Розова Яна

Метод Нестора

Розова Яна

МЕТОД НЕСТОРА

Почему терплю?

«Почему терплю? — подумала Вика, сплевывая кровь в раковину. — Хоть бы зуб остался цел!»

Она стояла, опершись руками о край раковины в ванной комнате, и боялась поднять глаза на своё отражение в зеркале. Что она там увидит? Все как и всегда: опухающие губы, расцветающие синяки, заплывающие глаза. Этап первый — «Красные слюни»! Опять придется звонить на работу, говорить, что будет работать дома, а материал в номер пришлет мылом.

— Чем-чем? — спросит, как всегда, секретарша, хоть и слышит чудесно, и это выражение уже не новое в «Алхимике», все так говорят. Но вот такая, вредная, у нас секретарша! Хоть и «спасибо» ей сказать есть за что. Ведь ёрничает, урезонивает, придирается, а от шефа все равно отмажет. Никогда не подставит, а даже предупредит, если директор прилетел на метле. Не в духе, то есть.

Народ считал, что Ольге давно и крайне надо замуж. Причем женщины при этом имели в виду перемену социального статуса, а мужчины — сексуальное удовлетворение. И все друг друга понимали, и все друг с другом соглашались: вот выйдет Ольга замуж и перестанет на людей бросаться!

Вика все же подняла лицо от раковины и глянула на себя в холодное стекло. Причем смотреть в свои собственные глаза она не стала. Посмотрела прямо на передний зуб — выглядел он нормально. Кровь лилась из разбитой верхней губы. Тогда что же хрустнуло? Хорошо еще, что зуб давно мёртвый, нерв удален и поэтому не больно. Потрогала зуб изнутри кончиком языка. Потом надавила сильнее. Зуб мягко поддался и сдвинулся вперед.

«Сломан! — поняла она. — Придется ехать к Елене Павловне, вкручивать штифт. Это еще по мелочи! Но сначала надо ждать, пока моя морда ретрансформируется».

Вика даже попыталась приободрить себя улыбкой, но она получилась кривая и некрасивая.

Зато хлопнула входная дверь и сразу стало немного светлее. Кажется, будто лампочка в светильнике стала ярче. Ах нет, это перестали литься слезы, застилавшие весь неброский пейзаж ванной. Теперь можно выбираться из убежища и заниматься своими делами, перекроенными под новые обстоятельства. Те, что проступают сейчас на ее лице. Но ведь все как всегда, и трудно было бы жить, не научившись использовать даже негативные явления себе на пользу.

Вот сейчас Вика продемонстрирует себе самой высший пилотаж в этой сложной области. Не случись неприятностей, Вике Золотовой, корреспондентке газеты «Алхимик» пришлось бы ехать тридцать минут из спального района в центр, в редакцию, и сидеть там до самого вечера, изображая работу. Ее начальница, главный редактор «Алхимика» Лана Житкевич, терпеть не могла если сотрудники не сидят на рабочих местах. Сколько раз ни пытались ей объяснить, что журналист не может работать в кабинете, она ничего не понимала. Лана считала, что информацию можно получить по телефону, а также по факсу или пусть заинтересованные в статье персоны сами тащатся на перекладных в «Алхимик». А болтаться по городу с заходом в магазин или на оптовый рынок, с обедом в кафе или дома — это разгильдяйство, а не работа. Сама Лана сидела в своем кабинете с утра до поздней ночи. Отлучалась она только раз в четыре дня на маникюр, раз в три недели на педикюр и раз в месяц к парикмахеру.

Почти вся редакция, рекламный отдел и даже бухгалтерия Издательского Центра «Перспектива», выпускающего газету «Алхимик» и несколько рекламных носителей, типа «Все покупается — все продается», испытывали комплекс вдовы. Прошло чуть больше месяца с того момента, как погиб прежний главный редактор Алексей Маловичко. Теперь каждый только и делал, что вспоминал как было при Маловичко и как теперь все при Лане.

А при Лане все было не так! Кто-то с ней спорил, кто-то ругался, у кого-то хватало терпения переубеждать, но это было бесполезно. Лана стояла на своём. Вика, инстинктивно опасавшаяся женщин — руководительниц, сделавших свою карьеру через постель, ни в какие дебаты не ввязывалась. Ее стиль можно было бы охарактеризовать выражением «двигать тихой сапой». Она просто звонила секретарше и предупреждала через нее директора организации — учредителя газеты «Алхимик», то есть самую главную шишку на ровном месте, что больна и останется дома или, наоборот, невозможно здорова и поехала на пресс-конференцию в Белый дом. Местный Белый дом, конечно. Лана бывала недовольна таким самоуправством, но зато уже не могла пожаловаться на Вику выше по инстанции. А кадровые вопросы, согласно традиции, решались над головой главного редактора «Алхимика».

При том Золотова даже снесла некоторое ущемление своих прав, когда об убийстве Маловичко взялась писать Лана Житкевич, собственными наманикюренными пальчиками. Вика успокоила себя тем, что в данном случае речь идёт не о криминале, а о трагедии. Как-то вот эдак, чтобы самой не обижаться...

А коли сегодня нашу морду показать людям нельзя, то мы быстренько поправим материальчик о дебатах в городской Думе по поводу строительства нового торгового центра и перейдем к десерту — статье о зверском убийстве женщины, выбросившей своего новорожденного ребенка в мусорный контейнер. Информация о дебатах пойдет себе в номер, гонорар мы не потеряем. Зато образовалось время на криминальный материал.

Вика высунулась из ванной, тревожно осмотрелась, убедившись, что слух ее не подвел и дома никого нет. Было тихо. Собственно говоря, сразу стало ясно, что опасность миновала. Вся двухкомнатная квартирка Золотовых просматривалась с этой позиции как на ладони. В поле зрения не попадала только кухня. Но на кухне враг не прятался никогда. Это было не его место. Спальня пуста, гостиная — тоже. Это видно из отражения на полированных поверхностях их мебельной стенки.

Когда-то Вика очень полюбила эту квартиру. Она казалась ей раем. И пусть здесь стоит допотопная мебель, оставшаяся по наследству от мужниной бабки. Пусть нет денег, чтобы сделать ремонт как хочется. Зато отдельная квартира! Но вскоре все переменилось, перевернулось, превратилось в свою собственную противоположность. Рай стал тюрьмой.

Однако, деваться было некуда, жизнь продолжалась, надеяться было не на что. Вика примирилась, свыклась, сжилась. Но, каждый раз, сплевывая кровь в раковину, спрашивала себя: «Почему я терплю?»

1995 год

Колька выбрал хату сразу, наметанным глазом. Просто шел себе мимо дома и выбрал. Он заметил, что в окнах торчат стеклопакеты, хата на первом этаже, решеток нет. Прислушался, принюхался и решил брать. Просто задницей почуял — у хозяина будет чем поживиться.

С другой стороны, старух во дворе не было, не было даже лавочек, куда глазастые ведьмы могли бы слететься. Домик постройки старой, двухэтажный. Квартир на площадке по три: две двухкомнатные и одна однокомнатная. Народу не много. Колька, к своей радости, заметил — выход-то сквозной! Может пригодится. Одна дверь подъезда — на улицу. А вторая — во двор. Причем, двор не огорожен. Непуганые они здесь, вольные!

В принципе, наверное, дело в том, что дом этот расположен рядом с воротами химзавода. А его теперь охраняют! В будке сидит вохровец нового формата: не старый дед с винтовкой Мосина, а молодой жлоб в бронике и с «калашом». Еще двое таких же горилл вокруг ходит.

«Да мне-то что? — думал Колька. — Только вот послежу, кто здесь живет и когда куда ходит!»

Засаду Колька устроил недалеко, прямо на остановке автобуса. Посидел, подождал редкого маршрута, уехал. Вернулся через час. Вышел на остановочке и заметил у «своего» подъезда крепкого моложавого мужика, намывающего своего железного друга по имени «Мерседес». В ход шли пенки, шампуньки, всякие хитрые приспособы, все в ярких упаковочках с иностранными шрифтами. Могу поспорить, что и водичка у него в ведерке кипяченая!

Самого мужика можно было снимать в учебном фильме: «Лохи. Их разновидности и повадки». На мужике были надеты фирменные спортивные штаны и скромная, но очень дорогая маечка. Колька считал себя специалистом, экспертом в области дорогого барахла, потому что обчищая хату, старался прихватить и приличные вещички. Потом они шли на продажу, а занималась этим Колькина нынешняя подружка. Ради этой своей подружки придется постараться, но оно того стоит!

В общем, день прошел не зря. Следующий тоже добавил данных и все стало ясно. Квартира небольшая, а тачка дорогая. Это значит, что Лох живет один. Два дня подряд, часов около четырех, в квартиру приходила скромная немолодая женщина с сумками. Коля проследил за ней: она открывала дверь своим ключом. Скорее всего, приходящая прислуга. Время ее посещений очень устраивало. Коля работал с утра.

Вечером он еще думал, сделать ли дело завтра или еще понаблюдать? Подруга считала, что ждать нечего. Да что, первая такая хата у них? Колька тоже не ожидал подвоха. Даже замок его не волновал. Обычный замок, можно шпилькой открыть. Даже странно, что у Лоха при его богатстве такой замок. Но, на то он и Лох, мать его!

Часам к восьми Колька был на месте. Проводил Лоха на отмытом «Мерседесе» и стал ждать, пока разойдутся по делам соседи. Они уходили, один за другим. К десяти все разбежались. Надо приступать, пока возвращаться не стали!

Металлическая облагороженная дверь открылась так же легко, как жена раздевается перед мужем. Квартира выглядела чертовски хорошо. Такая вся богатенькая, добротненькая. Лоху в самый раз!

Колька прошел в гостиную, огляделся, собрался уже приступить, но тут ноги отчего-то перестали подчиняться и, взмахнув руками, вор упал на пол. Он хотел подняться, но не мог. Хотел ползти, но руки стали как чужие. Он удивленно огляделся вокруг...

С тех пор Кольку больше никто не видел. Подружка решила, что он ухватил слишком большой куш и смылся из Гродина, опасаясь мести. Впрочем, если даже с Колькой случилось нечто нехорошее в милицию она заявлять не будет!

Хобби Вики Золотовой

Странное дело, но журналистов, пишущих на криминальные темы в городе было очень мало. Одни, кто поумнее, считали тему о преступлениях и наказаниях недостаточно серьезной и перспективной в плане карьерного роста. Другие, из тех, кто попроще, ленились тратить время на столь низменные вещи, как драка бомжей или убийство в подворотне. Обычно в газетах просто использовали небольшие информашки, написанные плохим солдафонским языком и сброшенные по факсу пресс-секретарями УВД, МВД или ФСБ.

Да и места на криминал редакторы отводили не много. Каждый из них ужасно стремился к общению со власть предержащими, обожал интервью с первыми, вторыми и даже, на безрыбье — третьими, лицами. Особенно уважались пресс-конференции и круглые столы с последующим обильным фуршетом и непротокольным общением. На таких мероприятиях завязывались полезные знакомства, помогающие видным представителям журналистской братии перебираться со временем на хлебные места в пресс-службы администрации или губернатора, а то и в областное министерство по делам печати. Зарплата там была повыше, а суеты — поменьше.

А что криминал? Да грязь одна. Конечно, читатели любят, но ведь не для дяди Васи и тети Мани газеты выходят! Они выпускаются для тех, чье мнение поважнее, повесомее. И кто может оказать спонсорскую помощь печатному органу.

Вика тоже старалась не отбиваться от стада. Надо держаться на плаву, мелькать среди своих коллег. Но случайно птичка увязла, увлекшись криминальной тематикой. Однажды в газету позвонил пресс-секретарь ГУВД ГО Виктор Калачёв и спросил не найдется ли корреспондент, который захотел бы написать статью об убийствах водителей. Серийных убийствах. Надо предупредить автолюбителей об опасности.

Вика вовсе не бросилась на амбразуру, горя желанием скорее описывать как тип в костюме Фредди Крюгера нападает на таксующих мужиков. Другие сотрудники редакции тоже не искали себе работы без пользы карьере и тогда было принято соломоново решение — тянуть жребий. Не с Викиной удачей было покупаться на это, потому что именно ей досталась короткая спичка. Комически окрашенное облегчением сочувствие сотрудников вынудило ее сказать, что они зря радуются. Вика Золотова страшно довольна таким исходом, она обожает детективные сюжеты. И удаляется на встречу с Калачёвым с гордо поднятой головой. Надо было бы еще и вприпрыжку.

А ситуация, описанная пресс-секретарём, и вправду оказалась довольно интересной. Раз в полгода, в районе Комсомольского Парка находились трупы водителей, удушенных гитарной струной. Струна лежала возле тела. Трупы оставались на водительском сидении. Деньги, документы, вещи — все на месте. Водители между собой никак не связаны. Маньяк, получается! Найти его оказалось сложнее, чем предполагали следственные органы. Всего описывалось четыре случая за три года. В этом полугодии маньяк еще не отметился, а в позапрошлом вообще трупа не было. Была идея подождать его в засаде, но Парк огромный, только асфальтированных, дорог ведущих вглубь, не меньше десятка. У органов правопорядка просто не было такого количества сотрудников, готовых без ущерба для других служебных дел посидеть в засаде с недельку, а то и больше. Периодичность совершения преступления была плюс — минус десять дней.

Вика стала расспрашивать о подробностях, но Калачёв ничего толком сказать не мог. Нет информации.

— Но зачем тогда я тут? — спросила она разочарованно. — Ни фактов, ни хода следствия, ни свидетелей, описывающих приметы убийцы. Писать-то нечего! Сбросили бы по факсу: «ГУВД ГО предупреждает»!

— Понимаете, — ответил пресс-секретарь, — я тут человек случайный. Учусь заочно, поэтому меня сюда направили. Я не способен даже пару слов написать, а вы преподнесете все интересно и страшно. Чтобы внимательнее были водители, чтобы не случалось несчастий. Пусть только не подсаживают к себе случайных пассажиров. Нет смысла из-за пятидесяти рублей погибать! Кое-что, все-таки, эксперты сказали: нападающий невысокого роста и не слишком сильный. Подросток, наверное. Может и женщина, но это не похоже. Обычно женщины не действуют в одиночку, а если есть сообщники — мужчины, то зачем же ей самой убивать? С другой стороны, это не корыстное преступление. Значит, убийца со сдвигом в голове, а это редко бывают женщины. Еще странно, что ни в одном случае не были обнаружены посторонние женские волосы, ну или что-то другое. — Вика, сохраняя профессиональное спокойствие, мысленно представила себе это «другое» в виде прокладки с крылышками, утерянной в горячей схватке с жертвой. — Все-таки ей не так легко было бы убивать, значит, они как-то боролись, она могла потерять хоть один волос. Или испачкать помадой чехлы... Словом, версия о женщине не доказана. Скорее, это был подросток. У них силы не так много, а дури — предостаточно!

Он был и сам очень молод, этот Виктор Калачев, и, как это обычно бывает, форма только подчеркивала его розовощекую моложавость. В званиях Вика не разумела, поэтому поняла только, что чин у Вити небольшой. Ждет своего часа. Наверное, науку собирается двигать. Юридическую, скорее всего.

— Но что писать... — все сомневалась Вика. Потом пошла домой, так как время уже было позднее, села за стол, открыла свой ноутбук и написала в один миг маленькую проникновенную статейку. Пару раз переделала, но все получилось хорошо.

— Вы совратили меня, — сказала Вика на следующий день в телефонную трубку. Калачёв смущённо засмеялся. Коллеги, уже прочитавшие опус Золотовой на криминальную тему, удовлетворенно заулыбались: теперь, если что, отмазываться будет Вика, а все остальные займутся своими важными делами. Вика продолжала: — Мне было интересно писать, даже не ожидала такого.

Заметка вышла, и, судя по оперативным сводкам, убийства прекратились. Вика летала как на крыльях, Калачёв тоже был вполне доволен.

«Будьте Внимательны», Вика Золотова, «Алхимик» от 15 ноября 2003 года.

Нет ничего удивительного в том, что большинство водителей из числа моих знакомых, ничего не знают о событиях, которые я хочу сейчас описать. Четыре однотипных убийства автомобилистов, казалось, затерялись в общем количестве преступлений, совершенных на дорогах Гродина. Однако, совсем недавно сотрудники правоохранительных органов выявили связь между давними и не очень давними событиями.

Дорога — место опасное. Всегда есть вероятность попасть в дорожно-транспортное происшествие, подсесть к водителю с нечестными намерениями или, наоборот, подобрать свою смерть вместе со случайным попутчиком. Так случилось с водителями, чьи судьбы оказались лишь эпизодами в этом достаточно таинственном деле.

Первый эпизод произошел в среду, четырнадцатого марта две тысячи первого года. Сорокавосьмилетний мастер инструментального цеха Гродинского станкостроительного завода, Александр Величко, направлялся на своей пятой модели «Жигулей» в гараж. Он собирался поставить машину и вернуться домой, к жене и пятнадцатилетней дочери, Светлане. Его автомобиль был «прописан» в гаражном кооперативе «Авиатор», расположенном неподалеку от Комсомольского Парка. На пути Александр Иванович подобрал голосовавшего невысокого молодого человека. Тот попросил подвезти к кафе «Лесная Поляна». Конечно, надо было ехать через лес, но парень пообещал дополнительно заплатить и Величко согласился.. К тому же время было не позднее, а место возле самого кафе оживленное. Александр Петрович свернул в чащобу на последнем, перед въездом в гаражный кооператив, повороте.

Его тело было обнаружено только в пятницу, шестнадцатого марта. Уже почти неделю лились дожди, стояли холода и по крайней к гаражам дороге никто не ходил. Машины, подвозившие посетителей и работников кафе «Лесная поляна» тоже выбирали более удобные подъезды. Только пятничным утром один гражданин, прогуливавший своего добермана, прошел мимо одиноко стоявших «Жигулей». Хозяин собаки заметил, что задняя дверца машины была приоткрыта. Он заглянул внутрь через стекло и ужаснулся: на водительском месте сидел человек с жутким синюшным лицом. Его голова была неестественно запрокинута. Приехавшие милицейские эксперты сразу же определили — Александр Иванович был задушен гитарной струной, которую тоже нашли в машине.

Второй случай произошел в следующем полугодии, осенью. Тридцатого октября вечером тридцатилетний Юрий Бойко возвращался из своего цеха по изготовлению корпусной мебели. Его «Опель Кадет» катил по проспекту маршала Жукова в сторону дома, где предпринимателя поджидали жена и двое детей: восьмилетний сын и двухлетняя дочурка. Невысокая фигура, голосовавшая на обочине, чем-то привлекла внимание Юрия. Он остановился. Парк был ему по пути. Пассажир забрался на заднее сидение.

На следующий день тело задушенного гитарной струной предпринимателя обнаружили в его машине, остановленной метрах в ста от кафе «Лесная Поляна» на узкой асфальтированной дороге среди густых деревьев.

На той же самой дороге пятого апреля 2002 года нашли труп Игоря Осеянца, тридцатипятилетнего отца троих детей — мальчиков десяти и семи лет и трехлетней дочери. Осеянц возглавлял фирму «Агро», занимавшуюся торговлей зерном. Его остывший «Вольво» повстречался спортсмену, совершавшему утреннюю пробежку в шесть ноль-ноль. Гитарная струна висела на шее трупа.

Если вы уже обратили внимание, водители погибали по одному раз в полгода, но после смерти Осеянца следующий эпизод случился только через год — 20 марта 2003 года. Технолог Гродинского молзавода, Виталий Полозов, возвращался домой от семьи своего сына, который жил неподалеку от Комсомольского Парка. Невысокого убийцу он подвозил к кафе по тому же пути, что и первая жертва — Александр Величко. «Десятка» Полозова, с мертвым хозяином внутри, так же, как и два года назад «Пятерка» Величко, простояла не найденной под дождем в лесу почти двое суток. Его обнаружила компания подростков, направлявшихся ближе к вечеру двадцать второго марта, в кафе «Лесная Поляна».

Хочу сразу отметить, во избежание непредумышленной антирекламы «Лесной Поляны», что версию о причастности к печальным эпизодам кого-либо из сотрудников кафе, оперативные работники проверили сразу и она не подтвердилась. Кроме того, среди убитых не было посетителей уютного кафе. Поворот к «Лесной Поляне» был только поводом. Убийца лишь искал уединенное место для исполнения своего зверского замысла.

Итак, все водители погибли в своих машинах, доставив случайного пассажира в Комсомольский Парк. Все случаи произошли вечером. Всех мужчин задушили гитарной струной, накинутой на шею с пассажирского места позади водителя. Особенность действий преступника в том, что он не извлекает никакой материальной выгоды из убийства. Деньги, ценные вещи, сами автомобили оставались нетронутыми. Иными словами, на этот раз опасность грозит не только владельцам дорогих иномарок, но и всем остальным автолюбителям, взявшим в машину случайного попутчика.

Водители, будьте бдительны! Со времени совершения последнего преступления прошло полгода — обычный для невысокого убийцы период. Возможно, он уже голосует на дороге, подыскивая новую жертву!

С тех пор криминальная тематика стала для Вики настоящим хобби. Ей даже показалось, что в жизни появился какой-то интерес. Не совсем профессиональный, а немного задевающий ее саму. Объяснить этого Вика бы не смогла, но так было, так она чувствовала. Золотова, конечно, не перестала топтать красную ковровую дорожку в здании правительства области. Вот только прежнего азарта от новостей политической жизни Гродина не испытывала. Еще не было точного определения, но все больше дебаты депутатов и выступления крупных чиновников казались ей возней скорпионов в литровой банке. Да какая разница, кто из них победил на выборах и какое еще благо предложил сделать для пенсионеров? Все равно ничего не изменится. Ни в масштабах Гродинской области, ни в масштабах личной Викиной экзистенции.

А вот преступления совершают живые люди. И каждый из нас может оказаться вовлеченным в порочный круг. Как жертва, как свидетель, как преступник, наконец. Не дай бог, конечно, но ведь от сумы, да от тюрьмы... Сама Вика, правда, старалась воспринимать свое увлечение достаточно профессионально, каждый раз повторяя себе: «Дело есть дело, ничего личного!». Ей нравилось описать хорошим слогом интересное дело, подавать ее как горячую новость, добавить комментарий специалиста и приправить парой профессиональных сыщицких фишек. Получалось довольно горячо! Беда только в том, что мало, очень мало загадочных дел, необыкновенных преступлений.

Большинство преступлений совершаются в совершенно определенной среде и по пьяному делу. Вот Золотова писала материал о матери, зарубившей топором свою взрослую дочь. Услышав об этом происшествии, Вика загорелась и бросилась собирать информацию. Ей представлялись дикие страсти, греческие трагедии, бразильские страсти, достоевщина... Но, поговорив со следователем, ведущим это дело и с адвокатом матери-убийцы, Золотова просто скисла. Эта Медея, инфернальное существо, оказалось обычной старушкой лет семидесяти. Сорок последних лет она крепко выпивала, а последние двадцать компанию ей составляла родная дочь. Соседи говорили, что семья жила душа в душу и никаких скандалов никогда слышно не было. Просто, однажды женщины, как обычно, остограммились во время обеда. Доченьку развезло, она была «принявши» с самого утра, и поэтому быстро уснула. Мамаше стало скучно. Старушка поискала заветную бутылочку на столе, нашла и убедилась в отсутствии живительной влаги. Тогда она решила не дать себе засохнуть и принялась активно будить дочь. Женщина не просыпалась, а сквозь сон пожелала мамочке сдохнуть поскорее. Ах, так?! Что же, я тебя породила — я тебя и прибью! Бабулька взяла топор и опустила его давно не точенное лезвие на шею дочурке. Удар был не очень сильным, но от боли дочь проснулась. Увидев кошмар наяву, она заорала, но тут топор опустился на ее шею снова, и еще раз, и еще...

Вика видела пожилую женщину в суде. Это полноватое и одутловатое существо было удивительно, потрясающе спокойно. Она сказала, что не помнит ничего, что дочь не убивала. Никаких особых чувств, никаких эмоций. Тем более, что насчет своего беспамятства старушка, конечно, сочиняла, надеясь на смягчение приговора.

«Она должна чувствовать хоть что-то! — думала Вика, разглядывая подсудимую. — Даже если она думает, что не убивала свою дочь. Ведь погиб ее ребенок! Где горе, сожаление? Где здесь человек?»

Она написала свою статью, и ее взяли как репортаж из зала суда, но ощущение осталось такое странное, пустое. Бабуля получила всего пять лет тюрьмы. Золотова подумала, что наказание какое-то... недостаточное. Да, женщина эта пожилая, больная и все такое, но преступление она совершила гораздо раньше чем зарубила свою дочь! Мать убивала ее с самого детства, втравляя в порочный круг своего образа жизни.

К тому же, Вика считала — преступление должно шокировать общество, потому что преступление, особенно убийство, это — ненормально. Это патология поведения, это нонсенс. А здесь все так обыденно, так примитивно!

Сильных криминальных личностей нет, скрыто досадовала журналистка после суда над матерью-убийцей. Но однажды, оказалось, что она ошибается.

К тому времени, а прошло всего несколько месяцев, Вика успела завязать знакомства, пусть шапочные, с ребятами из убойного отдела. Она не забывала приносить им свежие номера газеток со своими публикациями и поздравлять с праздниками, а они, иногда, подкидывали Вике примечательные фактики. Конечно, если это было в интересах следствия или не вредило ему. Так Золотова и узнала о деле роженицы. К тому времени Витя Калачев оказался оперативным работником. Вика не ожидала, что он пойдет работать, так сказать, на передовую, но он был там и никак не показывал своего недовольства. Неужели, он рад что попал на такую непрестижную должность? Спросить Вика не решилась — все-таки не друзья, в душу лезть неудобно.

Он позвонил ей, как и в старые добрые времена с предложением, от которого Золотова отказаться не могла.

— Напиши, Вика, — сказал Витя таким тоном, будто был и сам недоволен своим решением посвятить в это дело прессу. — Пусть люди знают, как оно бывает. Эта стерва родила дома ребенка, потом придушила его, точнее ее, собственными руками и выбросила на помойку. Эксперты картину восстановили до мелочей... Подробности я тебе потом расскажу, лично. Так знаешь, что убийца сделал? Он зашил ей мертвого ребенка обратно в живот! — тут Вика тихо ахнула от неожиданности и уже не смогла сказать ни слова до конца Витиного монолога. — Он ей вкатил анестезию, но так, чтобы она все видела... Ну, что он с ней делает, понимаешь? А потом убил ее, тоже уколом. Ужас, конечно, но сейчас ведь много детей убитых находят! Так ты напиши, что было с той бабой. Пусть почитают, пусть даже слухи пойдут! Делу это уже не навредит — оно зависло навеки...

И она написала. Написала так, будто пропустила через себя, через свою душу, через призму своего мировоззрения и миропонимания. Если честно, то так оно и было. На этот раз дело оказалось почти личным. Совсем недавно Вика выписалась из больницы, с самым тяжелым знанием в своей жизни. Ее трехмесячная беременность окончилась выкидышем и больше детей у нее не будет. Чтобы жить, а не выть Вика спрятала воспоминание о крепком ударе в живот в самый дальний угол своего сознания.

Когда принесла распечатанный на принтере материал Калачеву и он прочел его, поняла — все так и даже больше, чем так. Витя поправил пару деталей, молча отдал ей распечатку и отвернулся к окну. Только и буркнул:

— Найди газетку, чтобы ее побольше народу читало!

Вика ушла искать газетку и это оказалось самым трудным. На чернуху, да еще такую продирающую, бросались сразу, а потом начинали намекать, что вот здесь бы сократить, а здесь — убрать... Но и в таком виде раньше окончания предвыборной гонки ставить не будем. А, вообще, нам такое не по формату, не по аудитории и наши учредители не любят, когда мы пишем про кошмары в самом городе. Лучше бы это было в соседнем регионе, а еще лучше — за границей! Идеально: и криминал шокирующий и мы никого не обидим, не подставим!

«Кого, кого обидеть боятся? — думала Вика. — Ладно, еще есть местные редакции всяких желтеющих газеток. Сгоняю туда!»

В принципе, сразу надо было туда! Взяли, напечатали и даже позже напечатали в основной части издания, выходящей по всей России. Вика получила приличный гонорар, но потратила его на подарки убойному отделу и новый диктофон для себя. В отдел Вика принесла электрический чайник, набор симпатичных, но главное — вместительных — чашек и стаканов разного калибра. Ко всему этому прилагался и ящик водки. Золотова долго думала, может, водка это уже слишком? Но, оказалось, в самый раз. Правда сама Вика в распитии не участвовала, но отклики получила и на статью и на презент самые положительные.

После этой истории ее удивительным образом стали замечать. Люди, которые прекрасно знали маленькую рыженькую корреспонденточку, но до «Здрасьте!» не опускались, теперь даже спрашивали как у нее дела.

1982 год

Конечная цель причудливых путей, которыми нас ведет судьба никому не известна. Просто невозможно сделать однозначный вывод — я живу ради этого и этого, а не ради того и того! Выходишь за хлебом, а попадаешь под грузовик. Или трудишься, создаешь свою жизнь из ничего, добиваешься денег, любимой семьи, уважения людей, а потом — анализ на ВИЧ-инфекцию положительный! Я видел такое и не один раз. Справедливость, воздаяние, все наши мечты о Боге — все фуфло. От Судьбы нет защиты. Противостоять судьбе может только игра. Не в казино, спаси Боже! Казино — самая вотчина Фатума. Рулетки, карты, однорукие бандиты — его верные слуги. Нет, я имею ввиду игру, которую ты играешь по своим правилам. По своему в сценарию, в своем театре.

Я осознал это больше двадцати лет назад.

Началось все случайно. В жизни каждого таких случаев немало, только мы не замечаем их. Я же всегда был внимателен и давно готов, подсознательно готов, к первому раунду на первом уровне. Да, это правильное определение: первая миссия, самая простая. Всего на всего, проверка готовности к большему, инициация.

В те годы я часто ездил на автобусах. В институт и обратно, на теннисную тренировку, к приятелю в Речной район или на дискотеку. Я предпочитал последнюю площадку. Автобусы обычно были заполнены до отказа практически в любое время дня, но особенно утром и вечером. Будучи очень молодым в то время, всегда спеша и постоянно опаздывая, я вскакивал в автобус в самый последний момент. Я рисковал, что одежду прищемит дверью, что сумка останется снаружи, что просто вывалюсь на ходу. Но это было неважно, тем более, что через несколько остановок становилось немного свободнее и мне удавалось протиснуться подальше от двери.

Ехать приходилось в среднем от пятнадцати до сорока минут. Я развлекался тем, что слушал болтовню спутников. Часто в беседу вступали и кондукторши. Однажды я услышал разговор о карманниках, работавших в общественном транспорте. Собственно даже не разговор, а объявление кондукторши:

— Уважаемые пассажиры! — говорила она резким и дребезжащим голосом. — Будьте внимательны на линии работают карманники! Следите за своими карманами и сумками!

Ее объявление разожгло костерки бесед в разных концах автобуса. Уважаемые пассажиры стали делиться личным опытом в указанной области и выяснилось, что каждый второй был либо жертвой действий карманника, либо невольным свидетелем их деятельности. Люди рассказывали сколько денег было вытащено карманником и как он это сделал. Многие из них просто резали сумки или карманы жертв. У некоторых были ножи или лезвия, а об одном рассказывали, что он резал прямо заточенной пуговицей. Одна женщина описала действия таких воров: он входит самым последним и даже может подсадить вас на подножку и поддержать вашу сумку. Он не проходит по салону, а предпочитает просто выпускать пассажиров на каждой остановке и опять заходить последним. Вор не смотрит вам в глаза и никогда ни в чем не признается. Сказали даже, что если указать на вора, то можно схлопотать лезвием по глазам. Вот это последнее меня и задело. Ну, воруешь — воруй себе на здоровье. Даже украв последнее ты не убьешь человека, это же не хлебные карточки в голод! Но зачем же причинять увечья! Отвратительность такого поступка и подвигла меня к действию. Я представил себе, как этот пустой человечишко, крадущий кошельки с карманными деньгами, дешевый, лишенный фантазии, с узким кругозором и беспробудной ленью, может, даже наркоман, а может и банальный алкоголик, ради своей выгоды калечит нормальную женщину, мать семейства, человека, нужного всем и достойного увидеть своих внуков в день их свадьбы. Мне захотелось поиграть, сделать Дело. Если все будет по-моему — узнают все и другим неповадно будет, а если я проиграю...

Да что там, право слово! Мне-то терять давно нечего.

Через несколько дней, недолго ждать пришлось, я стал свидетелем действий карманника. Все было как по писанному! Он вошел последним, подсадил впереди себя приличную даму, прятал глаза и ловко шарил в прорезях на сумках пассажиров. Прорези, понятно, он сам и сделал. Выглядел парень неприятно. У него было лживое лицо и светлые бегающие глазки.

Я наблюдал за ним некоторое время и вышел из автобуса следом. Потом проводил карманника до его дома. Сходил за бинтами, перекисью водорода, йодом, анальгином и димедролом в ампулах, купил шприцы и кое-то еще. Я был спокоен просто как человек, идущий в кино. Мне было даже немного весело!

Единственным серьезным риском было напороться на его приятелей или родителей, словом, на посторонних. Но мне повезло! Кстати, с тех пор везение — мой фирменный стиль. Я позвонил в дверь, он осторожно открыл, я попросил разрешения воспользоваться его телефоном и стал, не ожидая вопросов, впаривать ему туфту о своей подружке, которая не пришла на свидание, а я теперь боюсь, что она бросит меня...

Как только я вошел и прикрыл за собой дверь, мой правый кулак описал широкую дугу и с соприкоснулся с челюстью вора. Стыковку сопровождал неприятный хрястнувший звук. Сдуру я отбил костяшки и рука потом саднила два дня. Парень рухнул на пол, но завопить ему я не дал — надавил коленом на грудь с такой силой, что он, бедняга, и дышал с трудом, куда уж тут вопить! Потом быстро перевернул его мордой вниз и, схватив за волосы, пару раз припечатал лбом о деревянные доски пола. Он вырубился, но я знал, что времени у меня очень мало: только и хватит задрать рубашку на спине, чтобы нащупать то самое место между позвонками, куда войдет игла шприца. Препарат я ввел ему простой, безвредный. Он не причинит вреда подонку, только обездвижет и обезболит его ненадолго. Минут на двадцать. Мне этого хватит.

Парень крякнул — неприятно, когда игла пронзает позвоночник вплоть до спинного мозга. Но неприятнее было бы, если бы я решил сделать ему операцию наживую! Да и отрубился бы он от болевого шока слишком быстро. А мне надо было дать ему прочувствовать мой замысел. Иначе все бесполезно, все не так!

Вот только перед тем, как снова повернуть вора лицом вверх, я надел на голову черный женский чулок. Лицо мое он запомнить не должен! Потом заткнул мерзавцу рот кляпом. Вор крутил головой, вращал глазами, стонал и стенал, но кричать не мог. Да, надо же перетащить его в комнату и закрыть все двери. На это у меня ушло ровно полминуты.

Пока мой своеобразный наркоз начинал действовать, я огляделся. Обычная квартира. Кажется, парень живет здесь с матерью. Чисто, уютно. Две проходные комнаты, стандартно обставленные, но уютные. На полке мебельной стенки стояла старая фотография мужчины лет сорока, одетого в военную форму. Угол рамки был перетянут черным крепом. Мне вдруг стало все так нестерпимо ясно, что захотелось прикончить парня, а не просто ампутировать ему его вороватую длань. Отец давно погиб, возможно, в Афгане, мать изо всех сил тянулась, чтобы сынок рос в достатке. Она много работала, готовила своему мальчику еду, содержала дом в чистоте, чтобы парень мог приводить в гости своих друзей и свою девушку.

Я с ненавистью глянул на это жалкое беспомощное существо, которому мало было материнской любви, ему еще хотелось денег на дармовщинку. Сволочь!

— Ну-с, — произнес я тоном доброго доктора, — приступим!

Вор уже не мог даже шевелиться, но был ясен его вопрос: что ты хочешь сделать?

— Я хочу, — ответил я, — чтобы ты понял, как нехорошо воровать.

Я приподнял голову подонка, у которого даже лоб стал мокрым от пота, устроив ее на подушке-думочке так, чтобы он видел все мои действия.

И приступил. Это было так, будто я наконец перестал валять дурака и занялся настоящим делом. Все шло как по маслу: я оставил своего дружка еще на минуту, чтобы обнаружить в шифоньере спальни чистую наглаженную простыню. Подстелил ее под его правую руку и обмазал локтевой сустав йодом. Достал нож, тоже обработал его йодом. Вспомнил, что не помыл руки, но фиг с ним, не до того! Нож у меня острый, очень острый. Он вошел в безвольную плоть, как в масло. Немного трудно было нащупать сустав, но я вспомнил разделку куриных ножек и все прошло гладко.

Парень выглядел довольно плохо. Он был бледен и таращился вылупленными глазами водянистого цвета. Ну, вот, он чувствует себя жертвой и ничему не научится!

— Очнись, — сказал я. — подумай о том, что ты сделал хорошего в своей жизни. Ты воришка, а чтобы тебя посадить в тюрьму, надо поймать тебя с поличным. Но этим никто не занимается. Надо как-то показать тебе, да и всем вокруг, что воровать нехорошо.

Кажется, от ужаса он отключился. Операция была завершена. Я обработал рану, кровь почти не текла, скорее, сочилась немного. Надо было дождаться, чтобы наркоз начал отходить — чтобы вколоть обезболивающее. Теперь у меня снова было время поговорить. Сначала я, правда, прошел по квартире и стер отпечатки своих пальцев. А после искал слова, которые могли бы открыть этому человеку истину. Все же надо, надо как-то убедить его!

Но он лишь испуганно пялился на меня, а когда способность шевелиться стала возвращаться в его тело, парень сделал попытку отползти назад. Он боялся и только думал, как бы спрятаться от сумасшедшего, который отрезал ему руку. Все коту под хвост!

Сделав ему обезболивающий укол, я просто встал и ушел, не забыв прихватить его отрезанную хваталку. Не хватало еще, чтобы ее ему пришили и он снова продолжил бы резать людям сумки и глаза пришитой рукой.

После того эпизода я надолго ушел в подполье. Мне было тревожно, странно. Я увидел свой путь, но будто бы издалека, еще не ступив на него. Этот период растянулся на одиннадцать лет.

Пятый труп

Сегодня Вике захотелось перечитать свой первый материал о задушенном водителе. Она недавно звонила Калачеву и тот, как обычно, вяло ответил ей, что ничего нового и горячего у них нет.

— Только три трупа за эти выходные, — равнодушно сообщил он и, скучая, перечислил: — один убит женой в пьяной драке, другой — выпил и заснул с сигаретой, а третий валялся в Парке. Телесные повреждения, несовместимые с жизнью.

— Как это? — Вика не любила не понимать. — Он под каток попал?

— Да нет, просто голова проломлена. Сначала, вроде придушили, а потом — голову проломили. А, может, наоборот. Наш эксперт на выезде, в Чечне. Там захоронение откопали. Солдаты наши.

— А возле убитого в Парке струны гитарной не нашли?

— Нет, не было струны. Его вообще, на ходу из машины выбросили.

Витя был откровенно мрачен, разговор его напрягал и отвлекал. Но Вика уже зацепилась мыслью за этот случай. Парк, время, водитель, возможно, задушен. И время вполне подходит. Что, если они рано радовались и убийство все-таки случилось после выхода превентивной статьи?

— Вить, а еще не опознали его? — тон журналистки был такой шелковый, что Витя не смог не ответить:

— Опознали сразу. Он пропал, оказывается, уже трое суток назад. Труп, собственно, так и выглядит. Он возле дороги валялся, как раз за площадкой, засыпанной гравием. Там яма и тело в нее закатилось. С дороги его видно не было.

— Так кто он? — подгоняла Вика.

— Руслан Маликов двадцать восемь лет, автослесарь СТО «Дорожник». Его мать сегодня утром в отделении по месту жительства оставила заявление. Он еще восьмого декабря вечером выехал таксовать и пропал. Мать и рассказала, что Маликову принадлежал подержанный «Фольксваген». Машину угнали, мы ее объявили в розыск.

— Ты абсолютно уверен, что он не из той серии?

— Вика, — наставническим тоном обратился к ней Калачов, — ты фантазерка! Нет тачки, нет струны, убит не в лесу, а на дороге. Чего тебе еще?

— Но машину могли и потом угнать... — проворчала Золотова упрямо. — Пусть я фантазерка, но ведь может и такое быть: бандиты нашли машину этого бедного парня, выбросили его уже на ходу и уехали!

— Почему тогда не выбросили прямо там, где машину нашли? — резонно ответил Калачов. — И нет струны! Нет никакой струны, ясно тебе? Все, пока. Мне работать надо!

Он отсоединился, а Вика пошла на перекур.

Ничего странного в том, что Золотову взволновало новое убийство автовладельца, не было. Она уже вбила себе в голову, что смерть Маликова — явление того же порядка, что и смерти всех задушенных гитарной струной водителей. Следовательно, ее предупреждающий материал не принес пользы. Статья была своевременна, она была нормально написана и размещена в самой читаемой газете города, но не спасла жизнь водителю. Значит, в статье была ошибка. Что-то не так Вика написала, что-то неправильно. Конечно, расследовать преступления — не ее задача. Но... Я ведь тоже несу ответственность... И потом, что с того, если я перечитаю свою собственную статью? Посижу, подумаю. У меня просто хобби такое.

Золотова выбросила недокуренную сигарету в окно и пошла на свое рабочее место. Уселась за стол, подперла маленькой рукой щеку. Нет, надо найти вырезку этой статьи. Когда-то давно ныне покойный редактор «Алхимика» Алексей Маловичко научил Вику вырезать и складывать в отдельную папочку все свои статьи. Теперь наука пригодилась. Вика достала свой личный архив и нашла нужную статью.

Преступник описан очень туманно. О нем сказано только то, что он невысок и садится назад. И, похоже, действует один. Получается, что это мужчина маленького роста. Да, Калачев, кажется, говорил, что он не очень силен физически. Маленький слабый мужчина или подросток... Но, почему мужчина? почему подросток? А если... женщина?

Между прочим, весьма вероятно. Почему Вика послушала Калачёва и не написала о такой возможности? Предупредила бы водителей, а вдруг тогда Руслан Маликов остался бы жив?

В милиции, конечно, не дилетанты сидят. Они склонились к более вероятной версии. Ведь убивает не за машину, как это обычно бывает, а из... Интереса? Как это точнее назвать? Потому что сдвинут психически. А, вроде бы, женщин — маньяков не бывает. А если бывает? Это у вас, у специалистов, только реальные версии, а Вика может себе позволить и пофантазировать!

...Вот садится в дождливую ночь в машину красивая молодая девушка, водитель рад подвезти незнакомку. Он пытается поймать ее взгляд в зеркале заднего вида. Ее черные глаза пылают неземным огнем, а взгляд ускользает от него. Черные блестящие кудри змеятся вдоль бархатной щеки. Водитель очарован и околдован. Они подъезжают к Парку. Вспышка молнии освещает ее бледное прекрасное лицо. Он понимает, что красавица вскоре исчезнет. Спрашивает ее имя, она молчит. Он ищет другой повод для знакомства, но тут ему становится нечем дышать. Удавка змеей охватывает его шею. Их глаза встречаются в зеркале, он тонет в черноте этих демонических очей и бездыханный откидывается на водительском сидении...

Так? Кто знает, кто знает... Вот с кудрями тут точно проблема. Витя же говорил, что никаких волос в машинах не находили. Так что кудри придется убрать! Еще современнее получается — лысая черноглазая демоническая женщина!

А с какого перепугу ты, Вика, решила что все дело происходило в дождь, да при молнии? А, ну да, вспомнила. Там два трупа находили сразу после затяжных дождей. То есть, они вот так, убитые, сидели по два дня — их никто не видел! Дождь, грязь, вглубь Парка никто не ходил. Для проезда к «Лесной Поляне» выбирали дорогу пошире и поухоженнее, чем узкая полоска раздолбанного асфальта. Вика, как натура художественная, про дождь запомнила. Ей представилось, как сидят в холодном ноябрьском или мартовском лесу мертвые люди в своих машинах. Дождь стучит по крыше автомобиля, аккумулятор давно разрядился. Тишина, смерть, капли, вкривь стекающие по выпуклому лобовому стеклу. Интересно, а других тоже убивали в дождь?

Не уверена в глубине своих знаний в области психиатрии, но люди говорят, что именно осенью и весной случаются сезонные обострения у психически больных людей. И, наверное, дождь немного влияет. А если наша леди не в себе, то ей особенно плохо весной и осенью. Так плохо, что убить кого-нибудь хочется...

Вика обдумывала свою версию и дома, сидя за столом на кухне и глядя в маленький экран своего лэптопа. Она снова так увлеклась игрой в мисс Марпл, что не услышала, как открылась входная дверь. Из состояния прострации её вывел только букет белых роз, упавший на клавиатуру ноутбука. Вика вздрогнула, очнулась и подумала с некоторым облегчением:

«Ага! Этап номер два — «Белые розы»!»

Шофер

Машины проезжали мимо, не обращая внимания на ее поднятую руку. Час пик, ясное дело! Все спешат за детьми в детские сады и школы, за жёнами и в магазины, чтобы затариться вкусненьким на вечер, скорее к телевизору, к дивану, в постель. Подвозить одинокую замерзшую женщину никто не хотел. Это было обидно из-за холода и из-за невольного чувства одиночества, возникающего у того, кто стоит у обочины при виде тех, кто надменно просветил фарами по заплаканному лицу и уменьшился на сужающемся к горизонту шоссе.

Наконец нашелся единственный, кого не так притягивал семейный вечер в теплой квартире. Тот, кто считал, что веселее скоротать этот вечер было бы с полтинником в бумажнике.

— Куда вам, девушка? — спросил он, открыв перед ней дверцу машины. Из салона пахнуло застарелым куревом и вчерашним перегаром.

— К Парку.

— Ладно, садись. Эй, только не на заднее сидение!

— Почему это?

— Жить ещё хочу, — буркнул водитель. — А тут, не слышали, девушка с гитарной струной убивает водителей возле Комсомольского Парка? Еще в газетах писали...

— Так я сама и писала, — сказала Вика, подчиняясь чужой воле и послушно усаживаясь вперед. — Интересно другое, — она повернулась к водителю, — откуда вы знаете, что это была девушка?

— А, может, и женщина, — пожал плечами тот, — не знаю, не проверял!

Вика увидела его небритое лицо, все будто бы состоящее из углов: острый нос, брови, поднявшие треугольные морщины на лбу, складки от углов носа к углам тонкогубого рта, треугольный подбородок, высокие скулы. Неприятный субъект, хитроватый, ленивый и ненадежный. Ясно, из какой породы.

— Нет, серьезно, — настаивала она. — Почему девушка? Я вот с милицией общалась, так они о девушке и не упоминали.

— Да не знают, вот и не упоминали! — проворчал водитель, вливаясь в общий поток машин, движущийся к центру города. — Чего они вообще знают? Тут такое творится, что подумать страшно, а они поймали Чикатило и радуются!

— При чем тут Чикатило?

Мужик за рулем Вике не нравился все больше.

— Да при том, что после него больше никого не поймали.

— Поймали, вы просто не слышали, — как же раздражает этот его тон самого умного в мире! Впрочем, важно другое: — Так откуда вы знаете, что нападала девушка с гитарной струной? Небось, сами придумали, а людям мозги забиваете!

— Ну, ты даешь! — противно ухмыльнулся он, множа и приводя в движение все свои треугольники. — Это вы, писаки газетные, сочиняете небылицы и людей дурите, а у нас настоящая правда! Девушка эта год назад напала на моего шефа. На директора, которого я возил. После нападения возить стал.

— Что-то я запуталась, — приостановила косноязычного Вика. — На одного директора год назад напала девушка с гитарной струной, а после этого он нанял вас его возить?

— Ну, да! — недовольно согласился водитель.

— Так вот почему не было трупа год назад! — Вика даже на месте подскочила: вот это поворот! Она тут сидит, статейку свою перечитывает, голову ломает, а судьба ей подсовывает живого свидетеля! Вот это совпадение! Этого свидетеля нельзя упускать из виду! — Слушайте, а поговорить с директором вашим можно?

— Не...

Водитель удовлетворенно помотал головой, похоже, ему было приятно осадить Викину журналистскую прыть.

— Но почему?

— Он за границу уехал. Будет там бизнесом заниматься. Здесь ему в лом.

Золотова не стала уточнять, почему «в лом». Это, как раз, ясно. Еле сдерживая разочарование, она попыталась узнать хоть что-то:

— А как это было? С вашим директором?

— Обыкновенно, — стукнуть его по башке, что ли? Вику уже трясло от нетерпения, а он все выеживался! — Поехал Петрович себе по делам. Вечерком. По дороге увидел девушку, которая голосовала. Он решил ее подвезти, потому что было жалко смотреть на то, как она под дождем мокнет...

— Дождь! — перебила его Вика, — Был дождь?

— Ты глухая? — гавкнул он. — Говорю же: вечер поздний, конец октября, дождь, слякоть, холодно. Она стоит у дороге в тоненьком плащике и трясется. Петрович и пожалел деваху! Она на заднее сидение села, молчала всю дорогу, а возле Комсомольского Парка, когда он остановился, набросила ему на шею гитарную струну.

— И как же он выкрутился?

— Вот ты настырная! — воскликнул рассказчик недовольно. Но, как и большинство профессиональных шоферов, поговорить он любил. Наконец продолжил: — Петрович у нас очень осторожный. Он человек богатый, и терять ему есть что. Вот и таскает с собой везде ножик небольшой. Со стороны — так перочинный ножик на брелке от ключей домашних, ничего особенного. Но если знать, куда им ширнуть, — так и опасная штучка получается. Вот он в руку той налетчице ножик свой и вонзил. Она сразу струну-то и отпустила. Тогда он быстро отстегнул ремень безопасности и назад бросился, между сидениями. Пока девка над порезанной рукой выла, он стукнул ее по голове и вырубил. Потом быстро уехал из Парка. Он, говорил, подумал тогда — ее приятели в кустах где-нибудь сидят!

— Но приятелей не было, — уверенно закончила Золотова.

— Ну, этого он не узнал тогда, потому что быстро укатил из Парка.

— А с девкой что? Почему он в милицию ее не отвез?

— А понял, что она психованная. Жалко опять стало. Понимаешь, она еще рассказала ему, почему такое делает. Ее, там... ну, изнасиловали несколько лет назад. Водитель завез в этот самый Парк и изнасиловал. Когда в милицию обратилась — уже три дня прошло, и на ней никаких следов насилия уже не было. Ну, его и не поймали, а ей еще сказали, что сама виновата — не надо было в машину к незнакомому садиться! А Нестор Петрович у нас такой мужик... странный.

Вика снова испытала глубинное просветление мозгов. Как все просто! Какая я дура! Ну, в милиции тоже хороши — могли бы покумекать! Есть же у них всякие методы, вон, Каменскую посмотришь — так ведь все вычислить можно. Была бы голова.

«А тебе, Вика, — наставительно обратилась Золотова сама к себе, — нечем и гордиться. Ты узнала эти сведения только благодаря случайности. Все-таки это правда, что мысли притягивают события! Если долго думать о чем-то, что тебе позарез нужно, то оно, это нужное, рано или поздно выплывет само тебе в руки! Ах, если бы...»

— Остановите здесь! — вдруг вскрикнула Вика. Задумавшись, точнее, замечтавшись, она чуть не проехала мимо здания номер пять по проспекту маршала Жукова. Там, на первом этаже, в бывшей трехкомнатной квартире Елена Павловна Овчаренко оборудовала свой частный стоматологический кабинет.

— Послушайте, — сказала Вика небритому типу за рулем, протягивая ему сторублевую купюру, — Давайте с вами встретимся? Я бы ещё хотела уточнить...

— Чего уточнять? — грубо спросил он.

— Ну, вот, детали... И потом, милиция же преступника ищет — надо им рассказать все что вы знаете...

— Ты охренела? — рявкнул он сердито, дохнув на Вику сивухой и злостью. — Да чтоб я — и в ментовку? Иди отсюда, коза драная! Выметайся! Сучка милицейская!

Он швырнул ей на сдачу пятидесятирублевую бумажку и Вика выскочила из машины как ошпаренная. Белая «шестёрка» газанула, сердито швырнула из-под заднего колеса ком земли в фонтанчике грязи и рванула прочь. Обруганная и ошарашенная Вика только и успела, что запомнить три цифры и три буквы номера, да и то не точно.

2003 год

Я никогда специально не искал случая сыграть свою партию. На ловца и зверь бежит! В жизни каждого из нас есть место Случаю. Его надо использовать. Я и использовал, как мог. Вот только результат не всегда был удовлетворителен. Впрочем, недавно я придумал способ поправить и это.

А насчет Случая... Вот, например: я встаю рано, очень рано. Люблю утро, никогда не позволяю себе валяться в постели долго. Мне одинаково хорошо по утрам и зимой и летом. Зимой — уютнее, летом — мечтательнее. Люблю туманное утро и ясное. Люблю когда поют птицы и когда, например, из-за дождя они молчат. Чашка кофе, сигарета, все без телевизора, без радио, без суеты.

В то время у меня была собака. Немецкая овчарка Бек. Вообще-то, Бек был не мой. Приятель, уезжая поработать за границу, попросил взять его на передержку. Я не отказался, потому что собак люблю, а Бека, умницу, особенно. Пес умный, послушный, не гавкучий. Жены у меня нет, никому не помешает. Мы с Беком особенно дружно гуляли по утрам. Я вставал пораньше, а он уже крутил толстым своим хвостом и немного суетился, изо всех собачьих сил соблюдая достоинство и деликатность. На улице, сначала мы шли вокруг дома, потом — в скверик, а возвращались мимо мусорных баков. Тут, должен признаться, я допускал безобразное разгильдяйство, позволяя псу гонять помойных мурок! Кстати, приятель меня последними словами крыл за это, когда вернулся на Родину и Бек ему продал все наши с ним секреты. Тот же хозяин! Как утаить?

Но я о другом. В то утро, часов около пяти меня разбудил воющий звук. Я подскочил, испугался, что это Бек: он заболел, умирает и плачет перед смертью! Но пес лежал спокойно, только поднял умную крутолобую башку и навострил локаторы. Я глянул на часы, возмутился и снова попытался уснуть. Не получилось. Тогда пошел тяпнуть кофейку, а после позвал Бека пройтись не спеша, поговорить за жизнь. Однако, моего настроения Бек не одобрил, а рванул вперед, вопреки программе, прямо к помойке. Стояла ранняя осень, туман окутывал красоту мира и Бек утонул в нем как в молоке муха. Я побежал за псом, крайне недовольный вынужденным променадом. Навстречу мне попалась только одна женщина — молодая, в широком болоньевом пальто. Я увидел на минуту ее лицо и поразился его бледности. Она пошатывалась, но прошла мимо меня, намеренно торопясь. Бек вернулся от помойки и, вдруг, ни с того, ни с сего, бросился с лаем на бледную. Она сразу же заорала ужасно грубым, прокуренным голосом:

— Убери своего кобеля! Убери, говорю! Поразвели тут, людям пройти негде!

Если бы не эта ее грубость, я просто оттащил бы Бека, который кусаться не умел, но скрывал это тщательно. А так, я вдруг подумал: куда это людям пройти негде? Откуда и куда она прется в такую рань? Чутье подсказало, что идет бледная от помойки. Тогда я потащил Бека туда. Заглянул в один контейнер, в другой, в третий... В пятом сверху лежал сверток.

Я не хочу вспоминать подробности... Я не могу... Только скажу, что это был задушенный новорожденный младенец. Девочка. Бек потянул меня за бледной и я пошел, еще не понимая, зачем... Нет, понимая. К чему увертки? Я сразу все понял. Это было именно то, что я и называю: «использовать Случай».

Придерживая нервничающего пса, я шел по следу бледной. Оказалось, и это не странно совсем, она живет через стенку от меня, в соседнем подъезде! Это ее вой я слышал — она же рожала. Смотри, какая здоровая стерва, встала сразу и пошла на помойку. Господи, а когда я кофе пил, она душила девочку!

Узнав, где живет эта сука, я отвел Бека домой, вымыл ему лапы, налил воды и выдал утренний мосол. После этого я пошел готовиться к своему делу. Для начала я снова сходил к помойке и забрал оттуда мертвое тельце. И, знаете, это был самый тяжелый груз в моей жизни и самый длинный путь тоже. Мне надо было подготовиться. Правда, совсем немного, потому что все необходимо у меня уже было. Я ведь всегда готов встретить свой случай!

На этот раз я рисковал немного меньше, чем в случае с автобусным воришкой. Просто пораскинул мозгами и вспомнил, что говорили соседи о жильцах квартиры номер двенадцать. Лет десять назад это были потомственные и профессиональные алкоголики, муж и жена. Оба грязные, ободранные, вонючие! Люди видели как через двор в сторону гастронома бредет именно жена — жутковатое существо в пальто, из-под которого висел белый несуразный подол с кружавочкой. Леди не снимала пеньюара весь день. Однажды я с удивлением узнал, что у маргиналов есть ребенок, дочь. Девочка жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Возможно, у нее был шанс! Но она не воспользовалась им, это сегодня стало мне ясно. Пару лет назад маргиналы упившись, как обычно, заснули на своей кровати. У кого-то из них была в руках зажженная сигарета, она выпала и подожгла матрас. Соседи почувствовали запах гари и взломали дверь, но парочка уже отправилась в мир иной. Никто по ним не горевал. Потом в освободившуюся квартиру приехала из деревни дочь. Она особо ничем не отличилась, и я ее не знал. Зато теперь знаю. Это мой случай!

Квартира бледной была такой убогой, что я понял: после пожара никто не потрудился даже побелить стены. Здорово, правда? Закопченный потолок, немытые лет десять стекла окон, между которыми разводились паучьи династии и висели на паутинах сушенные мушиные трупы. Кстати, занавесей на окнах не было. Запах там стоял нестерпимый. Ему нет определения, нет оправдания. Есть только причина — беспредельное, беспрерывное многолетнее пьянство родителей и свинство их дочери. Она сама лежала на диване в первой комнате. Всего их было две — проходные.

Я быстро оглядел квартиру, убедился, что никого постороннего здесь нет и приступил к возмездию. Сначала я положил тряпку, смоченную в хлороформе, ей на лицо. Помятое, отечное лицо двадцатилетней женщины, убийцы собственного новорожденного ребенка.

Потом, убедившись, что она не проснется, ввел ей внутривенно обезболивающее, а через несколько минут и парализующее средства. Мой папа был анестезиологом и у меня сохранилось достаточно литературы по теме, чтобы не оказаться в неприятном положении. А препараты... Помните, этот нашумевший случай, когда ограбили муниципальную аптеку?

Вскоре действие хлороформа начало проходить. Поняв это, я заклеил ей рот и похлопал по щекам, стараясь разбудить.

— Доброе утро, мамаша! — поздоровался я.

Ее глаза широко открылись, она попыталась заорать — не смогла, попыталась подняться — не получилось. Бешено вращая белками ошалелых глаз, женщина издавала лишь мычание.

— Что же вы так поступили со своим ребенком? — спросил я. — Вы хотите сказать, что она умерла сама? Вы не успели вызвать скорую, ребенок родился мертвым и вы побоялись, что вас обвинят в убийстве? Но ведь вы и на самом деле убили свою дочь. На ее шейке видны следы ваших пальчиков. Думаю, любой эксперт легко докажет, что ребенка вы убили своими руками.

Женщина была в ужасе. Она мычала, стонала, но пошевелиться не могла. Тогда я достал скальпель. Сначала разрезал ее засаленный фланелевый халат. Под ним оказалась грязная ночнушка, вся в пятнах засохшей крови. Кстати, кровавые простыни я обнаружил в ванной. Они валялись на полу.

Я разрезал ткань ночной рубашки, припоминая покойную маменьку этой суки, и обнажил ее живот. Он был толстый, отвратительно провисший, дряблый, весь в уродливых растяжках. Груди были набухшими, соски огромными и почти черными. Я поморщился, но не следы материнства были настолько ужасны. Кошмарнее всего была душа этого омерзительного создания. Мне захотелось ее просто убить. Быстро и эффективно. Но я сдержался.

— Ты хоть раскайся, — посоветовал я. — Понимаешь, нельзя убивать. Нельзя никого убивать, а ты убила свою девочку. Свою девочку, ее детей, своих внуков, внуков своих внуков. Ты убила свое будущее, зачем же тебе жить дальше? Если ты понимаешь меня и соглашаешься со мной, закрой глаза.

В тот момент мне показалось, что еще можно оставить ее в живых, сделать нечто волшебное, что преобразовало бы ее. Ведь убийство своего ребенка не может быть безболезненно для матери! Она должна, по природе своей должна, страдать! Но в карих глазах женщины были только страх и ненависть. Она не понимала!

Именно в тот момент на меня снизошло озарение: я убиваю не преступника, а преступление. И об этом должны знать люди.

Поняв это, я перестал смотреть на мать — убийцу, а воткнул острейший скальпель ей в эпигастральную область и решительно разрезал до лобковой кости. Потом раскрыл отвратительные потроха. Развернул трупик малышки и вложил в пульсирующий живой гроб. Потом зашил кожу грубыми стежками.

Я не был рад тому, что сделал. Вовсе нет. Но я счел, что это правильно. Логично, по-своему, простите мой цинизм, красиво. Мне было только немного обидно, что человека, сделавшего такое сочтут безумцем, злобным монстром, убийцей! Правда, соблюдая достоверность повествования, я должен признать, что действительно убил женщину вскоре. Нельзя же было дожидаться, пока ее найдут и она выболтает мои приметы, а то и адрес! Я ввел ей в вену один состав, после которого она уснула и больше не проснулась.

А через несколько дней приехала милиция. Кто-то нашел мою фаршированную утку. Стоя у окна, я видел суету, черный пластиковый мешок, небольшую толпу соседей. Мимо меня прошли двое в милицейской форме. Похоже, они уже знали все подробности случившегося.

— Я бы тоже сделал такое, — признался старший по возрасту и по званию младшему коллеге. И добавил: — Если бы духу, конечно, хватило!

Я польщенно улыбнулся.

«Так жить нельзя!»

— Значит, так, Виктория! — Елена Павловна в последний раз полюбовалась результатами своей работы и сняла марлевую маску. Вика увидела ее усталое лицо немолодой, одинокой и пессимистичной женщины, которой бы только поспать, но надо работать, надо нянчить внуков, надо заботится о старом вздорном отце. — Ты зубы береги! Хватит с лестницы падать. Это не дело: три штифта и два светокомпозита. Ты ведь не занимаешься кик-боксингом?

Вика счастливо и разморенно улыбнулась. Она давно знала о себе, что страдает, вернее, наслаждается редкой формой душевной патологии: обожание стоматологического кресла и полное кайфование от манипуляций в своем рту. Ой, а что бы сказал Фрейд? Может, это сексуальное извращение? Нет, тогда уж, такая форма любви, потому что удовольствие Золотова испытывала только в кабинете Елены Павловны. В других зубоврачебных кабинетах Вика, как это и положено, только ойкала, айкала и ерзала на месте, чувствуя как стекает по ложбинке вдоль позвоночника отвратительный ручей трусливого пота.

— Елена Павловна, сколько я вам должна? — промурлыкала она, поднимаясь из кресла.

Овчаренко продолжала сидеть на своем месте, блокируя Вике возможность выйти. Она разглядывала желтый синяк на скуле пациентки и ждала ответа на свой вопрос. Вика остановилась перед ней. Кажется, пройти мимо врача и удрать от вопроса не получится.

— Нет, кик-боксингом не занимаюсь, — сказала она небрежно. — Я спортом не занимаюсь уже три года.

— Тогда откуда у тебя такие повреждения?

— Я же говорила... — беспомощно сказала Вика.

— Я слышала. — Елена Павловна, наконец, встала со своего места. — Только не надо думать, что я дурочка. Это надо прекратить. Почему ты не уйдешь от него?

Вика поняла, что релаксации пришел капут и надо возвращаться в свой мир.

— Я пыталась, — выдавила она из себя. — Он нашел меня и стало еще хуже.

— Но так жить нельзя! — воскликнула Овчаренко. Она уже сняла белый халат и осталась в красивом сером платье из тонкого шерстяного трикотажа. Золотова поняла, что как и каждый стоматолог, Елена Павловна верит в боль во имя здоровья. Сама Вика верила только в боль ради боли.

— Елена Павловна, — она достала кошелек. — Я уже не думаю об этом. Вообще. Ни сейчас, ни завтра. Мне некуда идти, у меня никого нет. Кому я нужна?

— Самой себе, прежде всего. — резко ответила стоматолог и добавила, увидев кошелек в руках Вики: — С тебя сто рублей.

— Спасибо вам, до свидания!

— До скорой встречи, — многозначительно произнесла доктор.

Золотова дошла до остановки, выглянула на проезжую часть, по которой двигались только горящие парами фары. Ситуация с транспортом оставалась туманной. Вика прошла вглубь остановки, где почти никого не было, и зарыдала. Елена Павловна была подругой ее матери. Зная ее с самого своего детства, Вика невольно воспринимала точку зрения стоматолога так, будто это было мнение ее матери. Если бы мама была жива, такого бы не случилось! Мама знала ответы даже на вопросы из контрольной по неорганической химии, так что она бы точно меня спасла. Вику душили рыдания, ее плечи, укутанные теплым свитером и зимней курткой, дрожали, черная тушь текла по щекам.

«Ничего! — ответила она на вопрос, который никто не задал, — ровным счетом ничего. Просто скоро проблемные дни. У женщин ведь нет других поводов порыдать, кроме как перед проблемными днями!»

Дома ее ожидала стадия, следовавшая за «Белыми розами». Она имела рабочее название «Плато неверного равновесия». Выражалась в преувеличенно полноценных семейных отношениях. Раньше Вика радовалась этой стадии, как отдыху, но сейчас, на сто первом круге Ада ненавидела ее так же, как и все остальные.

Муха в сортире

«Вот же ужас какой! — подумала Вика, входя в квартиру Антона Семенова. — Как же можно жилище свое так запустить? Здесь не убирали лет пять, наверное. А запах, боже мой!»

Она разыскала адрес Семенова с помощью Калачева, который был очень недоволен, услышав ее просьбу.

— Знаешь, что, Виктория, — сказал он, когда она перезвонила ему в назначенное время, — больше с такими заявками не обращайся! Я тебе не справочное бюро.

— Так трудно было найти по номеру машины адрес владельца? — робко и лживо-участливо спросила Золотова.

— Не то, — буркнул он, — просто так делать не положено. Записывай: улица Ленина, сто двадцать, квартира пятьдесят.

В трубке раздался зуммер отбоя. Спросить про номер телефона Вика не успела, да и не решилась бы после ответа, выданного таким тоном. Что же, обижаться нет причин. Виктор выполнил ее просьбу, а Золотова ведь стемнила и не призналась, зачем ей понадобился водитель «шестерки». Но упустить неприятного психопатического таксиста было бы не правильно.

Немаловажную роль в решении Вики разобраться до конца в деле водителей, сыграло чувство законной гордости за свои дедуктивные способности и интуицию. Она сама догадалась о том, что это была именно девушка! Сама! Глупая, по мнению мужа, Вика сумела сделать предположение, которое тут же подтвердилось. Кроме гордости, подталкивало и любопытство: что это за человек такой, отпустивший напавшую на него девушку?

Готовясь к визиту, Золотова почему то решила, что у Семенова есть семья. Это не пугало. Такие вопросы можно и при жене обсуждать — ничего интимного. Вика даже привезла с собой красивую большую коробку конфет на случай знакомства с мадам Семеновой. В последний момент, вспомнив перегар исходивший от водителя, прихватила бутылочку водки.

Видимо, все-таки, интуиция величина непостоянная, потому что с семьей Золотова не угадала. Здесь женщин не было давным-давно, особенно, с тряпкой и «Доместосом».

Хозяин жилища встретил ее весьма неприветливо. Все треугольники его лица были искажены недовольством еще до того, как он разглядел ее невысокую тень в полутьме лестничной площадки.

— Вам кого? — спросил он грубо, резко открыв грязную дверь из крашенной фанеры. Он красовался почти в неглиже: семейные трусы в полосочку и замызганная футболка. Темные волосы торчали дыбарем, дыхания отравляло все вокруг себя.

«Если бы я принесла цветы — они бы уже завяли!» — поморщилась Вика.

— Вы меня не помните, наверное! — начала она, собрав волю в кулак, потому что хотелось развернуться на сто восемьдесят и удрать по лестничным пролетам, не дожидаясь воняющего мочой лифта. — Меня зовут Виктория Золотова, я писала статью про убийства водителей...

— А... — сказал он, явно не припоминая ничего из вышеперечисленного.

Тогда Вика решила воспользоваться своим методом вспоминания ситуации — по самой сильной эмоции в событии. То есть, она давно заметила, что слова и лица запоминаются хуже движений души.

— Вы еще ужасно обзывали меня, когда я предложила вам пойти в милицию и рассказать о вашем бывшем...

— Э! — перебил он посетительницу. Его взгляд стал острым. — Ну, да, ты из милиции!

Вика замахала руками:

— Что вы! Они меня так же как и вы любят!

Неожиданно он улыбнулся. Улыбка немного скрасила гадостность впечатления, однако, услышала Вика лишь очередную грубость:

— Понятно за что! Ты настырная, как муха в сортире.

«Все, не могу больше! Хватит меня унижать! Дома наслушаешься, а тут еще и чужой немытый козел издевается».

Она холодно улыбнулась, блеснув ровными влажными зубами и зло ответила:

— А вы вонючий алкаш и придурок! Я могла бы написать правдивую статью и спасти чью-нибудь жизнь. А теперь можете считать, что следующий убитый водитель на вашей совести. Надеюсь, что это будете вы сами!

Она развернулась на каблуках и шагнула прочь. Ясно теперь, почему говорят, что в милиции трудно работать — попадется такой вот хрен с горы и выкаблучивается, куражится, собой любуется!

— Э! — снова услышала она. — Стой, настырная! Я просто с перепою, поспать хотел! Ладно, уже все равно ты мне весь сон перебила. Входи давай!

Вика остановилась, но не обернулась. По понятным причинам ей не хотелось портить свое зрение видом Семенова в полосатых трусах. От такого зрелища сразу — две диоптрии долой!

— Давай, заходи! — повторил Семенов с нажимом. — А то я снова разозлюсь!

Квартира, если это загаженное место можно было так называть, была малюсенькая до невозможности. Просто невероятно, чтобы люди выжили в такой тесноте! Собственно, люди и не выжили. Остался только один заспиртованный образец. Комната, мимо которой Антон провел Вику была метров пятнадцати, не больше. Впрочем, угнетающее впечатление складывалось не столько от тесноты жилища, сколько от его запущенности: стены в разводах, под потолком только лампочка без абажура, страшный развороченный диван с какими-то несвежими тряпками, заменяющими постельное белье... Посередине комнатенки, это тоже было замечено Викиным острым глазом, стоял стул, заменявший стол, на нем стояла пустая, измазанная красным тарелка. Компанию тарелке составлял отвратительного вида граненый стакан. Бутылки видно не было. Ее уже выпили вчера.

— Ты садись, — сказал Антон, когда они оказались на кухне.

Вика с ужасом поняла, что садиться придется на одну из двух ужасных табуреток. Обстановка квартиры подавила ее. Она просто не знала, как начинать разговор на этой кухне. Здесь было невообразимо уныло, безысходно. Всю мебель заменяла всего одна кухонная тумба года рождения, этак, тридцатого. Воняло прогнившим мусорным ведром, давно не мытой мойкой, чем-то еще, что отравляет воздух в таких вот жилищах.

Пока обескураженная Вика снимала свою куртку и душила в себе тошнотворную брезгливость, хозяин успел сходить в комнату, чтобы натянуть брюки. Мятые и заляпанные, но все же брюки! Золотова поспешила счесть это за хорошее предзнаменование.

— Это вам, — Вика достала из сумки припасенную бутылку.

— Да, ладно, — сказал он вместо «спасибо». — Щас принесу стаканы.

— На меня не надо, — быстро отреагировала Золотова.

— Я тебе, что — запойный? — Услышав это заявление, гостья даже немного приоткрыла рот от удивления: а какой если не запойный? Он объяснил: — Один пить я не люблю — мне компания нужна!

Трезвенницей Вика себя не считала. Пожалуй, согласно классификации Семенова, она сама больше подходила под определение «запойный», потому что ей компания не требовалась. Регулярно, оставаясь одна в ночь с субботы на воскресенье, Вика радовала себя бутылкой пива, а после крепко и спокойно спала. Только саму бутылку надо было потом решительно ликвидировать, иначе мог появиться еще один повод для обвинений. Вот с водкой дело было сложнее. Она не лезла в организм никак.

2001 год

То дело я считаю одним из лучших. Оно простое, как жизнь. Мне было весело делать его, я был вроде как под кайфом от того, как все складывается. Неприятно оно только начиналось, потому что мне было очень жаль девушку.

В конце одного августа, когда лето уже задумывалось о своем плавном уходе, я шел от здания Университета к компьютерному магазину. Мне нужен был новый принтер — старый стал шкодить, а я люблю распечатывать информацию с экрана. Глаза не так устают читать, да и можно важное положить в папку или даже повесить перед носом на стену и глянуть, когда надо, не выходя из нужной программы.

Мне нравились струйники «HP», но и на «KCEROX» я смотрел благожелательно. Мои размышления прервал женский крик. Впереди, метрах в пятидесяти, двое подростков избивали девушку. Просто среди белого дня студентка шла по улице, где было полно народу и говорила по мобильному телефону. Два ублюдка, как они потом сами мне признались, потребовали у нее отдать им телефон. Она, чувствуя себя вполне уверенно на людной улице, послала их куда подальше. Тогда эти твари бросились на нее, повалили и стали бить ногами. Кстати, мобильник девушка отшвырнула с такой силой, что корпус треснул и нападавшие получили только бесполезный кусок пластмассы.

Я бросился, было, вперед, но все уже кончилось — девушка лежала на тротуаре, ее белая майка со смайликом была залита кровью. Позже я узнал, что ей сломали нос, выбили зуб и организовали серьезное сотрясение мозга. Кажется, все закончилось, но я не хотел такого конца истории. Повертев головой, заметил две быстрые тени, свернувшие в конце улицы за угол. У них нет машины, они от меня не уйдут!

Я рванул с места в карьер и через три секунды тоже оказался за углом. Подонки выскочили на остановку. К счастью, транспорта не было и они немного покружились вокруг лавочки, видимо соображая, как быстрее исчезнуть из этого района. Я сбавил темп, чтобы не привлечь к себе их внимания и спокойно прошел мимо. Оглянувшись, заметил, как один из парней останавливает маршрутку. Номер тридцатый. Ясно, тридцатый ходит в район Низинки, мы там жили когда-то с родителями. Не дожидаясь, пока ребятки погрузятся, тормознул частника и велел ему ехать за маршруткой. Сказал, что хочу посмотреть, куда это мой младший брат ездит с другом. Мне кажется, что он наркоманит, но возможно, я и ошибаюсь. Водитель был человек немолодой и обстоятельный, он вошел в мое положение. Вез как профессиональный Джеймс Бонд: держался на приличном расстоянии, но из виду микроавтобус не выпускал. Когда маршрутка останавливалась — тоже находил повод затормозить, чтобы в случае чего, я мог выскочить вслед за «братом». Я заплатил ему сразу, но потом, уже на выходе, еще хорошо добавил.

Пацаны выгрузились на знакомой мне по детству улице Калинина, а это была улица, которая упиралась прямо в лес. Я был настолько уверен, что они никуда не свернут, а нырнут в чащобу, что рискнул и позволил себе выпустить их из виду. Но я рассчитал так: сегодня суббота, их предки, наверняка дома, а пацанов душит адреналин. Они хотят спустить его в болтовне за пивом, а может, и планируют выкурить косяк. Пиво они могут купить и в маленьком ларьке по дороге в лес. Косяк, возможно, с собой.

У меня тоже все было с собой: рост, вес, злость, выдержка, опыт и, главное, здоровый настрой на Дело. Я присел на пенек там, где тропинка, идущая от улицы, раздваивалась. Хорошее место! Дома все частные и далеко. Выходят к лесу своими тылами — глухими стенами. Кричи — не кричи, все одно! Гуляющих тоже можно не опасаться — с соседней улицы в лес вела более широкая и удобная дорога. Там обычно все и ходили, кроме придурков, конечно. Ага, кажется летят мои голуби — мат на километр разносится! Я был прав: адреналин их распирал.

Они вынырнули на меня из-за густого куста и сразу остановились. Оба, не сговариваясь. Тут я сумел их хорошенько разглядеть. Оба подростка были из породы недомерков. У одного лицо было круглое, мальчишеское, но с таким самодовольным выражением, что я сразу определил в нем вожака тандема. Второй имел сплюснутою с боков прыщавую рожу, он выглядел немного туповатым. Впрочем, пубертатный период — это как болезнь, редко кто в эти годы выглядит красавчиком. По себе знаю.

Я спокойно отвел глаза: проходите, мол, не задерживайтесь. Подростки переглянулись, потом один другому что-то буркнул на своем кастрированном русском и они двинулись по своему пути. Я продолжал равнодушно смотреть в сторону, точно отслеживая боковым зрением свои жертвы. Еще я заметил, что в руках они несли по бутылке пива каждый. Это хорошо. От пива они стали немного мягче, да и тара может мне пригодиться.

Когда подростки прошли мимо, я резко встал. Один из них, кругломордый, обернулся на шум и сразу получил в челюсть. У меня сильный удар, я костистый и злой, поэтому он вырубился в момент, а я даже костяшки не отбил. Второй, (не надо забывать про адреналин!), бросился на меня еще до того, как голова его приятеля коснулась осыпавшихся листьев на земле. Он, кажется, хотел огреть меня бутылкой из-под пива. Вот тебе и туповатый! Я только и успел выставить левый локоть, как он налетел на него острым мальчишеским кадыком и тут я сломал ему нос правой. Носы я считаю идеальной точкой для приложения физической силы. Нос — это больно и, к тому же, деморализует. Бутылка, откатившись в сторону, осталась не при делах.

Парень со сломанным носом тоже упал на землю и завыл от боли. Я поставил ему на грудь ногу и сказал:

— Девушек бить нельзя. Ты об этом знаешь?

— У-у-у... — выл ублюдок.

— Я не расслышал, — моя нога чуть придавила его грудную клетку. Он стал задыхаться. Мои девяносто килограммов могли бы сломать ему ребра. Или так и сделать? Он взвыл еще громче, а мне доставило невыразимое удовольствие простое движение левой ногой. Такие движения обычно делают футболисты, пробивая пятнистый мяч через половину поля. Парень скорчился, а я почувствовал как возбужденно дрожат мои ноздри. Но был еще один приятель на моей совести. Что же это получается, он так и пролежит в нирване самое интересное? Ну, нет!

Тот второй уже приходил в сознание. Чтобы облегчить ему этот процесс, я подобрал оброненную им бутылку пива и вылил все что там осталось на его ублюдочную круглую морду. Он застонал. Первый, кстати, тоже стонал, а я был прямо как Конан-варвар среди поверженных врагов. Смех и злоба бурлили во мне, когда я, предварительно заглянув в карие покрасневшие глаза, с удовольствием нанес три удара по безвольному телу. Ну, вот, всем сестрицам по серьгам! Или всем козлищам по рогам.

Я перевернул того, со сломанным носом, на живот и велел не рыпаться. Кажется, он решил, что я буду его насиловать.

— Ишь ты! А не много ли чести? — спросил я, смеясь. Задрав рубашку, спустил штаны, достал нож. Тут второй выпучил глаза и собрался уже отползти в сторону, а там и сделать ноги, но я показал ему кулак и он успокоился. Вот уроды! А ведь начни они разбегаться в разные стороны — и я бы точно кого-нибудь упустил! Но, к счастью, ублюдки обычно трусоваты, а я всегда любил доводить дело до конца.

Немного потрудившись, отпустил первого. Потом настала очередь другого. Наконец, я встал с колена, отпуская и его. Вытер лезвие ножа о майку круглолицего, повернулся к парням спиной и ушел, насвистывая.

Теперь мальчики всегда будут помнить дату нашей встречи, потому что она вырезана на их задницах.

Новый поворот

Антон Семенов сменил гнев на милость уже после первой рюмки. Точнее, после первого стакана. Всего стаканов в бутылке для него оказалось три. Вика из последних сил делала вид, что поддерживает компанию.

— Ну, — сказал Антон, поставив стакан на стол. — Так тебе чего?

— Мне нужны подробности. Вы говорили, что на вашего шефа напала девушка со струной. Рассказывал ли он, как выглядела та девушка?

Семенову потребовалось несколько минут, чтобы вообще сообразить, о какой девушке идет речь. За это время он успел извлечь из холодильника «Москва», чьи обтекаемые формы напоминали о Викином раннем детстве, кусок ливерной колбасы и луковицу. Он отрезал ножом кусок этой жуткой сизой колбасы и отправил его в рот. Поискал что-то глазами, обнаружил на подоконнике кусок черствого хлеба. Потянулся за ним, рассмотрел внимательно и откусил. Размеренно прожевал и только тогда снова поглядел на Вику.

На ее лице читалось отчаяние. Сколько ещё любоваться алкашом? А если он, напившись, начнет приставать? Вот она сидит один на один с жутким типом на жуткой кухне. Ради чего? Да ее новую статью еще и печатать откажутся! Но и идти домой не хотелось. Мало того, что ни с чем, так еще дома нависла стадия «Глубокое раздражение». Попадешься — будешь плакать! Все равно попадешься, так уж пусть немного попозже.

— Чего скисла? — спросил Семенов, снова набив рот хлебом и ливером. — Расскажу тебе про девушку, расскажу. Шеф мне тогда все выложил. Да и вообще он мне много рассказывал! Наверное, ему поговорить было не с кем. У мужчин такое сплошь и рядом. Вот я...

— Антон, — умоляюще сказала Вика, — про девушку!

— Ну, да, про меня кому же надо! Ладно, слушай. — Семенов налил себе ещё водки, но пить не стал, а начал рассказывать: — Это было шестого ноября. Перед праздниками. Я запомнил, потому что у меня день рождения шестого. Ну, тогда я еще у него не работал — он сам за рулем сидел. И вот ехал он из офиса, поздно уже было. Там, на работе у него праздновали, так что он даже немного взявши был. Ему ехать надо было с объездной на проспект Жукова, то есть, Парк Комсомольский объезжать. А на повороте на Жукова всегда гаишники пасутся. А он-то выпивший! Ну и уже решил, что поедет напрямик через Парк. Там, если знаешь, по какой дороге выезжать, так и не долго и не заблудишься. А тут, в начале объездной, недалеко от заправки, стоит девушка в белом плащике. Уже почти снег выпал, а она в плащике, черненькой вязанной шапочке и туфлях! Трясется вся, за километр видать — уже воспаление легких заработала! Он и взял ее. Может и поразвлечься был не против. Хотя... Он немного странный, да и невеста его как раз недавно умерла. Так что вряд ли он стал бы развлекаться. А ещё он как-то по пьяни сказал мне, что тогда, на дороге, ему показалось, что это она и есть.

— Кто?

— Ну, невеста, что померла.

— А от чего умерла его невеста? — Вика просто не удержалась от вопроса.

— Та, — Семенов дрогнул костлявым плечом, — врачи, считай, зарубили!

— О боже... — выдохнула Вика.

Антон одним профессиональным движением запрокинул стакан в рот, крякнул от непреходящей свежести впечатления и со стуком опустил стакан на столешницу.

— Вот тебе и «о, боже»! Суд потом был, ее родственники хотели, чтобы врача наказали. Только его действия признаны были правильными. На самом деле, ей этот аппендикс вырезали, все честь по чести, а потом в руках у доктора над разрезом лопнула удаленная кишка. Залили всю внутреннюю полость гноем, а промыть как следует поленились. Она умерла через день от перитонита. Сепсис.

Золотова с удивлением отметила, что Антон говорил как человек, связанный с медициной.

— Вы прямо жонглируете терминами! — сказала она.

Он посмотрел на нее немного озадачено, а потом пояснил:

— Это я врачей десять лет возил. В «Скорой помощи». Там один молодой доктор был, так он не выносил, если болезни безграмотно называли. Прямо синел весь от негодования. Ну, я и стал как они выражаться. Так сказать, на докторском языке. А уж про аппендициты наслушался — аж среднее ухо опухло! Аппендицит же часто у людей бывает!

— Но, нечасто от этого гибнут.

Семенов снова налил себе в стакан прозрачной живительной влаги. Скептически осмотрев оставшиеся на дне капли, он изрек:

— М-да! Не успею я тебе все рассказать!

— Почему? — наивничала Виктория.

— Водка кончается — кончается и разговор!

Ее глаза раскрылись на всю ширину, предусмотренную природой для человеческих глаз.

— Ты же сам на сам бутылку выпил!

— Нет, — достойно возразил алкоголик, — я не сам на сам, а с тобой за компанию!

— Кажется, спорить бесполезно! — Антон подтвердил ее вывод кивком головы. — Я схожу, куплю тебе еще выпить.

— И поесть! — потребовал он.

Золотова отложила возмущенные возражения на потом. А по возвращении убедилась в правильности своего решения. Антон вполне бодро себя чувствовал и горячо отреагировал на принесенные Викой яства. Квинтэссенцией его благодарности стало окончание рассказа.

— Та девушка, со струной, попросила подвести ее к кафе «Лесная Поляна». Знаешь, что в центре Парка. Туда, к кафе, почти все дороги с Жукова и с объездной идут. Шеф попытался спросить, дескать, так поздно едешь, не боишься? Тебя хоть кто встречает? Но она ничего не ответила. Только, вроде бы плакала, а может, просто от холода всхлипывала.

— А лицо, фигура? Как выглядела, как описать ее?

— Обыкновенно она выглядела. Ничего примечательного. Шапочка вязаная на голове — волос не разглядишь. Глаза, как шеф говорит, вообще не запомнил. Лицо обыкновенное. Не красавица, не уродина. Нормальная девушка.

— Ладно, а дальше?

— Дальше она попросила свернуть в Парк, а ему же по дороге, как раз было! Он и собирался там ехать. Свернули, проехали метров двести вглубь и она попросила остановить тачку. Не туда едем, говорит. Но шеф-то знал, что туда! Тем не менее, послушно остановился. Он решил, что, может, ей важно, чтобы подъехать именно с другой стороны? Может, не хочет с кем-нибудь встречаться или еще что-нибудь личное. Она, вообще, выглядела как девушка с личными проблемами. Не успел додумать — а на шее уже петля! Только он у нас мужик не промах! У него в кармане обычно ножик лежит. Маленький такой, брелок для ключей. Девушка не очень сильная была, а он вполне крепкий. Ей сразу не удалось петлю затянуть. Он и успел брелок свой достать. Конечно, гитарную струну перочинным ножиком не перерезать, но он и н пытался. Изогнулся и воткнул ей лезвие в руку. Она закричала и выпустила струну. Он вывернулся на сидении, перегнулся назад и ударил ее в челюсть. Она так беспомощно откинулась назад и замерла, что он испугался — вдруг убил ее? Но ведь там и сообщники могли быть!

— А машина у него какая? Если он мужик крепкий, как ты говоришь, как он там поворачивался, в салоне?

— Понятно, какая! — уважительно ответил Антон. — «Мерин» шестисотый.

— Это же уже не модно, — подколола его Вика.

— Так и дело было год назад. Он как раз собирался менять тачку, семь лет на ней проездил, пора пришла! А после того случая тянуть не стал. Просто как плохая примета стал для него тот «Мерин».

— Ну, ладно, черт с ним, с «Мерином»! Ты давай, договаривай!

— Так вот, — послушно продолжил Семенов, — шеф выехал назад, на объездную, стал на обочине, заблокировал двери и похлопал подружку по щекам. Она очнулась, но оказалось, что ничего не помнит из того, что до этого было. Плачет, просит отпустить, не насиловать. Говорит, что во второй раз такого не перенесет! Тут-то шеф и скумекал: она мстит водителям за то, что с ней было. И ему стало ее жалко. Вот.

— Он отвез ее домой? — Вика уже облизывалась получить адрес.

— Отвез, но не домой, а к подруге. Куда-то в частные дома. Куда — уже и не вспомнит!

Вика была немного разочарована. Она задумалась ненадолго, а Антон решил покурить. Сейчас она провоняется дымом и ее не пустят домой! Но она должна была спросить...

Подняв глаза на собеседника обнаружила, что он стремительно косеет. Так бывает, когда прилично загрузишься и возьмешься за сигарету с дешевым крепким табаком. Все же Золотова рискнула:

— Антон, — он вяло повернулся к ней. Его глаза покраснели и слезились. Общий вид был осоловелый, сонный. — Послушай, а какой он, этот твой шеф?

— А такой, чудесатый, — ответил он спотыкаясь на каждом согласном звуке. — Его не поймешь. Выглядит, будто делом занимается, а сам потом пропадает на неделю и фирма работает без него. Портачат, конечно, потом надо разбираться! Мне, вообще, казалось, что он другим по жизни занимается. Чем-то таким, чего менты не любят. Только обычно в таких делах еще всякие мордатые в коже крутятся, а он один...

Собравшись перебить его вопросом, Вика набрала в лёгкие нечистого воздуха алкоголической кухни, но ничего говорить ей уже не пришлось.

— Я думаю, — пьяным шепотом и с пьяным хитрым видом произнес Антон, — что и доктора он сам замочил...

После этой фразы его голова безвольно опустилась, а через секунду он мягко повалился лицом на стол. И если бы там был салат, то упал бы, согласно традиции, в салат.

Пометавшись немного по кухне, растерянная Вика решила удирать. В конце концов, он не ребёнок, да и не в первый раз напивается до беспамятства. Водку она купила нормальную, местную, в фирменном отделе. Так что — переживет. Но, как много вопросов осталось! Придется еще разок заявиться.

1999 год

Я редко когда готовился к своему выступлению основательно и задолго. Один раз только такое было, ну, может, два, если внимательнее присмотреться. Мне нравится спонтанность и фонтанность. Я люблю экспромт. Думаю, долго готовятся деяния большие, масштабные. Сами по себе показательные, не нуждающиеся в дополнительном разъяснении. Мое Дело не такое. Это мозаика, фотоальбом, сборник рассказов. И Дело всей моей жизни.

В тот раз все было по-другому. Я хотел их найти. Я искал их. Почти три месяца сидел по ночам в специально оборудованном «Форде», поменял внешность, состарив себя лет на пятнадцать и поправившись на десять килограммов. За эти месяцы познакомился с другими таксовщиками — частниками. Труднее всего для меня было сохранять легенду. Я плохой актер, не люблю и не очень умею входить в роль. Приходилось, конечно, делать это и не раз, но на три месяца — впервые. Я чувствовал себя агентом без прикрытия. В смысле того, что никто не прикрывал меня с тылов. Еще я очень волновался по поводу документов. Дело в том, что для промысла частным извозом нужна лицензия. А ее приходилось получать, предъявляя поддельный паспорт. Мне казалось, что все закончится быстро, как в других случаях, но дело затягивалось и затягивалось и неизвестно было, когда я их найду. Опасность разоблачения казалась все более реальной.

Моя легенда была такой соблазнительной! Военный, отставник по состоянию здоровья. Служил в общевойсковой части под Днепропетровском, в аккумуляторной. Там притравился испарениями щелочи, заработал серьезное повреждение верхних дыхательных путей. Организм был уже ослаблен, когда исхитрился подцепить палочку Коха. Теперь демобилизован и деморализован. Жена ушла к старшему по званию, более перспективному и физически здоровому офицеру, дети остались с ней. А я, бедный, живу тут, в Гродине, городе детства, вместе с мамой. Все, что ценного у меня есть — этот «Форд», а крыши у меня нет и вступиться за меня некому.

Про них я узнал, когда убили отца моего знакомого, почти друга, если обо мне вообще можно сказать, что я имею друзей. Парень тот учился со мной в одном классе, и я часто бывал у него в доме. Особенно, после всего что случилось, когда мне было пятнадцать лет. Тогда его мама каждый день звала меня к обеду, а его отец не забывал поговорить со мной на всякие интересные для подростка темы. Вспоминая это, я даже думаю, что Сережка ревновал своих родителей ко мне.

А недавно Александра Григорьевича Полчанинова убили. Ему уже было лет шестьдесят семь, но машину он водил очень уверенно. Иногда подтаксовывал. В тот вечер возвращался с дачи и уже в городе взялся подвезти двоих молодых парней. Тот, что сел назад, накинул Александру Григорьевичу леску на шею и притянул ее, пока не сильно. Парни велели отцу моего друга везти их к кругу на выезде из Гродина. Не доезжая до круга метров сто пятьдесят, велели тормознуть. Он остановился. В его машину сели еще двое. Надо сказать, что машина у Полчанинова была серьезная — ГАЗ-24. Ухоженная и чистенькая. Когда те, другие двое, сели, водитель стал просить отпустить его живым. Он понял, что это все, конец, но надеялся еще выйти из заварушки живым, оставив им машину. Парни рассмеялись ему в лицо. Они приказали ехать за город, потом свернуть на проселочную дорогу и там остановиться.

Что чувствовал пожилой человек, ведя свой автомобиль к месту своей казни? Думаю, смертельную тоску и ужас. Там, на маленькой поляне в Объездном лесу, парни выволокли Александра Григорьевича из его любимой машины. Сначала эти садисты выкололи ему глаза... Вы понимаете? Они издевались над беспомощным человеком! Им это было приятно! Убивали его долго, со смаком. Десять ножевых ран.

Но в стареющем организме оказался мощный запас сил. Может, все раны пришлись не на жизненно важные органы, а может, и я верю в это как в «Отче наш», судьба хотела, чтобы я узнал все, что знал о своем собственном убийстве Александр Григорьевич Полчанинов. Убийцы бросили его, решив, что он уже мертв. После их отъезда он очнулся и, испытывая ужасные страдания, выполз на дорогу. Неизвестно, как он ориентировался, будучи совсем слепым. Через некоторое время на дороге появилась машина. Окровавленного мужчину нашел водитель бежевой четверки. Он положил Полчанинова на заднее сидение и собрался везти его в больницу, но Александр Григорьевич велел ему не спешить. Преодолевая боль и с трудом борясь с обмороком от потери крови, умирая, он рассказал что случилось и постарался назвать приметы бандитов. Все, что сумел запомнить. Он умер, не доехав до больницы.

А я узнал, что парень, который сидел на месте рядом с водителем был очень молод, лет восемнадцати. Черноволосый, высокий, с лицом, изъеденным оспой. Одет в черную кожаную куртку и черные брюки. Заикается. Дружок называл его «Черныш».

Парень, что сел с ним вместе и душил Полчанинова леской, был блондин с бородавкой на щеке. Одет во что-то темное. Голос низкий и всегда недовольный. Он возражал против всего, что говорили подельники, кроме, понятно, убийства. Кажется, звали его Ваней.

Двоих других Александр Григорьевич запомнил плохо. Они слились в единое целое — черная угрожающая злая сила. Только и вспомнилось — перстень на безымянном пальце левой руки у одного и присказку другого: «Ё-моё, дерьмо моё!» Прозвищ или имен Полчанинов не запомнил.

Милиция, помню, совсем не суетилась, разыскивая это быдло. Никого из семьи даже не вызвали, чтобы поговорить. Я бы обязательно поспрашивал родственников о том, о сем. Пусть только для галочки, пусть только чтобы успокоить видимостью расследования. Я бы еще поговорил с соседями по гаражу. Они могли бы рассказать какие-нибудь особые приметы «Волги» Полчанинова. Ведь ее будут разбирать и продавать или не разбирать и продавать.

Словом, мне стало ясно, что это Дело для меня. Описывать страдания семьи Полчанинова я не могу. Это уже слишком! Скажу только, что боль вдовы Александра Григорьевича стала самым важным аргументом для принятия моего решения. И для того, чтобы выдержать три месяца работы без прикрытия. Каждый раз, когда становилось невмоготу таскать на своем теле лишние килограммы, красить волосы под седину, носить пегую небритость и плакаться на жизнь, я думал о пирогах Зои Федоровны Полчаниновой. Капризы как рукой снимало.

Правильно сказать, бесполезно я провел не три месяца, а два с половиной. Когда стало ясно, что бандиты на меня не выйдут сами, я решил копнуть немного глубже. И нашел массу слабинок в своем капкане. Во-первых, зачем я сунулся к таксистам? С чего мне взбрело в голову, что бандиты «пасут» таксистов? Таксисты все друг друга знают, часто встречаются в городе, видят, кого везет коллега, в каком направлении. И ведь никто из моих новых знакомых от нападений не пострадал. Да и таких случаев среди них не было. Бывало, нападали, но обычно только забирали выручку. Или выманивали из машины и угоняли ее. Одного таксиста просто двинули по черепу, он отключился на минуту, а очнулся у обочины. Сильно не пострадал. Так, шишка большая. Даже тачку вскоре нашли. Подростки, напавшие на таксиста, покатались на угнанной машине, получили свой адреналин и свалили. Их не поймали, но и нападение на повторялось. Во всяком случае, нападение именно на таксиста. Так почему же я решил таксовать?

Да и Александр Григорьевич не выставлял на крыше своей «Волги» оранжевый фонарь с шашечками. М-де! Привык паутины ткать, а шевелиться не привык, поэтому и простой получился!

Тогда я изменил тактику. Ребятам сказал, что работу себе нашел постоянную. Буду торговым представителем в одной фирме. Там нужны такие как я, с личным автотранспортом. Эта легенда была на случай, если встречу кого-нибудь в городе. Теперь мне надо было крутиться там постоянно. Маршрут я выбрал именно тот, по которому следовал Полчанинов в день смерти. От западного въезда в город к центру. Подолгу стоял на остановках, подвозил людей, но старался надолго не отлучаться. Особенно часто утюжил тот отрезок пути, где подсели к отцу моего друга те двое. Черныш и Ваня. Ваня и Черныш. Ну, где же вы? Или не кончились еще деньги за «двадцать четвертую» убитого вами мужика? Того, который так забавно кричал, когда вы выкалывали ему глаза.

От ожидания злость, кипевшая во мне, начала перерождаться в холодное и неукротимое бешенство. Я даже не думал, что сделаю с ними. Я не мог уже думать. Вспоминал только те давние разговоры по душам, сдержанную доброту, спокойную поддержку, редкую улыбку. Нет, нельзя прощать, нельзя забывать, нельзя искать оправдания своей пассивности в своей слабости. Пусть Сережка ждет, что негодяев поймают и будут судить по справедливости, по закону. Я не могу, не должен.

Кажется, это был уникальный эпизод еще и потому, что я хотел отомстить конкретным людям за близкого мне человека.

— Эй, б-батя, подвези к учхозу!

Задумавшись, я не сразу понял, что это мне. Но встрепенулся и поднял голову. Прямо на меня смотрел Черныш. Такой как я представлял себе, такой каким он мне снился. Невольно улыбнулся ему как родному.

— Садись, сынок, — сказал я хрипло. Голос звучал великолепно, по легенде об отравлении парами щелочи. Недаром я курил как паровоз и полоскал горло крепким раствором йода. Полоскание обжигало слизистую, и в горле жутко клокотало при каждом слове.

— Да я с б-братаном, блин! Эй, Васька, иди, блин, п-поедет он!

Ага, Васька, значит. Чудненько. Мне вдруг стало хорошо. Ребятки сели. Все как надо, как надо! Черныш рядом со мной, а Васька назад. Сейчас будет леска.

— Ты батя, в-вези нас прямо, блин, до гастронома. Там еще пацаны сядут. П-понял?

Я спросил, будто немного недовольно:

— Да сколько вас? Армия, что ли?

Бандиты заржали, а потом Вася спросил:

— Чего с голосом у тебя? Водка холодная была?

— Нет, водку не пью. Это я в армии здоровье потерял. Отравился, надышался всяким потому и списали.

— Так ты, блин, г-генерал? — снова заржал Черныш.

— Не, — вторил ему Вася, — он гере... герене... генералиссимус!

Они веселились и я немного расслабился. Затормозил у светофора. Но тут едва успел заметить паутинку, упавшую перед глазами, как стало невозможно дышать. А вот и леска! Мы были в городе, поэтому на самом деле бояться не было смысла. Если они не обнаглели совсем и не убивают теперь прямо посереди улицы. Но меня-то так просто не убьешь, я наготове. Пальцы левой руки уже нащупали кнопку на дверце. Я специально разместил ее там, чтобы не делать лишних движений: не наклоняться, не поворачиваться, в общем, не терять времени.

— Ты, генерал, блин, в-веди себя смирно и б-будешь жив, — соврал мне Черныш, оборотив в мою сторону свое крапленое быдлянское рыло. Мальчик из маргинальных кругов, выродок в семье выродков. Отец никогда не сдерживался при нем, поэтому мат для него такое же слово как и «мать». Я изобразил немного страха и покорность.

— А вот и пацаны! — обрадовался Вася, ослабляя леску, но не убирая ее с моей шеи. — Давай, батя, тормози.

Я остановился. Две черные сутулые тени заполнили собой мою машину. Они усилили запах мужской туалетной воды, микшировавший вонь их немытых шей. Эти ребята никогда не моются, будто грязь тела питается грязью души. Бандиты с удовольствием готовились к предстоящему веселью. Меня не стеснялись. И не надо. Это вас ждет сюрприз — неожиданность, по-русски.

Мы выкатились за город.

— Блин, Димыч, ты ч-чем крошить будешь, взял? — Черныш криво ухмылялся, косясь в мою сторону. Я понял, это игра у него такая, садистская: обсуждать при жертве свои планы и наслаждаться ее терзаниями. — А то же в п-прошлый раз забыл, блин!

— Взял, — неохотно ответил Димыч. Дикция у него была самая фоловая из всех, что я слышал. Будто его говорить учили... мычащие коровы или глухонемые люди. Скорее всего, его мама с папой и есть глухонемые. Но не от природы, а от своей беспробудной наследственной тупости. В таких семьях книг не читают и песен не поют. Они только жрут, пьют и матерятся.

— А в прошлый раз круто было! — гоготнул четвертый парень. — Ё-моё!

— Да, фигня! — возразил Вася. — В этот раз будет круче. Я дури взял!

Я тоже, подумалось невольно. Смотри-ка, все мы здесь веселимся и всяк по-своему!

За окном замелькали поля, до учхоза уже было недалеко. Где-то здесь должна быть та полянка... Та самая. Неужели они и меня там убивать собрались? А вот, интересно...

— Эй, парни, — обратился я к своим пассажирам. Они удивленно смолкли.

— Чо тебе, генерал? — спросил Вася.

— Да вот, интересуюсь, почему вы труп не спрятали?

Я заметил, что Черныша как подбросило. Другие тоже задвигались на заднем сидении.

— Ты, чо — мент? — прозвучал недожеванный Димычем вопрос. «Ы» в его транскрипции следовало бы писать как «ыъ», а «мент» он произнес «меът». Нет, я знаю, что в русском после гласных твердый знак не ставится, но его язык и не говорил на родном языке.

Тут опомнился Вася и натянул леску. Я резко крутанул руль вправо и леска ослабла. Ничего не стоило быстро скинуть ее с моей шеи. Вася повторит свой маневр, но уже будет поздно.

— Вася, не шути, когда я за рулем! — сказал я строго, разгоняя свой «Форд».

— Эй, г-генерал! — Черныш уже держал руку в кармане. Там у него был нож. Но пристегиваться все-таки надо! — Блин, думаешь, самый, типа, умный?

— Блин, думаю! — передразнил я его и ударил по тормозам. Звук был душераздирающий и мне стало жаль невольную жертву моей мести — зеленый надежный немецкий автомобиль. Черныша мне жаль не было, а ведь он врезался в лобовое с такой силой, что стекло треснуло! Трещины маленькими полукружиями и молниями прорезали место удара, а в его эпицентре осталось кровавое пятно. Черныш, с залитым кровью лбом, безвольно откинулся назад на кресло. Как там наш Вася с леской поживает? Я быстро вытащил из кармана и зажал в левой руке специально приготовленную заточку. Это был консервный нож, со срезанным посередине упором. Знаете, там такой язычок, он упирается в крышку банки, чтобы придерживать ее, пока открываешь. Когда я убрал этот язычок и наточил внутренний изгиб ножа, получилось отличное противолесковое приспособление. Мне не терпелось его применить.

На заднем сидении поживали намного лучше, чем Черныш. Дебильный мат обрушился на мою голову и мне стало смешно: они ругаются! Моя манера водить им не нравится! А как вам моя манера убивать? Я тронул «Форд» с места и съехал с шоссе вниз, к пыльной параллельной дороге, ведущей на место. Теперь это будет мое место!

И тут пришло время моей заточки. Вася сделал последнюю отчаянную попытку удушить вредного батю — снова паутинка промелькнула перед глазами, но на этот раз удавка впилась в шею серьезно. Я повторил финт с тормозами, изо всех сил вдавливаясь в водительское кресло. Не хватало еще, чтобы инерция помогла Васе придушить меня. И все равно я чуть не задохнулся. Правильнее сказать: задохнулся, но только на долю секунды. Потом Вася сам не удержал петлю. Я с таким рвением поспешил воспользоваться своей заточкой, что поцарапал себе шею, но это были мелочи, по сравнению с облегчением, которое наступило сразу же после разрыва лески.

И тут я почувствовал тупой удар в спину. Тупой во всех смыслах: он так ощущался и был таковым, потому, что я предвидел этот поворот. Слышал о таком. Бандиты специально берут ножи с длинным лезвием, чтобы протыкать спину водителя прямо через сидение. Узнав эту фишку, я разобрал свое кресло и вставил под спину толстую и широкую доску из мягкой древесины. Расчет оказался верен: длинные лезвия обычно бывают узкими и довольно хрупкими. Когда Вася или кто там это провернул, всадил нож в сидение, его лезвие застряло в древесине и... сломалось. Это было ясно по звуку лопнувшей струны. И по мату в три голоса. Впрочем, последние несколько минут он звучал не переставая. Только иногда будто бы накатывая, а иногда — отступая.

Теперь надо было довезти милочков до полянки. Однако они уже очень нервничали, поэтому я достал респиратор. Одно нажатие кнопки на брелке сигнализации и двери заблокировались. Второе — и стекла в дверцах медленно поползли вверх, чтобы герметично закрыться. Мысленно досчитав до трех, я нажал третью заветную кнопку на дверце машины. Мой слух уловил нежное шипение газа...

Зеленый «Форд» несся по проселочной дороге. Он вез четверых мирно спящих бандитов и одного умника, прятавшего улыбку под респиратором.

Находка

На этот раз Вика поступила как настоящая шпионка. Снова ехать к Антону вот так, без звонка, не хотелось. Она немного подумала и в завершение своего первого визита позвонила с телефона Семенова одной своей подруге, чей аппарат был снабжен функцией определения номера.

Воспользовалась она своими сведениями на следующий день и нарвалась на озверевшего Антона.

— Ты звонишь, гадюка такая! — заорал он в трубку, когда она представилась. Семенов, не дожидаясь дополнительных расспросов, объяснил ей причину своего недовольства: — Как ты узнала мой адрес? И телефон? Я только утром понял, что ведь в гости тебя не приглашал! Значит, ты по номеру машины вычислила. А это можно только через ментов. Ты уже сдала меня?

— Подожди... — робко попыталась оправдаться Золотова, — мне сказали адрес по личной просьбе. Никто ничего о тебе не знает!

— Ага, не знает! — возмущался он. — Они уже все про меня знают!!!

— Постой, постой! Что знают? Ты чего-нибудь натворил?

Он выругался и бросил трубку. Вика скисла. Теперь доступ к секретным файлам ей закрыт. Гавкнулись все сведения про фирму шефа Семенова и про доктора... Неужели он и вправду убил врача? Семенов про суд говорил — так надо бы покопаться в подшивках, может, найдется что-нибудь интересное?

Но для начала позвоню-ка я Калачову. Если и он пошлет — пойду и удавлюсь!

— А, Золотова, привет, привет! — скучающий тон Виктора был просто как теплая вода после ледяной, которой ее облил Антон. — Что нового?

— Да, ничего особенного, — хитрила Вика. — Может, у вас есть интересные дела? А то писать нечего — одна скукота!

— Нет, ничего особенного для тебя нет. Как здоровье? — если разговор свернул на здоровье, значит, говорить он с ней не хочет. Спасибо еще, не ругается!

— Слушай, — тон Золотовой был такой небрежный, что обманывал её саму. — А тот последний водитель, Маликов, как? Струну-то нашли?

— Нет, не нашли. — Витя немного помолчал, а потом добавил, вроде как анекдот рассказал: — А ты-то права оказалась! «Фольксваген» Маликова нашли и по отпечаткам пальцев на баранке обнаружили угонщика. Просто хулиганы. Покатались и бросили!

— Так их арестовали? Что они сказали про машину?

— Что тачку нашли в лесу. — он вздохнул и лениво продолжил: — Увидели, как им сначала показалось, пустую машину. Влезли, там труп. Он завалился на сидении. Пацаны друг перед другом куражились — страх перед мертвецом не показывали. Самый бойкий отпихнул тело и сел за руль. Выкатились на шоссе, там решили труп выбросить. Остановились возле площадки, засыпанной гравием, на объездной. Вытащили тело, бросили.

А голову кто проломил?

— Ишь ты, запомнила! — слегка удивился Калачов. — Это в заключении ошиблись. Потом патологоанатом исправил. Он только задушен и больше никаких повреждений.

Вика немного успокоилась. Больше умных вопросов у нее не было. Хотя нет, по ходу дела нужно еще кое что узнать. Боясь вызвать огонь на себя, все же спросила:

— Так дело закрыто?

— Нет, — Калачов был терпелив как самурай под сакурой, — висит себе, кушать не просит...

— А струну нашли? — безбожно пользовалась его терпением Золотова.

— Нет, — Калачёв вдруг заторопился: — у меня перерыв намечается, извини, не хочу голодным остаться.

Вика поняла, что ее снова отшивают, только мягко, кошачьей лапкой. Но она и так выяснила достаточно. Сходив на второй, незапланированный перекур, прикинула, что будет делать в первую очередь для подтверждения своего предположения.

Место, где было обнаружено тело Руслана Маликова Вика знала хорошо. Это был участок метров в пять на обочине объездной дороги. Раньше, когда объездную прокладывали через лес, в том месте стоял вагончик рабочих. И потом, когда уже движение открылось, вагончик остался на своем месте. Его просто забыли убрать. Местечко присмотрели подростки и вскоре туда стали ходить компании. Даже Вика бывала на тех диких вечеринках пару раз, хоть уже и вышла к тому времени из подросткового возраста. Потом в том вагончике что-то случилось: кажется, кто-то неудачно ширнулся, и городская управа, наконец-то, распорядилась убрать рассадник мерзости и притон разврата с глаз долой.

Но есть такие места в мире, где все время что-нибудь происходит. То напали, то убили, то ограбили. Вот и площадка без вагончика сохранила свою нездоровую ауру. Гуляя по гравию, Вика попутно думала об этом. Но ее главной задачей сейчас было найти одну очень тонкую вещицу.

День был солнечный, хоть и холодный, а основным своим везением Золотова сочла отсутствие снега. Ему давно пришла пора, но зима все еще не торопилась. Протоптавшись на ветру двадцать минут, Вика начинала подмерзать.

Возле одинокой женской фигурки в коричневой стеганой куртке несколько раз тормозили машины. Сначала дядька на горбатой «Волге» спросил, не случилось ли чего, может, помочь? Вика вежливо отказалась и он уехал. Потом затормозил молодой мужик на подержанной иномарке. Он дружелюбно предложил подвезти Вику до города. Предложение было очень соблазнительное, но возвращение в город с пустыми руками в планы Золотовой не входило, а ждать бы он не согласился. Третий доброхот оказался самый настырный. Из окна очаровательной «Тойоты» высунулось красное лысоватое мурло и ухмыляясь сказало:

— Ты чо, красавица мерзнешь? Хахаль, типа, бросил? Давай согрею!

— Нет, — очень вежливо ответила осторожная Вика. Стекла серебристой машины были тонированы, поэтому она не могла быть уверена в том, что мурло приехало в одиночестве. Лучше его не раздражать. — Я здесь ищу свою собаку.

— Так, может, с тобой, типа, поискать? — лыбился мужик в «Тойоте». — я могу с тобой и по лесу, типа, пройтись! Хотя, я больше в машине люблю.

— Спасибо вам огромное, что остановились, — сказала Золотова, исподволь улавливая движение за темным стеклом заднего сидения. — Только моя собака чужих не любит. Знаете, это королевский вассершмассер, у него хватка двадцать пять атмосфер, больше чем у бультерьера. Он весит пятьдесят килограммов и только меня слушается. Сейчас выскочит из леса.

— А-а... — протянуло мурло, было заметно, что мысль о встрече с вассершмассером его немного встревожила. — Ну, ищи свою, типа, болонку...

Без всякого «до свидания» «Тойота» укатила восвояси. Вика, которая при разговоре с водителем невольно отступила на пару шагов назад, проводила машину прищуренным веселым взглядом и повернулась к лесу передом, к дороге задом. Она уже раз прошла по периметру гравийной площадки, но, наверное, надо еще разок.

Хотя зачем ходить по периметру? Тело-то вынесли в придорожную яму, а искомая Викой вещица, скорее всего, просто вывалилась вслед за телом. Яму Вика тоже осмотрела, но в ней была только грязь. А если предмет наш остался лежать где-нибудь между этой ямой и площадкой? Вот пойду шаг, два, рассматривая гравий, а потом и траву... Вот отведу взгляд, чтобы видеть боковым зрением, которое все воспринимает немного иначе. Так, ничего. Еще шаг и снова отвести глаза. Что-то тускло блеснуло? Совсем тускло, но это было! Было здесь? Не вижу. Ещё раз смотрю в сторону... Все, есть!

Тонкие слабые и замерзшие пальцы не сразу зацепили холодную металлическую нитку. Струна висела прямо на придорожном кусте.

1996 год

Вот они, девочки-девчушечки! Такие мне нравятся, таких люблю. Идут из школы, смеются. Говорят громко, возбужденно. Глазки блестят, губки пухлые, щечки такие, яблочками. Ох и сладкие, сладенькие яблочки мои! И все у вас нежное: и сисечки, и писечки — все люблю, все мне приятно. Эти грудки только подниматься начали: свежие, упругие, с мягкими такими сосочками. Как их тискать хорошо, как в ладонь ложатся мягко! И все тельце безволосое, нежненькое. Будто пирожок теплый. Пахнет кожицей молоденькой, березовым соком... Не то, что у баб взрослых, грубых, жирных. Как его мать, которая своим влажным местом похабным елозила по очередному мужику. Ненавидеть — и то чести много! Брезговать только можно этой похотью, этим смрадом соленым и терпким.

Девоньки мои — совсем другое! Они чистенькие такие, наивные, тепленькие. У них так глазки испугано моргают, когда я рукой щупаю их в промежности, а рука моя не грубая. И чего так пугаться? Мы же уже поговорили, побалякали. Знаю, как зовут мою девчурочку, знаю, что с мамой-папой живет. Вот только мамам-папам до них нет дела. Они работают. Денежки все зарабатывают. Но тогда и обижаться не надо, что доченька на стройке погуляла, да домой не вернулась!

Я вот свою далеко не пускал, много не позволял. Моя жена умерла при родах, но я как только доченьку на руки взял — так печалиться и бросил. Самые счастливые годы мои тогда прошли — пролетели! Она росла такой пухленькой, розовой, гладенькой! Глазки как вишенки, локоны льняные. Любил ее, ласкал, пестовал...

А как стала в бабу превращаться — так удушить хочется! Кобыла грубая, размалеванная. В дом каких-то слюнявых патлатых водит. Вопит там у них «Нас не догонят!», да еще что-то резвенькое. Но кто же вас догонять будет! Кому вы нужны? И шприцы в мусорном ведре и презервативы в унитазе. Тьфу! Да еще я и виноват оказался. Ни слова без мата не слышу. А когда же я плохому ее учил? Только ласкал, трогал так нежно, всегда думал о ней! С тех пор, как исполнилось ей четырнадцать, места себе не нахожу, ищу таких, как она в детстве была.

Только после каждый раз мучаюсь, терзаюсь, переживаю. Мне же тоже неприятно, мне же тоже выхода нет никакого... Это нелегко, но что, если прознают о нашем свидании? Ты такая еще юная, нас не поймут. Прости же меня, прости! Не хотел я шейку твою сжимать, ломать, давить! Но кто мне поверит, кому это докажешь? Душу не вывернуть, не дать, не поделиться! Я так хочу, чтобы ты жила, но я узнаю, узнаю тебя и в другой, как в тебе узнал. Узнаю по юбочке беленькой и колготочкам... Узнаю по волосикам пушистым, светлым, вьющимся у лба и на висках колечками. И пусть не один месяц пройдет, пусть даже и год и два, но потом я снова увижу тебя, подойду, позову.

Знаешь, это как свою юность встретить, как к себе самому вернуться. Вот ты умерла, и я умер, а воскреснешь — я тоже жить буду!

Шел я за тобой, вдыхал воздух, пахнущий весной, пахнущий тобой. Мне было так хорошо, что я ничего вокруг себя и не видел. Не видел человека недоброго, с улыбочкой такой глумливой. Да что он знает?

Человек же шел за мной и знал, зачем идет. Только я обманул его, отделался, как лиса хитрая, следы сдвоил. Он ждал меня возле стройки заброшенной, где девонька прошла, а я ее в тот день отпустил. Знал уже, что не уйдет она, люблю я ее, она моя. Пришел потом, позже. Человека злого не чувствовал, думал и нет его. Он же метался по стройке, искал. Он точно знал, что я там буду с моей любимой играть, узнавать ее в этот раз и трогать ее груди, и ласкать между ножек, и спинку, и попку. Она мне нужна была так, что даже дышать трудно было. И умер я с ней вместе, пропал совсем. Когда же ты снова будешь со мной?

А тут, когда она дернулась в последний раз, разрывая своей смертью мне сердце, он бросился на меня и ударил. Грубый, жесткий, тяжелый мужлан!

Мне показалось тогда, что из-за своей неудачи и, как результата — смерти девочки, я озверел совсем. Со мной такого обычно не бывало — я всегда контролирую свои эмоции, это просто как дышать для меня. Но он изнасиловал маленькую девочку, одиннадцатилетнего ребенка, несмышленыша. Я сам видел, как он душил малышку. Она пищала, беспомощно пытаясь отбиться, но умерла... я прыгнул с лестничной площадки вниз, на бетонный пол, рванулся в угол, за кирпичи, туда, где видел его спину в синей болоньевой куртке над маленьким тельцем. Поздно, черт меня возьми, поздно! Как я мог так лохонуться? И тогда я бросился на педофила. Хотелось рвать его руками и зубами на части, прорывать кожу, драть плоть и расшвыривать куски его тухлого мяса по сторонам. Хотелось выжимать кровь из вен, хотелось, чтобы боль заставила его очнуться и понять, наконец, что же он творит! Но нет, он тоже не понимает. Он тоже не кается. Ему кажется, что он за правое дело гибнет. Мразь. Мне захотелось расколотить его череп и выпустить больные мозги наружу...

Остановился я только когда он давно перестал стонать. Посмотрев на дело рук своих, я ужаснулся, но все же, собрал его и отнес в машину. Уже было поздно, кажется, сейчас я был в безопасности. Сейчас! Раньше думать надо было. Может, кто и видел, как я расслабился. Мне и слух изменил и всякая осторожность. Дома я выгрузил его прямо в ванную, а там залил кислотой. Через неделю здесь будет чисто.

Потом сжег свою одежду, пошел мыть машину, да много еще дел и раздумий было после того, что я натворил.

Честно признаться, я ведь все приготовил для кастрации педофила, но увы, дело пошло хуже, чем мне думалось...

Что делать?

Возвращаясь с объездной, Вика заскочила за авторским гонораром в «Спутник», газетку, где в свое время напечатали статью Золотовой о деле роженицы. Новый опус денег принес не много, поэтому Вика и тянула с визитом в бухгалтерию. А сейчас ей было как раз по дороге, только выйти из автобуса на нужной остановке, а потом снова сесть на тот же самый номер маршрута.

В бухгалтерии ее встретили улыбками. Золотова здесь частенько появлялась и всегда с презентами: если не с коробкой конфет и шампанским, то хоть с мешочком печенья и баночкой кофе. Сегодня по причине некоторого обнищания, в чем виноват был алкоголик и грубиян Антон Семенов, она принесла только большую шоколадку, но и это было кстати. Бухгалтерия сладости любила. Пока Анечка, бухгалтер, выдающий зарплату, искала ведомость и считала деньги, Вика перекинулась парой слов со знакомыми. Золотова похвалила новую стрижку Маши и новый свитер Даши, спросила о здоровье новорожденного внука Татьяны Павловны, поинтересовалась ходом ремонта Ивана Ильича.

И только подойдя к Ане увидела, что у той заплаканные глаза. Девушка три раза пересчитывала несколько купюр и никак не могла сосредоточиться.

— У тебя случилось что? — тихо спросила ее Вика.

— Давно случилось, — также тихо ответила Анечка. — Теперь только продолжается.

— Может, помочь чем могу? — неуверенно предложила Золотова.

— А у тебя нет знакомого киллера? — через силу улыбнулась бухгалтерша.

— Ого! — в тон ей ответила журналистка. — Это не просто. А денежки у тебя есть?

— Ищу спонсора. — Аня протянула Вике три дензнака. — Пересчитай!

— Да что тут считать! Сто двадцать и есть сто двадцать. Как ни крути.

— Пойдем, покурим? — предложила девушка.

— Отчего же не перекурить на радостях, — степенно согласилась журналистка.

Они вышли на лестницу, где висело распечатанное на компьютере «Не курить» и вытащили каждая свои сигареты. Аня откинула с лица свои густые каштановые пряди и склонилась над зажигалкой. На несколько минут воцарилось молчание. Вика не хотела лезть в душу Анечке, тем более, что знакомы они были весьма отдаленно, но все же решилась спросить:

— Так кого убивать будем?

— Ох, — вздохнула девушка, — да мало ли претендентов? Вот, к примеру, муж мой...

Золотова чуть не ляпнула: «и мой!», но промолчала. Не о том сейчас речь идет.

— Знаешь, — заговорила Аня, пытаясь незаметно сморгнуть слезинку, — так странно получается! Думаешь, вот мужчину встретила, теперь жизнь наладится, а получается одно дерьмо!

— Знаю, — под нос себе сказала Вика. Аня продолжала:

— Я же год назад замуж второй раз вышла. Радовалась, дура! А он теперь над моим сыном издевается. Что бы тот не сделал — все плохо! И кретин он у меня, и идиот, и выродок. Мальчику всего пять лет, а он уже всего в жизни боится. Кусок хлеба со стола не возьмет без спроса, весь вечер тихо так в углу сидит, пошевелиться боится. Раньше шебутной был, шкодил, смеялся, а как папаша его нас бросил — скис. Теперь совсем плохо стало! И синяки на ручках и на шейке! Я так боюсь, что когда-нибудь дело совсем плохо кончится.

— Почему же ты не разводишься? — Вика просто задала тот самый вопрос, который задавали ей самой те из друзей, кто знал о ее собственной семейной жизни.

— Он не уйдет! — уверенно ответила бухгалтерша. — Он не работает, живет в моей квартире, жрет за мой счет, пьет на мои деньги. Теперь еще и шприцы нахожу в мусорке! Представь только, что дальше будет? А что если он и мальчика подсадит?

— Он же маленький, — возразила Золотова и желая хоть немного приободрить собеседницу, добавила: — А наркоманы долго не живут!

— Этот здоровый, как черт. Его ничем не проймешь... — и вдруг Аня бурно разрыдалась. Вика, подчинившись порыву, шагнула к ней и взяла за руку. Аня упала головой на плечо почти чужой ей женщины и, захлебываясь слезами, сказала: — Он... Угрожает Ваньку прибить, если я деньги давать не буду! И прибьет... Он, козел проклятый, на все способен! А теперь еще и наркотики!

— Убеги от него куда-нибудь, — беспомощно пыталась дать дельный совет Вика, на собственном опыте зная, что такие побеги никогда не удаются.

— Ох, да куда? Что же делать? Что?

Холодный день приближался к закату, а решение так и не пришло.

1996 год

Начиналось все очень легко. В то время я жил в панельном доме спального района. Никого не искал, просто поменял место дислокации, потому что пришла пора. Понемногу стал знакомиться с соседями. Однажды вечером ко мне постучалась женщина лет сорока. Полноватая крашеная блондинка, которой понадобилась моя помощь. Ее звали Люба и у нее сломался кран на кухне. Почему-то считается, что у мужчин врожденная способность чинить краны. На генетическом уровне. Невольно приходит мысль о том, что мужчины представляются генетически измененными особями. А иначе, откуда бы взяться информации по слесарному делу в спирали ДНК?

Я пошёл смотреть на этот сломанный кран и вернулся домой только утром. Иногда можно себе такое позволить. Люба, при более близком знакомстве, оказалась для меня чудесным вариантом. Она вкусно готовила и не стремилась замуж. Это могло бы показаться странным, учитывая типологические представления о менталитете дам забальзаковского возраста, но потом я ее понял. Люба привыкла к своему образу жизни, он ее устраивал. Мужского внимания ей всегда хватало, а семейные обязанности без брачных уз не давили на психику. Со мной было тоже самое — я ей понравился, она меня привечала, но близко не допускала.

Чтобы потешить самолюбие моей новой подруги я сделал ей предложение руки и сердца по всей форме: с рестораном, с шампанским и с обручальным кольцом. Она отказала, но ей было приятно. Кольцо я уговорил ее взять себе.

У Любы была дочь — девочка лет десяти. Мы с ней даже немного подружились на почве нежной любви к тортам, которые пекла нам её мать. Ну, и я, конечно, знал, что все дети продаются за сладости и игрушки. А раз я бывал в доме, то необходимо было сделать всем приятно. Валечкино сердечко мне стоило Барби. Потом пришлось достаточно усердно заботиться о «крестнице». Понятное дело — этой вытянутой нужно где-то жить (домик для Барби), что-то носить (несколько комплектов одежки), как-то устраивать личную жизнь (Кен).

Словом, Валечка регулярно выворачивала мои карманы, но, как ни странно, это было даже приятно. Я ведь никогда ни о ком не заботился в жизни, а тут — ребенок!

На счастье Барби приходили полюбоваться Валины подружки. Мне они казались все одинаковыми, как браслетики из бисера, которые плели своими руками. Только присмотревшись я мог найти в девчонках отличия. Но, неожиданно, одна из них выделилась настолько, что спутать ее с другими стало невозможно. Девочка была изнасилована и задушена одним летним днем на заброшенной стройке по соседству с нашим районом. Я припомнил Инну Старинкину, белокурую, кареглазую и круглощекую. Она была хорошенькой и бойкой. Одна из самых любимых Валечкиных подружек.

Валечка была в шоке, Люба, помогавшая готовить поминальный стол, после похорон слегла — стало хватать сердце. Мне тоже было не по себе. Захотелось сделать Дело.

На том этапе искать убийцу было невозможно — слишком мало сведений. Чтобы раздобыть хоть какие-нибудь данные, я пошел с Любой и Валей на девять дней в семью Старинкиных. Чутье меня не обмануло. Весть о страшной смерти девочки уже разнеслась по району. Все говорили об этом, вспоминали аналогичные случаи. Увы, «аналогичные»! Но мне-то были нужны идентичные. История об изнасилованной студентке не годилась, сведения о нападениях на пожилых одиноких людей — тоже. На поминках десятилетней девчушки, помимо всего, я выслушал рассказ о драках среди подростков и комментарии на тему «совсем распоясались».

Все это не сейчас, потом. Довольно много нового выяснил о деятельности наркодилеров в нашем спальном районе. Как странно, ведь все всё знают и никто не взялся навести порядок. Почему люди так поступают? Что это с нами? Закон общежития: я не лезу к тебе — ты не полезешь ко мне? Но наркодилер полезет к твоим детям. К твоим внукам, наконец. Равнодушие — именно то, что всегда удивляло меня.

И вот наконец всплыло воспоминание о девочке из соседнего квартала. Она погибла с год назад, возвращаясь с занятий по музыке, а может, рисованию или танцам. Тело нашли только через месяц, а убийцу не нашли и по сей день.

Я осторожно выспросил, как выглядела девочка и выяснил интересную закономерность: и девочка из соседнего района и Инна Старинкина были кареглазыми блондинками. Такое нечасто встретишь! Еще меня заинтересовала периодичность убийств. Раз в год? Как-то очень уж редко. А может, он путешествует по районам? На всякий случай я поговорил с нашим участковым. Обычно я этого не делаю. Хотя, вообще, от милиции не шарахаюсь.

Участковый и рассказал почти все, что мне было необходимо. Он был любителем поболтать, этот наш Федор Силантьевич. Его карьера не удалась, личная жизнь не сложилась, да и видел он изо дня в день только пьяные разборки, семейные скандалы, хамство, мелкое жульничество и воровство. Отдохновение от человеческой мерзости можно было найти только на дне бутылки. Он и находил. Мы в тот раз вместе искали.

Но я попутно обнаружил еще и другие сведения. Оперативные сводки, так это у них называется. Ах, мне бы вашу базу данных! Дальнейшие подробности меня не интересовали, потому что я понял: он здесь, рядом. Я доберусь до него.

Пришлось повертеться перед школой. И даже заглянуть внутрь. Я воспользовался тем, что Валюша, которая могла бы подпортить мне все дело, приболела. Других девочек, ее подруг, я не опасался — они вряд ли отличали меня в общей толпе скучных взрослых. Я представился тренером детской спортивной школы и попросил разрешения побывать на уроках физкультуры в младших классах. Дескать, посмотрю на малышей, может, найду перспективных. Заодно, как бы нехотя, поприсутствовал и на уроках детей постарше. Мне, как тренеру, разыскивающему потенциальных спортивных звезд, такой возраст не подходил. Хитроумность сия была нужна мне, на случай, если «тренера» вспомнят. Тогда учителя физкультуры подтвердят, что интересовался я только младшей возрастной группой. Впрочем, я был непростительно беспечен и самоуверен в тот раз. Был уверен, что никто из детей не пострадает...

Так мне и надо!

Кареглазая блондинка в возрасте от девяти до двенадцати лет выискалась только одна. Ей было одиннадцать. Маша Костенко. Чтобы зафиксировать ее данные, пришлось наврать про создание при клубе танцевальной группы и записать в нее еще с десяток девчонок другой, неинтересной, масти.

С тех пор мы с Машей стали неразлучны. Я встречал ее возле школы, прячась за тонированными стеклами своей машины и провожал на отдалении до дома. Потом ждал, когда она выйдет с красной папочкой и направится в школу Искусств. Оттуда я провожал ее с особым вниманием. Уже не на машине, а пешком. Маленький силуэт в узеньких брючках, дутой курточке и шапке с лапландским узором стала мне родным. Мой внутренний локатор находил Машу в любой толпе таких же курточек и шапочек. Знаете, наблюдать за детской жизнью удивительно приятно. Я невольно стал вспоминать себя в возрасте Маши. Своих друзей, девочку, которая мне нравилась тогда. Подумал о том, что у той девочки уже свои девочки и мальчики. И я уже не смогу узнать ее по заливистому смеху и банту на макушке...

В таком режиме и некоторой ностальгии провел пол-осени. С Любой мы немного притормозили. Я сделал вид, будто вынужден много работать, поэтому перестал появляться у нее. Женщина и не подумала обижаться. Через неделю у нее снова сломался кран, и я видел другого соседа, недавно разведённого, который принес свои тапочки к моей бывшей подруге. Это было очень кстати.

Наконец, в начале октября замелькала передо мной куртка неопределенной окраски, и я сразу стал другим. Потом я прокололся и пережил один из самых неприятных моментов в своей жизни. Маша Костенко погибла у меня на глазах.

Витя Калачев просит его не беспокоить

— Витя, пожалуйста, помоги мне! — умоляла Золотова своего приятеля о неслыханной любезности. — Узнай для меня это! Я же спать не могу!

— Да никто твои фантазии проверять не станет! — отмахнулся Калачёв. — И потом, кто же тебе поверит, что струну свою ты нашла на месте преступления, а не в соседней помойке? Нет свидетелей, понятых, никого!

Они сидели в маленькой закусочной на площади перед Филармонией и угощались самыми вкусными в Гродине чебуреками. Витя любил чебуреки с кетчупом, а Вика — без ничего. Еще они взяли пива. Золотова с наслаждением отпивала по глотку из огромной литровой кружки, которую могла поднять со стола только двумя руками. Литр ей, конечно, не осилить, но меньше здесь не наливают. Так принято! Сегодня была суббота, день и ночь счастья. Вика планировала на вечер запастись еще баночкой «Балтики», чтобы вечер не показался будничным. Но, главное, она собиралась проработать всю ночь. А для этого надо было ещё потрясти Калачева.

Пойти поесть чебуреков Витя ещё согласился, но обсуждать предложенную Золотовой тему совершенно не желал. У него были свои причины встретиться с журналисткой, но совершенно противоположные.

— Ну, что ты прицепилась? — почти жалобно говорил он, — Я ничего не знаю об этих струнах и знать не хочу. Это такая мутота! У меня полно своих дел. А ты бы лучше пошла в суд, да посидела на разбирательствах. Там сейчас депутат судится, его обидел облизбирком. Такой материал забацать можно! Все журналисты так делают.

— Мне твои облизкомы на фиг не нужны, — ответила Вика. — я о другом больше волнуюсь: моя статья не помогла. Человек погиб! Я точно знаю, что девушка с гитарной струной совершила новое убийство. И еще я думаю, что есть шанс узнать, будут ли ещё убийства. Надо узнать хотя бы это! Хотя бы для себя! Ты понимаешь?

— Ну, ладно! Допустим, я соглашусь. — сказал Калачёв и отправил в рот последний кусок чебурека. — Как мы выясним исходя из твоих предпосылок, что убийства больше не будут происходить?

— А я тебе скажу! — Вика просто чесалась вся от нетерпения — так ей хотелось выложить свою теорию. — Надо узнать, какими струнами, по диаметру, девушка душила водителей! Если первое убийство совершено самой тонкой гитарной струной, а последнее — самой толстой или наоборот, а гитара у нее шестиструнная, то становится ясно, что больше убивать она не будет!

Вика победно посмотрела на Калачёва поверх пивной кружки. Тот усиленно жевал и медленно обдумывал ее сумбурные предположения. Наконец понял в чем, собственно, логика.

— Не будет убивать, если не перейдет на органные педали! Ими можно лупить по голове, — он попытался смазать торжество собеседницы.

— Очень смешно, — согласилась Вика, но ни на секунду не улыбнулась.

— Так я должен узнать про струны?

— Да.

— Стоп, а если гитара семиструнная?

— Я узнавала — это разные комплекты. Специалист разберет. Но если семиструнная, то ждите последнего трупа весной. Но, зная, что он точно будет, вы же сможете что-то сделать?

— А что ты сделаешь потом? — Калачёв не обратил внимания на ее последний вопрос.

— Напишу.

— О чем? — возмутился он. — Это же всё чистой воды фантазия! Как ты докажешь, что это была именно девушка, а не мужчина, не подросток? Свидетелей-то нет!

«Это у тебя нет свидетелей, — отвела взгляд Вика. — А все-таки ты не дурак. Придется выкручиваться!»

— Я только предполагаю, что убийца — девушка. Например, такая ситуация: ее однажды изнасиловали, она получила ужасную душевную травму и теперь мстит всем водителям. Девушка немного спятила, в жизни этого не видно, но в особые периоды — весной и осенью, в дождь — она выходит на дорогу с гитарной струной. И это будет не совсем статья... Это будет... рассказ. Я напишу рассказ и отправлю его в газетку, которая специализируется на криминальной тематике. Там публикуют и такие, творческие работы. Объявлен конкурс на лучшее произведение малой формы и я хочу поучаствовать. — разогнавшись, Вика заливала не запинаясь: — причем одно из условий — основа событий должна быть реальная. То есть, сам рассказ пусть будет вымыслом, но на базе реальных событий. Дело девушки с гитарной струной мне идеально подходит. Оно необычное, немного завораживает, можно многое выжать в художественном смысле! Так что, мой рассказ будет версией раскрытия загадочного дела. Я только стремлюсь сделать свою версию максимально правдоподобной. Помоги, а?

— А что победителю дадут?

«Попался!» — просияла Вика.

— Триста баксов, — брякнула она от радости.

— Нормально, — одобрил Калачев.

Вика заулыбалась, будто уже держала зелень в руках.

— Хорошо, — последовал долгожданный ответ. — Раз такое дело — помогу тебе. Узнаю прямо сегодня. Есть возможность.

— Что ты за это хочешь? — сейчас у Вики можно было бы выпросить Тадж-Махал, но Витя не стал этого делать. Его круглое румяное лицо стало вдруг очень серьезным. Он еще раз вытер губы салфеткой и серьезно ответил:

— Пожалуйста, не проси меня больше помогать тебе! — Вика немного вздрогнула и потянулась к пивной кружке, чтобы скрыть смущение. Калачев объяснил: — Я не хотел тебе говорить, просто это мои проблемы, но после того как вышла та, первая, статья о водителях, меня выставили из пресс-службы. Ты совершенно не виновата, потому что я на свой страх и риск обратился к тебе. Думал, что важнее спасти жизнь следующего водителя... Но ведь у нас субординация и нельзя без приказа. Это правильно, наша структура — серьезная сила, ею надо кому-то одному управлять, а то будет полный абзац. А я просто глупость сделал... Мне и звания следующего не дали. Вот так.

— А дело роженицы? — спросила Золотова.

— Нет, там все в порядке, — успокоил ее Виктор. — Тогда я уже был в убойном отделе, но меня попросили найти хорошего журналиста для описания этого дела. Все были немного потрясены, сочли, что надо припугнуть и других таких мамаш. Только с водителями плохо получилось.

— Прости, — подавленно прошептала Вика. — Я больше не побеспокою тебя. Не надо, чтобы были неприятности. Тогда и про струну не надо узнавать...

Калачёв улыбнулся:

— Последнее я сделаю. Мне не трудно будет, есть такие резервы, но больше не надо, ладно? И если тебе информация понадобится, то звони новому пресс-секретарю. Там сейчас хорошая девушка сидит. Она тебе все расскажет, что нужно и что можно... — он снова улыбнулся, но на этот раз виновато. — Прости... Я и сам виноват!

Золотова всегда болезненно относилась к чужим проблемам, особенно если была как-то причастна к их возникновению поэтому домой она вернулась с неприятным чувством вины. Вот как получилось! Та статья никому не помогла, а самому Вите даже навредила.

Войдя в тесную, знакомо пахнущую, прихожую, Вика поставила пакет с банкой пива и продуктами на пол. Она медленно, устало вылезла из куртки, неловко сковырнула с ног грязные ботинки и, подхватив пакеты, поволоклась на кухню. Завтра придётся весь день жарить, парить и варить. Еда в доме должна быть в изобилии, свежая и горячая.

Пакет выпустил из себя огромную кипу непокорных свертков. Каждый норовил с ветерком съехать с общей кучи и хлопнуться об пол. Вика запрыгала вокруг стола, борясь с этой тенденцией, но была наголову разбита, потому что противника поддерживала сила земного притяжения, а Вику — никто. От обиды за отсутствие у себя тылов пусть самой скромной прочности, Вика села на пол и заплакала. Пакеты весло попрыгали со стола, но самые сознательные, все же остались. Спасибо и на этом.

А как она надеялась на сегодняшний вечер! Как ждала его всю неделю! Как была благодарна своей единственной союзнице — рыбалке. Иногда Вике казалось, что если бы не эти перерывы, эти свободные один — два вечера в неделю, она бы уже умерла. И если бы не работа. Вспомнив о работе, о гитарных струнах и Вите Калачёве, Золотова заплакала еще горше. Иногда ее прорывало вот так, при малейшем поводе. Раньше она не позволяла себе распускаться — сказывалась спортивная школа, где учили всегда подниматься после падения и пытаться преодолеть себя снова и снова. А в последнее время слишком устала играть пьесу «Спокойствие и выдержка» перед одним зрителем во всем зале. Тем более, что этот зритель — она сама и есть!

Просижу тут весь вечер, буду сидеть и плакать, и плакать, и плакать...

Потом, не поднимаясь с пола, потянулась за банкой пива, нащупала ее на столе, открыла и попыталась отхлебнуть. В рот попала одна пена. Нужен был стакан и эта простая потребность вывела Вику из слезливой апатии, заставив подняться с пола. Она неловко повернулась, вставая на ноги, и поясницу пронзила боль. После выкидыша все время болела спина. Лечиться не хотелось. Какой смысл? Детей уже не родить, а в ее собственной жизни одной болью больше, одной меньше — без разницы!

Постепенно все стало приходить в норму: нашелся стакан, несколько глотков пива освежили горло после соленых слез, пакеты перестали кочевряжиться и послушно улеглись на полках в холодильнике. Вспомнились слова Вити о том, что статья о водителях была его собственной инициативой. Ладно, не так уж Вика и виновата! Золотова приготовила себе поесть, включила телевизор, пощелкала пультом, решила принять душ. В ванной, спустив джинсы на пол, завозилась с замком на серебряной цепочке и тут услышала телефонный звонок. Выскочила из ванной, путаясь в штанах, отчего ее походка напоминала передвижение каторжника в кандалах.

— Да! — Вика схватила трубку. Там что-то запиликало и когда связь установилась, Витя Калачев сказал:

— Узнал я все, как и обещал. Записывай!

2003 год

Алиса всегда любила солнце. Она с легкостью переносила летнюю жару, никогда не отказывалась поработать на даче с родителями и обожала ходить с подружками на пруд. Люди прячутся от солнца, часто называют его назойливым и обжигающим, мажутся солнцезащитными кремами и носят на головах шляпы и фуражки. Но только не Алиса. Она настолько обожала светило, что не могла защищаться от него. Это же все равно что защищаться от самой себя! От природы смуглая и жароустойчивая, Алиса могла часами ходить по раскаленному летнему городу просто ради удовольствия ощущать солнечные поцелуи на плечах, руках, икрах ног. А если обгорала и ночью мучилась от боли и повышенной температуры, то никогда и никому не жаловалась. Она не имела такой привычки — жаловаться.

А зимнее солнце Алиса любила еще больше. Эти редкие деньки с бриллиантовой пылью в воздухе и кипельной белизной на земле казались ей драгоценными камнями в унылости будней, чудесным праздником, личным и собственным праздником Алисы Мысковой.

Не любила только дождь...

— Аленька! — раздался мамин голос из двери кухни, — помоешь посудку? А то я...

Мама не договорила, потому что зазвонил телефон.

— Ага, Валь... Да, слышала. Валь, я сейчас возьму трубочку в спальне и мы поболтаем... — потом Алисе: — Доченька, я с тетей Валей поговорю по телефончику, а ты тут...

— Хорошо, мамочка, — Алиса покладисто, как и обычно, согласилась помочь по дому. Она была образцовой девочкой. И в свои двадцать два тоже. Мама, да и папа, возраст дочери законсервировали в районе двенадцати лет и жили в чудесном сказочном мире неведения и родительской беззаботной гордости. Алиса же не могла разрушить эту сказку. Алисы вообще, и Мыскова в частности никогда не рушат чужих иллюзий, но и в свои посторонних не пускают.

Хрупкие, но сильные руки отложили гитару и костяной медиатор. На гитаре не было струн. Кончились струны. А были хорошие, импортные. Папа из Москвы привозил когда-то. Он хотел и гитару ей подарить покруче, но гитару Алиса менять отказалась — любила свою старую. Вот новые струны ей понравились. Медиатор тоже имел свою историю: эту вещицу ей когда-то, три года назад, подарил Андрюшка. Три года? Не может быть! Она живет без Андрюшки три года и до сих пор не понимает, как. Алиса позвонила ему года полтора назад, когда было плохо до конца, но его строгая мама ответила, что Андрюша теперь живет и служит под Магаданом. После армии он остался служить в своих ракетных войсках. Теперь он поступил в военный институт и скоро станет офицером. В Гродин Андрюша не вернется никогда. Эта высокомерная женщина обожала своего Андрюшу, но, как ни странно, разбаловать его так и не сумела. Зато воспитала в нем болезненную щепетильность и непримиримую брезгливость. Особенно в области морали. Андрей был строг и к себе, но и остальных судил по высшей мерке. И, уж конечно, жена Цезаря должна быть не такой как Алиса... не изнасилованной.

Она пошла на кухню, заметив по дороге, что мама уже упала в искусственный мех на своей кровати. Ее сакраментальное и даже пресловутое «Ага, Валь!» могло бы раздражать, если бы не было таким родным и уже совсем далеким.

Алиса взялась за посуду. Мойка стояла рядом с окном, и в него лезла вся серость этого мира. Был ноябрь, было бесприютно настолько, насколько это возможно для одной небольшой и поломанной души. Хотелось солнца.

Стряхнув с рук пену средства для мытья посуды, Алиса пошла включить свет. Вот так! Сначала показалось немного лучше. Однако, эта лампочка, несмотря на все свои сто ватт, была только пародией на солнце. Даже не лучиком и не солнечным зайчиком! Что-то вертелось в голове, о чем не хотелось вспоминать. Потом, вспомнив, Алиса пошла в ванную, заткнула слив пластмассовой пробочкой, обмотанной для плотности синей изолентой, открыла горячий кран, немного разбавила струю холодной водой и вернулась к мойке на кухне.

Мамочка проговорит по телефону еще минут сорок, потом начнется какой-нибудь фильм, а затем придет папа. Он всегда появляется поздно, иногда даже слишком. Такая работа. Зато в семье достаток: четырехкомнатная квартира престижной планировки и в центре города, две машины: «Фольксваген» для мамы и «Мицубиси» для него. Если бы Алисе захотелось, ей бы уже купили машину. Только она ненавидела запах бензина и бездушность механизма, покорного воле водителя. Никогда не забуду, что там, в Парке, нас было трое. Он, я и его машина. Если бы могла — убивала бы и их тоже! Но что можно сделать машине? Вырвать провода в моторе? Сжечь? Ей же не больно! Какой смысл!

Последняя тарелка стала в дружный ряд на полке в посудном шкафчике. Последняя кастрюлька, самая маленькая, в которой мама всегда грела молоко, была осушена вафельным полотенцем и тоже разместилась на своем законном месте. Мама не просила подметать, но лучше заняться чем-нибудь, чтобы оттянуть время. Вообще-то, Алиса ничего не боялась. Особенно перемен. Они нужны, они предусмотрены нашей природой. Да и что ждет ее? «А после — вечное солнце»! Разве не так? Здесь все такое зыбкое, такое ненадежное и ускользающее. Вот, только что было светло, а через минуту нагнал ветер облаков и закапало, закрапало, заморосило. Нет, слишком тревожно. Тревожно до смерти!

Гитара, теперь замолчавшая навсегда, пошла с ней в ванную, для компании. Медиатор Андрюшки лег в ладонь левой руки и там остался до того момента, когда судебный эксперт разжал ее холодный кулачок. Алиса не стала включать свет в ванной, а зажгла приготовленную свечку. Коробок спичек аккуратно примостила на сухую полочку. Разделась, сняла свой блондинистый паричок. Умирать надо в своем естественном виде. Мокрый, съехавший на ухо скальп будет выглядеть довольно мерзко и даже забавно. Алиса с наслаждением погрузила свое небольшое спортивное тело в горячую воду. Протянула руку к теплому дрожащему язычку. Это язычок солнца. Оно зовет! На влажной коже дрожал отблеск пламени. Алиса достала пузырек с керосином, найденным в папиных запасах и еще опасную бритву. Она выбрала именно бритву, потому что лезвие было гладким, оно ловило и отражало свет, как и сама Алиса.

Керосин разлился по воде небольшой незаметной лужицей. Лезвие бритвы больно, но мягко вошло в кожу запястья. Чтобы не давать боли власть над собой Алиса зажгла от свечи спичку и подожгла керосин.

Это было так красиво, что даже смерть отступила ненадолго, дав Алисе полюбоваться на темное в ванне и горящее голубовато сверху. Впрочем, керосин быстро выгорел, но Алиса этого уже не увидела.

Лопнула струна разума...

Жажда подвига

Я была права! Я снова угадала! Это я, я смогла разгадать замысел убийцы! Я не дура, я умная! Господи, какое счастье!

Вика засмеялась, потом смех перешел в какой-то булькающий звук и она снова заплакала. У нее уже давно все эмоции были вперемежку: смех, слезы, страх, отчаянная дерзость и апатия. Она часто ловила себя на мысли, что не помнит, как и когда правильно реагировать в общении с нормальными людьми. Получалось, что чем лучше она приспосабливалась к условиям выживания в своей квартире, тем хуже адаптировалась за ее дверью.

И сейчас радость клокотала в ней, но вылилась наружу слезами, а потом нахлынула апатия.

Тем не менее, Вика собрала свои мысли в кучу и еще раз обдумала сведения, выданные ей Калачевым. Он подтвердил ее догадку о том, что все струны, которыми были убиты водители, из одного комплекта. Модель «Gold Star Master — 02», фирмы «Эмузин». Первая жертва, Александр Величко, задушен струной 0,22 мм, Юрий Бойко — струной 0,3 мм, Игорь Осеянц — 0,35 мм, Виталий Полозов — 0, 81 мм, и Руслан Маликов — 1,03 мм. То есть, та, найденная Викой на гравийной площадке струна была действительно из комплекта «GSM — 02». В комплекте теперь отсутствует только струна диаметром 0,56 мм. То есть, та струна, с которой девушка нападала на таинственного шефа Антона Семенова.

Конечно, если не найдется эта девушка, то никто и никогда не узнает, почему после своей единственной неудачи, она не попыталась убить струной 0,56 мм кого-нибудь еще. И все-таки убийств больше не будет. Может, будет что-то другое, предвидеть невозможно.

Пытаясь утихомирить распирающую ее гордыню, журналистка призадумалась о природе своей небывалой догадливости. В общем-то, Вика оценивала свои скромные таланты весьма трезво. Пожалуй, все дело было не в особых умственных способностях, а в воображении, в умении детально представить себе ситуацию, суметь ее повертеть так и эдак, вообразить последствия или, если надо, предпосылки. Так что в узких местах, где буксовали логика, здравый смысл и опыт Золотова протискивалась, влекомая только силой своего воображения.

Вика еще не знала, что она будет теперь делать. Витя был прав: написать статью она не могла, поскольку официальное расследование прекращено не было и догадливость журналистки не была подтверждена выводами следователя или решением суда. Но знание жгло ее изнутри, оно не хотело быть потерянным и забытым. Поэтому Золотова достала свой ноутбук и создала папку «Дева».

Почти всю ночь Вика просидела за работой, а в понедельник она решила прогуляться в архив и поискать какую-нибудь информацию об убитом докторе. Успех не давал Вике покоя, вызывая жажду новых подвигов.

Пять лет назад ИД «Перспектива» начал издавать газету «Криминальный Гродин». Газетка была всего четырехполосная, в два цвета. То есть название газеты и заголовки публикуемых материалов выделялись цианом. Планировалось первую полосу отдавать под размещение информации ГУВД ГО, вторую — под экономические махинации, третью — для зарисовок из залов суда и поучительных интервью с наркоманами, зэками и проститутками, а на четвертой криминальные кроссворды, маленькие рассказики-детективчики, анекдоты на заданную тему и прочее.

Конечно, газетка должна была окупаться с рекламы, а реклама должна была оправдываться тиражом. Однако, тираж все никак не переваливал за пять тысяч экземпляров и, к тому же, прижимистые гродинские предприниматели не желали видеть свое рекламное объявление о колбасной или молочной продукции рядом со снимком места преступления, где развалился труп с проломленным черепом. Поэтому «Криминальный Гродин» отошел в мир иной. К чести издания следует заметить, что оно просуществовало целых четыре года. На данный момент исполнялась печальная первая годовщина кончины издания.

И именно с этой датой совпал визит журналистки Золотовой в архив ИД «Перспектива». Архивом, собственно говоря, именовался объёмный встроенный шкаф в кабинете секретарши директора издательского дома. Там лежали подшивки, простенько скрепленные с помощью степлера и шпагата.

Секретарша Оля своим обычным амбициозным тоном примадонны провинциальной сцены, выдала Вике скудную информацию по поводу архивной топографии. Вика порыскала в пыльных нишах, стоя на шатком стульчике, и благополучно запуталась в годах и полугодиях. Где начало, а где конец? Какая тут логика? Почему-то после первого полугодия 99-го года следовало первое 2001-го, а на стопке 2000-го года покоились номера за 2002-й. Потом решила, что будет шерстить все подряд. Может, еще попадется интересный фактик. Ну-с, что в Гродине творилось за последние годы?

Оказалось, что творился просто кошмар:

«Вору-карманнику отрезали руку»

«Пойман преподаватель-взяточник»

«В Гродине орудует маньяк-педофил»

«Обнаружен подпольный цех по изготовлению спиртных напитков»

«Избиты подростки, напавшие на девушку»

«Застрелена предпринимательница»

«Кошмар в подворотне»

«Член банды, промышлявшей угонами авто и зверскими убийствами водителей, лечится в психушке»

Вика стала выписывать наиболее интересные факты, номера и даты публикаций на эти темы в «КГ». Наконец, ей попалась одна заметка о начале судебного процесса над доктором-убийцей. Не было сомнений в том, что это именно тот самый врач. Горник Леонид Владимирович. Он сделал операцию по удалению аппендицита, а потом у пациентки начался перитонит и она умерла.

Через месяц после начала процесса в «КГ» появилась еще одна информация. Доктор оправдан, он ни в чем не виноват. Девушку привезли в крайне тяжелом состоянии — гипертоксическая форма острого аппендицита. Медицинские термины забивали материал настолько, что истина осталась где-то рядом. Как-то невесомо мелькала идея о недоказанной виновности хирурга и подделке медицинской карты, но все эти «гангренозные аппендициты», «аппендикулярные перитониты», «разлитые формы» начисто выбивали почву из-под ног. Вика даже обратилась за консультацией к секретарше, у которой несколько месяцев назад удалили аппендикс. Оля немного поломалась, а набив себе цену, соизволила заглянуть в подшивку и прочесть заметку. Состроив очень умное лицо, она поковыряла в носу и выдала Вике довольно полную картину происшествия:

— Значит, эту девку привезли совсем плохую. И, значит, когда разрезали, оказалось, значит, что у нее уже лопнул червеобразный отросток. Причем, вроде бы, там была гангрена. А это хреново. Вообще странно, как можно аппендицит в нормальных условиях довести до гангрены. Я помню, что больно было — жуть! Прямо сразу вырвало, а потом стало болеть. Просто ни на минуту не легчало! Ходить — больно, повернуться — больно. Хватаешься за живот, все время кажется, что заденешь чем-нибудь или от встряски будет больнее. И как только я к врачу попала, так сразу в больницу и загудела. А эта девка, ага, ее Катериной Мелиховой звали, как в лесу жила! Может, конечно, операции очень боялась, потому, значит, и не шла к врачу. Да. А потом ей сделали все процедуры, какие надо, а она все равно умерла. Никто не виноват!

Оля пошла в туалет покурить, а Вика вернулась к своим подшивкам и ей тут же попалась та самая статья. Заметки о начале процесса над доктором и об оправдательном вердикте, не были подписаны, а вот под материалом на три четвертых полосы об изуверском убийстве Заслуженного врача России Горника Леонида Владимировича стояла подпись «Лана Житкевич». Ну, ясно, почему в первых двух заметках сам черт ногу сломит! Наша Лана и их соорудила в свое время.

Три четверти тоже были написаны удивительно коряво. Какие-то детали, подробности, комментарии абсолютно посторонних людей! Зачем? Единственным плюсом материала было подробное изложение фактов.

Картина в воображении журналистки складывалась такая: доктор Горник поехал в свой загородный дом, где у него была назначена встреча с его подругой сердца Деевой Лидией (имя изменено). Дама, однако, на рандеву не поспела, потому что у нее по дороге сломалась машина. Она попыталась позвонить доктору со своего мобильного телефона, но связь была почему-то блокирована. Деева кое-как поймала попутку и на тросе вернулась в город, где занялась починкой машины.

Тем временем Горник поджидал любовницу. Когда в дом постучали, он, не сомневаясь в личности гостя, открыл дверь. Пришедший оказался злоумышленником. Он, выражаясь языком Ланы Житкевич, совершил нападение на ничего не подозревающего врача. В результате чего Горник оказался привязанным к кухонному столу с изрядной дозой медикаментозного средства в крови. Наркоз был весьма необычным. Жертва прекрасно видела и слышала происходящее, но была парализована и не ощущала боли. Тогда убийца произвел хирургическое вмешательство и удалил хирургу аппендикс. Потом в открытую брюшную полость была залита жидкость, полученная в результате процесса гниения сырой рыбы. Затем надрез был аккуратно зашит. Понадобились сутки, чтобы пострадавший получил заражение крови и умер от перитонита.

Надо отметить, что у убийцы было предостаточно времени, чтобы реализовать свой план. После романтической встречи у Горника была запланирована поездка на курорты. Когда его нашли уже мертвого, жена еще не волновалась. Отношения у них были прохладные, перезваниваться они даже не договаривались.

Горник умер так же, как и его несчастная пациентка — в муках, безнадежности и боли. И если тот человек, что сотворил с ним такое, был мстителем, то он достаточно насладился своей местью.

«Но это же ужас! — руки Вики были покрыты мурашками, даже дышать стало трудно. — Если доктор и виноват, это все равно слишком жестоко. Но тот человек, убийца, любил ее, мучился, видел как ее мать страдала... Нет, все равно, это слишком жестоко! Что это за человек? Как бы узнать о нем побольше? Стоп, кажется, есть элементарный способ».

Описывать этот случай, нет необходимости: в прессе прошла информация, нового ничего Вика не узнала. А даже если бы и узнала, то поймать убийцу доктора Горника вряд ли удалось бы. Пожалуй, добавлю-ка я в папочку «Дева» файл о докторе!

Ее не хватает

Тезка Золотовой — Вика Садовкина — была лучшей подругой Кати Мелиховой. О ней Вика узнала от бабушки Кати, с которой встретилась вчера вечером, после работы в архиве. Найти Мелиховых было не трудно. В Гродине семей с такой фамилией было всего три. Одни Мелиховы оказались молодоженами, другие с погибшей Катей связи не имели, а вот третий звонок был сделан по адресу. Бабушка Кати ответила журналистке, что сможет встретиться с ней сегодня вечером.

Пожилая женщина была грузной и почти совсем беспомощной. В ее квартире стоял удушающий запах лекарств и еще чего-то, что наводило на мысль о диабете. Вика не удержалась и спросила, помогает ли кто-нибудь бабушке по хозяйству? Анна Макаровна только заплакала.

— Простите, — бросилась извиняться Вика, — я не хотела вам причинить боль! Извините...

— Да, ничего, — ответила старушка, вытирая слезы ладонью. — Я теперь все время плачу. От всего. Вы не обращайте внимания. Так после Катиной смерти все изменилось! Была у нас жизнь, мы ради чего-то утром поднимались, день хлопотали. А теперь — все, пустота!

— А мама Кати?

— Она в больнице, уже год как... — Анна Макаровна провела журналистку на кухню и усадила на старинный стул, сидение которого было прикрыто вышитой подушечкой. — Давайте с вами чаю попьем! У меня гости редко бывают. Сделаем вид, будто вы ко мне просто поболтать зашли!

— А, знаете, — призналась Вика, — так оно и есть. Я не собираюсь писать о том, что у вас случилось...

— Правда?

Анна Макаровна повернула к ней одутловатое бледное лицо. Ее эмоции с трудом пробивались наружу сквозь тягостный отпечаток болезни. Вике поначалу показалось, что старушка скривилась недовольно, но так, оказывается, выглядела у нее улыбка.

— Это даже лучше! — сказала она. — После того, как с этим убийцей такое случилось, на нас косо глядеть стали. Будто это сделала Рита или, прости Господи, я! Но мы не делали такого...

— А... Что вы испытали, почувствовали, когда узнали об убийстве?

Тяжело опустившись на табуретку напротив Вики, ничья теперь бабушка ответила:

— Честно? — Золотова кивнула. — Я обрадовалась. Пусть меня Бог накажет! Да уже заранее наказал... Терять нечего... Я радовалась, что этот гад пережил перед смертью то, что Катенька пережила. Что он помучался, как она. Мы ведь в суд не на одного доктора подавали, а на всю больницу. Катя всю ночь в палате мучилась и никто к ней не подошел! Там ведь дело не только в том, что с ней на столе сделали, а и потом... Может, ее еще спасти можно было? Но теперь ничего не узнаем, не докажем! Больные в Катенькиной палате говорят одно, а все врачи — другое. Там и карточка подделана и все сговорились не признавать, что Горник девочку убил. А экспертиза! Курам на смех! Они дали такое заключение о действиях Горника, что ему медаль надо теперь вешать, а не судить!

— Так был у Кати запущенный аппендицит?

— Нет, — решительно ответила Анна Марковна. Тем временем, закипел чайник на плите и она грузно поднялась, чтобы заварить чай. — У нее как в первый раз кольнуло в боку, так она и пошла к врачу...

— А парень у Кати был?

Старушка поставила перед Викой старенькую надколотую чашку с темным налетом внутри и налила чай. Она отдувалась и явно устала после приготовления нехитрого угощения для гости. Уже опустившись на табурет и печально вздохнув, ответила:

— Об этом мало чего знаю. Не то чтобы Катя скрывала от нас с Ритой что-либо, а просто мы доверяли ей. Если бы что случилось — она бы сказала, а так — мы не спрашивали. Может, подружка ее знала что?

Золотова узнала адрес Катиной подруги, посидела еще с Анной Макаровной немного и ушла. Она не призналась даже самой себе, но находиться в том доме, объятом горем как пожаром, было невыносимо.

Весь вечер, готовя ужин, отмывая посуду после ужина, чистя обувь мужа, протирая полы в прихожей, застирывая пятно на мужской сорочке и уже в постели, куда упала без сил и без желания заснуть, Вика думала о женихе Кати Мелиховой. Значит, их отношения не были настолько серьезны, чтобы Катя познакомила его со своими родными. Впрочем, кажется, он очень ее любил... Жаль, конечно, что бабушка ничего не смогла рассказать о таинственном парне своей внучки. Но есть еще подружка, а подружки все знают!

Вот у Вики не было задушевной подруги. С самыми близкими развела судьба. Инна вышла замуж за военного и уехала, подчиняясь нелегкой судьбе офицерской жены. Наташа после школы поступила в столичный институт, закончила его, но в Гродин не вернулась, потому что теперь вся ее жизнь и все друзья были в другой жизни. А тех, кто прибивался к Вике за последнее время, распугивал муж. Он совершенно не выносил посторонних в своей квартире, раздражался, если Вика долго болтала по телефону и терпеть не мог, если жена уходила в гости к подругам без него. А какая женская дружба без долгих разговоров по телефону или на кухне, когда никто не слышит откровенностей, кроме той, кому они предназначены?

Вика Садовкина оказалась на редкость милым и жизнерадостным существом. Ей было всего лет двадцать, а улыбаясь, она так играла ямочками на гладких щечках и сверкала глазами, что Вика даже залюбовалась девчонкой. Вот же живчик! И как люди учатся улыбаться так? Наверное, только в двадцать лет это возможно.

Золотова представилась своей тезке как журналистка, которая работает над статьей про медицинские ошибки. Вика Садовкина сразу поняла о чем, точнее, о ком пойдет беседа и немного приуныла. Глазки погасли, ямочки пропали.

— Уже год прошел, а Кати мне не хватает каждый день, — сказала девушка грустно. — В институте, дома, на дискотеке, в баре... Я даже прошлую летнюю сессию из-за этого завалила! Ничего запомнить не могла. Схватила пару. Так страшно получилось: еще вчера болтали, смеялись, а завтра... Я даже в больнице ее проведать не успела. Когда ее положили, подумала: что там, всего-навсего аппендицит! А через день она умерла!

— А жених у Кати был? — небрежно спросила Вика.

— Нет, не жених, а парень, с которым Катя встречалась, — в том же тоне ответила Садовкина.

— И кто он был?

— Да просто парень! — Девушка вдруг сверкнула улыбкой: — Это я их познакомила. Он мой друг детства — вместе росли, вместе ходили в детский садик, в школу. Я его даже в армию провожала и письма писала, но не как его девушка, а как сестра. В детстве нас часто дразнили: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!», но мы только смеялись. Мы всегда были друзьями и сейчас немного дружим. Конечно, уже выросли, разошлись каждый в свою сторону, но ведь столько вместе пережили!

— А как его зовут? — гнула свое Вика-журналистка.

— Димка Иващенко, — простодушно ответила Вика-подруга. — Он живет этажом ниже. Если хотите поговорить с ним — спуститесь по лестнице. Он сейчас дома.

— Откуда ты знаешь?

— А слышите, музыка орет? — Вика прислушалась и узнала композицию из своей юности. «Хэллоуин», год восемьдесят пятый или около того. — Это Димка. Он всегда слушает свой рок, когда ему очень хорошо или очень плохо.

— А сейчас ему плохо?

Вика Садовкина развела руками. У нее были изумительно красивые и необыкновенно грустные глаза. Золотова поняла.

Она еще сомневалась, стоит ли ей идти к Викиному другу детства. Как-то не ощущалось готовности к встрече. Даже ее неуемная фантазия не желала нарисовать картину этой встречи. А что если этот парень и есть убийца доктора? С другой стороны, о докторе Вика узнала от Антона Семенова, который говорил, что его шеф убил Горника, мстя за свою любимую. Иващенко не может быть шефом Антона потому, что ему лет двадцать и фирмой поруководить он вряд ли успел.

Есть еще две версии на заданную тему: первая предполагает, что у Кати Мелиховой была тайная связь с шефом Семенова, а вторая настаивает на том, что Вика нашла не то дело. Шеф Антона, может, и убил какого-нибудь врача, убившего по неосторожности любимую нашего героя, но это был совсем другой случай. Смерть Горника достаточно ужасна и таинственна, чтобы плодить слухи и догадки.

2000 год

— Если твоя кошка еще раз нассыт под моей дверью, я пожалуюсь своему зятю и он с нее шкуру сдерет! А вторую я сама притравлю!

— Раиса Петровна, не расстраивайтесь, я ваш коврик быстренько постираю! — Дина умоляюще сложила руки на груди, — ну, давайте его сюда! Я вмиг!

— Что ты там постираешь! — продолжала бушевать Раиса, меча молнии в свою соседку по лестничной клетке — молодую женщину с гладко зачесанными волосами мышиного цвета и в очках с толстыми близорукими стеклами. — У тебя вон постельное белье во дворе неделю висит, все серое, застиранное! — Раиса обернулась к мужчине, сбегавшему вниз по лестнице, — Иван Михайлович, представьте только: эта дрянь опять мне на коврик нассала!

Сосед, живущий в квартире над Диной, моложавый стройный майор, потрясенно уставился на женщину в очках.

— Моя кошка, — робко пояснила Дина.

Иван Михайлович с явным усилием подавил смех и строго сказал:

— Оставить мерзавку на месяц без рыбы и мышек!

Дина спрятала улыбку, опустив глаза. Раиса, догадавшись, что ей мало сочувствуют, продолжила изложение претензий. Она, по неизвестной причине, весьма уважала майора, чувствуя в нем человека строгих правил и старой закалки.

— Поразвела тут скотный двор! Разве можно блохастых тварей в хате держать! Хуже них только крысы! Все книжки читает, — без видимой связи сообщила она майору, который внимательно и строго, как милиционер Анискин, выслушивал обвинительницу: — от-то лучше бы подъезд вымыла. В грязи живет, кошки ейные гадют, в квартире вонища! А белье постельное! — снова вспомнила она, — вон, во дворе все серое висит, застиранное. Вот потому на тебе никто и не женится, Дина! Моя дочь...

— Я плохо вижу, — тихо сказала Дина. Ей было очень обидно, что такое слышит этот симпатичный офицер. Ведь, хоть он и женат и всегда такой строгий, но мужчина же. От стыда Дина даже заплакала. Она была болезненно робкой с самого детства, а подобных ситуаций вообще боялась до ужаса. Дина предприняла отчаянную попытку закончить экзекуцию: — Я же сказала, что постираю ваш коврик!

— Знаю я, как ты постираешь! Вон белье...

— Раиса Петровна, — обратился к ней Иван Михайлович. Она сразу замолчала, наверное, из уважения к погонам. — Пусть Дина постирает ваш коврик и накажет свою кошку. За животными следить надо!

Он повернулся к Дине, произнося последнюю фразу и вдруг подмигнул ей хитро. Дина удивилась, а ее настроение разом улучшилось. Значит, он не обратил внимания на выкрики вредной старухи, просто не хочет ссориться с ней, а сам на стороне Дины!

Молодая женщина поправила на переносице тяжелый велосипед, шмыгнула носом и сказала:

— Хорошо, я так и сделаю! Ни одной мыши Машутка больше не получит.

— Вот и чудненько! — обрадовался Иван Михайлович, — считаю конфликт улаженным!

Он шутливо отдал дамам честь и продолжил свой путь. Дина молча взяла коврик и тоже ушла. Раиса же еще постояла на пороге своей квартиры. Она не чувствовала удовлетворения. Подумав немного, проверила ключи в кармане халата, захлопнула дверь и пошла вниз, на лавочку. Там уже сидели штуки две-три таких же, как и Раиса, пожилых милых соседок.

Разговор шел о выборах, но вновь прибывшая лавочница перебила его на самой высокой ноте. Она живо описала отвратительный поступок Машки, жалкие оправдания ее неумехи — хозяйки и соломоново решение, вынесенное мудрым офицером. Продолжение следовало:

— Ну кто на ней женится! И сама лахудра, и возраст уже подошел. Она же одногодка моей Вальки, а у Вальки уже детей двое! Да муж, да жисть нормальная! А у этой что? Чему ее мать только учила!

— Слушай, Раиса, — вклинилась в гневный монолог одна из прилавочных бабок. — Так ты своей-то не решилась хату менять? Так и живут они у свекрухи?

— Не буду я свою квартиру менять! — тон Раисы неоднозначно указывал на крайнюю значимость для нее и этой темы тоже. — И с зятем жить не буду! — сообщила она еще более решительно. — Моя-то, дура, думает, ее муженек вечно будет хорошенького из себя строить, а я знаю: как только я им квартиру разменяю, он тут же ее выгонит и любовницу приведет!

— Так пусть Валентина его не прописывает, — посоветовала следующая бабуля.

— Та щас такие законы, что не успеешь глазом моргнуть, как на улице с дитями останешься!

Раиса принялась за законы, потом за цены, потом за молодежь. Наконец, она добилась любимого чувства превосходства над всеми и вся. Пришло время сериала, надо было подниматься в квартиру.

Дома она прежде всего поставила чайник, чтобы успеть в первую рекламную паузу сделать себе чаю. Потом включила телевизор и погрузилась в смакование бразильских соплей.

На следующий день Дина вернула пресловутый коврик. Отстиранный, он оказался синего цвета, а вовсе не коричневого, как представляла себе Раиса. Она молча и недовольно выхватила свою вещь из рук молодой соседки и хлопнула перед носом Дины дверью.

Через неделю происшествие повторилось. Гадкая Машка не усвоила урока, а может и не получала его, и с наслаждением образовала новую лужу на выстиранном коврике. Раиса никому не сказала, что вчера вечером, на улице, она встретила Машку, шествующую к помойке. Кошка выглядела такой наглой, раскормленной и самодовольной, что Раиса не выдержала и пнула ее ногой в пушистый бок. Удар отшвырнул тварюку на пять шагов. Раиса удовлетворенно улыбнулась, а потом вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Она подняла голову, но все окна в доме были безлично пустыми. Только колыхнулась занавеска на балконной двери этажом выше квартиры Дины.

Вины за жестокое обращение с хвостатой дрянью Раиса не испытывала. В конце концов, кошка сама виновата, что получила пинок! А вот сейчас получит и ее хозяйка!

...После этого скандала Дина рыдала так, что отекло лицо. Соседка не просто наорала на нее из-за Машкиной подлой выходки, она бегала по этажам, звонила в квартиры, потом сделала пару кругов по двору и всем, кого видела, рассказывала о Дине, Машке, коврике и застиранном постельном белье. Дина совершенно не могла противостоять такой агрессивности. Такой неконструктивной агрессивности. Не бегать же за ней следом с оправданиями и заверениями. Тем более, что заверять уже не в чем. Если Машка натворила такое повторно, то она сделает это и в третий и в шестой раз! Это же кошка...

Ситуация казалась безвыходной. Дина всю ночь ворочалась в постели, вспоминая серые простыни и невольно накручивая себя все больше и больше. Она точно знала — заступиться за нее и ее кошек некому. Отдать Машку в чужие руки? Но кому нужна уже взрослая кошка? И если даже попадутся желающие, а вдруг они окажутся садистами? Но так тоже жить невозможно!

Утром Дина встала с чувством тяжести в сердце и общей вялой подавленности. Собралась, пошла на работу, на остановке автобуса вдруг ощутила себя как-то странно, тревожно. Потом заболело сердце. Дина хотела присесть на лавочку, но там уже монументально обосновались какие-то толстые старухи. У всех у них было одно и то же лицо. Дина с ужасом поняла, что это лицо Раисы. Голова закружилась, асфальт оказался очень холодным, несмотря на апрель, и очень жестким...

Раиса из последних сил скрывала чувство удовлетворения. Как только она узнала о сердечном приступе Дины, она накормила ее кошек отравленной рыбой. Обе проорали всю ночь во дворе и сдохли к утру. Раиса спустилась вниз насладиться видом дохлых тварей и прямо у трупов увидела майора, Ивана Михайловича, сидящего на корточках. Он внимательно рассматривал оскаленные в агонии пасти мертвых животных.

— Доброе утро, Иван Михайлович! — приветливо поздоровалась старуха.

— Доброе утро, — ответил он. И спросил, глядя ей прямо в глаза: — Кошки, вроде бы как, отравлены?

— Та я же почем знаю?! — ответила Раиса с деланным возмущением.

— А что вы в такую рань во дворе делаете? — Иван Михайлович внимательно рассматривал Раису. Она немного покраснела, но взгляд выдержала и независимо ответила:

— Я женщина пожилая, встаю рано. А с утра всегда сердце ноет. Вот, думаю, прогуляюсь, и сердце успокоится!

— Ну да, — рассеянно согласился он, снова занявшись кошками. Потом пробормотал еле слышно: — А ведь это яд...

— Да какой там яд! — затараторила Раиса, — Какой яд! Динка за ними не следила, они по помойкам лазили, ели что попало, вот и отравились. Там, возле помоек, и яд против крыс разбрасывают. Они и наелись мышьяка!

— А с чего вы взяли, что это мышьяк? — майор поднялся с корточек и сейчас смотрел на Раису уже сверху вниз.

Она заегозила:

— Так а что же еще? Что?

— Ладно, — решил он, — все и так ясно. Сейчас принесу лопату — похоронить зверей надо.

Раиса вернулась домой. Ощущение победы было таким полным, что хотелось петь.

Часам к восьми позвонила Валька. Она была расстроена и снова стала просить мать разменять квартиру:

— Мам, ну что ты, в самом деле? — говорила дочка напористо: — давай уже хоть что-то сделаем! Невозможно так жить, честное слово. Игорешка все ночи напролет кричит. Ни мы не спим, ни дети! А им в школу, а нам на работу!

— Пусть свекровь твоя своего дебиленыша в психдом сдает! — отрезала Раиса. — Что ты меня терзаешь? Она урода родила, вот пусть сама и решает. Я тут при чем? Это моя квартира, как хочу, так и поступлю. Ты, кстати, тут и не прописана!

— А по-хорошему решить нельзя? — Валентина тоже начинала злиться.

— По какому, по-хорошему?

— Давай мы хоть немного поживем у тебя, отдохнем от Игорешки!

Раиса поджала губы, а потом ответила как следует:

— Сама с внуками приезжай, а своего оставь у мамочки. Он мне не нужен!

— Спасибо, мама!

Валентина бросила трубку. Раиса снова осталась довольна собой. Ей совсем не хотелось, чтобы дочь со своими шумными детьми и важничающим мужем стала жить здесь. Это будет шум, гам, Раиса будет не у дел и во всем всегда виноватая.

В общем, день прошел чудесно! Уже к вечеру, устроившись у телевизора, Раиса еще раз вспомнила непутевую Динку и ее глупых кошек. Вот же твари! Но я-то какая молодец!

Сериал почти закончился, когда Раиса, сидевшая в кресле, боком к окну, услышала странный звук. Вроде бы где мультики крутили... Слышался голос каким разговаривают мультяшные злодеи. Голос напевал комичным баском: «Ля-ля-ля!», потом звучало несколько дребезжащих аккордов и снова: «Ля-ля-ля!». Раиса повернула голову к окну и забыла про свое кино. Сначала просто смотрела несколько секунд, как на ее подоконнике с внутренней стороны, то есть прямо в квартире, пляшет и поет свое «Ля-ля-ля!» большая крыса.

От удивления Раиса не могла пошевелиться, потом вдруг поняла, что крыса абсолютно реальная, а не из мультфильма. Женщина поднялась из кресла, подошла поближе. Свет заходящего солнца, светивший из окна прямо в глаза Раисе, помешал рассмотреть детали. Она вдруг решила, что грызун только плод ее фантазии и попыталась дотронуться до него. Крыса же сделала еще парочку изысканных танцевальных па и, увидев Раисину протянутую к ней руку, оскалила маленькие опасные зубки. Вот тут-то Раиса и заорала! На самом деле, крыс и мышей она боялась и даже очень. В войну, когда ей было двенадцать, голодные крысы утащили и сожрали новорожденного ребенка у семьи, живущей по соседству. С тех самых пор эти паразиты были для Раисы чем-то вроде забытого кошмара. Живешь — не вспоминаешь, а если что напомнит — не можешь спать!

Раиса орала, крыса скалилась, на экране телевизора под слащавую музыку пошли титры. Наконец, женщина сумела нащупать на полке позади себя стеклянную вазочку, подаренную дочерью в прошлом году на день рождения. Вазочка, неловко брошенная неверной рукой разбилась об пол перед подоконником. Крыса, однако, тоже почувствовала себя неуютно и, пробежав по подоконнику до противоположной стены, спрыгнула на пол. Там она огляделась, принюхалась и направилась в сторону кладовки, сопровождаемая воплями негостеприимной Раисы. Через секунду животное скрылось за старыми коробками из-под бананов, где хозяйка хранила всякое милое сердцу барахло.

Когда крыса исчезла, Раиса подошла поближе к подоконнику, где та выплясывала, в надежде найти какое-нибудь доказательство реальности грызуна. Ничего такого не было. Тогда она пошла к кладовке и опасливо попыталась разведать: не сидит ли крыса-танцорка где-нибудь за ящиками? Зверька видно не было. Оттого, что крыса исчезла, Раисе стало еще страшнее. Она бы предпочла видеть врага перед собой и бороться с ним всеми доступными методами. Теперь же всю ночь не заснет, боясь, что крыса выползет ночью из своего укрытия и сделает нечто ужасное.

Через пару часов страх немного отступил. Раисе подумалось, что может это была не крыса, а она просто вздремнула в кресле и увидела сон. Ведь даже если бы это было реальное животное, то как же могло получиться, что оно пело «Ля-ля-ля» и танцевало на подоконнике! И даже если эта крыса удрала из цирка и прибежала именно к Раисе, уже обученное танцевать, то петь человеческим голосом оно все равно не могло!

Сдуру, все еще под впечатлением вчерашнего происшествия, Раиса разболтала о своей вечерней гостье бабкам на лавочке. Оказывается, кое-кто вопли вечером слышал, но решил, что это телевизор. Соседки, вроде бы понимающе, покивали Раисе. А вот когда она ушла, старухи загалдели, перебивая друг друга, что каждая уже давно чего-нибудь подобного ожидала от Раисы. Итог подвела одна давняя подруга обсуждаемой, помнившая еще прежние времена, когда на счету Раисы были не только скандалы с соседями, но и шашни с чужими мужьями:

— Это она давно с ума сходила! Вспомните, в пятьдесят четвертом ей померещился крысиный хвост в булке хлеба! В шестидесятом, когда мой муж к ней по субботам бегал, Раиса все отраву крысиную в подвалах раскладывала, боялась, что заведутся крысы.

— Ага, — подхватила другая старушка, — ей-то квартиру в доме, где «Овощторг» был, сначала предлагали. Сорок пятый дом, там, в начале улицы. А она отказалась! Еще год или больше ждала, чтоб только не жить рядом с овощным, где могут крысы завестись!

Старушки еще немного посплетничали и через день весь дом знал о сумасшествии Раисы. Говорили, что ей везде мерещатся крысы, которые поют, танцуют и вообще вытворяют бог знает что. Если бы за сорок лет существования этого дома хоть один жилец увидел хоть одну, даже самую маленькую крыску, Раиса бы не выглядела такой уж двинутой. Но здесь никогда не было крыс, поэтому вердикт был вынесен самый суровый: полный маразм! К тому же, у Раисы было удивительно мало доброжелателей, а вот людей, имевших опыт неприятного общения с милой соседкой, нашлось предостаточно. Словом, когда Раиса, до которой еще не дошла информация о своем новом статусе, поделилась впечатлениями от новой встречи с артистичными грызунами, никто уже не удивился. А кое-кто добрый даже позвонил ее дочери и сообщил, что Раиса очень плоха, бредит и страдает галлюцинациями!

Сама Раиса действительно страдала. На следующий после первого представления вечер к ней пожаловали уже две крысы, обладающие эстрадными талантами. Собственно, крыс и крыса. Половые различия были отражены в красивеньких костюмчиках зверьков: смокинге на нем и юбочке — на ней. Они снова пели «Ля-ля-ля!» только уже на два голоса и танцевали в паре. Артисты снова материализовались от окна и исчезли в кладовке.

На этот раз Раиса уже не так растерялась, хоть и пребывала в ужасе и смущении. Поорав с минуту, что не было упущено в соседних квартирах, она придумала, как бороться с незваными гостями. На утро она позвонила в санэпидемстанцию и потребовала срочно обработать соседскую квартиру на предмет грызунов. Теперь Раиса точно знала, что это Динка поразвела крыс, как разводила котов. Ведь кладовка, где исчезали гастролеры соседствовала именно с кладовкой в квартире Дины. Конечно, пока Динка была дома — крысы себе такого разврата не позволяли, а как попала в больницу — начались представления!

После обеда подоспели две немолодые женщины, инспекторы противокрысиной службы. Служащая ЖЭУ открыла для них подозрительную на предмет опасных грызунов квартиру, и женщины произвели тщательный осмотр помещения. Никаких крыс и следов их пребывания, а тем более, содержания, обнаружено не было. Раиса, суетившаяся вокруг инспекторов как курица, как-то очень быстро испарилась. Тем не менее, все соседи узнали и об этой новой выходке сумасшедшей старухи.

Потом приехала Валентина. Как раз накануне ее появления крысы просто сели Раисе на голову. Их теперь было четверо, они пели, плясали, а пока она стояла на стуле и голосила, успели сгонять на кухню и сожрать пол кило пряников. Потом они удрали в кладовку, а Раиса от злости, страха и бессилия даже заплакала. Она уже две ночи не спала и чувствовала себя довольно скверно.

Дочь, войдя в родительский дом, тут же стала допрашивать мамашу о ее фантазиях. Раиса с достоинством сообщила ей о посетителях и предложила самой дождаться визитеров в назначенный час. Валентина согласилась. Крысы не пришли. Раиса, в привычное время все вскакивавшая с места и кидавшаяся к подоконнику, совсем измучилась. Только теперь у нее стали зарождаться сомнения в собственном душевном здоровье. Однако, чем чаще эта мысль приходила ей в голову, тем активнее она доказывала окружающим реальность своих видений.

Вскоре к реальным крысам и в самом деле стали присоединяться животные, порожденные застарелыми страхами. Раисе стали сниться крысы ночью, а днем они так и копошились в темных углах и скреблись в закрытых кухонных шкафчиках. Валентина уже вполне верила в сумасшествие своей матери. Она свозила мать к врачу, была назначена терапия. Ничего не помогало.

Когда санитары увозили бьющеюся в припадке старуху с взлохмаченными волосами и пеной у рта, по всему двору разносились ее вопли: «Крысы! Ля-ля-ля! Крысы!»

Я стоял на своем балконе. В руках я вертел уже бесполезный «лифт» для крыс. Он представлял собой маленькую деревянную площадочку с деревянной же ручкой в полтора метра длиной. «Лифт» доставлял артистов от моего балкона к форточке Раисы, которая почти всегда была открыта.

Мои вещи уже были собраны, я собирался переезжать. Клетку с дрессированными крысами я отвез вчера ночью дрессировщику. Он уже нашел небольшой частный цирк, куда их можно будет пристроить. Сегодня утром, под предлогом соседского искреннего беспокойства и сочувствия к судьбе милой пожилой женщины, нанес визит Валентине и отцепил от подоконника маленький динамик.

Что же, пора приступать к следующему Делу!

Цирюльник Мидаса

Домой Вика попала уже к девяти часам и только тут поняла, что допустила кошмарную ошибку. Она забыла пожарить заказанные на вечер котлеты! Боже, что теперь? Впрочем, долго мучиться неизвестностью не пришлось.

Утром, когда она осталась одна и зеркало в ванной снова отразило следы вчерашнего семейного разговора, вдруг зазвонил телефон. Вика равнодушно отвернулась от синяка на скуле, который был совсем не большим и не таким уж и синим. Ну, это мелочи! Вот что-то дышать больно, там не ребро сломано?! По дороге к звенящему телефону Вика все пытала прощупать пальцем где болит, но у нее не получалось.

— Алло! — крикнула она в трубку, и тут палец попал прямо на то самое место, где ребро болело больше всего. Она хватанула ртом воздух и на долю мгновения чернота закутала ее в свою плотную толстую шаль. Когда боль утихла, Вика снова повторила, но теперь сдавлено: — Алло...

— Да ты глухая совсем? — нагловатый и насмешливый голос мог принадлежать только одному человеку из числа знакомых Вики Золотовой.

— Антон? — спросила она неуверенно.

— А кто же еще? Ты чего, обиделась на меня?

— Но ты меня обхамил ни за что, — ответила Вика, осторожно мостясь в кресло, чтобы меньше саднил левый бок. — Я не обиделась, а поняла, что ты больше не хочешь со мной разговаривать.

— Да я бы и не разговаривал с тобой, но ты же не даешь!

Семенов так обрадовался своей сомнительной остроте, что от его смеха даже Викина трубка затряслась. Золотова же совсем не поняла, что он сказал и что она ему не дает, но учуяла похабщину и уточнять не стала.

— Ладно, — сказала она, когда собеседник отсмеялся всласть. — Чего тебе надо? Меня на работе ждут.

— Да нет, — резонировал Антон, — это тебе надо! Ты же хотела чего-то там узнать. Так приезжай. И подругу захвати!

— Какую подругу?

— Бутылку, балда! — радовался Семенов, уверенный, что получит требуемую «подругу».

— Я больше не хочу у тебя сидеть, — ответила Вика. Ей хотелось немного осадить Антона. Она всегда не любила такой тип людей: находятся на самом дне, а всех вокруг дураками считают. — У тебя ужасно грязная квартира.

— Приди и помой! — последовал ответ. — Ну, если не хочешь у меня, давай в кафе встретимся. Здесь, внизу, у моего дома. Только ты платишь. У меня денег нет!

Последнее он произнес почти с гордостью, чем еще больше раздосадовал Вику. Но деваться ей было некуда. Нужна информация — плати! Скрывая свое недовольство, она сказала:

— Жди меня в этом своем кафе через час.

Потом бросила на рычаг трубку и скорчилась в кресле от болевого эха.

В кафе «Авиа» она появилась ровно через час как и обещала. Пунктуальность давно стала для Вики привычкой. Иногда ей даже казалось, что ее поддерживает эта постоянная привязка к времени, к данному обязательству, к назначенной встрече. В ней стал проявляться некоторый педантизм, выполняющий ту же поддерживающую функцию спасательного круга.

Для разговора с Семеновым Вика подготовилась самым тщательным образом. Она запаслась деньгами, проглотила две таблетки нурафена и привела лицо в порядок. Для этого потребовался тональный крем, маскирующий карандаш и румяна цвета кофе с молоком, придающие скулам равномерный окрас загара. Синяк можно было разглядеть только присмотревшись. Для пущей маскировки Вика свесила длинные пряди рыжих волос на ушибленную левую сторону и осталась вполне довольна собой.

В грязноватом и закуренном помещении Вика не сразу нашла Семенова. Он пристроился за дальним столиком возле стены, с которой прямо в зал пикировал бравый «кукурузник». Антон, одетый в теплую куртку и вязаную серую шапочку, низко надвинутую на глаза, выглядел вполне прилично,. Он встретил журналистку веселым и придирчивым взглядом. Вика молча села на пластиковый стул, прислушиваясь к своим ощущениям в области левого бока.

— Привет, — осклабился водитель. — Ты чего такая грустная?

Вика подавила неприязнь и улыбнулась собеседнику:

— Чего пить будешь?

— Её, родимую!

К столику лениво подошла официантка.

— Бутылку водки и пакет апельсинового сока, — заказала Вика.

— И неси салат «Столичный», мясное ассорти и копченую курицу, — добавил Антон, рассматривая грудь официантки, выпирающую над кокетливыми оборочками передника.

— Несите, — подтвердила Вика. — Только для него.

— У тебя денег не хватает, чтобы за двоих заплатить? — Семенов сказал это удивительно мерзким тоном. Его глаза прожигали дыры в коротенькой юбке отошедшей от стола девушки.

— Я пить не буду, поэтому мне и закусывать не надо.

Повисла пауза. Треугольное лицо Антона выражало скуку и нетерпение одновременно. Когда соблазнительная официантка принесла заказ, он уже и не глянул на ее прелести, а стянул с головы шапочку и схватил графин с водкой. Вика ждала пока он выпьет первую рюмку и будет готов поговорить. Он выпил, схватил пальцами кусок колбасы. Подвинул к себе мисочку с салатом. Вика отвернулась. Разглядывая зал, она машинально убрала волосы за ухо.

— Эт чо у тебя на лице? — услышала она насмешливый вопрос.

— Не твое дело, — Вика снова провернулась к визави и снова отпустила прядь на ушибленную щеку.

— Оно конечно... но кто-то приложился крепко! — Антон жевал салат и рассуждал с полным ртом: — Либо приставала к кому-нибудь с глупостями, либо муж у тебя такой рукастый. Пристаешь ты конкретно, значит, кого-то достала. Так?

— Не пристаю я к людям.

— А ко мне? — он выпятил нижнюю губу. — Или я не человек?

Вика пожала плечами. Ей захотелось расплатиться и уйти. Но надо же узнать хоть что-то!

— Значит, муж? — продолжал лезть не в свои дела Семенов. — И часто такое бывает?

— Давай лучше о деле, — предложила Вика. — Почему ты решил, что твой шеф убил именно доктора Горника?

— Ты сначала скажи, — у водителя уже масляно блестели глаза, — он часто бьет тебя?

— Да что же ты привязался?! — воскликнула Вика, потеряв всякой терпение. Тоже мне Каннибал Лектор! Как это у них там было: «Ты мне, я тебе»? — Да, часто. Да, бьет. Да, муж! Доволен?

— И сколько лет ты с ним живешь?

— Пять.

— И всегда так было?

— Почти... — она помолчала, надеясь, что пьяница заговорит о чем-нибудь другом, но Семенов смотрел выжидательно. Тогда, как ни странно, Вика начала рассказывать. Ее будто прорвало после первого признания. Никогда и никому не говорила, стыдясь, остро чувствуя свое унижение и не желая стать предметом обсуждения для жадных к чужой крови слепней. Сейчас же ей было абсолютно все равно, что подумает о ней алкаш, живущий в грязи и вечном водочном кумаре. С другой стороны, Вику давно мучил комплекс цирюльника царя Мидаса. Хотелось рассказать хотя бы тростнику о том, что уже давно было её жизнью. — В первый раз он не сильно ударил, а потом дарил цветы, извинялся. Я подумала, что это случайность. Мне тогда показалась, будто я и впрямь виновата. Муж так считает. Я ведь и вправду неудачница: и в школе училась так себе, и в институте. Работу долго не могла найти. Пристроилась в газету, но зарабатываю копейки. Муж получает намного больше! А во второй раз, когда он избил меня, было страшнее и больнее. Потом снова цветы. А потом покатилось! Как месячные — четко раз в двадцать дней. Полный цикл: мирный период — неделя, период раздражения — еще три дня. Потом мы ищем повод — пару дней, потом — вот это, — она указала на свой синяк. — Потом — цветы, раскаяние и так далее. Я больше не думаю, что хоть в чем-то провинилась, но остановить его уже невозможно. Стараюсь только не провоцировать лишний раз. Веду себя осторожно, но уже не помогает!

— А почему не уходишь? — Семенов опрокинул третью рюмку в рот и сложил перед собой руки как отличник на уроке. Все треугольники его лица стали равнобедренными, выражая внимание к рассказу собеседницы.

— Потому что некуда. Жить негде. Мама умерла. Отец второй раз женился, у него двое детей. Меня там не ждут! Снимать квартиру не позволяют финансы. Зарплата около пяти тысяч, а в месяц за квартиру надо четыре с половиной. Да и бесполезно пытаться уйти. Он понимает, что такую дуру, как я, найти будет не легко, поэтому и не отпускает. Ему надо спускать свою злость, иначе он заболеет! Я хотела снять комнату у хозяйки, нашла такую. Переехала к ней. Он нашел меня, притащил домой и... — Вика вдруг всхлипнула и почувствовала, как сдавило горло спазмом.

Антон протянул ей рюмку с огненной водой. Водка была такой невкусной и обжигающей, что Вика даже чихнула. Семенов снисходительно рассмеялся:

— Какие мы нежные! — и живо выдал ей рецепт устранения всех неприятностей: — В милицию заявление подавать надо!

— Да ерунда это, — ответила Вика хрипло. Нет, водка — не мой напиток! Она шмыгнула носом и поделилась опытом: — В милиции надо справки, освидетельствования, что там еще?.. Словом, правды будешь долго добиваться, а если добьешься — он штраф заплатит и все! Пятьсот рублей! Не смешите мои тапочки! Ну, и рассчитается потом со мной по-своему. И вообще, мне уже почти все равно.

— Как это?

— У меня детей теперь быть не может. Так что все равно все сломано. Это тоже он сделал.

Золотова подняла глаза, полные настоящего страдания и с облегчением заметила, что Антон не смотрит на нее. Его взгляд был сосредоточен на пропеллере кукурузника, нарисованного на стене за ее спиной.

1993 год

Почему-то мне никогда не казались преступниками распространители наркотиков. Я всегда думал, что наркомания это сознательный выбор, как и преступление. Если кайфа хочешь больше чем жить — твои проблемы! Никто никого не заставляет, так же как и с алкоголем. Можешь жить как падаль, а можешь как человек. Выбирай! Не вешай свои проблемы на других!

Другой взгляд на эту проблему пришел ко мне этак году в девяносто третьем. Я ввязался в то Дело просто потому что не смог сидеть сложа руки. К тому моменту опыт у меня уже был. Правда, не было материальной возможности воплощать все что хотелось в жизнь. Приходилось ходить на работу, зарабатывать себе на жизнь, как-то общаться с людьми, которые были мне малоинтересны. Дисбаланс между образом жизни и постепенным осознанием своего истинного предназначения становился все заметнее. Мне просто необходимо было поступать по душе, а я сидел в душных помещениях и терял время. Откровенно говоря, я маялся и искал хоть какой-нибудь выход из сложившегося положения.

Конечно, выход нашелся, иначе я бы не стал тем, кто я сейчас, но начиналось все совсем с другого. Однажды утром я вышел из дому, чтобы снова оказаться в гуще чужих дел и чужих интересов. До остановки мне надо было пройти почти через весь квартал. Сокращая путь я шел дворами. Рядом с моим домом стоял девятиэтажный панельный скворечник и возле первого его подъезда я наткнулся на небольшую толпу. У самого козырька стояла «скорая». Скорее всего, прошел бы себе мимо, но тут санитары вынесли носилки. На них лежало накрытое с головой маленькое тело. Я уловил, как одна из женщин, стоящих неподалеку сказала:

— Погибли дети. Не смогли их откачать.

И тут показались вторые носилки. На них тоже лежал кто-то, ростом не выше ста двадцати — ста сорока сантиметров. Неужели, правда дети? Чуть поодаль от скопища зевак вертелись несколько мальчишек со школьными сумками в руках. Я потихоньку продвинулся к ним. Пацаны часто знают больше взрослых, а уж о сверстниках они точно были информированы лучше остальных. Кроме того, непосредственные дети легче вызываются на разговор. Сведения они выкладывают просто из желания показать свою осведомленность. Правда и приврать горазды!

— Эй, парни, — обратился я к ним со скучающим видом, — что случилось-то здесь?

Мальчишки мигом повернули ко мне свои возбужденные румяные мордочки.

— Генка и Толька обкололись героином! — выпалил толстенький пацанчик с карими живыми глазами.

— Чем? — поразился я.

Видя мою реакцию и желая еще больше фурора, черноглазый придал себе серьезности и подтвердил собственные слова:

— Да, правда, героином. Вот и пацаны знают!

Остальные его приятели закивали головами и стали наперебой сообщать подробности:

— Правда героин!

— Им Венька принес!

— Он и колол, я видел!

— А мне тоже предлагал, но я не колюсь, — на тон тише сказал маленький шустрый очкарик из породы местных умников.

Я немного преувеличенно вытаращил глаза, чтобы ребятам было интересно рассказывать дальше. Однако, я и в самом деле был удивлен. Может, фантазируют?

— Как это предлагал? — мне было не понятно. — Неужели ты видел, что он и колол?

— Да просто, — ответил очкарик небрежно. — Он всем предлагает. Приходит за школу после уроков и ждет, пока к нему подойдут те, кто постоянно ширяется или таблетки покупает. Потом новичкам говорит, что можно разок бесплатно попробовать и колет. Вот и им, — он стрельнул глазами в сторону носилок, — тоже вогнал. Наверное, им потом стало плохо, когда уже до дому дошли.

— А уколов новички не боятся? — мне больше хотелось знать про Генку и Тольку, но я опасался проявлять конкретный интерес.

— Нельзя показать — засмеют! — вступил в беседу самый высокий из ребят. — Я отказался колоться, сказал, что не выношу, когда в руку, а все как заржали! Говорят — тогда давай в задницу!

— Значит, за каждым уколом надо к этому Вене ходить за школу?

— Вы, что, тоже хотите? — немного ехидно спросил черноглазый мальчишка. Я заметил, что он чуть-чуть шепелявил.

— Нет, — засмеялся я. — Я уже взрослый и знаю, что в жизни есть кое-что получше этого дерьма!

— Секс, да?! — полюбопытствовал очкарик.

Не смущаясь я ответил:

— И секс тоже. Только если в вашем возрасте начать колоться, ни до какого секса вы уже не доживете. Так за уколом только к Вене?

— Ну, да! — это сказал тот, что повыше. — Только Веня не так делает. Сначала он всем бесплатно предлагает укольчик, а потом, когда уже хочется еще, продает таблетки. Они такого кайфа, как героин не дают и поэтому их много нужно!

— Откуда ты такой знающий? — поинтересовался я.

— А у него, — пояснил черноглазый, потому что высокий мальчик отвечать не собирался, — брат от наркотиков в психушку попал. Но он же долго наркоманил, да?

— Ага, — нехотя ответил высокий. — Он и торговал... Теперь маму от горшка не отличает. Передозировка и мозги все умерли.

— Сочувствую, — сказал я. — А брат тоже у Вени покупал?

— Нет, ты чо! Он у самого Сивого брал.

— А Сивый кто?

— А вы из милиции? — у очкарика глаза за стеклами стали совсем большими. Я растерялся: слишком много вопросов задаю, а зачем — не объясняю. Ребята могут где-нибудь проболтаться и меня вычислят. В то время у меня не было привычки машинально придумывать легенду, но я напрягся и выдал:

— Просто спрашиваю, потому что у меня племянник вашего возраста. Не хочу, чтобы и он на наркотики подсел.

— А что вы сделаете! — по-взрослому безнадежно махнул рукой брат наркомана. — Если сам ваш племянник не откажется, то никто его не остановит.

Пора было теряться в толпе. В принципе, ниточку я уже поймал. Надо было только еще кое-что уточнить.

— Ладно парни, — сказал я, — держитесь!

Они улыбнулись мне так открыто и приветливо, что у меня даже в сердце что-то ёкнуло. Те, которых вынесли, тоже наверное, так улыбались.

Я стал медленно продвигаться внутри скопища людей. Все они были соседями, большинство между собой знакомы и поэтому разговоры не смолкали. Мои локаторы успели уловить кучу всякой информации. С удивлением я заметил, что взрослые высказывали совсем другие версии происшедшего. Среди них были и весьма примечательные по глупости:

— Грибами отравились...

— Врачи виноваты! У Тольки и Генки аллергия на «чупа-чупсы» была, а они и не догадались!

— Мать виновата, а не врачи! Дрянью из пакетов детей накормила, а теперь рыдает, дура!

— Да с балкона они прыгали, потом их домой снова занесли, пытались реанимацию делать!

Версия об отравлении некачественными продуктами превалировала. Вдруг все смолкли и повернули голову к подъезду. Я тоже посмотрел туда и увидел как со ступенек спускаются трое взрослых. Они шли одни по этой лестнице вниз и было в этом их схождении что-то символическое. Им еще раз придется пройти вот так, втроем, когда они будут хоронить своих детей.

Это были две женщины и мужчина. Он был молод, на вид лет тридцати, и очень бледен, бледен до синевы. Его волосы трепал легкий ветерок, на его плече повисла такая же молодая стройная женщина, а он словно окаменел, одеревенел и превратился в шагающую статую. Его жена рыдала навзрыд, растирая и почти раздирая лицо руками. Наверное, она плакала уже не первый час, потому что глаза совсем опухли. Рядом с парой по лестнице шла женщина постарше. Ее лицо было залито слезами, но она будто и не замечала этого, а все время жестикулировала и что-то говорила. Казалось, она пыталась объяснить себе случившееся, но не могла и повторяла доводы снова и снова.

Смотреть на них было совсем невыносимо. Кое-кто из женщин, собравшихся вокруг, заплакал и запричитал и я позавидовал такой обоснованной полом возможности. Мне рыдать нельзя. Зато мне можно действовать.

Отвернувшись от убитых горем родителей, я вдруг заметил, что один из санитаров мне очень хорошо знаком. Дело в том, что я работал в те времена в фирме, занимавшейся поставкой медицинского оборудования. У нас было все, начиная от аппарата для сканирования мозга и заканчивая клизмами. Я работал с клиентами, выписывая счета и выдавая заказанное оборудование. И не далее как вчера именно этот санитар приезжал ко мне за градусниками. Он был довольно молод и неопытен, поэтому где-то потерял доверенность на получение товара. Когда я сказал, что без доверенности я не имею права выдать ему эти несчастные градусники, он ужасно расстроился. Главный будет орать на него за потерю времени и документа тоже. Тогда я сжалился. Чего уж там! Подумаешь, десять градусников! Пусть возьмет их без доверенности, а новую бумажку потихоньку от главного справит в бухгалтерии и завезет мне как-нибудь по дороге! Парень обрадовался несказанно. Кстати, доверенность он еще не привез, так что был и повод подойти к нему.

— Здравствуйте, — сказал я санитару. Он поднял глаза от папки, где карябал свои медицинские загогулины.

— А-а! Здрасьте! Вы тоже тут?

— Да на работу шел и вдруг вас увидел, — сказал я с улыбкой. — Что это тут такое? Прямо митинг собрался!

— Да, — он тоже улыбнулся рассеяно, но тут же его улыбка поблекла. — Мальчишки таблеток наглотались. Если бы родители раньше увидели — можно было бы спасти! Их только утром нашли. Стали будить, а они не просыпаются. Тогда нас вызвали. Наркота, какая-то... Пока точно не знаем.

— Ой, вот ужас, — я сделал вид, будто не знал ничего. — Они уже с малого возраста колются!

— Да нет, — возразил он уверенно. — Это не уколы. Следов нет и заблевано все вокруг. И как только родители не слышали! Они же за стенкой умирали! Вон мать того, что был в гостях, — санитар указал на жестикулирующую женщину. — Кажется, с ней будут проблемы! Пойду, врач меня уже зовет.

Я кивнул. Моему собеседнику и вправду махала рукой толстая тетка в белом халате, подзывая к себе. Отойдя на пару шагов, парень обернулся и сказал мне:

— Доверенность завтра принесу! Мне уже бухгалтер пообещала.

Я чуть не спросил, какая еще доверенность? Но опомнился и снова деловито кивнул ему.

Надо было идти на работу. Я еще раз оглянулся на машины «Скорой помощи» и ушел прочь.

Весь день прошел в раздумьях. С одной стороны, впечатление от утренних событий было необыкновенно тягостным. Но надо ли мне вмешиваться? Как оказалось, мальчишки все-таки приврали мне насчет героина. Может и до торговца наркотиками добраться не так легко, как они говорили? И все-таки, нет ничего сложного чтобы найти его, а значит, милиция найдет негодяя и он сядет в тюрьму. Правда какое-то куцее получится наказание, сколько бы ему не дали. Однако, утешал я себя, есть закон, он определяет меру наказания. Это продуманная и апробированная система борьбы с правонарушениями...

Бла-бла-бла!

Я уговорил себя пока воздержаться от решительных действий. Тем более, что мне надо было работать. Я только чуть-чуть сунул свой любопытный нос в дела парня, который торгует наркотиками в школе. Нет, не только торгует, а еще и втягивает в самоубийство все новых детей. В перерыв не пошел обедать в буфет на первом этаже, а съездил к школе и немного задержался там. Точнее не там, конечно, а на втором этаже первого подъезда дома, стоящего прямо за школой. Оттуда было чудесно видно, особенно если у вас приличная оптика, все поле деятельности Вени.

Для себя решил приходить сюда пару раз в неделю, пока не наступит тот день, когда Веню арестуют. Хорошо бы у меня на глазах! Весь месяц, два, а иногда и три раза в неделю я приезжал во двор за школой. У меня на глазах к Вене подходили все новые мальчишки и девчонки. Он давал им какие-то белые пакетики, совсем маленькие, а потом они исчезали. И если возвращались, то уже с деньгами за новой дозой. За время моего дежурства шестеро детей стали наркоманами, а я ничего не предпринимал! Где же милиция? Где все эти серьезные ребята с буграми в области подмышек их кожаных пиджаков? Почему они не приходят сюда, не берут Веню с поличным, не суют его мордой в асфальт и не украшают хромированными браслетами его запястья в грязных цыпках?

А что, если его «пасут», рассчитывая через Веню добраться до более крупной рыбки? Но неужели за целый месяц он ни разу не встречался со своими поставщиками? Быть такого не может! У него каждые три дня новая партия, я точно знаю. Вычислил по его поведению. Сначала, когда закрома ломились, Веня доставал «товар» из-за пазухи очень быстро, потом, по мере опустения запасов, искал пакетики дольше, а когда партия истощалась совсем — подолгу рылся в карманах пока новый клиент ждал своей дозы. На следующий день запасы пополнялись. Вряд ли Веня приносил наркотики из дома, слишком он мелкая сошка, чтобы ему доверили крупную партию «под реализацию». Купить много «товара» он тоже не мог, потому что больших денег у него не было.

Все это были только догадки, но они постоянно крутились у меня в голове, мешая сосредотачиваться на работе. Вскоре я уже написал заявление об отпуске за свой счет и решил выследить Веню и его поставщиков.

Это снова оказалось на удивление просто! В день, когда Веня в очередной раз распродал последние пакетики, я пошел за ним следом от школьного двора. Веня топал прямо к кафе «Южное», имеющее репутацию вполне приличного заведения. Войдя внутрь, он прямиком направился к столику у окна, за которым сидела женщина среднего возраста. Рядом с ней развалился бритый крепыш, явно охранник. Веня уселся напротив тетки, кивнул охраннику и навис над столом.

Тетке я уже дал прозвище «мамаша». Веня передал мамаше черный сверток. Та сунула его крепышу. Он взял сверток и вышел, как я понял в туалет, чтобы пересчитать вырученные деньги. Мамаша и Веня мирно беседовали пока он отсутствовал. А я устроился за стойкой бара и заказал пива. Судя по выражениям лиц, тетка и парень очень даже ладили. Она немного кокетничала в стиле «вамп», а он масляно улыбался, при чем демонстрировал значительную брешь в ряду зубов с левой стороны.

Крепыш вернулся, покивал мамаше и только тогда она выдала своему помощнику какие-то ключи. Веня попрощался с мамашей и пошел следом за крепышом к выходу. Прихватив свою бутылку пива, я тоже проследовал к выходу. Там сделал вид, будто расслабленно выбираю направление для прогулки и заметил, как Веня уже выбирается из подержанной иномарки. Он махнул рукой крепышу на прощание и пошел восвояси.

И я судорожно заметался: мне не хотелось расставаться ни с одним из своих новых знакомых! Достаточно ребят начали принимать наркотики прямо у меня на глазах пока я бездействовал! Сейчас я не могу больше упустить ни одной дозы! Что же делать? Мамаша или Веня? Кем заняться первым? Панику удалось пресечь только одним аргументом: Венины дозы уже на порядок ближе к непосредственному потребителю. Значит, надо взяться за Веню.

Это он!

— Откуда ты знаешь, что именно он убил врача?

Неожиданно для себя Вика обнаружила, что немного набралась. Кафе стало как-то уютнее, да и Антон больше не казался таким уж отвратительным типом. В конце концов, он выслушал ее жалобы вполне сочувственно! И не говорил гадостей.

Вопрос журналистки не застал Семенова врасплох. Он таинственно улыбнулся, а потом ответил так, будто играл в Джеймса Бонда:

— Я видел кровь на его рубашке!

— Правда? — Вика широко распахнула глаза.

— Нет! Шуткую. — засмеялся Антон. — Слушай, а водка-то кончилась! Я закажу еще.

— Давай, заказывай. — нетерпеливо согласилась Золотова. Она извелась за эти несколько минут, пока Антон подзывал официантку, делал заказ, любуясь ее формами, и наливал первую рюмку из второй серии. Он и собеседнице предложил выпить, но Вика побоялась с непривычки совсем окосеть.

— Ну! — подгоняла она Семенова.

— Я знаю об этом, потому что он сам просил последить за доктором! — наконец сообщил Антон. — Я катался за ним на машине целый месяц. Узнавал его дневной распорядок, привычки, где с бабой своей встречается. За ней тоже следил. Потом все шефу доложил, а вскоре узнал об убийстве.

— А с той девушкой он точно встречался? С той, что умерла от аппендицита?

— Ну да!

— Тайно?

Антон скорчил физиономию, иллюстрирующую выражение «Да я почем знаю!». Вика даже хихикнула, не отдавая себе отчета, в радикальной перемене климата их отношений. Ведь если мужчине удалось рассмешить женщину, то пару шагов по пути к ее сердцу он уже сделал. Впрочем, Семенов мало стремился к сердцу Вики, ну, может, только к ее кошельку...

— Но он должен был очень любить Катю Мелихову, если так страшно отомстил за ее смерть!

— Кого? — переспросил водитель с недоумением. — А, девушку звали Катя Мелихова! Да, припоминаю...

Он снова выпил рюмку и вдруг резко начал хмелеть: его лицо покраснело, став каким-то брезгливым, будто все вокруг начало его раздражать. Наконец, Семенов пробормотал:

— В том вся и соль, что он девушку ту не знал!

— Но ты же сам говорил... — Вика точно помнила слова Антона о девушке его шефа.

— Это я тебе говорил то, что он мне сам говорил. А он иногда такое рассказывал! Книгу написать можно!

Он стал бормотать нечто невнятное про свою неудавшуюся жизнь и про то, что некоторые делают что хотят и им все сходит... Вика поняла — кина больше не будет! Расплатилась и вышла из кафе. Пьяный Семенов остался сидеть за столиком. Он был вполне доволен всем вокруг и уход собеседницы не мог подпортить чудесного дня.

После этой встрече в кафе, отношение Вики к Антону мало изменилось, но вполне определилось. С одной стороны, он был омерзителен, как представитель братства хронических алкоголиков. С другой — после всех откровений, она предпочла бы больше никогда не видеть Семенова. С третьей — этот немытый пропойца будил в журналистке непреходящий интерес своим близким знакомством с загадочной личностью, все более занимавшей мысли Золотовой.

А мысли были очень путанные. Как-то исподволь шеф Семенова, чье имя так и не всплыло в памяти, вытеснил из Викиной головы и девушку со струной и все остальное. Ей хотелось знать, почему он отпустил напавшую на него и не заявил в милицию? К тому же она не понимала смысла страшного, зверского способа убийства хирурга, допустившего профессиональную ошибку.

Кстати, что-то мне напоминает это убийство доктора! Что-то такое знакомое, недавнее.

Причем, дело именно в способе убийства! Операция... Анестезия... А! Да, точно! Дело роженицы! Это же один в один! Вика сама писала в своей статье, что убийца роженицы использовал скальпель и какие-то особенные препараты, позволяющие обезболить и обездвижить «пациента», но оставить его в полном сознании. То же самое в случае с доктором. Это он? Это он!

Золотова еще пару раз пропустила свою догадку сквозь логические и интуитивные фильтры. Кажется, я права! Ах, если бы можно было позвонить Калачёву и спросить — знают ли в милиции, что дело роженицы и дело врача — из одной серии? Скорее всего — да. Вот бы узнать, что они там надумали. А еще лучше бы поговорить с кем-нибудь, кто в курсе этой лабуды.

Но в чем связь между роженицей, бабой-маргиналкой, и Заслуженным Врачом России? А что, если шеф Семенова делал такие дела не для себя? Это интересно! Надо додумать. Вот Антон как-то сказал, что шеф странно делами фирмы занимался. Дескать, вроде бы крутил чего, что правоохранительные органы бы не одобрили. И отсутствовал в фирме подолгу, отчего запускались дела и потом случались авралы.

«Кстати, что я за дура такая? — укорила себя журналистка. — Почему же не спросила, как фирма называлась, где располагалась. Может, кого поприличнее Семенова, спросить об их шефе удалось бы?»

Вдруг он такой интересный наемник? К нему обращаются те, кто не может правды добиться по закону. Вот Горника, к примеру, могли бы «заказать»! Кто? Да хоть мать Кати! Или этот ее жених. Может, встретиться с ним? Вряд ли он признается, конечно, но попробовать-то можно!

Золотова с явным усилием заставила себя отвлечься от этих мыслей. Вот и здание редакции «Алхимика», надо приниматься за текущие дела, которые она легкомысленно подзабросила за последнее время.

1993 год

Калитка, прорезанная в металлических воротах, распахнулась передо мной, как только я сказал, невидимому собеседнику о принесенных от Масленки деньгах. В те времена даже наркобароны не имели возможности устанавливать камеры на входе в свои владения. Собственно, мне это было на руку — меня осматривали лично, но и я видел противников вживую.

Калитку мне отпер высокий, но какой-то неустойчивый парень. Вряд ли он очень силен физически, а судя по осоловелым глазкам, и меткостью не отличается. На случай, если у него есть пистолет, конечно. Рядом с ним стоял второй — такой, маленького роста, с быстрым взглядом. Мной он был классифицирован как «опасный» и больше я с него глаз не спускал.

— Давай бабки, — жуя слова распорядился высокий парень.

— Только Сивому, — ответил я нарочито сухо.

— Ага, щас! Ты не наглей, а то нарвешься!

Парень просто, как это у них говорят, понтовался. Опасный же молча разглядывал меня и ждал продолжения.

— Мне Масленка сказал самому Сивому отдать, — повторил я тем же тоном, не сдобренным никакой эмоцией.

— Козел, бля, щас нарвешься! — парень начинал возбуждаться. Я на это и рассчитывал: при таком нервном аккомпанементе я выгляжу круче, а значит, внушаю больше доверия.

— Если денег не надо — так и базарь! Я пойду к Масленке и скажу, что шестерка Сивого его денег не взял. Кроме того, я должен лично Сивому пару слов сказать. Сами знаете, каких. Так что, недоносок, пропускай!

— Кто шестерка, козел? — взвился неустойчивый, — Кто недоносок? Да я тут сейчас тебя, на хрен, размажу и...

— Эй, Андрюша, — раздался спокойный голос из-за плеча разбушевавшегося парня, — потише! А ты лучше деньги покажи!

Я молча достал приготовленный сверток и издалека показал его ребятам в калитке. Тот, что был повыше, продолжал недовольно сопеть и бычиться, а Опасный глянул на деньги, раздумчиво покусал губу и властно отстранил своего младшего коллегу с прохода.

— Заходи, — сказал он мне с какой-то особенной интонацией. Такими как у него голосами разговаривают уголовники в советских фильмах про милицию. — Ты постой здесь, на видном месте, а Андрюша сбегает, скажет, что ты пришел. Как тебя зовут-то?

— Меня зовут Нестор, — ответил я.

Длинный недовольно произнес: «Я вам что, девочка на побегушках?», но, подчиняясь быстрому взгляду прищуренных глаз, повернулся спиной и вразвалочку пошел к дому.

— Как тебя зовут, не понял я? — удивился Опасный, повернувшись ко мне. — И не слыхал такого имени никогда!

— Я твоего тоже не слыхал.

— Да мое и не важно.

«Как хочешь! — подумал я. — В принципе, всегда труднее убить человека, чье имя ты знаешь. Хотя с Веней я ничего такого не почувствовал».

Мы стояли посередине голого большого двора. Перед нами высился добротный, двухэтажный дом из белого кирпича. Тогда собственный дом был большой редкостью, а вот Сивый жил в таком доме и горя не знал! До моего появления здесь.

По моим сведениям, полученным от Вени и от мамаши тоже, проблема у Сивого образовалась совсем недавно в лице некоего неясного типа по прозвищу Масленка. Новенький тоже оказался крупным поставщиком наркоты и всего такого. Не вдаваясь в отвратительные уголовные дела, скажу только, что два торговца наркотиками регулярно цапались из-за рынка сбыта. Потом они сумели договориться о разделе владений и, как казалось, воцарился мир. Однако мир этот был очень шатким: постоянно случалось нечто, подрывающее взаимное доверие и накалявшее и без того непрочное терпение партнеров. В последний раз случилось следующее: один из дилеров Масленки влез со своим товаром на территорию Сивого. Его поймали и хорошо проучили, но теперь с его босса полагался штраф. Однако, Масленка заартачился, не желая платить. Он аргументировал свое поведение тем, что за каждым своим глупым продавцом уследить не может, да и не должен. А вот мамаша считала, что у Масленки появилась какая-то новая, особо крепкая, крыша и он теперь ничего и никого в районе не боится.

У Сивого тоже была кровля что надо! Я на нее и рассчитывал.

— Смотри-ка, — сказал Опасный, указывая на окно во втором этаже дома. — Тебя зовут!

Я глянул вверх. Из окна нам махал Андрюха. По-видимому, как я решил при разборе полетов, в этом махании заключался некий тайный знак — команда, поскольку я ощутил свирепый удар в спину. Я был не готов к нападению, поэтому вполне естественно упал лицом вниз на землю и выгнулся в позвоночнике, стараясь ослабить боль. Но этого у меня не получилось: на меня уже навалился Опасный, которого я благополучно проворонил, хоть и заранее знал, что за ним надо следить. Противник попытался заломить мне за спину руки. Левая уже попала в удивительно крепкие тиски его пальцев. Если бы он схватил и вторую руку — это был бы конец! Поэтому я заставил себя забыть про боль в отбитых почках и резко вывернулся под Опасным. Мне удалось лишь перевернуться на левый бок, причем потянулись мышцы и чуть не сломался локтевой сустав, но и это было хорошо.

— Ах ты, какой ловкач, — шипел все еще сидящий на мне мужик, — щас я тебя...

Он стал пытаться совладать с моей правой дланью, но я и сам не заметил, как в ладони оказалась деревянная ручка моего любимого ножа. Я всегда ношу его с открытым лезвием, но в кожаном чехле. И чехол и деревянная ручка уже успели впитали в себя кровь разных людей, напьются они и сегодня.

Он вскрикнул, а когда понял, куда вошло короткое, но необыкновенно острое и гладкое лезвие, отчаянно завопил. Я невольно рассмеялся, но Опасному уже было не до меня. Девять из десяти мужиков не могут продолжать сражение, если у них вспороты яйца.

Сбросив орущего новоявленного кастрата с себя, я кинулся в сторону дома. Навстречу мне уже выбегал длинный Андрюша, а за ним еще три тени. Всего четверо. Вместе с опасным — пятеро. Все правильно, я столько и насчитал народу, когда сидел в машине и готовился к делу.

Длинный был очень нервным. Именно поэтому, с ним оказалось легко: я только замахнулся на него правой рукой с окровавленным ножом, как он закрыл лицо обеими, оставив грудь и шею открытыми. Я не поленился направить лезвие выше грудины, в яремную впадину. Парень упал, а я остановился над ним. Трое других тоже вышли на меня из дверей, но не стали нападать сразу, а приостановились. Сивый, я узнал его по хозяйской осанке, стоял посередине. Он был высок, широк в плечах и мордат. Такого моим ножичком и не свалишь! Двое других были ему под стать.

— Что же ты своих псов не придерживаешь? — спросил я, внаглую обращаясь прямо к Сивому. — Они у тебя бешеные, покусать могут!

«Псы» валялись во дворе. Опасный, катаясь по земле и воя, а длинный — без признаков жизни, только кровь толчками вытекала из его горла. Его уже не спасут.

— А ты, гнида, чего здесь раскомандовался? — с угрозой, которую невозможно было проигнорировать, спросил наркобарон. Я пожал плечами. Пусть скажет еще что-нибудь. Мне и впрямь было не понятно, почему на меня напали.

— Ты не от Масленки, — продолжил Сивый. — Я его ребят знаю, тебя там не видел. Поэтому позвонил и спросил про тебя, ублюдка! Масленка ко мне никого не посылал!

— А как же деньги? — спросил я. — Вот, посмотри, здесь твои баксы!

Я достал из-за пазухи пакет, который уже показывал в воротах. Сивый невольно вытянул шею, пытаясь увидеть то, что ему было милее родной матери. Сумев привлечь его внимание, я уже не имел права медлить. Поэтому быстро нащупал чеку, выдернул ее и кинул связку фальшивых долларов Сивому. Тот машинально поймал ее и недоуменно поднял глаза на меня. Я же, считая секунды, сделал три быстрых прыжка прочь и упал на землю, неподалеку от тихо скулящего Опасного.

Грохот показался просто оглушающим! В ушах сразу зазвенело и на миг я испугался что получил контузию. Но уже секунду спустя стало ясно — это так действует на барабанные перепонки контраст между звуком взрыва и последовавшей темной тишиной смерти. Даже Опасный смолк. Чуть позже стало слышно как он снова начал выть, теперь гораздо тише. Больше ниоткуда не раздалось ни звука. Хотя нет, еще был звон разбитого стекла, не удержавшегося в треснувшей оконной раме и рухнувшего на бетонную дорожку, проложенную вокруг фундамента овдовевшего дома Сивого. Овдовевшего и осиротевшего, поскольку, Сивый теперь представлял из себя только груду развороченного мяса. Двое других тоже отправились следом за хозяином. У того, что был справа снесло полголовы, а у левого в грудине зияла обширная дыра.

Первым моим побуждением было смыться подобру поздорову. Тем не менее, я должен был быть уверен, что в доме никого не осталось. Ведь я мог и ошибиться, насчитав из своей машины пятерых. А что, если у Сивого есть женщина и она меня видела? Ну, или, скажем, повар? Хотя, зачем врать самому себе?! Мамаша не забыла рассказать и о том, что каждое двадцатое число месяца наркобарон подводит финансовый итог деятельности своих дилеров. Он собирает все деньги, вырученные за месяц и считает их, каждую бумажечку, своими собственными руками. Потом Сивый раскладывает купюры в аккуратные стопочки, согласно их достоинству, потом ждет еще сутки. За это время те, кто не успел отдать выручку до двадцатого, суетятся из последних сил и стараются принести долги, чтобы не рисковать здоровьем. Сама мамаша в этом месяце еще не «сдалась», ее крепыш тоже куда-то пропал.

«Может, удрали с деньгами?» — усмехаясь предположил я, прекрасно зная, что рядом с мамашей и с ее охранником сейчас нет ни копейки.

Поднявшись на еще неверные ноги и покачиваясь, я пошел к дому. Как ни странно, вид растерзанных взрывом трупов меня ничуть не шокировал. Даже доставил некоторое чувство мрачного удовлетворения. Совсем не по-христиански я пнул тело левого, чтобы убедиться в его необратимой смерти.

В доме царил настоящий холостяцкий бардак. Каждая комната была уставлена дорогой мебелью, а все стены украшены фотографиями голеньких грудастых девушек в самых разных позах. Как я понял, тут распотрошили не меньше десятка порнографических журналов... Радуя глаз гладкотелыми красотками я живо перемещался по комнатам, выискивая банальный черный кейс, описанный мамашей. Прошерстив второй этаж, в отчаянии снова спустился вниз. Хромированный замочек кейса подмигнул мне из-под большого кухонного стола, куда я и не подумал заглянуть раньше. Во всем своем доме Сивый не нашел более уютного места для своих дел, чем кухня. Наверное, это у него, как и у меня самого, осталось с детства: там теплее, там вкуснее и там разговаривают взрослые. Воспитание, что поделать!

Пора было исчезать. Соседи, которые не могли видеть через забор происшедшее в доме Сивого, наверное, уже вызвали милицию после взрыва. Мне осталось только оставить звуковое послание для тех, кто будет очень огорчен безвременной и трагической... потерей денег. И смертью Сивого немного тоже.

— Слышь, ты, кастрат! — обратился я к Опасному, выбравшись во двор, где лежал, скрючившись мой приятель. — Денежки Сивого Масленке пойдут! Он теперь тут босс, а вы все — трупы!

Не прошло и недели, как в новостях передали, что представители двух криминальных группировок Гродина устроили перестрелку в лесу за городом. Видимо, они приехали на разборки, да и разобрались по-своему. Погибло пять человек, среди них Масленников Игорь Станиславович, известный под кличкой «Масленка». Предположительная причина противоречий — таинственная пропажа крупной суммы денег и убийство главаря одной из группировок — Силантьева Сергея Федоровича.

Белый конверт

Весь долгий, долгий день после встречи с Семеновым, Вика провела в жутком состоянии сонливости. Две рюмки водки подействовали на нее самым ужасным образом — такова была ее обычная реакция на крепкие спиртные напитки.

«И как это люди целый день пьют не переставая и им весело и хорошо? — удивлялась, зевая, Вика. — Господи, скорее бы этот день кончился!»

На счастье в редакции никого не было. Сотрудники рысачили по городу в поисках сенсаций или, на худой конец, событий, годных для описания в газете. Лана несколько раз заглядывала в кабинет и недовольным голосом допрашивала Вику о местопребывании отсутствующих коллег. Золотова с трудом принимала бодрый вид и рапортовала заученную фразу:

— Инна на интервью со спикером Думы, Володя уехал вычитывать рекламный материал с директором химзавода, а Света на пресс-конференции у губернатора области.

Все звучало вполне внушительно, но редакторша надеялась, что на пятый раз Золотова все равно проболтается и расскажет страшную правду о нетрудовом использовании трудового времени сотрудниками редакции.

Сама Вика просидела на своем рабочем месте полдня и не написала ни строчки из того, что собиралась. А ведь собиралась поработать на родную газету и доделать материал о затянувшихся Думских дебатах на предмет закона о земле!

Какими же скучными казались ей сейчас все эти дебаты и обсуждения! Неужели кто-то читает такие статьи в газетах? Неужели люди не понимают, что никому в правительстве нет никакого дела ни до земли, ни до крестьян, ни до пенсионеров? Просто в нашем регионе крестьяне и пенсионеры — значительная часть электората, поэтому надо чтобы твою фамилию упомянули в связи с актуальным для крестьян и пенсионеров вопросом. Вот как я, Хренов Хрен Хреныч, бьюсь за ваши интересы! И чем ближе выборы, тем яснее становится кто у нас собирается баллотироваться дальше, а кто уже наигрался и попутно решил все свои персональные финансовые проблемы.

Гораздо сильнее Золотову волновал некий человек, некий странный человек. Она даже не могла вспомнить его имени, а уточнить в последнюю встречу забыла. В первую встречу Семенов называл его «Петрович», но было и имя! Такое имя... Как замшелый камень из тех, что оставило в наших степях море пару миллионов лет назад. Такое твердое имя, оканчивающееся на согласную, как приказ, как ордер...

— Эй! — услышала она над собой голос секретарши. — Не спи — замерзнешь!

— Где? — почему-то спросила Вика, открывая мутные глаза. От долгого сидения в одной позе у нее разболелся бок. Неужели ребро сломано? Скорее всего просто трещина.

— Слушай, а ты и вправду заснула! — удивилась Оля. — Ты заболела?

Она положила перед Викой запечатанный конверт и оперлась на стол. Сейчас почует запах водки и пойдут сплетни по редакции: знаете, почему Золотова так часто с работы отпрашивается? Она пьет горькую!

— Оль, понимаешь, — сказала Вика спокойно, — я просто всю ночь не спала, работала. Вот в дрем и клонит, понятно?

— Ну, да, понятно. — Оля чуть-чуть блеснула глазами, Вика досадливо сморщилась. О чем только люди думают? — Конверт тебе, распишись. И еще: ты же Анечку из «Спутника» хорошо знаешь?

— Знаю, — ответила Вика. Внезапно проснувшаяся интуиция начала нашептывать ей ужасы.

— Мы деньги собираем, будешь участвовать?

— На что деньги? Что случилось? — подавлено спросила Золотова.

Оля немного виновато, будто ей было неприятно говорить такое ответила:

— Так у нее же ребенок в больнице... Сотрясение мозга. В тяжелой форме.

— Кто его?...

— Говорят, с дерева упал, — развела ладошками секретарша. Сама-то она прекрасно все знала, однако говорить правду всем подряд не хотелось. Может, Оля и была стервозой, но такое не обсуждают...

Золотова выложила сотню на доброе дело, поставила корявую закорючку в графе «Получил» и взяла в руки конверт. Оля еще немного покрутилась возле ее стола и ушла.

Конверт был обычный, белый с обратным адресом, на который Вика и внимания не обратила. Отправитель был назван ООО «Печать». Такой фирмы Вика не знала, но все фирмы знать и невозможно. Журналисты иногда получают неожиданные письма. Кто-нибудь жалуется, кто-нибудь недоволен. Вот после публикации про водителей Золотовой досталось от администрации «Лесной поляны», того самого кафе, по дороге к которому погибали водители. Вике обещали суд и всякие неприятности, но потом выяснилось, что директор данного заведения, кативший бочки на журналистку, саму статью и не читал. Ему «передали» ее содержание, точнее, краткое содержание. Когда Золотова выяснила это, она чуть ли не силой заставила кляузника прочитать ее материал. Он просидел над статьей так долго, что Вика усомнилась в его умственных способностях. А подняв голову от газетной вырезки, директор «Лесной поляны» мило улыбнулся и предложил молодой талантливой и привлекательной даме ужин при свечах, в качестве извинения за недоразумение. От ужина Вика отказалась, а вот извинения приняла с легкостью.

Распечатав послание, она с удивлением обнаружила, что конверт пустой. Потрясла его над столом, повертела в руках, заглянула внутрь. Там, в уголочке притаился маленький листочек пожелтевшей бумаги. Вика достала его. «Гродинский химик» 12 февраля 1976 года стр. 2» — прочитала она на обрезке.

«Это верхняя часть газетного листа! — сообразила Вика. — Я должна найти этот лист?»

Судя по дате газету придется снова искать в архиве. Только уже не в шкафу секретарши, а в специальном кабинете под названием «Архив». Золотова знала, что ее родное издание когда-то, года до девяностого, называлась «Гродинский химик» и было основным печатным органом администрации города Гродина. Тогда в Гродине ничего, кроме химического завода и не было. Позже появились новые газетки, «Гродинский химик» перестал финансироваться администрацией города и подлежал закрытию. Однако, сотрудники редакции не хотели бежать с тонущего корабля. Они, во главе с Алексеем Маловичко, назвались учредителями издания, нашли спонсоров, наобещали им прибылей с рекламы и переименовали «Гродинского химика» в «Алхимика». С тех пор спонсоры несколько раз менялись, газета закрывалась, открывалась вновь, сотрудники сидели без зарплаты, а потом начинали получать какие-то невероятные деньги, менялся состав редакции, возвращались прежние работники. Словом, царила полная чехарда. Все устаканилось только к девяносто третьему году. Тогда Маловичко сильно задружил с нынешними хозяевами газеты и они стали издавать «Алхимик» на постоянной основе, поддерживая общественно — политическое издание рекламными носителями.

Вика знала прошлое только по рассказам, сама она в те времена не работала в «Алхимике», но «Гродинский химик» был известен ей, как и всем коренным гродинцам, с самого детства.

Доступ к архивам она получила угостив шоколадкой уборщицу, имевшую ключи от заветной комнаты. Доступ можно было бы получить и законным методом — через начальство, но Вике не хотелось, чтобы все вокруг знали о ее изысканиях в старых номерах «Гродинского химика». Будут спрашивать зачем и что ищешь, потому что все журналисты ужасно любопытны до чужих дел. Неминуемо пойдут домыслы. Это ни к чему. Лучше остаться после работы и пока уборщица будет мыть полы в кабинетах на этажах, порыться в газетах двадцатитрехлетней давности.

В отличие от хранилища, организованного Олей, старье хранилось удивительно аккуратно и было разложено на полках с потрясающей педантичностью. Семьдесят шестой год нашелся на шестой снизу полке большого удобного стеллажа. С удовольствием вдыхая особый застарелый запах времени, Вика отнесла скрепленные вместе февральские номера на стол. Бережно переворачивая хрупкие страницы, добралась до номера от 12 февраля и сразу наткнулась на заголовок «Изверги понесут справедливое наказание!»

Это он (часть вторая)

Визит к Диме Иващенко Вика нанесла в тот же день вечером. Муж предупредил, что задержится вечером на работе, значит, и ей можно будет прийти домой попозже. Жаль терять вечер даром. Тем более, что у Золотовой уже был план действий на последующие несколько дней — статья в «Гродинском химике» дала несколько новых идей, требующих воплощения.

Подходя к знакомому дому, Вика немного волновалась, несмотря ни на что надеясь, что Дима каким-то образом связан с таинственной личностью убийцы врача. Вдруг шеф Семенова и вправду выполнил заказ жениха Кати Мелиховой?

Вздохнув поглубже, Вика нажала на кнопку звонка. После мелодичной трели раздались быстрые, спортивные шаги, распахнулась дверь и на пороге появился молодой парень. Правильные черты лица, густые русые волосы, современная стрижка, имитирующая художественную неухоженность волос, толстый свитер, стилизованный под бабушкин самовяз.

— Здравствуйте, — сказала Вика, слабо представляя, как она будет объяснять цель своего визита.

— Здравствуйте, — ответил парень, рассматривая посетительницу. — А вы — журналистка? Да?

Золотова немного растерялась:

— Откуда вы знаете?

— Вичка рассказала, — просто объяснил он.

— А! — сообразила наконец журналистка. — Ну, да! Я недавно с ней разговаривала.

— Входите, — предложил Дима, отступая в глубину прихожей.

Вика вошла в уютную квартиру, где вкусно пахло пирогами. Все вокруг говорило, что своим жилищем хозяева гордятся. Удобно, светло, просторно, чисто.

— Кто там, Дима? — спросил звонкий женский голос из кухни.

— Это ко мне, мама! — отозвался он. — Можно нам чаю?

— Ага! — приветливо согласилась кухонная фея.

Дима проводил гостью в свою комнату. Помещение было маленькое, но очень функциональное: узкий диван у стены, вместительный шкаф с антресолями, письменный стол, компьютер, магнитола, деревянные стеллажи, заваленные книгами, дисками и видеокассетами. Все стены были увешаны плакатами и постерами известных рок-групп. Над диваном, между «Арией» и «Judas Priest» висела большая фотография миловидной улыбающейся девушки.

— Это Катя? — спросила журналистка, остановившись перед фотографией.

— Да, — просто ответил Дима. Он молча постоял за спиной Вики и вышел из комнаты.

С трудом оторвавшись от очаровательного лица давно погибшей девушки, Золотова села на диван. Она подумала, что Кате за ее двадцать лет жизни удалось то, чего другие не могут сделать и за девяносто. Она заслужила дружбу и любовь. Ее помнят.

Вошел Дима с подносом, на котором уже парили изящные белые чашки с чаем и красовались два куска пышного яблочного пирога.

— Вот, угощайтесь! — предложил он приветливо. — Так вы хотите написать статью о медицинских ошибках?

Если сейчас ответить, что да, интересуюсь себе понемногу врачами — убийцами, то тема разговора иссякнет очень быстро. Как вызвать парня на откровенность? Вика поколебалась немного, а потом сказала:

— Все немного сложнее, Дима. Понимаете, когда я взялась писать на эту тему — мне представлялось все очень и очень просто, но по мере продвижения накопалось много разного материала. Вчера я немного систематизировала свои наброски и поняла, что статьей тут не отделаться. Теперь я хочу написать книгу.

Дима удивленно распахнул глаза и с уважением покачал головой:

— Круто! Книга — это круто! И о чем вы будете писать?

— О случаях, сходных с вашим...

— Нет, вы не поняли, — живо остановил он журналистку. — Смысл вашей книги в чем?

Вика задумалась, но лишь на секунду. Нужное определение само всплыло в мозгу:

— О справедливости. — она еще про себя покрутила так и сяк это слово, примеривая его к своим ощущениям и добавила: — О справедливости, как ее понимает каждый из нас. Я хочу сказать, что мы все понимаем ее по-разному.

— Это точно! — мрачно усмехнулся он. — А как вы ее понимаете?

— Я? — вот это вопрос! Она с трудом нашлась: — Я пишу книгу о других людях, а не о себе. Возможно, в процессе работы, найду что-то близкое и для себя. А вы как ее понимаете?

Пришла очередь задуматься и для Димы. Он отвернулся на минуту к портрету Кати Мелиховой, а потом неожиданно улыбнулся:

— А можно я вам расскажу один случай?

— Конечно, я для того и пришла! — Вика взяла чашку с чаем, отпила из нее, зажмурившись от удовольствия, и приготовилась слушать. Она не ожидала ничего особенного, но по мере развития сюжета рассказа начала понимать, что пришла сюда не зря.

— Это случилось как раз после смерти Кати, — начал Дима медленно, подбирая слова. — Я тогда был в таком шоке, что даже с мамой говорить не мог. А мама меня всегда понимала! Тогда тоже она поняла и не стала особенно навязываться с утешениями. Я был немного не в себе, хотел... забыться. Встретил школьного приятеля, а он наркоманил. Я присоединился к нему. Глупо, понимаю, но было так хреново, что шарики за ролики совсем закатились! От дури становилось немного легче, вроде бы забывалось. Я думал, что еще немного продержусь на таблетках, а потом, когда меня отпустит, брошу. Но эти вещи так не делаются. Это же как дьяволу душу продать — никогда ее потом не выкупишь! Нечем будет выкупать. Я уже еле держался, чтобы не начать колоться, только глотал таблетки, но уже подумывал попробовать ширнуться. За то время прошел суд над хирургом, его оправдали. Потом еще два месяца из моей памяти выпало. Все было как в тумане: утром плохо, кое-как держишься до конца занятий в институте, а потом бежишь из последних сил к Генке за дозой! Весь вечер дома делаешь вид, что учишься, сидишь в своей комнате одуревший и только ждешь ночи, чтобы доесть свою норму таблеток перед сном. Генка еще водкой все запивал, а я боялся, что запах заметит мама. Вскоре Генку увезли на «скорой» и он пропал на некоторое время. Это был полный аут! Меня начало ломать, потому что это он добывал наркоту, а я даже не знал, у кого покупать. Ну, пошел искать, где чего раздобыть. Знаете, как плохо, когда ломает?

— Нет, если честно, — призналась Вика. — Я наркотиков больше смерти боюсь! У меня никогда бы не хватило силы воли завязать.

— Ага, — согласился Дима. — Вот именно! Так и продолжайте! Я когда завязывал чуть не сдох!

— Так вы бросили?

— Да, конечно! Но там была целая история перед этим. Я же тогда нашел одного человека, который предложил мне то, что я искал. — Дима вроде бы поморщился, но было непонятно, отчего. — Как потом стало ясно — не совсем то, что я искал. Он сам меня нашел, в одном баре, где я решил напиться, чтобы не так ломало. Подсел ко мне, разговорились. Через полчаса мы уже у него дома были. Я сижу, все как в кумаре, жду только, чтобы быстрее он дал мне хоть что-нибудь! А он вдруг говорить начинает. Такие странные вещи я услышал...

— Какие? — насторожилась Вика.

— А вы ведь в милицию идти не собираетесь? — неожиданно спросил Дима, глядя Вике прямо в глаза.

— Нет, — тихо сказала Золотова. — Я книгу писать буду.

— А, вообще, идите, если хотите! — улыбнулся он. — Никто не докажет, что это был не бред! Что я, вообще, не придумал того человека после убийства врача.

— Так что же он сказал вам, Дима? — торопила Вика.

— Он сказал, что убил доктора. Все рассказал: про то, как узнал из газет о суде, о том, что Горника оправдали. Узнал, что доктор и вправду был виноват, выследил его и убил! Вы же знаете, как?

— Из статьи в «Криминальном Гродине».

— Я читал ту статью, там все правильно описывается, — Дима взял чашку с остывшим чаем и выпил ее залпом. — Очень было похоже на бред. Особенно после того, как тот парень объяснил мне, почему он убил Горника!

— Почему? — шепотом спросила журналистка, чувствуя как вдоль позвоночника сбегают ледяные мурашки. Она понимала, что именно сейчас слышит очень важные вещи. Ей хотелось понять и запомнить каждое слово Димы.

— А вот это уже та самая справедливость, как ее понимает тот человек! Нельзя проходить мимо таких случаев, как случай с Катей! Он не мог позволить, чтобы такое повторилось. В руках хирурга каждый день оказываются другие жизни, а он — убийца! Вот так объяснил...

— А зачем он все это тебе рассказал? — Вике показалось нелогичным и неосторожным то, что он вообще объяснялся с Димой. Неужели он всегда так поступает? Но тогда его бы уже поймали.

— Тот парень сказал мне, что понимает мои чувства. И еще: он прекрасно знает как мне хочется отомстить за смерть Кати. Но я не могу сделать этого потому что меня сочтут преступником и накажут за месть. То есть, я беспомощен и от бессилия сейчас убиваю себя наркотиками. Но если кто-то другой сделает за меня это дело и убьет Горника, причем без моей просьбы, то я окажусь должен судьбе за это. И я смогу отдать свой долг, если вот так же отомщу за кого-нибудь.

— За кого?

Дима пожал плечами:

— Не знаю. Я вообще тогда сидел у него обалдевший. Мне срочно нужна была доза! Он заметил это и вколол мне что-то, отчего в голове сразу прояснилось. Я даже подумал, что он захочет меня на иглу присадить, чтобы втянуть в свои делишки. Но оказалось другое, об этом — позже. У него была своя система координат, по которым он ориентировался в этом мире. Вся его жизнь подчинялась вот таким делам, как мое. У него, как я понял, не было дома, семьи, друзей. Зато у него были какие-то деньги и они помогали ему. Без денег он бы давно пропал! После каждого нового такого случая в своей жизни, он менял свое место жительства, паспорт и даже личность. И если на новом месте он встречал несправедливость, то сразу начинал ее исправлять. Преступник, сказал он, не должен оставаться безнаказанным! Вот так.

— Но ты тут при чем? — снова спросила Вика.

— Меня он хотел сделать своим учеником. — Дима иронично улыбнулся. — Тот парень сказал мне, что я похож на него самого в молодости и поэтому он предлагает мне пойти по его пути.

— Ты отказался, — предположила Золотова осторожно.

— Да, — кивнул Дима. — Я отказался, потому что не верю в героев. Так прямо и заявил ему это. Он еще попытался объяснить мне свои взгляды, но я сказал, что верю в Бога. Я и вправду верю... Думаю, что не нам решать кому жить, а кому умереть. Мстить я никогда не буду, а уж судьбу благодарить за смерть доктора Горника и вовсе считаю святотатством. И потом, жить, как он живет я бы не смог! Ведь это означает отказ от своей жизни, от всех планов, от друзей, от мамы, от всего, к чему стремился. Я и это сказал тому человеку. Тогда он отстал. Мне показалось, что он расстроен, что ему обидно и, вроде бы, он переживает, но старается не подавать виду. Наверное, так и было, потому что он прекратил какие-либо разговоры со мной и достал новый шприц. В тот момент я решил, что он убьет меня. Я стал читать «Отче наш», а он усмехнулся, немного с грустью и немного со злостью, и сказал: «За две тысячи лет можно было бы и догадаться, что вас обманывают!». Вколол мне иглу в вену, а когда лекарство подействовало и мне немного захотелось спать, он объяснил, что когда я проснусь — то буду дома и у меня будут еще три шприца с этим же составом. Завтра я должен буду перетерпеть, не глотать таблеток и не колоться, а послезавтра сделать себе укол из первого шприца. Словом, колоться через день, а потом — завязывать. Сказал, что будет плохо, особенно по ночам...

— Ты все так и сделал?

— Конечно! — Дима закатал рукава, демонстрируя чистые вены. — Напоследок, перед тем, как я отрубился, услышал: «Если в Бога веришь — сможешь!». Я и смог...

— Так он вылечил тебя от наркомании? Но это же настоящее открытие, новый метод!

Дима сделал неопределенный жест, дескать: вот вам живой пример!

— Я потому и не хочу, чтобы вы пошли в милицию и рассказали о нем. Он мне жизнь спас, как ни странно. И каждый раз, когда прихожу в церковь, я прошу Бога, чтобы он дал тому парню возможность одуматься. И еще, чтобы он не втянул никого на свой путь. Нельзя людей убивать.

— А если они сами убийцы?

— Тем более нельзя мыслить как они! — сверкнул глазами Дима. — Мы должны показать им, что человеческая жизнь и есть высшая ценность. Даже если этот человек — преступник! А Бог их не забудет. — добавил он убежденно.

Глядя на своего собеседника, Вика удивлялась: откуда такая чистота? Откуда такая неколебимая вера в добро? В высшую справедливость? Наверное, все-таки, из семьи. Парнишка пережил смерть любимой, чуть не стал наркоманом из-за этого, но выкарабкался, продолжает верить в Бога и в отмену смертной казни! Это именно то, что романтики называют внутренним стержнем.

— А как выглядел тот человек? — задала она свой последний вопрос.

Дима снова повторил свой растерянный жест:

— Даже не знаю... Трудно описать. Обычное лицо. Высокий, сильный, мужественный. Сначала мне показалось, что ему лет пятьдесят, но потом я понял, что он намного моложе... Лет тридцать пять, не больше. Да, за ним можно было пойти, закрыв глаза!

Последняя фраза прозвучала очень неожиданно.

— Что же, — резюмировала Вика, поднимаясь с дивана, — каждый выбирает для себя.

— Да, — согласился парень. — Вы узнали все, что хотели?

— Кажется, узнала даже больше, чем предполагала.

Только на улице Вика вспомнила, что так и не спросила, как называл себя таинственный вербовщик Димы.

1997 год

Из всего сонма бесовщины, что я перевидал на своем веку, меньше всего меня волновали разномастные аферисты и мошенники. Никогда не брался за них, даже не думал об этом. Почему? Не могу объяснить в двух словах... Может, я слишком мало значения придаю деньгам, материальным ценностям? Может, слишком высоко ценю жизнь и достоинство? Иногда, узнав о каком-нибудь простом и изящном мошенничестве, даже испытываю некоторое веселье, как от удачного анекдота. Все-таки на то и щука в пруду, чтобы карась не спал!

Хотя сам я один раз чуть не попался на простейшем лохотроне. Это случилось как раз весной, когда я особенно неспокоен. Именно весной я никогда и ничего не делаю, потому что просто боюсь потерять контроль над собой.

А эта весна у меня была отчего-то совсем тяжелой. Двадцать первой. Подводить итоги я не собирался — дата не круглая. И в моих Делах не может быть итога, поскольку зло неистребимо. Может быть статистика, но только не итог. И, конечно, я был немного не в себе. Выходил на улицу очень редко, боясь спровоцировать новое Дело и не суметь довести его до победного конца. Сидел на кухне, курил, пил кофе, слушал свое сердце. Весной, зная, что надо будет отлежаться, я всегда возвращаюсь в маленькую квартирку в центре Гродина, купленную мною лет десять назад после продажи родительской квартиры. До этого лет пять прожил в комнатах, полных темных теней и милых призраков, иногда проводя ночи без сна, иногда не просыпаясь сутками. То, что нашептывали мне комнаты, вот-вот и сделало бы из меня чудовище. Я не говорю, что сейчас представляю из себя образцового гражданина, даже не решился бы на обследование у психиатра, но на данном этапе я хотя бы понимаю, что делаю, а могло бы случиться, что и не понимал бы!

Иногда я представляю себе себя же, того, совсем отравленного горем и желанием мести: здоровенный тип в мятом плаще с подозрительными бурыми пятнами и разводами по лацканам и полам. В руках у меня бензопила, на голове — маленькая черная шапочка. Я делаю зверскую рожу и вылетаю на улицу. Соседи быстренько разбегаются по своим норкам и трясутся каждый в своём убежище. Я рычу, так, что луна дрожит на небе и несусь по ночным улицам родного Гродина, пугая впечатлительных кошек.

Весной такие мысли немного веселят меня. Утрируя ситуацию и посмеиваясь над ней, всегда легче пережить критические дни!

А зато, когда майские грозы стихают и наступают первые, такие светлые, летние деньки, я выхожу из дому рано утром и первым делаю не вдох, а именно выдох! Воздух моего потайного логова выходит прочь, унося с собой гарь горьких раздумий. И после вдоха я снова готов продолжать, я ищу себе новое Дело и становлюсь невероятно, бесконечно счастлив, зацепившись мыслью за любой повод.

Да, но это все лирика, а я начал с того, как однажды чуть не влип. Собственно говоря, мое весеннее настроение и было предпосылкой к тому Делу. Шел майский дождь. Шум листьев каштана, напоминавших огромные лапы доисторических чудовищ, действовал мне на нервы. Гродин мок уже не первую неделю и все это время я не решался выйти из дому. Что-то истерическое разливалось в воздухе вокруг меня, морось обещала обернуться к ночи грозой, а это стало бы причиной бессонницы. Надо было выходить из убежища, надо было купить еды, а я все медлил и придумывал поводы задержаться. Если честно, то все съестное в доме кончилось еще день назад. Последняя пустая консервная банка из-под кильки в томатном соусе полетела в мусоропровод вчера утром. Хлеба я не видел две недели, после того, как съел последний сухарь.

Голода я не чувствовал, но слабеть мне было нельзя. Кончится дождь, пройдет время, я выйду из дома не за продуктами, а за продолжением своей жизни и тогда мне пригодится и мое чудесное здоровье, и восемьдесят килограммов веса, и живость ума. А посему следует натянуть джинсы, куртку и бейсболку и сходить за провизией.

Не в последнюю очередь я вспомнил о сигаретах, которые обещали кончиться с минуту на минуту. И о кофе, которого осталось совсем чуть — буквально несколько зерен на дне жестяной банки.

Несмотря на серость дождливого дня, я схватился за темные очки, как только высунул нос из подъезда. И серость казалась мне слишком откровенной, и не хотелось встречать взгляды посторонних. В большом супермаркете, открытом недавно по соседству я нашел все для себя необходимое. Главное — ничего не забыть, иначе снова придется выползать, а мне и этот выход тяжело дался. Везде мерещились косые взгляды, просыпался давний страх быть узнанным, опознанным, разоблаченным. Мне казалось, что я узнаю прежних своих знакомых, что сейчас придется разговаривать, лгать, изворачиваться, а я не могу собрать мысли в кучу.

Один раз я даже серьезно испугался. Ко мне подошла пожилая женщина в голубом платочке на голове и спросила, не знаю ли, я где здесь стеллажи с чаем? Не ожидая никаких вопросов, сначала опешил и растерялся, но потом показал ей нужную стойку. Она еще что-то спросила, заглядывая мне в глаза, я не задумываясь ответил и пошел по своим делам.

Моя паранойя заставила меня трижды обернуться на женщину, стоявшую следом за мной в очереди. Это была такая нарочито простая молодуха с неприятным взглядом. Я дважды поймал ее на том, что она рассматривает меня, пока я смотрю в другую сторону и живо принимает независимый вид, когда оборачиваюсь. Я «проверил» себя, но не нашел ничего особенного. Конечно, можно было бы успокоить себя тем, что ей показался привлекательным мой исхудавший, но еще мужественный торс, но... Будучи вполне нормальным мужчиной и имея немалый опыт коротких связей на почве случайных знакомств, печенью, а может и органом пониже, чуял что интерес молодухи не имеет сексуальной подоплеки.

А в третий раз я и вовсе поймал ее довольно откровенный взгляд на своем бумажнике. Сей неоправданно дорогой предмет с вензелем известной фирмы, застрял у меня после дела, где пришлось изображать безумно богатого лоха. Я все забывал избавиться от вещицы, а она привлекала внимание.

Выйдя из супермаркета, я остановился на секунду, чтобы закурить и увидел замеченную мной дамочку прямо перед собой. Она смотрела мне в лицо и улыбалась. Я выдохнул струю дыма поверх ее головы. Она не отходила, а я спешил.

— Я хочу вам помочь, — сказала молодуха каким-то особенно чарующим голосом.

— Поднести мне сумки? — съехидничал я.

— Нет, снять вашу печаль, — ответила она серьезно, хотя ее фраза показалось мне лучшей остротой, чем моя собственная. — Не смейтесь, возьмите это и приходите ко мне!

Она протянула мне плотную, похожую на календарик бумажку. Я не взял.

— А сейчас нельзя? — желание отделаться сменилось едва вспыхнувшим интересом.

— Можно, — сказала молодуха, убирая свой календарик обратно в карман. — Где вы живете?

— Нет, — снова рассмеялся я, — здесь. Давайте, снимайте печаль! Зачем дома? Дома я и сам могу, у меня хороший запас водки.

— Не шутите так, — отозвалась она, пристально глядя на меня. Толпа с двух сторон обтекала нас, как морские течения обтекают островок, я слышал обрывки чужих фраз, чужих впечатлений. Тут в гул голосов снова вклинился мелодичный тембр: — Одиночество твое плохой человек тебе сделал! На лунном камне гадать надо, чтобы его лицо разобрать. И не один он, трое их было. Тебе горе большое было, зло людское на тебя навалилось. Нет пристанища у тебя, дома души нету.

Я не знал, что сказать. Снова стал накрапывать дождик, снова невыносимо зашелестели каштаны. Машины расплескивали по асфальту лужи. Зачем она говорит мне это? Я и сам все знаю! Но откуда она знает? А она все говорила и говорила...

— Для тебя исход есть, один путь к спасению. Только не скажу сейчас какой — не знаю! Это старорусские таро разложить надо. Тебе наше все подходит, русское. Колокольчики тебе скоморошьи подходят. А имя у тебя особенное, тоже русское. Старинное. Не вижу букв, но чувствую — сильное имя, твердое и редкое. Порчу твою на соль сбросить надо. Соль ее возьмет на себя, а ты будешь весел, будешь жить! А еще впереди у тебя страшная встреча. Железо войдет в твое тело, кровь твоя почернеет и свернется, мучиться станешь, а смерть все равно тебя возьмет. Только есть один путь, я увижу его в огне, если придешь ко мне сегодня. Не медли. Железо уже приготовлено, оно тебя хочет, тебя...

Когда я очнулся — молодухи передо мной не было. Я чертыхнулся, помотал головой и пошел к себе. Дома сварил спагетти, которые всегда любил за длину и порезал колбасы. Неожиданно остро захотелось есть. Желудок проснулся после глотка свежего воздуха и стал диктовать мне свои потребности. Словом, после макарон с колбасой я без раздумий принялся за копченую курицу, обожаемую с самого детства, а после перекура понял, что уже сыт, но не прочь побаловаться кусочком селедки. Закончилось пиршество яичницей и чаем с куском торта. Вот так, а говорил, что есть не хочешь! Лицемер обожравшийся!

Посуду мыть не стал — хотелось спать. Упав на диван, уснул как умер.

Проснулся от неясных мыслей. Таких смутных, темных, тягучих. О железе, о черной крови, о том, что меня уже ждет это приготовленное железо, ждет с нетерпением, дрожа и сладко вибрируя в кобуре! Такое могло быть вполне... Кто знает? Кто может сейчас точно сказать мне, где я наследил, кого неправильно вычислил, кого зря оставил топтать землю? Ведь все, все что я делал последние двадцать лет, было против закона, придуманного и охраняемого людьми! И любое, буквально любое мое Дело может стать моим последним делом. А там — неуловимое ощущение слежки, скрытая беспокойная затравленность, ожидаемый, но неожиданный окрик за спиной, кончик еще холодного дула под лопаткой. Я не смогу просто поднять руки, я никогда так не делал, поэтому последним, что я почувствую и будет прожигающий, жаждущий меня металл...

Боюсь ли я смерти? Страшно ли мне? Или все правильно, все как и надо? Не жить же мне до старости! Что я буду делать, став беспомощным? Совсем один, навсегда один, безумно один!

Мысли, образы, почти кошмары мучили меня всю ночь до утра. И еще эта гроза, эти проклятые рваные молнии, режущие реальность пополам, хлещущие болью глаза и отдающиеся всполохами в сердце. К четырем утра я совсем измучался. Встал, сварил себе кофе, достал сигареты. Закурив, вдруг вспомнил давешнюю молодуху. Ночью мне уже не показалось, что она бредила. И про имя мое сказала. И про тех троих, что совсем необъяснимо.

Ночью я почти пришел к решению найти молодуху из супермаркета. Не таких разыскивал, найду и ее. А утром, после короткого неспокойного сна, сунул зачем-то руку в карман куртки и нашел там ее визитку! Вот те на! Я что же настолько контроль потерял, что не заметил, как она мне руку в карман запустила? Ну, ты хорош, дружище! А еще пытаешься других контролировать!

«Глафира» — прочитал я на визитке. И ниже, псевдоготическим шрифтом: «Гадание. Предвидение. Предсказание судьбы».

Еще ниже было напечатано третьим по счету шрифтом: «Жду Вас на проспекте Жукова, 65, проезд автобусами № 9, 10, 14, 15, маршрутками». Я никогда раньше не видел и никогда позже не увижу, чтобы на визитках писались номера транспорта. Просто нонсенс. А перевернув кусок картона прочитал еще больше интересного:

«Карты Таро, карты Уэйта, старорусские Таро, таро по Папюсу, карты госпожи Ленорман, древнеиндийские карты и карты доктора Моро. Гадания: на рунах, на круге «Оракул», китайский идзин, гадание по ритуалу Соломона, на старинных дощечках, на маятниках, на хрусталиках, на плавающей свече, на иероглифах, на древнешумерских, древнеиудейских, ведических манускриптах, на лунном камне, на яйцах и кофейной гуще, древнерусское скоморошье гадание на колокольчиках».

Честно говоря, я рассмеялся, прочитав это. Моего довольно скромного образования хватало, чтобы скумекать кое-что. Например, старорусские карты таро — это бред, такого не бывает. Про карты доктора Моро милая Глафира, наверное, сама придумала бессонной ночью. А манускрипты! Ох, да они же все по музеям уже лет двести пылятся и каждый учеными обследован и про каждый по сорок монографий нацарапано! Такое только на каком-нибудь «Сотби» можно прикупить и то за бешеные бабки.

Небрежно бросил визитку на тумбочку под телефоном и даже забыл на некоторое время о ней и о Глафире (Господи прости, что за имя!) тоже. А за второй чашкой кофе, снова закурил и снова вспомнил. Мне в голову пришла одна занятная мысль. Ведь Глафира эта сказала мне много правды, достаточно для того, чтобы немного заинтересоваться. Эти все прибамбасы у нее, возможно, только для пущей экзотики приплетены. Может, она и впрямь что соображает? Откуда узнала про мое имя и про троих?

На Жукова, 65, куда я приехал часам к двенадцати, был арендован кабинет для Глафиры. Помещение было когда-то отделано с шиком семидесятых — такие псевдо полированные стенные шкафы, красненькие ковровые дорожки на паркете, покрытым стершимся лаком, креслица с низкими продавленными сидениями. Кругом красовались огромные плакаты с изображением лица моей давешней знакомой и текстом, совпадавшим с текстом на ее визитках один в один. Как только я появился, ко мне подошел мужчина средних лет и содрал с меня двести рублей. Взамен живых денег я получил дурацкий талончик с номером (ха-ха!) тринадцать и соблазнительную перспективу погадать на скоморошьих колокольчиках.

В приемной сидело человек десять, все озабоченные, говорящие между собой почтительным шепотком. Среди них семь пожилых дам, мужчина, выглядевший как бизнесмен, и две молоденькие девушки — подружки. Я стал слушать разговоры посетителей, но понял лишь немногое. У всех какие-то трудности, болезни, неприятности, поэтому и пришли. В тот момент, когда я опустился в свободное кресло, дверь кабинета, выходящего в приемную открылась. Из нее вышла женщина с черной траурной повязкой на осветленных добела волосах. Казалось, что она сейчас упадет замертво, настолько бледным было ее лицо. Видимо, предсказание было печальным. Я запретил себе делать выводы. Сегодня у меня личное дело, сегодня я глух и слеп, ничем меня не проймешь.

Однако установку на трех обезьянок приходилось повторять себе каждый раз, когда из таинственной двери, за которой угадывалась Глафира, выходил очередной посетитель. Невольно я заметил, что перед тем, как войти туда, люди общались между собой, желали друг другу удачи, сдержанно улыбались. А вот после общения с Глафирой проходили через приемную, не отвечая на вопросительные взгляды недавних собеседников, ни слова не говоря и не оборачиваясь.

Через три часа пришло и мое время. Я прошел в кабинет Глафиры и остановился на пороге. Вид интерьера производил жалкое впечатление: тот же самый истертый стиль а-ля советский бюрократ, только сдобренный дешевыми вещицами из арсенала киношной ведьмы. Присутствовали здесь и стеклянный шар и черные свечи, и истрепанные книги, и, между прочим, старинная астролябия. На ней тоже гадать будем? Сама Глафира сидела за директорским столом. Она была обряжена в черный балахон, расшитый блестками. Глаза подведены черным карандашом, ногти выкрашены черным лаком. Мне стало немного скучно, но узнать, откуда ей известны обстоятельства моей жизни, требовалось срочно. Если узнала она, то и другие могут, а мне это ни к чему.

— А, пришел! — приветствовала меня Глафира с приветливой улыбочкой. Она быстренько обшарила взглядом мой нехитрый прикид и указала на стул напротив своего стола. Я сел.

— Ну, здравствуй, Нестор! — я вытаращил глаза. Непривычно было слышать свое имя. Я никогда его не говорил людям без особой на то надобности. Она порадовалась на произведенный эффект и продолжила: — Раскинула я на тебя свои карты и вижу беду большую, смертельную опасность, железо и землю сырую!

И не давая мне времени для вопросов, затараторила как по написанному:

— Мучительная смерть тебе приготовлена, уже совсем скоро ты умрешь. Трое людей недобрых к тебе подбираются и только ждут, как ты в подъезд войдешь. Если успеешь — смогу помочь тебе, только торопиться надо, а то поздно будет.

— Какие трое? — влез мой вопрос в ее скороговорку.

— А те трое, что и раньше горе тебе делали и никак не хотят отстать! Они хотят убить тебя, уничтожить и скоро, скоро...

— И что теперь делать? — я изобразил два в одном: нетерпение и страх.

— Сегодня вечером принесешь мне деньги — двадцать тысяч. Тогда я сниму с тебя их злобу, отведу на соль твои печали и мучения! Сегодня принеси деньги, а то завтра будешь с пулей в голове лежать и ничто уже поправить будет нельзя! Иди, Нестор! — закончила она величественно.

Ну и ну! Нет, надо сказать: вот блин! Она ни хрена, кроме моего имени не знает! Те трое давно сами в земле сгнили. Самое ужасное, что без моей помощи. А в остальном, если мне что и готовится, то не пуля в голову, а уголовное дело. Все-таки ночью я утрировал ситуацию. Показывать ей свое истинное отношение никак нельзя, потому что теперь она — мое Дело. Мое дело в том смысле, как я это понимаю! Нельзя же допустить, чтобы вот так она наивных бабулек и девчонок дурила!

— Сегодня же все сделаю, — искренне пообещал я ей и вышел.

Вечером, сидя в своей машине, я насладился спектаклем. Сам срежиссировал и сам спродюсировал! Из дома номер 65 по улице имени маршала Жукова вышли трое: пожилая женщина в синем платочке, мужик, собиравший деньги в приемной, и Глафира, чудо природы. Кстати, тут-то я и вспомнил как говорил в супермаркете с обладательницей этого трогательного синего платочка. Велика вероятность, что именно она и узнала мое имя и магическое число три. Я сам же ей и сообщил вместе с информацией о стойке с чаем. Наверное, она обладает небольшим навыком гипноза. Увидела мужика не в себе и спросила у него кое-что, а потом передала сведения «ясновидящей» Глафире.

Удовлетворившись этим объяснением, я продолжил наблюдения. Прошли мои приятели всего шагов двадцать по улице, когда из-за угла на них выскочила пестрая, галдящая толпа. Человек пятнадцать цыганок в цветастых широких юбках окружили мошенников и стали методично оттеснять троицу друг от друга, лишая взаимной поддержки... Походя, женщины в пёстрых нарядах хватали Глафиру и ее подельников за руки, разворачивали их то в вправо, то влево, то вокруг своей оси и непрерывно что-то говорили и говорили быстро, напористо, громко. Цыганки наседали настолько резво, что мои подопечные растерялись. Ишь ты, не готовы оказались, а ведь наскок — это их метод!

Одна из уличных гадалок была сначала, вроде как бы, не у дел. Выглядела она лет на двадцать, не больше. Это верно, и был тот мальчишка — карманник, о котором мы с Милой договаривались за отдельную плату. Молодая цыганка подождала, пока ошарашенные аферисты не оказались совсем замороченными и быстро навестила каждую свою жертву по очереди. Потом она исчезла, растворилась, а через пару минут пропала и толпа цыганок. Прямо дематериализовались, честное слово!

Глафира выглядела ошарашенной, ее старшая подруга потеряла свой платок, а вот мужик уже орал что его ограбили. Чего орать? Пойди в милицию и сообщи, что у тебя украли твои честно выдуренные у людей деньги! Да, и еще все украшения твоей жены и тещи. Насчет родства я, конечно, додумал от себя, но внешне подходило. Я глянул на часы: пора! Словно услышав мою команду, взорвались огнем угловые окна второго этажа. На самом-то деле взрыв был не слишком сильным, я только расположил тротиловую шашку возле окна. Для этого пришлось вернуться в святая святых шарлатанки, изображая из себя суетливого электрика. Никакое ясновидение не помогло Глафире узнать меня.

Проезжая мимо обчищенной тройки я слышал причитания и ругательства. Может, погадаете теперь на сушеных тараканах, кто на вас порчу навел? Мне стало весело. К тому же я заметил, что кончился дождь.

Милицейский зайчик и милицейский старый волк

Вика вошла в светлый кабинет и остановилась на пороге. Навстречу ей из-за стола поднялась совсем молодая девушка — новый работник пресс-службы ГУВД Гродинской области Елена Зайчик. Несмотря на свою веселенькую фамилию, Елена была особой, в которой сразу угадывался трудный характер. Золотова вежливо улыбнулась и поздоровалась.

— Здравствуйте, — ответила Зайчик на приветствие, не отвечая на улыбку. И тут же серьезно, не без доли иронии, добавила: — Чем обязана?

— Ой, — изобразила немного растерянности Вика, — я просто хотела познакомиться с вами. Раньше мы работали с Виктором Калачевым, и он сказал...

— Да, — перебила ее Елена, — сотрудничество с прессой входит в круг моих обязанностей. Но я уже сказала вам по телефону, что если бы у меня была для вас информация, я бы нашла вас сама!

Журналистка невольно испытала легкую досаду: ах, какие мы официальные! Собственный кабинет плохо влияет на человеческие качества? Хотелось отпеть девчонке про элементарную вежливость и напомнить, что пресса какая-то там по счету власть. Вика так бы и сделала, если бы не прятала за ширмой налаживания рабочих контактов свой личный интерес.

— Знаете, — сказала она, спокойно проходя к креслу у стены, — мне о вас много хорошего Витя рассказал! Захотелось убедиться своими глазами.

— В чем? — Зайчик опустилась на своё место. Она всем своим видом изображала вымученное терпение.

— В том, что вы настоящий профессионал и обаятельная личность, — мило улыбнулась Вика. — Это вам!

Золотова достала внушительных размеров коробку конфет и положила ее на стол перед Еленой. Примерно в этот момент работник пресс-службы потеряла немного своей брони. Елена просто не знала, как себя вести в подобной ситуации. Ей говорили, что писаки навязчивы и бесцеремонны, что их надо держать в ежовых рукавицах, что при этих стервятниках надо контролировать каждое свое слово и надо всегда видеть подвох, быстро ориентируясь, куда они клонят. Но вот заходит такая вежливая рыженькая женщина, говорит приятные вещи и угощает конфетами и что теперь? Погрозить ей пальцем и сказать, что вижу ее насквозь? Или всучить коробку обратно в руки и вытолкать вон? Как бы это выглядело? А какой отзыв в газетах может появиться после грубой выходки представителя органов? Небось тоже начальству бы не понравилось.

Да и конфеты не дешевые — «Коркунов», все-таки!

Помявшись немного, Елена предложила кофе. Все, что она могла сделать для сохранения реноме, это держать сухой тон и стараться не выказывать даже доли приветливости.

«Однако, лед тронулся!» — про себя отметила коварная Золотова, отпивая глоточек растворимой бурды из пластмассовой чашки. Исподволь Вика рассмотрела Зайчика и, опираясь на свое фирменное воображение, сделала вывод: девочке надо быть хорошей. Она нацелена на карьеру, а происходит из очень простой семьи. Это можно заметить по ее нарочито отлакированной внешности. Чуть скошенный подбородок, немного худовата шейка, чуть жидковаты волосики, привычно ссутулены узенькие покатые плечики. Будто в детстве ее немного недокармливали. Бывает такое в семьях где отец выпивает, а мать так выматывается за день, что ей не до детей. Но Лена рвалась вперед, и папа, говорящий матом, и замученная мама только дивились на свое третье из пятерых чадо, единственное сумевшее закончить школу без единой тройки. Догадки о родословной милицейского зайчика Вика решила учесть в будущем.

За кофе возникла несколько принужденная беседа о том, о сем. Вика поинтересовалась, каково работать среди мужчин в погонах? Елена, получавшая довольно много внимания со стороны коллег, ответила, что работать можно. Золотова сделала лестное предположение о популярности столь привлекательной особы, Зайчик подтвердила догадку. Теперь разговор перешел в другой, облегченный тон.

— Интересно, а люди старой закалки, наверное от нынешних ментов отличаются? Это же старая гвардия! — невинно спросила журналистка. — Их по-другому воспитывали!

— Да, стариков здесь мало осталось! — Лена на глазах теряла бдительность. Конфеты и вправду были необыкновенно вкусными. Придется побаловать себя с зарплаты!

— А Полежаев еще работает?

— Леонид Анатольевич? — уточнила Зайчик, слизывая шоколад с кончика указательного пальца.

В статье были указаны только инициалы следователя «Л.А.», но вряд ли здесь работали двое с одинаковыми фамилиями и инициалами.

— Ага, — кивнула Вика.

— Да, работает, — прозвучал обнадеживающий ответ, — а вы его знаете?

— Не лично, конечно. — Ври, но не завирайся! — Мой отец был с ним знаком в прежние времена. Привет просил передать.

— Ну, так передайте! — Лена совсем расслабилась: — кабинет номер семнадцать. Здесь же, на этаже!

Вика чуть не бросилась «передавать привет» тотчас же, но удержалась и продолжила легкую беседу. Через пятнадцать минут она изобразила срочное дело и дружески попрощалась, выражая надежду на продолжение столь приятного знакомства и взаимовыгодное сотрудничество.

— Приходите к нам в редакцию! — пела она уже от двери. — Мы будем очень рады!

Закрыв за собой дверь, почти побежала по коридору к семнадцатому кабинету, который проходила по дороге к пресс-службе.

В кабинете Полежаева было так накурено дешевым табаком, что Вика даже поперхнулась и вместо приветствия из ее горла вырвалось какое-то хриплое мяуканье.

— Вам чего? — спросили ее неприветливо. Золотова проморгалась и только тогда разглядела человека у сейфа, крашенного в цвет весеннего неба.

— Мне Леонида Анатольевича, — ответила она, сдерживая зудящее покашливание.

— А зачем? — продолжал дознаваться следователь.

— Поговорить, — неопределенно ответила Вика. — В двух словах и не скажешь.

Человек отошел от сейфа. Он был невысоким, в помятом костюме, лысоватым и очень недовольным. На вид ему было лет шестьдесят, а то и больше. Скоро на пенсию! Полежаев, а Золотова уже не сомневалась, что это был именно он, сделал ей на встречу два шага и остановился. Надо объясняться и немедленно, а то выпрет. Этот не постесняется!

— Я журналистка, — сказала Вика очень осторожно. Негативной реакции не последовало. Она продолжила представляться: — Меня зовут Виктория Золотова, и у меня задание написать об опытнейшем следователе Управления.

— И кто у нас опытнейший? — с живейшим любопытством поинтересовался Полежаев.

— Вы, — ответила Золотова, скромно потупившись. Она давно выработала стереотипы поведения для людей разного возраста и пола. Пожилым мужчинам нравятся милые и немного робкие девушки, уважительно глядящие на седины широко открытыми наивными глазами. Неважно, что тебе уже почти тридцать — для них ты представитель поколения детей, а детей хотят видеть почтительными.

— Забавно! — прокомментировал следователь. — Что же, садитесь, коли пришли! Чайку будете?

— Буду, — согласилась Вика, исходя из дипломатических соображений.

Полежаев вернулся к сейфу, отпер дверцу и нырнул в его тайную глубину. Оттуда следователь извлек небольшой кипятильник, эмалированную кружку с нарисованными на ней вишенками и два стакана, нагло выдававших себя за чайный сервиз.

Пока Леонид Анатольевич колдовал над чаем, Вика пристально рассматривала его из-под длинной челки. Что за человек, интересно? Люди, всю свою жизнь посвятившие служению закону, казались ей особенными. Нет, без шуток! Без Шерлока Холмса! Ведь работа таких как Полежаев — выводить преступников на чистую воду. Значит, нужны ум, проницательность, логичность, знание людей. Много всякого! А еще надо не побояться взять на себя ответственность за чужую судьбу...

— А вам нравится ваша работа? — вдруг спросила Золотова. Она и сама не ожидала, что спросит это, но вопрос — не воробей!

— Нравится? — переспросил он, оборачиваясь. У него были необыкновенные глаза: широко поставленные, ярко-голубые. Даже морщины не могли сделать такие глаза глазами старика. Нет, это были глаза молодого человека, не потерявшего способность удивляться. — Моя работа нравится не может. Негатива много, беды людские перед глазами, сволочизм... Просто веру в человечество теряешь, поработав вот здесь.

— Но у вас многолетний стаж, значит, что-то держало!

— Привычка, в основном... Ну и желание найти истину! — он усмехнулся, вроде бы иронизируя над собой.

— Нашли?

— Иногда находил, иногда — нет. — Леонид Анатольевич поставил перед журналисткой стакан с чаем, надколотое блюдечко с печеньем и сел напротив. — Вот сейчас найти не могу...

— А что за дело? — встрепенулась Вика.

— Дело такое, — он сверкнул глазами и Золотова невольно подумала, что будь он хотя бы на двадцать лет моложе... — Приходит молодая девушка к следователю и льстит ему изо всех сил. А вот что ей надо — не понятно!

Журналистка очнулась от грез. Вот черт! Неужели и впрямь эти следователи такие умные? Как он догадался?

— Ну, ну... — миролюбиво подначивал Полежаев. — Давайте, колитесь! Чего глазки опустили? В этом кабинете бывали красотки не хуже вашего, а все же кололись! Я же вижу, что темните. Если бы вам понадобился опытнейший и прочее и прочее, вас бы к полковнику Микитину направили. Он у нас звезда. А я — почти пенсионер, работаю только потому что пока заменить некем. Молодежь здесь не держится.

— Не сочтите за новую лесть, Леонид Анатольевич, но вы умный! — сказала Вика с легкой досадой.

— Не сочту, — кивнул он. — Сам знаю, что не дурак. Ну и?...

Золотова набрала в легкие воздуху, глянула за окно, в вечернюю темень и холод. Ей казалось, что именно сейчас она стоит на пороге чего-то нового в своей жизни. Дверь перед ней еще заперта на много замков, но один ключик хранится у этого пожилого человека с такими молодыми голубыми глазами.

— Вы проводили следствие по одному громкому делу в 1976 году. То самое дело, когда грабителями были жестоко убиты врач и его жена. Расскажите мне о нем. Мне очень надо знать, пока и сама не знаю, зачем!

Новое объяснение было ничуть не лучше прежнего, но оно было вполне искренним.

Полежаев подпер рукой щеку и задумался. Потом посмотрел на молодую женщину, сидящую перед ним, на ее нетерпеливое, вопрошающее лицо, на пальцы, терзающие крошку печенья. Она очень заинтересована, возможно, это даже больше чем профессиональный интерес.

— Что именно рассказать? — спросил он. — Задавайте вопросы.

1997 год

У нас во дворе убили молодого мужчину. Это случилось в десять вечера тридцатого декабря. Он возвращался с работы, где весело отметил наступающий праздник и прямо в подворотне дома, где жил с самого детства четверо пьяных ублюдков избили его, двинув напоследок куском металлической трубы по голове. Возможно, убийство и не входило в планы нападавших, больше похоже, что они просто хотели потешиться видом чужих страданий, но ржавая труба острым концом угодила прямо в висок жертвы и он умер.

Парню было всего двадцать семь лет, дома его ждала беременная жена, родители. Я немного знал его, потому что только месяц назад молодые купили спальный гарнитур и попросили меня помочь собрать его. Отличная семья, добрые отношения, приветливые люди.

Меня всегда задевали такие происшествия потому, что, узнав о них, обычно говорят: «Судьба». Но это не судьба, это всего-навсего прихоть пьяных придурков. Как можно путать такое? Судьба у Жени Полищука была совсем другая — долгая жизнь с родными и близкими, маленькие и большие радости, путь порядочного человека, стремящегося к простой понятной жизни.

Приезжала милиция, опрашивали возможных свидетелей, что-то записывали, делали выводы. Но на этот раз я не стал ждать телегу правосудия. Я не мог, потому что знал по своему опыту — наказание будет смешным. Сам разберусь. Тем более, что несмотря на кажущееся несходство обстоятельств, это дело очень напоминало мне то, которое я не смог сделать для себя. Я должен судьбе за то, что она взяла на себя мою личную месть. В этот раз я смогу выплатить еще часть своего долга. Не откладывая в долгий ящик, оделся и вышел на улицу. Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать!

Тактический план я выработал пока надевал штаны и пальто. Чего тут особенно вырабатывать, если баба Шура живет прямо над аркой, в которой был убит Женя!

Баба Шура была моей новой приятельницей. Она всегда находилась на своем балконе, как часовой на посту, а в холодные дни или поздно вечером обязательно обреталась неподалеку от окна, выходившего на ту же сторону, что и балкон. Однажды с ее балкона свалился половичок, который баба Шура вывесила проветриться. Я проходил мимо и бабуля попросила меня занести ей упавшую вещь. Мы поговорили немного и стали приятельстовать. Пожилые люди всегда мне симпатизировали. Притом баба Шура была любопытна, общительна, неглупа и обладала отличным, для своего возраста, зрением. Когда соседи подсмеивались над ее привычкой глядеть часами во двор, она отвечала, разводя коротенькими толстенькими ручками:

— А что мне еще делать, коли телевизор сломан?!

Я, помню, опрометчиво предложил бабе Шуре починить ее почивший агрегат, но она нашла повод отказаться. На самом деле ей телевизор был не интересен, она любила наблюдать за людьми во плоти, но тогда я подумал, что старушка опасается пускать посторонних в свое одинокое жилище и мысленно похвалили ее за предусмотрительность и осторожность. А вскоре бабуля доказала мне свое полное легкомыслие в плане безопасности: она завела привычку просить меня купить ей по дороге то хлеба, то молока, то печенья, а когда я заносил ей продукты, каждый раз выяснялось, что старушка жила с незапертой дверью. Баба Шура, видите ли, забывает запирать замок, после того, как вечером выпускает погулять своего кота!

— Баба Шура, — пытался я воспитывать женщину в два раза старше себя, а мне уже было тридцать шесть. — если вы не будете запирать дверь, я заколочу ее досками. Все равно вы никуда не ходите. Поймите, кто угодно может к вам войти, а вы абсолютно беззащитны!

— Ну, что ты говоришь, мальчик! — пищала она в свое оправдание: — Кому я нужна! Денег у меня всего десять тысяч, под холодильником спрятаны!

Я взвыл:

— Да зачем же вы мне об этом говорите! Что вы за человек! А если я расскажу кому! Да и за рубль сегодня убивают!

Она испугалась дня на три, но потом ее кот, Сидор, в очередной раз попросился гулять, а дверь за ним запереть баба Шура не удосужилась. Тогда я пообещал ей самолично и собственноручно кастрировать Сидора, чтобы у него пропал повод куролесить ночами во дворе. Не знаю, как бы я это сделал, но Шура струсила и дверь запирать научилась. Более того, оберегая от меня мужские причиндалы своего драгоценного кота, бабуля завела привычку спрашивать визитеров: «Кто пришел?». Я был растроган.

— Кто пришел? — услышал я из-за двери.

— Костя Еремин, — сообщил я свое нынешнее имя. — Я вам принес газеты.

Бабуля любила почитать на ночь что-нибудь этакое, страшненькое. Поэтому тайно обожала газету «Криминальный Гродин» и центральные издания на заданную тему тоже. Я же читал все это барахло, изыскивая отголоски своих Дел. Правда после ознакомления с изложением дела только злился! Не то, не так это было и не потому. Но объяснить ничего невозможно, вот и получается, что чего-то не хватает в моей жизни. Сегодня я тоже принес прочитанные номера свой подруге.

— Газетки! — обрадовалась баба Шура и открыла дверь.

— Молодец, что запираетесь! — похвалили я. — Вам что-нибудь принести? Я в магазин собрался.

— Да, Костенька, мальчик! Купи Сидору колбаски вареной, а мне печенья и еще гречку, ладно?

— Без проблем, — я точно знал, что сейчас бабуля заведет нужный мне разговор.

— А ты слышал, что тридцатого случилось? — спросила она, протягивая мне деньги на продукты.

— Вы про Женю? — я повесил свои уши на гвоздь внимания.

— Да, про Женечку! Он же бывший мой ученик! — точно: баба Шура же всю жизнь проработала в школе учительницей младших классов. — Ой, такой мальчик был хороший! Приветливый, покладистый. Да и вырос он хорошим. Какой ужас, какой ужас! У всех Новый год, а у Полищуков — похороны. Там его жена, бедная девочка, рыдает. Мать совсем убитая. Хоть бы Бог тех сволочей наказал! Но ему не до Жени...

Баба Шура иногда делала вот такие, противоречащие ее внешней простоте и наивности, выводы. Старики мне всегда представляются загадочными людьми: вроде бы немощное тело, изуродованное годами и мыслительный аппарат весь в шрамах времени, а ведь этот человек жил и за много лет до моего рождения! Да еще в какое время! Какие тайны прячутся в душах всех наших баб Шур? Что они помнят? Мне всегда хотелось раскопать какое-нибудь дело из прошлого, например, из времен репрессий. А что? Вполне вероятно. Ведь среди божьих одуванчиков, стоящих в очереди за дешевыми товарами для ветеранов, не только те, на кого писали доносы, но те, кто их писал!

Пока я мечтал, моя собеседница довела себя до слез. Я тоже слушать про семью Жени больше не мог.

— Так, а вы видели хоть что-нибудь? Милиция-то к вам приходила?

— Да я сама к ним выходила! — баба Шура преисполнилась негодованием, — А они мне: «Хорошо — хорошо, бабушка, мы к вам позже зайдем!» До сих пор идут.

— А что вы им рассказать хотели? Что вы видели?

Я стоял вполоборота к двери, будто и не умирал от желания узнать, что видела глазастая Шура.

— Тех сволочей и видела! — уверенно ответила она. — Последнего, что из подворотни выходил прекрасно рассмотрела. Все они местные, тут, во дворе часто ошиваются. Живут, правда, не здесь, но ходят к одной...

— К кому?

— Да что водкой торгует — Танька. Она замуж за Пашку Карташова вышла. А его посадили год назад и она там у него живет теперь. Его с площади выписала, развелась с ним, теперь водкой торгует. Людей травит... Да не о ней речь. Хай себе озолотится!

— А как выглядел тот, что вы узнали? Не такой маленький, в меховой белой шапке? А то я той ночью маленького видел. Он мне противным показался, думаю, может, он и есть?

Баба Шура моментально попалась на мою наживку:

— Да их четверо было, не один. С одним маленьким Женя бы справился, он сильный был. Вот с четверыми труднее оказалось. Я-то и не слышала как его били — он не кричал. Выглянула только когда мат услышала. Это сволочи те из подворотни выходили. Один из них громко сказал: «Вот теперь будет знать, как выпендриваться!». Я еще удивилась, про кого это они говорят? Тогда увидела я мужика под два метра ростом, широкий такой. В коротком пальто, вроде куртки, только из драпа. Лицо тоже широкое, волосы темные. Брови еще у него густые и черные были. Он оглянулся и долго назад смотрел. Другие тоже оглядывались, но лиц я не запомнила. Хотя чего запоминать! Они тут каждый день все вместе ошиваются.

— Приметный парень этот высокий, — сказал я, — милиция быстро найдет.

— Не найдет, — возразила Шура. — Меня они не спросили, а больше этих сволочей никто не видел. Я и с Зоей из двадцать пятой квартиры говорила, и с Марией Александровной из сорок первой, и с Галей, что надо мной живет — никто их не видел. Назавтра же праздник намечался — женщины все у плит торчали. В окно никто не глядел.

— Но вы всем рассказали, кого видели, да? — ехидно предположил я.

— А что, тайна это? — удивилась баба Шура.

— Ну вы и фрукт! — не выдержал я. — Да если, не дай Бог, бандиты узнают, что вы единственная, кто их видел в вечер убийства — вас больше живой никто не увидит. Так что больше никому ни гу-гу!!!

Шура пожала плечиками:

— Мальчик, ты все время меня пугаешь! Я вот жила раньше — горя не знала, людям верила, а ты такие страшные вещи все время говоришь, что впору под стол залезть и не высовываться пока не помрешь!

Я не стал ей возражать. В конце концов, у каждого своя жизнь! Вот она с маленькими детками всю жизнь работала и кажется ей теперь, что преступления это такие детские шалости, только чуть-чуть серьезнее. Я же на воду дую... Просто мне всегда было страшно за таких беззащитных людей. За детей, что играют во дворе, за стариков, за девушек со слабыми руками, даже за животных... Я боюсь, что с ними случится беда. Знаю, что это такое, когда все уже произошло и ты пытаешься усилием воли повернуть время вспять, чтобы еще раз увидеть родных живыми. Знаю, как хочется выскочить из своего тесного тела, вырваться наружу из этого мира и найти потерянных, любимых, родных там, куда они перенеслись. Там, куда я попасть не могу, пока эти руки — мои руки и пока бьется в груди это, моё, сердце.

В тот период я был в отличной физической форме. Может, немного злее, чем обычно, но вполне контролировал себя. Обычное Дело, не лучше других и не хуже. Начать со слежки, разработать план, подготовить необходимые аксессуары, приступить к исполнению. Конечно, убийц уже ищут и неизбежно изловят, но я это сделаю намного лучше. А, главное, наказание будет адекватным!

Следить было легко. Я выяснил где проживает торговка паленой водкой и когда оказалось, что ее подъезд чудесно просматривается из моей квартиры, припал на неделю с биноклем к окну. Клиент обнаружился через два дня. Высокий, плотный, широкое лицо, черные брови. Конечно, ростом он был не в два метра, но все-таки, довольно высокий. Он пришел за бутылкой ровно в десять вечера. Вышел из подъезда, пряча пузырь в кармане драпового пальто и завернул в соседнюю дверь. Оттуда вышли уже трое. Четвертый присоединился к собутыльникам через полчаса. Друзья разместились на лавочке за домом. Мне пришлось сменить свой наблюдательный пост и передислоцироваться на улицу. Там я стал делать вид будто копаюсь в моторе своей «девятки», а сам поглядывал на друзей. Темновато, конечно, было, но что поделать!

Вскоре бутылка, купленная широколицым, показала дно и тогда один из них сбегал за второй, а чуть позже — за третьей. Традиция у них, что ли такая — десять раз бегать? Как в анекдоте: пошлешь дурака за бутылкой, он одну и принесет!

Часам к одиннадцати компания переместилась в беседку в соседнем дворе и я вернулся домой. Разошлись друзья только к двум часам ночи. Я сделал выводы: им некуда пойти, они ограничены в средствах, они не боятся быть разоблаченными. Но почему? Так уверены в том, что их никто не видел? Скорее всего, именно это. И даже если моя подруга Шура, который скажет, что именно этих подонков она видела выходящими из подворотни в вечер убийства отличного парня Жени — для суда этого будет недостаточно. Понадобятся еще какие-нибудь улики или признание убийц. Но улик найти не удастся, а признания дождаться не светит!

Хорошо, что мне все эти изыски Фемиды ни к чему.

В следующий раз компания собралась через три дня. Накрапывал дождик, что для Гродина и в январе не дикость. Было ужасно мокро, омерзительно грязно и уныло, но каверзы природы друзей не огорчали. Они просто переместились в подворотню. В ту самую подворотню, где совсем недавно убили человека! Как-то отвратительно мне стало. Даже не верится, что у людей может совсем не быть души. Да люди ли они? Согласно моей личной классификации, таковыми наблюдаемые не являлись. Да и вообще к теплокровным отнести данные экземпляры не представлялось возможным. Значит, рептилии? Или насекомые? Вот скорее насекомые. Таким место на булавке в коллекции.

Готовиться к мероприятию было легко: со стороны улицы соорудил простенькое ограждение и автомобильный знак — «кирпич». Со стороны двора подворотню можно будет вплотную перегородить «Газелью». Лишние свидетели мне ни к чему. Правду сказать, в этот двор после дела я больше не войду. Мне здесь будет нечего делать, но найдется дело в другом таком же дворе. Это моя жизнь — блочные и кирпичные дома и люди, живущие здесь. Мои Дела не выходят за границы спальных районов, мне плевать на бюрократов, берущих взятки, на бизнесменов, торгующих просроченным йогуртом и фальшивой черной икрой, на предпринимателей, предпринимающих отчаянные усилия чтобы утаить свои доходы и, соответственно, не платить налоги. Особенно смачно я плюю на брехливых политиков и всех ими обманутых. Тем, ради кого я мараю руки в крови тоже иногда не вредно пораскинуть мозгами, чтобы не позволять себя обманывать всякой болтливой швали.

Итак, я был готов.

Бабе Шуре я еще накануне выдал версию о своем переезде в другой город. Дескать, работа подвернулась хорошая, так что покидаю вас навеки! Она немного огорчилась, но не настолько, чтобы я не заметил и некоторого облегчения в ее взгляде, мимолетно брошенном на Сидора.

Что же, все готово, пора приступать.

Я рассчитывал на дождь и не обманулся: уж коли в Гродине заладит непогода, то продлится она не меньше десяти дней. В час ночи я вышел из дома. Приятели были в подворотне. Они уселись на перевернутые ящики, подобранные у овощного магазина и вели неторопливую беседу на русском матерном. Изображая заблудившегося прохожего, подошел к ним, перекинулся парой слов. Пользуясь темнотой, подменил початую бутылку водки на свою, с добавлением одного хитрого вещества. Препарат вызывал замедленную реакцию и слабость.

Подождал немного за углом, а потом принялся расставлять декорации. «Газель» стала поперек проезда. Теперь только кошка могла бы проникнуть в подворотню со стороны двора. Установка «кирпича» и ограждения из деревянных стоек с протянутыми между ними веревками, вызвала несколько вопросительных реплик в мою сторону. Я не отвечал. Сейчас сами все узнают...

Когда я снова садился в «Газель», чтобы исчезнуть отсюда навсегда, в подворотне осталось лишь четыре дохлых жука, пришпиленных к стене металлическими ломами. Я же говорил, что это не люди, а всего-навсего насекомые!

Воспоминания следователя

— Вас интересует все? Я многое помню. Раньше гордился своей профессиональной памятью, а теперь считаю ее своим проклятьем! — Полежаев грустно улыбнулся, показав желтые от крепкого табака зубы и достал из стола пачку «Беломора». Спросив взглядом разрешения, закурил и только потом начал рассказывать. Говорил он размеренно, будто вспоминал события, прочитанные в какой-нибудь старой забытой книге: — Дело было так: жила себе спокойно одна семья, мама, папа и сын, а потом в один день семьи не стало. Точнее сказать, в один вечер. Как раз накануне, папа продал свой автомобиль, не помню уже какой. Впрочем, тогда только «Жигули» да «Москвичи» и были. Плюс еще «Запорожцы», но у папы не «Запорожец» был, это точно. Он был врачом, еще и науку двигал, так что машину имел посолиднее «Запорожца». Так вот, продал он свой старый автомобиль и деньги отнес домой, потому что подошла его очередь на новую машину и деньги нужны были в самом скором времени. Тогда машины покупали по очереди, от предприятия. Знаете? Знаете, вижу.

Кроме денег в квартире Бентковских хранились медицинские препараты. Бентковский занимался наукой, искал новые препараты для анестезии и еще пытался изобрести способ лечить от наркотической зависимости. Это и коллеги рассказали и соседи, которым Бентковский — старший часто помогал в случаях возникновения проблем по части здоровья. Потом эти препараты не нашли. Остались только опытные образцы и записи Бентковского. Их хранили в особом месте, но не потому что боялись воров, просто соблюдая условия их хранения.

В тот вечер папа и сын Бентковские вернулись домой позже обычного. Они были в гараже, наводили порядок после продажи машины. Мальчику тогда было пятнадцать лет. Так вот, они подошли к своей квартире, а дверь открыта. Вошли и напоролись прямо на бандитов. В открытую дверь спальни муж и сын увидели залитый кровью труп матери. Тело лежало таким образом, что сразу становилось ясно: женщину изнасиловали. Не буду описывать, это можете себе сами представить. На Бентковского осознание трагедии произвело дикое впечатление. Он в ярости кинулся на бандитов, напоролся на нож одного из них и упал. Тогда все трое бросились на него и стали резать, колоть, бить ногами. Бентковский умер. Мальчик бросился на помощь отцу, но его отшвырнули в сторону. Бандиты уже спешили, они только пырнули парня ножом и убежали, а он остался истекать кровью. Соседи заметили приоткрытую дверь и нашли два трупа и еле дышавшего подростка.

— Они, что же, и криков не слышали? — спросила Вика.

— Тут бандиты верно рассчитали: соседи Бентковских, действительно, ничего не слышали. Верхний, пятый этаж, соседи мимо не ходят! У них там, кажется, одна соседка была старушкой глуховатой. Другая работала по ночам — не помню, кажется, медсестра или ночная няня в садике.

Мне показались подозрительными только «глухие» в квартире, расположенной прямо через стенку. Жили там муж и жена, алкоголики настоящие! Они говорили, что спали в тот вечер, но один их собутыльник рассказал, что они не могли спать, поскольку денег на выпивку не было. Позже чета пьяниц призналась, что это они «навели» на квартиру бандитов. Через них и вышли на убийц...

Весь ужас заключался в том, что бандитами оказались совсем молодые парни, ненамного старше мальчика Бентковских.

— И сколько им дали?

— Сколько? Точно не помню, но им хорошо дали! Все получили не меньше пятнадцати строгого режима. Но по тем временам они еще легко отделались. Могли бы и вышку получить. Впрочем, так уж получилось, что никто из тех бандитов до сегодняшнего дня не дожил. Один в тюрьме туберкулез получил и умер, второго убили в драке, тоже в тюрьме. Только третий весь срок отсидел, откинулся в восемьдесят седьмом, кажется. Сразу же попал в какую-то группировку и погиб при разборках между бандами. Вот так.

— А мальчик?

— Мальчик молодцом держался. Первые показания давал в больнице, куда его привезли с ранением. Но он не растерялся, точно описал преступников, сказал, какая сумма денег хранилась дома и какие медицинские препараты были у отца. Эти препараты сыграли не последнюю роль в решении бандитов ограбить именно эту квартиру. Не надо думать, что наркомания — примета только нынешних времен. Раньше тоже умели водкой димедрол запивать!

— А как выглядел мальчик?

— Выглядел? Ну, выглядел он просто ужасно! Особенно в больнице — бледный, сутулый, с безумными от горя глазами. Намного лучше Бентковский почувствовал себя после поимки преступников. Я пригласил его на опознание негодяев и даже не узнал его самого. Пришел совершенно взрослый человек. Довольно высокий, широкоплечий, немного угрюмый. — Полежаев достал новую папиросу и глядя на нее добавил: — Хороший он был мальчик! Вот нечасто нас за работу благодарят, а он как только убедился, что это пойманы действительно убийцы его родителей, повернулся ко мне и сказал: «Спасибо!». Таким тоном, что... за душу взяло. А вот приговор вызвал у него настоящий шок. Я был на суде и видел, как он застыл, услышав сроки наказания. Бентковский надеялся на высшую меру. После суда он попал в психушку.

— Как в психушку? — потрясенно спросила Вика.

— Вот так! — следователь пожал плечами: — Выглядел мальчик крепким парнем, но смерть родителей его подкосила. И даже не столько смерть, сколько то, что убийцы легко, по его мнению, отделались. Дальнейшая его судьба мне не известна. С ним поселилась его бабушка, потом она умерла, а он, как говорили, так и слоняется теперь по лечебным учреждениям. Но я не знаю точно. Грустная это история, впрочем, я много таких помню!

Полежаев встал и отошел к окну. Пока он открывал форточку и выбрасывал прямо на газон под окнами окурки из пепельницы, Золотова пыталась придумать еще вопросы по делу, но ничего в голову не шло. Вот так всегда: сначала не можешь сосредоточиться, а потом жалеешь, что не спросила то и это!

— Спасибо, Леонид Анатольевич! — сказала она и поднялась с места. В боку стала разгораться боль, но пить таблетку при Полежаеве Вика не хотела из соображений нерационального кокетства.

— Пожалуйста! — ответил он приветливо и немного насмешливо. — Приходите еще, только в следующий раз не пытайтесь меня надуть!

— Да, я уже поняла, что это здесь не прокатит, — улыбнулась Золотова, последний раз глянув в молодые веселые глаза. — До свидания!

— До свидания, — услышала в ответ и только у двери опомнилась:

— Ой, Леонид Анатольевич, а вы не помните, как звали мальчика Бентковского?

— Звали? — кажется, переспрашивать было привычкой следователя. — Я не сказал? Странно! У него было очень необычное, редкое имя!

— Какое? — голос Вики от волнения, а может от дыма «Беломора», сел.

— Нестор, — ответил Полежаев. — Его звали Нестор Бентковский.

2000 год

Вечеринка была в самом разгаре, когда между пацанами, собравшимися на перекур в кухне разгорелся спор на интересную для всех тему:

— А я тебе говорю, что даст! — громко сказал Валера Сичкин.

Все повернули головы в его сторону.

— Кто даст? — спросил Генка Солохин, всегда думавший только об одном.

— Что даст? — одновременно с ним вступил в разговор Кича, отличавшийся способностью плохо въезжать в любую тему.

Остальные заржали, смехом выражая свою обычную реакцию на любой вопрос Кичи. Народ уже понял о чем речь и, как это у подростков водится, легко настроился на скабрезный тон.

— Ленка Осина даст! — с куражом в голосе пояснил Валера. Он давно успел вступить в лучшую стадию алкогольного опьянения, когда вся дурь прет с невообразимой силой наружу, а барьеры и рамки рушатся и растворяются прямо на глазах.

— Не, — усомнился Солохин, сидевший с Ленкой за одной партой и достаточно знавший хорошенькую смешливую девчонку. — Она не такая! Вот Вилкина бы дала!

— Не «бы», а дала... — проворчал смазливый Мишка Крикуненко, любимчик девчонок и вообще местный плейбой. — И, кстати, ничего особенного...

— Да ну! — восхищенно воскликнул Кича. Все снова заржали.

— Когда? — дурковато опешил Валерка.

— Пока ты базарил, блин, дала, — спокойно сообщил Мишка. Каждый из собравшихся на кухне в тайне обзавидовался Крикуненко. Надо же, баба дала, а ему еще и не нравится! Тут бы вообще когда-нибудь с невинностью распроститься, а у него «нравится — не нравится»!

Плейбой молодцевато стряхнул пепел с сигареты, прищурился как делал его отец, затянулся, испепелив бычок до фильтра, и выбросил маленькую звездочку в темноту за окном. Все молчали, ожидая продолжения его речи, но Мишка не был настроен болтать.

— Надо выпить, — сказал он и двинулся из кухни.

— Надо выпить! — попугаем подхватил Кича.

— Осина бы и ему не дала, — сказал Генка, когда Крикуненко и Кича покинули курительный зал. Таково было его искреннее мнение и сам он и в мыслях не держал приставать к соседке по парте. Позже Солохин и не вспомнил, что именно его реплика подтолкнула разговор к спору, а спор привел к несчастью в жизни Лены.

— Ему бы не дала, а мне даст! — заявил Валерка. — Я способ знаю.

— Какой? — из оставшихся на кухне самым любопытным оказался третий собеседник — Вовка Логвинов.

— А надо ей одно место погладить! — поделился Валерка. Генка и Вовка закатились от возбужденного смеха.

— Да уж, надо! — веселился Генка, — Но ты еще доберись до этого места!

— Научил! — резвился Вовка, — Может, еще научишь, что потом туда совать?

Валерка был крайне недоволен их издевательством над своими глубокими познаниями в области эротики:

— Идиоты! Я о другом месте говорю. Шею ей надо погладить, там есть точка, которая ее сразу на секс настроит.

— Где? — перестал смеяться Генка.

— Где эта точка? Где? — вылупил глаза Вовка.

Насладившись переменой настроения приятелей, Валерка недобро ухмыльнулся:

— А вот теперь я вам ни хрена не скажу!

Пацаны переглянулись и Логвинов насмешливо произнес:

— А ты нам на Ленке покажи!

— Да не даст она! — с досадой сказал Генка.

— А на спор! — Валерка вытянул руку.

— Ой, ну, спорю! — ударил по его ладони Генка. Он был уверен в своей правоте.

А за столом царило веселье. Вопила музыка, уже подпившие подростки жевали, говорили тосты, подражая виденному с детства за столами их родителей, рассказывали похабные анекдоты. Кое-кто из девчонок уже танцевал во всю. Все были одноклассниками, почти все из благополучных семей. Почти все между собой друзья.

Валерка, Вовка и Генка невольно следили глазами за Осиной. И каждая пара глаз выражала свои собственные, отличные от чужих, мысли. Генка размышлял, не предупредить ли соседку по парте о том, что она стала предметом спора? Но как он скажет нормальной девчонке, что речь вообще шла в таком ключе: «даст — не даст»? Ленка сразу обидится, нагрубит или, там, заплачет... Черт их разберет, этих баб! Потом она разболтает своим подружкам и вся школа узнает, что Генка выдал пацанов. Да его потом достанут! Он как опущенный будет! Нет, не скажу ей. Пусть сама выкручивается.

Вовку одолевало любопытство. Ленка для него ничем от других девчонок в классе не отличалась. А вот посмотреть, где у девчонок то место на шее, погладив которое можно завалить любую, хотелось. Поэтому Вовка легко согласился на предложение Валерки о взаимовыгодном сотрудничестве: Вовка подпаивает Ленку, Валерка позволяет Вовке посмотреть на сцену соблазнения.

Сам Валерка испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, Ленка Осина давно ему нравилась. Если бы не это, ее имя и не всплыло бы в разговоре на кухне. Но Ленка была для Валерки недоступна. То есть, просто подойти к ней и пригласить ее потанцевать он бы не решился. Ленка была дочкой профессора математики, а Валерка — сыном спившейся рыночной торговки. Про папу Валера и вовсе ничего не знал. Лена читала книги и у нее дома был компьютер, а этим летом папа возил Лену и ее маму отдыхать на какие-то острова, название которых Валерка и запомнить не смог. У Валерки дома были только ободранные обои и маленький братишка, больной раком. Чтобы не думать о младшем сыне, мама посылала старшего в гастроном за «Портвейном», а потом спала спокойно.

Словом, о чем Валерке говорить с Леной? Они, что называется, из разных миров! Это злило парня. Еще хоть бы Ленка была страшилкой, или задавакой, или сплетницей, или тупой, или ябедничала бы учителям на других! Но нет, ненавидеть ее было абсолютно не за что! Любовь и злость в маленьком сердце Валерки перемешались и породили в неразвитом мозгу туманную идею о мести. Так что для него спор на кухне был только поводом унизить, растоптать и причинить боль персонально Лене Осиной. За то, что она есть на белом свете.

Часа через полтора народ допился до бутылочки. Визг стоял невозможный! Покрасневшая Ленка Осина покачиваясь встала из-за стола. Она и сама чувствовала, что перепила. Дойдя до прихожей, решила, что сейчас зайдет в ванную, выпьет воды и пойдет домой. Она вошла в ванную, попыталась закрыться на замочек, но палец сорвался с пимпочки и она сломала ноготь. Спьяну Ленка и не поняла что случилось. Присела на край ванны, открыла холодную воду. Опустила под струю руки, набрала пригоршню воды, наклонилась над раковиной и плеснула водой в разгоряченное лицо. Снова набрала воды в сложенные горстью ладони и стала жадно пить. Когда подняла голову, увидела в зеркале над раковиной отражение напряженного лица Валеры Сичкина. Он протянул руку и погладил основание ее мокрой шеи. Лена оттолкнула его пальцы.

Разгулявшаяся молодежь криков из ванной не слышала. Тем более, что Вовка так надавил Ленке на шею, что она и вздохнуть могла с трудом. В какой-то момент девчонка стала терять сознание, а потом ее вырвало. Когда все кончилось, а это не продлилось больше десяти минут, пацаны вымыли руки от блевотины и вышли из ванной. Оба почти протрезвели и прятали друг от друга проснувшийся страх.

— Скажем, что она сама хотела! — попытался приободрить себя Валерка. Ему было тошно, он душил в себе жалость к распластанному на кафеле телу в разорванной одежде.

— Ага, — согласился Вовка, испытывая только омерзение.

Впрочем, со временем, поняв, что наказания за выходку не последует, приятели стали потихоньку смелеть. Первому о случившемся они рассказали Генке. Изнасилование в этом рассказе превратилось в похабный анекдот про то, что все бабы одинаковые и секретное место на шее есть и поглаживание действует. Отсутствие Лены в школе объяснялось стыдом за ее собственное развратное поведение. Подтверждение своей версии Валерка и Вовка находили и в том, что Осина никому не призналась в случившемся. Дескать, она так же боится наказания, как и мальчишки!

На самом деле Лена все рассказала маме. Та долго баюкала дочь на коленях и плакала. Потом сказала, что нельзя, чтобы еще кто-то знал и из этой школы надо уходить. Папе мама ничего не сказала, но стала безбожно баловать Ленку, стремясь разжечь хоть малую искру интереса к жизни в ее блестящих от слез глазах.

Тем временем, Валерка ходил по школе гоголем. С каждым днем его репутация секс-гиганта крепла. Тому способствовали откровения Вовы Логвинова, который обладал немалой фантазией и врать не стеснялся. Он и для себя старался, ведь отблеск славы Валерки падал и на его невзрачную фигуру.

Прошло недели три, а может и целый месяц. Где-то в марте, туманным промозглым вечером приятели расслаблено топали с футбольной тренировки. Разговор шел ни о чем, планов на вечер не было. Они свернули с тротуара на дорожку, протоптанную поперек газона и углубились в маленькую лесополосу, отделяющую два двора друг от друга. Навстречу им по узкой ленте асфальта шел высокий человек. Шагов за десять стало видно — на нем милицейская форма. Валерка лениво скользнул глазами по прохожему и отвернулся. Вовка же, как раз, вспомнил анекдот про мента.

«Сейчас, он пройдет и я расскажу!» — решил Логвинов. Но мент неожиданно резко затормозил прямо перед подростками.

— Валерий Сичкин и Владимир Логвинов? — спросил он низким, каким-то тяжелым, голосом.

Валерка остолбенел. Он вдруг испугался до потери всякого разума! Просто исчезла способность соображать. Вовка, видимо, тоже разучился думать, но вместо столбняка на него напало дикое желание исчезнуть поскорее отсюда. Он рванулся прочь, нарвался на что-то очень твердое и повис на железной руке милиционера. В желудке разлилась боль.

— Молодые люди, — услышал он над ухом тот же тяжелый голос. — Вы должны пройти со мной!

Валерка предпринял слабую попытку открутиться и был так же неизбежно пойман, как и Вовка. Мент провел их к крайней пятиэтажке и завел в подъезд. Только тут Вовка опомнился:

— Куда это вы нас ведете? Почему не в отделение?

— Потому что посидите у меня дома до приезда машины. Вас не в отделение повезут а в тюрьму сразу. Там до суда посидите, а после по этапу отправитесь!

Парни стихли и переглянулись. Представитель закона провел их в комнату и усадил за разложенный посередине стол-тумбу напротив друг друга. Мальчишки с удивлением разглядывали шикарную обстановку помещения: стильные диваны, шикарные занавеси, блестящий паркет, всякие необыкновенные вазы в темных полированных стеллажах. Живут же люди!

— Будете пока признания писать! — перед пацанами легло по листу белой бумаги.

— Мы ничего не сделали! — попытался выкрутиться Вовка.

Мент стал в торец стола, ласково улыбнулся и сказал:

— Вот и пишите, как вы ничего не делали. Все равно вам уже деваться некуда! Вам обоим не на что надеяться, кроме снисхождения суда. Твоя мама, Валера, и не заметит, что ты в тюрьме сидишь. А твои родители, Владимир, хорошего адвоката все равно не потянут! Да и не поможет тут никакой адвокат.

Он еще раз просиял улыбкой и вышел. Вернувшись через пятнадцать минут взял исписанные листки и бегло просмотрел их.

— Ну вот, так я и знал! Ага... Да... Правильно пишете, хоть и безграмотно. Да и стиль дурной. Читать больше надо в вашем возрасте! Хотя, зачем я это вам говорю? В мои планы не входит выпускать вас отсюда живыми.

У Валерки отвисла челюсть. Он с трудом примирился с мыслью об изменении всего своего будущего, но с тем, что будущее отменяется вообще свыкнуться было невозможно. Вовка тоже ничего не понял.

— Это... Вы же милиционер... — сказал он невнятно.

— Нет, — покачал головой хозяин квартиры. — Форма мне нужна была чтобы вас сюда заманить. В эту квартиру. Она особенная — абсолютно звуконепроницаема! Так что, кричи — не кричи, все равно.

— Вы нас убьете? — почти шепотом спросил Валера.

— Во всяком случае — планирую, — сообщил я им самым небрежным тоном, на который был способен. Если честно, труднее всего было не убить их прямо сейчас. — Значит так, мое окончательное решение вы узнаете рано или поздно, а пока — давайте поиграем в школу. Я буду учителем, а вы — учениками. Тема нашего сегодняшнего урока «Насилие». Кстати, как вам понравились ваши практические занятия по этой теме?

— Отпустите нас, пожалуйста! — у Вовки дрожал голос, а в глазах стояли слезы.

— Да? А Лена просила вас отпустить ее?

— Просила... — прошептал Валера.

— И что вы ей ответили? — я знал, что: — «Заткнись, сука!»? Прекрасно! Так вот, заткнитесь, ублюдки! Вот вам пример простейшего вербального насилия! Дальше. Перейдем к разделу «Физическое насилие». Не путайте с сексуальным. Это у вас впереди.

Парни совсем скисли и сжались на своих местах. Я продолжил лекцию:

— Здесь тоже лучше начать с практикума. Смотрите, — я указал на выход из комнаты, — дверь открыта. У вас есть шанс вырваться отсюда. Только надо одолеть меня. Итак, вы будете использовать ваш шанс?

Вова робко кивнул, а Валера даже не поднял головы. Слишком вялая реакция. Мне надо было спровоцировать их нападение. Только не надо думать, что я хотел честного поединка или еще какой-нибудь справедливой галиматьи! Ничего подобного! На самом деле, дверь в коридор была открыта, но входная металлическая — плотно заперта. Кроме того, во избежание всяких детских выходок, я имел при себе мой бывалый перочинный нож. Приятная мелочь.

— Так что? Вас двое, а я один! — подначивал я пацанов, — Реальный шанс, глупо упускать! Кстати, я не вооружен, а вот если вы не будете сопротивляться — начну вас убивать по одному. С кого начать?

Тут не выдержали нервы Валеры:

— Скотина! — заорал он, вскакивая и бросаясь ко мне. — Ах ты гадина! Убить меня хочешь!

Вовка, прикинувший, что математически рассуждая один плюс один равно двум, а двое больше одного, бросился на помощь приятелю. В это время я встретил Валерку оплеухой. Парень отлетел на пару шагов и грохнулся на пол. Подоспевшего на помощь Вовку угостил коротким и точным ударом в нос. Надо отметить, что этот Вовка был приземистым и кряжистым маленьким мужичком. Такие зачастую таят в себе недюжинную силу. Сейчас он ошалел от боли и некоторое время мешать мне не будет.

Валерка матерился в углу, держась за затылок. Я подошел к нему поближе и, взяв за грудки, поднял его на ноги.

— Стой, а то бить лежачего мне совесть не позволяет!

Следующий удар я нанес в солнечное сплетение. Он охнул и осел. Краем глаза я заметил метнувшуюся в сторону двери тень. Спокойно пошел следом за удиравшим Вовкой. Ублюдок уже добрался до входной двери и дергал замки.

— И чаю не попьешь? — спросил я, настигая его за этим бесполезным занятием.

— Так не честно! — возопил он, почувствовав мои пальцы у себя на плече. — Дверь закрыта!

— А честно было девочку насиловать? — вот же чудо! Парень почему-то считал, что с ним должны поступать по каким-то там джентльменским правилам! — Так она сама хотела? А ты хочешь?

Развернув его лицом к себе, я снова ударил его в нос. От боли у парня на глазах выступили слезы. Размазав с кулака о его рубашку кровь и сопли, потоком льющиеся из разбитого дважды носа, я потащил Вовку в комнату. Его приятель еще лежал скорчившись. Неужели так больно? Мне показалось это немного странным. Тем не менее, я попался, подойдя к пострадавшему и наклонившись над ним. Хитрец пружиной развернулся из позы зародыша и стукнул меня в челюсть. От неожиданности я потерял равновесие, а Валерка двинул ногой по моему бедру. Я грохнулся на пол и оба щенка набросились сверху.

— Бей его по голове! — командовал Валерка, лупя меня в ребра. — Бей суку! Он нас хотел убить!

— Ты получишь сейчас, скотина! Больно тебе? — бесился Вовка, — больно? Вот тебе за мой нос!

Удары сыпались со всех сторон, причем я правильно рассчитал, что Вовка будет бить больнее. Я сгруппировался, под градом тумаков вывернулся на спину, чтобы дать простор своим нижним конечностям и, прицелившись, двинул ботинком в торс склонившегося надо мной Вовки. В этот момент и сам получил приличный удар в голову. После такого можно было бы и потерять сознание, но для меня такой исход был невозможен. Когда Валерка попытался снова ударить я сосредоточился и схватил его обеими руками за щиколотку. И как только он с грохотом приземлился на копчик, вскочил на ноги, а потом хорошенько заехал ему между ног. На этот раз, Валерка действительно пострадал!

Повернувшись к Вовке, который уже поднимался на ноги, повторил прицельный удар. Теперь оба были хороши. Я ощупал нывший свой череп. Порезвился на старости лет, ничего не скажешь!

Спустя пять минут мои друзья были связаны и сидели сладкой парочкой у стенки. Пришлось оставить их на некоторое время одних: надо было раскалить клеймо.

Первым получил памятный знак Валерка. Я почти придушил его, чтобы он не дергался и я не попал ему раскаленным металлом в глаз. Запахло жареным мясом и только теперь я почувствовал адреналин в крови. Клейменный буквой «Н», что подразумевало «насильник», Валерка истерично визжал. Его дружок смотрел на меня огромными от ужаса зрачками. Я еще разок прогулялся на кухню, а вернувшись, чуть не споткнулся о Вовку, отползшего в коридор. Железо впилось в его толстую рожу с ужасным шипящим звуком. Он заметался, задергался, запищал. Переправив второго приятеля в компанию к первому, я занялся подготовкой шприцов.

— Что это? — спросил Валерка хрипловато. Ожог уже пылал на его лице. Ничего, сейчас хорошая косметическая хирургия!

— Это особенное лекарство. — сообщил я, не отвлекаясь от своего интересного занятия. — Специально для вас.

— Кто вы? — задал он следующий вопрос. — Вы Ленкин папа?

— Папа? — переспросил я, немного удивившись. — Нет, насколько мне известно. Просто навожу порядок. Нельзя же на спор изнасиловать девушку, свою одноклассницу и потом спать спокойно! А вы, — я повернулся к ребяткам, держа вертикально полный шприц с внушительной иглой, — вы спали спокойно. Ну, ничего, больше не будете!

Парни с ужасом смотрели на маньяка. Им уже казалось, что он трех метров роста, его взгляд безумен, а изо рта торчат клыки. Вкус крови во рту, только что испытанная боль, обещание смерти, страх и тоска смешались в каждом из них, сконцентрировались и выплеснулись паникой.

— Мама! — заорал Валерка. Он вспомнил мать, которая и вправду не поможет, вспомнил кричащего от боли братика, подумал, что теперь он знает, почему тот кричит не переставая и закричал сам.

Вовка, обладавший более крепкой психикой, продержался немного дольше, но отчаянный вопль приятеля показался ему настолько страшным и безысходным, что он тоже открыл рот и заорал.

Я усмехнулся и принялся за сидевшего слева Вовку. Бросил его одной рукой на пол, прижал коленом горло и прямо через рубашку всадил шприц в верхнюю часть плеча. Тот замолчал раньше, чем опустошился шприц.

— Вот так, — прокомментировал я удовлетворенно. Валерка захлебнулся воплем. От того, что Вовка кулем валялся рядом, он испытал еще больший ужас. Теперь он точно знал, что умрет. Почти покорно парень позволил мне сделать себе инъекцию и тоже уснул.

Назавтра их обнаружат прямо за домами в лесополосе. С неделю они ничего не будут помнить кроме яркого ощущения пережитого ужаса. После память начнет выбрасывать из своих мутных глубин неясные воспоминания, но я уже исчезну. Не будет человека лет пятидесяти, седого, полноватого и злобного. Будет моложавый военный, ожидающий приезда своей семьи издалека — далека.

Вытаскивая по очереди пацанов из квартиры, я все думал, почему, собственно, не убил их? Ведь мне не слабо! Может, и впрямь, старею? А, может, их неподдельный ужас убедил меня в том, что больше такого они не повторят? Все-таки девушка осталась жива... Хоть это и не аргумент, конечно.

...А ведь я ничего бы и не узнал об этом деле, если бы не прислушался однажды к болтовне стайки подростков под своим окном. Местечко было тихое, с одной стороны глухая стена станкостроительного завода, с другой — окна пятиэтажного дома, жильцам которого наплевать на сходки подростков. Они частенько собирались здесь покурить после невообразимо трудного учебного дня. До моего окна долетали их преувеличено брутальные голоса. Обычно я мальчишечью болтовню не слушал — у меня и своих мыслей всегда предостаточно, но в тот день и сам курил беспрерывно, обмозговывая кое-какие газетные материалы, поэтому топтался у форточки дольше обычного.

Фраза «Она сама хотела!» и особый, глумливый, тон разговора не могли не привлечь мое внимание. Потом я узнал несколько интерпретаций одной истории изнасилования, а сравнив детали различных версий, витающих в болтовне юнцов, смог соорудить схематичную реконструкцию реальных событий. Ненавижу изнасилования по личным мотивам. Мужчине никогда не прочувствовать всей глубины унижения, испытываемого жертвой. Поэтому я ненавижу изнасилование не душой, а разумом. Это именно то самое преступление, которое никогда нельзя оставлять безнаказанным.

Дядька моего возраста вряд ли привлек внимание шестнадцатилетних мальчишек. Взрослые им удивительно неинтересны! Для выяснения обстоятельств злодеяния и выявления личностей преступников мне понадобилась всего неделя. Я даже узнал кто жертва и ухитрился поболтать с ее самой близкой подружкой. Девушка рассказала мне, что Лена Осина тяжело заболела, а потом перешла в другую школу. Еще она упомянула о слухах, бродящих по школе. Вроде бы Ленка перешла в другую школу потому что здесь узнали, будто бы она занимается проституцией. Подруга Осиной просто кипела вся от возмущения, стремясь доказать порядочность Лены. Мне стало ясно — Осиной повезло, что никто не узнал правду.

И еще: она не сама захотела!

Воспоминания психиатра и след нового «странного дела»

Идея посетить Гродинскую психиатрическую больницу пришла сама собой. Между прочим, в больнице ей будет довольно легко информацию получить. Год назад Маловичко поручил Золотовой встретиться с главным врачом психбольницы и поискать что-нибудь этакое, желтенькое. Задание было в духе: «принеси то, не знаю что!», но Золотова справилась. Главный врач оказался человеком общительным и имел очень большой стаж работы в доме печали. Начинал санитаром, учился, писал научные труды, сделал себе имя на исследованиях в области посттравматических расстройств и теперь законно почивал на лаврах.

Материал получился довольно интересным. Вика описала наиболее типичные для настоящего времени психические заболевания, причем самым типичным оказался алкогольный делирий, говоря попросту — «белочка», упомянула новые методы лечения психических расстройств и кратенько остановилась на проблеме финансирования медицинских учреждений. Немного статистики, пара «живых» историй, маленький экскурс в прошлое. Словом, Маловичко был доволен, да и самой журналистке тема показалась занятной.

«Василий Цезарионович Ищенко» — достала Вика скромную белую с глянцевыми буквами визитку. Договориться о встрече было делом минуты — доктор сразу вспомнил рыженькую журналистку и статью, которая вышла после ее визита.

— Приезжайте, Вика! — услышала Золотова знакомый басистый голос. — Что, заинтересовали читателей наши дела?

— Тут немного другое, — призналась она. — Я вам при встрече объясню, ладно?

— Лады! — согласился Ищенко. — Жду сегодня, после одиннадцати.

Желтый дом в Гродине и впрямь был крашен желтой краской. Трехэтажное здание располагалось почти за чертой города, его окружал тенистый сад и высокий забор. Впрочем, проникнуть за этот забор труда не составляло.

«Вот только не все выйти могут с такой же легкостью!» — подумала Вика, глядя на зарешеченные окна второго корпуса больницы. Там, вдалеке от суеты, содержались самые тяжелые больные с серьезными психическими расстройствами. Золотова никогда не была в том пугающем воображение корпусе, но, осматривая вместе с Ищенко территорию больницы, слышала как оттуда доносило ветром душераздирающие крики.

Зато в кабинете главного врача было удивительно уютно. Как будто и не в психушке работал Василий Цезарионович, а центре Красоты и здоровья.

— Вика! — Ищенко шел навстречу гостье с рукой протянутой для рукопожатия. — А вы все хорошеете!

Доктор был плотным высоким мужчиной. Его возраст оставался загадкой, потому что выглядел он просто чудесно: гладкая, здоровая кожа, лучезарная улыбка, аура добродушия и симпатии. Вика тоже протянула ему свои холодные пальцы и они на несколько секунд утонули в теплой ладони Василия Цезарионовича.

После всех комплиментов, на которые психиатр был мастак, Вике предложили чай, сдобные свежие булочки из столовой и даже рюмочку коньяку. Золотова была согласна на все, кроме шоковой терапии, про которую вдруг некстати вспомнила. Когда гостья расположилась в удобном кожаном кресле за журнальным столиком, Ищенко поинтересовался:

— Так чем могу вам помочь, дорогая?

— Знаете ли, я ищу одного человека. Он лечился у вас году в семьдесят седьмом, примерно. Молоденький мальчик, у которого были убиты родители.

Василий Цезарионович призадумался:

— Мальчик, у которого были убиты родители? Вы, наверное, подразумеваете подростка? — Золотова кивнула и отпила глоток чудесного ароматного чаю. — Может быть, может быть... Такие случаи бывали. А фамилию знаете?

— Да, — согласилась Вика, — наверное, и надо было начинать с фамилии. А особенно с имени. Его звали Нестор. Нестор Бентковский.

Доктор поднял брови:

— Нестор? Боже мой! Конечно, помню! — воскликнул он почти радостно, будто речь шла не о пациенте психиатрической больницы, а о талантливом выпускнике школы Искусств. — Его трудно забыть. А зачем он вам?

— Да вот, — принялась излагать заготовленную легенду журналистка, — взялась писать на криминальную тематику, нашла одно интересное старое дело. Хотела описать его, но хочу для начала узнать не будет ли против обнародования обстоятельств своей жизни единственный, кто в живых остался. А знаю только то, что после суда над убийцами родителей мальчик, переживший тяжелую психическую травму, проходил курс лечения в стационаре.

Вика сама знала, что такие сложные фразы она произносит только когда врет, поэтому постаралась изобразить на лице невинность и профессиональное любопытство. Кажется, ей удалось, а может, психиатр догадался о лжи, но постеснялся выглядеть бестактным. Мало ли чего люди скрывают! Уж он-то видел всякое на своем веку.

— Да, — согласился Ищенко, — профессиональная этика, понимаю! Все бы журналисты так заботились о ней. Ну, что, попросить принести из архива карточку?

— Как вам удобнее, Василий Цезарионович! Я все равно ваших терминов не разумею!

Ищенко рассмеялся и позвал секретаршу. Буквально через пятнадцать минут она доставила нужный документ и удалилась. Доктор полистал страницы, рассеяно поглядел на первый зимний снег на ветвях деревьев больничного сада и сказал:

— А ведь я и без всяких записей все помню! Хотел только убедиться, что не путаю детали. Иногда бывают случаи, которые забыть невозможно. Он же у меня в диссертации упоминался, Нестор ваш! Случай мой, по теме. Депрессивное состояние после психической травмы.

— Как он к вам попал?

— В школе о нем забеспокоились. Кто-то из родственников с ним жить стал после убийства родителей...

— Бабушка, — подсказала Вика.

— Да? Не помню. Она к нему не приходила сюда. И вроде есть кто-то близкий и позаботиться о нем некому было. К нам попал потому что совсем в себя ушел. Лежал на кровати день за днем, неделю за неделей. Не ест, не пьет, не говорит. А уже в больнице, наша вина — не уследили, признаю, он попытался себе голову о радиатор разбить. Я потому и рекомендовал его подольше наблюдать в стационаре. Мне все казалось, что он выкинет еще нечто самоубийственное, страшное.

— Как это?

Василий Цезарионович потер пальцем кончик мясистого носа и попытался объяснить.

— Была в нем некая, не знаю... жестокость, что ли?! Он так строго судил о людях — никакого снисхождения ни к другим, ни к себе! Даже один случай припоминаю: здесь санитар избил больного. Это ЧП, но иногда случается. Так вот, санитар избил старика, но наказания избежал. Никто не видел, сам пострадавший пожаловаться не мог. Так Нестор, представьте только, сломал тому санитару руку и исхитрился запереть его на ночь в карцер! Представляете? Основательно подготовился, украл ключи, обманул медсестру на посту, выманил свою жертву из отделения, завел в карцер и сломал ему руку!

— А сам?

— Сам спать пошел. — Ищенко рассказывал эмоционально, но понять, какие именно чувства вызывал в нем поступок бывшего пациента, Вике не удалось. Угадывалась некая смесь негодования и восхищения.

— И что Нестору за это было?

— А тоже ничего! — доктор усмехнулся чуть-чуть цинично: — Простите за откровенность, но он же сумасшедший!

— Так все-таки, он был ненормальным?

Ищенко всплеснул руками:

— Вот ляпнул! Простите еще раз! Так про Нестора, конечно, говорить нельзя. Он был болен, мучительно болен. При том, что личность была сложная, умственный коэффициент высокий, весьма образован для своего возраста. Много читал, играл в шахматы. Чувство юмора тоже имел своеобразное. Любил молоденьких медсестер в краску вгонять: он их целовал в благодарность за процедуры!

— А какие книги читал?

— Разные. — Ищенко задумался ненадолго, а потом перечислил: — Стругацких, Булгакова, Джека Лондона, Вальтера Скотта, Бальзака, Достоевского, еще любил «Над пропастью во ржи». Зарубежный детектив не отказывался пролистать. Я помню его литературные вкусы потому что сам ему книги приносил из своей библиотеки. Пытался с ним обсуждать прочитанное, но Нестор везде, даже в любовном романе, находил только одно: зло надо наказывать, справедливость должна торжествовать!

— Так у него была идея фикс? — высказала догадку Вика.

— Вот именно. Навязчивое состояние: поиск справедливости.

— И это считается болезнью? — не без яда спросила Вика. — Вы это у него лечили?

— Я лечил депрессивный психоз. — поправил ее доктор спокойно. — Уточню, что таких пациентов, как Нестор, обычно долго в больнице не держат. Назначается курс лечения, а потом, в зависимости от результатов, переводят на диспансерный учет. Но надо, чтобы родные и близкие внимательно следили за больным после выписки, а у Нестора, считайте, никого не было. Поэтому он провел здесь целый год.

— А потом?

— А потом — выписали. Не было никаких предпосылок держать дальше. Рекомендовали психотерапию и все такое.

— А после выписки вы с ним виделись?

— Нет, к сожалению. Я как раз уезжал в Москву, на курсы повышения квалификации. Там задержался на три года. Вернулся — новые больные, новые обязанности. Нестора Бентковского я больше не видел. В дневном стационаре, возможно, сохранились записи. А вам адрес его нужен, наверное? — Вика нетерпеливо кивнула. — Так записывайте.

Галантный доктор отправился провожать Вику до ворот. По дороге он хвастался новым оборудованием, двумя новыми специалистами и еще много чем, что пролетело мимо ушей журналистки, горевшей лишь одним желанием: скорее, скорее бежать по раздобытому адресу.

Мерную речь Василия Цезарионовича прервал заунывный вой, раздавшийся в глубинах коридора. Он замолчал, нахмурился и спросил бежавшую навстречу медсестру:

— У Корякина рецидив?

Она встала перед главным врачом как лист перед травой и доложила:

— У Корякина рецидив, он в процедурном.

— Хорошо, — кивнул Ищенко озабоченно. — Сейчас подойду! — и пояснил Вике, удивленно поднявшей брови: — Это у нас пациент с девяносто девятого года. Тоже, к разговору, совсем молодой парень! История прямо для вас, Виктория! Был в банде — машины они угоняли, а водителей убивали. А потом нарвались на какого-то казака, который его подельников в лапшу порубал. Корякина этого оставил, но он получил такой стресс, что сдвинулся совсем. Теперь курсирует между тюрьмой и психушкой. У него кошмары, видения, истерики! Словом, неизвестно, кому повезло больше, ему или тем, кого убили.

— А убийцу-то нашли?

— Да какое там! — махнул рукой Василий Цезарионович. — Подробностей не знаю, но следователь мне рассказал, что на полянке, где Корякин бродил, нашли только куски тел. Еле трупы собрали до кучи... Ой, вы побледнели! Валерьяночки, может? Ах, старый дурак, разболтался!

От валерьянки Золотова отказалась потому что ее бледность была вызвана не ужасом от описанной картины, а волнением гончей, почуявшей новый след.

Расставшись с доктором, Вика высочила на улицу, на бегу влетела в отъезжающий автобус и упала на свободное сидение. Сейчас я что-нибудь узнаю! Только бы скорее найти нужную квартиру!

По адресу, раздобытому из медицинской карточки, жили люди, никогда не слышавшие фамилию «Бентковский».

1998 год

Эвилина вошла в квартиру своего нового приятеля, с которым познакомилась три часа назад в кафе «Чинар». Она была немного пьяна, но не настолько, чтобы зрение потерять. Квартира у мужика отвальная! Наверное, из двух сделана. Широкий коридор, на полу натуральный паркет. Непрактично, конечно, но выглядит просто шик! Зеркала на створках гигантского шкафа — купе отражали хозяина и саму Эвилину. Хозяин был, как положено, с залысинами и в пальто нараспашку, а она — длинноногая крашенная блондинка в хорошенькой песцовой шубке. Просто сладкая парочка!

Только не будет никакой парочки. Это всегда так:

— Ты такая красивая, выпьем за тебя!

— У тебя такие ноги — обалдеть!

— У меня такая квартира — поедем, покажу!

— У меня такая кровать в спальне — давай полежим!

— Ой, какие груди, ой, какое тело, давай, давай, милая!

— Слушай, ты никуда не спешишь? А то я спешу!

И даже если все происходило не так, все равно результат был тот же — Эвилина шла домой, в квартиру, которую снимала пополам с одной такой же, как сама, и выбрасывала из головы все, что было. Конечно, попадались и те, кто относился к ней по-человечески, но рано или поздно на горизонте появлялась родная семья Эвилины, где звали ее Наташкой, состоящая из пропитого дедушки, пропитой мамы и двух братцев — старший был наркоманом, а младший — дауном. Мало кто выносил этот букет. Кавалеры удирали, только шорох стоял. И никуда не деться! Мать находила ее везде. И лучше было дать ей то, что она требовала: деньги на водку, маковую соломку и лекарства. Такова была цена за кратковременный покой.

Сегодня она заработает, но не только те деньги, который даст ей этот хрен с горы. Есть и еще способ. Собственно, он сам виноват, что так получается! Если бы не тащил ее трахаться, а поговорил бы, да стал ухаживать за ней, как за нормальной девушкой. Да потом сделал бы предложение и увез бы подальше от проклятых кровососов! Но нет, сейчас начнется: хочу тебя, могу тебя, давай, давай!

Ничего, ты еще пожалеешь. И пусть не будешь знать, кому сказать спасибо, но достаточно и того, что Эвилина сама себе скажет. Так что, она была идейная, мстительница, красный дьяволенок. Другие работали на Гура, потому что были у него на счетчике, а Эвилина сама пришла к нему. Она тогда сказала, скромно опустив глаза, но уверенно садясь к его столику в «Постоялом дворе»:

— Я так ненавижу их, что даже убивала бы своими руками, но не хочу в тюрьму и поэтому буду помогать тебе.

Гуров не слишком удивился, во всяком случае, вида не подал. На его морде читался только интерес:

— А с чего ненавидишь?

— Не твое дело. Только я буду хорошо на тебя работать. Вот это твое дело!

И он согласился. Сначала проверял ее, даже один раз заставил присутствовать на деле. Тогда пришлось хозяйку хаты... Она не во время вернулась, и Гур, не дожидаясь, пока баба начнет орать, ударил ее ножом в грудь. Женщина упала, лишь слабо захрипев. На песочном английском костюме проступило пятно крови. Эвилина, конечно, сначала испугалась, но потом спокойно обыскала карманы хозяйки и ее элегантную бежевую сумочку. А чего такого? Чем эта шмара лучше Эвилины? Да ничем, а смотри, как живет: своя огромная квартира, у мужа «Мерседес», фотки сытеньких деток в кошельке из шкуры антилопы. Гур одобрительно подмигнул Эвилине. Тест на вшивость она прошла.

После того случая дела пошли одно за другим. На вывеску веселой и хорошенькой девки падали все кому не лень. Эвилина развлекалась во всю. Потом, ночью, когда хозяин спал, делала слепки с ключей, интересовалась сигнализацией и изучала визитки в бумажнике. Она была поумнее многих. На бумажки с портретами американских президентов не зарилась, пластиковые карточки не таскала. Но узнавала максимум информации: кто такой, где работает, с кем живет, откуда доходы и как это все это использовать в деле. То есть, конечно, Гур придумывал операцию, но и к советам Эвилины прислушивался тоже.

Да и ей подавал хорошие идеи.

— Лучше всего, Натка, если ты будешь изображать навязчивую бабу, — сказал как-то Гур. Они теперь вместе за столики в ресторанах не садились. Общались только по мобильнику или на стороне: Гуров подъезжал к какому-нибудь тихому местечку, а Эвилина, спрятав заметные белые локоны под серенький беретик, прибывала к назначенному месту на автобусе или маршрутке. Так они и сидели в тачке Гурова в тот раз. Эвилина передала ему слепки с ключей, назвала адреса, расписание жизни хозяев и даже фотографии. Она отдыхала с одним клиентом в горах, фотографировалась с ним, но пленки выкрала еще до проявки и печати. Ни к чему оставлять клиенту свое изображение. Зато для Гурова напечатала. Парень, клиент тот, был сынком директора спиртзавода и слегка наркоманил притом. С него можно было хорошо поиметь. Да, к слову, и поимели! Но речь не о том. Тогда Гуров и объяснил ей, что не надо бросать нового кавалера, как только дело сделается. Наоборот: охай, утешай, будь паинькой. А когда он скажет тебе «прости, дорогая», еще и попроси его не бросать тебя, бедняжечку.

С тех пор Эвилина так и делала.

А этот, который сегодня привел ее, с залысинами, прямо раздражал, честное слово! Сразу поволок трахаться, да грубый такой, жесткий! Кончил и захрапел. Эвилина полежала минут десять, потом воспользовалась ванной хозяина, лишний раз убедившись, что денег он не считает. Выйдя из голубого кафельного рая, она, не одеваясь, прошла по апартаментам. Свет включать не стеснялась. Если проснется — скажу, что искала телефон, чтобы позвонить маме. Воровки свет не зажигают. Гуляя по комнатам, до неприличия забитым разной стильной и дорогой мебелью, Эвилина увидела, что одна из картин на стенах (художественно изображенные пятна разного цвета и величины) сдвинута вправо и под ней выглядывает краешек чего-то блестящего. Подойдя поближе, Эвилина пальчиком подвинула картину еще правее. Ой, смотри-ка, сейф! Боже, как в кино, за картиной! Ну он и лох!

Замок сейфа, конечно ей не открыть, да она и не пыталась. Только вдруг всплыл в памяти разговор хозяина квартиры с кем-то по телефону. Он говорил, что-то типа: приезжай завтра, привози, потом упомянул Амстердам, и спрашивал: крупные ли? Ну не яйца же! А когда она ненароком поинтересовалась, чем он по жизни занимается, мужик ответил:

— Булыжниками! — и хохотнул так, самодовольно.

Она тогда не поняла. Почему-то решила, что он имеет в виду модные сейчас изделия из мрамора или работает на камнеобрабатывающем заводе, а может и вовсе делает тротуарную плитку. А оно — во как! Амстердам! Эвилина, конечно дочь алкоголиков и образования у нее нет и вообще на дуру похожа, как родная, но уж знает, какие камни из Амстердама везут.

Вернувшись в спальню, она послушала тяжелое, но мерное мужское дыхание, звук которого доносился из голубой пены шелкового постельного белья. Огляделась, нашла его костюм, аккуратно висящий на стуле с хромированными ножками и спинкой. Достала бумажник. Там были деньги, права на имя Шашкина Григория Петровича, шестьдесят первого года рождения и несколько пластиковых карточек Сбербанка. Это не то, это ни о чем не говорит. В дальнем кармашке затерялась помятая визитка. Кто это? Геворкян Левон. «Центральная Ювелирная Мастерская».

Эвилина так обрадовалась, будто сам Андрей Губин ей автограф дал! Господи, она не ошиблась! Ну, Гур, готовься к делу!

Но это еще не все! Как сейф-то ломать будем? Специалиста звать не хотелось — он может увидеть что там, внутри. А этого не надо. Покружив по спальне, по гостиной, по кухне, Эвилина нашла еще одну комнату — это был кабинет. Там, в ящике письменного стола, загроможденного оргтехникой, она обнаружила связку ключей необычной формы. Для ключей от квартиры у них был слишком странный вид. Снять слепки было делом одной минуты. Эту операцию Эвилина выполняла виртуозно. Гур очень хвалил.

Счастливая девушка положила ключи на место, убрала свои рабочие инструменты и свою добычу в потайной карман сумки, выключила свет в спальне, нырнула под голубое пуховое одеяло и ласково прижалась голым прохладным телом к сонному Ювелиру

«Мечта моя! — подумала она, засыпая. — Какой же ты милый!»

Неожиданная помощь

— Ты где была? — Вика с размаху наткнулась на вопрос, заданный особым, предупредительным тоном, как на угол стола.

— В психушке.

— Да? — саркастическое удивление грозило неприятностями. — А позавчера?

— На работе.

Она отвечала осторожно и также осторожно, будто сапер на минном поле, пробиралась в сторону ванной. Инстинкт самосохранения диктовал поведение, сходное с поведением в присутствии злой собаки: не смотреть в глаза, не бежать, не делать резких движений. Но лавина уже сдвинулась с места, посыпались первые камни и комки снега. Сейчас дрогнет стылый воздух и необратимо покатится вниз пенистая ледяная смерть.

— Грачев видел тебя с каким-то мужиком в грязной пивнушке.

— Это был алкоголик, с которым я разговаривала о пьянстве. Статью готовлю...

— А зачем про меня рассказала? Грачев все слышал.

Грачев и вправду мог все слышать, потому что Вика совсем не помнила как он выглядит, этот подлый Грачев. Друзья мужа появлялись в доме Золотовых очень редко — муж общался с ними на рыбалке. И как же только шпион запомнил саму Вику? Размышлять об этом совсем не пришлось. Теперь это не имело значения. Вика попыталась скрыться в ванной, но не увидела подножки и, споткнувшись, упала на линолеум.

— Ты болтливая сука, Вика! — первый же взрыв боли почти ослепил ее. — Это был твой любовник? Лучше говори! А еще лучше, я посмотрю в твоем компьютере этот твой материал!

— Нет, там еще ничего нет!!! — только не ноутбук! Если он доберется до него — разобьет непременно! — Не надо смотреть!

— Так это был твой любовник! Коза блудливая! Говори — хуже будет!

Хуже уже было некуда. И снова вкус крови, снова тошнотворные позывы, снова боль, боль, боль...

Когда муж ушел, Вика попыталась встать с пола. Оказалось пока невозможно. В голове пульсировал маленький злобный вулканчик. Надо полежать немного, ничего, пройдет! Все будет хорошо! Главное, лэптоп спасен...

Встать все не получалось, но Вика уже ощупала себя немного и убедилась, что слабость — результат нервного напряжения. Ничего не сломано, если не считать ребра, которое снова стало болеть и боль нарастала с каждой минутой.

Больше так жить нельзя... Но что же делать?

Зазвонил телефон. Вика собралась проигнорировать его настойчивое треньканье, но тот, кто набрал номер Золотовых, был человек необыкновенно настойчивый. Что же, вот и повод попытаться встать. Вика поднялась на ноги и ощутила приступ тошноты. Ничего, сейчас...

— Алло! — сказала она в трубку.

— Эй, — послышался знакомый глумливый голос, — Ты что там, заснула?

— Нет...

— А чо голос такой? Твой-то дома?

— Нет...

Она хотела попросить Семенова перезвонить ей завтра, но язык отказался повиноваться. Голова закружилась, ноги ослабели и она рухнула в невесомость, черноту и тишину.

— Подержите ей руку! — услышала Золотова, поднимая тяжелые веки. Над ней склонилась женщина. Она пыталась попасть иглой в вену на левой руке Вики. Женщине процедура никак не удавалась. — Да что за вены, господи! Наверно и давление упало....

— А кто вас вызвал? — вяло спросила Вика.

— Я вызвал!

Золотова скосила глаза в сторону источника звука и увидела Антона. Он, развалясь, сидел на любимом кресле ее мужа. Выглядел, как всегда, пропитым и немытым, но это было неважно.

— Спасибо, что пришел, — прошептала она, чувствуя как входит в вену игла. — А как ты дверь открыл?

Про адрес Вика спрашивать не стала — у Семенова была ее визитка с личными координатами.

— Не заперто было. Это он?

— Потом...

Говорить при врачах «скорой» о причинах своего недомогания не хотелось.

Вынимая иглу из вены, доктор сказала Вике:

— У вас сотрясение мозга. В больницу поедете?

— Нет...

— Полис есть? — продолжала задавать свои ненужные вопросы врач.

— Антон, принеси мою сумку из прихожей.

Когда люди в белых халатах уехали, оставив уйму распоряжений и инструкций, Вика попросила Семенова сходить в аптеку. Доктор назначила огромное количество лекарств. Их надо было колоть и пить, иначе обещались невероятные осложнения. После того как прозвучало слово «эпилепсия», Золотова струсила и решила немного полечиться.

«Только припадков мне для счастья не хватало!» — подумала она. Про ребро Вика не призналась. Зачем? Заставят тащиться на рентген, торчать в этих ужасных больничных коридорах, дышать запахом лекарств. Потом выпишут антибиотики и живи как знаешь! Нет, обойдемся сами.

Семенов от прогулки за лекарствами не отказался.

— Без проблем! — ответил он развязно. — Только добавь на поллитра!

— Хорошо, — согласилась Золотова, — а все-таки странно, как же ты вошел? Муж всегда запирает за собой дверь.

— На этот раз не запер.

Он исчез. Вика лежала в тихой комнате, почти физически ощущая сгущение сумерек, и думала о муже. Ситуация становилась все более печальной. На этот раз она схлопотала по голове совсем не по расписанию. Муж находился на этапе внешнего благодушия, до периода раздражения еще оставалось около недели. Значит, наблюдается трагический прогресс!

— Слушай, — раздался у нее над ухом голос Семенова. — Ты сама-то себе уколы делать умеешь?

— Нет, — от перспективы втыкания иглы в свое тело своими же собственными руками Вику снова затошнило.

А Антон уже зудел над ухом, требуя чтобы она сосредоточилась и взяла в руки шприц.

— Не боись! — пытался он ободрить совсем потерявшую мужество журналистку. — Я и в вену умею, сам научился, когда припекло. А уж такие уколы делаю просто для поднятия настроения!

— Ты что, наркоман? — Золотова и сама знала, что он не наркоман, а просто пыталась протянуть время пред экзекуцией.

— Боже, — закатил глаза Антон. — Зачем мне бешеные деньги тратить на дурь, когда у меня есть водка? Давай, давай! Снимай штаны!

— Ты чего? — отбивалась Вика, снова приписывая Семенову несуществующие пороки. — Отстань!

— Вот больная! — начинал злиться он, вздергивая углом брови. — Нужна ты мне, такая худосочная! Я баб пожирнее люблю, чтобы об кости не биться. А ты просто килька, а не женщина! Снимай быстрее свои штаны и подставляй попу, я колоть буду! Ты же не можешь, я вижу! А потом покажу, как в бедро делать уколы. Сейчас ты сама не сможешь, а завтра придется самой. Курс у тебя — десять инъекций, вот и лечись! Ты что, про эпилепсию не слышала?

Вика подчинилась. Удивительно, но она совсем не чувствовала неудобства. Будто Антон был ее старшим братом или очень давнишним любовником. Или, как это сейчас модно, приятелем — гомосексуалистом.

«Вот муж нас сейчас не видит! — подумала она с мрачной иронией. — То-то был бы повод мне отправиться к праотцам!»

— Больно? — спросил Семенов после процедуры. — Нет, не должно. Эта фигня не болючая. Но вот в бедро будет больнее. Тут надо немного попотеть. Когда сможешь вставать — будешь себе в верхнюю часть ягодицы колоть. Сюда! — он ткнул пальцем ей в бок. — Нет, ниже... Ладно, ты знаешь. Садись. Держи шприц...

Он объяснял, показывал, поучал, поправлял. Золотова даже стала немного посмеиваться над его стараниями. Наверное, они забавно выглядят сейчас: Вика, вся битая и без штанов, и доктор ее тела с чернотой под ногтями! Приходилось прилагать значительные усилия, чтобы не вспоминать о супруге. Он ушел в ночную, пока все тихо, надо отвлечься и не жалеть себя. Одновременно наблюдалось рождение нового ощущения бесшабашности — да пусть приходит и видит, что он хочет увидеть! Все равно!

Напоследок Антон заставил ее проглотить пригоршню таблеток и распорядился:

— Лежи и не вставай до утра. Я тебе сок купил и сухари — это будешь есть. Плед где? Ага, нашел! Укрывайся и спи. Позвони мне завтра, если забудешь, как колоть укол. Все. Пока!

«А ведь если он сок купил, то на водку ему не осталось! — удивилась Вика, устало откидываясь на подушку. — Зачем же тогда приходил?»

Чуть позже вспомнила о письме и своих последних открытиях. Надо будет сказать Семенову, что Нестор связался с ней...

1998 год

Гуров не звонил. Эвилина немного беспокоилась, но пока не очень. В конце концов, у него дел много, а если там, у Ювелира, все гладко прошло, то, может, он на дно лег? Эвилина точно не знала, но понимала, что эта рыбка покрупнее остальных будет. И вокруг нее не караси плавают.

До начала боевых действий Гура Эвилина еще разок встретилась со своим клиентом, специалистом по булыжникам. Они посидели в ресторане и Ювелир немного больше рассказал о своих делах. То есть, конечно, он особенного ничего не сказал, но Эвилина, подготовленная к впитыванию информации, поняла. У него фирма, они делают вид, будто работают на родное государство и просто помогают ему реализовывать маленькие бриллиантики в частные мастерские Гродина. На самом деле Ювелир получает большие барыши с каких-то там шашней. Ну, это весьма приблизительная схема. Главное, что брюллики и деньги Ювелир хранил дома. На днях прибыла довольно серьезная партия, хороший и долгожданный товар.

Еще Ювелир упомянул, что дома он днем никогда не бывает. Уезжает в восемь, а приезжает только поздно вечером. Семьи у мужика нет, прислуга приходит только к вечеру, чтобы убрать квартиру и приготовить ужин к появлению хозяина.

— А как же ты не боишься воров? — Эвилина отпила из бокала кисловатого молодого вина и послала простодушную улыбку через стол своему визави.

— Квартира на вневедомственной охране! — хвастливо ответил он. — Я даже сейф мог бы не запирать — все равно бояться нечего.

Эвилина рассказала Гуру и об этом, но он только скривил свою толстую рожу. Замок сейфа и вневедомственная охрана — не проблема для такого специалиста, как помощник Гура, парень по имени Вадим. Дерет дорого, но и работает чисто. Эвилина не заметила тяжелого взгляда, которым Гур проводил ее, а взгляд этот говорил о том, что Гур будет крепко думать перед тем как решится на это дело. Очень подозрительная наводка! Прямо бери — не хочу, да еще камни, да еще деньги! Она подставляет его? Менты ее за жабры взяли? С этим новым своим спелась? Нечисто...

Гуров стал проверять. Его шестерка, Чижик, стал безотлучно следить за Ювелиром, а брат Чижика, Скелет, проверил Эвилину и послушал ее домашний телефон. Ничего. Гур самолично наведался на место в милый двухэтажный домик на четыре квартиры. Вокруг дома качались на вечном гродинском ветру пирамидальные тополя, а у их стройных стволов уютно шелестели новенькими глянцевыми листочками маленькая алыча, старая скрипучая вишня и томное абрикосовое дерево. С середины лета их многострадальные стволы облепят злые и алчные мальчишки, большие любители кисленького и дармовщинки.

Гуров разглядел за ветками белые пластиковые рамы, контрастирующие с выщербленным фасадом дома. Решеток на окнах не было. Он огляделся, размышляя, и только теперь заметил, что прямо за дом заворачивает асфальтированная дорога. И ведет она к синим воротам с синей будкой, в которой сидит мордоворот в форме. Небось подмышкой у него Калаш болтается! Это же ворота с заднего двора химического завода. Ну, ясно.

Погуляв еще с полчаса и снова ничего не заметив подозрительного, Гур ушел. Он принял решение и пусть оно было рисковое, пусть даже очень рисковое, но отказаться он уже не мог.

У Эвилины, конечно, были и подозрения. Во-первых, она думала, что если Гур взял какие-нибудь уж очень большие деньги, то может даже исчезнуть не заплатив ей. А во-вторых, его самого просто могли взять. Вдруг этот Вадя, такой крутой специалист по сигнализациям, обгадился и охранники все же приехали? Ситуация реальная и даже вполне нормальная.

Встреча с Ювелиром была назначена на пятницу, но ведь поначалу Эвилина была уверена в том, что ей не придется больше потеть на голубых простынях. Теперь стало ясно, что идти на свидание надо. Она позвонила Ювелиру и попросила заехать за собой в девять вечера. Потом оделась, накрасилась, взбила волосы, сбрызнула лаком. Выбрала платье. Сегодня на ней будет черное короткое, с открытыми плечами. В мае вечера часто бывают прохладными, надо прихватить пиджак тигровой расцветки. Соседка Эвилины одобрила ее внешний вид и проводила на выход в двадцать один час и пять минут.

Сбежав по лестнице вниз и вызывая на себя недовольные и осуждающие взгляды прилавочных старух, она остановилась на миг у подъезда, вся в теплых лучах предзакатного солнца. Машина Ювелира уже подбиралась к девушке тихо и хищно. Вот она остановилась у подъезда, Эвилина распахнула заднюю дверцу и уверенно влезла на кожаное сидение.

— Привет, — сказала она широкой спине на водительском месте.

В ответ он кивнул. Машина выехала из двора и свернула на шоссе. Эвилина рассеяно огляделась. В полутьме за тонированными стеклами сначала ей показалось, что рядом лежит нечто смутно напоминающее кокосовый орех, однако, чуть задержав взгляд, она поняла — это человеческая голова. Боже, да ведь это голова Гура!

Водитель никак не отреагировал на ее вопль. А она вопила и вопила, отползая назад, к дверце. Потом забилась в угол и замолчала. Только тогда сообразила, что это означает конец и для нее. Она нащупала ручку дверцы и потянула ее на себя. Ручка не поддавалась. Эвилина стала дергать сильнее, еще сильнее, изо всех сил. Ее охватил новый приступ паники, она забилась о дверь, о темные стекла, ломая ногти, стала царапать кожаную обшивку изнутри. Тут автомобиль резко свернул направо. Что-то мягко ткнулось ей в бедро. Она уже знала что и закричала надрывно, с переходом в вой.

— Успокойся, — расслышала она, когда кончился воздух и крик вместе с ним. Это был голос Ювелира с водительского сидения. Он звучал немного непривычно, но спокойно. Эвилина прислушалась. — Не ори, я тебя не трону. Только пообещай больше наводчицей не работать, никому ничего не говорить и уехать из города навсегда.

— О-обещаю! — Эвилина совсем осипла. Она старалась вжаться в дверцу машины, потому что голова Гура все еще подпирала носом ее ногу.

— Главное, — почти ласково наставлял Ювелир, — никогда больше не связывайся с ворьем! Я во второй раз таких дур буду твоей головой пугать. Поняла?

— Поняла, — просипела она и зарыдала.

Машина остановилась. Ручка дверцы, за которую Эвилина все еще судорожно держалась, неожиданно поддалась и девушка, не ожидавшая этого, выкатилась на асфальт. Плача и проклиная всю свою жизнь, Эвилина поднялась на ноги и увидела что стоит буквально посередине леса. Только под ногами была дорога с выщербленным асфальтом. Машины Ювелира уже не было, а вокруг шумел плотный темный лес, освещенный мертвенным лунным светом.

Критическая масса

Десять последующих дней Вика провела в постели. Муж вел себя прилично, хоть и забыл извиниться. Он считал, что хорошо проучил непутевую жену. Вряд ли супруг сам верил, что Вика действительно ходит налево. Скорее всего, его злоба просто переросла прежние рамки и теперь ей требовались все новые и новые поводы для своего проявления.

«Скоро одно мое лицо будет поводом. Я сама исчезну из внешнего мира, превращусь в ходящий повод. А потом он прибьет меня!» — эти мысли Золотова разгоняла в своей бедной больной голове телефонными разговорами с сотрудницами и приятельницами. Семенову она звонить постеснялась, да и побоялась, если честно. А вдруг его опять принесет нелегкая? Чем лучше она чувствовала себя физически, тем быстрее возвращался привычный страх. Только теперь он был разбавлен откровенной ненавистью.

«Чтоб ты сдох!» — думала Вика, пытаясь уснуть под грохот телевизора — муж обожал боевики и состояние жены никак не влияло на громкость звука, сопровождающего любимый фильм.

Еще она много думала о Несторе. Особенно будоражило то, что Бентковский вышел на нее. Значит, он есть на белом свете! Нестор не фантом и не выдумки Семенова чтобы раскрутить глупую Золотову на новую бутылку водки. И Вика идет верным курсом, она делает правильные выводы, она тоже интересна Нестору.

Откуда только он знает, что есть такая Вика Золотова, и что она интересуется им, и работает в «Алхимике»? А, может, Бентковский просто прочитал в «Алхимике» статьи Золотовой об удушенных водителях и о роженице? Это вероятно, но «Алхимик» за рубежом не выходит, значит, либо Нестор здесь в Гродине, либо Антон, если бывает трезвый, переправляет ему информацию. Немного странно, что Нестор заинтересовался Викой именно тогда, когда она познакомилась с его бывшим шофером. Вывод один: Семенов темнит. И еще: зачем Нестору понадобилась любопытная журналистка? Чего он от нее хочет?

Ушибленный мозг отказывался мыслить логически, поэтому ничего умного Вика не придумала за неделю вынужденного бездействия, но образ необъяснимого человека появлялся даже в ее бредовых снах. Каждый раз это был подросток, он поворачивал к Золотовой умное тонкое лицо и что-то говорил. Во сне Вике казалось, что она прекрасно понимает сказанное и даже участвует в беседе, но проснувшись, вспомнить суть разговора не могла.

К концу недели, дождавшись ухода своего домашнего тирана, Вика достала припрятанный в кухонном шкафчике ноутбук и попыталась немного поработать над своими записями. Она боялась забыть что-нибудь важное из разговоров с Полежаевым и Ищенко. Однако ничего записать не удавалось — в глазах двоилось, троилось и мутилось. В черепе противно дрожала какая-то струна. Вибрации этой струны мешали сосредоточиться. Вика отложила свой компьютер в сторону и откинулась на подушки.

В пятницу вечером позвонила Оля. Она спросила о здоровье бедной, попавшей под машину (официальная версия) Золотовой и передала внушительную кипу приветов и пожеланий скорейшего выздоровления. Кстати она упомянула и о мальчике бухгалтерши Анечки:

— Ты смотри, лечись! А то вот у Анечкиного сына осложнения после сотрясения. Он болеет, снова в больнице. Но там же особая ситуация... — проболталась она.

— Какая ситуация?

— Да, я так...

— Что? Говори!

Вика сказала это так напористо, что Оля сдалась практически без боя:

— Ну, у Аньки же муж — наркоман. Она попыталась его выгнать, после того, что он с ее сыном сделал, и он ей руку сломал...

— Вот же сволочь... — Золотова внезапно замолчала. Она почувствовала, что если сейчас откроет рот, то не сможет удержаться и расскажет правду и о себе. Оля, решив, что наболтала достаточно, попрощалась и отсоединилась.

А Вика вдруг поняла, что ничего не видит. Злость душила ее, застилая глаза. Вновь разболелась голова и в горле закипели слезы бессилия. Ненавижу! Ненавижу! Если бы могла — перестреляла бы вас всех в чистом поле! Что же это творится? Раз ты физически сильнее, то можешь творить что хочешь? Мужчине сила дана, чтобы он защищал свою женщину, а не чистил ей рыло ради разминки, вместо похода в тренажерный зал. А мальчик? Почему он должен расти забитым, а как результат и злобным? Аньке еще хуже, чем мне — для матери видеть как страдает сын невыносимо! Как бы я хотела все изменить, поквитаться...

Она зарыдала и не могла успокоиться еще минут сорок, потом устало уснула.

В пятницу утром муж объявил, что завтра едет на рыбалку. Вика кивнула и пошла на кухню готовить ему еду с собой. Она уже и не пыталась соблюдать постельный режим. Каждый вечер все равно приходилось вставать и греть супругу ужин. А иногда он появлялся и в обед, значит, надо было готовить и обед. После часа — полтора возле плиты головная боль уже въедалась настолько, что никакие уколы и таблетки ее не снимали. Продолжали занудно ныть ребро и поясница. Правда ребро уже начинало чесаться, а это был признак выздоровления. Но труднее всего было справиться с душевным состоянием: каждый раз, видя мужа, Вика испытывала столько ненависти, что не могла говорить. Она старалась проводить вечера на кухне и в спальне, включая погромче радио, чтобы не слышать как он говорит по телефону, ходит по комнате, моется в ванной и вообще дышит.

Она чувствовала, что распадается на атомы, что не может собраться, вернуть себя назад. Вспоминая свои ощущения после летней травмы, когда погиб ее ребенок, Вика с удивлением замечала — сейчас ей хуже!

Но почему? Ответ мог быть только один: накопилась критическая масса.

2001 год

Я открыл дверь и остолбенел: на пороге моего жилища стоял человек в милицейской форме. В моем мозгу пронеслось: вот и пришел твой час, Нестор! Но не успел я додумать эту мысль до конца, как милиционер вежливо произнес:

— Простите за беспокойство, не могли бы вы пройти со мной в соседнюю квартиру. Нам нужны понятые.

Я вопросительно поднял брови. Было девять утра и мне безумно хотелось спать. Видя мое недоумение представитель конкурирующей организации пояснил:

— У ваших соседей произошло убийство. Кстати, вы ничего не слышали?

— Увы, ничего.

— Не может быть, — спокойно возразил он. — Там кричали и шумели.

— Меня ночью дома не было, — ответил я, сдерживая нервный зевок. Сейчас он спросит где я был, и тогда придется врать, потому что меньше всего на свете мне хотелось, чтобы о моих ночных занятиях знали в органах правопорядка. Я жестом пригласил его войти. — Только штаны надену...

— Работаете ночью? — равнодушно интересовался мой собеседник.

— Нет, — громко ответил я из своей комнаты. — Свидание!

— М-да? — скептически промычал он из гостиной, — А почему к себе подругу не привели? Квартира у вас шикарная, большая.

Тут, слава Богу, можно было свернуть на твердый путь правды:

— Это не моя квартира. Здесь я только комнату снимаю. А при хозяйке, знаете ли, мне неудобно...

Застегивая на ходу рубашку, я вышел в коридор и заглянул в гостиную. Милиционер, восхищенно прицыкивая, разглядывал отличную репродукцию «Данаи», украшавшую собой стену над антикварным комодом.

— Понимаю, — сказал он, обернувшись на звук шагов. — Мы с женой при теще обретаемся, так что тоже все тихо, все скучно...

— Идемте? — спросил я.

— Да, да... Паспорт взяли? Хорошо.

Мы вышли на лестничную клетку.

— Это в сто десятой. Знаете соседей?

— Так себе. Видел пару раз. А кого?...

— Старших... Обоих.

Мне мучительно захотелось проснуться. Но это была реальность, люди и вещи настырно требовали сосредоточенности и спокойствия. Сделав глубокий вдох, я шагнул в сто десятую.

Там было полно народу, меня охватило гнетущее ощущение дежа-вю. Сердце забилось, воздух снова стал густым, чтобы втянуть его в легкие приходилось затрачивать значительные усилия.

— Не волнуйтесь, — милиционер смотрел прямо на меня. Он заметил мое состояние, но не удивился. — Трупы уже унесли. Вы только посидите здесь, а потом подпишите протокольчик и пойдете отсыпаться!

Я кивнул. Чтобы отвлечься стал внимательно рассматривать помещение и следить за действиями оперативной бригады. Квартира соседей, в отличие от квартиры моей хозяйки, была трехкомнатная и не такая ухоженная. То есть, конечно, чисто было идеально, но сразу становилось ясно, что последний раз ремонт делался лет пятнадцать назад, скорее всего, сразу после выхода хозяина на пенсию. Мебель покупали в тот же период — удобная, но обшарпанная софа, поцарапанная местами стенка, немного затертые паласы и чуть выцветший ковер на стене. В спальне, откуда недавно вынесли тела, работали эксперты. Я лишь заметил лежащую на полу изображением вниз большую, не меньше нашей «Данаи», картину. Ее явно сняли с гвоздя на стене, чтобы добраться до маленького тайника, ниши, размером в один кирпич. Машинально заметил диссонанс: что на раме картины не было ни крючка, ни веревки для крепления.

В качестве понятой появилась соседка, живущая этажом ниже. Она вытирала мокрые руки о передник и растерянно озиралась. Лидия Георгиевна все последние годы дружила с убитой хозяйкой сто десятой квартиры, поэтому по ее щеке время от времени скатывалась соленая капелька. Мы поделились ужасными впечатлениями и я продолжил свои наблюдения.

Рядом с дверью спальни находилась дверь в третью комнату. Там, за письменным столом в окружении медиков, сидел молодой парень. Я узнал его: это был Санек, мы часто сталкивались с ним на лестничной клетке, а вчера вечером он даже нанес мне визит. Стало быть, убили его бабушку и дедушку. Через некоторое время Санек вышел из своей комнаты в сопровождении моего знакомого милиционера. Они прошли в гостиную и сели за стол. Перед представителем закона лежал лист бумаги, он приготовился записывать. Парень возбужденно говорил:

— Да я же говорю, блин, что меня связали! Вот веревкой от картины, вы ее забрали в пакетик. И по морде влепили! Да чего я там видел — слышал! Знаете, как мне сплохело, как только я пистолет увидел?! Чуть в обморок не грохнулся, блин! А дед бросился свои бабки спасать — вот и получил! А бабка визжать собралась и поэтому ее убили.

— Ну, а тебя чего не убили? — тактично до обалдения поинтересовался милиционер.

— А я молчал себе тихо, блин! Я и деду сказал: «Брось, дедушка, пусть забирают! Я еще заработаю!»

— А вы много зарабатываете?

— Если бы много косил, жил бы в своей хате! — с досадой сказал парень, — А так: с дедом — бабкой проживаю!

— Ты говоришь, у грабителей пистолет был? — задал следующий вопрос мент. — Какой, не разглядел?

— Да вы что, охренели? — горячо возмутился Санька, — Чего бы я там разглядел? Там, блин, так офигел, что себя не разглядел. А вы говорите — пистолет!

Он обиженно отвернулся, заметил меня и поздоровался:

— Привет, Валентиныч! Ты чего, поглядеть пришел? А тут у меня бабушку родную убили и деда! Сирота я теперь... Здрасьте, Лидия Георгивна!

Ответив ему сдержанным «здрасьте», я оглянулся на входную дверь. Внешняя сторона двери, распахнутой в прихожую, была раскорёжена и раскурочена. Дерматин на три четверти сорван, поролон разбросан по полу, замки вырваны с мясом. Впечатление складывалось такое, будто и не воры вовсе ломились в эту несчастную дверь, а, прямо-таки, оборотни с когтями и клыками.

Тем временем продолжался допрос убитого горем внука:

— А денег-то много было?

— Двадцать две тысячи, четыреста тридцать рублей. И еще три бабкиных кольца с камнями.

— Все?

— Ну, да.

— А техника была?

— У меня там в комнате «Панасоник» и телевизор... этот, блин, забыл, как называется!

— Их взяли?

— Не. — Сашка отрицательно помотал головой. — Только бабло взяли и кольца.

Саньку еще долго выспрашивали о внешности убийц, о его подозрениях по поводу знакомых, о вероятных таинственных звонках и прочем. Я внимательно прослушал все его догадки, соображения и излияния, а после расписался на протокольчике. Вежливый милиционер поблагодарил понятых и отпустил нас восвояси.

Дома я заснуть не сумел. В обед пришла моя хозяйка, уже наслышанная о происшествии.

Лера Мостовая была серьезной девушкой лет двадцати пяти. Она сдавала комнату в своей просторной квартире по причине дефицита средств и вечерних страхов. Ее родители укатили на ПМЖ в Канаду, а она уезжать не хотела. И не подумайте плохого: Лера собиралась замуж за своего давнего поклонника, я же предпочитал женщин постарше, поэтому у нас с хозяйкой сложились приятельские отношения, не грозящие вылиться в большее.

— Лер, а ты ночью ничего не слышала? — спросил я, наливая себе чайку и присаживаясь за кухонный стол.

— Вот сама удивляюсь, что не слышала! — она перемешивала ложкой остывающий борщ. Ее синие глаза задумчиво глядели в окно. -

Представь только, мы с Игорем весь вечер сидели у телевизора. На улице же грязь, мокрота, выйти противно. Мы смотрели совершенно занудную мелодраму и болтали о работе. Потом спать пошли. Все выключили, в квартире тихо было, ты ушел. Как можно было ничего не слышать? А, не знаешь, во сколько их убили?

— Слышал, около трех ночи, — чай был слишком горячим, в отличие от борща Леры. Она отставила тарелку и достала сигареты.

— В три ночи мы спали как сурки, — сообщила она, закуривая. Я угостился ее легкой сигареткой и снова попробовал сделать глоток из кружки.

Мы помолчали немного и у меня возникла одна идея, требующая проверки.

— Мне идти надо, — сказал я, поднимаясь с табуретки.

— Можно я твой чай выпью? — спросила хозяйка.

— Тогда снижай плату за комнату! — потребовал я.

— Ага, щас! — пообещала Лера, утягивая мою кружку на свой край стола. — Ты когда придешь? А то не в кайф одной оставаться сегодня вечером. Игорек занят, как на зло!

— Пока не знаю. Но, — я послал ей воздушный поцелуй, — не плачь, красавица! Приду, согрею!

— Ой, ладно, — засмеялась она, — только болтаешь!

Проверка заняла достаточно времени. Домой я притащился чуть во хмелю и облегчившись на приличную сумму. Но сведения того стоили.

И снова я был в Деле. И опять по причине личных причин. Такая моя судьба! Я уже давно не удивлялся, почему так много мне попадается ситуаций, нуждающихся во вмешательстве. На ловца и зверь бежит, как известно. Иногда, правда, мне приходил в голову вопрос, который я никогда и никому не смогу задать: а у других людей, живущих нормальной жизнью, тоже так получается? Им тоже все время попадаются эти ситуации? Может, и в обычной жизни люди также часто видят рядом с собой преступление, но проходят мимо? А что было бы, если бы не проходили? Или хотя бы кто-то не проходил, также как и я? Ну, хоть кто-то один!

Неделя прошла спокойно. Я размышлял и готовился к делу, попутно наводя нужные мне справки. В одно прекрасное утро Лера постучала в мою дверь.

— Входи! — крикнул я, натягивая одеяло до самого носа.

Она вошла и остановилась на пороге.

— А укутался-то! Боишься, что могу сглазить твои прелести? — съехидничала моя цветущая хозяйка.

Я хихикнул, но из-под одеяла не вылез.

— Я зашла сказать тебе, что сегодня ночую у Игоря. Решили у него встретиться пока предки на дачу укатили. Так что не будем тебя смущать!

— Ты нашла в моем шкафу сутану? — ужаснулся я.

— Нет, — живо нашлась она, — но у тебя из-под одеяла торчит пасторский воротничок!

— Все-таки заметила!

— Ну, да. — она была довольна перепалкой. — Ладно, поскакала! Пока, до завтра!

— Благословляю тебя, дочь моя! — напутствовал я. Надо же, как удачно! Сегодня никто скучать не будет!

Поздно ночью я постучал в соседскую дверь. Сашка открыл не сразу. Он уже улегся спать, о чем свидетельствовал его внешний вид: он был раздет до трусов и сонно щурился на свет тусклой лампочки, освещавшей лестницу.

— Чего тебе? — спросил он хрипло.

— Разговор есть, Санек! Тебе деньги нужны?

— А то! — его глаза сразу раскрылись. — Входи!

Я вошел. В гостиной уселся в кресло и положил ногу на ногу.

— Ну? — спросил Санька, плюхаясь на диван напротив меня.

Я довольно улыбнулся и задал первый вопрос:

— Милиция нашла убийц?

Он презрительно скривился:

— Куда им! Даже не объявляются! Вот же какие уроды, блин! Я сиротой остался, а они и не чешутся!

Подмигнув ему, я заметил:

— Это к лучшему, не так ли?

— Чего к лучшему? — Санька пытался сыграть праведный гнев. — Думаешь, мне, блин, легко? Да я не в себе после похорон, вспоминаю, блин, бабушку...

Я закончил фразу по своему разумению:

— И бабушкины денежки.

— Ты это, блин, к чему? — насторожился он.

— Санечка, а сколько тебе лет?

— Двадцать восемь, а что?

Надо же! Парень выглядел не больше чем на двадцать — щуплый и с таким обычно обиженным лицом, будто ему незаслуженно поставили двойку.

— В общем, ничего, — пора было переходить к разбору полетов: — я знаю, что это ты убил своих родных.

Моя фраза, небрежно брошенная после выяснения возраста, оказала на Санька ужасное действие. Он подскочил с дивана, будто сразу же бежать собирался, глаза забегали, а руки затряслись. Ну, разве это не доказательство вины? Впрочем, нет, не доказательство, а скорее подтверждение. Доказательства я сейчас ему приведу. Но, для начала, пусть понервничает.

— Что за хухня? — выкрикнул он. — Чего ты городишь? Да я еле пережил, что их какие-то кретины, блин, замочили! Даже врачи мне таблетки прописали, чтобы я не нервничал!

— Заткнись, — велел я. Санька все еще стоял передо мной и нервно трясся. — Ты сядь, разговор длинный будет!

— Иди ты к черту! — взвизгнул он и сел на край дивана, не зная куда девать руки.

— Слушай. Начнем с мелочей. С самого начала. Твои, гм, бандиты взломали дверь. Так? — он молчал. — Сколько времени они трудились над дверью, чтобы разодрать ее до самых потрохов? Наверное, минут десять. За десять минут можно сообразить, что в квартиру пытаются ворваться грабители и вызвать милицию. Ты этого не сделал.

— Мы все спали. — Санька уже немного очухался и теперь был настроен бороться за свою правду.

— Ладно, вы спали. Это понятно, деликатные ублюдки старались не шуметь! Дальше. Грабители первым делом связали тебя?

— Я вышел на звук и хотел их остановить!

— Ага, — согласился я. — Значит, они напали на тебя, связали тебе руки, заклеили рот и бросили в коридоре?

— Ну, да! Я хотел крикнуть и предупредить дедушку, но один из них достал пистолет и пригрозил мне, что убьет...

— Подожди! А чем тебя связали?

— Веревкой от картины...

— Но как такое возможно?! — с театральным изумлением вскричал я. — Ведь, когда тебя связывали, картина еще висела на стене!

Тут он понял, что промахнулся. Не желая сморозить еще какую-нибудь глупость, Санька принял вид оскорбленной добродетели и замолчал. Тогда я продолжил:

— Это первая твоя большая ошибка. Думаю, в милиции тоже знают о ней. Дальше. Откуда грабители знали, где хранятся деньги? Ведь они даже для приличия не порыскали по другим комнатам!

— Кто-то разболтал. Я откуда знаю, что там знали эти подонки! Да вот та же Лидия Георгивна знала, небось. А у ней сынок — наркоман!

— Сынок Лидии Георгиевны уже год как в больнице лечится. Я узнавал. — мне и самому в свое время пришла мысль о наводчиках, я не мог не проверить другие версии, прежде чем заняться Санькой. — И вряд ли соседка знала о тайнике. А вот ты знал! Дальше. Я заметил, что после всего, что случилось в вашем доме, пол остался чистым. Сколько было грабителей? Трое? И что, они разулись, прежде чем войти к вам? На улице грязь, март месяц, весь день до вечера убийства шел дождь. Бандиты должны были море грязи натоптать! Вечером дождь закончился и за ночь грязь подсохла, поэтому менты только немного пыли добавили. Кстати, когда твоя бабушка обычно мыла полы?

— Она всегда мыла полы вечером, после того, как все придут...

— В тот вечер тоже, а после мытья полов никто в вашу квартиру не входил. — сказал я уверенно. — И еще: почему никто, абсолютно никто не слышал криков? Даже Лидия Георгиевна не слышала. Кстати, как она заметила — не было и топота. Понимаешь? Трое здоровенных жлобов ворвались в вашу квартиру и расправлялись с тобой и твоей семьей, скользя по полу как эльфы! А кровь на постели? Тела нашли в прихожей, да?

— Ну...

— Ты утверждаешь, что дедушка и бабушка вышли, когда тебя уже связывали. Да?

— Ну...

— Так откуда же кровь на подушках?

— Понятия не имею! — с вызовом ответил Санька.

— Сейчас поимеешь! — пообещал я. — Дело в том, что это ты сам пробрался в спальню своих родных и убил их до того, как они успели открыть глаза. Потом выволок трупы в прихожую, чтобы изобразить будто здесь все и случилось. Но скажи честно — ты правда думал, что никто не обратит внимания на кровь в кровати?

— Что я — дебил? — возмутился парень и тут же нелогично добавил: — Просто не успел. Вызвал милицию, а они слишком быстро приехали.

Я удовлетворенно улыбнулся и расправил плечи.

— Итак, ты признаешь, что убил своих бабушку и дедушку?

— Я все тебе объяснил! — снова задергался Санька. — Ты ни на чем меня не поймал, кроме идиотской картины и крови на подушках! А я, кстати, и не уверен, что меня связали веревкой от картины! Может, и другой какой! И про кровь скажу, что перепутал: сначала бандиты их били в постели, а потом вытащили в прихожую. Вот так!

Он торжествовал, а я продолжал улыбаться — все как по писанному! Точно так же он отпирался бы и в кабинете следователя. Вот только у меня были еще карты в рукаве!

— Теперь перейдем к более серьезным вещам. Ты в карты играть умеешь?

— А чо? — Санька набычился.

— Ничо! — в тон ему ответил я. — Отвечай!

— Умею...

— На что играешь?

Он молчал.

— Так вот, милый, — сказал я ласково. — Играешь ты на деньги. В подвале семнадцатого дома, где давно уже организован настоящий игорный притон. Однажды ты сел играть с неким Альбертом Гаспаряном, который раскрутил тебя, дурака, на пятнадцать тысяч рублей. Ты решил было, что сможешь вывернуться и не платить, но тебя поймали и хорошо взгрели для науки. Тогда ты понял, что надо искать деньги. Ты был прав, потому что если бы не отдал — уже бы давно червей кормил. Но ты ошибся, потому что все равно тебя ждет могила. Кстати, где нож, которым ты стариков своих резал? Кажется, милиция его не нашла. Точнее сказать, не искала. Это означает, что ты пока не под подозрением.

Маленькое личико убийцы исказила гримаса ненависти.

— Ты, сука, за идиота меня держишь? — сказал он злобно. — Нож тот я вымыл и на кухню отнес, положил среди других ножей. Пусть догадаются, какой!

— А какой? — мне нужен был этот нож. Именно он покажет тому симпатичному милиционеру, живущему в квартире тещи, что Санька и есть убийца.

— А такой! — он выставил мне средний палец. Я фыркнул:

— Ты жуткий грубиян, Александр! Нож, наверное, большой, с синей пластмассовой ручкой?

— Почему с синей? — спросил он, — С деревянной!

— Вот и хорошо, что с деревянной. На такой ручке обязательно остались частицы крови твоих бабушки и дедушки. Эксперты это живо докажут! Ты, бездарь, и не знаешь, что следы крови абсолютно уничтожить практически невозможно? Особенно трудно удалить ее с деревянной поверхности.

Санька испуганно уставился на меня. Его начинало пронимать, но он сопротивлялся как мог. Я решил дожимать:

— Так вот, продолжим нашу беседу. Накануне убийства ты в последний раз попытался подзанять денег. Тогда и пришел ко мне, но я отказал. Мой образ жизни и принципы не позволяют мне платить чужие карточные долги. То есть, тогда я еще не знал о твоем проигрыше, но заподозрил нечто нездоровое. После моего отказа ты окончательно решился на убийство своих родственников. Причина была не только в карточном долге! На самом деле, ты уже представил себе, как хорошо жилось бы тебе в этой квартире без всяких занудных родственников. Строгая бабуля контролировала каждый твой шаг: ты должен был приходить домой вовремя, ты не мог появиться дома пьяным, тебе запрещали курить в квартире и еще читали нотации. Дед был недоволен тем, что ты не работаешь. Бабушка считала тебя разгильдяем. Разве не так?

— Да, блин, так! — он сказал это с вызовом и ненавистью. — Они меня, блин, затрахали! Достали, старые козлы! Их давно надо было закопать, а то зажились, блин! И во всем они правы и все им не так! Я у них, блин, во всем виноватый оказывался: ваше поколение выродилось! — передразнил он, — вы страну развалили, ваш Чубайс народ обманул, вы все бездельники, алкоголики, наркоманы! И я за всех отдувался, блин! Ну я тут при чем? А у них одно: вот мы работали, вот у нас квартира, вот все своим трудом!

— И за это брюзжание ты их отправил на тот свет? — допытывался я.

Он вскочил со своего места и разведя руки в шутовском полупоклоне выдал:

— А я их не убивал! Все, что ты тут плел — хухня полная! Никогда в милиции не докопаются до правды. Тут каждый день чего-нибудь случается, и квартиры грабят и проклятое старичье режут! И ничего! Так что, если ты шантажировать меня собрался...

— Шантажировать? — удивился я. — Свежая мысль! А чего с тебя поиметь можно?

— Да хоть хату мою! — Санька прямо-таки горел праведным гневом. — Только ни хрена ты не получишь, мудила! Не боюсь я тебя!

— Ну, хватит! — я поднялся с кресла. Пора было действовать. —Признаешься ты или нет, мне не важно. Я думаю, Санька, что милиция вывела бы тебя на чистую воду. Все на поверхности, бери — не хочу! Только я не для милиции голову ломал, а для себя. Мой принцип: ухо — за ухо, а жизнь за жизнь. Ты, кстати, две должен!

Парень недоуменно спросил:

— Чего тебе надо, не пойму? Денег?

— Нет. Я тоже тут задолжал... Ты не поймешь. Для себя уясни, мне повторить не лень, если ты убил человека, то готовься к смерти. А ты убил двоих людей, тех которые вырастили и выкормили тебя. И уж если и искать того, кто зажился на этом свете, то искать нужно здесь. — пальцем левой руки я указал прямо на его нос. Санька, конечно, поднял руку, чтобы отпихнуть мой палец и я ударил его в челюсть правой. Парень свалился мне под ноги. Я достал шприц.

Его тело обнаружили на следующий день на кладбище. Чета Генкиных была похоронена на новом участке кладбища и тем утром мимо их могил проезжал экскаватор, чтобы вырыть могилу для следующего захоронения. Водитель глазам своим не поверил, увидев на надгробной плите Петра Семеновича Генкина труп молодого мужчины. Когда рабочий остановил своего динозавра и выбрался из кабины, он разглядел, что из груди мужчины торчала рукоятка большого ножа с деревянной ручкой, а к ней были примотаны руки трупа.

Есть план

В субботу вечером Вика решила позвонить Семенову. Чувствовала она себя почти хорошо, впервые за последнее время. Возможно тому способствовало хорошее настроение, которое посещало Вику только когда она оставалась дома одна. Семенов снял трубку после первого гудка:

— Да, — услышала Золотова его недовольный голос. Насколько он успел набраться?

— Антон, это я! — сказала Вика.

— А-а, пострадавшая! Чего надо? Шприцом в задницу не попадаешь?

Он точно был зол на весь мир, а это значит — поговорить не удастся!

— Уже ничего не надо, — разочарованно ответила она.

— Да ладно, не дури! — сказал он немного мягче, — Раз позвонила — значит есть повод выпить!

— У меня есть только повод поговорить. Я потом перезвоню, когда ты в лучшем настроении будешь!

— Ну, как желаете, мадам! — ёрничал Семенов. — Все как вам угодно, как вы хотите!

Вика положила трубку. Вот же козел! И вроде бывает нормальным человеком, но общаться с ним совершенно невыносимо!

Ругая алкаша на чем свет стоит, она достала свой портативный компьютер. Включила его рассеянным привычным жестом и открыла папку «Дева». Перечитала написанное, кое-что поправила. Потом взялась вспоминать подробности встреч со следователем и психиатром. Углубившись в свои размышления, Вика перестала замечать время.

Закончив очередную фразу, она вдруг поняла, что писать больше нечего. Часы показывали глубокую ночь, хотелось есть и спать. Напоследок Вика бегло просмотрела страницы файла. Забавно, но что-то получается... Какая-то литературная форма. Может, это начало книги? Семенов как-то сказал, что о его шефе можно книги писать. Да она сама столько раз говорила людям, что пишет именно книгу, что фантазия начала превращаться в реальность. А что если и впрямь написать? Но какая это будет книга?

В холодильнике обнаружился сыр, а в хлебнице — хлеб. Поджидая, пока закипит чайник, Вика пыталась представить себе книгу о Несторе. Писать ее в форме журналистского расследования нельзя, это ясно. Книгу рано или поздно прочитают те, кого одинокий мститель может слишком заинтересовать. Можно невольно подставить Нестора, а этого Вике не хотелось. Да, он делает противозаконные вещи, он убил несколько (десятков?) человек невероятно жестокими способами, но эти люди сами совершали преступления и, судя по всему, избежали наказания.

Писать просто детективный роман тоже было бы неправильно. Для детектива нужен идеальный главный герой, криминально закрученный сюжет, много секса, чистая любовь, погоня со стрельбой и развязка, которая поставила бы все на свои места и обеспечила торжество справедливости. Если Нестора поставить на его место — он окажется на скамье подсудимых! А справедливость у него, если верить Диме Иващенко, и вовсе своя собственная, отличная от принятой в обществе. Нет, тут наши танки не пройдут...

Но была же какая-то идея... Ох, голова моя бедная! Была идея...

Чайник закипел, бутерброд сам просился в рот. Вика безвольно отдалась гастрономическому самоудовлетворению, а, допивая горячий чай, вдруг вспомнила искомое! Благодарный за питание мозг выдал забытое решение, напомнив о недавнем разговоре с Калачевым. Тогда Золотова наврала ему об участии в конкурсе: дескать, надо нацарапать рассказ, основанный на реальных событиях. Нечто вроде собственной версии раскрытия нераскрытого преступления. Так и надо действовать!

И сразу сложился план. Надо выбрать из «Криминального Гродина» материалы о странных делах, то есть преступлениях, смысл которых остался за кадром и додумать их с позиций Нестора. Ведь уже кое-что о нем Вике известно! Худо ли бедно ли, но можно соорудить психологический портрет странного убийцы. Основой станет стресс, пережитый юношей в связи со зверским убийством его родителей, его затмевающая разум идея о тотальной справедливости, извращенная фантазия в способах убийств и высокий интеллект, позволяющий ему обстряпывать свои дела и не попадаться. Конечно, придется придать ему жизни, подсочинив пару особенностей его характера и житейские пристрастия. Надо будет придумать что он любит и что терпеть не может, как он находит свои дела, чем занимается в промежутках.

Но на то и дана природой неуемная фантазия, чтобы все это сочинить.

Наверное, Нестор все время меняет свою внешность и место жительства. Да не наверное, а точно! Дима говорил — у него есть и материальная база для обеспечения такой конспирации. Вряд ли у него есть постоянная женщина, вряд ли он бывает на встречах выпускников в своей школе...

Уже погружаясь в глубокий сон, Вика решила, что книга ее будет называться «Метод Нестора».

2002 год

Автостанция встретила меня горячей пылью, вокзальной суетой, запахом жареных сосисок, дымным маревом и шепелявым объявлением о прибытии автобуса, следующего по маршруту «Поселок Курортный — Гродин». Я спрыгнул с подножки и быстро пошел по неотложному делу. Усталые от сидения ноги принесли меня в здание станции. Я сбежал по ступенькам вниз к туалетам.

Выйдя из кабинки, обнаружил у рукомойников женщину. Я удивленно уставился на нее, вспоминая какая табличка была на двери: писающий мальчик или писающая девочка? Мальчик, точно мальчик. Тем не менее, женщина выглядела в сортире, прямо сказать, к месту. На ней было замызганное трикотажное платье, пережженые патлы свисали до плеч, краснота лица выдавала привычку к беспрерывному потреблению горячительных напитков. Заметив мой вопросительный взгляд, она открыла рот, в котором не хватало большей половины зубов, и сказала нечто, что я не сразу сумел переварить:

— Мальчика хочешь?

Почему-то первой мыслью было: не хочу ли я съесть мальчика? А как мне его еще хотеть? Но потом до меня дошло, как!

— Какого мальчика? — спросил я довольно глупо.

— Этого! — она указала в грязный угол, где сидел скорчившись мальчонка, на вид лет десяти.

— Сколько?

— Пятьдесят. — перед тем как ответить, она оценивающе осмотрела мою одежду.

— Хочу, — я протянул ей требуемую бумажку.

— Лешка! — позвала она. Мальчик встал и подошел ко мне.

Я немного растерялся, но баба указала мне на кабинку.

— А ты выйди! — велел я.

Она пожала плечами и вышла. Я завел мальчика в кабинку и он молча потянулся маленькими грязными ручонками к моей ширинке. Я испытал такой ужас, что почти рефлекторно схватил его ладошку.

— Больно! — пискнул он.

— Извини, — я отпустил тоненькую кисть. — Прости. Давай сначала поговорим!

— Чего?

Я рассматривал его, не зная что чувствовать. Жалость? Омерзение? Похоть? Господи, да какая тут похоть! Он же мало того, что мальчик, да еще и маленький, и немытый!

— Значит, ты — Алеша? — он кивнул. — Ты давно тут... Ну, делаешь это?

— С зимы. Как из детского дома мамка забрала.

На этот раз я не просто удивился или ужаснулся. У меня глаза на лоб полезли!

— Эта тетя — твоя мама?

— Ага, — он равнодушно смотрел на меня карими глазами с загнутыми вверх черными ресницами. Ему было скучно.

— А с дядями ты часто это делаешь? — я не знал как такое называется, но Алеша меня понял.

— Не очень. Вчера делал и на прошлой неделе один раз.

— Хочешь пожить у меня?

— Не, я с мамкой живу!

Он сунул палец в нос, как любой обыкновенный мальчишка и я определился: жалость, больше ничего. Нет, вру. Жалость и злость. Плана еще не было, но не оставлять же мне парнишку здесь?!

Мы вышли из кабинки. Мужик, споласкивавший руки под жиденькой струей из крана, оглянулся на нас и скривился. По его внешнему виду я определил, что это водитель автобуса и он все понял и обо всем давно знает. Так чего кривиться? Надо действовать!

За двести рублей родная мамочка отдала попользоваться своего сынка незнакомому дюжему дядьке на неделю. Алеша пошел со мной неохотно, несколько раз оглянулся на мать, но смирился, услышав что получит велосипед. По дороге к дому его грусть была начисто ликвидирована мороженным, большой шоколадкой и пакетиком чипсов.

Я не имел ни малейшего представления, что делать с пацаном. Жизнь у меня была налаженная и очень удобная. Ему в ней места не было. Но раз я взялся за это Дело, значит, этой моей жизни, как и десятку предыдущих в свое время, пришел конец. Анджела расстроится, когда я исчезну. Но она привыкла к тому, что мужчины исчезают из ее жизни, а вот мальчик...

А бизнес? Придется временно свернуться. Я открыл свой оптовый продуктовый склад в Курортном — надо было немного поправить финансовые дела, поэтому и занялся торговлей макаронами, крупой, сахаром, подсолнечным маслом и прочими колониальными товарами. Негоция шла отлично, я планировал еще с годик поработать, а потом вернуться к своей обычной жизни, требующей каждый раз новых и новых затрат.

Алеша быстро освоился у меня дома. Больше всего ему понравился телевизор. Мне показалось, что телевизора он раньше не видел. Или видел, но издалека и всего пару раз. Мальчик был удивительно неразвит для своего возраста. Читал он по слогам, о компьютере и не ведал, из еды знал только хлеб и консервы. Попробовав «Кока-колу», Алеша пришел в такой восторг, что я испугался за его психическое здоровье. Новая одежда его смутила, а обещанный велосипед так и не был объезжен. Алеша не умел ездить на велосипеде. Он только ежедневно гладил своего стального коня, светясь от удовольствия обладания.

Зато в плане секса познания пацана были просто чрезмерными. Я выслушал его наивно-вульгарные откровения, а после принял душ, чтобы смыть осклизлые впечатления. Кажется, это уже будет с ним навсегда. Тут я ничем не помогу. Может, только если с ребенком позанимается специалист? Кстати, пора подумать, что станет с Алешей через неделю.

Утром в среду я испытал новое потрясение. Оно ворвалось в меня вместе с первой сигаретой и первой чашкой кофе. Алеша в это время пил утреннюю «Кока-колу», закусывая ее «Сникерсом».

— Дядя Слава, — сказал он, смачно откусывая батончик, — а когда я к маме пойду?

Я поперхнулся дымом.

— Тебе здесь плохо?

— Не, не плохо! Мамка мне «Кока-колу» ни за что не купит, хоть я десяти дядям дам поиграть с собой!

У меня совсем не было слов, но все-таки, любопытство победило:

— Ты мамку любишь?

— Ага, она добрая! Я в детдоме шесть лет жил, там меня били, потому что я был самый маленький в группе. Еще учиться заставляли, а мне оно зачем? Мамка приехала и забрала. Теперь я в школу могу не ходить и никто меня не бьет. А если кто полезет — мамка такое закатывает!..

И тогда я скорректировал свой план. Я не могу оставить Алешу с этой сукой, но и разбивать его иллюзии нельзя. Значит, это будет несчастный случай. Вообще-то несчастные случаи — не моя специализация. Я преднамеренно выставляю свою работу на всеобщее обозрение — надо, чтобы люди задумались, попытались представить не только как я сделал это, но, главное — почему! Кроме своих особых случаев, личных. Я имею в виду, конечно, квартирных воров. Им уготована иная судьба — исчезнуть навеки и без следов. Для меня квартирный вор — вид подлежащий тотальному истреблению. Но, разве еще кому-то не понятно, что я абсолютно сумасшедший?

Мамаша моего Алешки, стало быть, третий случай. Нечто новенькое в моей практике. Что же, даже интересно с технической точки зрения. В остальном я предвижу только глубокое разочарование.

Оставшиеся дни я не мог отделаться от мыслей о том, что делаю какое-то неправильное Дело. Вот если бы Алеша был моим сыном, если бы я мог со временем рассказать ему правду. И о его матери, и об остальных... Постепенно раскрывалось скрытое: просто мне нужен последователь, ученик. Кто-то, кому я бы объяснил свой метод. Чем дольше я жил, тем больше убеждался: нельзя просто идти мимо преступления! Нельзя так, как тот водитель в туалете! Ты знаешь, что здесь насилуют ребенка?! Значит, не должен бездействовать!

Преступление, по моему мнению, не болезнь и не сумасшествие. И, умоляю вас, не судьба! Это сознательный выбор. Я тоже сделал свой сознательный выбор и теперь иду по своему пути. Да, я самоуправец и хренов самозванец, хобби которого устраивать суды Линча! Да, я незаконно присвоил себе и право решать судьбы людей и право распоряжаться их жизнями. Но преступник поступает так же, совершая преступление. Я совершаю контрпреступление и мы равны!

Судьба Алеши прояснялась.

Разрыв с Анджелой, моей походной женой на этот период жизни, вызвал в сердце ноющую тоску. Я привык к ней, а если бы мог себе такое позволить, то и полюбил бы. Она была милой и несчастной женщиной, я доставил ей еще один повод плакать в своей тесной квартирке, с окнами на курортный парк.

Ее несчастье заключалось в том, что она попала между жерновами двух национальных традиций, сосуществующих на наших землях. Ее мать была русской и прививала дочери самостоятельность и самоуважение. Отец же был представителем какой-то маленькой, но очень гордой горной народности и пытался воспитать в Анджеле покорность и почитание всех, кто носит в штанах член. Между собой родители как-то ладили за счет покладистого характера мамы и коммунистического воспитания отца, а вот их единственному ребенку пришлось отдуваться за грех смешанного брака. После пресловутой перестройки все стали гордиться своими корнями, предками и ненавидеть русских. Отец Анджелы вдруг вспомнил, что он гордый горец и захотел снова влиться в клан соплеменников, чтобы ругать проклятых оккупантов и еще чтобы делать кое-какие, не совсем законные по мнению гяуров, делишки. Для этого он продал свою дочь замуж в дальний аул, где бедная городская девочка, страстная читательница, любительница кино, модница и мечтательница Анджела чуть не отдала Аллаху душу. Конечно, она оказалась плохой женой и позором семьи. Да еще наполовину русская! Через три страшных года муж вернул Анджелу отцу. Там, в горах, остался ее маленький сын и, вместе с ним, конечно, материнское сердце.

После той истории прошло десять лет, а встреченная мной женщина все была будто заморожена горем. Отец проклял ее за свои собственные большие и малые грехи. Мать умерла. Анджела устроилась работать горничной в санаторий, где мы и познакомились.

Теперь мы с Алешкой стояли у дверей ее квартиры, гадая как нас примут.

— Слава? Ты? — Анджела явно не ждала меня. Ее волосы были накручены на бигуди, а сама женщина была одета в смешную пижаму с оборочками. Это я ей подарил! Она схватилась руками за голову и, нащупав бигуди, ужасно смутилась. — Ты подожди... Я сейчас!

Анджела исчезла в единственной комнате, а мы пошли на кухню. Алеша озирался на сверкающий белый кафель и кипельные занавески.

— На музей похоже! — сказал он немного осуждающе. Грязь была ему роднее.

— Скорее на операционную, — поделился я впечатлениями. — Воды хочешь?

— Нет, писать!

Я с гордостью подумал, что отучил его от некоторых режущих ухо вульгаризмов.

— И срать, — добавил он, сведя мое педагогическое самодовольство на нет.

— Ну, иди! Сейчас свет тебе включу!

В узеньком коридорчике мы повстречали Анджелу. В полутьме она показалась мне прекрасной черноокой богиней с водопадом абсолютно естественных кудрей и я пожалел, что у меня не будет возможности остаться с ней наедине. Алешка плотно засел на горшке, а мы решили угоститься кофе.

— Что случилось? — спросила Анджела почти спокойно. Я собрал свою волю в кулак и рассказал ей то, что можно было рассказать. Прошлое Алешки не осталось тайным, лучше пусть Анджела сразу узнает об этом. Она выслушала молча, опустив глаза. Только некоторые подробности заставили ее содрогнуться. Вопрос у женщины возник лишь один:

— Скажи правду, это твой сын?

Правда оказалась бы за чертой ее понимания и я солгал. На самом деле, я поступил еще хуже, чем это выглядело со стороны. Глупо кривить душой! Я знал, что она влюбилась и хотел, чтобы Анджела перенесла часть своего чувства ко мне на «моего» ребенка. Можно ли на лжи строить судьбу мальчика? А что вы бы предложили? Детский дом?

— Об оформлении документов не беспокойся. О деньгах — тоже. Словом, если решишься, я буду тебе благодарен. И еще: мальчик пока не знает о том, что он сирота.

— Мне надо будет как-то связаться с тобой, — Анджела с надеждой смотрела на меня.

Причиняя боль ей, я ранил себя:

— Анджела, я уезжаю за границу. Это срочно и очень серьезно. Буду звонить. Если с мальчиком окажется слишком тяжело — скажешь мне и я заберу его.

— Нет, — сказала она, обманутая моими манипуляциями, — не окажется слишком тяжело. Я буду думать, что это мой Ильяс.

— Не спеши с выводами. И прости меня.

Потом из туалета выплыл Алешка. Он без напоминаний вымыл руки и, сохраняя снисходительный вид, приступил к знакомству со своей судьбой. Я напряженно следил за ними, за глазами Анджелы, за словами Алешки, за атмосферой, что образовывалась на кухне новоявленной матери. Проблем будет много...

А когда их не хватало?

С тех пор у меня есть «сын». Я никогда не увижу его, потому что у меня опять новая жизнь. Только редкие мои звонки и несколько слов Анджелы рассказывают мне о нем. Его мать погибла через неделю после переезда Алеши в Курортный. Несчастный случай при обращении с бытовым газом. Бывает!

А благодаря Алеше я понял, чего теперь мне не хватает.

«Странные дела»

— И чего ты в архиве этом забыла! — бурчала Людмила Карповна, впуская Золотову к вожделенным полкам. — Пылищей дышишь, а тебе после сотрясения лучше погулять по воздуху!

— Поработаю немного, — улыбнулась Вика, — и подышу! Надо мне немного в пыли повозиться.

— Коли надо — работай, конечно! — ответила ей выходя Карповна. — Только смотри, директору на глаза не попадайся! Сегодня же у него день рождения, так что гульки на этаже будут, празднования допоздна. Я примкну тебя на ключик и буду время от времени стучать тебе, а ты откликайся — скажешь, когда открывать надо!

Вика и сама знала про гульки и празднования. Она даже порывалась сначала зайти к директору и поздравить его персонально, на правах отсутствовавшей при общеофисных чествованиях. Такое было вполне прилично и даже приветствовалось. Руководству казалось, что простота в общении создает благоприятный климат в коллективе.

Отказалась Вика от своего первоначального плана, когда заглянула в приемную и услышала пьяный говор в директорском кабинете. Секретаршу отпустили пораньше, обязанности хозяйки выполняла сияющая и расфуфыренная Лана Житкевич. Нет, там уже гости подъехали, все эти бизнесмены и вумены, представители администрации, всяких смешных социальных фондов и прочая, и прочая... Чего соваться со своей бледной рожей? Директор обязательно спросит, как же так с тобой получилось? Тогда придется врать про безвинную черную машину на пустой дороге, про высокие каблуки, которых и в обувном шкафу не стояло, про фантазийную наледь. И все это при чужих сытых дядьках и тетках. Да, ну их!

Золотова мышкой прошмыгнула мимо приемной, разыскала в конце коридора уборщицу и попросилась в архив. К своим, в редакцию, она тоже не пошла. Попозже зайдет, когда будет лучше выглядеть.

Искать нужные материалы долго не пришлось — у нее же были записи, сделанные в прошлый раз. После того, как поработаю с тем, что уже выбрано, просмотрю все подшивки еще раз, набело!

Погрузившись в работу, журналистка снова потеряла счет времени. Каждая выбранная статья нуждалась в особом подходе. Прежде всего Золотова отобрала материалы, где описывались нераскрытые злодеяния. Кое-что отмелось сразу, например, заметка о застреленной предпринимательнице. Золотова уже заметила нелюбовь Нестора к огнестрельному оружию. Можно было бы предположить, что он просто инсценировал заказное убийство, чтобы скрыть истинные причины расправы с предпринимательницей. Но в том-то и фишка — Нестору и в голову не приходило что-то скрывать. Кроме своей личности, конечно! Он преднамеренно оставлял после себя загадки. Он хотел, чтобы их отгадали. Но практически никто и никогда не делал этого. Каждый раз описывалось чудовищное злодеяние и муки жертвы. Иногда упоминалось, что эта жертва и сама не ангел. Чаще всего делались предположения о психическом уродстве убийцы. Но не разу Золотова не встретила комментария, звучащего в ключе: жертва сама виновата!

Но если бы преступник не совершил преступления, Нестор не сделал бы с ним такого!

Таким образом, всплывал еще один вопрос: в каком нравственном аспекте писать «Метод Нестора»? То есть, имею ли я право делать Нестора Бентковского, или как я его назову в книге, положительным героем или нет? Как можно назвать нашим героем человека, расправляющегося с людьми такими зверскими способами? Даже преступник страдает, чувствует боль, ужас, умирает. Неужели, может не дрогнуть рука, режущая живую кровоточащую плоть?

Среди «странных дел» Золотовой попалась статья с названием «Ужас в подворотне». Прочитав ее, Вика пожалела, что бросила курить. И пить. И не начала принимать наркотики. Она посидела немного, стараясь не глядеть на буквы, слагающиеся в слова, испытывая последствия шока, надеясь на спасительную мысль. А потом попыталась представить себе, что же натворили эти четверо, чьи трупы обнаружили пришпиленными к стене в подворотне. В статье, понятное дело, ни слова об этом не говорилось. Скорее всего, они убили кого-нибудь, потому что метод Нестора в том и состоял, чтобы убить убийцу.

Вскоре ей стало значительно легче. К тому же появилось решение: единственный выход из этого морального тупика Вика увидела в беспристрастности автора. Не надо расставлять акценты, надо уважать читателя. Пусть каждый сам решит для себя — подходит ли ему метод Нестора!

«Господи, до чего я дошла! — ужаснулась Золотова в этом месте рассуждений, — Это что же получится: такой закамуфлированный Манифест? «Призрак бродит по Европе...»! Нет, нет, это «Майн кампф»! Точно! И какой вывод? Я призываю всех поступать по методу Нестора? Интересно, а мне самой подходит метод Нестора?»

Она попыталась представить свои действия, как последовательницы нового нравственно — экзистенциального (подразумевается применение метода в жизни) учения «Несторианство». Но что она может сделать? Обматерить ругающегося на улице при женщинах и детях молодого бугая? Да, а потом еще и получить от него по морде. Как-то трудно себе представить все это...

Как раз в этот момент нашлась уже виденная в прошлый раз заметка. Описывался весьма примечательный случай: один парень, член банды, угонявшей автомобили и с особой жестокостью убивавшей их владельцев, лечится в психиатрической больнице. Ну, вот, на ловца и зверь бежит! Вика изучила материал — речь явно шла о пациенте доктора Ищенко, том самом, у которого начался рецидив.

«Корякин его фамилия!» — не подвела хваленая Викина память на имена и фамилии. Нашелся, голуба! Еще раз предельно внимательно прочитав статью, Золотова убедилась: это метод Нестора!

Часы неумолимо отсчитывали летящее время. Надо домой! Вчера муж вернулся со своей рыбалки какой-то мрачный, от этого на сердце было тревожно. Когда Людмила Карповна постучала в дверь в очередной раз, Вика была готова на выход.

— Спасибо, что разрешили поработать, — сказала она уборщице. — Завтра можно?

Людмила Карповна нахмурилась:

— А чего ты прячешься? Попроси у начальника ключи и сама открывай когда захочешь!

— Понимаете, мне это не для работы. Не для этой работы надо. Шефу такое не понравится!

— А-а! — понимающе протянула уборщица, сама привыкшая ни от какой работы не отказываться. — Тогда понятно. А то я думаю...

Вика не дослушала женщину и, улыбнувшись на прощание, понеслась по коридору к выходу. Не долетая до приемной шагов пять, Золотова заметила, что на пороге стоит собственной персоной именинник, а по совместительству, директор ИД «Перспектива». Его фигура пьяно покачивалась в дверном проеме, а глаза выражали полный кайф и отсутствие мыслей. Спрятаться было негде, поэтому Золотова мужественно пошла вперед, заготовив пару приветственных фраз. Однако, блеснуть ими не довелось.

— Поликарповна! — обратился директор к улыбающейся Вике, — Меня ни для кого нет!

Золотова стерла свою никчемную улыбку, молодцевато козырнула и пошла дальше.

2003 год

В воскресенье ночью я возвращался домой после вечерней пробежки. В этом июне я завел несколько полезных для своей физической формы привычек, но не был уверен в их эффективности. Есть ли смысл правильно питаться и бегать по утрам и вечерам, если я не собираюсь бросать курить и пью кофе литрами? Кажется, нет. Но я, несмотря на свою особую жизненную позицию, довольно обычный человек. Мне свойственны постоянные метания между противоречивыми решениями, нелогичные поступки и потакание своим вредным привычкам. По-своему я слаб, часто иду на поводу у эмоций. Хотелось бы стать тем, что называется цельной личностью, но меняться уже поздно!

Утренняя беготня была для меня истинным мучением. Я вяло передвигал ноги, мечтая о чашке кофе и лишней минуте под одеялом. Бодрые бегуны, попадавшиеся мне на встречу, вызывали раздражительную зависть. Кое-как протоптавшись с полчаса возвращался домой и частенько потом досыпал часик — другой.

Зато вечером пробежка идет в кайф! Раз-два, раз-два и я уже в городском Парке! Там оккупирую спортивную площадку и делаю упражнения. Возвращаюсь усталый и физически счастливый настолько, что хватает мужества отказаться от последней сигареты. Принимаю холодный душ, обещаю себе утром встать бодрым и засыпаю как младенец.

Утром же снова весь свет не мил.

Вбежав в подъезд, я чуть не налетел на человека, стоявшего в темноте. Пришлось притормозить и тут я почувствовал как к моему виску прикоснулось что-то маленькое и холодное. Как-то некстати я вспомнил об одном предсказании моей судьбы. Шесть лет назад мурая аферистка Глафира пророчила мне приготовленное по мою душу железо и смерть, задуманную для меня таинственными и ужасными «троими». И вот железо, а точнее оружейная сталь, уже целовала мою кожу.

Надо заметить, что огнестрельное оружие всегда вызывало во мне чувство отчужденного недоверия. Пистолет нужен женщине, имеющей необходимость поздно возвращаться домой. Она слаба и ей надо защищаться. Но мужчина с пистолетом напоминает Майка Тайсона с кувалдой. Надо использовать силу своих бицепсов, надо честно драться, а не тыкать противнику в нос дурацкой железякой. Беда в том, что не все рассуждали так, как я!

— Стой, гнида! — произнес мужской голос с хрестоматийно — уголовным прононсом. — А вот и здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответил я машинально. На самом деле мои мысли вернулись на несколько минут назад. Я попытался припомнить, не стоял ли у подъезда какой-нибудь «Джип»? Если не стоял, то стоит попробовать удрать на улицу, а если стоял, то можно попытаться прорваться наверх. Недалеко, конечно. Дом этот построен немного иначе, чем обычные пятиэтажки — окна с лестничной клетки выходят на противоположную входу сторону. Так что есть шанс выпрыгнуть с пролета между первым и вторым этажами.

О том, кто это такой смелый приставил дуло к моему пуленепробиваемому виску, я еще не думал. Придет время, буду жив, тогда и подумаю.

Все-таки, «Джип» не стоял поблизости. Да, точно, не было «Джипа»! Я резко пригнулся, холодное дуло потеряло упор. И пока оно не нагнулось за мной и не выплюнуло раскаленный кусочек металла, я резко крутанулся на месте и бросился прочь. Самым опасным был тот момент, когда в проеме открытой двери обозначился мой силуэт, темный на фоне света уличного фонаря. Попасть в него смог бы даже ребенок!

Нападавший попытался воспользоваться представившейся возможностью, но промазал. Я очутился на улице и не поверил своим глазам: прямо передо мной стоял тот самый, взращенный моей фантазией «Джип»! А как только я попытался сделать вид, будто это не за мной, задняя дверь распахнулась и дюжий молодец, с завидной ловкостью выпрыгнув из темных кожаных глубин, ухватил меня за руку. Я вырвался, но тут подоспел второй. Они одержали победу лишь в первом раунде, однако, отыгрываться во втором мне не пришлось. Как только битюги вцепились в меня, из подъезда появился тип с пистолетом и я снова оказался на мушке. Я прекратил сопротивление.

— Ишь ты, прыткий! — сказал вооруженный. Я увидел его лицо, но вспомнить смог не скоро. — Ну-ка, ребята, окоротите его немного!

Два мощных удара с обеих сторон были реакцией на его распоряжение. Я задохнулся и понял, что круто влип. Согнувшись в три погибели, сумел сунуть правую руку в карман и спрятать под рукав спортивного костюма перочинный нож.

— Ладно, — просипел я, хрипя как дырявый кузнечный мех, — что надо?

— В машину, — скомандовал вооруженный. — Поехали, а то уже рожи из окон повысунулись!

Двое исполнителей прижали меня с обеих сторон мощными телесами. «Джип» мягко тронулся с места.

— А чо? — командир лайнера повернулся ко мне с переднего сидения, — Не помнишь меня?

— А чо? — передразнил его я, налаживая дыхание, — Ты — мисс Мира? С чего мне тебя помнить?

— Ты не хами, — присоветовал он. — Твои проблемы только начались. Не, правда, не помнишь?

Есть такие люди — им кажется, что забыть их невозможно!

— Ты повернись ко мне посильнее, — попросил я самым заинтересованным тоном, — Ага, вот так! А ближе можешь нагнуться? Что-то припоминаю... Вот сейчас!

Я быстро протянул руку и ухватил собеседника за нос особым болевым захватом. Никогда этим приемом не пользовался, потому что брезговал совать свои пальцы в ноздри чужого человека, но сейчас было не до гигиены.

— Ай! — вскрикнул он, а когда проняло — заорал: — Выпусти, сволочь, скотина! Ребята!..

— Не советую, — предупредил я их строго. — Если вы меня тронете — нос у вашего командира будет сломан! А ты давай сюда пистолет, дружок.

Конечно, это был блеф. Нет, нос бы я сломал, но что дальше? Эти два жлоба по бокам все равно меня свинтят. Просто сказалась привычка всегда руководить ситуацией.

— Сделайте с ним хоть что-нибудь! — вопил тот, чей нос я крепенько держал. — Давайте, больно же!!!

Тогда парень, сидевший слева достал из-за пояса второй пистолет. Плохо дело, ваше величество! — сообразил я.

— Эй, ничего ты не сломаешь, козел! — сообщил мне владелец второго пистолета. Он по-киношному, плашмя наставил на меня оружие, задрав при этом локоть до самого уха. — Давай, отпускай Хохла, гнида!

Я подчинился, но напоследок дернул этот грязный нос так, что раздался слышимый хруст. Верхняя губа и подбородок Хохла окрасились кровью, он схватился за травмированный дыхательный выступ руками, а мне досталось еще пару раз по ребрам. Боль была оглушительной и я немного обалдел. Странно, но меня почти не били раньше! Я всегда занимал главенствующее положение, используя фактор неожиданности, медикаментозные препараты и свое физическое превосходство. Теперь преимуществ не было.

— Эй, — сказал я, когда смог говорить нормально, — хоть скажите, куда везете!

С переднего сидения донесся мат. Я пропустил непарламентские выражения мимо ушей, а оставшиеся четыре приличных слова попытался осмыслить.

— Сейчас ты все узнаешь! — понял я.

— Что узнаю, что?

— Заткнись, — сказал парень слева. Пистолет он небрежно держал на своем колене, дулом в мою сторону. — Борик, посмотри, чего у него там в карманах.

— Не надо, я щекотки боюсь!

Меня обыскали корявые руки Борика, но ничего не нашли. Все правильно, я же спортом собирался заниматься! Да и не там искал Борик, если честно! Тем временем, мы выехали за город. В темноте замелькали стволы деревьев. Значит, едем на барбекю. Только нет никакого радостного ожидания, к тому же, я чувствую себя бараном. Вскоре лес сменился полями, а потом мы въехали в небольшой поселок. Здесь водитель сбавил скорость и, пару раз свернув куда-то, остановил «Джип» у большого дома. Меня вытащили из машины и поволокли к воротам. Кажется, сопротивляться бесполезно!

В гостиную меня не пригласили и я оказался в низком подвале, освещенном тусклой лампочкой. Здесь парни кинули меня на стул, стоящий в середине помещения, и связали руки за его спинкой. Все, что я мог сделать — это напрячь мышцы. Старый прием, вычитанный в каких-то книгах: потом надо будет расслабить мышцы — тогда веревка ослабнет на руках и от нее можно будет легко освободиться. Не знаю, какую мышечную массу надо иметь в области запястий чтобы расслабившись, кисти становились в два раза тоньше! У меня ничего не получилось: веревка только немного ослабла, но освободиться от нее, по-прежнему, было невозможно. Зато можно было попытаться достать из рукава любимый маленький ножик.

Вскоре появился мой приятель с распухшим носом. Я здорово разозлил его, поэтому, только появившись в подвале мужик радостно сообщил:

— Убивать тебя я буду долго!

— Носик не болит? — спросил я ласково.

— И сначала я отрежу тебе нос, — мрачно предвкушал он, — А потом — яйца!

— Так я тебе и яйца сломать успел? — еще не договорив, я вдруг вспомнил: — Ты — из банды Сивого! Ох, надо же, какая встреча!

Так вот откуда я знаю этот блатной прононс! Между прочим, кастраты всегда злее нормальных мужиков, так что мне конец.

— Да, не забыл ты меня, вижу! А ведь десять лет прошло!

— Как здоровье? — спросил я. — Как с личной жизнью?

— Спасибо, — ответил он, — скоро будет намного лучше!

— Согласился на операцию? — невинно предположил я. — Правильно! Знаешь, ты не бойся, сейчас специалисты хорошие — пришьют тебе сиськи, соорудят женское место по полной программе...

У меня были еще соображения на эту тему, но мой старый друг слушать их не хотел. Он замахнулся и с видимым удовольствием влепил мне хлесткую оплеуху. Удар пришелся по скуле, поэтому оказалось не так уж и больно.

— Ты зря лыбишься, гнида! — Хохол наклонился ко мне, и я ощутил кисловатый запах его дыхания. — Для начала говори — где деньги?

— Ну, ты вспомнил! — искренне изумился я. — Надо же, деньги! А их давно нет!

Он все смотрел на меня глазами, в которых всплывала и снова уходила на дно злоба. Как только он получит свои деньги, злоба выплеснется прямо мне на голову... Нет, скорее, на другое место.

— Так ты их спустил?

— Нет, — я честно смотрел на него. — Твои бабки я отправил в фонд помощи браткам — кастратам.

Во второй раз его удар пришелся в челюсть. Зубы клацнули, пребольно прикусив язык. Я ощутил тревожный вкус крови. Нет, но надо же что-то делать! Все последние десять минут, пока мой глупый, за дело пострадавший язык, молол чушь, подсознание лихорадочно работало, разыскивая реальный выход. Для начала я определил для себя несколько ключевых вопросов: как Хохол меня нашел? Насколько он информирован обо мне? Действует ли он самостоятельно из личной мести или мной заинтересовался кто-то, кто стоит за ним? Если он действует с чьей-то подачи, то насколько серьезна эта третья сила? Если он действует самостоятельно, то какими возможностями он располагает?

— Ну, что, повеселился, придурок хренов? — злорадствовал Хохол. — Да уж, теперь тебе недолго радоваться жизни осталось!

Кстати, припомнилось, что в первую нашу встречу я окрестил его «Опасным». Таким он и оказался!

— Как же ты нашел меня?

Расслабленно прохаживаясь мимо моего стула, Опасный ухмылялся:

— Не поверишь! Случайно встретил. Ты сидел в моем баре. А у меня хорошая память на родные лица.

— Когда это мы породнились, Хохол? Я что, дочь твою трахнул?

Он кинул на меня нехороший взгляд:

— Откуда знаешь, как меня звать?

— Знаю, — ответил я немного скрытно. Пусть помучается! — Ну, увидел ты меня, узнал и что?

— Как что? Ты мне должен!

— Только тебе?

— Будем считать, что только мне, — ответил он уклончиво. Ну, ясно: считает себя наследником Сивого, чей кейс я так ловко выудил из-под кухонного стола. А, между тем, если я все правильно помню, над Сивым еще крыша была. Те парни разобрались с Масленкой и с его бандой, значит, у них есть все основания также претендовать на наследство. Сумма в кейсе собралась приличная, было бы за что поспорить. Выходит, Хохол действует на свой страх и риск.

— Ты в этом доме один живешь? — поинтересовался я.

— Тебе-то что?

— Ничего. Но если ты будешь меня убивать, то я буду кричать, а это могло бы напугать твоих близких.

Хохол отмахнулся:

— Не беспокойся, гнида! Ори сколько влезет! Здесь только свои.

Он кинул быстрый взгляд на троицу в черных пиджаках. Теперь их было трое, потому что водитель присоединился к нашей вечеринке. А всего четверо, так что Глафира ошибалась, а значит, и напророченная смерть тоже отвратима.

Верзилы расселись на стульях у стены. Тот, у которого я видел в машине пистолет, сидел справа от меня, шагах в десяти. Другие тоже могли быть вооружены.

— Так где деньги? — Опасный повернулся ко мне и достал из кармана свой пистолет. — Вот сейчас я отстрелю тебе яйца!

Угроза подействовала весьма радикально, как раз ко времени мне удалось перерезать веревку на запястьях. Я рванулся вверх, на Хохла, и ударом плеча с размаху швырнул его жилистое тело на того из парней, что сидел прямо напротив меня. Хохол сшиб своего приятеля вместе со стулом. Они в обнимку упали назад. Я же метнулся к правому, свалил его на пол, быстро запустил руку ему под куртку. Парень не успел и пальцем пошевелить, а я уже приставил пистолет к его лбу. Курок поддался неожиданно мягко, раздался оглушительный звук выстрела. Человек подо мной дернулся и обмяк. Я перевел ствол на водителя. Тот уже успел вскочить на ноги и вытащить пистолет. Я выстрелил. Опыта стрельбы у меня не было, поэтому сначала я промахнулся, а во второй раз лишь прострелил ему правое плечо. Но этого было достаточно — лезть на рожон с простреленной рукой он не собирался.

Хохол уже вскочил на ноги. Не спешить! — сказал я себе и выстрелил дважды подряд. Первая пуля выбила кусок штукатурки над его головой. Как раз в этот момент поднялся на ноги тот бандит, что упал со стула вместе с Хохлом. Вторая пуля, капризно закосившая влево, пробила его грудь. Раздался выстрел Хохла. Уж он-то не промахнется! Но случилось второе чудо — он тоже промазал! Я бросился на пол, держа курс на дверь, перекатился и, услышав холодящий свист возле самой головы, выскочил наружу.

С Хохлом надо было кончать. Притаившись за дверью, я дождался его появления и накинулся на него сзади. Я совершил непростительную по глупости ошибку — надо было просто стрелять ему в спину. Но меня подвело недоверие к пистолету. Я не знал, сколько патронов вмещал его магазин и не помнил, сколько сделал выстрелов. Мои остаточные знания подсказывали: Стечкин рассчитан на двадцать патронов, но есть и шестизарядные модели, так что я побоялся ошибки. Фатальные последствия моей необразованности проявились сразу: из-под левой подмышки Хохол выстрелил прямо мне в живот.

Мое удивление нельзя передать словами. И все? Вот так, просто? Я убит какой-то бандитской швалью из-за своей глупости? А как же мои Дела? Никто и никогда не узнает истинного их смысла, их подоплеки, их значения! Зачем же тогда все? Все эти двадцать пять лет, все эти человеческие смерти? Просто хлам, просто канувшие в Лету эпизоды жизни одного сумасшедшего, слишком рано выпущенного из психушки на свободу и натворившего бед. Нет, так быть не должно... Потом мыслей не стало.

«Операция «Хрусталик»

Прошла еще одна «больничная» неделя. Вика лечилась не усердствуя, старалась побольше спать и поменьше расстраиваться. Только взявшись за книгу, она поняла, что каждый миг жизни может быть полноценным. Можно жарить картошку и строить фразы, мыть полы и составлять в голове план-конспект следующей главы, можно просто идти в магазин и думать о Несторе. Даже присутствие мужа стало не столь невыносимым, хотя, конечно, достаточно тягостным.

Вот только как бы узнать, что думает Нестор о ее идее? На прошлой неделе, еще валяясь в постели, она вспомнила про конверт, полученный от Бентковского. Может, удастся найти телефон этой фирмы или даже адрес по справке? Но конверт как в воду канул! Скорее всего, Вика бросила его на работе, на столе. Раньше она вот так нужные предметы не теряла! Стало быть, нервничает, думает о своем, ничего вокруг себя не видит! Она не поленилась позвонить в редакцию и попросить коллегу поискать этот конверт, но его не было. Через пару дней, когда голова начала соображать лучше, Золотова и сама вспомнила название фирмы — «Пресса». В справочной ей ответили, что в Гродине такая фирма не зарегистрирована.

Сейчас же Золотовой пришла на ум еще одна мыслишка: Нестор вышел на нее один раз, выйдет и второй! Надо только как-нибудь сообщить ему о книге. Для начала попробую через Семенова! Как пьяница связан с Нестором — неизвестно, но других каналов пока нет. Она набрала его номер.

— Антон, — Вика говорила решительно, не терпя возражений. — Мне надо с тобой встретиться.

— Соскучилась? — спросил он, снова вызывая в ней легкое раздражение.

Подавив привычное желание послать его подальше, Вика распорядилась:

— Я сейчас приеду, а ты жди меня и не напивайся до встречи.

— Куда приедешь? В кафе?

— Нет, в кафе нельзя. Нас там видели и, кстати сказать, именно за это я и пострадала.

По идее Семенов должен был начать похабно шутить на тему их интимных отношений, но он только спросил:

— А кто это нас видел? Ты встречала знакомых в тот раз?

Вика пожала плечами и стала терпеливо объяснять:

— Нет, я никого не встречала. Знакомый мужа нас видел. Какой-то Грачев. Я и не узнала его...

— Близкий друг?

— Кажется, сослуживец. Слушай, чего привязался? Я сейчас приеду и мы поговорим.

Жилище Семенова, по-прежнему, поражало нечистоплотностью. Сам он тоже выглядел под стать: сто лет не бритый, немытые волосы торчат в разные стороны, на костлявых плечах болтается вытянутый свитер, цвет которого определить не представлялось возможным. Несло от него перегаром, а в прихожей стояла вместительная сумка, набитая пустыми водочными бутылками.

— Операция «Хрусталик», — сказал Антон, заметив уважительный к габаритам сумки взгляд гостьи. Она перевела полные недоумения глаза на хозяина и тот пояснил: — Вынос тары имеет кодовое название «Операция «Хрусталик» и производится строго раз в две недели. То есть, когда уже повернуться негде. Принесла?

Золотова молча прошла на кухню, скинула с табуретки крошки, уселась и только тогда достала из пакета два стройных пузыря с беленькой. Семенов, тоже не нарушая молчания, схватил со стола мутный стакан, налил ровно половину и выпил залпом как воду.

— Ох, — выдохнул он, грякнув стаканом по столешнице. — Хорошо пошло!

— Антон, ты мне хоть чаю предложи, — попросила Вика, — на улице дубняк страшный!

— А ты бы дома сидела! — посоветовал он, как обычно, насмешливо. — Чай ей! А он есть у меня?

Вика разочаровано осмотрела кухню:

— Нету? Ладно, Бог с ним. Я по делу.

— Ну? — Семенов уселся напротив журналистки и подпер впалую щеку жилистым кулаком. В его стакане снова плескалась огненная вода.

— Знаешь, — призналась Вика, — А со мной связался Нестор.

— Чо несешь! — скривился Семенов, — Это у тебя от сотрясения в голове помутилось! Нестор Петрович за границей, я и не знаю где. Откуда он вообще может о тебе знать?

— От тебя, — спокойно ответила Золотова.

— Ага, я во сне проговорился! — Антон издевался над предположением Вики в полный рост. — Нет, не то! Он прослушивает мои телефонные разговоры! И следит за мной, переодевшись в пионерку. Ты ври, да не завирайся!

— Прекрати, хватит! — жестко сказала Вика.

— Тебя мало муж учил, все равно дурой осталась! — зло рассмеялся Семенов. — Да с чего ты взяла, что вообще такой Нестор есть! Я, может, только водку у тебя выдуриваю!

Когда поток язвительных слов иссяк, Золотова почувствовала, что больше не может терпеть его выходки.

— Послушай, Антон, — спокойно обратилась она к Семенову, глядя прямо в светлые колючие глаза. — Почему ты не можешь разговаривать нормально? Просто быть человеком, просто сочувствовать другому, просто отвечать на вопросы? Почему от тебя исходит только хамство, хамство и хамство? Разве я прихожу к тебе с пустыми руками? Разве я оскорбляю тебя? Разве я не терплю твои оскорбления? Ты не видишь, что перед тобой женщина сидит? — собственные слова заводили ее все больше и больше. Ей вдруг понравилось говорить вот так, не сдерживаясь, без рамок и приличий. — Ты, что в мусульманском медресе воспитывался, что не умеешь быть вежливым с женщиной в своем собственном доме? Я для тебя второй сорт? Я для тебя ноль без палочки?

Продолжая говорить Вика поднялась со своего места. Антон смотрел на нее немного насупившись, но не перебивал. На его лице, сплошь состоящем из треугольников, ничего не отражалось. Сейчас отразится, пообещала себе Вика.

— Мне не приятно общаться с тобой, но я вынуждена. Мне нужен Нестор, потому что я хочу написать о нем книгу и не знаю, как он на это отреагирует! — она протянула руку ко второй, еще полной бутылке водки. — Я научу тебя относиться ко мне серьезно.

Семенов только успел глазом моргнуть, как она схватила бутылку и с силой запустила ее в стену над его головой. Раздался звук, похожий на взрыв и по все кухне разлетелись осколки стекла и брызги. Вика ощутила прилив несказанной радости.

— Вот тебе, «Операция «Хрусталик»! — весело прокомментировала она.

Семенов открыл рот, потом закрыл. Его лицо вытянулось. Вдруг он мотнул головой, стряхивая изумление и... рассмеялся.

— Ну, ты даешь! — сказал он, давясь смехом. — Ты просто вулканическая женщина!

— Не люблю хамов, — сказала она, немного разочарованная его весельем, и села.

— Знаешь, — сказал Антон, все еще улыбаясь, — ты все-таки в следующий раз будь осторожнее. Знаешь, идиотов много, особенно среди алкашей, а ты одна в моей квартире!

— Это угроза?

— Ты что! — он замахал на нее руками, — я теперь тебя сам боюсь!

Они замолчали, глядя друг на друга. Золотова немного скисла после выброса эмоций. Она не привыкла бить бутылки на чужих кухнях, правда и чувство вины ее не мучило. Ей казалось, что разговор получается пустой, никчемный. Что она ищет не то и не там.

— Что теперь? — спросил Антон.

— Я не знаю, — ответила она. У нее оставалось лишь одна слабая надежда на чудо: — Только думаю, Нестор узнает о книге и даст мне понять его отношение.

— А если не узнает?

Вика попыталась убедить себя не отчаиваться:

— Антон, он отправил мне ключ к информации о себе. Я нашла статью об убийстве его родителей, поговорила со следователем, который вел то дело. Встретилась с главным врачом психбольницы, где его лечили. Я много о нем знаю. Он доверяет мне, он уверен, что я не пойду в милицию с тем что узнала. Зачем? Зачем я ему нужна?

На лице Семенова снова мелькнула улыбка, но он только пожал плечами:

— А ты что думаешь?

— Понимаешь, скорее всего, он читал мои статьи и сделал какие-то свои выводы. Я нужна ему как профессионал. Написать о нем материал в газету я не могу. По ряду причин, нет смысла сейчас перечислять их. Думаю, он тоже знает об этом. Зато я могу написать книгу. Пусть это будет, якобы вымысел, но я смогу рассказать о Бентковском многим и многим людям. О нем и его методе. Книгу я назову «Метод Нестора».

— Имя лучше изменить, — сказал Антон.

— Да, — согласилась Вика, — наверное. Что ты, вообще, думаешь по поводу книги?

Антон не сразу ответил на ее вопрос. Он допил остатки водки и с сожалением оглянулся на разящее спиртом пятно позади себя. Золотова, в принципе, успокоилась настолько, что даже готова была компенсировать причиненный ущерб, сгоняв за поллитрой в гастроном. Но собеседник ничего не потребовал. Снова повернулся к ней и просто сказал:

— Да чего я думать могу! Я же на шофера учился, а не на писателя!

Добравшись до своей двери, Вика нашла свернутый в трубочку лист бумаги, подсунутый под обивку. Расправив бумагу она увидела два слова, загадочных, как сам Нестор: «Exempla docent».

2003 год

Но я рано собрался умирать. Точно как в поговорке: и рад бы в рай, да грехи не пускают! Пережив совсем коротенькую потерю сознания, я пришел в себя. Приоткрыв глаза, увидел — Хохол стоял надо мной, видимо соображая, сдох я или нет. Все же конь я здоровенный! Промелькнула мысль: теперь мне точно нужен ученик. Второй раз я не ошибусь, выбирая его. Я выжил, чтобы кому-то передать свое Дело.

Сразу же попытался оценить размер своих неприятностей. Я чувствовал боль внутри и снаружи. Причем ощущения подсказывали: пуля прошла насквозь. Это хорошо — не придется ее потом доставать! С другой стороны, инстинкт предупреждал: внутренние органы почти не пострадали, но надо срочно обрабатывать рану и принимать антибиотики, чтобы не загнуться от перитонита. Да и кровопотеря грозила потерей сознания. Все, что мне сейчас нужно находится у меня дома. Значит, надо туда попасть. Если я попытаюсь сейчас справиться с Хохлом, то до дома потом не доберусь.

Хохол уже понял — я жив и меня надо додавить. Он отобрал мой пистолет, уверенный в полной своей безопасности.

— Ну, гнида прыгучая, — обратился он, не сказать, чтобы вежливо. — Ты двоих моих корешей замочил, сука! Ты ответишь!

Трагически задыхаясь, как смертельно раненый боец из фильма советских времен про войну с немцами, я просипел:

— Ты, это... Я жить очень хочу... Скажу, где бабки... Только дай пожить!!!

Мысль о благородной мести за погибших товарищей моментально улетучилась из головы бандита. Он только боялся, что я его надую. Правильно, конечно...

— Ты, сука, не шустри, не надо! — предупредил он.

— Не буду. — дал я обещание, скрестив пальцы за спиной.

Противник отвернулся на минуту, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь подвала.

— Андрей! — крикнул он, обращаясь, видимо, к парню, которого я подстрелил. — Давай сюда!

— Пошел ты к едрене фене! — донесся жизнерадостный ответ. — Я ранен, ты что не видишь!

— Тогда не получишь ни шиша, идиот! — давил на подельника Хохол. — Тебе, чо, бабок не надо?

Ответом послужило крепкий, как вонь от прорвавшейся канализации, джентльменский набор слов.

Хохол тоже не промолчал, но было понятно — мы с ним остались один на один.

— Домой меня вези... Все там...

— Если врешь — урою! — отозвался он и легонько ткнул дулом своего пистолета в мою рану. Я натурально взвыл и скорчился. Получилось очень естественно, потому что было дико больно на самом деле.

— Иди в машину, козел!

Я попытался встать, но сразу это не удалось. Тем не менее, собрался и продолжил, зажимая ладонью кровоточащую рану, слабую возню. Наконец, ноги мне подчинились. В ладонь набиралась теплая кровь. Тот путь до машины я запомню надолго. А преодолев его, я снова сказал себе: у меня будет ученик! Я выжил для этого. И все время, пока «Джип», за рулем которого сидел мой старинный приятель Опасный, я утешал себя этой мыслью. Ну, и прикидывал, конечно, как именно я поступлю с этим ублюдком.

Хохол же был уверен, что я умираю. Он несколько раз обеспокоено оборачивался на меня и приглядывался. Я бы на его месте и думать не стал — пришил бы раненого, сообщившего про квартиру где деньги лежат, бросил бы его в лесополосе, нашел бы в его одежде ключи от квартиры и поискал все что мне нужно сам. Но на то мы и люди, чтобы отличаться между собой. Возможно, недоумок думал, что у меня есть тайник, а, может, не знал номера квартиры или подозревал что я живу не один. Словом, плохо ты подготовился к делу, Хохол! Но я тебя учить не стану. Найду кого-нибудь получше.

От «Джипа» до квартиры мы добирались в три этапа с паузами для меня. А в коридоре я всей тяжестью тела рухнул на линолиум и «вырубился». Хохол в качестве реанимационных мероприятий влепил мне оплеуху. Я открыл глаза и прошептал:

— Водки... В холодильнике...

— Хватит выёживаться, козел! — рявкнул Опасный, присаживаясь на корточки. — Где бабки? Быстро!

— Сначала водки...

Он понял, что надо привести меня в чувство и огляделся в поисках кухни. В квартире было темно, только в прихожей горел пыльный светильник. Хохол поднялся на ноги и пошел по длинному коридору. Дом, где я жил, относился к нестандартным постройкам — его соорудили для элиты Гродинского химического завода. Апартаменты здесь имели грандиозную жилую площадь. Я на это и рассчитывал: пока Хохол будет бродить в коридорах и рыться в холодильнике, я успею добраться до шкафчика в ванной. Дверь в ванную была рядом, а аптечка стояла внизу, в маленькой тумбочке. Только бы меня не выдали следы крови!

О ране я старался не думать. Нельзя. Надо только гнать мысли о боли, пока пальцы нащупывают одну оставшуюся ампулу с особым составом. Если останусь в живых, займусь пополнением запасов.

Я еле успел занять прежнее положение, как Хохол показался на горизонте. Успел! Господи, как хорошо!

Когда вожделенная бутылка оказалась у моих губ, я сделал жадный глоток. Между прочим, помогло. На несколько минут стало тепло, боль как бы немного отпустила. Это не надолго, но мозги тоже стали работать лучше.

— Спасибо, — сказал я.

— Хватит меня морочить, где деньги? — вот же упорный парень этот Хохол!

— Иди в комнату... Там в стенке, в левом отделении черный сейф.

Он вернулся через минуту, злой и действительно опасный. Я сунул в карман пустую ампулу.

— Нет там ничего! Дурить меня вздумал!

Носком ботинка он пнул мой раненый бок. Я охнул и снова «потерял сознание». Хохол взял бутылку, плеснул мне в лицо и сам сделал приличный глоток из горлышка. Повернув голову так, чтобы капли стекали мимо губ, я наблюдал за ним сквозь ресницы. Он прошелся по коридору, покрутил лысой головой и снова приложился к бутылке. Расчет оказался верным: среди всей этой братвы трезвенников днем с огнем не сыскать. Тем более, если пить на халяву! Кажется, Хохол отпил еще, прежде чем вернуться ко мне и снова плеснуть отравленным алкоголем мне в лицо. Я отфыркнулся и «пришел в себя».

— Ну, так что? — прозвучал вопрос моего врага. По тембру было ясно, что препарат начинал действовать. Ему стало хорошо, легко, немного горячо в голове, но очень приятно. Потом огонь начал разливаться по телу. Хохол удивленно поглядел на бутылку, но ничего не понял. Подумал, что просто водка дорогая и действует особенным образом. Слегка помутилось в глазах и защипало в горле. Постепенно дыхание затруднялось.

— Вставай, — сказал он уже не так напористо, как раньше. — Поднимайся, гни...

Тут он что-то успел сообразить. Его жиденькие брови поползли вверх, а рука потянулась к пистолету. Но было уже поздно — ноги подкосились, доступ воздуха в легкие прекратился, зрение отказало. Он упал рядом со мной.

Стрелять я снова не решился. Будет много шума, перебужу соседей, придется объясняться, а как людям показаться в таком виде? Весь мой спортивный костюм был пропитан кровью, я шатался, рожа была бледная, а пахло от меня, сами понимаете, спиртным. Я извлек из рукава ножик.

Труп Хохла валялся в ванне трое суток, прежде чем я смог разобраться с ним по своему особому рецепту. Все это время ушло на лечение, а самой большой проблемой оказалось то, что из меня вытекло слишком много крови. Кстати, той ночью, пришлось еще и заниматься «Джипом». Обколовшись обезболивающими и антибиотиками, я отогнал его на ближайшую платную стоянку и заплатил за месяц сонному охраннику. Еле передвигая ноги, вернулся домой. Ночь выдалась кошмарная...

Но я жив. Мое Дело не умрет вместе со мной. Я найду своего Ученика.

«Exempla docent»

Смысл латинского выражения неуловимо вертелся у Вики в мыслях. Вот, будто бы, подумать немного и откроется истина. Латинские слова имеют младших братьев во всех европейских языках. Эта «экземпла» очень напоминает английское слово, означающее «пример». А вот с «доцентом» назревают проблемы. Как точно перевести с латыни?

Кто из знакомых может такое знать? Перебрав всех, поняла, что вряд ли кто особенно хорошо владеет латынью. Вот был бы знакомый медик! Постойте, а милейший наш Василий Цезарионович не поможет? И отчество у него подходящее: Цезарионом назвала своего сына от Цезаря небезызвестная Клеопатра. А уж Цезарь на латыни изъяснялся весьма ловко!

— Да, Виктория, узнал! — откликнулся в трубке знакомый бас, который Вике почему-то захотелось назвать «радужным» — весь спектр хороших эмоций переливался в голосе психиатра.

«Если Нестор сведет меня с ума, — подумала Золотова, — то пусть меня лечит Ищенко!»

— Василий Цезарионович, во-первых, спасибо вам за прежнюю нашу встречу. Мне очень пригодились ваши сведения.

— Да что вы, Вика, честное слово! Не надо благодарить, я всегда рад вас видеть.

— Не в качестве пациентки, надеюсь? — мило пошутила журналистка.

— Лучше в качестве гостьи, конечно! — рассмеялся Ищенко.

— Я беспокою вас, Василий Цезарионович, потому что мне нужна маленькая подсказка.

— Если смогу — подскажу!

— Что означает слово «доцент»?

Василий Цезарионович помолчал несколько минут. Его мощное дыхание плескалось в эфире как море.

— Вы знаете, Виктория, — наконец сказал он, — когда я сам стал доцентом мне все говорили, что теперь я имею звание учителя. Я не сразу и понял тогда, почему. Но позже сообразил, что «доцент» на латыни означает «учить» или «поучать». Удовлетворяет вас такой ответ?

— Вполне, — признала Золотова.

Она задала еще пару вежливых вопросов и попрощалась с доктором.

«Пример», «учить». «Примерно учить»? Нет, не то! Чувствуется какой-то другой смысл... «Учить на примерах» — вот более точное отображение смысла изречения. А если переводить с латинского дословно, то будет: «Пример учит».

Но что Нестор хотел этим сказать? Неужели он одобряет идею романа? Или даже советует описывать ситуации из его Дел, чтобы другие учились на его примерах? В любом случае, Нестор согласен, чтобы она написала эту книгу. И это самое главное на сегодняшний день!

А завтра была пятница и Вике надо было топать в поликлинику на осмотр у невропатолога. Без сомнения, Золотова проигнорировала бы посещение врачебного кабинета, если бы не нуждалась в продлении больничного. Но выходить сейчас на работу не хотелось — голова занята совершено другими мыслями!

Просидев в очереди два часа и умирая от головной боли и голода, Золотова вошла в кабинет специалиста. Пышная дама, чьи пальцы отвисали под тяжестью желтого драгметалла, подняла надменное лицо от своих бумажек. Не прошло и пяти минут, как пациентка Золотова получила от врача все необходимые рекомендации по поводу лечения. Больше всего времени ушло на цветистые описания волшебной пищевой добавки, которую златоперстая доктор советовала купить прямо сейчас и прямо у нее. Как только дама в белом халате поняла, что молодая пациентка ничего не купит, она потеряла к Вике всякий интерес.

— Придете через неделю, закроете больничный лист. — равнодушно сказала она и Золотова с облегчением покинула кабинет торговки.

«Это как-то не этично — врачу продавать пищевые добавки! — подумалось Вике, пока она шла по длинным унылым коридорам. Вдоль серых безнадежных стен на жестких дермантиновых кушетках плотно сидели пациенты. Они провожали убегающую журналистку равнодушными взглядами. — Она просто пользуется своим положением, чтобы наживаться на больных. Человек пять из этой очереди, поверив доктору, купят бесполезную смесь крахмала с красителями и будут думать, что поправляют свое здоровье. А на самом деле поправят только бюджет невропатолога. Ладно, не мое это дело... А вот интересно, Нестор счел бы это своим делом?»

Он убивает убийц, это так. Но ограничивается ли круг его интересов только такими делами? Интересуется ли он мошенниками? Воришками? Проститутками? Распространителями наркотиков? Из газет ничего такого узнать было невозможно. Некоторые тайны Нестора останутся тайнами даже для Вики Золотовой!

После пятницы наступила счастливая суббота. День, правда, выдался мрачный: низкие тучи висели над замерзшей, не прикрытой снегом землей, страшно беспокоились о чем-то важном горластые вороны и ветер гнул беззащитные ветки каштанов за окном. Но у Вики, как всегда в субботу, было ощущение маленького личного праздничка, крохотного персонального карнавальчика. Лишь открыв утром глаза, она потянулась к ноутбуку и проработала, не вставая с постели, почти до обеда. Конечно, все было неясно и путано, еще не было единой концепции книги и фразы получались рваными, словно не до конца продуманными, но перекусив, Вика снова принялась за работу. К вечеру она устала так, будто весь день таскала мешки с мукой. С сожалением выключив компьютер, отравилась принять ванну.

Воскресенье повторило субботу, как второй раз прочитанный рассказ. Только к вечеру Вика пошла не в ванну, а на кухню — готовить мужу ужин. Обычно он появлялся около десяти вечера, но сегодня не появился и к утру. Вика мало беспокоилась о нем. Гораздо больше она переживала, что муж появится в дурном расположении духа. Ведь раз он задержался, то что-то пошло не так. А кто в этом виноват? Конечно, Вика! В прошлый раз так и получилось: с рыбалки муж вернулся злой, потому что у них сломалась машина и вся компания два дня копалась в моторе, но ничего не починила. А потом еще пришлось добираться до дому на перекладных. Дня три супруг донимал Вику идиотскими придирками, слава Богу, хоть не дошло до рукоприкладства.

Между небом и землей

В понедельник к вечеру стало ясно: что-то произошло! Вика поискала записную книжку мужа, чтобы обнаружить номер телефона кого-нибудь из его приятелей, но книжки не было. Немного помаявшись нежеланием предпринимать активные действия, Золотова позвонила Вите Калачеву.

— Вить, а что надо делать, если человек пропал? — спросила она.

— Иди в ближайшее отделение и пиши заявление! — ответил он.

— А по телефону нельзя? — с надеждой спросила Вика. — Я плохо себя чувствую...

— Кто пропал?

— Муж...

— Твой муж? — Витя отреагировал очень сочувственно. Вике стало стыдно, что сочувствовать было нечему. — Давай его приметы, я тут поспрашиваю! Ты не расстраивайся раньше времени! Сейчас часто бывает, что подпившие мужики попадают в кутузку на ночь, а родные и не знают! Когда он пропал?

— Он в субботу рано утром уехал на рыбалку. Должен был вчера вечером вернуться, но не приехал.

— На рыбалку? В декабре? — удивился Витя.

— Ну это у них с друзьями так называется. Просто выезжают за город, жарят шашлыки...

— Водку пьют. — закончил Калачов ее фразу.

— Да не очень они пьют... С собой он никогда не возил, а возвращался всегда трезвый. Пили, наверное, но понемногу!

«Лучше б ты пил и курил!» — мысленно прокомментировала Вика.

— А куда выезжали? — продолжал спрашивать Витя.

— В Остюковку. Там пруды, знаешь? У них даже лодка своя была.

— Машина какая? Сколько человек всего?

— Не знаю.

— Ладно. Ты не паникуй! Все будет хорошо. Перезвоню тебе через полчаса.

Вместо звонка Калачев приехал самолично. Как только Золотова распахнула дверь, она поняла — вести дурные. Круглое румяное лицо милиционера было сосредоточено, брови сдвинуты в одну линию, губы сжаты.

— Где он? — спросила Вика, неожиданно оробев.

— Ты не волнуйся, — сказал Витя мягко. Он прошел в прихожую и, приобняв женщину за плечи, завел ее в комнату. — Ты сядь! Понимаешь, там в Остюковке сторож есть. Он за прудами приглядывает. Так вот, сегодня утром он увидел, что лодка отвязана и посередине пруда плавает. Сторож взял свою лодку, доплыл до той и нашел в ней мертвые тела.

— Он умер?

— Да.

Вика испытала такое странное чувство, будто повисла между небом и землей. Будто бы неизбежная гравитация вдруг подвела ее и она взмыла вверх, но небо не принимало... Что надо чувствовать? А что чувствует она?

Тем временем Калачов рассказывал обстоятельства:

— Эксперты еще будут работать, но похоже, твой муж и его друг просто перепили и уснули в лодке, а ночью на воде оказалось слишком холодно и они умерли во сне от переохлаждения. Тело ты сможешь через три дня забрать, так эксперт сказал. Ну, как ты?

— Да, ничего, — разлепила губы Вика. И все же она взмывает, а не падает! — А кто второй?

— Второй — некий Грачев Михаил Васильевич. Знаешь его?

Невольно тронув место ушиба холодными пальцами, Золотова ответила:

— Немного. Он меня хорошо знает.

Витя моргнул, не понимая, что она имеет ввиду, но решил не слишком сосредотачиваться. Все-таки, у женщины стресс!

— На опознание можешь не ездить — я договорился. Документы все есть, так что, к сожалению, это точно твой муж. Может, тебе чего из аптеки доставить? — позаботился он.

— А пива принести можешь?

— Ты сейчас пиво пить будешь? — недоверчиво переспросил милиционер.

— Оно действует на меня как снотворное, — сообщила Вика. — Выпью баночку и лягу спать.

— А-а! Ладно.

Витя принес вдове пива и даже посидел с ней немного из уважения к ее горю. Золотова уже не знала, как отделаться от него. Роль скорбящей и убитой горем никак не удавалась. Наконец, она изобразила подавленный зевок, и утешитель понял — можно отбывать.

Вика и не думала, что в горе у нее окажется столько друзей. Практически все, что касалось похорон, организовали сотрудники. У одного оказались знакомые в похоронном бюро, у другого кум был директором кладбища, третий помог найти машины и автобус. Фирма выдала солидную материальную помощь на организацию похорон. Женщины заказали заупокойную в церкви и строго проследили за соблюдением всех традиций и обрядов за поминальным столом. Конечно, они приготовили все это невероятное количество еды и перемыли после всю посуду.

Сама вдова только отвечала на простейшие вопросы, вроде: «Где у вас вилки лежат?» и предавалась горю. Она чувствовала, что должна оправдать затраты внимания и труда сотрудников и друзей своим трагическим душевным состоянием. Люди должны видеть, что Вика потрясена и не знает что делать дальше. Ей тяжело остаться одной после пяти лет брака, да еще при отсутствии детей. Вдова совсем не способна ни о чем думать, кроме своего горя!

Изображать все это было для Вики настоящей пыткой. Она честно сидела рядом с гробом, со скорбным видом принимала соболезнования и мучилась от невозможности выразить свои настоящие чувства. Ах, если бы можно было просто встать и сказать этим людям: «Ребята, какое счастье быть свободной»! Но так нельзя, ее не поймут. Никто не знал о том, что происходило на самом деле в семье Золотовых, так что приходилось молчать. Вика поглядывала на спокойное лицо мужа в гробу и даже немного ругала себя за отсутствие печальных чувств. Все-таки это человек, с которым она прожила несколько лет. Он трагически погиб, его должно быть жаль! Но тут же вспоминалось и другое: эти руки, мирно сложенные на груди, так часто оставляли синяки на ее теле! Так о чем жалеть?

Похороны и поминки длились невероятно долго. А когда все кончилось и закрылась дверь за последней из сотрудниц, помогавших с уборкой после тризны, Золотова не смогла сдержать радостного и нервного смеха. Она пробежала по квартире, раскинув руки и приплясывая от радости раба, внезапно получившего вольную. Это теперь моя квартира! Этот стол теперь мой! Здесь все мое! Это моя жизнь! Я могу прожить ее как хочу!

Она отлично знала, что будет теперь делать: писать свой роман. Каждый вечер после работы, Вика будет посвящать не кухне, а себе, своему делу. Пропади пропадом эта здоровая еда, свежая и горячая! Провались эта чистота, эти выбитые ковры и мытые каждый день полы! Начинается новая жизнь и Вика поклялась себе, что заниматься бесполезным хозяйством она в этой жизни не будет никогда! И больше не будет страдать.

Плата за свободу

Витя нанес ей повторный визит примерно через неделю после похорон. Он и тогда приходил на минутку выразить сочувствие, и Золотова, конечно, была тронута таким вниманием. Все-таки какие они друзья? Да никакие! Но он посочувствовал ей, и это было приятно.

На этот раз он пришел «поговорить». Вика сразу немного насторожилась, потому что и сама использовала для прикрытия истинных своих намерений это невинное выражение. Калачёв прошел в комнату и сел на предложенный диван. Вика сгоняла на кухню и зажгла газ под немытым чайником.

— Ты как? — спросил Витя, когда она вернулась.

— Да ничего, — вполне искренне ответила Вика.

— Держись, — приободрил ее милиционер. — Знаешь, жизнь продолжается!

— Спасибо за поддержку.

Они немного помолчали, а потом Калачёв решился:

— Тут результаты экспертизы пришли. Так вот, получается, что в крови твоего мужа было такое особое лекарство, что понижает температуру тела. Если бы не это лекарство, он мог бы и выжить.

— Откуда это лекарство взялось? — Вика поняла, что совсем не зря она насторожилась, увидев посетителя.

— Трудно сказать. Похоже, что лекарство это вкололи ему и его другу. Тела вот не осматривали на предмет следов от укола...

— Вы эксгумировать его собираетесь?

Витя кашлянул и спросил:

— Чего? А! Выкапывать! Нет, это не так важно. Просто очень странно: теперь ясно, что это не несчастный случай, а убийство. Такое навороченное убийство, с медицинскими препаратами... Но не совсем понятно — зачем такие понадобились сложности? Твой муж и Грачев одни на пруду были. До Остюковки десять километров. Так что их можно было бы и попроще убить, прости за откровенность. Но вот такой способ был выбран... Вряд ли убийца совсем идиот и не знал, что мы возьмем анализ крови. Чего же он хотел?

— Так ты хочешь знать, не было ли у моего мужа врагов? — форсировала события Вика.

Собеседник кивнул и сказал:

— Ты умная, у тебя голова работает отлично, я в этом уже убедился!

Золотова удивилась его словам, но комплимент приняла. — Может, что вспомнишь? Или вот: кто-нибудь из знакомых твоего мужа занимался медициной как наукой?

— Ты о происхождении этого охлаждающего препарата?

— Да, вот именно! — живо подтвердил Калачёв. — Понимаешь, такое в аптеке не купить. Сейчас ищут, где вообще это лекарство применяется и для чего. Но все-таки, нет ли среди ваших знакомых, например, анестезиологов?

Вика услышала звук закипающего чайника из кухни.

— Я чаю сделаю, хорошо?

— Да, неплохо бы! — согласился гость.

Вернулась она с подносом, на котором теснились заварной чайничек, чашки, сахарница, вазочка с конфетами и пепельница. Расставила приборы на журнальном столике, села в кресло, закурила. Витя наблюдал за ней, ожидая ее ответа. Про себя он отметил, что она немного изменилась после смерти мужа, но изменения эти традиционным ожиданиям не соответствовали. Вика стала спокойнее и увереннее.

«Может, это на нее так горе подействовало? — подумал он. — Просто держит себя в руках, поэтому и выглядит спокойной!»

— По-моему, — сказала хозяйка, разливая свежий и крепкий чай в чашки, — у мужа таких знакомых не было! Я вообще плохо знаю его друзей. Они всегда встречались на рыбалке.

— Что ж, — Витя поднес чашку к губам и с удовольствием втянул носом ароматный горячий пар. — Может быть и такое! Если вспомнишь что-нибудь — звони, ладно?

— Конечно...

«Нет, не то удивительно, что она так спокойна, а то, что ее мало интересует, кто убийца!» — решил он.

— А как твой рассказ про девушку с гитарной струной? — спросил он, чтобы немного отвлечься от грустной для хозяйки темы.

— Отправила в редакцию газеты на конкурс. Теперь жду ответа.

Они поболтали еще немного, и Витя откланялся. Вика проводила его до двери. Потом снова вернулась в свое кресло и достала из пачки вторую сигарету.

Не может быть! Ей не верилось, чтобы это было правдой! Неужели он сделал это для нее? Так же, как сделал в свое время для Димы Иващенко... Нет, не может быть!

Вика схватила телефон и набрала номер Семенова. Никто не отвечал. Она отставила аппарат в сторону. А что бы я спросила у Семенова, интересно? Не убивал ли Нестор моего мужа? Ответ мне и так известен! Как Бентковский узнал о семейной ситуации своей любимой журналистки? Антон мне этого ни за что не скажет! Теперь сомнений не было — алкаш оказался хитрее, чем Вика думала.

«Получается, я теперь должница Бентковского, как ни крути! Он подарил мне свободу, а чем я могу отплатить ему? Книгой? Похоже на то....»

Но в книге ли дело? Вряд ли ей удастся написать культовое произведение, которое потрясет умы и сердца поколений! Но даже если книга получится хорошей с точки зрения самого Нестора, кто возьмется опубликовать такой провоцирующий роман?

Теперь, когда оказалось, что ставки неизмеримо выше, чем она предполагала, Золотова начала понимать — она должна Нестору больше чем просто книгу. Но что надо делать? Она не знала этого. Просто продолжала писать и ждать. Ждать и писать.

На работу Вика вышла только через месяц после смерти мужа. Директор предоставил ей отпуск и еще от себя разрешил захватить недельку, чтобы приготовиться к началу трудовых будней. За этот месяц прогремел Новый год со всеми своими неуемными празднованиями, Рождество, так и не ставшее привычным для народа, и милый Старый Новый год. Все праздники Вика провела не одна. Каждый раз кто-нибудь из сослуживцев приходил к ней, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

И снова внешнее спокойствие лишь прикрывало удивительное чувство освобождения, которое нельзя было показать. На самом деле раньше Вика боялась всех этих выходных и каникул. Ей приходилось сутки напролет быть настороже, наготове, отводить глаза и подчиняться чужим невыносимым правилам. Теперь же тишина в квартире казалась нирваной. Но тайную радость приходилось прятать от заботливых друзей.

На Старый Новый год пришла Оля. Она принесла бутылку шампанского и большой торт. Вика накрыла стол.

После шампанского обе сотрудницы оказались навеселе.

— Что-то я напиваться стала, прямо ни с чего! — пожаловалась захмелевшая Олька Вике. — Вчера, на поминках тоже...

Вика пьяно прищурилась, пытаясь сфокусироваться на лице секретарши.

— На каких еще поминках? — спросила она.

— Вот хрен, проболталась! — расстроилась Оля. — Мы условились тебе не говорить, чтобы не расстраивать...

— О чем не говорить?

— Да о поминках же!

— Кого поминали?

— Аньку.

— Чего? Кого? — Вике показалось, что она просто не расслышала. Это было неожиданно и ужасно. — Какую Аньку?

Оля немного протрезвела. Ей было стыдно за свой длинный язык, но назад пути не было. Олька собрала мысли в пучок и рассказала Вике все.

Ситуация была кошмарной: Аня покончила с собой после смерти своего сына. Ошарашенная Вика узнала, что, однажды попав в больницу, мальчик уже не вышел из нее. На месте удара, нанесенного отчимом, образовалась злокачественная опухоль. Врачи кинулись лечить, но уже через две недели ситуация вышла из-под контроля. Его оперировали три раза, но десятого января он умер. Двенадцатого Анечка привязала веревку к трубе в ванной комнате и, сунув голову в петлю, спрыгнула с бортика ванны.

Оля осталась ночевать в квартире Золотовой. Она упала на кровать, которую ей уступила хозяйка, и моментально заснула. А Вика осталась сидеть на кухне. Опьянение испарилось, оставив только тяжелый осадок на душе. Вот что происходит вокруг! И все всё знают, и никому дела нет. А эта сволочь, убившая ребенка, спровоцировавшая смерть жены, живет себе спокойно, и ничто его не волнует! Чудесно, просто чудесно! Ты сидишь себе за компьютером, пишешь свой роман, радуешься жизни, а в это время умирает маленький мальчик, и его мама больше не может ходить по земле!

В Анином случае самоубийство вполне можно приравнять к убийству. Так что на нем двое. И все время, пока ты, подруга, будешь долбить клавиши, он будет наслаждаться жизнью. И даже если в нем проснутся хоть какие-то угрызения совести, Аньку и ее пацана не вернуть. Не вернуть... Не вернуть!

2004 год

Олежка Луценко собирался в этот день оттянуться по полной программе. А что? Повод у него теперь всегда есть — его сын и жена погибли! Девкам такая история нравится, просто до случки! Любую в постель можно затащить, только расскажи ей про свои беды. Сразу жалеют, утешают, пытаются душу телом полечить. Это то, что надо! А уж хата своя — полный кайф! До женитьбы Олежек с матерью жил, а она — школьная учительница. Так что, сами понимаете...

Сегодня еще круче вышло. Олежка только проснуться успел в двенадцатом часу, как в дверь позвонили. Он посмотрел на часы и вспомнил мать, которая всегда Онегина цитировала, когда ее сынок в выходные отсыпался. Вот же дура! А она хотела, чтобы он к семи уже зарядку сделавши, яишенку для всей семьи жарил! Щас!!!

Чапая по коридору, Олежка тихо матюкал раннего посетителя. Но, открыв дверь, ругню прекратил. На пороге стояла маленькая рыженькая женщина, одетая в коричневую стеганую куртку. Выражение лица у нее было смущенное.

— Здравствуйте, — сказала она тихим звенящим голосом. — Я сотрудница вашей жены.

— А!.. — сказал Олежка, он не очень хотел встречаться с сотрудниками Аньки, но ведь и они ничего толком не знали, даже жалели его. Особенно бабы. Так что он принял страдающий вид.

— Я пришла деньги отдать, — рыжая опустила глаза.

— Какие еще деньги? — вот новости! — Входите!

Пройдя в прихожую, посетительница поспешила объясниться:

— Я недавно заняла у Анечки две тысячи. Думала, что удастся через пару дней отдать, но попала в больницу и вот, только сейчас смогла принести.

— Могла бы и не отдавать, — ляпнул Олежка, исходя из собственных представлений о чести и порядочности.

— Нет, — ответила рыжая. — Я так не могу. Вот деньги.

Она протянула Олежке две синеватые бумажки и он жадно схватил их, соображая, сколько дерьма он получит за них у Ежа, который поставлял ему дурь.

— Вы-то как? — услышал он робкий вопрос.

Олежек отвлекся от мечтаний и легко вошел в заученную роль:

— Кошмар, — всхлипнул он. — Знаешь, это просто ужас! Я Аньку так любил, так любил! И сынка ее, Артемку, полюбил. Сам бы на тот свет отправился, да надо же кому-то за их могилками ухаживать!

— И когда ты на кладбище в последний раз был? — рыжая смотрела на него внимательными серыми глазами, но Олежка этому особого значения не придал.

— Вчера был, — он снова жалобно всхлипнул. Вчера он был, конечно, только не на кладбище.

Женщина кивнула ему сочувственно и повернулась к выходу. Закрывая за ней дверь, он услышал звенящее: «Сука!», но решил, что послышалось. Не могла же милая интеллигентная женщина сказать такое!

Деньги жгли ему руки, и к вечеру он был уже под кайфом. Дома не сиделось, потому что немного бабок после общения с Ежом осталось. Хватит пива попить! Олежка достал из шифоньера кожаные штаны, натянул их на свою верткую задницу и отправился в ближайший гадюшник. Самое время найти жалостливую к его горю девочку и привести ее домой.

Девочка в гадюшнике нашлась быстро. Такая ладненькая, худенькая и отвязанная на все сто. Она сама присоседилась к его столику и сама угостила красивого печального парня пивом. Слово за слово, разговор стал горячее. Ее ручка уже гладила его колено, а пухлые яркие губки облизывал быстрый остренький язычок. Олег понял, что пора и сказал:

— У меня хата есть, пойдем?

— Ишь ты, — засмеялась она, откинувшись на стуле. В декольте ее майки подрагивали упругие груди. — Хата у тебя? Пошли, ковбой, потанцуем!

— Нет, пойдем ко мне!

— Ты не понял, — она снова облизала губы. Ее черные глаза смеялись. — У тебя и потанцуем! На твоей кровати! Теперь понял?

Олежка хихикнул, представляя себе эти танцы. Они поднялись и пошли к выходу. Луценко был занят своей новой подружкой и поэтому не заметил, что следом за ними поднялись еще двое: здоровые парни, неторопливо разминавшие кисти рук.

На улице парочка пошла вдоль темнеющих домов.

— Вот блин! — новая девушка Олежки, вдруг высвободилась из его объятий.

— Ты чего? — спросил он.

— Мне в кусты надо! Очень! Надо было в кафе сходить, но я забыла!

— В кусты? Хорошее дело! — заржал Олежка.

— Нет! Ну, — она засмущалась: — мне одной надо! Давай свернем?

— У меня тоже есть туалет, — заартачился парень.

— Ну, пожалуйста! — просила девушка. — Я уже не могу!

Они свернули в боковую улицу, но, увы, на боковой улице тоже не было кустов! Пришлось пройти дальше, до самого Парка. Там подружка нырнула за дерево и пропала. Олежек остался стоять на том самом месте, где обрывался асфальт. Метрах в десяти горел тусклый фонарь, снег под ним казался желтым, а дальше — синим и серебристым. Вдруг в желтом кругу появились две огромные мужские тени. Они двигались в направлении Олега. Нырнули в синеву, возникли рядом с ним.

— Прикурить не найдется? — спросил один из двоих.

— Что вам надо? — Луценко испуганно попятился назад.

— Нам тебя надо, выродок! — сообщил второй верзила.

От первого удара он вскрикнул, после второго — стал звать на помощь, третий и четвертый заставили его захлебнуться кровью, на пятом он упал, а несколько последних тычков лишили Луценко сознания. С трудом открыв глаза, он понял, что нападавшие скрылись. Он хотел пощупать левый карман куртки, чтобы убедиться в наличии бумажника, но правая рука от усилия только загорелась болью, так и не пошевелившись. Луценко громко и жалобно застонал. Кажется, перелом! Судя по всему, сломана была не только рука.

Вдруг со стороны леса заслышался стук женских каблучков. Он размеренно приближался к лежащему Олежке со стороны головы, поэтому парень не видел подходившую женщину. Впрочем, Луценко не сомневался — это та шлюшка из кафе. Она вызовет «скорую» и Олежке помогут!

Женщина, однако, на помощь не торопилась.

«Одурела совсем? — зло подумал парень. — Я тут в снегу валяюсь, подыхаю, а она еле задницей шевелит!»

Она, не прибавив шага, размеренно прошла мимо Олега и остановилась у его раскинутых ног. Так, чтобы лежащий мог увидеть ее лицо.

— Помоги... — простонал Олежек, на этот раз совершенно не прибедняясь и не пытаясь вызвать жалость. Не услышав никакого ответа, он пригляделся и даже передернулся весь от неожиданности: — Анька?

Прямо над ним стояла его покойная жена. Фонарь светил ей в спину, но Луценко узнал каштановые пышные кудри, почти скрывавшие лицо, покатые женственные плечи и полные бедра жены. Она была одета только в черные брюки и серую блузку, волосы были перехвачены черной траурной лентой. Олежек вспомнил — именно так она была одета, когда он вынимал ее из петли.

— Анька, ты чего? — спросил он, прерывисто дыша и пытаясь приподняться на локте. — Ты жива?

Она молчала. Олежка стал пытаться отползать назад, от нараставшего ужаса он почти не чувствовал боли. Ему удалось отползти на тридцать сантиметров от привидения, но оно в один шаг свело преимущество на нет.

— Не надо, — хрипло попросил Луценко. Он и сам еще не знал, чего не надо, но предчувствовал ужасное. Анька приблизилась еще. Теперь Олежка различил слабый знакомый запах ее духов и родинку на левой щеке. — Не надо!

Так же молча привидение склонилось над ним. Оно тихо, совсем невесомо прошептало:

— Я за тобой пришла! Артемка попросил.

Луценко затрясся от нового наплыва одуряющего ужаса.

Привидение склонилось над ним, и это было так страшно, что Олежка взвизгнул:

— Не надо, Анечка! — и зашептал, моля покойную жену исчезнуть, растаять, оставить его: — Миленькая, я же любил тебя всегда — всегда, помнишь? Я же...

Она не отвечала. Только засмеялась тихо, мстительно, зло. Внезапно что-то кольнуло в сердце. Анька все смотрела на него сквозь свесившиеся пряди, и он угадывал улыбку на полных губах. Олежка начал задыхаться. Он чувствовал пульсацию крови в висках, жар, удушливый растекающийся волнами от живота, потом начались конвульсии.

— Добро пожаловать в свою семью! — услышал он звенящий голос, но осмыслить сказанное уже не успел, потому что умер.

Книги не будет

Переоделась Вика только дома. По дороге она лишь стянула с головы парик с черной лентой, а позже выбросила его в урну на остановке. Было поздно, холодно и тихо. Добираться домой предстояло через весь город. Потоптавшись немного в безнадежном ожидании транспорта, Вика махнула рукой и поймала такси.

В квартире было тепло, но не жарко, однако по спине ручьем лился пот, а щеки горели. Вика приготовила себе чай. Спать она не могла, но обдумывать свое первое Дело — тоже. Не сейчас, слишком это страшно. Боже, что я натворила? Что мне теперь делать? А вдруг меня найдут?

Ерунда, — сказала она сама себе уверенно. Если так рассуждать, то ни одного Дела в жизни не сделаешь! Основное правило сейчас — не делать резких движений. Не надо скрываться, спасаться, прятаться. Все нормально. Анька мне не близкая подружка, мстить ее мужу у меня нет мотива. Меня видели в баре, но вряд ли смогли бы опознать. Там я была другая. Всегда знала, что смогу сыграть другого человека и даже двоих в один вечер.

Все вещи, в которых ее видели в баре и в которые она переоделась, изображая Аню, Вика приготовила к уничтожению. Завтра сходит в лес и сожжет, а остатки закопает. В Деле мелочей нет, и предосторожностей много не бывает.

Шприц и ампулу она уничтожит отдельно, совсем в другом месте. Лекарство, а точнее орудие убийства, Вика раздобыла почти случайно. Разбирая вещи почившего супруга, Вика влезла в коробки, заброшенные на антресоли в прихожей пять лет назад. Там оказались некоторые вещи прежней хозяйки квартиры, родной бабули Золотова. В шкатулке со старыми бумагами, которые не выбросили потому что ничего в них не поняли, лежала и упаковка ампул. Вика повертела их в руках, пожала плечами и пошла на кухню, чтобы отправить просроченное лекарство в мусорное ведро.

Неожиданно она остановилась и внимательнее присмотрелась к упаковке. Картонная коробка была безусловно знакома.

Да, это произошло, когда Вика только собиралась замуж. Ее жених приехал в Гродин из глубинки, где остались его родственники, и жил вместе со своей бабушкой. Та тяжело болела. Всю свою жизнь женщина проработала на Гродинском мясокомбинате, где когда-то и подхватила бруцеллез. Болезнь подорвала ее здоровье, тяжелые осложнения стали проявляться в старости. Немного облегчить ее страдания мог бы один редкий импортный препарат, который в Гродине достать было невозможно. Вика, стремясь помочь родственнице нареченного, попросила свою подругу Наталью поискать нужное лекарство в аптеках Москвы. Наташа выполнила просьбу и прислала искомый препарат, но оказалось слишком поздно. С тех пор упаковка дорогого лекарства валялась среди старых бумаг.

Еще Вика припомнила разговор с Наташкой по телефону. Подруга предупредила, что это лекарство не только очень редкое и дорогое, но и относится к каким-то там фармацевтическим спискам. Ей пришлось привлекать знакомых для получения рецепта без назначения врача. Дело в том, что применять препарат могут только сами доктора, потому что если его ввести больному неправильным способом и без соответствующего показания специалистов, то и убить человека недолго.

Прочитав аннотацию, Вика убедилась — это то самое лекарство. Тогда-то и родилась идея. Теперь та идея воплотилась в жизнь. Это правда или мне приснился чарующий кошмар?!

Самым «дырявым» местом в ее плане было привлечение к делу двух крепких мужиков. Золотова просто не смогла удержаться, ей хотелось, чтобы Луценко испытал достаточно боли перед смертью. Теперь придется поволноваться. Правда, эти двое были обнаружены журналисткой в спальном районе на другом конце города и захаживать в район Парка, где сейчас валяется один свежий труп, привычки не имели, но их точно будут искать. Впрочем, парни тоже видели лишь черноглазую вертлявую девицу, такую же, какую опишут и посетители бара. Ребята скажут милиционерам, что однажды к ним подошла девушка, которая сказала, что хочет проучить своего бывшего жениха. Она предложила им крепко избить его и заплатила пять тысяч рублей. Ни ее имени, ни адреса они не знают.

Между прочим, такой рассказ представители правопорядка услышат только в том случае, если им удастся доказать, что Луценко был избит теми самыми двумя амбалами из спального района. А они с пострадавшим никак связаны не были, общих знакомых не имели, пива вместе не пили и так далее.

Так что ищи, Витя, ветра в поле!

Додумав свои беспокойные мысли до конца, Золотова поняла, что совсем перестала трястись. Наоборот, она вполне успокоилась и готова отпраздновать свой дебют. Нестор прав, Судьба сделала ее своей должницей и теперь надо отдавать долг.

Вика достала из холодильника бутылку шампанского, вытащила из серванта изысканный длинноногий хрустальный бокал и соорудила себе парочку совсем маленьких бутербродов с черной икоркой. Потом ловко, по-гусарски, открыла бутылку и наполнила вином лунный хрусталь.

— За меня! — сказала она громко. Шампанское оставило во рту дразнящие пузырьки и вкус праздника.

Она понятия не имела, какое Дело сделает в следующий раз. Скорее всего, ей придется вырабатывать свой собственный стиль во всем. Свой собственный вариант метода Нестора. Что же, практика покажет!

Вика подвинула к себе телефон.

— Алло! — отозвался Антон так, будто ждал ее звонка.

— Знаешь, — с улыбкой сказала ему Вика, — книги не будет!

Сейчас он заорет, что она хамка, что разбудила его, что не дает ему продохнуть и вообще запарила человека глупостями! Но ее ждал маленький сюрприз:

— А что будет? — спросил Семенов. Его тон стал одновременно мягче, но и осторожнее.

— То, чего он хочет на самом деле.

— И чего он хочет?

— Exempla docent, — ответила Вика.

В трубке послышался тихий судорожный вздох, но по голосу Семенова стало ясно — он улыбается!

— Надеюсь, ты сама понимаешь, что говоришь. — смысл слов не соответствовал тону, — Довольно опасно делать свой бред реальностью. Однако, сделав это раз, ты не сумеешь остановиться.

— Нет, — согласилась она, — не смогу. Я вроде как в должниках оказалась. Так что теперь отдаю, как могу.

Антон помолчал немного, а потом сказал обычным своим скрипучим голосом:

— Вообще говоря, ты вовремя позвонила. Завтра я уезжаю на Север — работа по контракту. Им там бульдозерист нужен, а я, как ты знаешь, отличный бульдозерист! Хату свою уже считай продал: завтра въезжают другие. Мне самое нужное надо собрать, потому и не сплю. Вернусь не скоро, кстати, и бабок накошу. Так что прощевай, подруга!

Золотова ничуть не удивилась. Нечто подобное она предполагала. Ни грусти, ни разочарования тоже не было. Человек, нашедший свой путь, независим ни от кого, даже от своего учителя.

— Прощай! — сказала она. — Спасибо тебе, Нестор!

Content

Розова Яна Метод Нестора

Розова Яна МЕТОД НЕСТОРА

Почему терплю?

1995 год

Хобби Вики Золотовой

«Будьте Внимательны», Вика Золотова, «Алхимик» от 15 ноября 2003 года.

1982 год

Пятый труп

Шофер

2003 год

«Так жить нельзя!»

Муха в сортире

2001 год

Новый поворот

1999 год

Находка

1996 год

Что делать?

1996 год

Витя Калачев просит его не беспокоить

2003 год

Жажда подвига

Ее не хватает

2000 год

Цирюльник Мидаса

1993 год

Это он!

1993 год

Белый конверт

Это он (часть вторая)

1997 год

Милицейский зайчик и милицейский старый волк

1997 год

Воспоминания следователя

2000 год

Воспоминания психиатра и след нового «странного дела»

1998 год

Неожиданная помощь

1998 год

Критическая масса

2001 год

Есть план

2002 год

«Странные дела»

2003 год

«Операция «Хрусталик»

2003 год

«Exempla docent»

Между небом и землей

Плата за свободу

2004 год

Книги не будет