Кемаль соглашается принять командование на три месяца.

Русские присылают новые партии оружия и боеприпасов, большую часть которых доставляют на фронт крестьянки, впрягшиеся в повозки. Они — героини турецкой войны за независимость, без них, возможно, не случилось бы победы.

Из каждого дома Мустафа Кемаль реквизирует пару башмаков, смену белья, сорок процентов запаса свечей, мыла, муки, кожи и сукна. Все владельцы автомобилей обязаны ежемесячно обеспечивать транспортировку в сто километров пробега. Все гражданские должны передать свое оружие армии. Следует сдать весь транспорт на конной тяге. Среди населения вспыхивает массовое недовольство, которое может погасить только победа.

Кемаль, упав с лошади, ломает ребро, и потому принимает командование с задержкой на пять дней, но поспевает на передовую к новому наступлению греков. В его штабе служит Халиде Эдип[108] — первая действительно заметная турецкая феминистка. Она капрал, ее впечатляет Кемаль в деле, но не нравятся тяжелые условия жизни. У Мустафы периоды отчаяния перемежаются приступами сверхчеловеческой решимости.

У греков численное превосходство, они лучше вооружены, им удается захватить гору Мангал и еще несколько высот, но турки чуть не взяли в плен генерала Папуласа и королевского брата, принца Андрея — того, кто похвалялся, что вымостил дворцовый двор мусульманскими надгробиями. Греки успешно укорачивают турецкий фронт, отчего он становится сильнее и легче контролируем. Наконец греки берут гору Чал, которую все считают ключевым объектом. Похоже, турки проиграли.

Однако греческие части совершенно измучены жарой, нехваткой еды и потерями. У греков мало провианта, потому что многочисленные и подвижные турецкие конники постоянно совершают набеги на их тылы.

Мустафа Кемаль снова впадает в отчаяние; забавно, что об отступлении подумывают и греки, и турки. Первым не выдерживает генерал Папулас, и турки, воодушевленные его отходом, немедленно атакуют. Они вновь берут гору Чал, занимают берега Сакарьи, но слишком измотаны, чтобы продолжать наступление, к тому же у них нет моторизованного транспорта. Греков преследует лишь кавалерия, и в одном налете удается захватить награды генерала Папуласа. Мустафа Кемаль нарушает условия перемирия и отдает приказ о всеобщей мобилизации. Он становится маршалом и удостаивается чести называться «гхази».

Теперь он гхази Мустафа Кемаль-паша, спаситель нации.

А в Эскибахче Рустэм-бей становится спасителем города. Его вылазки лишают бандитов возможности орудовать в окрестностях, и они ищут счастья в других местах. В народе говорят: «Слава богу, что нами управляет Рустэм-бей, а не какая-нибудь обычная сволочь».

В особняке аги Филотея бледнеет и вянет, дожидаючись возвращения Ибрагима, а Лейла коротает время за лютней и придумывает, как извернуться со стряпней из почти что ничего. Памук валяется под апельсиновым деревом во дворе.

В своем запущенном доме Леонид-учитель, ликуя перед неминуемой реставрацией Византии, строчит ночи напролет, а по соседству спит с Лидией отец Христофор, и ему снится, как святые на небесах играют в нарды, ставя на кон одежды и золотые короны. Некоторые проигрались донага, но Христофору не удается определить их пол. Наверное, это католические святые, думает он. В борделе Тамара смотрится в зеркало и видит историю дурных болезней, голода, дурного обращения и распада. Она достигла печальной отстраненности анахорета, который ничего не ждет и потому ничем не огорчен. Дрозды и соловьи поют ночами, будто не случалось никаких катастроф.

Однажды Мехмет-медник, прибывший с ежеквартальной миссией залудить народу кастрюли, доставляет гончару Искандеру послание от Георгио П. Теодору из Смирны. Для прочтения письма Искандеру приходится идти к Леониду, где выясняется, что Теодору нужны еще пятьсот глиняных свистулек для экспорта в Италию. Он предлагает хорошие деньги, но Искандера пугает перспектива однообразной работы, и гончар решает ваять двадцать свистулек в день, чтобы еще оставалось время для творчества.

Однажды утром Айсе стоит перед домом, и тут над ее головой проносится голубь и врезается в стену. Айсе поражена. Она берет в руки умирающую птицу, перья под пальцами упругие и мягкие. Из клюва голубя капает кровь. Потом, все еще не веря себе и оживившись от этого маленького чуда, Айсе готовит сей подарок небес на вертеле. Оставляет ножку и, смазав медом, относит гостинчик Поликсене.

83. Лейтенант Гранитола прощается

— Это были три прекрасных года, — сказал Гранитола.

Наступал вечер, лейтенант расположился на подушках напротив Рустэм-бея. Между ними стоял помятый медный столик с гравировкой — аллегорические животные и цитаты из Корана в арабской вязи, а на нем большой кальян, который оба курили, наполняя комнату клубами прохладного душистого дыма. На стенах в унисон тикала внушительная коллекция часов Рустэм-бея.

— Мне так жаль, что вы уходите, — вздохнул Рустэм-бей. — Вы стали своим. Я уже собирался подыскать вам жену и выделить земли. Держал на примете славный лужок с фруктовым садом вниз по реке.

— Весьма приятная мечта.

— Надеюсь, вы еще вернетесь, — сказал Рустэм-бей.

Лицо Гранитолы недоуменно вытянулось, но затем он расплылся в улыбке:

— Вообще-то мне это в голову не приходило, но после вашего предложения непременно так и сделаю. Я был оккупантом и не подумал, что можно вернуться просто гостем.

— Полагаю, вы легко найдете лодку с Родоса. А вскоре у нас появятся автомобили. Я очень настроен купить себе машину. Видел их в Смирне, весьма впечатляет. Думаю, за ними будущее.

— Сомневаюсь, что автомобиль когда-нибудь заменит лошадь, — возразил Гранитола. — Лошадь, считай, везде пройдет, а машина, кроме бензина и глубоких познаний, требует еще довольно широких и ровных дорог.

— Что ж, может, вы и правы. В любом случае, я буду с наслаждением предвкушать ваш приезд. Позвольте вопрос?

— Разумеется, мой друг, конечно.

— Как вы считаете, почему ваша оккупация прошла здесь так спокойно, а у французов в Киликии — сплошь неприятности?

— Ну, мы не приводили армянские части, дабы сеять разор и отмщение… Всегда со здравым уважением относились к Мустафе Кемалю и не делали зла мусульманским беженцам из греческого сектора. Еще позволяли турецким четникам действовать с нашей территории.

— Но почему? Ведь греки ваши союзники.

— После победы союзники разбегаются в разные стороны. Так и у нас с греками. Сейчас вопрос, кто господствует в восточном Средиземноморье. Французы тоже не любят греков, особенно со старым королем на троне, а британцы влипли — они теперь единственные, кто еще неохотно их поддерживает.

— Кто-нибудь знает, почему ушли французы?

Гранитола рассмеялся:

— Как я понимаю, они решили первыми разомкнуть ряды, поскольку заключили отличную коммерческую сделку с Мустафой Кемалем.

— А вы почему уходите?

— Потому что меня отзывают, мой друг. Боюсь, ничего другого не остается.

— Нет, я имею в виду, почему вы вообще уходите? Почему Италия отводит войска?

— Наверное, по схожей причине. Но главное — очевидно, что Мустафа Кемаль победит, так зачем против него рыпаться, если это не даст нам никакой выгоды? Мы здесь прекрасно провели время, теперь пора уходить, и важно не дать грекам заполучить то, что нам самим может пригодиться.

— Я слышал, греки отступают по всему фронту, — сказал Рустэм-бей. — Очень надеюсь, что они не сожгут Смирну перед уходом. У меня там много друзей, а в банке все мои деньги.

— К сожалению, в других местах они все сжигали. Но, с военной точки зрения, сжигать Смирну бессмысленно, потому что города уничтожают, чтобы ими не воспользовался наступающий противник. Отсутствие провизии и ночлега сильно сдерживает неприятеля. Когда греки выйдут в море, Мустафе Кемалю нет смысла их преследовать, а потому им незачем сжигать город. Меня лично больше беспокоит, что натворят войска Кемаля, когда доберутся до армянского квартала в Смирне.

— Мустафа Кемаль становится великаном. — Мысли Рустэм-бея вильнули в сторону, но потом он вернулся к теме: — Раз вы и греки уходите, я правильно понимаю, что здесь остаются только англичане?

— Ну да. Они контролируют Стамбул и Дарданеллы. Не берусь сказать, попрет ли на них Мустафа Кемаль после ухода греков. Англичане окажутся последними союзниками без союзников. Незавидное положение.

— Кемаль наверняка не дерзнет напасть на англичан. У него и флота нет.

Гранитола засмеялся и покачал головой:

— Вы же турок. Как бы вы поступили на его месте?

— Наверное, пригрозил бы англичанам и посмотрел, что получится. Вроде кошки, что поднимает трубой хвост для устрашения собаки.

— Как итальянец, я бы, наверное, сделал то же самое.

— Я буду скучать по нашим беседам, — сказал Рустэм-бей.

— Мы так все разложили по полочкам, что миру ничего не остается, как стать совершенно идеальным. — Гранитола взглянул на часы и скривился: — Как ни жаль, мне действительно пора, надо еще собраться. Мы отбываем рано утром.

— Я приду на площадь проводить вас.

Уходя, Гранитола в соответствии с незаметно укоренившейся привычкой расцеловал Рустэм-бея в обе щеки и сказал:

— Знаете, сержант-жандарм подарил сержанту Оливе на прощанье свои нарды.

Рустэм-бей засмеялся:

— Никогда не слышал, чтобы турок принес такую чудовищную жертву.

— Отдавая их, он буквально рыдал, вот только не знаю, от чего больше — из-за расставания с сержантом или нардами.

— Вероятно, по обеим причинам, — сказал Рустэм-бей и добавил:

— В Италии вы, наверное, не будете носить эту феску.

Лейтенант Гранитола снял шапочку, осмотрел и водворил на место.

— Наверное, нет. У нас феска по форме не положена, и вряд ли ее введут. Ничего, я буду надевать ее по вечерам, размышляя в своем кабинете, и ненадолго почувствую себя турком.

— Подождите минутку. — Рустэм-бей сходил в дом и вернулся с кальяном. — Вы должны это взять, — сказал он, протягивая подарок. — Нет, нет, пожалуйста, у меня еще есть. Покурите вечерком, надев феску.

84. Мустафа Кемаль (21)

Мустафа Кемаль переезжает в дом, купленный ему на общественные пожертвования, но, верный давнему решению быть и выглядеть неподкупным, тотчас переводит его в армейскую собственность. В доме есть пианино и бильярд. Мустафа заключает соглашения с русскими и французами. Французы покидают Киликию, но сохраняют за собой Искендерун и задешево продают оставленное армейское имущество, которое пригодится в войне с греками. Французские части уходят с юга, забрав с собой вернувшихся туда армян, и турки вновь обретают свою территорию. Итальянцы тоже оставляют много имущества, и оно — в основном незаконно — также продается Кемалю. Оружие тайком переправляется со стамбульских складов, где вроде бы находится под охраной.

И вот тут греки полностью теряют симпатии всего мира. Они совершают ошибку, творя зверства слишком близко к Стамбулу, где все их видят. Отступая, греки все уничтожают, превращая города, деревни и окрестности в дымящиеся пустыни. Греческие боевики, называющие себя «Черный рок», успешно специализируются на убийствах мирных турок.

Зверства турок менее заметны, поскольку вершатся в районах, откуда ушли наблюдатели союзников. Нуреттин-паша жестоко подавляет восстание курдов. Греческий линкор с Черного моря обстреливает Инеболу — порт, снабжающий Анкару провизией. Огромная популяция греков в Понте разбухает от греческих беженцев из России, и Нуреттин-паша рекомендует во избежание бунта депортировать в глубь страны всех мужчин-греков в возрасте от пятнадцати до пятидесяти. Кемаль одобряет идею, и следует точное повторение маршей смерти эгейских греков в 1914 году, армян в 1915-м и английских военнопленных после падения Кута. В Самсуне турки казнят предполагаемых греческих и армянских лидеров. Бесчинствует пресловутый турецкий боевик Колченогий Осман, а греки всё усугубляют непрекращающимся обстрелом самсунского порта с моря.

На некоторое время Мустафа Кемаль занят укреплением собственной власти и сопротивлением тем, кто пытается ее умерить. Он вынужден управляться с павлиньей гордостью собственных чиновников, вечно соперничающих из-за престижа и первенства.

Союзники предлагают мирный договор, который Греция принимает, хотя его условия предпочтительнее для турок. Кемаль, однако, тянет с подписанием, ибо понимает, что выигрывает войну. Генерал Папулас отправлен в отставку и заменен генералом Хаджианестисом, которого многие считают сумасшедшим, поскольку иногда ему кажется, что ноги у него из стекла или сахара. Хаджианестис рвется к успеху и даже не возводит вторую линию обороны позади войск, растянувшихся единой цепью по немыслимо длинному фронту в четыреста миль. Генерал располагает свой штаб на корабле, бросившем якорь в гавани Смирны — как можно дальше от фронта и как можно ближе к Греции — и направляет многочисленные войска во Фракию. По новому плану греки хотят захватить Фракию и Стамбул, полагая, что тем самым закончат войну.

Узнав об этом, Британия и Франция извещают Афины, что будут противодействовать любым подобным планам силой оружия. Английские и французские войска концентрируются на границах, британская флотилия выходит в море.

Кемаль с Исметом понимают, что невозможно атаковать греков по всему фронту, протяженностью четыреста миль, и стягивают силы для удара в одном месте — Афьонском выступе. Приготовления идут в полной секретности, в основном ночью.

Поначалу наступление развивается медленно. Один героический, но печальной судьбы командир обещает Кемалю за полчаса взять гору Чигилтепе. Вскоре Мустафа получает предсмертную записку полковника Решата: «Я решил покончить с жизнью, потому что не смог сдержать слова». Этот полковник — давний товарищ Кемаля с Великой войны.

На второй день турки прорываются, их кавалерия возникает в тылу греческих позиций. 1-й греческий корпус в спешке отступает, бросая обоз. Все коммуникации прерваны, а генерал Хаджианестис отдает приказ о контратаке, который с таким же успехом можно было адресовать в космос.

Кемаль рискует послать войска вдогонку бегущим грекам, хотя повсюду целехонькие греческие формирования. Атака проходит успешно, 1-й и 2-й греческие корпусы полностью разгромлены. На севере 3-й корпус, до сих пор не участвовавший в боях, уязвим теперь с юга и готовится отступить на остров Мармара. Кемаль отдает знаменитый приказ: «Солдаты! Ваша цель — Средиземноморье. Вперед!»

Турки берут тысячи пленных, подкарауливая в засадах войска, которые спускаются с горы Мурат. Мустафе Кемалю выпадает восхитительно ироническая задача известить пленного генерала Трикуписа: только что получено сообщение о назначении того командующим всем греческим фронтом.

При отступлении греки все крушат и опустошают без смысла и жалости. Их войска обходят стороной Смирну, оставляя ее беззащитной перед турецкой армией, которая, наступая через разорение, с каждым шагом все больше изумляется и приходит в ярость. Солдаты входит в город под предводительством Нуреттин-паши — бывшего губернатора Смирны и победителя курдов. Мустафа Кемаль издал постановление: к гражданскому населению относиться с уважением, любой, кто нарушит предписание, будет повешен, но паша строптив, не любит Кемаля, завидует и перечит ему, когда только можно. У него заслуженная репутация безжалостного зверя.

Маленькая насмешка истории: в одном столетии греки сражаются за независимость против турок, а в следующем — турки сражаются за независимость против греков. В финальной битве последней войны греки потеряли 70 000 человек, а турки — 13 000.

В Смирне разражается заключительная катастрофа войны. Настало время для христиан стать зеркалом мусульманских несчастий. Насмотревшись на то, что греческие войска сотворили с Анатолией, турки настроены поквитаться.

Нуреттин-паша требует к себе архиепископа Хрисостомоса — смутьяна-церковника, который и лишил его должности губернатора Смирны в 1919 году. Он отдает архиепископа в руки турецкой черни, которая беспощадно калечит священника, пока одна сердобольная душа выстрелом не кладет конец его мучениям. Поблизости французский патруль, но он не вмешивается.

Поджигают армянский квартал и вскоре полностью уничтожают европейский и греческий районы. Турки кивают на греков — мол, это сделали они, чтоб нам не досталось. Греки ведь все сжигали при отступлении. Однако греческая армия ушла днями раньше. Одни говорят, подожгли армяне, чтобы туркам не досталось. Другие объясняют пожар тем, что в домах засели армянские снайперы, а выкуривать их огнем — обычная армейская практика. Поджог, считают третьи, — дело рук турецких солдат, дабы сокрыть то, что они сотворили с гражданскими армянами, чьи выпотрошенные после надругательства тела лежали в домах, и дабы армяне уж точно навсегда отсюда убрались. Одни винят Мустафу Кемаля, другие — Нуреттин-пашу, подстрекателя и демагога. Кто-то винит турецкую армию, кто-то — неуправляемых боевиков, явившихся поживиться нашармачка. Другими словами, каждый винит кого-то другого и презирает его за то, что произошло с красивейшим, счастливейшим и самым процветающим портом Леванта. В конечном счете, истинная вина лежит на Венизелосе и союзниках, в особенности на Дэвиде Ллойд Джордже.

В гавани команды военных кораблей союзников смотрят на город, что превращается в пекло, и толпы отчаявшихся христиан на причалах. Суда здесь для эвакуации соотечественников, но не для помощи местным жителям. Вначале турецкие и союзнические патрульные катера не дают христианам сесть на корабли, но потом капитаны и команды, не стерпев подобной жестокости, пускают их на борт. В результате они спасают около 200 ООО человек, но многие так и не простили им долгого выжидания.

Помощь слишком запоздала для выброшенного за борт, застреленного и покоящегося под маслянистой водой Георгио П. Теодору, купца и торговца всякой всячиной, завсегдатая борделя Розы, создателя и дарителя прекрасного павильона в неоклассическом стиле в городе Эскибахче.

85. Я Георгио П. Теодору

Да, это снова я, Георгио П. Теодору, к вашим услугам, купец и филантроп. Может, вы запамятовали: это я возвел насосную станцию на въезде в Эскибахче и я же угостил вас несколько пространным описанием города, а также пересказал события, сопутствовавшие унижению Леонида-учителя, когда на него водрузили вьючное седло. Интересно, что сталось с Леонидом, жив ли он вообще? Он определенно получил то, за что ратовал, и наверняка скакал от радости, когда объявились Старые Греки. Правда, вряд ли он радовался бы теперь, когда Старые Греки свалили, оставив нас по горло в пресловутом дерьме перед мстительными турками, вышибающими наши двери.

Вы застали меня врасплох, друзья мои, и ход моих мыслей может показаться немного бессвязным, но если вы сочтете мою речь слегка невнятной и заметите, что нить моих рассуждений уплывает в сторону, вы, конечно же, простите меня, ибо в сей самый момент я медленно погружаюсь сквозь маслянистые воды на дно гавани прекраснейшего города, каким была Смирна. Я, так сказать, по горло в пресловутом дерьме, только в самом метафорическом смысле, ибо в действительности с головой пребываю в морской воде.

Если вы неважно плаваете, друзья мои, вы становитесь просто никудышным пловцом, когда полностью одеты. Это закон природы, с которым не поспоришь. Я с час или около того доказываю это на своем опыте. Рано или поздно приходится отказаться от борьбы, и груз намокшей одежды в сочетании с крайней изнуренностью, вызванной паникой и физическим напряжением, заставляют наконец примириться со смертью и начать долгий медленный спуск в темное царство крабов и камбалы, водорослей, утонувших якорей, инкрустированных мидиями и моллюсками-блюдечками, непонятных обрывков канатов и ржавых тросов.

Не передать облегчение, не передать истинное наслаждение отказа от борьбы, испытанное в тот момент, когда понимаешь, что умереть менее ужасно, чем продолжать сражение за жизнь. Приятно, ах, как приятно глубоко вдохнуть холодной воды и позволить ей наполнить грудь. Так хорошо, так чисто, и в голове странная колеблющаяся ясность. Только что мимо проплыла большая рыба, и впервые в жизни меня кольнула зависть к подводным обитателям.

Вот неподалеку кто-то еще опускается на дно, однако лицо закрыто поднявшимися юбками. Интересно, дама обеспокоена тем, что умирает, столь нескромно выставив беленькие панталоны на обозрение всем мужчинам-утопленникам? Должен сказать, у нее прелестные ножки, но я их не узнаю? — вероятно, они не принадлежат ни одной из моих фавориточек.

Ноздри залило, ушам больно, вижу над собою днище корабля и уже свыкся со вкусом соли. В воде разносятся какие-то стуки и шум двигателей. Наверное, это союзнические корабли, что с принципиальным нейтралитетом и осторожным безразличием наблюдают, как мы барахтаемся и тонем. Поначалу водой щипало ожоги на лице и руках, но теперь они успокоились, и рад сообщить, почти не чувствуется рана от пули, всаженной в меня турецким солдатом, когда я попытался отплыть от причала.

Я сильно горевал из-за этой смерти, пока не начал умирать как следует. Мне-то представлялась более совершенная смерть: ну, скажем, лет в девяносто меня застрелит ревнивая любовница двадцати одного года в объятьях ее девятнадцатилетней соперницы. Еще лучше и уж абсолютно идеально было бы не умирать вовсе. Я любил свою жизнь. Чудное было времечко, грех жаловаться. И вся цена за это — изредка навестить знахаря по поводу триппера, да иногда потревожиться, каковы процентные ставки и хорош ли урожай изюма? У меня была такая замечательная жизнь, что безмятежность ее вдохновляла меня на неразумные филантропические поступки — построить маленькую насосную станцию в Эскибахче, например, и простить долги друзьям.

Однако меня беспокоит, что я умираю (хоть и весьма приятно) из-за колоссальной херни, заваренной первостатейными безмозглыми дурастелями и глупендяями, вдруг решившими, что они облечены властью все перелопатить. Прошу простить столь сильное выражение чувств. Обычно в присутствии дам я не пользуюсь крепким словцом, но, как утопающий, который всего лишился из-за фиглярства сумасбродов, считаю себя вправе изъясняться живописно. (Только что любопытная портовая кефаль потыкалась мне в лицо и вполне миролюбиво отплыла.)

Давайте проясним одну вещь: я не дурандай и никогда им не был. Будь я дурбенем, не сколотил бы немалого состояния, не платил бы крохи налогов, не завел бы отличные связи во всевозможных слоях общества. Нет ничего невиннее, друзья мои, чем погоня за деньгами, чем алчный, но честный обмен товарами и трудом. Я капиталист, а ни один порядочный капиталист не может себе позволить быть недоумком. Я делал деньги на любом товаре и даже из воздуха, щедро тратя их на необходимое и легкомысленное. Я стольким людям дал работу, что Господу, когда окажусь на небесах, следует оделить меня орденом и личным борделем. Без меня многие крестьяне жили бы хуже и многие шлюшки не ходили бы расфуфыренными.

Я назову вам всех дуплецов, начиная с верхушки. Вообще-то у них нет верхушки, поскольку в чемпионатах по безмозглости так много состязателей, что первыми приходят все. Прежде чем назову их по именам, позвольте уточнить: я не Старый Грек. Родом я не из Афин или подобной убогой дыры, где даже не умеют толком говорить на греческом. Я грек-райя[109], чистопробный грек из Малой Азии, целые поколения моей семьи процветали в Смирне, и я стакнусь с любым старым турком, евреем, армянином или левантийцем, коль скоро они расположены заключить обоюдовыгодную сделку. Я не делаю различий в расах и религиях, когда маячит хороший куш или славная ночка в борделе Розы, который, боюсь, сгорел дотла в том самом пожарище, что раскинулся от улицы Белла-Виста до таможни, от таможни до гостиницы «Басма», а на севере до Хаджи-Паши и Массурди, и превращает чудеснейший уголок Леванта в груду пепла от костей и дерева в равных долях.

Вот вам навскидку некоторые мудилы: греческий народ, избравший на власть романтика, Его романтическую авантюрность премьер-министра Элефтериоса Венизелоса, который искренне полагал, будто может оттяпать и присобачить к Старой Греции прекраснейшую часть Турции, а ведь никто не давал ему на то разрешения и здесь большинство турок, а никто хоть с толикой разума их не злит, ибо в чем турки хороши, так это в умении крепко дать сдачи, когда их разозлят. Олух номер два: опять же греческий народ, столь же романтичный, как вышеупомянутый романтик, и считавший, что, поскольку здешняя цивилизация в отдаленном прошлом приблизительно напоминала греческую и отчасти греческая сейчас, следует силком втянуть ее в союз со Старой Грецией. Дубина стоеросовая номер три: премьер-министр Греции Элефтериос Венизелос, которого заклинило на «Великих Идеях».

Тут уместно спросить: а как относиться к попам-подстрекателям, поразившим нас что твоя чума? К этим слугам Господа, что подзуживали нас убивать турок во имя этакого благочестия и разэтакой праведности? А эта болтовня о восстановлении Византии? Зачем, скажите на милость? Кое-кто всерьез заговорил о неминуемом возвращении Мраморного императора! И как прикажете это понимать, когда сам архиепископ Хрисостомос напяливает митру и благословляет греческие войска, высадившиеся на причале, а потом лупит турецких жандармов своим пасторским посохом и науськивает свиту, чтобы в них плевали? Я скажу вам, как все это несомненно восприняли. Это выглядело не оккупацией, а еще одним идиотским крестовым походом, запоздавшим на сотни лет. Признаюсь, я сожалею о том, что случилось с Хрисостомосом, когда турки отвоевали город. Его разорвала на куски толпа — не думаю, что он это заслужил, как не заслуживаю и я, чтобы меня утопили, но все же архиепископ был смутьяном и Святым Тупырем, и мне только жаль, что его превращение в мученика заставит людей позабыть, как он всех баламутил.

А что Старые Греки сотворили с полицмейстером, когда заняли город? Он ждал их у себя в конторе, чтобы передать полномочия, а они отрезали ему уши и выдавили глаза, все вокруг сочли, что это замечательно, и радовались, когда ночью полицмейстер умер в госпитале. Можете быть уверены — те же самые люди, что ужасаются расчленению архиепископа, радовались, когда подобное совершили с начальником полиции.

Куриные мозги номер четыре: все союзнические президенты и премьер-министры, которые сочли, что это хорошая идея — позволить оккупировать кусочек Турции Старым Грекам, более всех на свете вобравшим в себя злобу и обиды. Как же греки их холят, лелеют и воркуют над ними! Старый Грек хлопочет над исторической ненавистью, как ботаник над редкой экзотической орхидеей. Дряхлея, Старый Грек забывает все, кроме обиды. Будь эти древние обиды растениями, они бы обвили весь Левант, превратив его в джунгли! Девяносто девять процентов самых ухоженных и любимых затаенных обид греков — против турок. Неужели англичане, французы и итальянцы искренне думали, что после высадки греческие солдаты будут с турками любезны?

Я начинаю думать, что самый большой разъебай — британский премьер-министр, досточтимый чурбан Дэвид Ллойд Джордж, потакавший Старым Грекам и благовидному Венизелосу. Я ведь писал Ллойд Джорджу. Только не стал обращаться «Уважаемый пиздобол», а надо бы. Я написал «Досточтимый сэр» и объяснил, что данный район не может быть самостоятельным, поскольку здесь, несмотря на красоты, нет плодородной земли, и все товары поступают из глубины страны, а греческая оккупация нас от нее отрежет. В довершение всего, греческие солдаты, четники и башибузуки бесчинствуют в сельских районах, а сверх того расплодились армянские, черкесские и турецкие банды, и в конечном счете крестьяне не могут обрабатывать свою землю. Я рассказал в письме, что город разрушен и разграблен, торговли больше нет, рю-Франк практически закрылась, и лично я намереваюсь перевести свои деньги в Александрию. Ответа я не получил. Письмо написал по-французски. Интересно, на каком языке говорят умершие?

Чуть не забыл короля Константина, который сошел на берег там, где высаживались крестоносцы, а не в порту, как полагается благоразумному и почтенному монарху. И едва не запамятовал верховного главнокомандующего генерала Хаджианестиса (по слухам ненормального), искренне убежденного, что сегодня его ноги сделаны из сахара, а завтра — из стекла. Поэтому он не вставал, когда кто-нибудь входил в комнату — вдруг сломаются. Однажды после сытного обеда мы шли с ним по коридору, и я подумывал отправиться к Розе, но тут генерал меня перепугал. Увидев себя мельком в зеркале, он вытянулся по струнке и дрожащей от уставного восторга рукой отдал честь своему отражению. Отсалютовав, он бросил, как само собой разумеющееся: «Главнокомандующего всегда следует приветствовать». Я слыхал, раз он посадил себя на гауптвахту за то, что прошел по газону. Псих или балда? Кто знает. Назначивший его на должность был и тем, и другим.

Прошу заметить: я не помещаю среди лидеров в своем пантеоне дураков нашего дорогого верховного комиссара господина Стергиадиса. Его первой и самой большой глупостью было согласиться на должность. Сидел бы себе в Эпире.

Знаете, что мне нравилось в Стергиадисе? Он был вздорен и совершенно беспристрастно культивировал благородное искусство вызывать к себе отвращение у любого. Он никогда не ходил на вечеринки знати и сам не устраивал приемов для аристократов. Это их больше всего и злило. После рабочего дня он, как все, просто шел домой. Меня это не особо волновало, поскольку я предпочитал отправиться к Розе, а не трепаться с разными шишками.

Еще Стергиадис не брал взяток, что весьма раздражало. Пожалуй, это единственное, чем он мне досаждал.

— Как же мне тогда вести дела? — спросил я и, должен сказать, неподдельно озадачился, когда он, взглянув на меня, как на сумасшедшего, ответил:

— Господин Теодору, вам следует воспользоваться надлежащими каналами.

— Надлежащими каналами? — переспросил я. — Какими надлежащими каналами? У нас тут никогда не было надлежащих каналов. Я не распознаю надлежащий канал, если он вдруг заговорит со мной на улице. Я не узнаю надлежащий канал, если он представится и вручит свою визитку!

Стергиадис пожал плечами.

— Искренне надеюсь, что за время моего пребывания в должности верховного комиссара вы лучше познакомитесь с надлежащими каналами.

Всех также злила безупречная порядочность Стергиадиса с турками, отчего греки считали его антигреком. Они находили возмутительным, что он натравливает полицию, когда их застают за невинными и благородными зверствами над турками. Люди полагали, что в этом проявляется прискорбное отсутствие эллинских идеалов, поскольку их истинным желанием было вышвырнуть всех турок вон. Если быть честным, в 1914 году турки сами пытались вышвырнуть нас всех, и бог знает сколько тысяч греков-райя безвозвратно выперли в глубь страны. Наверное, с полмиллиона. Только поймите меня правильно, я вовсе не думаю, что Старые Греки хуже турок, но меня раздражает, что сами греки считают себя гораздо лучше, когда в действительности они точно такие же. Господь сделал эту пару Каином и Авелем; кому подвернется преимущество, на время становится Каином, а неудачник, получивший роль Авеля, цепляется за возможность стенать о варварстве другого. Если мне доведется повстречать Бога лично, я весьма настоятельно порекомендую, чтобы он беспристрастно упразднил обе веры, и тогда они станут друзьями навеки.

Как-то раз я пришел к Стергиадису пожаловаться, что убит мой турецкий клиент, задолжавший мне крупную сумму. К тому времени мы почти подружились, и Стергиадис кое в чем мне поверился: мол, союзники сильно задергались и считают, что допустили ужасную ошибку. Английский генерал Милн установил границы оккупации, но, естественно, никто их не соблюдал. Потом на англичан со всех сторон посыпались рапорты о выходках греческих войск и четников, и тогда британцы надавили на премьер-министра Венизелоса, а тот надавил на Стергиадиса, который попытался надавить на военных, но без толку. Войска были бесконтрольны, и высшее командование чаще всего даже не знало, чем занимаются солдаты. Стергиадиса это бесило, и он с весьма угрюмым видом сказал:

— Как грустно, господин Теодору, что мне приходится выслушивать стольких людей, болтающих о нашей цивилизованной миссии. — Ничего более не добавив, он замолчал.

Я же с первого дня знал, что вся затея потерпит фиаско. Когда высаживались гвардейцы, я, как и все, пришел в гавань и даже маленько покричал, размахивая греческим флагом. Событие, конечно, ненадолго взбудоражило. Затем какой-то идиот пальнул, солдаты открыли огонь по турецким казармам, и с этой секунды все полетело кувырком. Возбуждение хорошо лишь в определенных пределах, скажу я вам, а здесь случился небольшой перебор. Я вот предпочитаю более невинный оживляж в бардаке. В первый день убили, кажется, сотни три турок, но что еще хуже — сброд райя начал грабить турецкие магазины, топтать фески, срывать покрывала и безмозгло творить обычные ужасы и скотство. Появился Стергиадис и, слава богу, восстановил порядок. Однако солдаты и чернь не закончили шабаш самопоздравления и устраивали идиотские шествия с флагами, неизменными портретами Венизелоса и глупейшими патриотическими песенками. Одна такая засела в мозгах именно сейчас, когда я утопаю, и раздражает сверх всякой меры, ибо умирающему менее всего желательна идиотская песенка, которая бесконечно крутится в башке, как бред сумасшедшего. Век бы ее не слышать. Вот же привязалась, дрянь.

Фустанелла[110] нынче в моде,

Феску прячь скорей в комоде!

Пустим туркам мы кровя!

Наши земли и моря!

Мы турецких всех пашей

Выгоним отсель взашей!

Все мечети разнесем,

Крест над Смирной вознесем!

Знаете, что больше всего меня злит в этой песенке? Строчка про феску в комоде. Увидев компанию разнузданных гвардейцев, которые вышагивали по рю-Франк и горланили эту самую песенку, я подумал: «А у самих-то что на голове? Дамы и господа, головной убор гвардейцев — не что иное, как феска». Естественно, в результате всего этого ликования и намеренно публичного крестоносного империализма каждый уважающий себя турок спрятал деньги и, прихватив из шкафа ружье, скрылся. Кто-то посеял ветер, а нам тут всем приходится пожинать жестокую бурю.

Прекрасно, что появился Стергиадис, хорошо, что в Смирне опять стало спокойно. Но ведь я купец, мне приходится много разъезжать по вилайету Айдын и санджаку Смирна. Не успеешь оглянуться, и положение уже отчаянное. Понаехало бандитов с Митилини, в наказание за убийство одного жандарма истребляются целые деревни; резня в Менемеме, где райя намалевали на своих дверях белые кресты, чтобы войска знали, какие семьи уничтожать; чиновники вынуждают турок подписывать бумаги — дескать, турки от оккупации в восторге, солдаты отбирают у них зарегистрированное оружие; все население Каратепе запирают в мечети и сжигают дотла, солдаты разгуливают с фесками и папахами, наколотыми на штыки, крадут все вплоть до засморканных носовых платков; под предлогом объявления указа мужчин собирают в мечети, а в это время доблестная солдатня шарит по домам и пристает к женщинам; огнем выкуривают из домов снайперов, проводятся постоянные переклички, отчего невозможно заниматься хозяйством; в Айдыне поджигают турецкий квартал, а на минаретах устанавливают пулеметы, чтобы срезать всех, не пожелавших сгореть заживо; 8-й критский полк ежедневно украшает свою репутацию хулиганскими выходками; небольшое побоище в Ахметли; гражданских райя вооружают винтовками из турецких казарм; турок заставляют платить пятнадцать пиастров за навязанное право купить розочки и крикнуть «Ура Венизелосу!»; ограблена контора итальянского майора Карросси — союзнического инспектора жандармерии; обычные импровизированные кесаревы сечения беременным, обычные ампутации разных частей тела, вышибание зубов, требование выкупа за лошадей, использование крестьян вместо тягловой скотины; девушек привычно насилуют и калечат, праздная солдатня развлекается, наобум паля по муэдзинам, призывающим на молитву с балконов минаретов; избиение турок, не надевших траур по случаю трагической кончины короля Александра от укуса обезьяны; застрелен торговец, который требовал расплатиться пиастрами, а не драхмами, человека сбивают с ног и пинают в промежность, поторапливая расстаться с башмаками, сжигают подряд все города и деревни при обвальном, унизительном отступлении армии… О да, бесконечная череда больших и малых ошибок составляет горькую реальность блистательного избавления Константинополя и греков Малой Азии от жестоких варваров — неверных турок.

А затем следует триумфальное появление горящих местью войск Мустафы Кемаля, где орды четников перемешаны с наглыми регулярными частями, и они распинают или душат удавками священников, насилуют и калечат даже красивейших девственниц, обливают бензином тех, кто пытается сбежать на лодках, ради собственной забавы окружают армянский квартал, и вся череда зверств происходит снова, только теперь лозунги «Турция для турков» и «Освободим Малую Азию от жестоких варваров — неверных греков». И что я могу сделать, кроме как помахать на прощанье шляпой и сказать: «Господа, а пошли бы все!»? Я на дне гавани, мой дом, пакгаузы и бордель Розы сожжены дотла, а на берегу — стена огня на две мили и толпа отчаявшихся людей, ждущих спасения от кораблей союзников, которые благородно бездействуют.

Я расскажу об одной жестокости, которая поразила меня больше всего; времени мало, хотя утопленнику оно кажется растянувшимся до бесконечности, и я уже едва ощущаю свое тело, мягко покачиваясь на морском дне.

В Йеничифтлике у меня был клиент. Звали его Кара Осман-заде-халид-паша. Влиятельный человек с чувством собственного достоинства и, если это вам что-нибудь скажет, самый лучший тип турка. Путь до моего клиента не близкий, но мне нужно было его повидать, чтобы договориться о партии фиг. Он лежал мертвый в своем доме с тридцатью семью штыковыми ранами, но без носа, губ, глаз и ушей. Их отрезали от головы, которую тоже отрезали от туловища. Мы были знакомы давно, но я еле узнал Кара Османа и поверил, что это он, лишь когда увидел его любимую шелковую рубашку.

Стоя над его останками, я не мог сдержать слез, хотя с позывами рвоты справился. Правда, я задолжал ему кое-какие деньги, но от его смерти мне вовсе не полегчало. Она меня оглушила, я ее не понимал. Потом я подошел к офицеру неподалеку и с трудом выговорил:

— Вы убили Кара Осман-пашу.

Затейливые усики офицера сразу вызвали гадливость. Приподняв бровь, он спокойно спросил:

— И что?

Меня охватила ярость, и я не сдержался.

— Вы пиздюк, — сказал я и пошел к своей лошади. Я не видел его реакцию, но ждал выстрела в спину, однако ничего не произошло. Вспоминая этот случай, я понимаю, что это был самый смелый поступок в моей жизни.

Ох, если б мне хватило ума сбежать в Эскибахче! Устроил бы себе маленький отпуск в итальянском секторе. Возвел бы неоклассическую арку в стиле водного павильона. Вымостил бы заново площадь. Заплатил бы лекарю, чтобы приглядывал за девочками в борделе. Но теперь это лишь мечты. В глазах темнеет, хотя здесь все равно мрак. Я и не знал, что в гавани водятся лангусты. Все же я предпочитаю атлантических омаров. Тела совсем не чувствую. Я уже слишком мертв, чтобы беспокоиться о смерти.

Георгио П. Теодору шлет вам всем прощальный водный привет. Я бы и помахал, но не знаю, где у меня рука, да вас там и нет, скорее всего, если вы есть вообще. Прощай, Смирна, прощай, бордель Розы, прощайте, друзья, прощайте, Ллойд Джордж, Венизелос и все остальные долбоебы, прощайте, мои бессловесные товары, прощай и я сам. Желательно, конечно, было бы умереть без идиотской песенки про феску, засевшей в башке.

86. Мустафа Кемаль (22)

За месяц Мустафа Кемаль обхитрил англичан и теперь с ними дерзок. Он знает, что французы и итальянцы с радостью исполнят его желание — убрать иностранные войска из Фракии и Стамбула, и сам счастлив гарантировать проход всем кораблям через Дарданеллы в Черное море. Его части продвигаются к Дарданеллам и Стамбулу. В Смирне (вскоре она станет Измиром) Мустафа Кемаль встречает женщину, на которой в результате женится, однако к несчастью для обоих: нрав у нее окажется столь же крут, как у него самого.

Ллойд Джордж заявляет кабинету министров, что будет поддерживать Мустафу Кемаля, а вечно воинственный Уинстон Черчилль требует послать экспедиционные войска. Но только один союзник готов оказать помощь — Новая Зеландия. Мустафа Кемаль сумел убедить французского Верховного комиссара, что не может сдержать победоносный поход турецких войск на Стамбул, но потом признается журналисту — он понятия не имеет, где находятся его части. Французы с итальянцами отзывают корабли, посланные на помощь англичанам, и лорд Керзон[111] сломя голову мчится в Париж, где происходит злая перебранка с Пуанкаре[112], после которой Керзон плачет[113]. В Чанаккале турецкая кавалерия оттесняет англичан за их линию обороны, но никто не стреляет. Турецкие офицеры берут взаймы у британцев колючую проволоку; само собой подразумевается, что по окончании кризиса ее вернут.

Без ведома англичан французы согласовывают с Кемалем план, по которому он получает все желаемое. Британцы решают выдвинуть ультиматум, но генерал Харрингтон считает за благо его не доставлять. Он понимает, что, имея всего несколько тысяч солдат, Кемаля не одолеть. Пуанкаре выдыхает с облегчением, Ллойд Джордж взбешен, но в конечном счете всё сглаживают начавшиеся обсуждения перемирия. Главный переговорщик Исмет-паша глух на одно ухо, и потому делает вид, что негодных и неуклюжих предложений не слышит.

В Греции переменчивый народ восстает против короля Константина, чье возвращение совсем недавно приветствовал столь невоздержанно. Люди вдруг вспоминают, как сильно его ненавидели, и теперь винят короля за проигрыш в войне, начатой его злейшим врагом Элефтериосом Венизелосом. Отрекшись от престола в пользу старшего сына, Константин, сломленный и с разбитым сердцем, умрет через четыре месяца в изгнании на Сицилии. Он познал горькую истину всех греческих королей: лучше горевать в ссылке, чем править дома, поскольку греки всегда относятся к королю, как к президенту.

Генерала Хаджианестиса с пятью министрами отдают под суд и приговаривают к расстрелу. Дабы избежать унижения от чужих рук, генерал сам срывает с себя знаки отличия и храбро встает перед расстрельной командой. Ноги крепки; оказывается, они вовсе не из стекла или сахара. Казнь генерала и его товарищей возмущает весь мир, ибо ясно — из них сделали козлов отпущения. В Греции вновь появляется Венизелос, необъяснимо ни в чем не виноватый, и новая военная хунта заявляет о намерении сохранить за собой Фракию. Только Ллойд Джорджу хватает терпения выслушивать эти тщетные замыслы.

Кемаль продолжает грозить союзникам войной и в конце концов добивается желаемого. Восточная Фракия все же будет турецкой. Многочисленное греческое население ее покидает, происходят обычные душераздирающие жалостные сцены, обычные смерти в пути, и лишь через много лет здесь поселятся турецкие беженцы из Болгарии и Греции, тоже совершившие долгий и тяжкий переход из родных мест.

История начинается заново. Лишается власти опасный Ллойд Джордж, теряет должность Уинстон Черчилль. Мустафа Кемаль начинает строительство абсолютно новой страны. Он упраздняет султанат, а затем халифат, учреждает светскую конституцию. Меняет арабский алфавит на латинский, чем неумышленно создает ситуацию, когда в будущем практически ни один историк не сможет разобраться в беспорядочных архивах, оставшихся с османских времен. Он устанавливает равные права для женщин, запрещает ношение покрывал и фесок. Создает промышленность. Кемаль дает ход событиям, которые должны привести к либеральной демократии западного толка после его смерти (когда, рассуждает Кемаль, сам он, вероятно, автоматически утратит интерес к сохранению личной власти).

Мустафа Кемаль подписывает Лозаннский мирный договор, где одно условие гласит: почти все турецкие христиане, независимо от родного языка, будут перемещены в Грецию. Согласно другому условию, почти все греческие мусульмане, греческого или турецкого происхождения, независимо от родного языка, будут выдворены из Греции и отправлены в Турцию. Критерии явно религиозные, а не этнические, все делается ради предотвращения раздоров и мнится хорошей идеей, если не брать в расчет, что речь идет о невинных людях.

Позже в Турции это назовут «демографической катастрофой», поскольку христиане умели управляться с делами. Турки — солдаты, крестьяне и помещики, а христиане — торговцы и ремесленники. Эта потеря на десятилетия задержит восстановление экономики.

В Греции это назовут «малоазиатской катастрофой». Перемещенные вечно будут ощущать, что их своевольно вышвырнули из рая. В Грецию прибыло полтора миллиона человек, создав величайшие трудности для правительства, которое пыталось их разместить и приобщить к жизни. Люди принесли с собой свои образование, опыт, таланты, свою тоску и музыку, названную потом «рембетикой»[114]. Еще они принесли с собой крайнюю нужду и осознание несправедливости, которые, возможно, как ничто поспособствуют подъему в Греции коммунистических настроений, а те, в свою очередь, приведут к гражданской войне.

Во все районы Турции, где есть христианские общины, присылаются комиссии. Их задача — оценить стоимость имущества; имущество вышлют вперед, либо беженцам выплатят компенсацию по прибытии. Однако транспорта нет, ибо после военного десятилетия его у Турции просто не осталось, и вещи отправить невозможно. Для многих беженцев все обернется очередным маршем смерти.

В Эскибахче приезд комиссии большого впечатления не производит. Здешние турки и греки-христиане еще недавно спокойно жили под итальянской оккупацией, у них почти нет горького осадка от войны с Грецией. Они по-прежнему считают себя оттоманами, а Мустафу Кемаля — верным слугой Султана. Многие еще носят давным-давно запрещенные тюрбаны.

Тонким ручейком стекаются домой уцелевшие на войне. Чуть ли не ежедневные празднования неизбежно проникнуты затаенной глубокой печалью. Вернувшиеся солдаты узнают, что мать или отец давно умерли, а братья погибли. Поля заросли, скотина сгинула, дома обветшали. Семьи в отчаянной надежде ждут сыновей, но время идет и идет, и все яснее, что они потеряны навсегда. В городе полно калек. Возвращается Каратавук — возмужавший, статный, уверенный в себе и увешанный наградами красавец, и в доме Искандера царит безудержная радость. Нермин не переставая плачет от счастья, а Искандер, лопаясь от гордости, рассказывает сыну, что тоже славно повоевал, гоняя с Рустэм-беем бандитов. С ружьем от Абдула Хрисостомоса они отправляются на охоту. Каратавук с братом убивают по оленю, Искандер промахивается. Каратавук уверяет отца, что дело в негодном патроне, и при следующем выстреле нарочно мажет.

В жутком состоянии возвращается Ибрагим. У него так трясутся руки, что он не может удержать стакан. Кажется, он до смерти боится матери и сестер, забивается в угол и заслоняет лицо локтем. Филотея еле сдерживается, чтобы в восторге не помчаться к нему, но вскоре в доме Харитоса появляется Али-кривонос и говорит, что свадьбу явно придется отложить. Он предлагает освободить семью от данного обещания, но, когда мать об этом заговаривает, Филотея с негодованием отвергает эту идею и яростно готовит приданое. Али говорит, что Ибрагим истощен и очень болен, но скоро по городу расползается слух — парень наполовину спятил. Дросула передает сплетню подруге, и Филотея приходит в такое бешенство, что тема больше никогда не поднимается. Филотея понимает, что на смену одной беде пришла другая, вот и все. Она вспоминает все встречи с Ибрагимом, думает о них постоянно. Вскоре Дросула и Лейла-ханым только делают вид, что слушают эти путаные, бессвязные рассказики. Тоска по прошлому сжирает Филотею, как рак. Кажется, все ее историйки начинаются одинаково: «Однажды я пошла собирать дикую зелень…». Она даже мельком не видит своего нареченного, хотя он от нее всего в нескольких шагах.

Доходит новость, что Смирна сильно пострадала при пожаре, а все армяне и греки ушли из города. Гончар Искандер еще долго будет хмуро поглядывать на полки, уставленные пятьюстами детскими свистульками. Он надеется, что Георгио П. Теодору выжил и когда-нибудь заберет игрушки. Иначе куда их девать?

87. Я Филотея (14)

Что я еще могу, кроме как ждать, ждать и ждать? Я ждала так долго, с самого детства, и теперь жалею, что не вышла замуж в двенадцать лет, как другие девочки, но Ибрагим тогда был очень мал. В тринадцать мальчик еще слишком молод. В этом возрасте мальчишки не серьезные.

Я столько лет ухаживала за Лейлой-ханым, которой просто нужно общение, а кому не нужно? Мне здесь платили, и эти деньги — благо для моей семьи. Но все время, сколько себя помню, меня томило желание, от которого, едва подумаю о любимом, перехватывает горло, сжимается сердце, и всю пробирает дрожь, слабнут ноги, тянет в животе, словно от голода или тревоги, а я все его представляю и будто взаправду вижу, только необычно — вижу, когда его нет, вот как у меня получается. Гляну на холм, а там Ибрагим, посмотрю на площадь и вижу Ибрагима, думаю о нем, когда слышу козу, ведь он козопас, и еще когда встречаю Кёпека, который совсем состарился. Увидев собаку, я думаю: кто из нас раньше умрет, я или Кёпек, ведь мы оба до смерти истосковались, ожидая Ибрагима.

Говорят, я красивая, даже заставляли носить вуаль, а то мужчины чересчур волнуются, и вроде бы я красавица с самого рождения, и ходжа Абдулхамид пришел на меня взглянуть, а он святой, и благословил, хоть я и девочка. А Лейла-ханым научила, как быть еще красивее: украшать себя, умащивать благовониями и бальзамами и творить из себя совершенство перед зеркалом.

Я поняла, что быть совершенством мало. Я бы променяла его на родовые муки и усталость от работы в мужнином доме, на унижение быть в нем последней среди женщин и на печаль, что это мое совершенство смывают обязанности жены.

Я ждала семь лет, с тех пор как возлюбленный ушел воевать, и все семь Лет провела в доме Рустэм-бея, наблюдая, как от мучительного желания совершенство по капле вытекает, и боясь, что любимый меня разлюбит, когда увидит, какой я стала.

И вот он вернулся. Он сражался в Месопотамии, где одни скорпионы и камни, побывал в Сирии, а в армии Мустафы Кемаля воевал против Старых Греков, и я тревожусь: вдруг он теперь меня не захочет, ведь мой отец христианин, а из-за этих греков на христиан все ожесточились.

Сердце в груди колотится и болит, потому что он вернулся, а мы и не повидались, даже на глазах его матушки. Нас обручили золотой монетой, а теперь он такой худой и беззубый, голос прерывается, речь путаная, смех странный и визгливый, руки трясутся, и, говорят, он беспрестанно курит, даже не скрываясь от старших, и усы посередке пожелтели.

Отец Ибрагима пришел сказать, что любимый нездоров, мол, у него после войны с головой не в порядке, и мой отец согласился, что со свадьбой надо маленько обождать, пока Ибрагим не придет в себя, и когда мне об этом сказали, меня прям ожгло, и я заплакала, потому что так долго ждала, а теперь, может, еще семь лет ждать, а то и семь раз по семь. Я побежала в дом Рустэм-бея и поплакала с Лейлой-ханым, она такая милая, а потом мы пошли на холм и подглядели за любимым. В небе гудел ветер, а мы слушали, как он играет на кавале, что поет слаще всех на свете, слаще малиновки и коноплянки. Ибрагим сидел-сидел на камне, а потом опустил каваль, потрепал Кёпеку уши и вдруг зарыдал, утирая глаза, и мы потихоньку ушли, потому что негоже подглядывать, как мужчина плачет.

Лейла-ханым отвела меня обратно, по всякому заплетала и расплетала мне косы перед зеркалом, и даже маленько рассмешила чудной прической, а потом ласково погладила шею, поцеловала в щеку и сказала: как Дросула вышла за Герасима, я для нее не просто служанка и горничная. Она обняла меня, и я успокоилась.

Я рассказала, как перехватывает горло и сводит живот, будто от голода, о беспокойстве и дрожи, о нескончаемой надежде, о том, что он повсюду видится, и Лейла сказала:

— Я знаю для этого слово.

— Скажите мне, — попросила я.

— Это слово агапи[115].

— Что оно означает?

Лейла рассмеялась:

— Глупышка, все, о чем ты сейчас рассказала.

— Какой это язык?

— Обещаешь не болтать?

— Обещаю.

— Греческий. Хочешь узнать, как сказать любимому, что ты чувствуешь, когда ты в его постели или вы одни на лугу, и он лежит на тебе?

Я покраснела и ответила:

— Хочу, Лейла-ханым.

— Ты называешь его агапи му.

— Агапи му, агапи му, — повторяла я, пока не запомнила.

— А когда хочешь сказать, что у тебя на сердце, когда чувства переполняют и просятся наружу, говоришь с'агапо.

— С’агапо, с’агапо, с’агапо, — повторила я.

— Теперь скажи: С’агапо, агапи му.

— С’агапо, агапи му, с’агапо, агапи му.

Лейла погладила меня по щеке.

— Это язык твоих предков, который здешние христиане понемногу забыли.

— А в моем родном языке таких слов нет? — спросила я.

— Конечно, есть, глупенькая, но греческий — лучший язык для любви.

Каждую ночь я перед сном представляла Ибрагима, такого близкого и такого далекого, говорила ему с’агапо, с’агапо, с’агапо, а потом видела любимого во сне, бежала к нему средь гробниц и звала его агапи му. И я поняла — Лейла-ханым сказала правду: эти слова лучше всех слов во всех языках на свете, они самые красивые и выражают все, что я хотела сказать.

88. Исход

И снова отец Христофор метался во сне, где хоронили Бога. Сон повторялся в тысяче бесконечных вариаций и временами повергал священника в полнейший раздрызг. Лидия-яловка тревожилась: муж бледный, под глазами темные круги, но никакие снадобья не даровали ему безмятежного сна. В нынешней версии господних похорон отец Христофор служил панихиду, а ангел Азраэль, чье злобное аристократическое лицо сияло вожделением смерти, выступал могильщиком. Христофора шокировали непочтительные замечания Азраэля о состоянии трупа, и он проснулся на рассвете от собственных негодующих криков именно в тот момент, когда в город прибыли жандармы.

Ими командовал все тот же сержант Осман, что много лет назад приходил за новобранцами и записал Каратавука на службу вместо отца. Сержант сильно постарел — сказывались старые раны и многолетние тяготы. Стала заметнее хромота и порой мучила одышка — проблема, которую сержант пытался решить беспрестанным курением, отчего его пышные усы окрасились разнообразными оттенками бурого и коричневато-желтого. Он по-прежнему считал себя настоящим солдатом, и гордость помогала сохранять военную выправку и изъясняться просто и прямо. Совершив многодневный марш из Телмессоса, сержант Осман тотчас отправился к цирюльнику, затем, посвежевший и благоухающий лимонным одеколоном, обосновал на площади контору под тем же платаном, откуда в давние времена руководил призывом новобранцев, и командировал жандармов ознакомить население с его приказом.

Поначалу никто жандармам не поверил, но вскоре выяснилось, что те не шутят. Сержант Осман приказывал всем христианам города собраться на площади, чтобы идти в Телмессос, откуда их кораблями перевезут в Грецию. Ни транспорта, ни провизии, ни денег для свершения сего подвига сержанту не дали. Вскоре его осаждала толпа близких к истерике христиан.

— Как же мой дом?

— Заприте.

— А скотина?

— Пусть соседи приглядят. Или продайте.

— У меня больная мать. Как с ней-то?

— Оставаться никому нельзя.

— Мой сын уехал на три дня. Куда ему потом деваться?

— Его отправят следом.

— Как быть с самоваром? Он очень ценный.

— Не берите ничего, что не сможете донести до порта. Разумнее взять еду и одежду.

— У меня завтра встреча насчет покупки земли.

— Отменяется.

— Что делать с пожитками? У меня повозки нет.

Сержант Осман поднял руки, призывая всех замолчать.

— Слушайте все. На новом месте вы получите полную компенсацию за все, чего лишились. Вам выдадут справки.

— Когда? Где?

— Точно не знаю. Думаю, с этим разберутся в Телмессосе.

— Где эта Греция?

— За морем. Недалеко. Не волнуйтесь, о вас позаботятся греки и франки. Они подыщут вам новые дома, не хуже старых.

— Эти греки оттоманы, как и мы?

— Нет, отныне вы не оттоманы, а греки. И мы больше не оттоманы, мы турки. — Сержант развел руками и пожал плечами: — Кто его знает, что будет завтра. Может, мы станем кем-то еще, вы будете неграми, а кролики — кошками.

В домах растерянные христиане пытались управиться с невыполнимой задачей — что брать? Некоторые семьи летом всегда уводили скотину на горные пастбища и привыкли к дальним переходам со всем скарбом, но даже им не приходилось собираться в такой спешке и неопределенности. Совершенно сбитые с толку, люди вдруг погрузились в крайние эмоциональные состояния: одни потрясенно молчали, другие истерически рыдали, а третьи остервенело бормотали об ослушании и неподчинении, мол, спрятаться, пока жандармы не уйдут, а сами тем временем покорно собирали пожитки.

Одни брали только воду и еду, другие сочли, что лучше взять на продажу ценности — медные кастрюли и украшения из приданого. Кто-то за бесценок распродавал хозяйство соседям, полагая, что деньги будут полезнее вещей. Одни откладывали дорогие сердцу безделушки, другие, выискивая, что может пригодиться, ошалело хватали мотки веревки и тяпки. Наблюдался один из тех крайне редких случаев, когда воистину блаженны неимущие, ибо значительная часть людей жила в столь стесненных обстоятельствах, что выбор был относительно невелик. Эти смиренные души связали в узлы то немногое, что имели, и собрались на площади. И лишь попрошайки из христиан, что еще смиреннее, полнились не отчаяньем, но оптимизмом. Среди них были сумасшедшие, полоумные и бездельники, но все вдруг обрели надежду на новую лучшую жизнь в новых краях. Они пойдут за колонной переселенцев, клянча милостыню у тех, кому нечего дать. Пса в их числе не было. Он остался среди гробниц; все разделения по племенам и религиям его миновали благодаря добродетели немоты, увечья и отшельнической жизни. Остались в борделе и христианские проститутки, тоже избавленные от разделения по нации и вере добродетелью своей профессии.

Истинные неприятности для сержанта Османа начались, когда пришло время построить людей и двинуться в путь. Во-первых, возникла проблема учителя.

Казалось, христиане готовы наконец к отправке, но тут на площади появился Леонид-учитель: вконец отощавший, взъерошенный, с заляпанными стеклами очков, в истасканной и засаленной франкской одежде. Поскольку никто не счел нужным его оповестить, а друзей или родственников, кто мог бы это сделать, у него в городе не имелось, Леонид до последней минуты не знал о том, что вот-вот должно было случиться.

Для большинства христиан происходящее стало личной бедой, для Леонида же еще политической и идеологической. Мечты его испарялись на глазах. Воспламененный отвагой оскорбленного, он нашел в себе смелость неловко вскарабкаться на стол под платаном, где городские жандармы имели обыкновение разыгрывать нескончаемые партии в нарды.

Вспотевшего Леонида била дрожь, но он замахал руками и закричал, привлекая внимание переминавшейся толпы:

— Друзья! Друзья! Слушайте! Послушайте меня! Вы должны меня выслушать!

— Слезь и заткнись, идиот, — приказал снизу сержант Осман, но учитель им пренебрег:

— Послушайте! Да послушайте же!

В этом тонком глухом голосе слышалось нечто столь отчаянное и повелительное, что даже сержанту Осману захотелось узнать, о чем речь, и он придержал руку жандарма, готового прикладом двинуть Леонида под коленку.

— Ладно, — сказал сержант. — Валяй, чего там у тебя, только поторопись. Чтоб в двух словах.

Никто не знал, что хочет сказать Леонид, но его поступок всех слегка потряс. Люди смолкли, все лица обратились к учителю, а он выразительно вскинул руки.

— Мы живем здесь с древних времен, — заговорил Леонид, будто начиная урок. — Это наш дом. В дни расцвета наши предки возвели великолепные строения, которые теперь повсюду лежат в руинах. У нас была величайшая в мировой истории цивилизация. Вам говорят, что вас отправляют в Грецию, но все это и было Грецией. И снова должно стать Грецией. Греция здесь. Мы греки, и это наш греческий дом. Нам нельзя уходить. Здесь чужестранцы — турки. Они прибыли сюда гораздо позже нас. Возвращайтесь по домам. Мы все должны отказаться уйти. Здесь наш дом. Это Греция. Это земля Патриарха. Мы должны отказаться. Оставайтесь здесь ради любви к Греции и во имя любви к Богу. — Леонид уронил руки, но тотчас снова их вскинул, умоляюще воздев ладони.

Народ смотрел и безмолвствовал. Да, это их дом, но как отказаться уйти, когда здесь люди с оружием и властью? Как можно не повиноваться, когда приказы исходят, вероятно, от самого Султана-падишаха, покровителя мира, и гхази Мустафы Кемаль-паши, грозы франков? Как маленьким людям, в большинстве своем неграмотным и воспитанным в повиновении начальству, вдруг превратиться в львов? Метаморфоза могла бы произойти под водительством демагога, но взгромоздившийся на стол Леонид до этой роли не дотягивал, он выглядел нелепым и слегка сбрендившим.

Сержант Осман устало глянул на учителя, дернул его за штанину и сказал:

— Давай слазь, иначе придется тебя грохнуть. Радости мне это, правда, не доставит, но времени в обрез.

Леонид посмотрел на запрокинутые лица. Ему показалось, что люди разглядывают его с вялым любопытством, как диковинное, но безвредное животное, удравшее из зверинца.

— Слезай, — повторил сержант Осман, но Леонид, не двинувшись с места, понурил голову, зажмурился и зарыдал. У него тряслись плечи, слезы катились по щекам, скапливались на кончике подбородка и срывались, шлепаясь на башмаки. Народ смотрел, а Леонид плакал.

Он плакал об утрате всего, во что верил и за что боролся. Всю свою сознательную жизнь он трудился во имя идеи Великой Греции и мечтал о днях, когда Эллада вновь обретет свои исторические территории, а греки будут сами править собой и перестанут быть чьими-то подданными. Так долго казалось, что история на его стороне, а Греция все разрастается и разрастается. Крит, Ионические острова, Салоники — все стало греческим. Он столько ночей отдал затянувшемуся эпистолярному заговору, при свете вонючего фитиля строча о неизбежности всего этого, и теперь невозможно было вообразить, что история вдруг переметнулась и на месте Греции создала страну под названием Турция. Леонид стал националистом еще до того, как эрозия и оползни времени обнажили непростительную тупость национализма. Живи он на три поколения позже, стал бы интеллектуалом, считающим национализм и религию озлобленной супружеской четой, из чьей зловонной брачной постели не выползет ничего, кроме порока, но сейчас стояли простодушные времена, когда православие являлось единственной очевидной истиной, а национализм был романтичен, почитаем и славен. Пусть сухарь и зануда, Леонид был величайшим романтиком и плакал слезами романтика, увидевшего, как рухнули все его мечты. Исторгнутый из семьи, которая вся безвозвратно сгинула в пожаре Смирны, не имеющий друзей в этом отсталом городишке, преданный историей, он теперь лишился и прекрасных идей, составлявших смысл его жизни. На долгом переходе в Телмессос Леонид заговорит лишь раз, когда понадобится перевести кое-что с греческого — языка, которому он столько лет тщетно пытался научить городских детей и который вскоре всем им придется выучить, хотят они того или нет.

Наконец Леонид уныло сполз со стола и с горечью сказал сержанту:

— Вам это никогда не простится.

Жандарм глянул через плечо и ответил просто:

— Меня не за что прощать. Я против вас ничего не имею. Мне вообще до вас дела нет. Мне плевать, живете вы здесь, или в Греции, или на луне, или на дереве, как обезьяны, или на верблюжьем горбу. Коль хотите знать, у меня самого одна бабка была христианкой из Сербии, и меня не колышет, даже если вы неверные. Хотите найти виноватого — вините Грецию, что напала на нас и раскурочила полстраны. Все это, — Осман обвел рукой площадь, — по приказу сверху, и мне остается предположить, что начальники знают, чего делают. Если станете мешать мне исполнять обязанности, узнаете, что я внезапно теряю терпение, и кое-кто из моих солдат с несомненной радостью намекнет о моем неудовольствии. Надеюсь, вам все ясно.

Леонид-учитель с минуту разглядывал Османа. Странно, он вовсе не похож на врага. И глаза карие, как у деда. Леонид побрел к толпе. От стыда горели уши, в душе клокотали удивление и злость на этих людей, что, как бараны, допускали над собой подобное. Он повторял про себя слова, которые казались столь справедливыми и на которые никто не пожелал обратить внимания.

Ну наконец-то можно отправляться, подумал сержант Осман. Ему тоже люди казались баранами, только капризнее. Зато они менее капризны, чем козы. Все готово. Вроде бы всех христиан согнали и построили.

Но сердце сжималось при виде этих людей. Полно дряхлых стариков, которых жизнь в трудах скрючила пополам. Беременные женщины, ребятишки, слишком маленькие, чтобы самим пройти долгий путь, но слишком тяжелые, чтобы их нести. Да еще нищие, сумасшедшие и идиоты. Сержант встряхнул головой и потер глаза. Странно: когда думаешь о человеке вообще, представляешь мужчину лет двадцати-тридцати, но вот тебе наглядное доказательство, что подобные видовые идеи весьма далеки от реальности. Заранее можно сказать, что без транспорта вся затея обречена на провал. В пути неизбежны смерти, а следовательно — задержки.

Остальные жители города, собравшиеся посмотреть на исход, баламутить явно не собирались. Странно примолкшие, будто зеваки, сбежавшиеся поглазеть на процессию животных, а не проводить друзей и соседей.

Первую закавыку учинили не зрители; искру бросила Поликсена, уже близкая к истерике, потому что нигде не видать Филотеи. Теперь она вдруг вспомнила о Мариоре.

— Мама! Мама! — закричала Поликсена. Швырнув узел, она отцепилась от Харитоса и стремглав помчалась к церквушке в нижней оконечности города.

Наступило секундное замешательство, у всех мелькнула мысль: «Мариора ж померла», а потом людей разом осенило — все поняли, чего хочет Поликсена. Теперь казалось немыслимым не последовать ее примеру. Точно так же покидав узлы, люди рванули следом, перекрикиваясь и не обращая внимания на вопли и предупредительные выстрелы жандармов.

— Твою мать-то! — пробормотал сержант Осман. С пистолетом в руке он взирал на суматоху, совершенно сбитый с толку невероятным поворотом событий.

Одни побежали на кладбище, где распростерлись на свежих могилах, крича в землю:

— Я вернусь за тобой, обещаю! Обещаю, я вернусь!

Те, кто верил, что их любимые уже полностью истлели, поспешно разрывали могилы, обходясь без молитвы священника и традиционного омовения вином. Многие пришли в ужас, обнаружив, что родному телу еще долго следует лежать в земле. Мало что на этом свете неизгладимо чудовищнее, чем вид и запах полуразложившегося трупа близкого человека.

Более удачливые столпились в склепах двух церквей, где лежали тряпичные узелки. Поликсена успела добраться первой. Кости матери лежали ближе к верху, тряпица еще не сгнила. Победоносно прижав к груди материнские останки, Поликсена пробилась сквозь напиравшую толпу и благополучно вернулась на площадь.

Происходили сцены, которые показались бы забавными, не будь они связаны со смертью. Люди спорили, где чье, особые разногласия вызывали старые, давно побуревшие кости. Народ рвал узелки друг у друга, в результате кости неизбежно рассыпались, с глухим стуком падая на камни и перемешиваясь на земле. Тряпичные обертки давно умерших расползались, теряя содержимое. Братья спорили, у кого больше прав или кто в большем долгу перед тем или иным родственником. Все шныряли туда-сюда в поисках мешка или холстины, в чем можно унести драгоценный груз.

Битый час христиане вновь собирались на площади и готовились к отправке, добавив к пожиткам узелки с костями. Сержант Осман мрачно наблюдал за копошившимися людьми. В нем кипели негодование и отвращение, он считал кощунственным тревожить кости мертвых. После короткого совещания с капралом сержант решил, что теперь до наступления темноты много не пройти, и, взобравшись на стол, обратился к христианам:

— Расходитесь по домам. Выходим через час после рассвета. Как услышите призыв на молитву, сразу пулей из домов. Кто станет валандаться, узнает почем фунт лиха. Отдохните хорошенько и настройтесь на длинный тяжелый день. Всё.

Осман спрыгнул со стола, неловко приземлившись на хромую ногу. Жандармам предстояли ночь в городской гостинице и очередной невкусный ужин: пшенка, хлеб, сыр и луковицы. И потому солдаты возликовали, когда появился слуга Рустэм-бея с блюдами, где лежали «кадин буду»[116] и курица с шафраном. Из соображения «ноблес оближ»[117] Рустэм-бей считал делом принципа всегда проявлять гостеприимство к новым постояльцам гостиницы, и слугам было наказано поступать так даже в отсутствие хозяина. Тем вечером ублаженные жандармы отошли ко сну с приятно раздутыми животами и мягким горьковатым привкусом прохладного табачного дыма из кальяна, также присланного из дома аги вслед за подносом со сладким лукумом.

— Вот что я вам скажу, парни, — заметил сержант Осман, ворочаясь на тюфяке. — Я бы не прочь здесь остаться и забыть об этой блядской службе.

— Что ж, — ответил капрал. — Тут будет пропасть пустых домов, если вдруг надумаете вернуться.

— Может, так и сделаю. Стар я стал для всего этого.

Едва забрезжил рассвет и выглянувшее из-за гор солнце растопырило по горизонту розовые пальцы, все население города вновь собралось на площади: по краям под липами стояли мусульмане, посредине топтались христиане. Порядку было больше, чем накануне, и сержант Осман похвалил себя за решение отложить выход. Он наслаждался прохладцей, первой сигаретой, утром и чувствовал себя увереннее пред возложенной на него миссией. Сержант не строил иллюзий и знал, что его ждут трудные решения, когда во благо всех придется быть жестоким к отдельным людям, чтобы колонна продолжала движение. Тем утром он семь раз коснулся лбом молельного коврика, искренне попросил Аллаха заранее его простить и быть милостивым, и теперь чувствовал, как прибыло сил.

Христиане почти всю ночь явно занимались приготовлениями. Владельцы коз соорудили питомицам вьючные седельца, куда водрузили тюки с одеждой и провизией. К седлам же за ноги привязали кур, которые трепыхались, кудахтали и постоянно теряли равновесие. Немногие обладатели мулов и осликов взгромоздили на них непомерные горы поклажи, которые наверняка вскоре развалятся. И самое примечательное: все как один, будто сговорившись по телепатической связи, вырядились в лучшую свою одежду, будто собирались на свадьбу или празднование дня святого.

Когда Осман решил, что пора двигаться, со стороны церкви Николая Угодника появился отец Христофор. За ним шла жена Лидия с огромным тюком костей, который удерживали на спине холщовые лямки, концами обмотанные вокруг лба.

Облаченный в церковные одежды, отец Христофор с прикрытыми то ли в горе, то ли в сосредоточенности глазами распевал теотокию[118] из молитвы за путешествующих. Люди смолкли; сочный баритон, исполнявший песнопение на церковном греческом, эхом отражался от городских стен.

— О, непорочная, незапятнанная Дева, — пел Христофор, — несказанно произведшая на свет Бога, поспособствуй спасению душ рабов твоих.

Крепко ухватившись за серебряный оклад с искусной резьбой, все еще украшенный образками верующих, он нес перед собой икону Непорочной Панагии Сладколобзающей на перекинутой через шею цепи.

Христиане пали на колени, крестясь. Как они могли забыть про икону? Мусульмане тоже не сдержали тихого горестного стона. Был ли хоть один среди них, кто не попросил знакомого христианина замолвить за него словечко перед Марией, матерью Христа? Разве не правда, что икона веками оберегала город для всех в нем живущих и отводила несчастья независимо от веры? Те, кому судьба предназначила остаться в городе, вдруг в испуге сообразили, что теперь беззащитны.

Отец Христофор прошествовал меж коленопреклоненных людей и остановился перед сержантом Османом.

— Не вам гнать мое стадо, сержант-эфенди, — торжественно провозгласил священник. — Я поведу его.

Так иногда случается: двое посмотрят друг другу в глаза, и между ними мгновенно возникает понимание, что сродни узнаванию. Увидев загнанное и несчастное лицо Христофора, его износившуюся черную рясу, Осман подумал, что на месте священника поступил бы так же. Сержанта восхитило, что поп нашел в себе мужество обратиться к нему столь прямо, невзирая на абсолютное неравенство положений. Обычный жандарм и не подумал бы учесть какие-то требования или просьбы подобных людей. Христофору же показалось, что он разглядел в сержанте человечность и отсутствие самолюбования, что и позволило высказаться столь открыто. Оба смотрели друг на друга: один — печально и гордо, другой — устало и насмешливо.

— Как хотите, — наконец сказал Осман. — Главное — прийти в Телмессос. Если вам угодно поиграть в пастуха, я и мои люди с радостью изобразим овчарок, только не забывайте, что начальники здесь собаки.

— Мы придем в Телмессос, — заверил священник и, повернувшись к людям, воззвал: — Утешьтесь и следуйте за мной! Все мы в руках Господа!

Величаво, размеренным шагом он двинулся к выходу из города, держа перед собой икону и распевая контакион[119] к Богородице:

— Да не отринь голос молитв наших грешных. В милости своей поспеши на подмогу нам, уповающим на тебя. Не промедли с содействием, не премини с молением, о Матерь Божья, вечная заступница превозносящих тебя!

Толпа поплыла следом, ошеломленные жандармы замыкали шествие. Но колонна не прошла и полсотни шагов, как разыгралась первая маленькая драма. Поликсена, и без того чрезвычайно угнетенная необъяснимым исчезновением Филотеи (когда так не хватает рук для поклажи!), не могла двигаться дальше, поскольку мешало бремя. Они с Харитосом проспорили полночи, но Поликсена в жизни бы не согласилась бросить или милосердно укокошить (Господи, прости!) древнего прадедушку Сократа.

Дед миновал возраст, когда дальше стареть уже некуда. Он годами торчал в своем углу, бормотал одни и те же стариковские глупости, вслух предаваясь одним и тем же воспоминаниям, и совершенно не менялся: маленький, ссохшийся, на лице и руках сквозь желтую кожу в пигментных пятнах просвечивают птичьи косточки, последние пучки волос упрятаны под истлевший тюрбан, который он носил десятилетиями и с которым напрочь отказывался расстаться. В конце концов, Харитос согласился: он потащит тяжелые узлы с пожитками и узелок с костями Мариоры, а Поликсена понесет на закорках почтенного Сократа.

Старик чрезвычайно обрадовался, оказавшись на воздухе в окружении толпы.

— Знаете, мне девяносто четыре года, — сообщил он тонким скрипучим голосом.

— Вам гораздо больше, Сократ-эфенди, — возразил кто-то, но дед пребывал далеко в своих мыслях:

— У меня двенадцать детей.

Не крупная и отнюдь не молодая женщина, Поликсена все же думала, что сумеет дотащить на себе деда в Телмессос. Чего там, дедок легкий, как пушинка.

Однако его лапки, крепко обхватившие шею, чуть не задушили ее, тельце оттягивало руки, и Поликсена, споткнувшись о камень у павильона на выходе из города, вместе с прадедом грохнулась на землю. Стиснутая внезапным отчаянием, она села в пыли и, уткнувшись в ладони, завыла. Поликсена раскачивалась и завывала, всё вокруг приостановилось.

— Вставай, женщина, вставай, — сказал подбежавший сержант Осман. — Давай, пошла!

— О, господи, господи! — причитала Поликсена.

Она повалилась ничком на каменистую землю; и самой-то не защититься, а еще нужно защищать старика. Расквашен нос, ободрана щека, кровоточит ссадина под порванными на коленке шальварами.

— Ну же, подымайся! — снова приказал Осман, а дед Сократ, лежа на боку, повторял, как попка:

— У меня сто двадцать правнуков.

Поликсена не шевелилась. Она поняла, что никогда не дотащит старика, горе и безнадежность затопили ее окончательно. Осман потыкал ее ботинком и подумал, не придется ли стегануть эту тетку.

— И все они говно! — победно произнес Сократ.

— Боже мой, боже! — простонала Поликсена.

— Кто-нибудь сможет понести старика? — спросил сержант Осман сгрудившихся вокруг людей. Невозможно. Все нагружены под завязку. Никто не ответил, но всех кольнул стыд.

И тут вмешался Али-снегонос. После ухода христиан он собирался отправиться за льдом и, дожидаясь, пока они пройдут, стоял у городских ворот. В душе у него все переворачивалось, ибо только теперь он в полной мере начал постигать суть происходящего, что внезапно и подвигло его на поступок. Он подошел и вложил Поликсене в руку веревку, привязанную к уздечке его ослицы. Ощутив шершавость повода, Поликсена сквозь слезы взглянула и увидела склонившегося к ней Али.

Сначала она растерялась. За все время они с ледовщиком и двух слов не сказали. Долгие годы Али с женой, детьми и ослицей жил на площади в дупле огромного дерева. Один из беднейших и самых неприметных на свете людей, он превратился в изможденного старика с желтыми пеньками сломанных зубов и морщинистым лицом, дочерна пропеченным в бесконечных скитаниях по горам. Одевался чуть ли не в лохмотья и чаще всего ходил босиком.

Али махнул рукой на ослицу и тихо сказал:

— Во имя Аллаха.

Поликсена не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Господа ради, — повторил ледовщик и снова ткнул в животное.

— Ты отдаешь мне свою ослицу? — не веря, спросила Поликсена.

— Не отдаю, Поликсена-эфендим, одалживаю. Как доберетесь до Телмессоса, иншалла, ты ее отпусти, и она сама найдет дорогу домой, иншалла. Она хорошая ослица, и раньше терялась, но всегда добиралась обратно.

— Вставай, женщина, — сказал сержант Осман. — Другого такого предложения не будет. Я вот рад, что сподобился это увидеть.

Поликсена не поднялась. На коленях рыдая от благодарности, она схватила руку Али, бессчетно поцеловала и прижала ко лбу. Наконец подняла взгляд и сказала:

— Снегонос, за одно это доброе дело ты навеки пребудешь в раю.

Прежде Али-снегоносу руку не целовал никто, кроме детей и внуков, и неожиданное почтение его смутило. Он растрогался, у него задрожали губы. Показалось, что жизнь прожита не зря, коли наступил такой момент.

— Да у меня, кроме Рустэм-бея, и покупателей-то не осталось, — негромко сказал Али, будто оправдываясь за свою жертву.

Харитос бросил тюк и кинулся поднимать жену, к которой вернулась надежда, а с ней и силы. Потом они с Али взгромоздили на ослицу Сократа и переложили часть поклажи. В мешок для льда Поликсена сунула кости Мариоры.

Она еще раз поцеловала руку Али, затем приложился Харитос, и оба сказали:

— Благословен будь.

— Мир и вам, — ответил Али.

— У меня шестьдесят внуков! — вставил с ослицы ошалевший дед.

Эта сцена произвела на всех сильное впечатление и напомнила об истинном смысле происходящего, всколыхнув в провожающих бурю эмоций. Звонкий и отчаянный женский голос вознесся в утреннем воздухе, отражаясь от каменных стен домов:

— Не уходите! Не уходите! Не уходите!

Кричала Айсе, вдова ходжи Абдулхамида, потерявшая на войне всех сыновей, а теперь осознавшая, что лишается и тех, кто поддерживал ее в годы нужды и отчаяния. Всего час назад она попрощалась с Поликсеной, они вместе поплакали, но теперь Айсе столкнулась с реальностью окончательного расставания. Никогда больше не увидеть ей самой давней и лучшей в жизни подруги. Никогда больше не войти в дом Поликсены через дверь на женскую половину, не броситься на диван, вздыхая и хихикая в нежном сговоре близости и любви.

— Не уходи! — кричала Айсе. — Не уходи!

Ее вопль оказался заразительным, и другие застонали, глядя на проходящих христиан. Мужчины судорожно сглатывали, а женщины дали волю слезам. Вскоре вой и стенание, немыслимо умноженные толпой, стояли как на похоронах, где плачут убитые горем. У древних гробниц на холме Пес, насторожившись, прислушался, а сержант Осман, шедший среди переселенцев, подумал, что в жизни не слышал ничего более бередящего душу — не сравнить даже с криками умирающих на ничейной земле.

Испуганные христиане, начавшие одиссею тягот и утрат, вошли в безмятежно душистый сосновый бор за городом, а в ушах у них еще долго билось эхо душераздирающего плача оставшихся. Путники миновали мусульманских покойников, что под накренившимися побеленными надгробьями в тихом забвении сливались с землей. Люди вбирали в себя окружающее с особой жадностью, сознавая, что лишь в драгоценной памяти вновь увидят лицо своей родины.

Их уводил прочь ослепший от слез отец Христофор. Он прерывал моление, чтобы поцеловать серебряный оклад иконы, и продолжал читать все молитвы к милосердию, какие помнил.

— Верховные воители ратей небесных, мы, недостойные, молим вас охранить нас своею молитвою, и укрыть нас крылами славы вашей бесплотной, ибо оберегаете вы нас, падших и упорно взывающих, избавьте же нас от напастей… — пел Христофор, мучимый острым, неудержимым подозрением, что молитвы взлетают к пустому небу.

89. Я Филотея (15)

Когда комиссия пришла оценивать имущество, никто особо не обеспокоился. Мы не верили, что нас вышлют, мы ведь по-гречески не говорили. Только Леонид-эфенди и отец Христофор знали греческий.

— Мы не греки, мы оттоманы, — сказали мы.

А комиссия отвечает:

— Оттоманов больше не существует. Если вы мусульмане, вы — турки. Если вы христиане и не армяне, но местные, вы — греки.

— А то мы не знаем, кто мы такие, — говорим мы, но комиссия не стала слушать, а принялась оценивать наши пожитки.

Приход жандармов с указом всех ужасно потряс, времени на сборы не дали, никто не знал, что делать и что с собой брать, паника неописуемая.

Многие кинулись продавать имущество соседям, каждый пытался что-нибудь сбыть, и потому все уходило за бесценок. Мой отец Харитос тоже мотался с горшками и коврами, пытаясь их продать. Мой брат Мехметчик дезертировал из трудового батальона, считался вне закона, и мы не могли его известить. Моя мать Поликсена вопила и хваталась за голову, пока мы раскладывали пожитки и собирали еду. В конце концов она решила оставить свой сундук у вдовы ходжи Абдулхамида Айсе, надеясь, что когда-нибудь вернется за ним и заберет. Я помогала тащить сундук, Айсе-ханым была ужасно расстроена, и нам пришлось ее успокаивать.

Я просто разрывалась. Мы с Ибрагимом обручены, а он ушел далеко в горы с Кёпеком и козами. Я христианка, но стала бы мусульманкой, если б вышла за Ибрагима. Я не знала, что делать. Я его любила, но понимала, что пока он не в себе, и еще знала, что он совсем рядом. Я любила отца с матерью и хотела уйти с ними в наш новый дом, но также хотела остаться и выйти за любимого, когда он поправится.

Все это крутилось в голове, и уже не было сил терпеть, думала, с ума сойду от терзаний, и когда мать отвернулась, я побежала по улице мимо богатых домов, где раньше жили армяне, а потом пробиралась сквозь колючий кустарник среди гробниц, натолкнулась на Пса и спросила:

— Пес-эфенди, скажите, пожалуйста, куда Ибрагим повел коз?

Он показал на холм у моря и покачал пальцем, будто говоря: «Не ходи», но я все равно пошла.

90. Письмо Лейлы-ханым к Рустэм-бею

Дросула прибежала в особняк Рустэм-бея, чтобы наскоро попрощаться с хозяйкой, которой они с Филотеей так долго служили, и никак не ожидала, что Лейла-ханым воспримет новость подобным образом. Внезапное появление сержанта Османа с жандармами всех повергло в ужас и смятение, а Лейлу-ханым явно взбудоражило и разволновало.

— Вас вправду увозят в Грецию? — без конца спрашивала она. — А куда в Греции? На чем вас везут? Сколько времени займет дорога?

В ответ Дросула лишь пожимала плечами и повторяла:

— Никто не знает, никто. Велено собраться на площади со всем, что можем унести. Больше ничего не сказали.

— Греция, — задумчиво произнесла Лейла. — Вас увозят в Грецию. — В ее глазах светился огонек, будто в предвкушении чего-то упоительного.

Дросуле некогда было вожжаться с Лейлой в ее странном изумлении. Дома ждала мать, пытавшаяся управиться с пьяным в стельку отцом семейства, который ежеутренне напивался ракы, дабы заглушить вечную зубную боль. Вдобавок, предстояло дождаться мужнина решения, как им поступить. У Герасима имелся план, казавшийся и безумным, и единственно возможным. А потому женщины обнялись, обнадежили друг друга, мол, бог даст, еще встретимся, и Дросула поспешила домой сквозь нараставший хаос скоропалительного ухода.

Дрожа от возбуждения, но ужасаясь глупостям, которые готова была совершить, и грозным несчастьям, которые могла навлечь на свою голову, Лейла на минутку присела и попыталась мыслить разумно. Рустэм-бей был в отлучке — охотился в горах, и у Лейлы сжалось сердце при мысли о том, что она собирается сделать. Спросив бумагу и перо, она села к столу и принялась старательно писать. По ее щекам катились слезы.

Мой лев,

пишу в жуткой спешке, времени мало, а сделать нужно многое. Возможно, ты никогда не прочтешь это письмо, но я бы ужасно себя чувствовала, если б ушла просто так. А ведь я даже не знаю, умеешь ли ты читать. Так и не выяснила. И потом, приходится писать по-гречески греческими буквами, по-другому я не умею. Нет времени переводить турецкие слова в греческие буквы, а турецкого алфавита я не знаю вовсе. В результате может оказаться, что я пишу письмо себе.

Знай, мой лев: когда ты купил меня у Карделен, я сначала любила тебя из страха и по необходимости. А потом безоглядно полюбила душой и телом. То были райские годы. Затем наша любовь превратилась в любовь брата и сестры, и настали годы покоя и согласия. И оттого, что наша любовь стала такой, я могу покинуть этот дом и продолжать любить тебя, не умирая от горя. Я стану скучать по тебе, и в моем сердце всегда будет прогал с очертаниями Рустэм-бея, я вспомню тебя каждый раз, когда буду играть на лютне, есть чеснок или делать все то, что мы делали вместе. Я буду скучать по тебе, но печаль моя не станет невыносимой, потому что мы любим друг друга, как брат и сестра, а не как возлюбленные. Надеюсь, что и в твоем сердце навсегда останется полынья с очертаниями твоей Иоанны.

Я не Лейла, мой лев. Я долго тебя обманывала. И я не черкешенка, хотя ты еще больше ценил меня именно за это. Знай, я вовсе не мусульманка, меня зовут Иоанна, я гречанка. Я родом с маленького острова Итака, и всем сердцем туда стремилась, с тех пор как его покинула. В моем сердце всегда была прогалина с контурами Итаки. Сейчас, когда устроили переезд в Грецию, появился шанс вернуться домой. Наверное, у меня никогда не будет детей, и это повод разыскать оставшихся родственников, чтобы со временем мои кости упокоились в надлежащем месте.

Мой лев, я была девочкой из хорошей семьи. Видишь, умею писать, вот и доказательство. Меня похитили злые люди, хотя я спряталась в оливковой роще позади родительского дома. Они причалили в лодке, вышли на берег, избили моих родителей, отняли вещи и скотину и для забавы разрушили наш дом. Эти люди плохо со мной обращались, я претерпела много жестокостей, и меня продали сначала на Сицилию, потом на Кипр, а после в Стамбул Карделен. Наверное, ты так и не понял, что такое Карделен, ведь ты не искушен в мирских делах, хоть и здешний ага. Ты не развращен городом. Карделен — мужчина и женщина сразу, божья жертва, но он первый хорошо ко мне отнесся и сделал из меня то, что я есть. Он устроил, чтобы я выучилась игре на лютне — великой радости моей жизни, научил меня быть хорошей гетерой и разбираться в похоти. Он отдал мне большую часть денег, на которые ты меня купил, а ты и не знал.

Мой лев, все эти годы я тебя дурачила, даже не во всем хотела бы признаться. Мне стыдно за мой обман, но я возместила его множеством радостей, которыми мы наслаждались вместе.

Мой лев, я мечтаю услышать, как меня называют моим настоящим именем, говорить на родном языке и слушать, как звучит в ушах его сладкая мелодия. Я огорчилась, узнав, что здешние греки не говорят на греческом. Теперь им придется его выучить.

Мой лев, если б я осталась здесь, я умерла бы с именем «Итака» на устах. Но теперь на Итаке мои губы шепнут перед смертью твое имя. Скажу: «Рустэм, мой лев» и потом умру. И когда будешь умирать ты, пусть имя на твоих губах будет моим и лицо перед мысленным взором тоже моим.

Мой лев, пожалуйста, не пускайся вслед за мной. Я хочу отыскать Итаку, которая столько лет населяла мои сны и была привязана к моему сердцу невидимой веревкой, что ныне тянет меня обратно даже против моей воли. Пусть и ты найдешь свою Итаку, если она у тебя есть. Если же нет, тебе надо ее создать.

Оставляю тебе Памук, она слишком стара и ленива для путешествий, слишком привыкла блаженствовать и полюбила тебя больше, чем меня. Будь к ней добр, ведь она никогда не пыталась съесть твоих куропаток, как ты боялся. Не забывай кормить ее сыром и печенкой, вычесывай, чтобы шерсть не свалялась, а то ведь у нее все зубы выпали, и самой ей колтуны не выкусать. Когда она умрет, вели пристойно ее похоронить на любимом месте под апельсиновым деревом, только не выбрасывай на съеденье собакам и птицам. Я беру лишь самое необходимое, мою лютню, обруч из золотых монет — твой первый и самый дорогой на свете подарок, и еще другие твои подарочки, чтобы вспоминать тебя, а не попользоваться богатством.

Мой лев, с сердцем, полным любви и вечной благодарности, прощается до новой встречи на небесах твоя Иоанна, бывшая Лейла, которая любит тебя под всеми именами, какие у нее были, и независимо от имен.

Дождавшись рассвета следующего дня, Лейла подхватила Памук, в последний раз зарылась лицом в ее шерсть и выскользнула из дома, пока не проснулись слуги. В самом благопристойном одеянии из гардероба наложницы и туфлях на самой толстой подошве, с лютней и холщовой котомочкой через плечо она пустилась вслед за переселенцами в полной уверенности, что нагонит их, но страшась мысли о возможной неудаче.

Когда с перекинутым через седло оленем Рустэм-бей вернулся с охоты, его ошеломили полупустой город и исчезновение многих слуг. Те, что остались, были насмерть перепуганы и не могли объяснить, куда девалась Лейла-ханым. На женской половине он нашел письмо. Тяжело опустившись на диван, Рустэм уставился на листок, словно упорным взглядом мог заставить его заговорить. Рассерженный, он бросился в город, чтобы найти кого-нибудь, кто прочтет ему послание, но с этим справился бы только Леонид-учитель, а тот исчез. Отчего-то Рустэм-бей не бросился в погоню за христианами, словно в глубине души зная о запрете Лейлы.

Так и не переведенное письмо он бережно хранил меж страниц фамильного Корана. Вечная тайна поднимала статус этого листка в глазах Рустэм-бея, и письмо стало так же свято, как книга, в которой оно пребывало. Сдержанный и гордый человек, Рустэм-бей еще очень не скоро понял, что означают странно расплывшиеся в некоторых местах чернила.

Лейла-ханым догнала христиан к вечеру второго дня. Запыленная, голодная, изнуренная, но бодрая, она вошла в лагерь переселенцев нарочито уверенно, с высоко поднятой головой. Лейла ожидала враждебного приема, и он ее не удивил. Поначалу изумившись, христиане, в особенности женщины, вскоре заворчали:

— Что она тут делает? Нам ни к чему черкесская шлюха Рустэм-бея. С какой стати мы должны идти с потаскухой?

Приняв делегацию почтенных людей, отец Христофор подошел к Лейле. Сидя у костра, она стаскивала туфли с натруженных, покрытых волдырями ног.

— Почему вы здесь, Лейла-ханым? — спросил священник. — Вам не место среди нас. С чего вы решили, что можете отправиться в Грецию? Мы не желаем вас рядом с собой.

Даже не взглянув на него, Лейла-ханым резко ответила:

— Эймай пио эллинида апо олус сас. Генитика стин Итаки кай эсис ден исастэ пара миа агели апо бастарди турки.

Познания отца Христофора в греческом простирались не далее обрывков древнего церковного варианта, механически заученных для отправления служб, и потому он опешил, услышав неожиданный ответ, из которого ничего не понял. Священник обращался к Лейле на родном турецком, и теперь спросил людей у костра:

— Что она сказала? Что это значит?

Услышав родную речь, сидевший у огня Леонид-учитель на миг очнулся от безмолвного уныния. Он шевельнулся и устало взглянул на отца Христофора:

— Я вам переведу. Лейла-ханым сказала: «Я больше гречанка, чем любой из вас. Я родилась на Итаке, а вы всего лишь свора турецких полукровок».

— Она так сказала? — недоверчиво переспросил священник. — Господь милосердный!

— Отныне, — объявила Лейла-ханым, снова перейдя на турецкий, — мое имя Иоанна, и вы будете обращаться ко мне уважительно.

91. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает смерть Филотеи

Сейчас просто не верится, что нас вот так вот согнали и увели. Нынче бы такого не произошло. Вон сколько бед сотворилось. Теперь-то никто не скажет: «Надо бы этих людей выкинуть из домов и отправить в другую страну». А тогда мы особо вопросов не спрашивали. Появились жандармы, велят уходить, и ты идешь. Мы тогда были простые люди. Покорные, привыкли слушаться властей и, знаете, вовсе не походили на греков. Некоторые турки называли нас «райя», что значит «скот».

Муж-то мой был не прост. Не бессловесная скотина. Так случилось, что он был дома, когда заявились жандармы. Если б ушел в море, бог его знает, может, пришлось бы отправляться без него, потому как выбирать не приходилось, и тогда поди знай, где бы мы с Мандрасом оказались. Вон как судьба зависит от малейшей мелочи.

Про сынка-то моего вы, небось, слыхали. Мы нарекли его Мандрасом, потому что мне приснился покойный дедушка, который и велел так ребеночка назвать. Все вокруг говорили: «Мандрас? Что за имя такое? Слыхом не слыхивали». Я объясняю: «Я слыхала, мне его дедушка сказал, когда я была на девятом месяце». А они: «Ребеночка следует называть в честь отца, деда или еще кого. Или там, в честь святого. Всем известно, что у беременных бывают закидоны». Споры без конца, но я уперлась, и тогда муж отводит меня в сторонку и говорит: «Слушай, меня от препирательств уже воротит. Можно же крестить одним именем, а самим называть по-другому. В конце концов, у всех есть прозвища».

Я еще маленько поартачилась, но здравый смысл муженька меня одолел, и малыша крестили Менасом, в честь святого. Разумеется, я всегда звала его Мандрасом, так его все под этим именем и знали. Он умер давно, на исходе войны с немцами. Сам виноват. Плохо кончил. У матери не одна печаль, так другая. Говорят, у грецкого ореха первый урожай ядовитый до смерти. Вот и я вроде грецкого ореха, а Мандрас — мой первый и единственный плод. Одно время у сына была невеста, Пелагия, и она, благодарение богу, стала мне как дочь. Превратила меня в миндаль, что цветет посреди зимы. Мы открыли эту таверну, так вот и живем.

А тогда Мандрас был совсем крохой и такой милый личиком, пошел, к счастью, не в меня, а в отца. Вот когда вернулся с войны, стал страшилищем, как я.

Ну вот, значит, пришли жандармы и велят мигом собраться и уходить, нас как обухом по голове, а затем поднялась паника. Я первым делом кинулась к Лейле-ханым, где была в служанках. Она как услыхала новость, странно взбудоражилась, но мне разбираться было некогда. Лейла дала мне денег на дорогу. Потом я побежала в дом родителей, где мать пыталась собраться. Папаша уже надрызгался, и матушка его валтузила, лупила по мордам и приговаривала: «Ах ты, мерин никчемный, вот брошу тебя здесь, жопа ты свинячья!»

Тут появляется мой муж Герасим и с ходу заявляет:

— Скорей, мы уходим. Иди домой, собери корзину с едой, возьми, сколько унесешь, бутылей с водой, чего-нибудь из теплой одежды, и уходим.

Я ему:

— Ты чего? И так знаю, что уходим.

А он на меня смотрит и так спокойно говорит:

— Мы уходим на лодке.

Мы с матушкой так и обалдели.

— Как на лодке? — говорю. — Я никогда не плавала на лодке. А как же мать с отцом?

— У тебя есть сестры. Они пойдут с родителями, а ты и малыш отправитесь со мной на лодке.

Матушка с Герасимом посмотрели друг другу в глаза, и взгляд у обоих был честен и тверд, как железо. Потом мать повернулась ко мне и сказала:

— Делай, как муж говорит. С нами все будет хорошо. Мы выдюжим.

— Но, ана[120]… — начала я, а мать пальцем прикрыла мне губы.

— Езжай с мужем. Твое место с ним. Свидимся, коли Господь пожелает.

— Мы отправимся на Кефалонию, — сказал муж. — Запомните?

— Кефалония? — переспросила матушка.

— Повторяйте, — велел Герасим. — Повторяйте, пока не запомните.

— Кефалония, Кефалония, Кефалония, — талдычила мама.

— Запомнили?

— Кефалония, — говорит мать, а у самой слезы на глазах, и голос дрожит.

— Когда окажетесь в Греции, доберитесь до Кефалонии и спросите семью Драпанитикос. Бог даст, разыщете нас.

— Драпанитикос, Драпанитикос, — повторяла мама. — Драпанитикос.

Герасим поцеловал ей руку, приложил ко лбу, к сердцу, а потом обнял. Обнялся с сестрами и поцеловал руку отцу, хотя тот ни черта не соображал и приготовился блевать, поскольку вечно нажирался, унимая зубную боль. Армянин Левон так и не заплатил за его зуб, потому что всех армян выгнали до прихода зубодера.

Я расцеловалась с матушкой и сестрами. Сказать по правде, я даже не плакала, так меня оглушило. Герасим уже вышел, и я поспешила следом.

— Почему на Кефалонию? — спросила я.

— Единственное место в Греции, которое я знаю. После кораблекрушения моего деда вынесло на здешний берег. Он родом с Кефалонии, его звали Герасим Драпанитикос, и меня нарекли в его честь. Здесь он встретил мою бабку и домой уже не вернулся. Говорил, все кефалонийцы странники, мало кто похоронен в родной земле, и считал, что здесь умереть и должен.

— А почему ты не Драпанитикос?

— Потому что потому. Это фамилия, у нас так не принято.

Мы запыхались, пока чуть не бегом взбирались по косогору к дому, особо не разговоришься.

— А где эта Кефалония?

— На западе. Там где-то. Спросим, а когда туда доберемся, разыщем семью Драпанитикос. Какая-никакая родня в чужих краях.

— А как же мама-то с сестрами?

— В лодке все не поместятся. Потонем с концами.

— Ну зачем нам плыть? Разве нельзя пойти со всеми? Потом доберемся до Кефалонии.

Герасим остановился и посмотрел мне в глаза:

— Во-первых, лодка — единственное, что у меня имеется. С ней я всегда заработаю на жизнь, где есть море. Во-вторых, я не доверяю жандармам. Помнишь, что случилось с Левоном и другими армянами? И дня пути не прошло, как погибли. Все так говорят.

— Их же курды увели. Из диких племен с востока. Они и солдатами-то не были. Всем известно, что курды ненавидят армян. А чего жандармам нас ненавидеть?

— Все равно, — сказал муж. — Где ты видишь лошадей с подводами, провизию нам про запас? Мулов и ослов, навьюченных палатками? Считай, повезет, если половина наших хоть куда-нибудь доберется живьем.

— Но мама… и сестры…

Герасим смотрел на меня:

— Выбирай сама. Я тебе не приказываю. Ты моя жена, но я тебя не неволю. Мог бы и приказать, но не буду. Если хочешь, иди с матерью, встретимся на Кефалонии, когда разыщете семью Драпанитикос.

Вот тогда я и приняла самое трудное решение в жизни. Я не выбирала между одним и другим долгом. Я выбрала между одной и другой любовью, но больше никогда не видела своих родных, так и не узнав, что с ними случилось[121].

Когда мы загружали в лодку еду и воду, произошло ужасное несчастье. Она затмило наше плавание и осталось со мной на всю жизнь. Я часто вижу его во сне и не могу изгнать видения, даже когда встаю среди ночи и делаю изрядный глоток водки. Наверное, это было страшнее прощания с родными, ведь я тогда не знала, что больше их не увижу.

Кажется, я рассказывала о моей подруге детства Филотее. Она была помолвлена с козопасом по имени Ибрагим, с ним мы тоже дружили. По красоте Филотея сгодилась бы в жены и Султану, но ей хотелось за Ибрагима, потому что они всегда друг друга любили, все у них было оговорено еще с малолетства, а козопас и зарабатывает хорошо, поскольку берет плату за пригляд над чужими козами. Некоторым хорошо если раз в году доводилось видеть денежку, в сравнении с ними Филотея бы стала богачкой. Единственное неудобство — ей бы пришлось менять веру, но у нас тогда было в порядке вещей, что христианка, выходя за мусульманина, сама становилась мусульманкой. Все веры перемешались, и порой мусульмане ходили на христианские службы — стояли в дверях, сложив руки на груди. Не знаю, они почему-то всегда складывали руки. Не важно, стала бы Филотея мусульманкой или нет, она бы все равно ходила приложиться к иконе. У нас было не как сейчас, когда ты либо то, либо это.

Ну вот, пришли жандармы, и Филотея, наверное, побежала искать Ибрагима. Они же еще не поженились, и ей бы пришлось уходить, а свадьба? Не знаю, чего они там друг другу наговорили. Можно лишь гадать. Беда в том, что Ибрагим вернулся с войны не в себе, и семьи дожидались, пока он оклемается. Не будь он рёхнутым, наверно, не столкнул бы Филотею с утеса.

Я увидала их на вершине. Они как-то странно бегали туда-сюда, кричали и размахивали руками, но слов было не разобрать, я только видела, что оба хватаются за голову, закрывают ладонями глаза и хватают друг друга за рукав. Можно лишь догадываться, что за свара у них приключилась, учитывая, что с мозгами-то у него было неладно. Мне даже показалось, они дерутся, да еще огроменная псина Ибрагима прыгала и лаяла, добавляя суматохи. Потом я увидала, что Ибрагим скакнул вперед, а Филотея этак крутанулась и упала с утеса.

Она ударилась о скалистый выступ чуть ниже и подскочила, словно деревяшка. Затем полетела прямо вниз, врезалась в каменистую осыпь у подножия склона, и ее отбросило на прибрежную гальку.

Мы с Герасимом на мгновенье застыли и только немо смотрели друг на друга. Потом я подбежала и перевернула Филотею. Действовала, как автомат, никаких чувств еще не было.

Тяжко говорить, в каком она была виде. Я вот думаю о Филотее и понимаю, что рассказывать-то особо нечего. В смысле, в ней не было особой смышлености, забавности или чего-то такого интересного. Ни знаний, ни образования. Никаких тебе высоких порывов. У нее имелось два устремления: быть красивой и выйти за Ибрагима. Народив детишек, она бы, несомненно, лишилась красоты, но это бы ее уже не заботило, потому как матери тщеславничать-то некогда. По большому счету, Филотея вообще была никто и жила в своем крохотном мирке, так уж ей на роду написано — быть обычной. Наверное, доживи она до старости, ее биография уместилась бы в полстранички, а не родись она вообще, думаю, свет бы и не почувствовал никакой разницы.

Только дело в том, что всякий, кто знал Филотею, ее любил. Очень ласковая и добрая, вся как на ладони, беззлобная, а главное, она была ужасно хорошенькая и обожала красивые вещицы. У нее на лице было написано — милая душа.

Как увидала я ее под утесом, меня прям ошпарило ужасом, чего сотворилось с ее красотой. Камни ее всю изрезали. Даже не изрезали — разодрали. Рваные раны, забитые каменной крошкой. Одежда в клочьях. Лицо местами ободрано до кости, кончик носа оторван. Глаза залиты кровью, я попыталась ее отереть, но она все набегала и набегала.

— Филотея… Филотея… Филотея… — звала я, давясь рыданиями и наполняясь гневом.

Она меня услыхала.

— Дросулакиму, — тихо-тихо прошептала она и чуть улыбнулась, будто вспоминая меня. Я баюкала ее голову на коленях, у нее изо рта шла кровь, стекая по подбородку. Дросулакиму меня раз назвала Лейла-ханым, а Филотея запомнила.

Потом Герасим взял меня за плечо.

— Она умерла, — сказал он.

Я увидела, что так оно и есть.

И тут на вершине утеса я заметила две крапинки — Ибрагим с собакой смотрели на нас. Душу мне взметнуло гневом, я будто осатанела.

Как одержимая, я вопила проклятья. Они и сейчас меня преследуют, и я просыпаюсь от собственных криков.

— Чтоб никогда не родился твой сын, кто проводит тебя в могилу! — орала я. — Пусть не родится дочь, чтоб горевать о тебе! Чтоб глаза тебе выжгло кровью, чтоб оглох ты от воя, чтоб кишки тебе набило камнями!..

Не знаю, откуда взялись эти проклятья, я в жизни таких не слыхала. Когда они всплывают в памяти, я слышу, как звенит мой голос, и слова на турецком, такие неуместные в здешних краях, рвутся из нутра, я зажимаю уши, но ничто их не заглушит, и забыть их не удается. Слепая ярость, что залила меня, так до конца и не выкипела. Порой она придает мне силы, но лучше бы жить без нее.

Я лишь однажды еще раз испытала такой гнев, когда Мандрас чуть не изнасиловал женщину у меня на глазах, и я сказала, что он мне не сын.

— Я отрекаюсь от тебя, знать тебя не знаю, нет тебе пути домой, век бы тебя не видеть, я забыла тебя, проклинаю тебя! Чтоб никогда ты не знал покоя, чтоб у тебя сердце в груди лопнуло, чтоб ты подох под забором! Убирайся, пока я тебя не убила! — Вот как я сказала.

Это сильное проклятие, но оно ничто по сравнению с тем, как я проклинала Ибрагима, хотя он был другом детства и все его любили. Я часто думала: может, эти проклятия, что из меня выплеснулись, — знак, что я злая женщина? Может, это из-за меня Ибрагим носил проклятье до конца своих дней? Я замолчала, а он не шелохнулся и так все стоял, когда мы уже вышли в море.

Конечно же, я не забыла Мандраса. Я его любила, как мать любит сына, а сыновей не забывают, даже если грозят этим в проклятье. Нет ничего тяжелее, чем потерять ребенка. Мандрас утонул в море, как и муж мой Герасим, и я теперь на Кефалонии совсем без родных. Я осиротила себя своим решением еще в Турции, когда стояла перед невозможным выбором, потом муж оставил меня вдовой, а затем и собственное дитя — сиротой.

Но я не жалуюсь. Вы не подумайте. Было у меня и счастье, я за многое в жизни благодарна. В конце концов, дом — не только место, откуда ты родом.

Теперь расскажу, как мы добирались из Турции на Кефалонию.

92. Я Айсе

Уход христиан многих ошарашил, люди шибко горевали, а наутро мы забеспокоились, как они там. Идти так далёко, столько всего тащить, да еще мы помнили, как увели и через день пути убили Левона и других армян. Их нашел Стамос-птицелов, когда понес в Телмессос клетку с зябликами и скромно отошел в лесок справить нужду. Он рассказал, что увидел скелеты с продырявленными и рассеченными головами, одежда еще сохранилась, и Стамос узнал платок жены Левона, а еще он сказал, что у нее к ногам были прибиты ослиные подковы; мое дело, конечно, маленькое, но, услыхав об этом, я подумала, как хорошо, что Рустэм-бей забрал дочерей Левона, хотя в то время мне было плевать, даже если б всех армян на свете поубивали, уж так люто мы их ненавидели, но потом-то я уразумела, что наши городские армяне никому вреда не причинили, на армию, когда мы воевали с русскими, нападали совсем другие, а Левон был добрый человек, и жена его славная женщина, и дочери у них милые девочки.

И вот кое-кто решил пойти за христианами, чтобы помочь им тащить поклажу, мужчины взяли ружья и сабли, на случай если вдруг жандармы забалуют, и вскоре нагнали колонну. Некоторые женщины тоже пошли, а я не смогла, муж-то мой, ходжа Абдулхамид, умер, защитить меня некому, потому и дочери не пошли, а уж так нам хотелось, и я сильно убивалась, что, наверно, больше не увижусь с Поликсеной, и передала с Нермин, женой гончара Искандера, вышитый платок и монетку, еще один прощальный подарочек Поликсене, а еще послала лаваш с сыром и медом и велела Нермин попросить Поликсену скорее возвращаться, а еще сказать, мол, я непременно сохраню сундук со всем ее приданым, что она оставила на мое попечение, и буду беречь его до самой смерти, а как умру, отдам под пригляд старшей дочери, и будет он в целости и сохранности. Могу похвалиться: сундук-то незапертый, а я вот даже на щелочку крышку не приоткрыла и в жизни не открою, чтобы руки и совесть у меня были чисты, и не надо мне соблазнов, хоть я женщина бедная. Эх, были б деньги, я б купила вещи, когда Поликсена уходила.

Никто христиан не мучил, потому что их вели жандармы, а не дикие курды, но все равно люди изнемогли и отчаялись, и наши помогли им нести поклажу. Что удивительно, среди христиан оказалась Лейла-ханым с одним узелком и лютней, а Рустэм-бей, наверно, и посейчас не знает, почему она ушла. Рассказывали, Поликсена вопила и плакала, потому что дочки ее Филотеи с ними не было, пропала она.

В Телмессосе одни христиане целовали землю, другие подбирали цветок, листик, а то и букашку или перышко, или горсть землицы — что-нибудь с родины, а когда настало время отплывать, все обнимались, плакали и давали друг другу обещания, и мальчишки, кто умел плавать, немного проплыли за кораблем, а женщины на берегу, у кого были зеркальца, достали их из-за поясов и пускали солнечных зайчиков на корабль, пока он не скрылся из виду, чтобы свет родной земли следовал за изгнанниками, даже когда они ее покинули. Люди говорили: «Будь прокляты все, кто за это в ответе! Будь они прокляты, прокляты, прокляты!», а я так и не узнала, кто все это удумал, наверно, франки.

Рассказывают, корабль отвез наших на Крит — такая земля на западе, а вместо них оттуда прислали мусульман, только числом поменьше. Эти критские мусульмане очень похожи на наших христиан, и зачем, спрашивается, надо было их обменивать? Критяне пляшут и поют, совсем как наши христиане, правда, у них есть и новый танец, называется «пентозали», просто загляденье. Говорят они только на греческом. Наши-то хоть по-турецки умели. Мое дело, конечно, маленькое, но нет худа без добра — дочка Хассеки нашла себе среди них симпатичного мужа, он добрый мусульманин и умеет делать замки, молотки, плуги и всякие такие полезные железяки.

Когда наши, проводив христиан, вернулись домой, произошли две очень странные вещи. Одна — с колокольни церкви Николая Угодника на булыжную мостовую упал и раскололся надвое колокол, а другая — по ночам стали несмолкаемо орать кошки. Своим ором они заглушили соловьев с дроздами, всё плакали и жаловались, жаловались и плакали. Кошки сидели на крышах и в проулках, на заборах и миндальных деревьях, во дворе мечети и на христианском кладбище, бродили по городу и протяжно мяукали, а некоторые просто выли. Жуть брала, когда, слушая этот вой, я не могла уснуть на своем тюфяке, но мне стало понятно, почему они вопят в этом городе, который вдруг опустел и стал чужим. Кошачий крик и запомнился мне лучше всего.

93. Я Ибрагим

Люди в глаза называют меня «Ибрагим-рехнутый», они думают, я ничего не понимаю, но частица меня всегда оставалась здравой, будто в уголке мозга живет крохотный человечек, который наблюдает за моим безумием, раздумывает над ним и отпускает замечания, а когда я становлюсь совсем чокнутым, он пугается, прячется в голове или где-нибудь в теле и не выходит, пока не минует опасность. Крохотный человечек знает, что я не окончательно спятил, это он следит за козами и отводит их к хозяевам, когда надо, это он заботится о моей собаке Кёпеке и играет на кавале среди гробниц, чтобы музыкой успокоить мою безумную часть и дать ей малость передохнуть. Он славно играет на кавале, и голый человек по имени Пес, который живет среди гробниц у могилы святого, любит послушать его игру и иногда подсаживается ко мне, когда я играю, но молчит, потому что не может говорить, у него губы и язык сожжены раскаленным прутом. Пес что-то пишет палочкой в пыли, потом все стирает, показывает на место, где была надпись, и смеется. Он теперь мой единственный друг, ведь я сумасшедший, и даже Каратавук, с которым мы дружили с детства, больше не заговаривает со мной, потому что ему отвечает моя безумная часть, а не крохотный человечек, кто разумен и наблюдает, спрятавшись в уголке моей головы.

Когда у нас жили христиане, они на сорок дней привязывали в церкви своих сумасшедших, и те излечивались. Христиане ушли, и мои родные привязали меня в храме на сорок дней, надеясь, что способ еще действует, но ничего не вышло.

Я — крохотный человечек. Я барахтаюсь в бессвязице и ахинее, но пользуюсь моментом просветления и спешу рассказать, что в детстве гончар Искандер сказал мне: влюбиться — это величайшее несчастье, какое только может приключиться с человеком. Гончар был мастером на прибаутки, но я до сих пор не сажусь в тени красных сосен, потому что однажды он сочинил такое присловье: «Сидящего в тени красных сосен непременно обгадят голуби». Искандер говорил о несчастье влюбленности, поскольку видел, что я еще мальчишкой влюбился в Филотею, но она была христианкой, а я нет, может, мы и не смогли бы пожениться; гончар сказал: влюбленному человеку никогда нельзя жениться на той, кого он любит, а надо научиться любить ту, на ком женится. Я тогда его совсем не понял, но теперь знаю — он говорил о том, как тебя крутит и крутит, мучит и мучит, отчего жизнь делается невыносимой. Но я все равно хотел на ней жениться, и ничего не мешало, наши семьи ведь сговорились, нас обручили золотой монетой, и мою невесту тоже крутило и мучило от любви ко мне, но потом случился тот ужас, и больше не было ни Филотеи, ни женитьбы, а Дросула меня прокляла, и тогда спустилось безумие, и только я в своем уголке сохранил рассудок.

Теперь я среди камней в тени гробниц, а перед глазами проходят картины, и в них не только Филотея, но все, что случилось за долгие годы войны. То, что было на войне с греками.

Порой с удивлением оглядываюсь на прошлое, и мне так странно, что после поражения в войне с франками я в муках и лишениях преодолел сотни миль из Алеппо в Анкару, чтобы вступить в армию Мустафы Кемаля. Ведь мог бы прийти домой и жениться, но что-то внутри не смирялось с поражением, и я, прослышав, что греки захватили Смирну, а Мустафа Кемаль собирает против них войско, отправился в путь. Я проходил рядом с нашим городом, но не вернулся, хотя это было так просто, и никто бы не подумал обо мне дурно, и можно было легко вступить в отряд четников и сражаться с греками, но я считал себя настоящим солдатом и не желал становиться бандитом. Когда я добрался в Анкару, я был уже не состоянии воевать, и часть меня, хоть и не очень большая, уже, наверное, лишилась рассудка из-за всех боев и страданий, через которые довелось пройти, однако вскоре я поправился и три года бился во всех сражениях. В Киликии наши солдаты гнали французов с армянскими наемниками, в Армении генерал Карабекир наголову разбил армян, но меня там не было. Я дрался с греками в обоих сражениях под Инёню. Помню, как мы одолели греков, но нам все же пришлось отступить, и это было так горько, помню, как мы окончательно разбили греческую армию у реки Сакарья, а у них не было второй линии для отхода, и мы гнали их через всю страну, пока последний солдат не убрался на корабле, а мы заняли Смирну и тотчас пошли на север драться с англичанами.

Я всегда хотел кое-что рассказать, потому что во мне живет какая-то вина, она ужасна и крутит и мучит, почти как любовь, от нее так же больно и муторно, как от несчастья с Филотеей, но у меня есть оправдание.

Оно в том, что, гоня греков к морю, мы видели, как они все разрушили и оставили за собой дымящуюся пустыню, а уцелевшие жители, которым не удалось скрыться в итальянском секторе, рассказывали чудовищные истории о том, что греки творили с нашими людьми. Мы проходили город за городом, деревню за деревней — все разорено, разграблено, посевы уничтожены. Я много чего повидал.

Детей, распятых на дверях, надгробия, измазанные дерьмом, мечети, превращенные в нужники, трупы людей, которых загнали в мечеть и взорвали гранатой, жителей, сожженных в собственных домах, мужчин, которых подвешивали за ноги над горящей кучей соломы, мальчиков, изнасилованных и заколотых штыком, женщин, с которых сдирали одежду, привязывали к земле и разводили у них на груди костры.

Я узнал, что в женщину можно воткнуть что угодно. Можно загнать ей раскаленный прут. Можно насадить на торчащий из земли штырь. Одной отрезали и засунули в рот грудь, а между ног у нее торчала отрубленная кисть — будто кто-то машет тебе рукой. В одном доме мы нашли мертвую женщину; муж успел спрятаться и рассказал, что ее обещали пощадить, если примет крещение, она из страха согласилась, а после обряда ее приволокли из церкви, изнасиловали, содрали с лица кожу и убили.

Не знаю, кто это делал — греческие солдаты, четники или христианские беженцы, что возвращались вслед за армией, знаю только, что к захвату Смирны мы были готовы на все ради сладостной мести, ибо ярости нашей не было предела.

Все это служит мне оправданием. Мустафа Кемаль отдал приказ: под страхом смерти вести себя достойно, и мы никого не трогали в людных местах, но офицерам за всеми не уследить, и никто не мог помешать нам отправиться в улочки греческого и армянского кварталов, выставить часовых и вламываться в дома. Одного капрала преимущественно интересовало изнасилование, он брал еще четверых солдат и водил нас из дома в дом. Постучит в дверь, ему откроют, а он улыбнется и вежливо скажет: «Мы не сделаем ничего дурного, только выебем ваших женщин». Мы убивали мужчин, которые пытались сопротивляться, а я помогал срывать с женщин одежду и держал их, а потом, когда подходила моя очередь, притворялся, что тоже насилую. Я не умел, у меня ничего не получалось, но я притворялся, а потом, не разгибаясь, отползал на четвереньках, чтобы никто не заметил моего притворства, но не знаю, имело ли оно значение для женщин, они визжали и вопили, кто бы ни лежал сверху.

Раз я сказал капралу: «Я не могу с этой бабой, у нее месячные», а он ухмыльнулся: «Ты что, еще лучше скользит». Однажды я ударил штыком в живот старика-грека, и он ухватился за ствол винтовки, не давая провернуть штык. Мы смотрели друг на друга, кривой нос старика напомнил мне отца, а потом грек сказал:

— Грязный турок, ты просто животное.

Я спокойно ответил:

— Мы делаем с вами то, что вы делали с нами.

— А мы делали с вами то, что вы еще раньше делали с нами, — сказал он.

Я резко выдернул штык, старик, зажимая живот, проковылял пару шагов, упал на колени, будто собираясь молиться, но прежде чем рухнуть ничком, взглянул на меня и проговорил:

— Я в жизни никому не причинил вреда.

Когда из сожженного города мы двинулись на север драться с англичанами, меня вдруг охватил стыд. Пылало лицо, горели уши, сердце жгло болью, как раскаленным ножом. Потому, вернувшись, я не женился на Филотее, все оттягивал. Она женщина, и после всего, что я испытал, я уже не мог воспринимать ее как прежде, когда был чист.

Я Ибрагим-рехнутый, которого раньше звали Ибрагим-козопас, у меня есть оправдание, и во мне живет крохотный человечек, он не безумен и прячется в уголке моей головы.

94. Дросула вспоминает путь в изгнание

В одном нам с Герасимом повезло. Дул «эль салеб», что бывает совсем нечасто. Обычно этот ветер дует два-три дня в конце лета, и в тот раз был не слишком яростным. Мы добрались до Родоса гораздо быстрее, чем я думала.

Я хотела похоронить там тело моей подруги, я вам о ней рассказывала. Не знаю, отчего мы не похоронили ее на берегу, где она упала. Может, торопились убраться, пока нас не отыскали. Или же я не могла вот так сразу с ней расстаться. Попросила Герасима, чтобы помог затащить ее в лодку, так мы и сделали, без всяких споров. Лишь потом задумались, как нам с ней поступить.

Я не хотела бросать тело в море, чтобы плавало там на корм рыбам, но Герасим сказал, если мы придем в порт с покойницей в лодке, нас непременно заарестуют по подозрению в убийстве. И мы все же решили бросить тело в море. Я надела ей на шею свое распятье, мы с Герасимом перекрестились, стараясь вспомнить какие-нибудь молитвы, а потом осторожно перевалили ее за борт. Сначала она плыла, но потом одежда отяжелела, и Филотея, слава богу, стала уходить ко дну. Она опускалась, над ней в воде расплылись ее прекрасные черные волосы, а я думала: «Что проку теперь в красоте?», и меня поглощала пустота, которая так ничем и не заполнилась. Прощание с Филотеей, когда она медленно скрывалась в синей воде, было вроде прощания с Анатолией и прежней жизнью, а такие расставания всегда опустошают. Я вот думаю, куда ее потом прибило? Я так и ходила в одежде с пятнами ее крови, пока не достала новую.

Меня шибко мутило от горя и качки, а вот кроха Мандрас держался молодцом. Временами сильно знобило, хотя было не так уж холодно. Я стеснялась перегибаться через борт, вы понимаете, о чем я, хотя Герасим отворачивался. Самый страх начался, когда в море нас застигла ночь. Поверьте, я знаю, что такое ужас и каково испытать капризы Господа.

Я многое узнала о своем муже. Прежде он никогда не выходил в открытое море. Благоразумный рыбак всегда держится поближе к прибрежным камням, где рыба и водится. Здравомыслящий рыбак землю из виду не выпускает. Я открыла в своем муже потрясающую храбрость и невероятную мудрость. Его храбрость — не то, что дурацкая отвага юного глупца. Это храбрость мужчины, который заставляет себя, не дрогнув, смотреть в лицо опасности. Герасим был спокоен, как приговоренный, уже смирившийся с мыслью о смерти. Я полюбила его еще крепче, чего бы не случилось без наших мытарств. Я рада, что познала такую любовь. Хоть неграмотный, муж был хорошим моряком. При малейшем намеке на шторм или волнение он не выходил в море, потому что знал, что отвечает за нас. Он молился Панагии и обещал серебряный оклад на ее икону, если мы благополучно доберемся до Кефалонии, что и сделал, когда подзаработал. Однако настал день, когда Богородица перестала его оберегать, потому что через несколько лет он погиб во внезапном шквале где-то между Кефалонией и Зантом. После этого я потеряла уважение к Панагии, Господь меня прости. Я считаю, Герасиму надо было научиться плавать, а вот все моряки и рыбаки говорят — не надо, лучше сразу утонуть, чем долго мучиться, сражаясь за жизнь. По-моему, все-таки надо было выучиться, доплыл бы до берега, как матрос с английской подлодки, что во время войны затонула.

Как сейчас помню наше долгое-долгое путешествие. Я тогда поняла, что люди бывают двух сортов: безмозглые и душевные. Безмозглые обзывают тебя «подлым турком», плюются, посылают к черту и говорят «Вали обратно в свою Турцию», а душевные дают деньги и хлеб, предлагают подработать, хлопочут над твоим малышом и суют свою старую одежу, потому как жалость берет глядеть на твое рванье.

На Родосе мы пробыли с неделю, там многие говорили по-турецки и могли подсказать нам, что делать дальше. Тогда на острове стояли итальянцы — ну, как перед этим у нас дома и потом, в первые годы войны.

С итальянцами мне легко. Бог свидетель, они надолго не остаются и не такие сволочи, как некоторые. Ну вот, мы причалили к местечку под названием Мандраки, где по бокам гавани стояли две колонны с маленькими красивыми статуями оленя с олененком. Раньше я никогда не видала целых статуй, дома у нас все были старые, разбитые и валялись на земле. Некоторые бранились, если кто ночевал у их порога, и потому спать приходилось в лодке под парусиной. Ничего, я привыкла. Мне нравилось название «Мандраки», походило на ласковое имя Мандраса, и я стала так называть своего малыша.

Потом мы поплыли на Халки, это неподалеку. Остров мне понравился, только там почти ничего не было, кроме единственной деревеньки Нимборио. В ней тоже стояли итальянцы, отнеслись к нам неплохо. Вот и все, что помню. Домишки там симпатичные.

Дальше мы поплыли на Тилос, итальянцев там почти не было, жили одни крестьяне. В Ливадии рыбак, понимавший нас, помог подлатать лодку. Мы пехом дошли до монастыря святого Пантелея, чтоб поклониться мощам и испросить подмоги в пути. Мы так делали на каждом острове, но иногда монахи были злые и ругали нас «грязными турками». По-моему, это негоже для монахов.

Затем поплыли на Астипалею. Добирались долго, нас чуть не опрокинуло волной от огромного военного корабля, который прошел себе рядышком, а может, и вообще нас не заметил. На Астипалее красиво смотрелся город на холме, весь белый, аж сиял, а вдалеке крутились ветряные мельницы. Мы сходили помолиться в монастырь Богородицы Путеводительницы. На острове мы и перезимовали, потому что погода стала ненастной; Герасим вытащил на берег лодку и ловил рыбу на поддев. Одна вдова сжалилась над нами, и мы спали не в лодке, а у нее под столом. Из прибитой к берегу деревяшки Герасим вырезал орла и на прощанье подарил вдове в знак нашей признательности. На острове тоже стояли итальянцы.

Весной мы собрались на Аморгос, про который кто-то написал знаменитую поэму[122], но чего-то не заладилось с ветром или течением, или еще с чем, и тогда мы отправились на Анафи. Зря, конечно, но все равно. Нам главное было ехать, а то бог его знает, чем бы все закончилось. Там мы помолились в монастыре Богородицы Скоропомощницы. Странно, но итальянцев на острове не было. Затем мы поплыли на Санторин, он совсем рядом. Я уже становилась отличным моряком, а Мандрас все переносил лучше, чем я думала.

На Санторине посреди гавани торчал вулкан, и оставаться там было бы безумием. Наверное, потому и итальянцы там не стояли, а у местных греков уж точно не было мозгов. Мы помолились святой Ирине и отбыли, едва подул попутный ветер. Ненароком промахнули Фирасию и причалили на Сикиносе, там гавань устроена по уму, ее ветер с суши не баламутил. Мы помолились Панагии Источнику Животворному и, как распогодилось, двинули дальше к Фолегандросу. Да, кажется, на Фолегандрос. Так все ясно помнилось, а теперь память стала подводить. Ну конечно, Фолегандрос! Я еще там прихворнула, Герасим помогал кому-то строить дом, а Мандраса оцарапала кошка.

Затем приехали на Милос, а потом было самое муторное плавание, потому как мы собирались на Малею, но сбились с курса и, к счастью, оказались на Китире, которая так мне понравилась, что я захотела там остаться. Говорят, там родилась Афродита, чего бы киприоты ни болтали. Хотя Китира Герасиму тоже глянулась, он был настроен попасть на Кефалонию, из-за родичей. На Китире был небольшой порт и огромный за́мок на вершине холма, мы еще поражались, потому что святой Иоанн начинал писать евангелие в пещере утеса, вот до чего святое это место. Там еще была икона Черной Богородицы, мы ходили на нее поглядеть. Идти далёко, а место чудесное. Монастырь угнездился в олеандровой долине.

А потом только и оставалось, что плыть вдоль берега да иногда останавливаться, чтобы спросить дорогу и взять на лодку воды и продуктов. Когда нуждались в деньгах, Герасим всегда подрабатывал, да и я тоже. К тому времени даже маленький Мандрас нахватался греческих слов, а я умела назвать большинство нужных вещей. Последней остановкой стал Зант, красивый, как Китира, я бы там и осталась, если б только Герасим согласился. Местные пели кантады[123], я в жизни таких красивых песен не слыхала. Старики, отужинав, распевали за столом, люди играли на аккордеонах, гитарах и мандолинах. На Занте, впервые услышав кантады, я по-настоящему поняла, что в человеческой душе все же есть нечто красивое и радостное. Когда в войну здесь появился Антонио со своей мандолиной, это прям напомнило мне о счастливых деньках на Занте. Мы сходили поклониться мощам святого Диониса и обещали, если доберемся до Кефалонии, назвать второго сына Дионисом. Жители Занта остерегали насчет кефалонийцев: мол, считают себя умниками, а на делето ненормальные.

Ну вот, как видите, мы добрались-таки до места и первым делом, привязав лодку на аргостолийской пристани, прямиком отправились почтить святого Герасима, который опекает сумасшедших и наверняка приглядывал за нами. Путь неблизкий, а дороги в то время были еще хуже нынешних. Надо было перейти через Английский мост, а дальше пробираться по холмам. Муж шибко растрогался, увидев тело святого, в честь которого нарекли деда и его самого, а монашки позволили ему поцеловать расшитую туфлю праведника. «Вот мы и дома», — сказал Герасим, и мы, выйдя из церкви, обнялись, хотя вокруг стояли люди и монахини.

Мы сильно исхудали и изнурились, ведь путешествовали, считай, с год. Единственный раз в жизни я была худой, а скоро опять растолстела. Как подумаю, ведь просто чудо, что мы добрались хотя бы до Родоса. В Аргостоли лодку пришлось строить, почитай, заново. Самое смешное, семья Драпанитикос считала нас просто грязными турками. Они знали, что какой-то Герасим был моряком и сгинул, но он все равно, мол, паршивая овца. Про нас же они и не слыхали и не желали с нами знаться. Мы все же взяли фамилию «Драпанитикос», и, может, когда-нибудь эта семейка сочтет меня достаточно уважаемой и признает, хотя за все эти годы никаких знаков не было. Потом Герасим утонул в море где-то между Кефалонией и Зантом, а мы даже не успели завести второго сына и назвать его Дионисом. А мы-то столько проплыли! И молились сколько! Да еще серебряный оклад за такие деньжищи! Пока Герасим был жив, другие рыбаки прозвали его «Одиссей», и он очень этим гордился. Он же был моряк лучше, чем все они вместе взятые. Им очень восхищались, что сумел приплыть из Турции на такой лодчонке. Наверное, поэтому нас так легко приняли, хотя друг с другом мы говорили по-турецки, а Герасим любил выходить в море в тюрбане, а не в шапке.

Я не говорила, что и сейчас еще иногда вижу сны на турецком?

95. Ранение Каратавука

Мехметчик вновь появился в округе лишь следующей весной. Поздней ночью он поскребся в дверь родного дома и по-собачьи заскулил. Многие годы это служило условным сигналом, и семья знала — он пришел. Если в доме был кто чужой, отец распахивал ставень и кричал: «Иди отсюда, глупая собака! Пошла вон!»

Но в этот раз дверь открыл облаченный в странный ночной наряд мужчина в годах, с бельмом, огромными усами и масляной лампой в руке. Он явно ожидал увидеть собаку и приготовился наградить ее негодующим, но легким пинком.

С недоуменным удивлением Мехметчик и мужчина разглядывали друг друга в тусклом свете маленькой лампы. Не придумав ничего другого, Мехметчик спросил:

— Вы кто?

Человек проговорил что-то совершенно невразумительное и поднял руки, будто сдаваясь. Его забила дрожь. Он выглядел совсем уж чудно из-за лампы, которую по-прежнему держал в поднятой руке. В этот момент рядом с ним возникла худая женщина, вероятно, жена. Она испуганно ахнула, зажала рот ладонью и метнулась обратно в дом.

Их поведение озадачило Мехметчика, но удивление тотчас рассеялось, когда он сообразил, что его, безусловно, приняли за бандита: грудь пересекают пулеметные ленты, за поясом пистолет и ятаган, старый грязный тюрбан, облезлые сапоги с продырявленными носами и страшные драные шальвары, грубо залатанные кем-то, явно не умеющим шить. На загорелом обветренном лице, покрытом дорожной пылью, темнела недельная щетина. В левой руке карабин.

— Где мой отец? — спросил смущенный Мехметчик.

Человек вновь пробормотал что-то нечленораздельное и свободной рукой полез за кушак. На мгновение Мехметчик подумал, что он ищет оружие, но мужчина достал и трясущейся рукой протянул маленький кожаный кошелек на шнурке. «Ложится спать с кошельком за поясом», — удивленно подумал Мехметчик.

— Я не грабить пришел, — сказал он. — Мне ваш кошелек не нужен. Где моя семья?

Испуганный человек все протягивал кошелек, взглядом умоляя взять его и исчезнуть. Мехметчик помотал головой и ушел. Ведомый памятью и неярким светом звезд, он поднимался к древним гробницам за городом, а в голове бились весьма тревожные мысли: «Не мог же я перепутать дом? Неужели они ушли, а мне не сказали? Где они могут быть?» Не желая беспокоить Пса, если он еще проживал здесь, Мехметчик устроился в пустой гробнице, подальше от той, где чаще всего обитал отшельник. Он улегся на низкое каменное ложе, в древности предназначавшееся богатому покойнику, и покорился долгой холодной ночи. За годы жизни вне закона Мехметчик провел много таких ночей и научился спать даже под проливным дождем, хотя утром ломило все тело. Шуршали ночные зверьки, потом запел дрозд. Слушая низвергавшийся в ночь водопад переливчатых трелей, Мехметчик вспоминал старые дни, когда эти бесчисленные хористы сводили с ума бессонных людей. Птичья песнь вдруг натолкнула на хорошую мысль, что делать завтра, но тут усталость взяла свое. Мехметчик целый день пробирался в горах по головокружительным козьим тропам и теперь провалился в тревожный сон.

Проснувшись с рассветом, он потянулся, разминая затекшие члены, и мгновение не понимал, почему находится в гробнице, но, припомнив ночные события, резко сел. Закаленный мытарствами, о завтраке он не думал. Обычно еда появлялась сама по милости капризной судьбы.

Опасливо высунувшись из дверей гробницы, Мехметчик огляделся. Уже не в первый раз он ругнул себя за тщеславие, заставлявшее его всегда ходить в красной рубашке. Мехметчик носил ее постоянно, с тех пор как в детстве им с дружком Каратавуком стукнуло в голову походить на птиц. Тогда это было невинной забавой, но за годы преступной жизни бандита рубашка стала его отличительным знаком, с которым он не мог расстаться. Отказаться от нее значило бы принизить свое положение и запятнать легенду о себе. Это уже стало вопросом мужской гордости. Мехметчика поражало, что, хоть он и был заметной мишенью в перестрелках, случавшихся за все эти годы, его лишь ранили, да и то легко. Порой он мысленно клял себя, что его положение среди бандитов не позволяет облачаться в неброские тона камуфляжа, ежедневно необходимого любому благоразумному изменнику.

Пригнувшись, Мехметчик торопливо продрался сквозь кустарник выше по склону, чтобы оглядеть город. После сюрприза прошедшей ночи ему словно хотелось удостовериться, что это действительно его городок. Из-за огромного белого валуна он пытался рассмотреть, что происходит внизу, но особого шевеления там не отмечалось, хотя уже рассвело и народу следовало бы с утра пораньше крутиться в делах. Мехметчик решил подняться выше к белой часовенке, построенной столетия назад — благочестивое деяние какой-то забытой персоны.

Двери часовни были распахнуты настежь. Мехметчик вошел внутрь и с ужасом увидел, что фрески апостолов обезображены. Всем святым аккуратно выскребли глаза, отчего они тревожно походили на недавно ослепленных. Возмущенный и подавленный таким кощунством, Мехметчик вышел наружу и услышал меканье козьего стада, доносившееся от котлована на склоне, где с древних времен жители брали известь для постройки домов. Прислушавшись, он различил мелодию каваля. Слабую, странно прерывистую и бессвязную мелодию. Решив, что другу детства Ибрагиму определенно можно довериться, Мехметчик двинулся к известковому котловану.

Когда он выбрался на кромку впадины, первой его заметила огромная собака Ибрагима. Кёпек был великаном среди псов, которых веками разводили в Анатолии, чтобы отгонять волков, диких собак и рысей, изводивших овечьи и козьи стада. Некоторых пастухов особенно восхищает ужас, который эти собаки вселяют в чужаков, и Мехметчик, конечно, помнил, с каким смаком Ибрагим пересказывал истории об устрашающих подвигах Кёпека. Этот пес обладал прекрасной памятью и точно знал, кому и какую козу вернуть, когда вечером пригонял стадо в город. Он также помнил запах каждого из общины, а потому разбирался, кого пугнуть, а кого не трогать. То ли все жители приобрели некий общий душок, то ли собака различала каждый индивидуальный запах — вопрос остается без ответа, однако все склонялись к последнему.

От страха запершило в горле. За разбойные годы у Мехметчика случались памятные ужасные стычки с этими псами, и он считал их гораздо опаснее человеческих отбросов, с которыми приходилось иметь дело. Пару раз он вынужден был пристрелить особенно злобных собак, что навеки легло на совесть тяжким грузом, ибо общеизвестно: овца или коза — не такая уж невосполнимая потеря, а хорошая собака — величайшая драгоценность пастуха, ибо она и бесстрашный защитник, и верный друг, и грелка в студеные ночи.

Кёпек припал к земле, готовясь броситься, и у Мехметчика ухнуло сердце. Ибрагим сидел на камне в окружении черных коз и играл на кавале, не обращая на собаку внимания. Внезапно Кёпек вскочил и начал ритуал охоты. Шерсть на загривке вздыбилась, и пес, на каждом шагу замирая, изящно приподняв переднюю лапу, с басовитым утробным рычаньем двинулся на чужака. Мехметчик знал, что это прелюдия к стремительной атаке, в результате которой собака пригвоздит его к земле, встав лапами на грудь и схватив клыками за горло. Он силился вспомнить имя пса, что удалось весьма кстати.

— Кёпек, Кёпек! — крикнул Мехметчик. — Хорошая собака! Это я, Кёпек, это я!

Уже готовый к броску пес замер и насторожился, словно призадумавшись: «Это что еще за личность, которая вроде бы меня знает?» Потряхивая черными брылами, он втянул воздух, ловя запах незнакомца.

Мехметчик отважно шагнул вперед и протянул руку, чтобы пес ее обнюхал. Пес принял дело к рассмотрению. Кажется, рука пахнет знакомо.

— Хорошая собака! — повторил Мехметчик, стараясь звучать уверенно и дружелюбно, насколько позволяли обстоятельства, и в голосе Кёпеку тоже послышалось что-то знакомое. Он лизнул руку, сочтя ее владельца приемлемым, позволил потрепать себя по голове, взъерошить шерсть на груди, и повалился на спину, подставляя брюхо.

Мехметчик с громадным облегчением почесал зверю уши и грудь, а затем в сопровождении довольного пса подошел к старому другу и сказал:

— Мог бы и удержать собаку-то.

Ибрагим не ответил. Он по-прежнему сидел на камне, наигрывая слабую, сбивчивую мелодию.

— Ибрагим, — позвал Мехметчик, тронув приятеля за плечо, но тот продолжал играть. Удивленный, Мехметчик слегка отступил и, нагнувшись, заглянул Ибрагиму в лицо. Увиденное его поразило. Ибрагим не просто повзрослел на восемь лет, но превратился в дряхлого старика: обтянутое кожей бледное лицо, из уголков рта сочится слюна, дрожащие губы (чем, вероятно, и объяснялось затухание музыки), беспрестанно бегающие глаза. Он не хотел или не мог взглянуть Мехметчику в лицо и явно его не узнавал. — Ибрагим, дружище Ибрагим, — печально проговорил Мехметчик, ощущая свою полную беспомощность. Друг детства был в таком состоянии, что Мехметчик сам себе показался неестественно крепким и здоровым. Эта изможденная развалина никак не вязалась с радостным потешным пареньком, вечно всех забавлявшим, когда изображал удивленную козу, козу, которая ищет козленка, недовольную козу, голодную козу, козу в течке и козу, которой нечего сказать.

— Это я сделал, — вдруг заговорил Ибрагим, отнимая от губ каваль.

— Что-что? — переспросил Мехметчик.

— Это я сделал, я.

— Что сделал? Ибрагим, ты о чем?

— Я убил пташку.

— Пташку?

— Это я убил.

— Какую еще пташку?

— Она пыталась улететь.

— Ну и что, птицы летают.

— Это я виноват. — Ибрагим снова заиграл на кавале и невероятно странно заплакал — без всхлипов и придыханий. Крупные слезы одна за другой тихо скатывались по щекам и исчезали в уголках рта, будто он их пил.

— Брось, — сказал Мехметчик. — Мужчины не плачут. Ну же, Ибрагим, перестань.

Кёпек подсел к хозяину и взглянул на Мехметчика, будто говоря: «Что ж тут поделаешь?» Мехметчик положил псу на голову руку, будто благословляя, и выпрямился. В последний раз взглянув на несчастного Ибрагима, он повернулся и зашагал прочь. Ничего не поделаешь. Штука в том, что, как ни крути, все в этой жизни меняется и проходит, и светлые дни Ибрагима явно миновали.

В городе Каратавук вскоре услышал нечто такое, от чего мигом бросил работу и замер. Он отчетливо слышал пение малиновки, звонкое и чистое. Но слишком уж звонкое и чистое, птица так не поет. Это скорее походило на превосходное подражание. С колотящимся сердцем Каратавук выбрался из чана, торопливо вытер о тряпку ноги и вбежал в дом. Порывшись в своих скудных пожитках, он нашел то, что искал. Потом взял со стола кувшин и осторожно наполнил водой терракотовую свистульку. Дунул в нее на пробу, чуть отлил воды и опять выпустил трель.

Выбежав из дома, Каратавук прислушался, но малиновки не услышал. Он поднес к губам глиняную птичку и выдул несколько нот. Над городом поплыла песнь дрозда, очень звонкая и чистая. Каратавук снова прислушался. От гробниц коротко ответила малиновка и смолкла. Дрозд выпустил еще несколько трелей. Малиновка откликнулась с теми же промежутками. Сердце бухало, когда счастливый Каратавук, спотыкаясь о собак и почивавших мулов, ненароком пихая встречных, бежал по узким улочкам, а потом влетел в густые заросли кустарника на склоне холма и остановился, чтобы снова дунуть в свистульку.

Так два друга встретились за валуном, откуда перед тем Мехметчик обозревал город. Они обнялись и расцеловались, награждая друг друга тумаками в спину.

— Ох, дружище! — воскликнул Каратавук, отирая глаза рукавом. — Я уж не чаял тебя увидеть.

— Восемь лет прошло, — сказал Мехметчик.

— Восемь лет, — откликнулся Каратавук.

— Глянь на себя! — усмехнулся Мехметчик. — Чего делал-то, скажи на милость?

Каратавук посмотрел на свои измазанные земляной жижей ноги, будто спрашивая, чем это они занимались.

— Я теперь глину топчу, — сказал он. — Нахожу и вытаскиваю пальцами камешки. Лихо наловчился, с тех пор как мы не видались.

— У вас же какой-то дед этим занимался.

— Помер.

— Жалко.

— Все к лучшему. В конце он сильно хворал. — Каратавук помолчал. — У тебя тоже много перемен, как я наслышан. Из крохи малиновки стал знаменитым Красным Волчарой.

— Просто бандитом, — пожал плечами слегка смущенный Мехметчик.

— Весьма известным.

— Половина баек — вранье. Многое натворили другие, а во всем винят меня с ребятами. Мы и половины не сделали из того, что нам приписывают. И кроме нас, в горах полно бандитов. Кстати, помнишь Садеттина, сына Юсуфа-верзилы?

— Того, что ушел из дома, после того как отец приказал убить сестру? Да, у нас все его помнят.

— Он был главарем, при нем я вступил в банду. Они меня поймали, когда я пробирался домой, и я понял — нужно проситься к ним, ничего другого не светит, пока я в розыске. Кого у них только не было: христиане, евреи, мусульмане, армяне, два араба и даже черный из Эфиопии. Садеттин меня вспомнил, расспросил о городе, о матери, и меня приняли, спасибо ему. Иначе бы, наверное, убили.

— Что с ним стало?

— Смелый он был до безрассудства. Некоторые думали, нарочно сильно рискует, чтобы покончить с жизнью. Он так и не свыкся, что убил сестру и потерял семью, по пьянке лишь о том и говорил. Пьяный он был дурной, и однажды его шлепнул легавый. На площади городка, неподалеку от места, где мы скрывались, он средь бела дня попер на жандарма, только забыл снять с предохранителя пистолет. Пока сообразил, что да как, уже был покойник, а легавый стоял над ним. Потом у нас было еще два главаря, а теперь я верховожу.

— Знаменитый Красный Волк! Просто не верится! Скажи, почему так вышло? В смысле, ты почему смылся и заделался бандитом?

— Трудовой батальон, — ответил Мехметчик. — А ты что, не знаешь?

— Нет. Откуда мне знать? Я только слышал, что ты дезертир, и мне было за тебя стыдно.

— Дезертир? Я бы не сказал. — Мехметчик собрался с мыслями и начал рассказ: — Меня не взяли добровольцем, ты же помнишь, мы вместе пошли, но мне отказали, потому что был джихад, а я христианин, и, помнишь, я жутко расстроился. Ужасно хотелось послужить Султану и империи, но не дали. Меня оскорбили, я до сих пор, как вспомню, обижаюсь. Сильно задели честь… Скоро вербовщики записали всех христианских парней в трудовые батальоны. Пели, дескать, мы послужим Султану и защитим империю от франков, нам поручают важнейшую работу — ну там, мосты и дороги строить, железнодорожные тоннели, причалы и все такое. Мол, будем получать жалованье и питание, все выглядело почетной службой.

— Но не было?

Мехметчик покачал головой:

— Конечно, не было. Обращались, как с рабами. Мы вкалывали от зари до зари, чаще всего без жратвы и воды. Заболеешь, схудится или остановишься передохнуть — бьют, пинают, а то и кнутом. Мы стали скелетами в лохмотьях. Волдыри, язвы, блохи и вши — жуть. Спали вповалку во времянках из тряпок и досок, никаких тюфяков, даже прикрыться нечем, вечно обгаженные от дизентерии, некоторые с кровавым поносом, но все равно — работать!

— Напоминает армию, — заметил Каратавук.

— Но солдат хоть человек, а не раб. Я бы вытерпел, если б не держали за невольника.

— Мы считали войну святой, — сказал Каратавук. — Что и помогало.

— В трудовом батальоне никакой святости, — ответил Мехметчик. — Я сбежал, когда ребят стал косить тиф. Я не хотел так загнуться. И понимал: останусь — кранты, но нельзя так умирать человеку, который хотел быть солдатом и сразиться с врагами империи.

— Многие мои товарищи погибли не от пуль, — сказал Каратавук. — Но мы рабами, пожалуй, не были.

— Ну вот, а я из раба стал бандитом, — горько вздохнул Мехметчик. — Ну хоть от позорища ушел к позору.

— Некоторые тобой восхищаются. Ты ведь знаешь, за сведения, которые помогут тебя поймать или убить, большая награда объявлена.

— Знаю. Это после той истории с губернаторским посланником.

— Большая ошибка — обобрать и пустить в чем мать родила государева человека, не считаешь? Да еще пожелать счастливого пути от Красного Волка. У нас все хохотали, но разве это не дурь?

— Конечно, дурь, — согласился Мехметчик. — Надутый говнюк сам напросился. Завел нас — все орал, какая он шишка, и грозил карами.

— Послушай моего совета: кончай подставляться в своей красной рубашке, разыщи семью, паши землю, как все, и живи себе спокойно.

— Вижу, черную рубашку ты больше не носишь.

— Я бы носил, да нету, — рассмеялся Каратавук. — Только прозвище осталось. Вот заведутся деньги, может, поблажу себе, и жена скроит мне новую.

Мехметчик поднял на ладони свистульку.

— У тебя тоже сохранилась? Я свою берег, чудом не сломал. Как вспомню, через что нам с ней пришлось пройти… Искандер-эфенди еще делает такие? Знаешь, я все гадал, зачем он вылепил тюрбанчик? Где это видано — малиновка в тюрбане?

— Да ну, отцовская причуда. Так просто. Он и сейчас их такими делает, я тоже выучился. Проволочки кончились, я обрел свою судьбу, теперь гончарю, как мне и положено. Братьев, кроме одного, убили в Месопотамии, нас всего двое, кому дело продолжать. Я вот женился и надеюсь, все будет хорошо.

— А я здорово сбился с курса, — грустно заметил Мехметчик и аккуратно спрятал свистульку за пояс. — Совсем как Садеттин. — Он помолчал. — Хочу спросить… Вообще-то я потому тебя и вызвал… Что за люди в нашем доме? Куда девалась моя семья?

Каратавук удивился:

— Ты не знаешь?

— Понятия не имею. Последнее время я мотался от Кемера до Коньи. Заглянуть не мог.

— Но ты ведь слышал, что христиан выслали?

Мехметчик побледнел:

— Всех?

— По-моему, да. Никого в округе не осталось. Давно уже. Пришли жандармы из Телмессоса и всех забрали. У отца хранятся ключи от многих домов.

— Надолго их отправили?

— Похоже, навсегда.

— Панагия милосердная! — воскликнул потрясенный Мехметчик. — Я, конечно, слыхал, что греков увозят. Видел колонны. Но не думал, что и нас коснется. Куда они ушли?

— Ну, вместо них прислали людей с какого-то Крита. Жалкая кучка, всего ничего. Потому город и кажется пустым. Клиентов у нас мало, а критянам, понятное дело, покупать не на что.

— Крит, — озадаченно повторил Мехметчик. — Это хоть где?

— Говорят, в Греции, морем на запад, не особо далеко. Я бы на твоем месте поехал на Крит и попробовал разыскать семью. Бросай ты это бандитское дело. Плохо кончишь, и все зазря — ни детей, ни родных, кто в могилу проводит.

— Мы ж не знаем греческого, — сказал Мехметчик. — Что они там будут делать?

— Эти критяне — мусульмане, по-турецки почти никто не говорит, все на греческом. Тяжело им тут. Многие в них плюют и обзывают «грязными греками», злость с войны осталась. И в твоем доме живут критяне. А за семью ты не волнуйся. Главные франкские паши и Мустафа Кемаль договорились, что переселенцы получат полную компенсацию за все, что потеряли.

— Хорошо бы. Надеюсь, так и было. Нищенство не для них. Как же я найду Крит?

— Двигай в Каш. Говорят, прямо напротив города есть островок, называется Мегисте, там полно греков, а пару лет назад стояли итальянцы. Доберись туда. Какой-нибудь рыбак тебя отвезет. Тамошние греки, наверное, знают, где Крит и как туда попасть. По-моему, это самое верное. Кто отстал от своих, так делали, откуда я и знаю. Наверняка местные и греки промышляют по ночам контрабандой.

— Критяне в моем доме. Хоть приличные люди? Противно, если твой дом заняла какая-нибудь сволочь.

— Они все, в общем-то, неплохие. Одеваются странно и обычаи чудные — улиток едят, но зато у них есть танец «пентозали» — прелесть, всем глянулся. Наша молодежь разучивает. Приятно, что они весельчаки, — напоминает нам о праздниках в дни христианских святых.

Беседа длилась, а в городе разворачивались события. Хозяин, обеспокоенный ночным визитом Мехметчика, от страха уже не уснул и утром, естественно, поделился переживаниями с друзьями. Один критянин, говоривший по-турецки, поведал о событии жандармам, которые в погожие дни неизменно играли в нарды на площади, а в ненастные — в кофейне.

К действию жандармов и горожан подстегнуло обещание крупной награды, ибо по описанию человека в красной рубашке и пулеметных лентах было совершенно ясно, что это не кто иной, как пресловутый Красный Волк, бандит и преступник. Родные Мехметчика помалкивали о его новом образе, и никто из оставшихся в городе даже не догадывался, что Мехметчик и Красный Волк — одно лицо. Иначе отклик жителей мог быть несколько иным. Едва прошел слух, что в окрестностях видели Красного Волка, как мужчины, достав мушкеты, винтовки и охотничьи ружья, толпой повалили на площадь, где их привели в относительный порядок два жандарма, которые в жизни не оторвались бы от нард, если б не соблазн хорошего куша. Среди тех, кто торопливо почистил ружьишки и раскопал в хламе патроны, был и гончар Искандер, лелеявший ружье и пистолет с тех давних пор, когда удивительный Абдул Хрисостомос из Смирны все же изготовил великолепное оружие, отвечавшее требованиям гончара. Искандер ощущал себя истинным мужчиной и наслаждался неимоверно, когда взвешивал ружье на руке и, прищурив глаз, целился в никуда. Из ружья он подстрелил пару оленей и гуся. По правде говоря, Искандер был слегка близорук, что не позволяло достичь высот в искусстве меткой стрельбы. Теперь с заряженным пистолетом за поясом и ружьем на плече он переминался в толпе мужчин, предвкушавших самую напряженную и волнующую из охот, а вокруг заполошно суетились женщины, заклинавшие их поберечься. Однако головы мужчин были заняты другим — они уже мысленно прокручивали возможные споры о дележе награды в случае успеха. Развернувшись веером, они вскоре двинулись вверх по холму к камням и древним гробницам — очевидному укрытию беглеца. По чести, никто не верил, что удастся поймать Красного Волка, но всех влекла возможность провести интересный и волнующий день.

Не ведая об этих событиях, приятели расслабились и продолжали беседу.

— Утром я встретил Ибрагима, — сказал Мехметчик. — Выглядит ужасно, даже не поговорил со мной.

— Он свихнулся, — ответил Каратавук. — Никто не знает почему. Это случилось сразу после ухода христиан.

— Все повторял: «Я убил пташку».

— Знаю. Он так все время: «Это я виноват. Я убил пташку».

— Кажется, он называл пташкой Филотею. Не убил же он ее?

— По-моему, нет, но неизвестно, что с ней. Думаю, ушла со всеми. — Каратавук помолчал. — Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Помнишь Лейлу-ханым, шлюху Рустэм-бея? Она ушла с христианами.

— Правда? Чего это она?

— Для всех необъяснимая тайна. Наверное, спятила пуще Ибрагима.

Появление Пса было уместно в беседе о сумасшествии, но все же перебило ее, когда он, явно крайне взволнованный, вдруг выпрыгнул перед друзьями — большой сюрприз, от которого оба вскрикнули и вскочили на ноги.

Пес очень состарился. Полная лишений и тягот жизнь отшельника, существующего на милостыню тех, кто сам пребывает в крайней нужде, сильно его подточила. Он отощал до скелетной худобы, остатки седых волос длинными прядями свешивались на лоб и плечи, черные глаза ввалились на иссохшем, обожженном солнцем лице. Люди давно уже привыкли к его нелепой и жуткой улыбке и жалели человека, которому некогда растянули челюсти и воткнули в рот раскаленный штырь. Его уродство давно не шокировало, но он еще сохранял пугающе демонический вид, и матери стращали им озорничавших детей, как привидением. Те же самые люди, однако, считали его своего рода святым, поскольку в общественном представлении святость необъяснимо, но неизменно ассоциируется с увечьем, страданием и другими вариантами мазохизма.

Возникнув перед друзьями, Пес чуть не приплясывал от возбуждения, невразумительно мычал и странно жестикулировал изогнутой рукой, будто показывая за валун, служивший им укрытием. Секунду приятели приходили в себя и еще секунду соображали, что их просят выглянуть за камень. Посмотрев, оба выругались.

— Ороспу чоджугу! — вскрикнул Мехметчик. — Они идут за мной!

Внизу на косогоре четко виднелась продиравшаяся сквозь кустарник цепь горожан, вооруженных саблями, ножами и дубинами, но большей частью ружьями и пистолетами. Побледнев, Мехметчик нырнул за валун.

— Черт! — пробормотал он. — Черт, черт, черт! — Повернувшись к Псу, Мехметчик схватил его руку, поцеловал и прижал ко лбу и сердцу. — Спасибо тебе, друг, спасибо!

Изумленный подобным знаком признательности, Пес на мгновение замер, изучая получившую столь уважительный прием руку. Потом с пронзительными и радостными криками сорвался с места, не замечая врезавшихся в ступни колючек и камешков.

— Дай рубашку! — потребовал Каратавук.

— Что?

— Рубашку, идиот, рубашку давай!

— Зачем? Слушай, мне надо бежать.

— Дай рубашку! Махнемся рубашками, и я их уведу. Когда они бросятся за мной, беги в другую сторону. Ради бога, доберись до Каша и дуй на Крит! Ну же, рубашку!

— А если тебя подстрелят? Я не допущу, чтоб ты умер из-за меня.

— Все умрем! — рявкнул Каратавук. — Ради своей матери, дай рубашку! Ну давай, давай! — Он нетерпеливо пошевелил пальцами и добавил: — За восемь лет войны никто не смог меня подстрелить.

Мгновение помешкав, Мехметчик сдался. Требовательная властность друга не оставляла выбора. Руками крест-накрест он схватил рубашку у пояса и стянул через голову. Что-то хрустнуло под ногой, и Мехметчик, замерев с рубашкой в руках, уставился на осколки глиняной свистульки, которую нечаянно выдернул из-за кушака.

— Черт! — охнул он.

— Неважно, держи! — Каратавук сунул ему свою блеклую рабочую блузу.

Друзья смотрели друг на друга: только свиделись — и на тебе.

— Езжай на Мегисте и доберись до Крита. — Каратавук обнял и расцеловал Мехметчика.

— До встречи в раю, если раньше не выйдет, — печально улыбнулся Мехметчик.

— Сиди тут, пока не убедишься, что они пошли за мной, и тогда беги, — сказал Каратавук. Он вынул из-за пояса свистульку и протянул другу. — Она поет, как дрозд, но все равно возьми и вспоминай обо мне. Я себе другую сделаю. — Каратавук резко отвернулся и стал взбираться по каменистой тропинке.

Мехметчик видел, как он изо всех сил старается привлечь к себе внимание. Конечно, снизу раздались крики, и цепь охотников развернулась в погоню за Каратавуком. Затрещали-защелкали выстрелы, пули рикошетили от камней.

— Сукин я сын, — прошептал Мехметчик, переживая, что подставил товарища под огонь. Мучимый выбором, он еще мгновение колебался, а затем стремглав бросился по козьей тропе, что пересекалась с другой, уводившей его от погони. — Сукин сын, сукин сын, — повторял он, как заклинание от несчастья.

Каратавук залег за гробницей святого. Сердце колотилось в горле. Он затеял игру, и она началась. Сунув руку под саркофаг, он нащупал дырочку, откуда вытекало масло, омывшее кости святого. На краях остались капельки. Каратавук мазнул себе по губам и лбу, облизал палец и попросил помощи у святого и Марии, матери Иисуса Назарея. Обхватив колени, он раскачивался взад-впереди громадным усилием воли пытался подавить страх. Когда голоса зазвучали всего в нескольких шагах, Каратавук встал и, высоко вскинув руки, повернулся к преследователям. Только сейчас ему пришла мысль, что придется все как-то объяснить, и он растерянно и глуповато улыбался.

Искандер так и не понял, почему это сделал. Да, он был близорук и потому не узнал сына, но ведь прекрасно видел, что беглец сдается и поднял руки. Наверное, взвинчен был, готов впервые за долгое время после военной службы пальнуть в живого человека, ему выпал шанс прославиться, завалить Красного Волка и всерьез применить великолепное оружие, специально для него изготовленное Абдулом Хрисостомосом из Смирны.

Искандер вскинул ружье, прицелился в слегка размытую фигуру, стоявшую в каких-то двадцати шагах, и дернул курок. Но едва плечо шибануло отдачей, едва грохнул выстрел, едва дуло расцвело облачком порохового дыма, Искандер понял, что обесчестил себя и совершил непоправимую ошибку.

Вот так Искандер присоединился к сонму тех, кто содеял беспричинное зло, за которое никогда не сможет себя простить.

Вот почему у Каратавука полностью обездвижела одна рука и закончилась судьба гончара.

Но затем пришло время Мустафе Кемалю упразднить арабский алфавит, Каратавук быстро выучил латинские буквы и, несмотря на своеобразное понимание орфографии, сделался городским письмописцем. Когда стало ясно, что никто не вернется, он перевез свою разросшуюся семью в дом Леонида-учителя, где писал за тем же столом при свете того же вонючего фитиля той же масляной лампы, пользуясь бумагой из Леонидовых запасов, и держал певуна зяблика в той же клетке у входной двери. Порой ему казалось, что и сам он превращается в такую же раздраженную и сварливую личность.

Каратавук умеренно благоденствовал, хотя кое-кто наотрез отказывался от его услуг, ибо писать ему приходилось левой рукой. В старости его постигла неизбежная слепота, но к тому времени нужда в его трудах почти отпала, и он по праву стал легендой. Герой великой победы под Чанаккале, мужчина, получивший увечье в самых романтичных и благородных обстоятельствах, друг Красного Волка, ученый, прочитавший уйму книг и помогший многим неграмотным в их затруднениях, он мог с наслаждением коротать темень своих закатных дней на площади. Опираясь левой рукой на палку, Каратавук в ровно надвинутой суконной фуражке прямо сидел на каменной скамье под платаном, отвечал на уважительные и любезные приветствия прохожих и рассказывал истории о старых деньках ребятишкам, которые жались к его ногам или кружком усаживались в пыли.

Эпилог

1. Что сделал новый имам

Новый имам был из тех дуболомов, кого нашпиговали стереотипами в духовных училищах Коньи. Вскоре после ухода христиан его посетило праведное вдохновение, и он воспламенил немногих сторонников на свершение священных дел.

Во-первых, они взломали запертые двери покинутых домов, сочтя излишним спросить ключи у соседей, ибо Аллах вознаграждает чрезмерное усердие. Отыскав в домах запасы вина, они вытащили кувшины на улицы, где и опорожнили. Оскверненные вином сосуды разбили вдребезги, а затем выдрали и сожгли виноградники, даже те, чьи плоды предназначались исключительно на изюм.

Во-вторых, они сходили в храм Николая Угодника в нижней оконечности города — церквушку, где в стропилах проживал филин, — и в белую часовенку на вершине холма у древних гробниц. В обеих церквях они прилежно выскребли глаза всем фигурам, изображенным на фресках, и разломали оставшуюся церковную утварь.

В-третьих, из склепа позади церковки с филином они вынесли и сбросили с утеса оставшиеся кости христиан.

В-четвертых, они уничтожили все символические изображения на древних ликийских гробницах.

В-пятых, длиннющими шестами они сбили в маленькое стадо свиней, поневоле брошенных прежними хозяевами. Этих свиней они загнали на вершину утеса с часовенкой и на глазах Ибрагима, сидевшего там со своими козами и по-прежнему полного ужаса от случившегося с Филотеей, столкнули визжавших и верещавших животных с того же обрыва, откуда сбросили христианские кости.

Из всех этих деяний лишь последнее получило нескрываемое одобрение жителей в целом, поскольку в обычном мусульманине необъяснимо глубоко укоренен запрет на свинину. Однако многие никогда не забудут аппетитный аромат жареной свинины, что прежде плавал над городом, будя желание и отвращение разом. Остальные священные акты, особенно уничтожение вина, были встречены тревогой и ужасом в разной степени, однако людей устрашал безумный огонек моральной уверенности в глазах тех, кто действовал по предписаниям Аллаха, изложенным в святых книгах, которые никто не мог прочесть. С этих событий в городе потянулись беспредельно нудные годы почтенности, соблюдения правил и приличий, отчего жизнь всем казалась вдвое длиннее, и даже критские изгнанники разучились петь суты[124] и танцевать пентозали. И только множество сторонников Алии, впервые за всю историю ощутивших себя меньшинством, поскольку других меньшинств не осталось, упорно следовали старым обычаям и избежали мертвящей тягомотины безрадостной жизни.

В Греции уничтожили почти все мечети и осквернили мусульманские кладбища. Нет сомнения, что эти деяния совершались с исступленным праведным рвением, весьма идентичным тому, что пережили святоши-вандалы в Эскибахче.

2. Я Каратавук

Примерно через год после ухода христиан и поселения на их место критских мусульман мне как-то понадобился ножик, чтобы отрезать кусок веревки, но я нигде не мог его найти. Потом вспомнил, что в армии носил нож в ранце, и подумал — вдруг там завалялся?

Отыскал ранец, пошарил в нем, но ничего не нащупал и тогда перевернул — может, выпадет? Однако выпал не нож, а кожаный кошелек, старый и ссохшийся.

Я его поднял, заглянул внутрь и увидел горсточку земли, которую друг Мехметчик дал мне с собой на войну, когда нам было лет по пятнадцать. Я вспомнил, как он говорил, что, когда вернусь, надо положить землю на то же место, откуда взяли, и что у нее особый, неповторимый запах.

Я поднес кошелек к носу и понюхал, но пахло только кожей. Потом я пошел к дому ходжи Абдулхамида, где по-прежнему жила его вдова Айсе, и нашел место у стены, откуда мы взяли землю. На секунду я замешкался, потому что пришла мысль — вдруг опять придется идти на войну? Но затем опростал кошелек, чтя наказ Мехметчика. Посмотрел на кучку и растер ногой, ровняя с землей. Встал на колени и понюхал (если б кто меня увидел, определенно подумал бы, что я молюсь), и теперь пахло нормальной землей.

Пришли грустные мысли о Мехметчике: ему-то уж точно не удалось взять отсюда земли. Знать бы, где он, послал бы ему горсть.

Как-то я разговорился с отцом семейства, что заняло дом Мехметчика, он один из немногих критян изъяснялся на турецком. Я поведал ему историю с землей, он просиял, сходил в дом и вернулся с кошельком. Развязал тесемку, дал мне заглянуть и сказал:

— Критская земля.

— Рано или поздно она будет пахнуть кожей, — заметил я.

Он лишь пожал плечами:

— Все меняется.

Чуть позже критянин рассказал, что высыпал землю в горшок, где рос базилик из семян, привезенных с родины, чтобы получилось настоящее критское растение. Оно выросло очень крепким, он взял от него семена, а потом брал семена от новых посадок и раздавал людям, так что теперь у всех нас на подоконниках растет критский базилик, который приправляет нашу еду и отпугивает мух.

Ножик я так и не нашел.

3. Памук

Однажды в начале лета Рустэм-бей курил во дворике, когда из дома с криком «Хозяин, хозяин! Памук совсем плохо!» выбежал слуга.

И правда, кошка лежала на боку, лапы подергивались, в глазах безумный ужас, дыхание хриплое и прерывистое.

— Ох, бедная Памук, — сказал Рустэм-бей, присев на колени. Он погладил кошку по голове; под пальцами — бархатистые уши и черепок под кожей. — Совсем старенькая. Шерстка да кости.

— С характером была, — вздохнул слуга. — Что делать-то, хозяин?

— Наверное, лучше убить, чтоб не мучилась в конце.

Слуга опешил. Он любил кошку и испугался, что умерщвлять ее прикажут ему.

— Только не я, хозяин, — взмолился слуга. — Пусть кто-нибудь другой.

— Я сам, другому не позволю, — сказал Рустэм-бей.

Слуга перевел дух.

— А как это сделать?

— Можно утопить, свернуть шею, отрубить голову, задушить или пристрелить. — Мягкий тон Рустэм-бея опровергал откровенную жестокость слов.

— Жалко пачкать кровью такую красивую белую шерсть.

— Я вынесу ее на улицу. Дай какое-нибудь толстое покрывало, — приказал Рустэм-бей.

Во дворе он плотно укутал кошку и, взяв на руки, сел в кресло. От кошачьей макушки сладко пахло пылью.

Горестно раскачиваясь с закрытыми глазами, Рустэм-бей прижал старую кошку к груди. Правая рука надавила чуть сильнее. Рустэм надеялся, что вконец ослабевшее животное не понимает, что происходит, и шептал:

— Бисмиллах аллах акбар, бисмиллах аллах акбар, бисмиллах аллах акбар…

Слова отвлекали от печали.

Голова Памук завалилась набок, вывалился розовый язычок, и Рустэм понял, что кошка больше не дышит, но еще долго сидел, крепко прижимая ее к груди.

Наконец справившись с собой, он внес закутанную Памук в дом.

— Умерла, — сказал Рустэм слуге, который все это время на почтительном расстоянии ошивался в дверях.

— Что теперь? — спросил слуга. — Унести и оставить на холме?

— Нет. Принеси лопату. Мы давно решили, что похороним Памук на ее любимом месте под апельсиновым деревом. Она часто там нежилась.

— Позвольте мне это сделать, хозяин, я с радостью…

— Нет. Я сам ее похороню.

Потом, глядя на земляной холмик, Рустэм-бей вспоминал, как много лет назад в Галате впервые увидел молоденькую Памук, которая зыркала и сердито шипела из большой ивовой клетки для птиц, венчавшей гору Лейлиного багажа. Один глаз голубой, другой желтый, и абсолютно белая шерсть. «Это еще что?» — спросил он. «Кошка», — ответила Лейла. Он тогда не любил кошек и сухо сказал: «На кошку я не рассчитывал».

«Я много на что не рассчитывал», — подумал Рустэм-бей. Забавно: связь с кошкой пережила отношения с любовницей, хотя есть некое мистическое чувство, что подлинные узы никогда не прерываются.

Не желая показывать слугам, что расстроен, Рустэм-бей отыскал письмо Лейлы-ханым, которое так и не прочел, и, сунув его в карман пиджака, отправился в город. Миновав красивые дома, в которых некогда жили армяне, он остановился там, где во исполнение обещания начал строить мечеть. Сейчас здесь все поросло сорняками и чертополохом, посреди стройки вытянулось миндальное деревце; все вместе походило на древнегреческие руины. Наверное, надо бы устыдиться, что дело не закончено, тем более теперь, когда в городе есть мужчины, ведь это позор в глазах жителей, но одна мысль о затее наполнила душу неимоверной усталостью. Рустэм-бей дернул плечом и сказал себе: «В конце концов, мечетей Господу хватает».

Он пошел дальше, пробираясь по косогору сквозь колючий кустарник. Миновал ликийские гробницы, где обитал Пес, и саркофаг святого. Увидев Ибрагима-рехнутого с Кёпеком и козьим стадом, он приостановился послушать, как пастух выводит на кавале странно красивую, но бессвязную мелодию. Наконец козьей тропой Рустэм добрался до края обрыва.

И там, наверху, вертя в руках письмо Лейлы — оно трепыхалось на морском ветру, — он все-таки догадался, что расплывшиеся на листке чернила означают слезы.

До самой темноты Рустэм-бей сидел на камне, смотрел с вершины утеса на море, и ему казалось, что он зажился на белом свете.

4. Эпилог от гончара Искандера

Может, помните, я говорил, что люди, оставшиеся в здешних местах, частенько задаются вопросом, отчего это Ибрагим съехал с ума. Я сказал, что знал только я, но помалкивал, потому что он просил уважить его горе, вернее, сжалиться над его виной — так он выразился. Теперь, когда Ибрагим спятил, а солнце давно высушило дождь, что смыл кровь с камней, и почти не осталось тех, кто помнит Филотею, мне думается, предательства не будет, если все же сказать правду. Это история проклятья, и я вроде понимаю, что чувствует Ибрагим, потому что сам подстрелил собственного сына и проклял каждый день своей жизни. Ну, Каратавук хоть живой, он хоть простил меня, и у него есть жена, которая нарожала ему сыновей, чтобы пахали его поле, и дочерей, чтобы пропалывали. У Ибрагима все гораздо хуже.

Дело в том, что он убил Филотею, милую, красивую и тщеславную христианку, и это свело его с ума. Я не великий паша, который разбирается в большом мире, я ничему не учился, кроме как шпарить наизусть первую суру Священной книги, и, наверное, никогда не пойму что к чему, но мне кажется, Ибрагим вовсе не виноват, хотя он-то считает себя виновным.

Я так говорю не потому, что ее смерть была несчастным случаем, а потому, что вообще ничего бы не случилось, если б не большой мир. Это он пошел на нас войной и хотел нас поделить, и это греки напали на нас после войны с большим миром, когда мы ослабли, и они думали, что легко нас одолеют. Мы-то войну выиграли, а греки нет, но из-за нее паши большого мира порешили убрать мусульман с греческой земли и привезти к нам, а у нас забрать христиан и отправить к грекам, вот потому-то Филотея и побежала искать Ибрагима, и приключился несчастный случай, который ее и убил.

Когда нежданно нагрянули жандармы и приказали нашим христианам мигом собраться и уходить, началась страшная кутерьма. Женщины выли, поднялась паника, потому как никто не знал, чего брать. Мы все слыхали истории про выдворение армян восемь годов назад, когда они взяли лучшие драгоценности, чтобы продать на новом месте, но всего лишились, потому что их тотчас обобрали конвоиры. Вот наши христиане и ломали голову, чего брать: нужное или ценное, не зная, сколько проведут в дороге и будут ли кормить. Они бегали по соседям-мусульманам и умоляли: «Пожалуйста, эфенди, пригляди за хозяйством, пока я не вернусь, вот ключ от дома, запри, как мы уйдем, и присмотри до нашего возвращения». У меня самого три ключа от старых соседей, вон висят на гвоздике у дверей и с каждым годом все больше ржавеют. Я и за соседской землей приглядываю, она у меня в уходе — обрабатываю, сажаю на ней, и коз ихних приютил, они с моими-то столько раз спаривались, что теперь поди разберись, где чей козленок. Это мне все ж таки воздаяние, потому как с уходом христиан торговля моя почти накрылась, и я шибко обнищал.

Из-за спешки, кутерьмы и сборов в последнюю минуту Харитос с Поликсеной слишком поздно хватились, что одной дочки нет, и Дросула не заметила пропажи лучшей подруги, потому как они с матушкой пытались привести в чувство вечно пьяного отца, да еще она готовилась убежать с мужем.

Вот чего происходило, и вот что мне рассказал Ибрагим, когда примчался в город, расталкивая несчастных, которые готовились уходить. Я частенько думаю, почему он решил прийти ко мне; может, оттого, что моя мастерская на краю города, а может, потому, что они хорошо ладили с сыном моим, Каратавуком.

Вот как оно вышло: красавица Филотея, испугавшись, что больше никогда не увидит Ибрагима, сбежала из отцова дома и кинулась на холм, где в древних гробницах жил Пес. Она хотела повидаться с женихом. Ибрагим все еще ходил в ее женихах, потому что они так и не поженились, а не поженились они оттого, что Ибрагиму пришлось уйти в армию и он лет восемь воевал, сначала с франками, а потом с греками. Не свезло им с Филотеей пожениться до его ухода, но теперь они в скором времени должны были сочетаться.

Любая женщина огорчится, но не до смерти, ежели свадьба срывается. Филотея же совсем обезумела, потому что они имели несчастье втюриться друг в друга, и так втюренные и ходили с самого малолетства.

Для мужчины или женщины хуже нет, как влюбиться, и когда это случается, мы лишь качаем головой и благодарим Аллаха, что с нами такого не бывало, и молимся, чтобы сия участь миновала наших детей. Влюбленные дуреют, становятся одержимыми и в вопросах женитьбы не слушают родителей. Они делаются рассеянные, спят на ходу, а ночью глаз не сомкнут, слабеют и не могут работать, но злятся, если потревожить их мечтания. Возможно, эту хворь вызывают сглаз или порча, но она лишает разума так, что аж страх берет. Этот дурман пьянит и отупляет ядреней водки, забирает шибче опиума, потому как действует гораздо дольше, и нет от него средства, кроме времени, да, пожалуй, женитьбы.

А Филотея с Ибрагимом пребывали в этом дурмане еще с тех пор, как играли с Каратавуком, Мехметчиком и другими детишками. Народ посмеивался, глядя, как парнишка таскается за ней, будто верная собачонка, но все отмечали: только с ним она не бывает капризной или кокетливой, язвительной или застенчивой. Они будто оба знали, что судьба их выбрала друг для друга. Иными словами, всем было ясно: им на роду написано пожениться.

К счастью, Харитос и Поликсена всю жизнь дружили с Али-кривоносом и его женой, и не просто дружили, а и породнились через женитьбы родственников. По нашему обычаю, мужчина не может менять веру, и женщина, выйдя замуж, принимает веру мужа. А в кого ей верить — это она держит при себе. Вообще-то мы все украшали образками мать Иисуса, потому как это помогало в болезни или неудаче, и потом, Господа не шибко заботит вера женщины, а чего уж тогда нам об этом тревожиться. Потому-то давно уже было сговорено, что Филотея с Ибрагимом поженятся, и Харитос не выставлял на крышу дома пустую бутылку, даже когда Ибрагим ушел на войну и никто не знал, живой он или нет.

Ну вот, в городе шум-гам-суета, а Филотея бросилась искать Ибрагима, который пас на холме городских коз. Он проводил там все дни со своим огромным псом Кёпеком и наигрывал себе на кавале, как и нынче, ведь у козопаса уйма свободного времени и чего ему еще делать. Звуки каваля плывут над городом, особенно когда ветер с моря, но теперь мелодия бестолковая, потому что Ибрагим спятил.

Как вы знаете, у нас внизу города бежит речка, что сворачивает у площади, огибает холм и впадает в море. Этот холм очень высокий, там живет Пес, там саркофаг святого и древние гробницы. Там же Ибрагим с собакой пасли коз, что щипали кустарник. Холм уходит все выше и выше, поднимаясь к неизвестно откуда взявшейся часовенке, где службы проводились всего пару раз в году, а за ней начинается спуск, но его пресекает очень крутой обрыв к морю. В темноте здесь лучше не ходить — край под ногой поедет, и запросто сверзишься, да еще полно слабоумных призраков тех, кто сам с утеса бросился и проклят Господом. Из-за этих духов Ибрагим с Кёпеком всегда пригоняли коз домой засветло. В других-то местах козопасу можно и ночевать на холме, там лишь волки потревожат.

Филотея измучилась, пока разыскала Ибрагима, и ревела в три ручья. Пастух был на самой верхотуре, откуда смотрел, как Герасим с Дросулой и сынишкой Мандрасом явно готовятся выйти в море на рыбацкой лодчонке. Это его сильно удивило, он ведь не знал, что жандармы пришли за христианами. Ибрагим кричал друзьям, махал руками, но утес уж больно высокий, да еще ветер дул, и они его не слыхали. А парень не мог взять в толк, с чего это Герасим собрался рыбачить с женой и дитенком, так не принято и сулит неудачу.

Ну вот, значит, изнуренная и вся заплаканная Филотея отыскала Ибрагима. Она так спешила, что несколько раз грохнулась, сильно обсеклась о камни и колючки, ладошки и мордаха в крови, одежка изодрана. Филотея пыталась втолковать жениху, чего происходит, а тот все не уразумеет, почему это жандармы без объяснений забирают народ, ведь такого не случалось с тех пор, как восемь годов назад выгнали армян. Да и как тут разберешься, ежели все так неожиданно и никто ничего не понимает. Я сам так и не понял, зачем это было нужно.

Филотея взбеленилась без удержу, а все потому, что разрывалась: уходить с родными или остаться с суженым? Никак не могла выбрать. Это как с ходжой Насреддином, когда ему дали две одинаковые миски с киз мемеси кадаиф[125], а он чуть не помер с голоду, потому что не мог решить, с какой начать, а его осел едва не подох, не в силах выбрать между двумя одинаковыми охапками сена. Пример, конечно, легкомысленный. Наверное, точнее сравнить с человеком, которому велят выбрать для жертвы одного из равно любимых близнецов. Филотея была в отчаянном положении, и сердце ее разрывалось напополам. Ибрагим валялся у нее в ногах, умоляя остаться, и она вроде отворачивалась, а потом бросалась к нему. Так продолжалось без конца, обоих охватило этакое безумие, и они сами не понимали, чего говорят и делают. Ибрагим вопил и размахивал руками, а Филотея металась туда-сюда и вскрикивала, отчего Ибрагиму пронзало живот, точно саблей. Вдобавок ошалевший от суматохи Кёпек стал лаять и на них бросаться.

Схватившись за голову, Ибрагим стоял на коленях и тут увидел, что Филотея слишком близко подошла к краю обрыва. Она рыдала, махала руками и сама ничего не замечала. Обуянный страхом, парень вскочил, чтобы за одежду оттащить ее от пропасти, протянул руку, но споткнулся и налетел на Филотею, а та и опрокинулась. В ее распахнутых прекрасных глазах застыли такие ужас и непонимание, что память о них навсегда лишила Ибрагима ночного покоя.

Свесившись с утеса, он видел, как Филотея летит в пропасть. Казалось, все происходит очень медленно, ее тело ударялось о каменные выступы и подскакивало, как деревяшка. Прошла вечность, прежде чем она в последний раз ударилась о камень и упала на берег неподалеку от Дросулы с Герасимом, грузивших лодочку. Оба бросились к телу, и Дросула, как увидала свою с детства любимую подругу, так и повалилась на нее, а потом подхватила на руки и баюкала, и все раскачивалась, и гладила по голове. Герасим коснулся ее плеча, что-то сказал, поднял тело и понес к лодке.

Дросула взглянула на утес и увидела Ибрагима. Он ничего не мог поделать. Дороги к берегу не было, а его сковало ужасом. В тот момент он еще ничего не ощущал, чувства были слишком велики и в него не вмещались, иначе он бы разлетелся вдребезги, как глиняный горшок, и умер. Далеко внизу Дросула казалась крохотной. Она вскинула руки и выкрикнула проклятие. Хоть и далеко, Ибрагим слышал каждое слово, и все они врезались в память. Проклятие слишком ужасное, чтобы повторить его вслух, Ибрагим так и не сказал, что в нем было. Оно длилось очень долго, от него по спине катился ледяной пот. Оно вынуло душу из тела и выгнуло ее, как проволоку, а потом взяло тело и вытряхнуло из него добро с пламенем. Но несравнимо ужаснее проклятия Дросулы было проклятие, каким Ибрагим проклял себя в тот миг и не уставал проклинать все эти годы.

Не забыть, как в день ухода христиан он прибежал ко мне. Пробираясь по камням меж гробниц, он много раз падал и изрезался в кровь. Он бежал, ослепший от слез, и его уже окутывало безумие. Первые слова, что он смог мучительно выговорить странным голосом, были: «Я убил пташку».

Вот почему Ибрагим сошел с ума, вот почему погибла красавица Филотея. Ибрагим, говорю, винит в том себя, и сейчас он так безумен, что его не переубедить, но, на мой взгляд, говорил и повторю, все свершилось из-за большого мира.

5. Лудильщик Мехмет и новое медное блюдо

После всего случившегося и высылки христиан те, кто остался в здешних краях, вскоре взяли в привычку называть бывших соседей греками. Ну да, ведь их выслали в Грецию, и христиане стали греками, хотели они того или нет, хотя новые греческие соотечественники часто обзывали их турками. Опороченное слово «оттоман» выпадет из употребления до поры неизбежной переоценки событий тех лет, когда мир осознает, что Османская империя была государством космополитическим и толерантным.

Население Анатолии пребывало в скорби. Десять лет войны на Балканах, а потом войны с франками и войны за независимость с греками оставили десятки тысяч вдов и сирот, десятки тысяч родителей без наследников, десятки тысяч сестер без братьев. Обездоленный и невыносимо измученный народ выберется из ямы бедствий лишь благодаря тому, что ему чудесным образом повезло оказаться под чудным, но выдающимся руководством Мустафы Кемаля, который недавно повелел, чтобы отныне все носили фамилию, а себе взял «Ататюрк».

Народ лишился и тех, кто не погиб. Эскибахче умирал стоя, потому что греческих турок было слишком мало, чтобы заселить все пустующие дома турецких греков, и прибыли они практически нищими. Одни брошенные дома разграбили — особенно те, где хозяева, по слухам, устроили тайники с сокровищами, — а другие, владельцы которых оставили ключи и доверили пригляд соседям-мусульманам, просто медленно гнили, ожидая возвращения владельцев: балки просели, крыши завалились, дверные косяки и оконные рамы вывалились, пруды заросли. Кованые ворота двух христианских склепов заржавели, а немногие оставшиеся ребра и зубы стали отвратительными игрушками детворы.

Насосная станция на въезде в город, выстроенная в 1919 году как филантропический дар от говорливого купца из Смирны Георгио П. Теодору, сломалась и бездействовала, поскольку не осталось никого, кто сумел бы ее починить. Выезжавших из сосняка путешественников более не встречало радостное журчание прохладной воды, их жажда оставалась неутоленной, руки и лица неосвеженными.

Да, не было почти никого, кто бы мог управиться с делами. У прежних обитателей существовало столь четкое разделение труда, что с уходом христиан мусульмане временно оказались беспомощными. Теперь в городе не имелось ни аптекаря, ни врача, ни банкира, ни кузнеца, ни сапожника, ни шорника, ни скобовщика, ни красильщика, ни ювелира, ни каменотеса, ни кровельщика, ни купца, ни пряничника. Нация, занимавшаяся исключительно управлением, пахотой и солдатчиной, внезапно оказалась стреноженной и растерялась, явно без всяких средств к существованию.

В городе осталось лишь два ремесленника: гончар Искандер, сильно пришибленный ужасным ранением, которое нанес любимому сыну, и лудильщик Мехмет.

Мехмет происходил из армян, прибывших во времена сельджуков[126] и принявших ислам, многие поколения его семьи бесперебойно обеспечивали город медниками. Хотя Мехмет не знал, что его искусство зародилось три тысячи лет назад в Индии, однако хорошо разбирался в эзотерических смыслах коз, грифонов, крылатых львов, рыб и гексаграмм, которыми украшал блюда, кастрюли и роговые пороховницы с откидывающейся крышкой. Вообще он был одним из немногих в семье, кто еще делал подобные изображения и знал их семиотику, а большинство мастеров совершенно это забросили и украшали свои работы лишь замысловатыми геометрическими узорами.

Лудильщик Мехмет любил свое ремесло, ничем другим заниматься не желал и не умел, но дело в том, что добрая половина его клиентов исчезла в одночасье. Лужение медных и латунных кастрюль всегда было его опорой, но теперь оказалось, что вместо предвкушения заказчиков в мастерской нужно мотаться по городам и весям, чтобы хоть как-то спроворить на жизнь. Все богачи, кроме одного, сгинули, и новые изделия покупать было некому. «Может, оно и к лучшему, — часто думал Мехмет. — Все одно неизвестно, где теперь доставать кислоту, нашатырь, листовую медь, про олово я уж и не говорю. Помоги Господь, когда кончатся мои запасы». Обычно медь доставляли из Смирны в огромных, потемневших пятидесятикилограммовых листах, а олово приходило из далекой экзотической и варварской земли франков под названием «Корнуолл», которую и представить-то невозможно. Мехмета никогда особо не тянуло путешествовать, но это корнуоллское олово потрескивало как-то по-особому, и он воображал, как сверкающие стержни крутятся в огромных волосатых лапах корнуоллских джиннов, которые живут и работают в подземных рудниках и у которых, наверное, один глаз, а то и все три. Заветным желанием Мехмета было когда-нибудь прокатиться в Корнуолл и поглядеть на оловянных джиннов самому.

А сейчас его вынужденные путешествия ограничивались окрестными городами и селами, где население так же ополовинилось, а ремесленники сгинули. Мехмет обзавелся осликом и теперь, оставшись единственным лудильщиком в округе, пользовался своим преимуществом. Если б не Мехмет, вся утварь снашивалась бы до меди, и люди травились бы собственной стряпней. И то в последнее время народ стал приходить издалека со своими котелками, потому что кто-то в семье уже траванулся. Порой Мехмет благодарил господа, что полуда держится всего восемь месяцев, иначе рухнули бы его виды на долгую жизнь.

Однажды Рустэм-бей незамеченным вошел в мастерскую Мехмета и наблюдал, как тот прилежно лудит сковородку. Сидя на скамье в хаосе невероятного собрания молотков чудной формы, наковален, пестиков и пробойников, ремесленник посыпал медь белой нашатырной солью и часто протирал матерчатым тампоном, который окунал в горшок с расплавленным оловом, булькавший на жаровне у него за спиной. Рустэм-бей поразился, как лудильщик не обжигает пальцы. Закончив со сковородкой, Мехмет почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял голову. Он встал и почтительно приложил руку аги к сердцу, губам и лбу. Рустэм-бей оставался единственным в округе состоятельным человеком и был широко известен милосердными тратами на то, чтобы дать работу менее удачливым.

Удача — понятие относительное, и Рустэм-бей определенно не чувствовал себя счастливчиком. Все интересные люди, с которыми он привык общаться и беседовать, исчезли, включая итальянского офицера. Бегство Лейлы-ханым оставило дыру в сердце и жизни, хотя из-за душевного одиночества Рустэм беспринципно взял в любовницы всех трех дочерей армянина Левона и содержал их в домах на противоположных краях своего поместья. Он не стал циником в любви вообще, но смирился с мыслью, что ему не дано ее испытать. Отвергнутая жена Тамара уже давно покоилась в сосняке с белыми надгробьями.

Рустэм-бей часто вспоминал, как посыльная из борделя словно ударила поддых, когда сообщила о смерти Тамары-ханым и спросила, не будет ли каких указаний, иначе тело завалят камнями среди древних гробниц, где обитал Пес. Причиной смерти называли чуму, занесенную с хаджа, но в душе Рустэм знал, что она умерла от истощения, и убедился в этом, когда, забирая тело, увидел, как страшно изменилось ее некогда миловидное лицо. Он заказал достойный саван и приличную могилу в хорошем месте. Погребение проводил новый имам с прислужниками. Рустэма качнуло от ужаса и горя, когда тело Тамары опускали в землю. Могилу побелили, а надгробие в виде тюльпана раскрасили зеленым и красным. После похорон Рустэма вновь затопила усталость человека, понимающего, что зажился на этом свете, — усталость эта может появиться в любом возрасте.

Подобно другим, кто остался жить среди нехватки многого, Рустэм-бей ощущал себя привидением в стране призраков. Теперь приходилось воображать то, что некогда было повседневной реальностью: колокольный благовест, шумные гулянки на христианских праздниках, отмечавшихся едва ли не каждую неделю, и просто пышное многообразие жителей общины. Сам Рустэм-бей стал покорнее и мудрее. Побитый и надломленный жизнью, он все же сохранил достоинство и не утратил веры в свою роль в ее спектакле. Ни жена, ни Лейла-ханым, ни три нынешние любовницы так и не подарили ему детей, что печалило и заставляло сомневаться в себе.

Он сильно изменился внешне. Силы остались, но былая мускулистость исчезла, и Рустэм казался ниже ростом. Щеки ввалились, поскольку он стал терять зубы, а волосы и усы давно уже начали поход из черноты в белоснежность. Как современный человек, Рустэм, напрочь отказавшись от шальвар и кушака, привычно носил франкскую одежду. Пистолеты и кинжал с серебряными рукоятками редко теперь служили ему украшением, а после запрета Мустафы Кемаля на фески, над которыми потешался весь мир, Рустэм пристрастился к мягкой фетровой шляпе. Рустэм убрал феску в ящик, но временами доставал и крутил в руках, потому что без нее казался себе каким-то ненастоящим.

В мастерской после приветствия лудильщика Рустэм-бей сказал:

— Мехмет-эфенди, я хочу вам кое-что заказать и готов заплатить по честной цене.

— Я всегда запрашиваю честную цену, — ответил Мехмет, польщенный обращением «эфенди», хотя он вовсе не был образованным человеком.

— Я видел сон, — продолжил Рустэм-бей. — Мне приснилось большое медное блюдо, такой, знаете, экмек сач, хлебный поднос, и на нем был особый узор. Проснувшись, я понял, что хочу иметь такое блюдо. Рисунки я запомнил.

— Сделаю, коль смогу, — сказал Мехмет, а после объяснений Рустэм-бея воскликнул: — Так это же старинные блюда! Мой дед и отец любили такие делать, только не со всеми зверьми на одном. Каждому зверю полагается отдельное блюдо.

— Возможно, я их где-то видел. Бывает, что-нибудь незаметно застрянет в голове, и не можешь вспомнить, откуда оно взялось. Однако мне приснилось одно блюдо, и я бы хотел именно такое: все звери на одном. Поднос большой, все уместятся, коль вы найдете время.

— Сейчас и начну, — загорелся Мехмет.

— Делать долго?

— Кто знает? Как пойдет. Аллах владыка.

— Я останусь и погляжу, как вы начнете. У меня теперь не так много дел.

Мехмет подошел к штабелю потемневших медных заготовок. С помощью деревянного трафарета и длинной заточенной чертилки он процарапал на верхнем листе большую окружность. Тяжелыми почерневшими ножницами, которые, видимо, служили поколениям семьи, вырезал круг и положил на верстак. Затем подбросил угольной крошки, подлил масла на огромную, всегда пламеневшую жаровню в углу мастерской и, добавляя угля, разжег ее как полагается. Сочтя жар удовлетворительным, он положил медный круг на решетку и дал ему нагреться. Наблюдая за ремесленником, Рустэм-бей позавидовал его сноровке и причастности к жизни. Да, Мехмет грязный и вонючий, у него огрубевшая и потрепанная багровая физиономия, руки по локоть в коросте заживших ожогов, одежда и даже тюрбан прожжены, ногти обломаны, а на пальцах въевшаяся грязь, но вместе с тем он состоялся как человек и познал счастье. Воистину, счастье и довольство были его женой и любовницей и спали с ним в одной постели.

Медь медленно накалялась докрасна, и Рустэм-бей отступал все дальше. Двумя щипцами Мехмет снял раскаленный лист и положил остывать на четыре плоских камня.

— Еще долго? — спросил Рустэм-бей.

— Понимаете, эфенди, надо теперь отбить, а это больно шумно, и оно ж твердое, стало быть, нужно снова разогреть докрасна, потом остудить или дать самому остыть, и тогда уж можно приниматься за рисунки.

— Значит, очень долго? — перебил Рустэм-бей. — Боюсь, не смогу остаться и посмотреть до конца.

— Да уж, времени много уходит, — ответил Мехмет. — Но долгое для нас — кратко для Аллаха, а наша длинная дорога коротка для птицы, коль у нее крылья.

— Вы изъясняетесь поговорками, как гончар Искандер, — рассмеялся Рустэм-бей. — Но все же я не могу столько ждать, как Аллах, да и жарко здесь невыносимо. Когда мне прийти?

— Гравировка займет время, ежели вы хотите, чтоб хорошо.

— Хочу, чтоб хорошо, — подтвердил Рустэм-бей.

— Тогда приходите через три дня, аккурат перед вечерним азаном.

Рустэм-бей пришел точно через три дня перед призывом на молитву и увидел, что Мехмет, пыхтя и отдуваясь, яростно трясет большой черный мешок из козьей кожи. Поначалу Рустэм решил, что мастеровой свихнулся. Тот приостановился и, задыхаясь, пояснил:

— Вода и речной песок. Старый способ шлифовки. Кислотой не могу. Почти кончилась.

Мехмет присел отдышаться, свернув себе в утешение и награду за труды толстую цигарку. Тяжелый дух сирийского табака перекрыл запах горячего металла и углей. Оклемавшись, Мехмет вынул из мешка громадный поднос и хорошенько ополоснул его в бадье с водой. Потом немного полюбовался своим чистым, девственным, незапятнанным, ярко сияющим произведением и передал его Рустэм-бею со словами:

— Из моих рук да в ваши, ага-эфенди, и пусть ему сопутствует удача.

Рустэм-бей благоговейно взял поднос; накатил незнакомый прилив эстетического наслаждения. Блюдо получилось даже лучше, чем во сне. По краю шла строка из Корана в непостижимой арабской вязи. В центре среди изогнутых листьев аканта расположились пять зверей. Орел с двумя головами, смотрящими в разные стороны. Два гуся стояли грудь в грудь и лапа в лапу; они запрокинули головы и все вокруг видели вверх ногами. Две одинаковые, невообразимо красивые и изящные антилопы с крыльями и вскинутыми хвостами стояли копыто в копыто и грудь в грудь. Наверное, они были сестрами-двойняшками от одной матки, но тоже, оглядываясь через плечо, смотрели не друг на друга, а в разные стороны.

6. Эпилог от письмописца Каратавука

Я вот сейчас напомнил себе о человеке, которого забывать не должен, поскольку обитаю в его бывшем доме. Семья спит, а я сижу с пером в левой руке над листом бумаги и думаю, как начать. Глядя на свет масляной лампы, я вдруг вспомнил Леонида-учителя, который учительствовал до ухода христиан. Его здесь не любили, но я-то подозреваю, что добро теплилось в его сердце, ибо во время войны он помог моим родителям — прочел письмо и написал ответ. И он знал, что это я подменяю его певчих птиц воробьями, но расправы не искал. Я вспомнил о нем, потому что он писал ночами. Сквозь ставни всегда пробивался свет. Никто не знает, что? Леонид писал, и мне не прочесть оставшиеся после него бумаги, но он слыл заговорщиком, который хочет, чтобы все наши земли стали греческими. Наверное, он уже умер, однако ему следует знать: все подобные планы закончились тем, что земли окончательно стали турецкими, но прежде всем нам пришлось пройти через моря крови. Для иллюстрации тщетности великих замыслов и больших идей мой отец Искандер сочинил бы поговорку, а мне вспоминается притча о человеке, которому Смерть послала известие: «Завтра вечером встретимся в Телмессосе». Человек бросился в Смирну, надеясь на счастливое избавление, но, проходя по армянскому кварталу, увидел, что навстречу идет Смерть, которая сказала: «Как удачно! Я собиралась увидеться с тобой в Телмессосе, но что-то помешало, и пришлось мне пойти сюда». Мораль: хотим, как лучше, но часто сами навлекаем на себя несчастье.

Я понимаю, что без Леонида-учителя не писал бы здесь, пока спит моя семья, потому что он обучил моего друга Мехметчика читать и писать, а тот научил меня. В мое время мусульманских мальчиков учили только читать наизусть первые строки Корана на арабском, вот и вся наша наука, и мы всегда попадали впросак, когда христиане хотели нас обжулить. Я допекал Мехметчика, пока он не сдался, и каждый день на холме, где жил Пес, друг учил меня, как Леонид обучал его: раздраженно ворчал и частенько угощал палкой, а я прутиком царапал слова в пыли. И сейчас улыбаюсь, вспоминая наши детские забавы — гоняли по скалам, дудели в свистульки, искали, на что интересненькое можно пописать. Я вот думаю: Мехметчик еще носит красное, если тогда спасся? Я берегу свистульки, понаделанные отцом, а он сохранил ту, что я дал ему на прощанье, перед тем как папаша меня искалечил?

Да, после этого моя жизнь круто изменилась, поскольку одноруких гончаров не бывает. И после той встречи я пишу левой рукой, которую жена считает дланью Сатаны. «От сделанного левой рукой добра не жди», — говорит она. Но это неправда, я вот пишу левой рукой и тем живу.

Согласен, от моих записей ждать особо нечего, ни хорошего, ни дурного, но не из-за того, про что говорит жена, у которой бабий ум и бабьи интересы. Мехметчик показал мне греческие буквы, я запомнил, какие звуки они обозначают, и писал ими турецкие слова. Не знаю, пишут ли так сейчас, но раньше писали многие. Я слыхал, на Родосе сохранилось такое письмо. Когда закончились все войны, гхази Мустафа Кемаль Ататюрк-паша приказал народу обучиться писать латинскими буквами, как франки, и теперь никто не может прочесть, что написано старым оттоманским алфавитом или греческим. Смогут немногие вроде меня, да и то, если язык турецкий, а не греческий. Еще Мустафа Кемаль велел обзавестись фамилиями, и я, конечно, взял себе «Каратавук». Так что теперь я Абдул Каратавук-эфенди. Я — эфенди, потому что умею писать, что принесло мне большой почет, и это утешает.

Новый способ письма франкскими буквами весьма хорош. Я пишу, зная, что меня поймут. Однако не все пишется так, чтобы остальные поняли. Если писать греческими буквами, как раньше, получается отличный шифр, который никто, кроме меня, не разберет, даже если найдутся такие, кто захочет над ним попотеть. Вдруг я пожелаю написать о вещах, которые не хотел бы выставлять на всеобщее обозрение? Нет уж, я хочу запомниться только хорошим, таким, о чем могу сам рассказать сыновьям и приятелям в кофейнях, и для них я пишу новыми латинскими буквами, чтобы помнили обо мне.

Я слышал, есть такие христиане, которые идут к своему священнику, рассказывают обо всем дурном, что совершили, и он именем Господа их прощает, потому что, говорят, Иисус сын Марии дал своим апостолам власть прощать грехи. Об этом мне ничего неизвестно, но я точно знаю одно: если есть кому рассказать о своих дурных поступках, у тебя хоть ненадолго спадает груз с души. У меня для этого лишь бумага, но она не может прощать.

К счастью, я давно напрактиковался писать левой рукой, хотя поначалу выходило вкривь да вкось, но теперь идет легко, и я брошу писать, если только уж слишком вздорожает масло для лампы. Я стал городским письмописцем, работы всегда хватало, но порой пишу, чтобы полегчало от пережитого, потому что лучше уж повериться листу бумаги, чем держать в себе и чувствовать, как бесчестные поступки по ночам грызут тебя изнутри, будто крысы. Были у меня подлости, совершенные в годы войны.

Вот что я бы хотел сказать Мехметчику, если б знал, где он сейчас. Мне жаль, что тебе не позволили воевать за империю, как достойному солдату; пусть это был джихад, но, по-моему, следовало доверять тем, кто хотел сражаться за Султана. Под Чанаккале у нас были арабы, они мусульмане, но воевать не хотели, предали империю и сбежали. А у франков служили мусульмане-индусы, которые яростно за них сражались и в джихад не верили. Вот и доказательство: очень это нелепо, что христиан не пустили в армию.

Мне жаль, что тебя забрали в трудовой батальон, где сделали прямо рабом. Этим должны были заниматься каторжники, а не мужчины, желавшие стать солдатами. Мне жаль, что из-за этого ты утратил верность и стал бандитом. Еще мне жаль, что ушли христиане, потому что икона Марии, матери Иисуса, многих утешала, и вы были веселее нас. Хорошо, что новые мусульмане с Крита принесли с собой свой веселый нрав, но, к сожалению, у нас слишком много старых святош, которые вечно твердят, что радоваться грешно, и потому большую часть жизни мы угрюмо ожидаем смерти, ибо только после нее нам позволят веселиться.

Я записал многое из того, что хотел бы сказать Мехметчику после войн, и то, что рассказал бы ему, не вмешайся судьба с отцовым выстрелом. Я писал, представляя, что сижу с Мехметчиком на холме, и папаша со своим ружьем еще не сунулся. После моей смерти бумаги, само собой, обнаружат, но кто знает, что с ними станет? Я вот так начал записи:

Мой дорогой и нежно любимый друг, с кем мы давно расстались и кого я не чаял увидеть снова после всех войн. Твою семью выслали неизвестно куда, в твоем доме живут переселенцы с Крита. Эти люди постепенно становятся как мы, теперь они тоже турки. Они выучили турецкий, особенно ребятишки, но иногда еще говорят по-гречески, собирают улиток и готовят из них блюда с помидорами, луком и рисом, у них красивые песни, есть танец, который всем очень нравится, и мы всегда просим их сплясать на праздниках. Дорогой Мехметчик, ты бы не огорчился, увидав их в своем доме, они хорошие люди, и в доме живет счастье, как прежде, а старые критяне, конечно, тоскуют по родине, как, наверное, тоскуешь и ты. Я знаю, что такое тоска по дому, потому что восемь лет провел на войне, где оставил юность и благопристойность, хотя лучше бы мне сидеть дома, делать горшки и сыновей. Когда я вернулся, все переменилось. Но кто знает? Может, когда-нибудь все опять изменится, и наши народы снова будут вместе. А пока я вспоминаю вас с улыбкой, надеясь, что и вы нас помните.

Я улыбаюсь, думая о нашей последней встрече, когда ты рассказал, что Садеттин был Черным Волком, а ты стал Красным. Сначала я просто не поверил, услышав знакомый посвист малиновки, летевший с холма, где среди гробниц жил Пес. «Как похоже на свистульку Мехметчика, — подумал я, припомнив дни детства и нашей дружбы. — Поет долго и не совсем по-птичьи». На войне я часто слушал птиц, когда стихали бои и мы отходили в тыл на отдых. Сидишь в леске и слушаешь чистую, звонкую перекличку птиц: «Когда люди уйдут, эта земля вновь станет нашей». Помню, после долгого боя с франками мы заняли их траншею, пушки смолкли, и слышалось только пение птиц, а по ночам пели соловьи и дрозды, совсем как дома.

Конечно, я сразу понял — это ты свистишь с холма, и меня заполнила радость.

Увидев тебя, я не знал, что сказать. Ты так изменился! Лицо потемнело под солнцем, большая борода, ты раздался и был одет, как бандит: за поясом пистолеты и сабля, грудь в пулеметных лентах, в руке винтовка, а голова обмотана красной тряпкой, наподобие тюрбана. Ты вышел из-за гробницы и обнял меня.

Я столько слышал о Красном Волке — бандите и грозе жандармов, но мне и в голову не приходило, что это ты. «Я думал, ты ушел с семьей и другими христианами», — сказал я, а ты ответил: «Да как? Меня же здесь не было. Я давно в бегах».

Мы сели, и я стал рассказывать, что было со мной. Мы так условились: сначала расскажу я, а потом ты, и мы обменяемся нашими историями.

Но не вышло, нам помешали, и тогда я решил, что расскажу свою историю в большом письме к тебе. Я не знаю, где ты, жив ли, и мне тяжело писать, когда тебя уже может не быть на свете. Нет, лучше я представлю себе неизвестных читателей и начну свою историю заново такими словами: «Я не стану рассказывать о жизни в учебке». Эти записи останутся моим детям и всем, кому они интересны.

Этим письмом, которое ты никогда не прочтешь, я обращаюсь к тебе в последний раз. Может, помнишь, у нас был обычай посылать мертвым весточки с птицами, и как бы мне хотелось иметь такую птицу, чтоб отнесла тебе мои мысли. Если ты вообще меня понимал, поймешь и теперь, что я всю жизнь по тебе скучал и скучаю до сих пор, когда я старик и уже подводят глаза, что обычно для писаки. У меня жена, дети и внуки, я видел, как моя страна превращается в великую державу с новыми устремлениями. Ей никто не угрожает. В общем, я прожил хорошую, честную жизнь и простил себе то, чего стыдился. Наш край все так же красив, а соловьи с дроздами по-прежнему не дают нам спать по ночам. Жандармы на площади все так же играют в нарды. Здесь легко обрести довольство. И все же я скучаю по тебе, мой старый друг, и, надеясь, что существует жизнь после жизни, вхожу в смерть, предвкушая, как мы снова станем мальчиками в старом раю, наполним водой свистульки, побежим и замашем руками, перекликаясь среди древних гробниц, и встретим людей из нашего детства, всех сошедших под землю: Рустэм-бея, Лейлу-ханым, Али-снегоноса, Пса, Богохульника, Али-кривоноса, Стамоса-птицелова, Мохаммеда-пиявщика, Харитоса и Поликсену, Айсе и ходжу Абдулхамида, Лидию-яловку и отца Христофора, моего отца Искандера и мать Нермин. Там вновь соберется наша детская компания: красавица Филотея, уродина Дросула, Садеттин, убивший сестру, бежавший из дома и ставший Черным Волком, Ибрагим-рехнутый. Может, там окажутся Фикрет из Пера и мои однополчане, и мы обретем прежнюю радость.

Звезды тускнеют, все почти исчезло для меня. Интересно, пришел ли ты к тем же выводам, что и я. Бесполезно что-то планировать, даже когда точно знаешь, что делать. Настоящее опрокидывается будущим, его разрушает следующее будущее, бурлят беспорядочные воспоминания, а сердце непредсказуемо.

Когда-то мы с тобой играли в птиц, махали руками и были счастливы, даже когда падали и ушибались, но ведь мы — бескрылые птицы. Ты был малиновкой, а я дроздом, другие — орлами, грифами, прелестными щеглами, но никто не имел крыльев.

Крылатым птицам все равно, летят себе, куда пожелают, не ведая границ, и ссоры их недолги.

А мы навеки прикованы к земле, как бы высоко ни забирались, размахивая руками. Мы не можем летать и потому обречены делать то, что нам не подходит. Мы бескрылы, нас толкают на борьбу и подлости, которых мы не ищем, а после всего проходят годы, горы сравниваются с землей, равнины вздыбливаются, реки забиваются песком, а утесы падают в море.

Постскриптум

Фетхие в двадцать первом веке

По одной легенде, в 1913 году Фетхи-бей, неустрашимый оттоманский авиатор, обладатель моноплана «Блерио» и незабываемых усов, безвременно погиб, врезавшись в бухту Телмессоса. В 1923 году город переименовали в честь пилота, и он стал Фетхие.

Однако вполне возможно, что в 1913 году Фетхи-бей, неустрашимый оттоманский авиатор, обладатель моноплана «Блерио» и незабываемых усов, предпринял перелет из Стамбула в Каир и погиб, когда его летательный аппарат разбился в Палестине. Луи Блерио[127], всемирно известный не только тем, что пересек Ла-Манш и выиграл приз в тысячу фунтов от «Дейли Мейл», но и непревзойденным рекордом по количеству эффектных и невероятных крушений, весьма галантно и честно признал, что проволочные растяжки над крыльями его аэропланов не способны выдержать турбулентную нагрузку. Французская армия прекратила полеты на монопланах «Блерио», а в 1923 году город Телмессос сменил имя на Фетхие в честь первого оттоманского летчика, погибшего из-за конструктивного недостатка машины.

Согласно другой версии, в 1923 году Телмессос переименовали в Фетхие в честь пилота Фетхи-бея, который погиб в бою во время турецкой войны за независимость.

Поскольку «Фетхие» означает «победа», город вполне могли переименовать в ознаменование виктории Ататюрка над чужеземцами и учреждения современного турецкого государства. Своеобразие и манера смерти Фетхи-бея, отважного и невезучего воздухоплавателя, навсегда сокрыта путаными противоречиями многочисленных сходных легенд, и живет он лишь в имени милого и скромного города, который, может, назван вовсе не в его честь, а существует исключительно для иллюстрации невероятности Истории.

Каждый вторник в Фетхие открыт базар, раскинувшийся по обеим сторонам мелкого канала, что несет в море прозрачную воду с гор. Этот рынок кажется бесконечным, и здесь, похоже, толкутся все нации, торгуя невероятным набором кустарных сувениров и ширпотреба.

Здесь лотки с деревенской и плотничьей утварью, где выложены гвозди, тёсла и серпы; лотки, уставленные огромными благоухающими мешками со специями и шафраном; лотки с медными чайниками и чайничками, кофемолками, шампурами, ступками и пестиками; лотки с баклажанами и арбузами невиданных размеров; лотки с музыкальными записями, попеременно исторгающие равно плаксивые турецкие и американские шлягеры; лотки с бесценными коврами, что за бесценок продают ни простодушные крестьяне Анатолии; лотки с шелковыми жилетками, шляпами и чулками ручной работы; лотки, торгующие обольстительно красивыми музыкальными инструментами с геометрической инкрустацией, на которых турки играют интуитивно и которые европейцу кажутся неодолимыми даже теоретически.

Многие торговцы живали в Лондоне. «Дешевле „Теско“! — кричат они. — Дешевле „Асды“! Лучше, чем в „Харродс“[128]! Покупаешь штуку — вторая бесплатно! Заплатишь на будущий год! Дело не в деньгах! Ты глянь, глянь! Инглиш? Дойч? Прошу, пожалуйста, очень красиво, очень дешево! Красота-масота!» Взрываясь радостью, они торгуют с жаром и щегольством, и у каждого на портативной газовой плитке греется самовар, чтобы напиться самим и гостеприимно попотчевать клиентов неистощимыми потоками сладкого яблочного чая.

В пыли на корточках сидят старухи перед тряпицами, где разложены замысловатые и изящные серебряные безделицы, богато украшенные полудрагоценными камнями. В толпе снуют молодые парни и настойчиво предлагают «настоящие чулки „Лакосте“, настоящие часы „Картье“, настоящие треники „Рибок“, настоящие духи „Шанель“». Средних лет женщины, пришедшие закупить провизию на неделю, продираются с корзинами сквозь космополитическую неразбериху, раздраженно переговариваются и проклинают туристов. Парнишка решительно настроен продать свои подлинные французские духи: «Десять фунтов за пузырек! — кричит он и затем сразу: — Восемь фунтов за пузырек! О’кей, пять фунтов. Хорошо, фунт. Ладно, ладно, десяток за фунт!»

Шумливые дамы из Манчестера и Ньюкасла по-куриному квохчут, пока супруг примеряет феску. Докрасна обгорелые блондинистые пары из Амстердама и Гааги смущенно моргают, когда смуглый мальчишка пытается им всучить йо-йо с подсветкой или маленькую резьбу, где изображен потрясающий фаллос. Отупевшие от скуки полицейские украдкой курят на посту, пряча в кулаке за спиной пахучие сигареты.

Вот идет высокая, умопомрачительно красивая молодая немка. Золотоволосая, благоухающая свежестью, она с кошачьей грацией уверенно пробирается сквозь толчею у лотков. На ней крохотный топик, а ее бесконечные ноги исчезают под крохотными шортиками, которые умышленно обрезаны так, чтобы выглядывала упругая алебастровая плоть неоценимо восхитительной попки. Обомлевшие местные мужики разинули рты и пялятся ей вслед с осуждающим вожделением и похотливым негодованием.

Лишь одна женщина полностью укутана в черное, как иранка. Вот еще одна в черном, но на ней обыкновенный платок, юбка и тенниска. Она пытается совместить Восток и Запад и, к своему счастью, несведуща в английском, ибо тенниска украшена бесстыдным неисламским сообщением «Распалился и Готов Войти».

Все это вполне обыкновенно и привычно для города Фетхие, который прежде назывался Телмессосом, что означает «город света», или «Мегри» — «далекая земля». Что действительно необычно и примечательно — в городе, на базаре и во всей Ликии нет греков.

Примечания

1

Остается в сердце домашних (лат.). — Здесь и далее прим. переводчика.

2

Каваль — разновидность турецкой флейты.

3

Мустафа Кемаль (Ататюрк — отец турок; 1881–1938) — руководитель национально-освободительной революции в Турции 1918–1923 гг., первый президент (1923–1938) Турецкой республики.

4

Эфенди — турецкое уважительное обращение к мужчине, эфендим — к женщине.

5

Ракы — виноградная водка.

6

Хадж — паломничество в Мекку к святыне Каабе или в Медину к гробу Мухаммеда, считающееся у мусульман подвигом благочестия.

7

Суфизм (от арабского «суф» — грубая шерстяная ткань, отсюда — власяница как атрибут аскета) — мистическое направление в исламе, возникшее в VIII–IX вв. Это течение отрицало мусульманскую обрядность и проповедовало аскетизм.

8

Водяная лилия (тур.).

9

Старый Сад (тур.).

10

Валахи или влахи — у русских, греков и турок название румын, у поляков и чехов название итальянцев, у южных славян название православных.

11

Старый Сад (греч.).

12

А, господин неверный, добрый вечер (тур.).

13

Здорово, привет (тур.).

14

Общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря.

15

Милости просим (тур.).

16

Черный дрозд (тур.).

17

Призыв к молитве (тур.).

18

Госпожа (тур.).

19

«Добротолюбие» — сборник избранных творений древних подвижников.

20

Хошмерим — сладкое молочное блюдо. Баклава́ — пирожное из меда и миндаля.

21

Езиды — самоназвание группы курдов, исповедующих особую религию (езидизм), в которой сочетаются элементы древних иранских верований, иудаизма, несторианства и ислама.

22

Неверный! Драть твою мать! Мудак! (тур.)

23

Харос (точнее, Харон) изначально был действующим персонажем греческой мифологии. Харон — перевозчик душ усопших через реку Стикс в царство теней Аид. Он перевозил лишь те души, чьи тела преданы земле с подобающим обрядом, и получал плату за перевоз. Покойнику клали в рот монету, чтобы было чем расплатиться. В византийской литературе этот образ приобрел более обобщенный характер и стал воплощением смерти. Не знавший жалости Харон преследовал людей и гнал их в ад. Таким «гением смерти» предстал Харон и в кипрской поэзии, где несколько видоизменилось его имя: из Харона он превратился в Хароса.

24

Здесь: Моя! Моя! Не отдам! Не отдам! (тур.)

25

Джон Стюарт Милль (1806–1873) — английский философ, экономист, общественный деятель. Идеолог либерализма, основатель английского позитивизма; разработал индуктивную логику, дорабатывал классическую теорию политэкономии. В вопросах этики объединял принцип утилитаризма с альтруизмом.

26

Адрианополь — греческое название турецкого города Эдирне.

27

Салах-ад-дин (Саладин, 1138–1193) — египетский султан, возглавлял борьбу мусульман против крестоносцев.

28

Во имя аллаха милосердного и всемилостивого… (тур.)

29

Имеется в виду греческая легенда о Мраморном императоре, которого ангел унес в пещеру, откуда тот однажды вернется, чтобы изгнать угнетателей.

30

Господи, помилуй (греч.).

31

Друзы — жители Сирии и горных районов южного Ливана, участвовавшие в столкновениях между мусульманскими и христианскими общинами в Сирии в XIX и ХХ вв.

32

Будь на то воля Аллаха (искаж. араб.).

33

Айран — напиток из кислого молока с водой.

34

Энвер-паша (1881–1922) — один из лидеров младотурок, глава триумвирата, управлявшего Турцией в годы Первой мировой войны. В 1918 г. бежал из Турции, примкнул к бухарским басмачам, убит в стычке с отрядом Красной Армии.

35

Шлюха! Потаскуха! Ублюдок! (тур.)

36

Доброго здоровья (тур.).

37

Галата — квартал Стамбула.

38

Али́я — зять Мухаммеда. Сторонники Алии — члены шиитской секты.

39

Зороастризм — религия, распространенная в древности и раннем средневековье на Востоке. Название по имени пророка Зороастра (Заратуштра). Основные принципы: со держание мирового процесса в борьбе вечных начал — добра и зла, победит добро в образе верховного божества Ахурамазды; главную роль в ритуале играет огонь.

40

Секта езидов.

41

С Новым годом (тур.).

42

Окра (бамия) — однолетнее травянистое растение семейства мальвовых. Незрелые плоды употребляют в пищу, из стеблей выделяют грубые волокна, из семян изготавливают заменитель кофе.

43

Бабуши — туфли без задников и каблуков, с закругленными мысами.

44

Квартал Стамбула, расположенный на противоположном от Галаты берегу Босфора.

45

Ватка (тур.).

46

Здесь: милая, дорогая (греч.).

47

«Как красиво! Как красиво!» (тур.)

48

Антифат — в «Одиссее» Гомера — жестокий властитель лестригонов, которые разгромили камнями 11 кораблей Одиссея. Жена Антифата была ростом с высокую гору.

49

Я тебя люблю. Мой любимый (греч.).

50

Сенусия — мусульманский религиозно-политический орден, основан в 1837 г.

51

Элефтериос Венизелос (1864–1936) — премьер-министр Греции в 1910–1915, 1917–1920, 1924-м, 1928–1933 гг. Противник реставрации монархии, в годы Первой мировой войны — сторонник Антанты.

52

Локма — род пышек, жаренных в масле.

53

«Дружеское общество» — тайная организация, созданная в 1814 г. в Одессе тремя греческими купцами для подготовки вооруженного переворота в Греции. Ее возглавил генерал Александр Ипсилантис — грек, состоявший на службе у российского императора Александра I.

54

Святая София — грандиозный христианский собор, возведенный в Константинополе по приказу императора Юстиниана в 532–537 гг.

55

Интимная беседа (тур.).

56

Хамидие — курдская кавалерия, созданная султаном Абдул-Хамидом II.

57

Блистательная (Оттоманская, Высокая) Порта — принятое в европейских документах и литературе название правительства Османской империи до 1923 г.

58

Собака (тур.).

59

Фердинанд I Кобургский (1861–1948) — из немецкого княжеского рода, в 1908–1918 царь Болгарии, основатель династии Кобургов. Усилил германское влияние в Болгарии и вовлек страну в Первую мировую войну. Отрекся от престола.

60

Отто Лиман фон Сандерс (1855–1929) — немецкий генерал, глава германской военной миссии в Турции.

61

Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (1874–1965) — в 1911 г. первый лорд адмиралтейства, создатель военно-воздушных сил Британии, в 1916 г. генерал-лейтенант, командир полка королевских стрелков; после Первой мировой войны — госсекретарь по военным делам; премьер-министр Великобритании в 1940–1945-м, 1951–1955 гг.

62

Остин Генри Лейард (1817–1894) — английский археолог и дипломат, в 1877–1880 гг. — британский посол в Стамбуле.

63

Мехметчик — уменьшительное от Мехмет, ласкового прозвища турецкого солдата.

64

Изменник родины (тур.).

65

Фатва — осуждение по законам ислама.

66

Летнее пастбище в горах (тур.).

67

Школа (тур.).

68

Согласно исламской теологии, конечная цель мусульманской религии — победа ислама на всей земле. Каждой части мира дано название, отражающее текущее состояние дел и положение в ней мусульман: дар аль-ислам — дом ислама, дар аль-харб — дом войны, дар аль-хунда — дом покоя, дар аль-ахад — дом перемирия, дар аль-курф — дом неверных, дар аль-дава — дом приглашения, дар аль-дамн — дом безопасности. Существует и грубое подразделение на две части: исламские страны — дом ислама, все остальные — дом войны.

69

Гурхи — непальское племя.

70

Ян Стандиш Монтегю Гамильтон (1853–1947) — генерал, командующий Британскими экспедиционными силами.

71

Европейский район Стамбула.

72

Лови, Джонни! (тур.)

73

АНЗАК — Австралийско-Новозеландский Армейский Корпус. Также Анзак — название бухты на Галлипольском полуострове.

74

«Пшел вон!» (араб.)

75

Гхази — почетный титул, в переводе с арабского означающий «воин за веру».

76

Вода (тур.)

77

«Фарман» — самолет французского конструктора Анри Фармана (1874–1958). «Сопвич Таблоид», «БИ-2с» — английские бипланы.

78

Прелестная (тур.).

79

Корнуолл — полуостров на юго-западе Великобритании, где добывают олово.

80

Исмет Инёню (1884–1973) — президент Турции в 1938–1950 гг.

81

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) — знаменитый английский разведчик.

82

Фредерик Стенли Мод (1864–1917) — главнокомандующий британских войск. Эдмунд Генри Алленби (1861–1936) — английский генерал, командующий армии.

83

Эрих фон Фалькенхайн (1861–1922) — немецкий пехотный генерал, в 1913–1914 гг. военный министр, в 1914–1916 гг. начальник генштаба.

84

Прочь! Прочь! Пошли в жопу! (ит.)

85

Смирно! (ит.)

86

Понимаете? (ит.)

87

Да, да (ит.).

88

Не говорите ли вы по-французски? (фр.)

89

О да, я говорю по-французски. Весь мир говорит по-французски (фр.).

90

Универсальный язык цивилизации, не правда ли? Я немного научился на военной службе. Я служил офицером, и это было более или менее неизбежно (фр.).

91

Я скоро вернусь (искаж. фр.).

92

Шейхулислам — титул высшего духовного настоятеля в Турции.

93

Томас Вудро Вильсон (1856–1924) — 28-й президент США (1913–1921), лауреат Нобелевской премии мира (1920). Жорж Клемансо (1841–1929) — премьер-министр Франции(1906–1909, 1917–1920). Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) — премьер-министр Великобритании (1916–1922).

94

Роберто Фариначчи (1892–1945) — генеральный секретарь фашистской партии Италии.

95

Францисканский монашеский орден Бедной Клары был основан святой Коллетой в XIV в. В XIII в. в женских монастырях, созданных по всей Европе, исповедовался «величайший дар бедности».

96

Символ Веры — краткое изложение христианских догматов, безусловное признание которых православная и католическая церкви предписывают каждому христианину. Его сформулировали на 1-м Никейском (325) и дополнили на 2-м Константинопольском (381) вселенских соборах. В 569 г. на Голедском соборе католическая церковь добавила к Символу Веры фелиокве («сын» — лат.), не признанное православием: «Святой Дух исходит от Творца (Бога-Отца) и от Сына».

97

Улемы (ар.) — мусульманские богословы и правоведы в странах распространения ислама.

98

Хадис — предание об изречениях и деяниях Мухаммеда.

99

Имеется в виду король Греции Александр I (1893–1920).

100

Петр II Карагеоргиевич (1923–1970) в 1941 г. стал королем Югославии и покинул страну после ее оккупации Германией и Италией. Жил в изгнании в Лондоне, где в 1944 г. женился на дочери греческого короля Александра I принцессе Александре (1921–1993). В 1945-м у них появился наследник Дома Карагеоргиевичей Александр, который ныне здравствует и имеет трех сыновей.

101

Имеется в виду Константин 1(1868–1923) — король Греции в 1913–1917-м, 1919–1922 гг. из династии Глюксбургов. Отрекся от престола после поражения в греко-турецкой войне 1919–1922 гг.

102

Татой — летняя резиденция королевской фамилии. Кифиссия — район Афин.

103

Вероятно, имеется в виду Фернан Видаль (1862–1929) — французский терапевт и инфекционист, установил роль стрептококка в послеродовых осложнениях, разработал метод диагностики брюшного тифа (реакция Видаля).

104

Госпожа, сударыня (греч.).

105

Ятрософия — лечение по расположению звезд.

106

Пьер Дельбе (1861–1925) — французский хирург.

107

Павлос Кундуриотис (1854–1935) — адмирал, временный президент Греции в 1926–1929 гг.

108

Адывар Халиде Эдип (1883–1964) — турецкая писательница, автор романов о судьбе турецкой женщины-патриотки «Огненная рубашка» (1922) и «Убейте блудницу» (1926), а также автобиографического романа «Дом с глицинией» (1963).

109

Райя — турецкий подданный-немусульманин.

110

Фустанелла — широкая льняная мужская юбка, традиционная одежда греков.

111

Джордж Натаниел Керзон (1859–1925) — министр иностранных дел Великобритании в 1919–1924 гг.

112

Раймон Пуанкаре (1860–1934) — президент Франции в 1913–1920 гг., премьер-министр в 1912–1913, 1922–1924, 1926–1929 гг.

113

Во время очередной встречи с Пуанкаре Керзон напомнил, что еще 5 сентября 1914 года союзники взяли на себя обязательство не заключать сепаратного мира, на что Пуанкаре ответил, что эта договоренность была в силе только в период войны и что Франция свободна действовать, как ей заблагорассудится.

114

Рембетика (от греч. «рембетис» — отщепенец, забулдыга) — музыкальный стиль городского фольклора.

115

Любовь (греч.).

116

«Дамские ляжки» (тур.) — биточки из мяса барашка с рисом, сыром, луком и зеленью.

117

Положение обязывает (искаж, фр.).

118

Теотокия — сборник песнопений, главным образом в честь Богородицы.

119

Контакион — сложный тип церковного пения.

120

Мама (тур.).

121

Авторское разночтение: в «Мандолине капитана Корелли» приводится другая версия развития событий.

122

Вероятно, речь о Симониде Аморгском, греческом лирике VII в.

123

Кантада (греч.) — традиционная песня Патр и Ионических островов.

124

Суты — свадебные припевки с танцами.

125

«Девичья грудь» (тур.) — десерт, сладкое блюдо из теста с сахарным сиропом.

126

Сельджуки — ветвь племен тюрок-огузов, названа по имени их предводителя Сельджука (X — нач. XI вв.), создавшего династию Сельджукидов.

127

Луи Блерио (1872–1936) — французский авиаконструктор и пилот, первым пересек Ла-Манш на самолете в 1909 г.

128

«Теско» — сеть британских гипермаркетов, «Асда» — английская торговая компания, «Харродс» — сеть лондонских магазинов.

Content

Луи де Берньер
Бескрылые птицы

1. Пролог от гончара Искандера

2. Гончар Искандер вспоминает рождение Филотеи

3. Мустафа Кемаль (1)

4. я филотея (1)

5. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает Филотею

6. Мустафа Кемаль (2)

7. Пес

8. Я Филотея (2)

9. Мустафа Кемаль (3)

10. Как Каратавук и Мехметчик стали Каратавуком и Мехметчиком

11. Ибрагим дарит Филотее щегла

12. Доказательство невиновности (1)

13. Доказательство невиновности (2): плохое начало

14. Доказательство невиновности (3): Мариора возвращается к свету

15. Доказательство невиновности (4): весточка Мариоре

16. Мустафа Кемаль, пехотный лейтенант, год 1474 (4)

17. О чтении и письме

18. Я Филотея (3)

19. Предательские сандалии

20. Мустафа Кемаль (5)

21. Я Филотея (4)

22. Айсе вспоминает Тамару

23. Убежище Тамары

24. Я Филотея (5)

25. Байки по дороге в Смирну

26. Мустафа Кемаль (6)

27. Тирания чести

28. Унижение армянина Левона

29. Я Филотея (6)

30. Мустафа Кемаль, сам себе охранник (7)

31. Черкесская наложница (1)

32. Черкесская наложница (2)

33. Черкесская наложница (3)

34. Рустэм-бей и Лейла-ханым

35. Я Филотея (7)

36. Лекарство от зубной боли

37. Мустафа Кемаль (8)

38. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает Лейлу и Филотею

39. Искушение Рустэм-бея

40. Вуаль для Филотеи

41. Неудобный вопрос

42. Мустафа Кемаль (9)

43. Я Филотея (8)

44. Шутливая беседа принимает нехороший оборот

45. Унижение Леонида-учителя

46. Мустафа Кемаль (10)

47. Я Филотея (9)

48. О добродетели и грехе

49. Мустафа Кемаль (11)

50. Замена

51. Печаль Рустэм-бея

52. Маленькое добро

53. Выдворение

54. Оливки

55. Мустафа Кемаль (12)

56. Письмо от Каратавука

57. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (1)

58. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (2)

59. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (3)

60. Мустафа Кемаль (13)

61. Я Филотея (10)

62. Письмо Каратавуку

63. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (4)

64. Мустафа Кемаль (14)

65. Каратавук в Галлиполи: Каратавук вспоминает (5)

66. Каратавук в Галлиполи: Фикрет и коза (6)

67. Каратавук в Галлиполи: смерть Фикрета (7)

68. Мустафа Кемаль (15)

69. Каратавук в Галлиполи: конец кампании (8)

70. Тамара принимает гостя

71. Смерть ходжи Абдулхамид а

72. Мустафа Кемаль (16)

73. Я Филотея (11)

74. Оккупация лейтенанта Гранитолы (1)

75. Мустафа Кемаль (17)

76. Оккупация лейтенанта Гранитолы (2)

77. Я Филотея (12)

78. Мустафа Кемаль (18)

79. Я Филотея (13)

80. Мустафа Кемаль (19)

81. Фриц и Мориц ненароком меняют историю

82. Мустафа Кемаль (20)

83. Лейтенант Гранитола прощается

84. Мустафа Кемаль (21)

85. Я Георгио П. Теодору

86. Мустафа Кемаль (22)

87. Я Филотея (14)

88. Исход

89. Я Филотея (15)

90. Письмо Лейлы-ханым к Рустэм-бею

91. В ссылке на Кефалонии Дросула вспоминает смерть Филотеи

92. Я Айсе

93. Я Ибрагим

94. Дросула вспоминает путь в изгнание

95. Ранение Каратавука

Эпилог

1. Что сделал новый имам

2. Я Каратавук

3. Памук

4. Эпилог от гончара Искандера

5. Лудильщик Мехмет и новое медное блюдо

6. Эпилог от письмописца Каратавука

Постскриптум

Примечания