Брэд Мельцер

«Книга судьбы»

Моей дочери Лиле посвящается

Сердце мое принадлежит тебе, солнышко, а твоя ласковая улыбка заставляет меня сильнее радоваться жизни.

Благодарности

Прошло почти десять лет с тех пор, как в свет вышел мой роман «Десятое правосудие». Я искренне благодарен всем — особенно вам, наши замечательные читатели, — кто с готовностью предлагает помощь и поддержку, которые позволяют мне разговаривать с воображаемыми друзьями. Во-первых и всегда — мою первую леди Кори, которая верит в меня еще до того, как я приступаю к работе, и до сих пор любит меня непонятно за что. Без ее острого ума, критических замечаний и редакторской правки мои книги просто не состоялись бы. В знак уважения я каждый день склоняю перед ней голову и не устаю думать, как мне повезло, что я нашел ее. Джонас и Лиля, я зарабатываю на жизнь писательским трудом, но у меня нет слов, чтобы выразить мою любовь к вам. Вас послало мне само небо, и за это я всегда буду вам благодарен. Джил Книрим, замечательный агент и верный друг, чьи советы, художественный вкус и чутье оказались для меня просто неоценимыми; Илэйн Роджерс, которая всегда останется первой во всем; Айк Уильямс, Хоуп Денекамп, Сара Шиль и остальные наши дорогие друзья в литературном агентстве «Книрим энд Уильямс».

Впрочем, особую благодарность за эту книгу заслужили мои родители: мой отец, чей жизненный опыт и породил, собственно, персонаж Уэса, и моя мать, которая помогла мне воплотить его в жизнь. Искренняя благодарность моей сестре Бари, у которой я всегда черпал силы для дальнейшей работы. Низкий поклон Дейл Флам, которая недрогнувшей рукой вела наш корабль через бурные и неизведанные воды. Бобби, Матт, Эмми, Адам и Уилл, спасибо за вашу неоценимую помощь и искреннюю любовь! Я преклоняюсь перед Ноем Каттлером, на поддержку которого, после своей жены, я более всего рассчитывал. Его знанию жизни и дельным советам я обязан тем, что вы держите эту книгу в руках. Я люблю его как члена своей семьи. Спасибо тебе, моя счетно-решающая машина! Мне не удалось бы обойтись и без Этлана Кляйна, критические замечания которого, особенно на раннем этапе, стали для меня путеводной звездой, и Стивена «Ковша» Коэна, давшего мне Дрейделя и остальных. Хочу также поблагодарить Эдну Фарли, Ким из Лос-Анджелеса и Дину Фридом, которые, не колеблясь, подставили плечо, чтобы разделить со мной нелегкую ношу. Не знаю, что бы я делал без Пола Бреннана, Матта Ошински, Пауло Пачеко, Джоэля Розе, Криса Уэйсса и Джадда Уиника, ставших мне братьями, моих Рого, чья дружба позволяет мне достигать высот в художественном творчестве, которые иначе были для меня недостижимы.

В сущности, каждый роман — это выдумка, которая тщится быть похожей на правду. Я хотел бы выразить искреннюю признательность людям, которые позволили мне вплести зерна истины в замысловатое полотно художественного вымысла. Вне всякого сомнения, я никогда и на шаг не продвинулся бы в изучении этого мира без помощи президента Джорджа Буша-старшего, миссис Барбары Буш и президента Билла Клинтона. Чета Бушей вовсе не обязана была раскрывать передо мной мир своей жизни. Тем не менее их благородная щедрость позволила мне узнать столько важных подробностей, что без них моя книга (остающаяся вымыслом, и ничем более) никогда бы не увидела свет. Мне остается только надеяться, что они догадываются о том искреннем уважении, которое я к ним питаю. Столь же искреннюю благодарность и уважение я хотел бы выразить и президенту Клинтону, чьей поддержкой очень дорожу еще со времен написания своего первого романа. Мне все равно, по какую сторону прохода вы сидите. Прошли годы, но качества, за которые мы в свое время избрали их, остаются неизменными.

Я преклоняюсь перед Джин Беккер, которая отвечала на все мои вопросы, даже самые глупые, и ухитрилась при этом остаться моим другом. Выражаю благодарность моим менторам, Дугу Бэнду, Крису Энгскову, Тому Фрешетту и Эндрю Френдли, которые, помогая мне найти ответы на самые безумные загадки, доказали, что не случайно оказались рядом с могущественнейшими людьми в мире. Большое спасибо Торну Смиту, посвятившему меня в невидимые невооруженным глазом хитросплетения жизни в Палм-Бич. Я восхищаюсь Мэри Луизой Кноултон, Нэнси Лизенби, Лаурой Кэтер Пирс, Линдой Кэйси Пепсель и Мишель Уэйлен, незаменимыми помощниками (и очень милыми людьми) в аппарате любого президента. Поль Бедард, Джессика Коэн, Чак Конкони, Джоан Флейшманн, Паула Фрелих, Энн Герхардт, Эд Генри, Пэрис Хилтон, Лори Линч, Джон МакКастлин, Роксана Робертс, Лиз Смит, Линтон Уикс и Бен Уиддикомб научили меня всему, что я знаю о светских новостях и сплетнях, и внесли свою лепту в создание образа Лизбет. Они — лучшие в своем деле, а их щедрость, доброту и такт просто невозможно переоценить.

Благодаря Майку Калиноффу я стал вторым евреем, принявшим участие в гонках НАСКАР, и обрел в его лице верного товарища. Мои друзья Мэтью Богданос, Элайя Боурон, Джо Эйн «Джоуи» Гланцер, Дэйв Леви, Эрик Олесон, Питер Олесон, Кен Робинсон, Фаррис Рокстул, Адам Розман, Алекс Синклер и Джон Спинелли щедро делились со мной своими знаниями о правоохранительных органах, и я надеюсь, что они знают о том, с каким уважением я отношусь к тому, что они делают. Барри Ковитт воплотил в жизнь профессию Рого; Мэри Уэйсс подарила мне Бал Шестидесяти Пяти Роз; Дана Милбанк помогала разобраться в тонкостях работы пресс-службы Белого дома. Шелли Джейкобс пришлось ответить на немыслимое количество вопросов о президентской библиотеке, а Раз Моралес, по обыкновению, вырвал свое сердце и предложил его мне. Доктор Ли Бенджамин, доктор Томас Скалеа и доктор Рональд Райт стали моими гидами в мире медицинских светил. Неоценимую помощь мне оказали книги Ричарда Бена Крамера «Дело всей жизни», Макса Скидмора «После Белого дома» и работы Саманты Пауэр. Прочие подробности этой стороны президентской жизни мне любезно предоставили Грег Аппарцель, Стив Чаконас, Рон Эдмондс, Сара Фриц, Марк Футч, Аль Гутри, Тим Криш, Джим Понс, Уолтер Роджерс, Уилл Шортц, Лаура Спенсер и Тиффини Тэйзен. Я не могу не упомянуть Роба Вайсбаха, моего ментора и режиссера моих сюжетных усилий, который первым поверил в меня много лет назад. Искренняя и глубочайшая благодарность всем остальным членам моей семьи, родственникам, друзьям и знакомым, чьи характеры нашли отражение на страницах моего романа. Кроме того, я хочу поблагодарить Эли Сигал, которая первой предоставила мне возможность попробовать свои силы на писательской стезе. И не только. Когда я был двадцатидвухлетним мальчишкой, Эли обращалась со мной, как с равным. Для меня это было все. Если бы не ты, Эли, сегодня я не был бы тем, кем с твоей помощью стал.

И наконец, огромная благодарность всем сотрудникам издательского дома «Уорнер Букс»: Дэвиду Янгу, Ларри Киршбауму, Маурин Эйген, Эми Батталья, Тине Андреадис, Крису Барбе, Марте Отис, Джен Романелло, Карен Торрес, Бекке Оливер, Еве Бурштин, чудесным и трудолюбивым людям, отдавшим себя искусству продаж в современном шоу-бизнесе. За годы нашего сотрудничества все они стали частью моей семьи. Я хочу сказать честно и откровенно: они делают настоящее и нужное дело, без них мы были бы никем. Мне хочется забраться на свой стол и во все горло заорать: «Виват, мой капитан! Виват!» Я имею в виду своего редактора Джейми Рааб. По моему скромному разумению, в работе редактора самое трудное — понимать своих авторов. Так вот, Джейми всегда понимала меня, оберегала меня и заботилась обо мне. Мне повезло, как везет в этой жизни немногим. Низкий поклон и большое спасибо тебе, Джейми, за поддержку, одобрение и самое главное — твою веру в меня.

Все то, что ограничивает нас, мы называем Судьбой.

Ральф Уолдо Эмерсон

Бог в кости не играет!

Альберт Эйнштейн

Глава первая

Ровно через шесть минут один из нас должен был умереть. Так распорядилась судьба. И никто из нас даже не подозревал о том, что должно произойти в самое ближайшее время.

— Рон, подожди! — крикнул я, устремляясь вслед за мужчиной средних лет в темно-синем костюме. Стоило мне побежать, как под обжигающими лучами флоридского солнца рубашка прилипла к груди.

Не обращая на меня внимания, Рон Бойл несся по бетонированной площадке перед ангаром. Справа от нас остался самолет президента, «борт номер один», а слева выстроились в линию восемнадцать машин автомобильного кортежа, двигатели которых работали на холостом ходу. Будучи заместителем начальника аппарата президента, Рон всегда спешил. Впрочем, в этом нет ничего необычного, если вы работаете на самого влиятельного человека в мире. Я нисколько не преувеличиваю. Наш босс был самым настоящим главнокомандующим. Президентом Соединенных Штатов Америки. А моя работа заключалась в том, чтобы он получал то, что ему требовалось. Вот сейчас, например, президент Лейланд Мэннинг по прозвищу Лев пожелал, чтобы Бойл успокоился. Его не интересовало, что некоторые его поручения не по плечу даже мне.

Прорвавшись сквозь толпу сотрудников аппарата и журналистов, направлявшихся к своим аккредитованным машинам, Бойл набрал скорость и промчался мимо сверкающего черного фургона «Шеви-Субурбан», битком набитого агентами Секретной службы, и кареты «скорой помощи», которая возила консервированную президентскую кровь. Согласно предварительной договоренности, сегодня в первой половине дня у Бойла должен был состояться пятнадцатиминутный разговор с президентом на «борту номер один». Но из-за моей оплошности при составлении расписания ему теперь придется довольствоваться лишь трехминутным интервью во время поездки на автомобиле, которое должно состояться после полудня, и то неясно, когда именно. Сказать, что он был разочарован, — значило не сказать ничего. Это примерно то же самое, как назвать Великую депрессию «неудачным днем на работе».

— Рон! — снова окликнул я, положив руку ему на плечо и приготовившись извиняться. — Ну подожди. Я хотел…

Он резко развернулся, сбросив мою руку. Бойл был худым, как жердь, и остроносым, что и заставило его отрастить густые усы, чтобы нивелировать эти два недостатка. Кроме того, у него были седеющие волосы, кожа цвета незрелых оливок и поразительные карие глаза, в радужках которых искрились брызги голубого цвета. Когда он подался вперед, в его кошачьих глазах вспыхнула ярость.

— Не смей прикасаться ко мне, если только не хочешь пожать мне руку, — прошипел он, и капелька слюны попала мне на щеку.

Скрипнув зубами, я стер ее тыльной стороной ладони. Ничего не попишешь, досадная ошибка в расписании произошла исключительно по моей вине, но все равно это не повод, чтобы…

— Ладно, Уэс, какого черта тебе еще от меня нужно? Очередное жизненно важное напоминание о том, что когда мы обедаем с президентом, то нам следует сообщать тебе о своих гастрономических предпочтениях по крайней мере за час до его начала? — выпалил он так громко, что несколько агентов Секретной службы обернулись в нашу сторону.

Любой другой на моем месте и в моем возрасте — а мне исполнилось уже двадцать три года — не остался бы в долгу и выдал ему по первое число. Я же постарался сохранить самообладание. В этом и заключается работа помощника президента… также известного как «охраняемое тело»… или «плохиш». Дай президенту то, что он хочет, — машина не должна останавливаться ни на минуту.

— Позволь хотя бы компенсировать тебе неудобства, — заявил я, решив приберечь извинения до другого раза. Если я хотел, чтобы Бойл утихомирился — и если мы не собирались устраивать сцену на глазах у прессы, — мне следовало поднять ставки. — Скажем, что, если я… если я посажу тебя в лимузин президента прямо сейчас?

Бойл немедленно выпрямился и начал застегивать пиджак.

— Я думал, ты… Нет, ничего. Все отлично. Превосходно.

Он даже сумел выдавить слабую улыбку. Так, похоже, кризис миновал.

Он решил, что все забыто. Ха! У меня не такая короткая память. Пока Бойл, развернувшись, с торжествующим видом направлялся к лимузину, я сделал мысленную зарубку. Самоуверенный пижон. Ничего, когда придет время возвращаться, он будет ехать в багажнике автомобиля для прессы.

С точки зрения политической изворотливости и расчетливости я был не просто хорош. Я был очень хорош. Это не мания величия, так оно и есть на самом деле. Это не вы подаете заявление о приеме на эту работу, а вас приглашают на собеседование. Любой начинающий политик в Белом доме зубами и руками ухватился бы за возможность оказаться в такой близости от лидера свободного мира. Мой предшественник на этом посту стал номером вторым в аппарате Белого дома по связям с общественностью. А его предшественник, из последнего состава Белого дома, получил в подчинение четыре тысячи человек в компании «Ай-Би-Эм». Семь месяцев назад, несмотря на полное отсутствие у меня нужных связей, президент выбрал меня. В этой гонке я обставил сына сенатора и парочку стипендиатов Родса.[1] Так что справиться с разбушевавшимся старшим сотрудником персонала мне сам Бог велел.

— Уэс, поехали! — окликнул меня командир группы агентов Секретной службы, взмахом руки приглашая нас в машину, после чего уселся на переднее сиденье, откуда ему было прекрасно видно все происходящее.

Устремившись вслед за Бойлом и держа перед собой кожаный портфель на ремне, я запрыгнул на заднее сиденье бронированного лимузина, где уже восседал президент, одетый в обычную черную ветровку и джинсы. Я полагал, что Бойл немедленно начнет надоедать ему разговорами, но тот, протискиваясь перед президентом, хранил непривычное молчание. Пиджак у Бойла распахнулся, когда он, согнувшись в три погибели, пробирался на заднее левое место, но он успел придержать полу рукой. Только потом я понял, что он там прятал. И что я наделал, пригласив его внутрь.

Я влез следом за ним, намереваясь занять одно из трех раскладных сидений, обращенных лицом назад. Мое находилось за креслом водителя. Я должен был сидеть спиной к нему, напротив Бойла. По соображениям безопасности президент всегда занимал правое заднее сиденье, а первая леди села между ним и Бойлом.

Откидное сиденье прямо напротив президента — «горячее место» — уже оккупировал Майк Калинофф, бывший автогонщик, четырехкратный победитель Кубка Уинстона, сегодняшний почетный гость. Ничего удивительного. Согласно социологическим опросам, за четыре месяца до выборов мы опережали конкурентов всего на три процента. Когда толпа столь непредсказуема и переменчива, только полный идиот выходит на бой гладиаторов, не имея в рукаве припрятанного оружия.

— Так эта тачка, несмотря на всю свою пуленепробиваемость, умеет бегать? — поинтересовался гонщик, с восхищением разглядывая темно-синий интерьер президентского «кадиллака».

— Быстрая, как черт, — отозвался Мэннинг, а первая леди выразительно закатила глаза.

Усевшись наконец на свое место, Бойл сразу же подался вперед и открыл желтую манильскую папку.

— Господин президент, не могли бы мы?..

— Прошу прощения, это все, что я успел, сэр, — перебил его руководитель аппарата президента Уоррен Олбрайт, на ходу вскакивая в машину. Он протянул сложенную газету президенту, а сам уселся на среднее сиденье, прямо напротив первой леди и, что более важно, по диагонали от Мэннинга. Даже на заднем сиденье, рассчитанном на шестерых, близость имела решающее значение. Особенно для Бойла, который все еще сидел боком, повернувшись к президенту и отказываясь признать свое поражение.

Президент ухватил газету и принялся рассматривать кроссворд, который они с Олбрайтом разгадывали вместе ежедневно. Это стало традицией с самых первых дней избирательной кампании, равно как и причиной того, почему Олбрайт всегда оказывался на этом самом желанном сиденье по диагонали от президента. Олбрайт начинал решать каждый кроссворд первым, отгадывал все, что мог, а потом передавал его президенту, чтобы тот поставил победную точку.

— Пятнадцать по вертикали ты угадал неправильно, — сообщил президент, когда я, положив портфель на колени, устроился поудобнее. — Здесь нужно написать «задыхаться».

Олбрайт обычно очень не любил, когда Мэннинг находил его ошибки. Сегодня, заметив Бойла на угловом сиденье, он вполне мог счесть, что у него появился новый повод для недовольства.

«Все в порядке?» — взглядом спросил я.

Прежде чем Олбрайт успел ответить, водитель утопил педаль газа, и меня качнуло вперед.

Через три с половиной минуты, считая от настоящего момента, прозвучит первый выстрел. Двое из нас упадут на землю в конвульсиях. И один уже не поднимется.

— Сэр, не мог бы я отвлечь ваше внимание на секундочку? — снова вмешался Бойл, на этот раз настойчивее, чем раньше.

— Рон, ты не мог бы просто наслаждаться поездкой? — обманчиво ласковым тоном обратилась к нему первая леди, и ее коротко подстриженные каштановые волосы легким облачком взметнулись вокруг головы, когда мы попали в ухаб на дороге. Несмотря на снисходительный тон, я разглядел холодное пламя, сверкнувшее в ее светло-зеленых глазах. Именно таким взглядом она одаривала своих студентов в Принстоне. Бывший профессор с ученой степенью по химии, доктор, первая леди умела быть жесткой. И еще она умела сражаться за то, что ей было нужно. И обычно получала то, что хотела.

— Но, мэм, это займет всего…

Она нахмурилась так, что брови сошлись на переносице:

— Рон, наслаждайся поездкой.

Именно на этом большинство людей и остановились бы, смирившись с неудачей. Бойл же продолжал настаивать, пытаясь передать папочку прямо в руки Мэннингу. Он познакомился с президентом еще в те времена, когда оба учились в Оксфорде и им было едва за двадцать. Профессиональный банкир и собиратель старинных магических фокусов, позже он получил в управление все деньги Мэннинга и сумел правильно распорядиться ими, что само по себе было выдающимся фокусом. На сегодня он оставался единственным человеком в команде Мэннинга, кто был с ним рядом, когда тот женился на первой леди. Уже одно это позволяло ему чувствовать себя неприкасаемым, когда пресса пронюхала, что отец Бойла был мелким мошенником, осужденным (дважды) за махинации со страховкой. И именно этой своей свободой он решил воспользоваться теперь, когда в лимузине подверг сомнению авторитет первой леди. Но рано или поздно любой свободе приходит конец.

Мэннинг незаметно покачал головой, и только тренированный глаз мог подметить этот его жест. Один-ноль в пользу первой леди.

Закрыв свою папочку, Бойл откинулся на спинку сиденья и наградил меня взглядом, который мог бы испепелить меня на месте. Ага, и тут я виноват.

Мы приближались к месту назначения, и Мэннинг молча уставился в светло-зеленое пуленепробиваемое стекло своего окна.

— Кто-нибудь знает, что сказал Кеннеди за три часа до того, как его застрелили? — поинтересовался он со своим лучшим массачусетским акцентом. — Знаете, прошлой ночью президента можно было запросто пристрелить.

— Ли! — упрекнула его первая леди. — Видите, с чем мне приходится иметь дело? — добавила она, с деланным смехом обращаясь к Калиноффу.

Президент взял ее руку и легонько пожал, бросив взгляд в мою сторону.

— Уэс, ты захватил подарок, который я припас для мистера Калиноффа?

Я принялся рыться в своем кожаном портфеле, магическом мешке со всякими хитроумными штучками, не отрывая взгляда от Мэннинга. Он коротко кивнул и почесал запястье.

«Не давай ему заколку для галстука… ищи другой, большой подарок».

К этому времени я уже более семи месяцев занимал должность его помощника. Я делал свою работу хорошо, поэтому нам не нужны были слова. Мы с ним сидели в одном окопе и понимали друг друга с полувзгляда. И я не мог не улыбнуться.

Как оказалось, это была моя последняя широкая улыбка. Через три минуты первая пуля снайпера разорвет мне щеку, мимоходом уничтожив столько нервных окончаний, что мое лицо никогда уже не будет таким, как раньше.

«Именно так, эти самые», — кивнул мне президент.

Из своего переполненного портфеля, в котором находилось все, что могло когда-либо понадобиться президенту, я извлек пару официальных президентских запонок и передал их Калиноффу, который наслаждался каждой долей секунды, проведенной на своем складывающемся, жарком и очень неудобном сиденье.

— Представляете, они настоящие, — заявил ему президент. — Так что не стоит выставлять их на аукцион в Интернете.

Это была та же самая шутка, которой он всегда сопровождал очередное вручение запонок. Мы все еще смеялись над ней. Даже Бойл, который начал растирать себе грудь, тоже улыбнулся. Нет лучшего положения и места, чем смеяться только вам понятной шутке вместе с президентом Соединенных Штатов Америки. И четвертого июля в Дайтоне, штат Флорида, когда вы влетаете на легендарный трек автомобильных гонок «Пепси-400 НАСКАР»[2] под команду стартера «Джентльмены, заводите моторы!» в мире не было лучшего заднего сиденья, чем наше.

Прежде чем Калинофф успел рассыпаться в благодарностях, лимузин остановился. Слева от нас замелькали красные вспышки — это вперед выскочили полицейские мотоциклисты с включенными сиренами. Совсем как в похоронной процессии.

— Только не говорите мне, что они перекрыли дорогу, — сказала первая леди. Она страшно не любила, когда для проезда президентского кортежа останавливали движение, потому что знала, что попавшие в эту пробку автомобилисты никогда не будут голосовать за нас.

Автомобиль медленно прополз вперед еще несколько футов и замер.

— Сэр, сейчас мы въедем на трек, — раздался с первого сиденья голос старшего группы. Снаружи бетонная пустыня взлетных полос аэропорта быстро сменилась бесконечными рядами навороченных автомобильных боксов.

— Подождите… мы что же, выезжаем на трек? — внезапно заволновался Калинофф. Он заерзал на месте, пытаясь разглядеть происходящее снаружи.

Президент ухмыльнулся.

— Неужели вы подумали, что мы всего лишь заказали пару мест в первом ряду?

Колеса подпрыгнули на металлической плите, которая лязгом напомнила мне непригнанную крышку смотрового колодца. Бойл все сильнее растирал себе грудь. В воздухе раздался негромкий рокот.

— Это что, гром? — спросил Бойл, поднимая глаза к ясному голубому небу.

— Нет, не гром, — ответил президент, прижимая руку к пуленепробиваемому стеклу и глядя, как собравшиеся на стадионе двести тысяч зрителей вскочили на ноги, размахивая транспарантами, флагами и руками. — Аплодисменты.

— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов! — проревел из громкоговорителей системы местного оповещения голос распорядителя.

Резкий поворот направо заставил нас наклониться в сторону, и лимузин выкатил на гоночную дорожку, представлявшую собой самое большое и идеально забетонированное шоссе, которое я когда-либо видел.

— Хорошие у вас здесь дороги, как я погляжу, — обратился президент к Калиноффу, откидываясь на спинку роскошного сиденья с кожаной обивкой, сделанного по его фигуре.

Итак, все, что нам оставалось, это с пышной торжественностью обставить свой выход. Если мы этого не сделаем, то все двести тысяч болельщиков, собравшихся на стадионе, плюс десять миллионов телезрителей, наблюдавших за действом из дома, плюс еще семьдесят пять миллионов любителей гонок НАСКАР по всей стране станут рассказывать своим друзьям, соседям, родственникам и незнакомым людям в супермаркете о том, что мы пришли принять обряд крещения и высморкались в сосуд со святой водой.

Но ведь именно для этого мы и привезли с собой кортеж. Нам не нужны были восемнадцать автомобилей. Взлетно-посадочная полоса аэропорта Дайтоны располагалась фактически по соседству с гоночным треком. Здесь не было светофоров. Можно было не опасаться пробок на дорогах. Но на глазах у всех… Вы когда-нибудь видели президентский кортеж на гоночном треке? Это бурный восторг Америки, переходящий во всеобщее и мгновенное помешательство.

Теперь мне было все равно, насколько мы оторвались от конкурентов. Один круг по стадиону, и можно будет заказывать места на процедуру инаугурации.

Сидевший напротив Бойл, похоже, ничуть не разделял моего энтузиазма. Скрестив руки на груди, он по-прежнему ни на миг не отводил взгляда от президента.

— Вы и звезд сюда притащили, а? — заметил Калинофф, когда мы прошли последний поворот и увидели небольшую толпу встречающих, состоящую из пилотов гонок НАСКАР. От многоцветного калейдоскопа их комбинезонов, украшенных рекламными лозунгами, рябило в глазах. Впрочем, его неопытный взгляд наверняка не обратил внимания на дюжину «членов команд», стоявших в несколько более напряженных позах, чем остальные. У некоторых на спине виднелись рюкзаки. Другие держали в руках кожаные сумки. Все, как один, носили темные солнцезащитные очки. А один еще и говорил что-то, обращаясь к собственному запястью. Секретная служба.

Подобно всякому новичку, впервые оказавшемуся в лимузине, Калинофф буквально прилип к стеклу.

— Мистер Калинофф, вы выходите первым, — напомнил я, когда мы подъехали к боксам.

Снаружи пилоты машин уже выстраивались, чтобы приветствовать президента. Через шестьдесят секунд они бросятся врассыпную, спасая свои жизни.

Калинофф перегнулся через меня к дверце со стороны водителя, у которой столпились пилоты НАСКАР.

Я подался вперед, чтобы помешать ему, и указал рукой на президентскую дверцу с другой стороны.

— Вам туда, — сказал я. Дверца находилась рядом с ним.

— Но водители собрались здесь, — запротестовал Калинофф.

— Слушайте этого молодого человека и делайте, как он говорит, — вмешался в наш разговор президент, взмахом руки указывая на дверцу рядом с Калиноффом.

Несколько лет назад, когда президент Клинтон приехал на автомобильные гонки НАСКАР, толпа неодобрительно загудела. В две тысячи четвертом году, когда президент Буш прибыл сюда же вместе с легендарным пилотом-гонщиком Биллом Эллиоттом, тот вышел первым из лимузина, и зрители разразились восторженными криками. Даже президенты имеют право воспользоваться церемонией открытия.

С переднего сиденья донесся мягкий металлический щелчок. Старший группы агентов нажал потайную кнопку под дверной ручкой, позволяющую ему открыть тяжелую бронированную дверцу снаружи. Через несколько секунд дверца с мягким чавканьем распахнулась, и в лимузин одновременно ворвались потоки ослепительного солнечного света и флоридской жары. Калинофф опустил на асфальт ногу в сшитом на заказ ковбойском сапоге.

— Итак, встречайте четырехкратного победителя Кубка Уинстона… Майка Ка-а-линоффа-а-а! — разнесли динамики над стадионом голос распорядителя.

Толпа, как по команде, сходит с ума от восторга.

— Не забывайте, — шепнул президент на ухо своему гостю, когда Калинофф выбрался наружу под приветственный рев двухсот тысяч глоток, — это ради них мы приехали сюда.

— А теперь, — продолжал распорядитель, — приветствуем гранд-маршала сегодняшних гонок, прибывшего к нам во Флориду собственной персоной… президента Ли-и-и Мэ-э-э-э-э-э-ннинга-а-а!

Президент, воздев правую руку в приветственном жесте, а левой горделиво похлопывая себя по логотипу НАСКАР, вышитому на ветровке, выскочил из лимузина вслед за Калиноффом. Он задержался на мгновение, чтобы подождать первую леди. Как всегда, можно было с легкостью прочитать по губам, что кричат собравшиеся на стадионе болельщики: «Это он… Это он… Вон они…» А потом, как только толпа переварила увиденное, засверкали лампы фотовспышек. «Господин президент, сюда, пожалуйста! Господин президент…» Он не успел сделать и трех шагов, как позади него оказался Олбрайт, за которым следовал Бойл.

Я вылез наружу последним. Слепящий солнечный свет заставил меня прищуриться, но я упрямо вытягивал шею, стараясь не моргать, завороженным фантастическим зрелищем двухсот тысяч болельщиков на трибунах, вскочивших на ноги, орущих и размахивающих руками. После окончания колледжа прошло всего два года, и вот какова она, моя жизнь. Сейчас мне позавидовали бы и рок-звезды.

Калинофф принялся обмениваться рукопожатиями с окружившими его гонщиками, которые в ответ обнимали его и похлопывали по спине. Впереди толпы встречающих стоял главный исполнительный директор НАСКАР со своей на удивление высокой женой, которая должна была составить первой леди компанию.

Приближаясь к гонщикам, президент широко улыбался. Сейчас наступит его очередь. Через три секунды его черная ветровка затеряется в многоцветном океане комбинезонов с эмблемами и логотипами «Пепси», «M&M's», «DeWalt» и «Lone Star Steak-house». Как будто он выиграл чемпионат мира, суперкубок и…

Хлоп, хлоп, хлоп.

Это все, что я услышал. Три негромких хлопка. Шутиха. Или выхлопная труба автомобиля.

— В президента стреляют! В президента стреляют! — во всю силу легких завопил старший группы агентов.

— Ложись! Всем на землю!

Я все еще улыбался, когда воздух прорезал первый крик. Толпа гонщиков рассыпалась: они в панике разбегались в разные стороны, падали на землю, и цвета их комбинезонов смешались в какую-то сумасшедшую палитру красок.

— Господь даровал силу избранникам Божиим… — из самой середины столпотворения воззвал мужчина с черными растрепанными волосами и глубоким голосом. Его крошечные глазки шоколадного цвета сидели настолько близко, что казались сросшимися, но при этом нос картошкой и изогнутые тонкие брови придавали его облику странное тепло, непонятным образом напомнившее мне Дэнни Кэя.[3] Он был одет в комбинезон гонщика черно-желтой расцветки и стоял, опустившись на одно колено и держа обеими руками пистолет. «Он похож на шмеля», — еще успел подумать я.

— …но также и ужасам…

Я застыл на месте и не мог отвести от него глаз. Звуки исчезли. Время замерло и остановилось. Мир обрел черно-белые тона, превратившись в мою собственную кинохронику. Все было так, как в тот самый первый день, когда я встретился с президентом. Просто рукопожатие, казалось, длилось целый час. Кто-то удачно назвал это состояние «жизнью вне времени». Секунды падали в вечность.

По-прежнему зациклившись на своем шмеле, я даже не мог сказать, двигался ли этот парень вперед или же окружающие бежали от него прочь.

— Человек ранен! — прокричал старший группы агентов. Я проследил за звуком и взмахом его руки и увидел мужчину в темно-синем костюме, лежащего лицом вниз на земле. О нет, только не это! Бойл. Он прижался щекой к асфальту, лицо его было искажено. Он держался за грудь, и я видел, как кровь пузырится у него между пальцами и образует под ним маленькую лужицу.

— Человек ранен! — еще раз крикнул старший группы.

Я повернул голову в сторону, ища глазами президента, и отыскал его как раз в то мгновение, когда полдюжины агентов, одетых в комбинезоны гонщиков, подскочили к небольшой толпе, что успела собраться вокруг него. Разъяренные агенты двигались так быстро, что люди, стоявшие рядом с Мэннингом, оказались попросту притиснуты к нему.

— Уводите его! Быстро! — выкрикнул кто-то из агентов. Прижатая спиной к президенту, супруга главного исполнительного директора НАСКАР кричала в голос.

— Вы раздавите ее! — зарычал Мэннинг, схватив женщину за плечо и пытаясь удержать от падения на землю. — Оставьте ее в покое!

Но агентам было не до того. Окружив президента, они набросились на толпу справа и по центру. И вот тут-то инерция движения сыграла с ними злую шутку. Подобно только что срубленному дереву, толпа качнулась в одну сторону, опрокидываясь навзничь. Президент все еще пытался удержать на ногах жену главного исполнительного директора. Яркая вспышка света. Помню, что я удивился, как в такой момент кто-то еще может фотографировать.

— …чтобы люди могли испытать свою веру… — взревел стрелок, когда отдельная группа в комбинезонах окружила его со спины, валя на землю… его рука… черные растрепанные лохмы… Словно в замедленной киносъемке, я видел, как запрокинулась голова шмеля, за ней последовало тело, и прозвучали еще два хлопка.

Мне показалось, что в правую щеку меня укусила пчела.

— …и отличить добро ото зла! — пронзительно заверещал стрелок и, когда агенты повалили его на землю, упал, раскинув руки в стороны подобно Иисусу. Вокруг них остальные сотрудники Секретной службы, размахивая полуавтоматами «Узи», которые выхватили из своих сумок и рюкзаков, образовали плотное кольцо.

Я хлопнул по щеке, пытаясь убить насекомое, укусившее меня. В нескольких футах впереди толпа, окружившая президента, повалилась на асфальт. Двое агентов на противоположной стороне выхватили из толчеи первую леди и потащили ее куда-то в сторону. Остальные сотрудники продолжали проталкиваться сквозь толпу, отшвыривая в сторону всех, кто им мешал, пытаясь добраться до Мэннинга и прикрыть его своим телом.

А я смотрел, как лужа под Бойлом становилась все больше. Голова его покоилась в какой-то молочно-белой жидкости. Его вырвало.

Из окружения президента вырвались старший группы и еще один агент в костюме и галстуке, подхватили Мэннинга под локти, приподняли над землей и вытолкнули в сторону, прямо на меня. Лицо президента исказилось от боли. Я обшарил его взглядом, ища следы крови, но их не было.

Набирая скорость, агенты тащили его к лимузину. Прямо за ними следовали еще двое сотрудников Секретной службы, которые буквально несли первую леди на руках. И единственной помехой на их пути оказался я. Я попытался отступить в сторону, но был недостаточно проворен. На бегу старший группы агентов врезался в меня плечом.

Падая навзничь, я спиной налетел на лимузин, прямо на крыло над правым передним колесом. Я до сих пор вижу это словно со стороны: вот я пытаюсь удержать равновесие… с размаху опускаю руку на капот… и шлепок моей ладони. Звук получился настолько искаженным, что мне показалось, будто я слышу хлюпанье жидкости. Мир вокруг по-прежнему оставался черно-белым. Полностью, если не считать красного отпечатка моей ладони.

Недоумевая, я поднес к щеке руку. Она бессильно скользнула по коже, которая была почему-то влажной и жирной, и прикосновение отозвалось во мне острой болью.

— Давай, давай, давай! — кричал кто-то.

Взвизгнули шины. Автомобиль рванулся и выскочил из-под меня. Подобно жестянке с содовой, забытой на крыше, я опрокинулся на спину и приземлился на мягкое место. В кожу мне впилась россыпь мелких острых камешков. Но я чувствовал лишь пульсирующую боль в щеке.

Я опустил взгляд на свою руку. Грудь и правое плечо промокли насквозь. Но это была не вода. Гуще… и темнее… темно-красного цвета. О боже, неужели это моя…

Где-то сработала еще одна вспышка. Я видел не только собственную кровь красного цвета. У меня на галстуке… брызги голубого… и желтого… желтые полосы на дороге. Очередная вспышка взорвалась как будто у меня в голове, и острые иглы света больно ужалили меня в глаза. Серебристые, коричневые и ярко-зеленые гоночные автомобили. Красные, белые и синие флаги, брошенные на трибунах. В третьем ряду плачущий светловолосый мальчуган с пластиковой бутылочкой воды в руках, одетый в оранжевую тенниску клуба «Дельфины из Майами». И красное… темная, густая красная жижа, покрывающая мою руку, плечо, грудь.

Я снова дотронулся до щеки. Пальцы мои коснулись чего-то острого. Что это — металл или… может быть, кость? Желудок у меня подступил к горлу, накатил приступ дурноты. Я снова легонько прижал щеку ладонью. Эта штука не поддается… Что, черт возьми, происходит с моим ли…

Еще две фотовспышки ослепили меня взрывами пронзительно-белого света, и мир перед глазами завертелся в ускоренном темпе. Кто-то невидимый вновь начал отсчет времени, и оно помчалось со скоростью света.

— Я не чувствую пульса! — прохрипел чей-то низкий голос вдалеке. Прямо впереди двое агентов положили Бойла на носилки и вкатили их внутрь кареты «скорой помощи» из состава кортежа. Его правая рука безжизненно свисала, из распоротой ладони капала кровь. Передо мной промелькнули события, предшествовавшие нашей поездке в лимузине. Он бы не оказался в нем, если бы я…

— Он в браслетах! Убирайтесь к черту!

В нескольких футах слева от меня несколько сотрудников Секретной службы безжалостно расшвыривали толпу, стараясь добраться до стрелка. Я лежал на земле, покрытой масляными пятнами, пытаясь подняться на ноги и не понимая, почему перед глазами все плывет.

— Помогите! — кричал я, но слова почему-то упорно не шли с моих губ.

Трибуны вдруг перевернулись и завертелись, как в калейдоскопе. Я опрокинулся на спину, ударился о тротуар и остался лежать, по-прежнему не отнимая руки от скользкого металла в щеке.

— Помогите, кто-нибудь…

Взвыли сирены, но их звук не стал громче. Наоборот, он становился все мягче и тише. И вот почти совсем замер вдали. Карета «скорой помощи» с Бойлом… Уезжает… Они оставили меня одного…

— Пожалуйста… почему никто не…

Совсем рядом завизжала какая-то женщина, замечательно попав в тональность си-минор. От ее воплей толпа раздалась в стороны, и я увидел безоблачное небо Флориды. Фейерверк… В нашу честь должны были устроить фейерверк. Олбрайт полезет на стену от злости…

Сирены замерли вдали, превратившись в едва слышный стон. Я попробовал приподнять голову, но она отказывалась повиноваться. Полыхнула последняя вспышка, и мир взорвался ослепительным снежно-белым режущим пламенем.

— П-почему никто не помогает мне?

В тот день из-за меня погиб Рон Бойл.

Восемь лет спустя он вернулся в мою жизнь.

Глава вторая

Восемь лет спустя

Куала-Лумпур, Малайзия

Некоторые шрамы остаются на всю жизнь.

— Леди и джентльмены, позвольте представить вам экс-президента Соединенных Штатов Америки Лейланда Мэннинга, — провозглашает наш хозяин, заместитель премьер-министра Малайзии. Я морщусь, слыша его слова. Никогда не называйте его «экс». Только «предыдущий». Предыдущий президент.

Заместитель премьер-министра снова повторяет свое приветствие на мандаринском и кантонском диалектах китайского языка, а потом и по-малайски. Всякий раз я понимаю лишь одни и те же слова: Лейланд Мэннинг… Лейланд Мэннинг… Лейланд Мэннинг. По тому, как Мэннинг тянет себя за мочку уха и делает вид, что смотрит за кулисы, я понимаю, что он расслышал лишь обращение «экс-президент».

— Ваш выход, сэр, — говорю я, протягивая кожаную папку размером в половину страницы, где лежит его речь.

Температура у меня подскочила под сорок, и я только что сошел с трапа самолета после одиннадцатичасового перелета в Куала-Лумпур, в течение которого мне не удалось ни на минуту сомкнуть глаз. Из-за разницы в часовых поясах мне кажется, что сейчас три часа утра. Но Мэннингу все нипочем. Президенты устроены так, что могут оставаться на ногах всю ночь и выглядеть при этом свеженькими как огурчик. Чего нельзя сказать об их помощниках.

— Удачи, — добавляю я, отодвигая в сторону бордового цвета занавес, и предыдущий президент бодро выпрыгивает на сцену с правой стороны кулис.

Толпа встает, приветствуя его овациями, и Мэннинг в ответ взмахивает папочкой с речью так, словно там коды запуска ядерных ракет. А ведь когда-то они действительно у нас были. За нами повсюду следовал военный помощник президента, который носил их с собой в кожаном портфеле, известном под названием «футбольный мяч».

Сегодня у нас уже нет военного помощника… равно как и «футбольного мяча»… или кортежа… или аппарата в тысячу сотрудников, готовых отправиться в полет в любую точку мира на факсимильном аппарате и доставить туда же бронированный лимузин. Сегодня, помимо нескольких агентов Секретной службы, у меня есть только президент, а у президента есть только я.

Четыре месяца спустя после покушения президент Мэннинг проиграл выборы на второй срок, и нас вышвырнули из Белого дома. Выселение оказалось сущим кошмаром: у нас отняли все… нашу работу, нашу жизнь, нашу гордость, но вот почему это произошло… Поиски ответа на этот вопрос до сих пор не дают мне покоя.

Во время расследования покушения, проводимого Конгрессом, педанты с Капитолийского холма с восторгом смаковали любую оплошность, допущенную охраной во время посещения гоночного трека, — начиная с агента Секретной службы в местном отделении в Орландо, которого задержали за управление автомобилем в нетрезвом состоянии всего за два дня до визита президента, необъяснимых прорех в охранном периметре, сквозь которые стрелок миновал все защитные кордоны, и заканчивая тем, что личный врач президента допустил ошибку и в день покушения заказал кровь не того типа. Собственно, ни одна из этих ошибок не имела особого значения. Решающую роль сыграла совсем другая случайность.

После того как Джон Хикли стрелял в президента Рейгана в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, рейтинг поддержки президента возрос до семидесяти трех процентов, оказавшись самым высоким за все восемь лет, проведенных им в Белом доме. После покушения на гоночном треке рейтинг президента Мэннинга совершил убийственное падение до каких-то жалких тридцати двух процентов. И винить в этом следовало один-единственный фотоснимок.

Фотографии регулярно появляются после каждого кризиса. Даже среди хаоса репортеры умудряются нажать на затвор фотоаппарата и сделать снимок. Некоторые фотографии, например Джеки Кеннеди, сделанные во время убийства ее супруга, президента Джона Фитцджеральда Кеннеди, показывают кошмар и ужас происходящего. На других, скажем, того же самого Рейгана, запечатленного в момент непосредственного покушения на него, видно, насколько мало времени было у всех действующих лиц этой трагедии, чтобы хоть как-то отреагировать. Это единственная вещь, с которой политики не в состоянии поступать по своему желанию. Они могут манипулировать проводимой ими политикой, избирателями, набранными голосами в свою поддержку… даже собственным прошлым — но фотографии… фотографии почти никогда не лгут.

Поэтому когда мы услышали о злополучном фото — четком цифровом снимке, на котором виден кричащий президент Мэннинг… Он стоит позади супруги главного исполнительного директора гонок НАСКАР… Положив руку ей на плечо в тот момент, когда его оттаскивают назад сотрудники Службы… И самое главное, пытается вытолкнуть ее из обезумевшей толпы… И мы решили, что получим рейтинг Рейгана. Американский Лев во всем своем великолепии.

А потом мы увидели фото. Как и вся Америка. И она не увидела, чтобы Мэннинг выталкивал супругу главного исполнительного директора вперед, из зоны опасности. Американцы увидели, что президент тянет ее на себя… прикрываясь ею, как живым щитом. Мы бросились к супруге главного исполнительного директора, которая попыталась объяснить, что на самом деле все было совсем не так, как выглядит на фото. Слишком поздно. Пять сотен передовиц и обложек самых влиятельных журналов породили на свет Трусливого Льва.

— Я рычу, — шепчет в микрофон Мэннинг, криво улыбаясь и сжимая обеими руками края небольшой трибуны, установленной на сцене.

Когда бывший президент Эйзенхауэр лежал на смертном одре, он взглянул на своего сына и одного из врачей и сказал: «Поднимите меня». Они подсунули ему под спину подушки и посадили в постели. «Двое здоровых мужчин, — проворчал Айк,[4] — не могут сделать такой пустяк. Выше». Они приподняли его повыше. Он знал, что должно произойти. Через несколько минут он умер.

Все президенты хотят уйти достойно и со славой. И Мэннинг — не исключение.

Он снова издает рык, на этот раз тише. Ему понадобилось целых три года, чтобы в совершенстве овладеть этим фокусом. Сегодня он с легкостью срывает с его помощью смех и аплодисменты, вот почему каждое свое оплачиваемое выступление он начинает именно с него.

Да, теперь он вполне может шутить. Публика даже ожидает этого — общеизвестно, что она относится к вам так, как вы относитесь к себе. Но уже в свою первую рабочую неделю я узнал, что если президент смеется, то это вовсе не означает, что он смеется на самом деле. В тот день на гонках Мэннинг потерял не только президентство. Он потерял одного из своих лучших друзей. Когда прозвучали выстрелы, президент… я… Олбрайт и все остальные — мы все попадали на землю. И только Бойл оказался тем, кто больше не сумел подняться.

Я все еще вижу, как из-под него вытекает молочно-розовая лужа, а он лежит лицом вниз, прижавшись щекой к тротуару. Я все еще слышу звук, с которым захлопываются дверцы увозящей его кареты «скорой помощи», звук, похожий на могильное чавканье банковского сейфа… вой сирен, тонущий в огромной черной дыре… и истеричное, сдавленное всхлипывание дочери Бойла, пытающейся прочесть элегию на похоронах отца. Это было хуже всего, и не только потому, что голос девочки дрожал так, что она едва выговаривала слова. В речи его дочери, которая только-только перешла в выпускной класс средней школы, отчетливо звучали интонации ее отца — короткое флоридское «о» и протяжное, с присвистом «с». Едва я закрывал глаза, как казалось, что я слышу Бойла, выступающего на собственных похоронах. Даже критики, которые некогда именовали аресты его отца «черным пятном на знамени администрации», помалкивали. Кроме того, уже все равно ничего нельзя было изменить или переиграть.

Церемония похорон, естественно, транслировалась по телевидению, чему я в кои-то веки был рад, поскольку после всех операций на том, что осталось от моего лица, смотрел передачу из госпитальной палаты. В каком-то извращенном смысле мне было еще тяжелее, чем если бы я действительно присутствовал на похоронах, особенно когда президент встал, чтобы отдать своему другу последний долг.

Мэннинг всегда заучивал наизусть несколько первых предложений своих речей — лучше смотреть в глаза аудитории. Но в тот день на похоронах… Все получилось по-другому.

А ведь никто даже ничего не заметил. Взойдя на кафедру, президент выпятил грудь и расправил плечи, демонстрируя силу и присутствие духа. Потом он взглянул на репортеров, выстроившихся у задней стены переполненной церквушки. И на плакальщиц. И на своих сотрудников. И на жену Бойла и его захлебывающуюся слезами юную дочь.

— Ну давай же, босс, — прошептал я, лежа на койке в больничной палате.

Фотографии Трусливого Льва уже были опубликованы. Все мы понимали, что это конец президентства, но в тот момент значение имела лишь смерть его близкого друга.

«Держись!» — мысленно взмолился я.

Мэннинг поджал губы. Его фиолетово-серые глаза сузились. Я знал, что он выучил первое предложение. Он всегда запоминал его наизусть.

«У тебя все получится…» — мысленно добавил я.

И вот тут президент Мэннинг опустил глаза. И прочел первое предложение своей речи по бумажке.

Аудитория не вздохнула разочарованно. Об этом не было написано ни единой строчки. Но я знал. Как знали и все остальные сотрудники аппарата, которые непроизвольно придвинулись другу к другу, когда камеры дали толпу крупным планом.

В тот же самый день, довершая наш моральный разгром, человек, который убил Бойла, Николас «Нико» Адриан, заявил, что хотя он несколько раз стрелял в президента, но не хотел убивать его друга. Он провозгласил, что его поступок должен послужить предостережением, как он выразился, «тайному масонскому культу, намеревающемуся захватить Белый дом во имя Люцифера и его приспешников в аду». Можно не говорить, что после еще одного подобного заявления Нико был немедленно помещен в больницу Святой Елизаветы в Вашингтоне, округ Колумбия, где он пребывает и по сей день.

В конце концов смерть Бойла стала тяжелейшим кризисом, когда-либо выпадавшим на нашу долю… событием, перед которым меркла даже потеря Белого дома. Общая трагедия объединила нас. А я, лежа в одиночестве в больничной палате, наблюдал за ней одним глазом, которым был в состоянии видеть хоть что-то.

— Он очень забавен, — говорит заместитель премьер-министра Малайзии, мужчина лет под шестьдесят, страдающий небольшим воспалением сальных желез. Он выглядит несколько удивленным, когда присоединяется ко мне и Митчеллу, одному из наших агентов Секретной службы, за кулисами. Он молча разглядывает Митчелла, а ко мне поворачивается спиной, продолжая изучать профиль президента на трибуне. Проведя столько времени в должности личного помощника, я уже давно не обижаюсь на подобные выходки.

— Вы давно с ним работаете? — спрашивает заместитель премьер-министра, по-прежнему стоя передо мной и загораживая обзор.

— Почти девять лет, — шепчу я в ответ. Вообще-то это достаточно долгий срок для того, чтобы до сих пор оставаться просто личным помощником, но люди не понимают. После всего, что произошло… после того, что я сделал… и чему стал причиной… мне плевать, что говорят советники и доброжелатели. Если бы не я, Бойла вообще не было бы в тот день в лимузине. А если бы его там не было… Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь вызвать в памяти вид овального озера в летнем лагере. Совсем как учил меня психотерапевт. На мгновение это помогает, но, как я уже успел убедиться в больнице, реальное положение вещей от этого не меняется.

Восемь лет назад, когда Бойл орал, брызгая слюной мне в лицо, я знал, что президент при всем желании не сможет пообщаться с ним во время четырехминутной поездки в лимузине. Но вместо того чтобы смириться с проявлением недовольства Бойла и попросту назначить ему другое время, я решил одним махом избавиться от головной боли и бросил ему ту единственную кость, за которой, как мне прекрасно было известно, он непременно устремится. И я еще чертовски гордился собой при этом. Я помахал президентом перед самым носом Бойла только для того, чтобы облегчить себе существование. Это решение стоило Бойлу жизни. И разрушило мою собственную.

Единственные хорошие новости, как всегда, пришли от Мэннинга. Когда большинство личных помощников уходят с работы, то сразу же получают с полдюжины других приглашений. Я не получил ни одного. Пока Мэннинг не проявил любезность и не взял меня обратно на борт. Как я уже говорил, люди просто не понимают, в чем тут дело. Даже принимая во внимание, что речь уже не идет о работе в Белом доме, все равно это шанс, который выпадает один раз в жизни.

— Кстати, Уэс, — отвлекает меня от этих мыслей Митчелл, — ты не проверял, они уже приготовили мед для президентского чая? Ты же знаешь, это полезно для его горла.

— Сейчас проверю, — отвечаю я, вытирая ладонью пот со лба. От двойного ударного воздействия светильников и лихорадки я уже готов потерять сознание. Но это никого не интересует и никакого значения не имеет. Я нужен президенту. — Когда мы закончим, мед должен уже быть в машине.

На всякий случай я вынимаю из кармана сотовый телефон и набираю номер нашего водителя, еще одного агента Секретной службы, который ждет снаружи.

— Стиви, это Уэс, — говорю я, когда он отвечает. — Мед для президента уже прибыл?

На другом конце линии воцаряется секундное молчание.

— Ты, должно быть, шутишь?

— Да или нет? — повторяю я совершенно серьезно.

— Да, Уэс, его величество мед уже прибыл. Я его сейчас охраняю — по моим сведениям, в округе появилась банда шмелей.

Он делает паузу, надеясь, что я поддержу шутку.

Я молчу.

— Еще что-нибудь, Уэс? — сухо интересуется водитель.

— Нет… это все… пока.

Я буквально слышу, как он театрально закатывает глаза, когда я закрываю телефон. Я знаю, что они говорят за моей спиной. Но ведь это не они видят лужу крови под Бойлом всякий раз, когда раздается сирена «скорой помощи». Мэннинг потерял президентство и своего лучшего друга. Я же лишился кое-чего гораздо более личного. Наверное, так чувствует себя акробат, когда на трапеции во время тройного сальто назад срывается и падает на арену. Даже когда все кости срослись и все шрамы зажили… даже когда вы снова выступаете в труппе… можно раскачиваться сколько угодно сильно, но все равно пройдет много времени, прежде чем вы снова научитесь взлетать высоко.

— …хотя я по-прежнему заставляю их называть себя «господин президент», — шутит на сцене Мэннинг.

Над аудиторией вспархивает облачко негромкого смеха. В зале собрались семьсот руководящих сотрудников страховой корпорации «Тенгкок Инщуранс Компани», сорок третьей из числа крупнейших в Малайзии. Хорошие новости заключаются в том, что они платят четыреста тысяч долларов и предоставляют частный реактивный самолет за выступление продолжительностью пятьдесят семь минут… плюс короткие вопросы и ответы, естественно. Как сказал мне однажды репортер журнала «Ньюсуик», пост-президентство очень похоже на рекламный ролик, транслируемый в лучшее эфирное время по нескольким телеканалам сразу: не столь заметно, зато намного более выгодно.

— Он им нравится, — вновь обращается ко мне заместитель премьер-министра.

— У него была обширная практика выступлений перед аудиторией, — отвечаю я.

Заместитель премьер-министра, не отвечая на мою шутку, не сводит глаз с президента, повернутого к нему в профиль. Если смотреть под таким углом, то жест, которым Мэннинг решительно простирает руку в сторону аудитории, позволяет предположить, что он вновь готов вернуться к политической борьбе. Свет рампы придает ему какой-то ангельский облик… убирает лишние пятнадцать фунтов веса и смягчает черты, начиная с острого подбородка и заканчивая пергаментной кожей. Не знай я, что к чему, можно было бы легко вообразить, будто я снова в Белом доме и смотрю на него в крошечный глазок, проделанный в боковой двери Овального кабинета. Точно так же, как он смотрел на меня в больничной палате.

Я провел там почти полгода. В течение первых нескольких месяцев кто-нибудь из Белого дома звонил мне каждый день. Но когда мы проиграли выборы, аппарат сотрудников перестал существовать. Вместе с ним прекратились и звонки. К тому времени у Мэннинга имелись все основания поступить аналогичным образом и навсегда забыть обо мне. Он знал, что я сделал. Он знал, почему Бойл оказался в лимузине. Вместо этого он вновь пригласил меня к себе. Как заявил он мне в тот день, верность дорогого стоит. Особенно теперь. Даже после Белого дома. Даже в Малайзии. Даже на конференции сотрудников страховой корпорации.

У меня сводит скулы от желания зевнуть во весь рот. Я стискиваю зубы, пытаясь сдержаться.

— Вам скучно? — интересуется заместитель премьер-министра, демонстрируя явное неудовольствие.

— Н-нет… вовсе нет, — извиняюсь я, свято соблюдая первое правило дипломатии. — Просто… разница в часовых поясах… мы только что прилетели, так что я еще не адаптировался…

Прежде чем я успеваю закончить, он поворачивается ко мне:

— Вам следовало бы…

При виде моего лица слова замирают у него на губах. Ненадолго. Как раз настолько, чтобы внимательно рассмотреть меня.

Инстинктивно я пытаюсь улыбнуться. От некоторых привычек избавиться невозможно. Левая половина моего рта приподнимается, правая остается недвижимой, отказываясь повиноваться.

В тот день на гоночном треке Бойл погиб. Но он был не единственным пострадавшим.

— …принять мелатонин, — запинаясь, договаривает заместитель премьер-министра, все еще не сводя глаз с заглаженных рубцов у меня на щеке.

Они перекрещиваются, как замысловатая транспортная развязка. Поначалу шрамы были ярко-фиолетовыми. Сейчас они лишь капельку темнее белой как мел кожи. Но их до сих пор невозможно не заметить.

— Мелатонин, — повторяет он, теперь глядя мне прямо в глаза. Заместителю премьера неловко, что он так на меня смотрит.

Но ничего поделать с собой он не может. Он вновь украдкой бросает взгляд на мою щеку, потом переводит его на мой рот, правая сторона которого слегка провисает. Большинство людей считают, что я перенес инсульт. Потом они замечают шрамы.

— Это очень помогает при пересечении часовых поясов, — добавляет он, снова глядя мне в глаза.

Пуля, разорвавшая мне щеку, называлась «Разрушитель» и была предназначена для того, чтобы при ударе разлетаться на осколки и рвать кожу, а не проходить навылет. Именно это случилось, когда она, срикошетив от бронированной крыши лимузина, разлетелась на куски, которые и изуродовали мое лицо. Врачи качали головами и сходились на том, что в случае прямого попадания рана, наверное, была бы не такой рваной, но сейчас моя щека выглядела так, словно в нее впилась пара десятков крошечных ракет. Чтобы причинить жертве еще большую боль, Нико позаимствовал грязный трюк у шахидов-самоубийц с Ближнего Востока, которые смачивают свои пули и бомбы крысиным ядом, поскольку он замедляет свертываемость крови, вызывая мучительные и обильные кровотечения. Его фокус вполне удался. К тому времени, когда ко мне добрались агенты Службы, я так истек кровью, что они накрыли меня пластиком, посчитав мертвым.

Рана превратила мой лицевой нерв в грушу для битья. Я быстро узнал, что у него есть три ответвления: первое подводит нервные окончания ко лбу… второе управляет щеками… а третье, которое и оказалось поврежденным, обеспечивает артикуляцию губ. Вот почему одна половина рта у меня провисает… и вот почему, когда я говорю, губы смыкаются не в центре… и поэтому улыбка у меня плоская, как у пациента зубного врача, которому вкололи новокаин. Помимо этого, теперь я не могу пить через соломинку, свистеть, целоваться (не то чтобы желающие выстраивались в очередь) и прикусывать верхнюю губу, на что, оказывается, приходится затрачивать намного больше сил, чем я полагал. Впрочем, с этим можно жить. А вот взгляды причиняют мне физическую боль.

— Мелатонин, да? — переспрашиваю я и отворачиваюсь, чтобы ему не на что было смотреть.

Это не очень помогает. Мы всегда храним в памяти лицо. В нем заключается наше своеобразие. Оно показывает, какие мы на самом деле. Хуже всего то, что выражение лица несет в себе примерно две трети информации, которую мы получаем от общения друг с другом. И если вы потеряли это выражение — как случилось со мной, — социальные последствия оказываются катастрофическими.

— Несколько лет назад я принимал его… может быть, мне стоит попробовать снова.

— Думаю, он вам понравится, — уверяет заместитель премьер-министра. — Вам наверняка станет лучше.

Он вновь отворачивается к залитому светом рампы профилю президента, но я уже услышал новые нотки в его голосе. Они едва уловимы, но безошибочны. Для того чтобы понять, что к вам почувствовали жалость, переводчик не требуется.

— Я должен… мне нужно проверить, привезли ли мед и чай, — говорю я и отступаю на шаг. Заместитель премьер-министра не дает себе труда повернуться.

Пробираясь в темноте за кулисами Центра сценического искусства, я протискиваюсь между пальмой из папье-маше и гигантским зазубренным утесом из пенопласта — декорациями постановки «Король-лев», главный персонаж которой сейчас находится от меня по другую сторону театрального занавеса.

— …многие страны обращают в сторону Соединенных Штатов Америки свои взоры, полные надежды, которую мы просто не имеем права недооценивать… — доносится до меня голос Мэннинга, который, похоже, перешел к более содержательной и серьезной части своего выступления.

— …даже сейчас, когда нас ненавидят во многих уголках света, — шепчу я про себя.

— …даже сейчас, когда нас ненавидят во многих уголках света, — вторит мне голос президента.

Эти слова говорят о том, что его выступление продлится еще сорок одну минуту из запланированных пятидесяти семи, включая момент, который наступит ровно через тридцать секунд, когда президент откашляется и сделает трехсекундную паузу, чтобы показать, насколько он серьезен. Куча времени, чтобы перевести дух.

У двери в задней части сцены стоит еще один агент Секретной службы. Джей. У него толстый приплюснутый нос, приземистое квадратное телосложение и самые женственные руки, которые мне когда-либо приходилось видеть.

Кивнув в знак приветствия, он замечает капли пота у меня на лбу.

— С тобой все в порядке? — Как и все прочие, он украдкой бросает взгляд на мои шрамы.

— Просто устал. Эти полеты в Азию меня доконают.

— Мы все тоже ведь не спали, Уэс.

Типичный служака. Никакого сочувствия.

— Послушай, Джей, я должен проверить, доставили ли президенту мед, ладно?

Позади меня, на сцене, президент откашливается. Раз… два… три…

В то мгновение, когда он начинает говорить, я распахиваю металлическую дверь и выхожу в длинный, освещенный лампами дневного света бетонный коридор, который ведет мимо гримерных. Работа Джея состоит в том, чтобы предотвратить любую мыслимую и немыслимую угрозу с этой стороны. Я же, учитывая, что у меня осталось всего сорок минут, должен предотвратить собственное истощение и изнеможение. К счастью, я нахожусь как раз в том месте, где можно прилечь и передохнуть.

Справа от меня по пустому коридору должна быть комната с табличкой «Гримерная 6». Я видел ее, когда мы шли на сцену. Там наверняка есть кушетка или хотя бы стул.

Я дергаю за ручку, но она не поворачивается. Та же самая картина повторяется и с «Гримерной 5», напротив. Черт возьми! Должно быть, из-за того, что у нас так мало агентов, для пущей безопасности их просто заперли.

Двигаясь зигзагом, я поочередно тыкаюсь в двери гримерных. 4… 3… 2. Заперто, заперто, заперто. Мне остается лишь большая комната под номером 1. Увы, на ней красуется табличка «Использовать только в крайнем случае».

«Использовать только в крайнем случае» — это наш код, обозначающий личную комнату президента. Большинство людей полагают, что она предназначена исключительно для отдыха. Мы же используем ее для того, чтобы оградить президента от толп желающих пожать ему руку и сфотографироваться, включая представителей принимающей стороны, которые обычно бывают хуже всех. Пожалуйста, всего только один снимок, господин президент. Плюс ко всему, в комнате имеется телефон, факс, фрукты, легкая закуска, полдюжины букетов (которые мы никогда не заказываем, но которые нам все равно присылают), газированная вода, азиатский чай и… как нам продемонстрировали во время ознакомительной экскурсии… приемная, в которой стоит диван с двумя мягкими подушками.

Я оглядываюсь на остальные гримерные, потом смотрю на запертую металлическую дверь, которая ведет за кулисы и на сцену. Джей стоит с другой стороны. И даже если я попрошу, он ни за что не оставит свой пост, чтобы отпереть для меня одну из гримерных. Приходится снова вернуться к двери гримерной с табличкой «Использовать только в крайнем случае». Голова у меня горит, я мокрый от пота. Никто и ничего не заметит (спасибо звукоизоляции). Кроме того, у меня есть еще более получаса до того, как президент закончит свою…

«Нет. Нет, нет, нет. Забудь об этом. Это личная комната президента. Мне все равно, заметит он что-то или нет. Или услышит. Просто… войти в его комнату вот так… Нет, это неправильно».

Но, уже повернувшись, чтобы уйти, я вдруг замечаю под дверью лучик света. Вот он исчез, затем снова появился. Как будто мелькнула тень. Проблема заключается в том, что комната предположительно должна пустовать. Так кто же, черт побери, там…

Решительно нащупав дверную ручку, я резко поворачиваю ее. Если это тот самый чертов любитель автографов с автостоянки… С легким щелчком дверь отворяется.

Она распахивается, и в лицо мне ударяет запах свежесрезанных цветов. Потом я слышу легкое дребезжание, какое бывает, когда металл звенит о стекло. В поисках источника звука я поворачиваюсь к небольшому кофейному столику со стеклянной крышкой, который приютился в левой части комнаты. Пожилой лысый мужчина в костюме без галстука потирает ушибленную голень. Очевидно, он только что задел столик, но это его не остановило. Он быстрым шагом, почти бегом, устремляется прямо на меня.

— Извините… ошибся комнатой, — произносит он с легким акцентом, который я не могу распознать. Нет, не британский, но точно европейский. Он наклонил голову, так что мне не видно его лица, и, судя по наклону плеч, намеревается проскочить мимо меня в дверь. Я делаю шаг вперед, загораживая ему дорогу.

— Я могу вам помо…

Он врезается в меня, тараня в плечо. Ему никак не больше пятидесяти. И он намного сильнее, чем выглядит. Оглушенный, я отступаю назад и хватаюсь за косяк двери.

— Вы спятили? — спрашиваю я.

— Извините… Это была… Я… я ошибся комнатой, — настаивает он, по-прежнему не поднимая головы и делая шаг назад, чтобы повторить попытку вырваться. Судя по тому, как он заикается и суетится, я начинаю подозревать, что его проблемы заключаются не только в том, что он ошибся комнатой.

— Это частная комната, — сообщаю я ему. — Где вы взяли?..

— Туалет, — упорно бормочет он. — Я искал туалет.

Причина найдена быстро, но она звучит неубедительно. Он пробыл здесь слишком долго.

— Послушайте, я сейчас вызову сюда Секретную служ…

Рванувшись вперед, он молча бросается на меня. Я наклоняюсь вперед, чтобы встретить его. Именно на это он и рассчитывает.

Я жду, что он врежется в меня. Вместо этого мужчина выбрасывает ногу в сторону, ударяет пяткой по пальцам моей левой ступни и хватает меня за запястье. Я и так уже падаю вперед. Он еще сильнее дергает меня за руку, пригибается, и инерция довершает все остальное. Как лихо закрученный мяч с верхней подачи, я, потеряв равновесие, лечу спиной вперед в комнату. Позади меня… столик…

Задней частью лодыжек я ударяюсь о его металлический край, и сила тяготения отправляет меня на стеклянную крышку. Я машу руками, стараясь остановить падение. У меня ничего не получается.

Когда моя задница встречается со столешницей, я стискиваю зубы и готовлюсь к худшему. Стекло трещит подобно свежим зернам попкорна… потом рассыпается водопадом сверкающих осколков. Размерами кофейный столик уступает ванне, поэтому, когда я проваливаюсь вниз, голова моя со звоном встречается с его противоположной металлической кромкой. От затылка по позвоночнику катится волна острой боли, но я по-прежнему не свожу глаз с двери. Я даже вытягиваю шею, чтобы лучше видеть. Незнакомец уже удрал… но потом… пока я смотрю на пустой дверной проем… он просовывает голову обратно. Как будто хочет посмотреть, как там я.

И вот тут наши взгляды встречаются. Мы смотрим друг другу в глаза.

О господи! Желудок у меня проваливается куда-то к коленям. Эт-то же…

Лицо у него теперь другое… нос округлился… щеки утратили пухлость. Я вырос в Майами, так что в состоянии рассмотреть работу пластического хирурга. Но ошибиться в этих глазах я не могу — карие с брызгами голубого… Он… он же умер восемь лет назад…

Это был Бойл.

Глава третья

— Подождите!

Он срывается с места, как опытный спринтер, и устремляется влево по коридору — в противоположную сторону от двери, за которой стоит Джей. Бойл, кто бы он ни был, не дурак.

Я хватаюсь за края столика, пытаясь приподняться и выбраться из-под обломков. При этом приходится коленями встать на осколки стекла. Наконец мне удается освободиться и, с трудом поднявшись на ноги и согнувшись в три погибели, я устремляюсь вперед. Меня качает из стороны в сторону, так что я буквально вываливаюсь через дверной проем в коридор. Как и следовало ожидать, он пуст.

Моему таинственному незнакомцу хватило каких-то пяти секунд, чтобы исчезнуть.

Прямо впереди дальний конец коридора заворачивает влево. Где-то вдалеке с лязгом захлопывается металлическая дверь. Проклятье! Я бегу изо всех сил, стиснув зубы, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди. Но уже твердо знаю, что меня ждет. Так и есть. Завернув за угол, я вижу, как коридор заканчивается двумя металлическими звуконепроницаемыми дверями. Та, что справа, выходит на лестницу аварийного выхода. Та, что прямо передо мной, ведет наружу. Будь мы в Белом доме, у обеих дверей стояли бы на страже охранники. Но у предыдущего президента их едва хватает на то, чтобы перекрыть выходы, ведущие на сцену.

Я распахиваю правую дверь. Она с грохотом ударяется о стену, и по бетонному ступенчатому колодцу принимается гулять гулкое эхо. Затаив дыхание, я напрягаю слух, надеясь уловить шаги… движение… хоть что-нибудь. Увы! Меня обступает тишина.

Резко развернувшись на месте, я изо всех сил налегаю на металлический поручень второй двери, которая с неожиданной легкостью распахивается и вышвыривает меня в жару и духоту Малайзии. Единственным источником света в переулке служат передние фары фургона «Шеви-Субурбан», огромного металлического чеширского кота с горящим взглядом. Позади фургона притаился вычурный белый длинный представительский лимузин. На нем нам предстоит вернуться в отель.

— Все в порядке? — окликает меня агент с коротко подстриженными каштановыми волосами, выходя из-за фургона в свет фар.

— Да… конечно, — отвечаю я.

Приходится взять себя в руки. Если я расскажу ему о своих подозрениях, ничего хорошего из этого не выйдет. От быстрого бега я задыхаюсь, и сердце гулко бьется о ребра моей грудной клетки. Но я продолжаю осматривать переулок. В нем нет ничего интересного, только пустые мусорные баки, несколько полицейских мотоциклов и наш мини-кортеж.

Лестница…

Я поворачиваюсь лицом к двери, но уже слишком поздно. С негромким жужжанием она захлопывается, автоматически запираясь на внутренний замок.

— Расслабься! — вновь окликает меня агент. — У меня есть ключ.

Он легко поднимается по ступенькам и вынимает из кармана кольцо с ключами.

— Мэннинг идет по графику? — интересуется он.

— Да… все отлично… строго по графику…

Агент внимательно разглядывает меня, медленно перебирая ключи.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке, Уэс? — спрашивает он, распахивая дверь, в которую я сразу же устремляюсь. — Ты выглядишь так, словно увидел привидение.

Глава четвертая

Он давным-давно смылся.

Полчаса спустя, после того как президенту был задан последний вопрос из списка предусмотренных протоколом («Вы скучаете по Белому дому?»), я сижу на заднем сиденье представительского лимузина, пытаясь разобраться в настроении Мэннинга.

— Неплохое сборище… — начинает он.

Это значит «тупые ослы».

— Согласен, — отвечаю я.

Это значит «я понимаю». Речи перед иностранцами всегда даются нелегко — аудитория не понимает примерно половины шуток, и Мэннингу становится жаль себя, поскольку по случаю его прибытия жизнь в стране более не замирает.

На переднем сиденье машины два агента Секретной службы хранят мертвое молчание. Даже ничего не шепчут в свои крохотные передатчики. Это значит, что они нервничают. Еще там, в Центре сценического искусства, я сообщил им, что видел постороннего у гримерных. Когда меня попросили описать его, я рассказал все, умолчав лишь о цвете глаз, равно как и о том, что мужчина очень походил на Бойла. М-м-м… в общем, это был наш погибший заместитель руководителя аппарата, которого мы похоронили восемь лет назад. Между осторожностью и паранойей иногда пролегает очень тонкая грань.

Когда наш автопоезд замирает у подъезда «Дворца золотых коней» — самого роскошного и чрезмерно декорированного лошадьми отеля Азии — трое служащих открывают дверцу лимузина.

— Добро пожаловать, господин президент.

В этом отеле, рассчитанном исключительно на особо важных персон, имеется восемнадцать лифтов и семнадцать лестниц, по которым можно незамеченным пробраться внутрь. Когда мы были здесь в последний раз, то воспользовались, по меньшей мере, половиной из них. Сегодня я прошу агентов Службы провести нас через парадный вход.

— Вот он… вот он… — раздаются голоса со всех сторон, как только мы входим в фойе. В нас уже тычет пальцами парочка американских туристов, судорожно роющихся в своих поясных кошельках в поисках ручек. Нас заметили, на что я и рассчитывал. Агенты Секретной службы смотрят на меня. Я смотрю на Мэннинга. Его очередь делать ход, хотя я и так знаю, каким он будет.

Президент слегка наклоняет голову, делая вид, что уступает многочисленным просьбам. Но я все равно успеваю заметить довольную улыбку, скользнувшую у него по губам. Стоит только бывшим президентам оказаться за границей, ЦРУ организует для них небольшие брифинги, что позволяет им чувствовать себя так, словно они вновь окунулись в самую гущу событий. Вот почему все предыдущие так любят бывать за границей. И когда вы пребываете в дальних краях и обделены адреналином проявленного к вам интереса, то нет лучшего способа впрыснуть его в кровь, чем подогнать стайку обожателей.

Подобно Красному морю, расступившемуся перед Моисеем, агенты расходятся в стороны, открывая на мраморном полу небольшой проход для доступа к президенту. Из своего волшебного мешочка, сиречь портфеля, я извлекаю дюжину глянцевых фотографий, маркер и протягиваю их Мэннингу. Сейчас они ему явно не помешают. Добро пожаловать домой, босс.

— Вы не могли бы сделать дарственную надпись для Бобби-малыша? Именно так: «Для Бобби-малыша»? — сразу же спрашивает мужчина в огромных очках.

— Итак, откуда вы приехали? — интересуется Мэннинг, начиная заниматься тем, что получается у него лучше всего.

Если бы у меня было желание, я мог бы остаться с президентом и помочь агентам Службы упорядочить доступ к телу. Вместо этого я делаю шаг назад, выскальзываю из толпы и направляюсь к стойке портье, расположенной под гигантским золоченым куполом, вручную расписанным бегущими лошадьми.

Эта мысль не давала мне покоя с того момента, как Бойл скрылся за поворотом коридора. Я, конечно, не знаю, как он сумел пробраться за кулисы, но если он попытается еще раз оказаться в непосредственной близости от президента, то есть только одно место, где можно предпринять такую попытку.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — обращается ко мне на безупречном английском красивая азиатка. К ее чести следует отметить, что она бросила взгляд на мои шрамы, но при этом на лице ее не дрогнул ни один мускул.

— Я сопровождаю президента Мэннинга, — сообщаю я ей, рассчитывая на небольшую долю популярности своего патрона.

— Разумеется, мне это известно, мистер Холлоуэй.

Я знаю, что мы раздаем чертову пропасть визитных карточек направо и налево, тем не менее ей уже удалось произвести на меня впечатление.

— Чем мы можем вам помочь? — снова спрашивает она.

— Собственно говоря, я пытаюсь установить местонахождение одного из друзей президента. Предполагается, что сегодня вечером он должен встретиться с нами, и мне хотелось бы знать, поселился он у вас или еще нет… Его зовут Бойл.

Женщина начинает нажимать кнопки на клавиатуре, даже не поинтересовавшись, как пишется фамилия. Конечно, роскошные малайские отели очень хороши, но не настолько же?

— Мне очень жаль, сэр, но у нас нет постояльца, зарегистрированного под фамилией Бойл.

Я не удивлен.

— Тогда попробуйте поискать Эрика Вейсса, — прошу я.

Бойл пользовался этим вымышленным именем еще в те времена, когда мы обитали в Белом доме, если не хотел, чтобы репортеры пронюхали, в каком отеле мы остановились.

— Эрик Вейсс? — повторяет женщина.

Я киваю. Собственно, так на самом деле звали Гудини — очередная дурацкая шуточка Бойла, коллекционировавшего старые афиши волшебника. Но воскреснуть из мертвых? Даже Эрик Вейсс не способен на такой трюк.

— Прощу прощения, Эрика Вейсса тоже нет, — говорит портье.

Я оглядываюсь на президента. Перед ним выстроилась очередь по крайней мере из еще троих туристов, жаждущих автограф.

— Собственно, не могли бы вы попробовать еще раз? Фамилия Стюарт, имя Карл.

— Карл Стюарт, — повторяет женщина, занимаясь клавиатурой.

Следует признать, что это выстрел наудачу. Я назвал ей первое и второе имя отца президента, которыми мы пользовались в качестве вымышленного имени в те дни, когда я еще только начинал работать в Белом доме… как раз перед тем как Бойла…

— Карл Стюарт, — гордо провозглашает женщина-портье. — Такой у меня есть.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Под этим вымышленным именем скрывался президент во время наших прежних поездок, чтобы никто не узнал, в каком именно номере он остановился. Это кодовое имя не было известно никому. Его не знала даже первая леди.

— В самом деле?

Портье переводит взгляд на экран монитора.

— Но здесь указано, что он выписался около часа назад. Приношу свои извинения, сэр, — похоже, вы разминулись.

— У вас есть его адрес? Он расплатился кредитной карточкой? — Вопросы сыплются из меня как горох. — Я хотел сказать… мы… мы надеялись заплатить по счету вместо него, — добавляю я, сумев хотя отчасти совладать с волнением. — В общем, понимаете… это был бы сюрприз от президента.

Она смотрит мне прямо в глаза. Так, теперь и эта женщина думает, что я съехал с катушек. Тем не менее она вновь переводит взгляд на экран.

— Я вынуждена снова принести вам свои извинения, сэр. Очевидно, он расплатился наличными.

— Как насчет его домашнего адреса? Я всего лишь хочу убедиться, что мы с вами говорим об одном и том же Карле Стюарте.

Чтобы успокоить ее, я смеюсь. И только потом понимаю, что малазийцам совсем не нравится, когда над ними смеются.

— Сэр, личная информация о наших гостях…

— Это ведь не для меня, а для него.

Я киваю в сторону предыдущего президента США и трех его вооруженных телохранителей. Это моя последняя козырная карта.

Женщина выдавливает напряженную улыбку. Потом оглядывается через плечо. Поблизости никого нет. Читая с экрана, она произносит:

— Мистер Стюарт живет по адресу: 3965 Виа Лас Бризас, Палм-Бич, Флорида.

У меня подгибаются ноги. Я хватаюсь обеими руками за мраморную стойку, чтобы не упасть. Это уже не вымышленное имя. Это настоящий адрес частного дома президента Мэннинга. Об этом знают только члены семьи. Или старые друзья.

— Сэр, с вами все в порядке? — спрашивает портье, видя выражение моего лица.

— Да… все нормально, — бормочу я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос прозвучал нормально. Но лучше мне от этого не становится. Голова у меня кружится так сильно, что я едва стою на ногах. Бойл… или кто бы это ни был… он не просто сидел в той комнате отдыха… прошлой ночью он был здесь. Ждал нас. Откуда мне знать, быть может, он поджидал президента, а я спугнул его?

В памяти проплывают эпизоды моего странствия по коридору в то время, когда президент на сцене держал речь. Металлический лязг в комнате, когда мужчина задел столик. Выражение панического ужаса у него на лице. До сих пор я полагал, что застукал его в тот момент, когда он только вломился в комнату отдыха. Но теперь… то, что он был здесь прошлой ночью… воспользовавшись при этом кодовым именем десятилетней давности… Бойла никак нельзя назвать идиотом. Имея в своем распоряжении массу вымышленных имен, вы не стали бы выбирать то, по которому вас могут узнать. Вы используете его только в том случае, если хотите, чтобы вас нашли. Я повернул калейдоскоп, и произошедшие события предстали передо мной в совсем ином свете. Да, конечно, Бойл и в самом деле мог проникнуть в комнату отдыха. Но с такой же легкостью его могли и пригласить туда. Проблема заключается в том, что поскольку в этой поездке участвую только я и еще три агента Секретной службы, которые никогда не работали в Белом доме, то остается один человек, способный распознать старое кодовое имя. Один человек, который знал о приезде Бойла, — и пригласил его к себе.

Я оглядываюсь на президента, который в этот момент дает последний автограф. На губах его играет широкая улыбка.

В затылке у меня возникает стреляющая боль. Руки начинают дрожать, и я убираю их со стойки. Для чего… как он мог так поступить? В десяти футах от нас он обнимает азиатку и позирует для фотосессии, улыбаясь еще шире. Срабатывает вспышка, и боль в затылке становится невыносимой. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь вызвать в памяти образ озера из летнего лагеря… стараюсь обрести свою фокусную точку, как говорил мой психотерапевт. Но перед глазами у меня стоит Бойл. Его бритая голова. Фальшивый акцент, чтобы сбить меня с толку. Даже всхлипы его дочери, перед которой я извиняюсь всякий раз, когда встречаюсь с ней на очередной годовщине смерти ее отца.

В течение восьми лет его гибель оставалась для меня незаживающей раной, которая медленно отравляла мое существование еще и тем, что мне не с кем было поделиться своим горем. Чувство вины… то, что я натворил… О господи, если он действительно воскрес…

Я открываю глаза и вдруг понимаю, что плачу. Я быстро смахиваю слезы, но не могу заставить себя взглянуть на Мэннинга.

Чем бы ни занимался здесь Бойл, я должен выяснить, что, черт возьми, происходит. В Белом доме у нас был доступ ко всем вооруженным силам страны. Этого больше нет. Но это отнюдь не означает, что я не располагаю собственными ресурсами. Вытащив из кармана сотовый телефон, я набрал номер по памяти. В Вашингтоне только-только взошло солнце.

Привыкший к срочным вызовам, он поднимает трубку после первого же звонка. Определитель номера уже сообщил ему, кто звонит.

— Давай я угадаю. У тебя опять проблемы, — говорит Дрейдель вместо приветствия.

— На этот раз все более чем серьезно, — отвечаю я.

— Это касается твоего босса?

— Как всегда.

Дрейдель — мой самый близкий друг по Белому дому, и, что более важно, он знает Мэннинга лучше, чем кто бы то ни было. Судя по его молчанию, он все понял и на этот раз.

— Слушай, у тебя есть пара минут? Мне нужна помощь.

— Для тебя, дружище, все, что угодно…

Глава пятая

Париж, Франция

— С майонезом? — с сильным французским акцентом спросила худенькая женщина в бифокальных очках в красной оправе.

— Oui,[5] — ответил Терренс О'Ши, уважительно кивая головой.

Впрочем, он был разочарован. Он-то думал, что его французский безупречен — или, по крайней мере, безупречен в той мере, в какой его могли обеспечить преподаватели ФБР. Но тот факт, что она обратилась к нему по-английски, да еще назвала чесночный aioli майонезом…

— Excusez-moi, madame, — добавил О'Ши, — pourquoi m'avez vous demande cela en anglais?[6]

Женщина поджала губы и улыбнулась его подчеркнуто швейцарской физиономии. Светлые редкие волосы, розовая кожа и карие глаза достались ему от матери-датчанки, а предки отца с шотландской стороны наградили его мясистым горбатым носом, который к тому же пострадал в давней и неудачной операций по спасению заложников. Протягивая О'Ши пакетик картофеля-фри с майонезом, женщина пояснила:

— Je parle très mal le danois.[7] — Неправильно истолковав кривую улыбку О'Ши, она добавила: — Vous venez de Danemark, n'est-ce pas?[8]

— Oui, — солгал О'Ши, наслаждаясь хотя бы уже тем, что она не распознала в нем американца. Впрочем, умение растворяться в окружающей обстановке было частью его работы.

— J'ai l'oeiul pqur les choses, — добавила женщина.

— J'ai l'oeiul pour les choses, — повторил О'Ши, роняя несколько монеток в стеклянную копилку для чаевых, стоящую на краю тележки с сосисками и картофелем-фри, которую толкала перед собой женщина. — Такие вещи просто чувствуешь, и все.

Вышагивая по рю Вавен, О'Ши почувствовал, как в кармане вот уже третий раз завибрировал сотовый телефон. Ему удалось убедить официантку с тележкой, что он не американец, и пусть это не имело решительно никакого значения, он не собирался прерывать их разговор и доставать телефон сразу же, как он звонил в первый раз.

— Здесь О'Ши, — ответил он наконец.

— Что ты делаешь во Франции? — поинтересовался голос на другом конце линии.

— Конференция Интерпола. Какая-то чушь по поводу современных тенденций в разведке. Зато целых четыре дня вдали от нашего гадюшника.

— Плюс весь тот майонез, который ты сможешь слопать.

Рука О'Ши, который в этот миг уже собрался было окунуть пластинку хрустящего картофеля в майонез, замерла на полпути. Не говоря ни слова, он швырнул пакетик с жареным картофелем в ближайшую мусорную корзину и перешел на другую сторону улицы. В качестве юридического поверенного ФБР — или консультанта по правовым вопросам — О'Ши почти десять лет проработал в тесном контакте с правоохранительными органами в семи зарубежных странах с целью установления криминальных и террористических кругов, деятельность которых способна нанести вред США. При его роде работы предсказуемость и ожидаемость действий и поступков была, пожалуй, верным способом отправиться на тот свет раньше положенного срока. Уверив себя, что ни то ни другое к нему не относится, он застегнул на все пуговицы длинное черное пальто, которое развевалось на нем подобно плащу волшебника.

— Расскажи мне, что происходит, — потребовал О'Ши.

— Угадай с трех раз, кто вернулся.

— Понятия не имею.

— Угадай…

— Не знаю… Девчонка из Каира?

— Я дам тебе подсказку: его убили на гоночном треке в Дайтоне восемь лет назад.

О'Ши замер посреди улицы как вкопанный. Не от страха. И не от удивления. Он слишком долго занимался своим делом, чтобы дурные новости могли вот так взять и выбить его из колеи. Но лучше удостовериться, что он все понял правильно.

— Откуда у тебя эти данные?

— Из надежного источника.

— Насколько надежного?

— Достаточно надежного.

— Это не…

— Настолько надежного, насколько только мы могли получить. Такой вариант тебя устроит?

О'Ши хорошо знал, что когда его собеседник начинает разговаривать таким тоном, настаивать бесполезно.

— Где его засекли?

— В Малайзии. В Куала-Лумпуре.

— У нас там есть отделение…

— Он уже смылся оттуда.

Ничего удивительного, подумал О'Ши. Бойл слишком умен, чтобы подолгу задерживаться на одном месте.

— Есть какие-либо соображения насчет того, что заставило его вылезти из норы?

— Это ты мне должен сказать. Он был там в тот вечер, когда президент Мэннинг выступал с речью.

Красный «фиат» пронзительно загудел клаксоном, пытаясь прогнать О'Ши с проезжей части. Сделав извиняющийся жест рукой, О'Ши зашагал к тротуару.

— Ты думаешь, Мэннинг знал о том, что он там появится?

— Мне даже не хочется об этом думать. Ты знаешь, жизни скольких людей он подвергает опасности?

— Я говорил еще в самый первый раз, когда мы попытались взять его, — это не человек, а ходячая отрава. Ни к чему было затевать с ним игры с самого начала. А теперь столько лет прошло.

Глядя на мчащийся поток парижского транспорта, О'Ши молчал, позволяя собеседнику проникнуться этой мыслью. На другой стороне улицы худенькая женщина в красных бифокальных очках продала еще одну порцию жареного картофеля с aioli.

— Кто-нибудь еще видел его? — наконец задал он следующий вопрос.

— Очевидно, его заметил помощник президента — помнишь… тот мальчишка с изуродованным лицом.

— Он понял, кого видел?

— Хороший вопрос, ты не находишь?

О'Ши снова остановился, чтобы подумать.

— Как насчет нашего дела в Индии на следующей неделе?

— Индия может подождать.

— Похоже, ты хочешь, чтобы я взял билет на самолет.

— Скажи Парижу «до свидания», милый. Пора возвращаться домой.

Глава шестая

Психиатрическая больница Святой Елизаветы,

Вашингтон, округ Колумбия

— Пошевеливайся, Нико. Сделал свое дело — и выметайся, — заявил высокий санитар, от которого разило луком. Он не стал вталкивать Нико внутрь или стоять рядом, пока тот снимал штаны. Так было только в самые первые месяцы после того, как Нико совершил покушение на президента, — врачи боялись, что он покончит с собой. Теперь Нико заслужил право ходить в ванную или туалет в одиночестве. Точно так же, как он заслужил право пользоваться телефоном или добился того, что больница перестала читать его письма. Каждое из этих достижений было уже само по себе маленькой победой, но, как и обещала Троица, каждая победа стоит того, чтобы за нее сражаться.

Перед тем как позволить ему звонить по телефону, врачи поинтересовались, не держит ли он по-прежнему зла на президента Мэннинга. Когда речь зашла о прекращении цензуры его писем, у него спросили, зациклен ли он по-прежнему на крестах — распятии на шее у медицинской сестры, крестике у толстой леди в рекламе юридической фирмы по телевизору и, что более важно, тех скрытых крестах, которые видел только он один: перекрещивающиеся оконные рамы и телефонные столбы… пересекающиеся трещины на прогулочной дорожке… Т-образные опоры садовых скамеек… перпендикулярные травинки… Ему запретили прогулки из-за того, что одолевавшие его разум образы были слишком яркими: перекрещивающиеся шнурки, телефонные провода, электропроводка и выброшенные носки… Он видел кресты в швах выложенного сверкающей плиткой пола и закрытых дверцах холодильника… в горизонтальных жалюзи и их вертикальных палочках-регуляторах, в стойках перил и поручнях… И разумеется, в белых пустых промежутках газетных колонок, в пустых местах между кнопками телефона и даже в кубиках, особенно когда трехмерный куб раскладывается на двухмерной плоскости.

К последним он относил кубики костей, чемоданы, квадратные упаковки для яиц и, естественно, кубик Рубика, стоявший на краю стола доктора Вилленхайма, рядом с безукоризненно квадратной подставкой для карандашей. Нико знал правду — символы всегда были знаками. Знамениями.

Нельзя больше рисовать кресты, нельзя больше вырезать кресты, нельзя больше машинально чертить кресты на резиновом канте своих кроссовок, когда он думает, что на него никто не смотрит, — так сказали врачи. Если он хочет получить привилегии почтового общения, то они должны увидеть прогресс в изменении его состояния.

Тем не менее, чтобы добиться своего, ему все равно потребовалось целых шесть лет. Но сегодня у него было то, о чем он мечтал. Как и обещала ему Троица. В этом заключалась одна из немногих истин — помимо существования Господа. Троица выполняла свои обещания… даже в те далекие времена, когда впервые пригласила его к себе. Тогда у него не было ничего. Даже медалей, которые потерялись — были украдены! — в приюте. Троица не могла вернуть их, зато взамен дала намного больше. Она показала ему дверь. Показала то, чего больше не видел никто. Показала, где живет Господь. И где скрывается дьявол. И ждет. Почти двести лет он просидел там, в укромном местечке, куда, как надеялись эти масоны, люди никогда не догадаются заглянуть, — то есть прямо себе под нос. Но Троица заглянула. И заглянула внимательно. И нашла дверь для дьявола. Совсем так, как написано в Книге. И вот здесь пришло время Нико сыграть свою роль. Подобно любящему сыну своей матери. Подобно солдату, служащему своей родине. Подобно ангелу, выполняющему волю Господнюю.

Взамен Нико должен был всего лишь ждать. Так сказала ему Троица в тот день, когда он нажал на курок. Искупление близко. Оставалось просто ждать. Прошло целых восемь лет. Ничто в сравнении с вечным спасением.

Оказавшись в одиночестве в уборной, Нико опустил крышку унитаза и встал на колени, чтобы вознести молитву. Губы его беззвучно выговаривали слова. Он склонял и вновь поднимал голову… шестнадцать раз… всегда шестнадцать. А потом, на слове «аминь», он закрыл левый глаз. Сложив кончики указательного и большого пальцев, он вырвал ресницу из закрытого глаза. Потом еще одну. По-прежнему не вставая с колен, он положил обе вырванные ресницы на холодную белую крышку унитаза. Поверхность обязательно должна быть белой — в противном случае он бы их не увидел.

Потерев ноготь указательного пальца о цементный раствор в швах плиток пола, Нико отточил его до требуемой остроты. Затем низко склонился над ресницами, лежащими на крышке унитаза, отчего стал похож на ребенка, разглядывающего муравьев, и заостренным ногтем стал подталкивать их друг к другу. Вот так. Он всегда может вернуть назад то, что отняли у него доктора. Как говорила Троица, все в нем самом. Внутри. И сейчас, как и каждое утро, Нико совершил последнее, почти незаметное движение ногтем. Готово. Одна ресница строго перечеркивала другую. Крошечный крест готов.

На губах Нико появилась слабая улыбка. И он стал молиться.

Глава седьмая

Палм-Бич, Флорида

— Видишь эту рыжеволосую мамочку в «мерседесе»? — спрашивает Рого, показывая в окно на сверкающий новенький автомобиль рядом с нами.

Я мельком бросаю взгляд в ту сторону и успеваю заметить рыжеволосую красотку пятидесяти с чем-то лет с замороженным после подтяжки лицом и в столь же неподвижной (хотя и намного более шикарной) соломенной шляпке, которая наверняка стоит дороже моей десятилетней подержанной «тойоты».

— Она скорее умрет, чем позвонит, — добавляет он.

Я не отвечаю. Но моего приятеля это не смущает.

— А вон тот парень за рулем этого «кризиса среднего возраста»… — продолжает Рого, показывая на лысеющего мужчину в вишневом «порше», который лихо обходит нас слева. — Он позвонит мне сразу же, как только получит штрафной талон.

Это любимая игра Рого: кататься по улицам и пытаться вычислить, кем окажется его следующий клиент. В качестве наименее известного, зато самого рьяного адвоката по делам о превышении скорости Рого — именно тот, к которому следует обращаться, если вы нарушили правила движения. Мой сосед по комнате и самый близкий друг с восьмого класса средней школы, в которую мы стали ходить вместе после того, как он с матерью переехал из Алабамы в Майами. Рого остается единственным человеком из всех, кого я знаю, кто любит свою работу сильнее самого президента.

— О-о, а как насчет вон той девочки? — вопрошает он, кивая сразу через две полосы на шестнадцатилетнюю девчонку с брекетами, сидящую за рулем новенького «Джипа-Чероки». — Передай хлеб, потому что это мое масло! — Рого старательно копирует тягучий акцент южанина. — Новенькая машинка и брекеты? О-ля-ля, я нюхом чую непыльную и скорую работенку!

Он хлопает меня по плечу с таким видом, как будто мы оба смотрим родео.

— Йо-хо, — шепчу я в ответ, пока моя машина преодолевает невысокий горб моста Ройял-парк-бридж и скатывается на шоссе Интракостал Уотервей. По обеим сторонам от нас лучи утреннего солнца пляшут на кажущихся стеклянными волнах. Мост соединяет рабочий квартал Уэст-Палм-Бич с раем для миллионеров под названием Палм-Бич. Колеса машины, подпрыгивая, громыхают на съезде, и густонаселенный, изобилующий забегаловками быстрого питания бульвар Окечоби сменяется наманикюренной, ухоженной и обсаженной пальмами Ройял-Палм-Уэй-авеню. Такое впечатление, что мы вышли из закусочной на колесах и попали в волшебную страну Оз.

— Ты чувствуешь себя богатым? Потому что я прямо-таки ощущаю во рту серебряный доллар! — заявляет Рого, жадно впитывая в себя окружающую роскошь.

— Могу повторить: йо-хо.

— Сарказм тебе не идет, — предостерегает меня приятель. — Если будешь плохо себя вести, я не позволю тебе возить меня на работу на следующей неделе, пока моя машина будет в ремонте.

— Ты же говорил, что отогнал ее в мастерскую всего на один день.

— Ага, переговоры продолжаются! — восклицает он и тут же переносит внимание на девицу с брекетами, которая вновь оказывается рядом с нами. — Эй, подожди, я думаю, она созрела для того, чтобы стать моей клиенткой! — кричит Рого, опуская стекло со своей стороны. — Венди! — во весь голос вопит он, высунувшись наружу, а другой рукой давит на клаксон.

— Перестань, — ворчу я, пытаясь оттолкнуть его руку.

Когда нам было по четырнадцать, Рого отличался невысоким ростом. Сейчас, в возрасте двадцати девяти лет, у него появились изрядная лысина и тучность. Впрочем, и сила тоже. Во всяком случае, мне не удается убрать его руку с руля.

— Девушка с брекетами! — орет он, снова нажимая на клаксон. — Эй, Венди, это ты?

В конце концов девушка поворачивается к нам и опускает стекло со своей стороны, пытаясь одновременно следить за дорогой.

— Тебя зовут Венди? — надрывается мой приятель.

— Нет, — кричит она в ответ. — Мэгги!

Рого, такое ощущение, оскорблен собственной ошибкой в лучших чувствах. Но длится это недолго. На его физиономии расцветает улыбка голодной собаки мясника.

— Ладно, если получишь штрафной талончик за превышение скорости, заходи на сайт downwithtickets.com!

Подняв стекло, он почесывает локоть, а потом принимается за низ живота, весьма довольный собой. В этом весь Рого: к тому времени, когда он вновь принимает благопристойный вид, я уже не помню, о чем мы спорили. Аналогичным образом он бульдозером вломился на избранную для себя стезю. Дважды провалив вступительный тест юридического факультета, для третьей попытки Рого улетел в Израиль, не имея в роду ни одного еврея. Он слышал, что в Израиле более терпимо относятся к своевременной сдаче экзамена. «Что, лишние двадцать минут? Кому от этого будет хуже?» — целый месяц спрашивал он, подражая своему куратору с типично израильским акцентом. В общем, с этими дополнительными двадцатью минутами Рого наконец набрал нужное количество баллов, что и позволило ему протиснуться на юридический факультет.

И после того как он избрал своим поприщем борьбу со штрафами за превышение скорости и в кармане у него впервые завелись собственные деньги, последнее, чего ему не хватало, — это зануды-соседа по комнате, который не в состоянии внести арендную плату. В те уже далекие времена, после того как Мэннинг переехал из Белого дома в Палм-Бич, я мог рассчитывать только на работу помощника президента. Кстати, местная публика именует Палм-Бич сокращенно «ПБ», как-то: «Мы останемся в ПБ на зиму». Что до меня, то я жил с родителями в Рока-Батон; мои низкие заработки не позволяли мне поселиться в изысканно-утонченном районе по соседству с владениями президента в Палм-Бич. Однако же, снимая жилье на двоих, я, по крайней мере, мог бы жить поближе к нему. Это было сразу же после покушения. Шрамы тогда еще лиловели у меня на физиономии. Но не зря говорят, что юношеская дружба — самая крепкая. Рого не колебался ни секунды.

— Все равно не понимаю, за каким чертом тебе понадобилось подниматься в такую рань, — зевая во весь рот, сообщает мне Рого. — Еще и семи нет. А ты только вчера вечером прилетел из Малайзии.

— Президент…

— …ранняя пташка… самый крутой парень во всем мире… Способен исцелять страждущих, одновременно готовя обед из шести блюд. Иисус Христос и Эмерил[9] в одном лице. Все это я уже слышал. Я знаю, что такое культ, Уэс. — Он показывает в окно на притаившуюся в засаде полицейскую машину в двух кварталах от нас. — Осторожно, ловушка для простаков. — Неожиданно возвращаясь к теме нашего разговора, он добавляет: — Он мог хотя бы позволить тебе выспаться.

— Мне не нужно высыпаться. Я прекрасно себя чувствую. И, к твоему сведению, я не поклонник культов.

— Во-первых, поклонник, и еще какой. Во-вторых, не говори «к твоему сведению». Нужно говорить «к вашему сведению», как принято у воспитанных людей. Можешь спросить у своей матери, если не веришь.

— Ни о каком культе и речи не идет, — настаиваю я.

— В самом деле? И ты по-прежнему не видишь ничего странного в том, что через восемь лет после того, как тебя вышвырнули из Белого дома, ты все еще исполняешь роль мальчика на побегушках подобно розовощекому стажеру-практиканту? Что случилось с поступлением в аспирантуру, или работой менеджером по организации торжественных событий и мероприятий, или шеф-поваром, о чем ты заикался несколько лет назад? Ты хотя бы получаешь удовольствие от своей так называемой работы? Или ты занимаешься ею только потому, что иначе не чувствуешь себя в безопасности?

— Ты даже представить себе не можешь, сколько мы приносим пользы обществу.

— Да, но только если бы ты был руководителем аппарата. А насколько мне известно, ты полдня ломаешь голову над тем, какой салат предпочел бы твой президент: кочанный или обыкновенный!

Я лишь крепче сжимаю руль и устремляю взгляд прямо перед собой, на дорогу. Он не понимает.

— Не делай этого! — предостерегает меня Рого. — Не приберегай уверенность только для Мэннинга. Я только что напал на тебя — ты должен защищаться!

В его голосе слышится ледок, который он обычно приберегает для дорожной полиции. Он сердится, хотя это неподходящее выражение для Рого. В школе мой приятель имел привычку бросать на стол фишки, проигрывая в «Монополию»… или швырять наземь теннисную ракетку, пропустив подачу. В те времена бурный нрав вовлекал его в бесконечные драки, отчего он страдал еще больше, поскольку не обладал физическими данными, чтобы постоять за себя. Например, он утверждает, что его рост равен пяти футам семи дюймам. В действительности он ростом в пять футов шесть дюймов, и то если встанет на цыпочки.

— Ты знаешь, что я прав, Уэс. Когда всего себя отдаешь одному-единственному человеку, то меняешься сам, и не в лучшую сторону. Ты меня слышишь?

Рого, конечно, мой самый умный и одновременно самый недалекий друг, но сейчас он совершенно не понимает меня. Я молчу отнюдь не потому, что согласен с ним. Просто передо мной по-прежнему стоит Бойл и смотрит на меня карими глазами с брызгами голубого. Может, стоит рассказать о нем Рого…

В кармане у меня начинает вибрировать сотовый телефон. В такую рань это могут быть только плохие новости. Я раскрываю его и смотрю на определитель номера. Оказывается, я ошибся. Это кавалерия из-за холмов.

— Здесь Уэс, — говорю я.

— У тебя найдется пара минут, чтобы поболтать со мной? — интересуется на другом конце линии Дрейдель.

Я искоса взглядываю на Рого, который возобновил свою прерванную было охоту за клиентами.

— Давай лучше я тебе перезвоню.

— Не стоит. Как насчет того, чтобы вместе позавтракать?

— Так ты в городе? — Я растерян и сбит с толку.

— Заглянул на деловую встречу. Я пытался сказать об этом, когда ты звонил из Малайзии, но ты был в такой панике, что не пожелал меня слушать, — замечает он со своим обычным невозмутимым спокойствием. — Так что, завтракаем?

— Дай мне час. Мне нужно еще кое-что сделать.

— Отлично. Я остановился в «Четырех сезонах». Позвони мне снизу, из холла. Комната 415.

Я закрываю телефон, и впервые вид проносящихся мимо пальм доставляет мне удовольствие. Похоже, сегодняшний день начинается удачно.

Глава восьмая

Майами, Флорида

У О'Ши было два паспорта. Оба настоящие. В обоих были указаны одно и то же имя и адрес. Один был синим, как у любого гражданина США. Второй был красным… и намного более действенным. Такие паспорта бывают только у дипломатов. Нащупав выпуклые буквы на обложке паспорта в нагрудном кармане, О'Ши понял, что красный лежит сверху. Легким движением он мог бы извлечь его на свет. Стоило сотрудникам аэропорта увидеть его, и не пришлось бы стоять в длинной очереди перед таможенным терминалом, змеившейся по коридору в задней части международного аэропорта Майами. Так что после утомительного перелета из Парижа, который длился целых девять с половиной часов, он сразу бы мог подойти к стойке. Одно движение руки, и его здесь не будет.

Разумеется, за ним непременно потянется и длинный бумажный хвост, повсюду сопровождающий красные паспорта. А в ФБР его учили, что по любому следу рано или поздно кто-нибудь да пойдет. Тем не менее в обычных обстоятельствах он сумел бы оборвать этот след. Но здесь и сейчас этот след от Бойла к Троице… учитывая, что они уже натворили… нет, рисковать не стоило. Не в данном случае, когда на карту поставлено так много.

— Следующий! — выкрикнул клерк латиноамериканской внешности, взмахом руки подзывая О'Ши к небольшой пуленепробиваемой кабинке.

О'Ши поправил на голове бейсболку с эмблемой открытого чемпионата США по теннису, которую напялил, чтобы не выделяться в толпе. Из-под нее выбивались его песочного цвета волосы, слегка вьющиеся на концах.

— Как идет работа? — поинтересовался он, зная, что разговор о пустяках не даст служащему возможности смотреть ему в глаза.

— Отлично, — отозвался тот, не поднимая головы. Вытащив из кармана синий паспорт, О'Ши протянул его клерку.

Внезапно, безо всякой на то причины, служащий поднял голову. О'Ши уже успел подготовить для него улыбку, просто так, на всякий случай, чтобы разрядить обстановку. Как и следовало ожидать, клерк ответил столь же дружелюбной гримасой.

— Возвращаетесь домой после работы? — спросил он.

— К счастью, нет. В отпуск.

Кивнув в знак согласия, служащий принялся изучать паспорт О'Ши. Даже слегка наклонил его, чтобы убедиться в наличии специальной голограммы, которую недавно ввели для борьбы с подделками.

О'Ши снова поправил бейсболку. Если бы он предъявил красный паспорт, не пришлось бы торчать здесь.

— Желаю вам приятно отдохнуть, — сказал клерк, ставя печать в паспорте и возвращая его О'Ши. — И добро пожаловать домой.

— Спасибо, — откликнулся О'Ши, пряча паспорт в нагрудный карман, где уже лежали удостоверение и значок сотрудника ФБР.

Спустя минуту О'Ши миновал багажную карусель и двинулся к стойке с зеленой надписью «Нечего декларировать/Выход». Как только он ступил на сенсоры под ковриком, матовые половинки двери скользнули в стороны, открывая взгляду толпу друзей и родственников, несмотря на ранний час встречавших близких в аэропорту. Две маленькие девочки запрыгали, но сразу же успокоились, осознав, что О'Ши не похож на их папу. Но он ничего не заметил. Он был слишком занят, набирая номер на своем сотовом. Сигнал вызова прозвучал три раза, прежде чем абонент ответил.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — приветствовал его Михей, снимая наконец трубку. Судя по негромкому шуму, сопровождавшему слова, он сидел в машине.

— Скажи мне, что ты в Палм-Бич, — ответил О'Ши.

— Приехал вчера вечером. А здесь мило. Даже шикарно, я бы сказал. Ты знаешь, что на тротуарах тут есть крошечные фонтанчики для испорченных маленьких собачек?

— Как там Уэс?

— Через три машины впереди меня, — сказал Михей, перекрывая негромкий шум. — Он со своим соседом по комнате минуту назад пересек мост.

— Я полагаю, он тебя еще не видел?

— Ты же сам просил подождать.

— Именно так, — отозвался О'Ши, вышел из здания аэропорта и сразу же заметил рукописную табличку со своим именем. Наемный водитель кивнул головой в знак приветствия и попытался перехватить небольшой черный чемоданчик, составлявший весь его багаж. О'Ши взмахом руки отослал его прочь и зашагал к автомобилю, не убирая от уха телефон.

— Вот сейчас он высаживает своего соседа, — добавил Михей. — Похоже, Уэс уже начал работать.

— Следи за ним, — распорядился О'Ши. — Я постараюсь управиться побыстрее.

Глава девятая

Вашингтон, округ Колумбия

В небольшом кабинете зазвонил телефон, но он не торопился снимать трубку. Как и после второго сигнала. Он знал, кто это (звонить по этой линии мог только один человек), но тем не менее не пошевелился. Он должен быть уверен. Поставив локти на письменный стол, Роланд Эйген всматривался в цифровой дисплей, ожидая, пока определится номер абонента. Черные электронные буковки сложились в слова: «Офис Лейланда Мэннинга».

— А ты рано, — сказал Римлянин, поднося трубку к уху. У него была бледная, розовая кожа, светло-голубые глаза и грива иссиня-черных волос. Приятели-рыболовы величали его «черным ирландцем». Впрочем, всегда за спиной и никогда в глаза.

— Вы сами говорили, я должен убедиться, что здесь никого нет.

Римлянин кивнул самому себе. Наконец хоть кто-то решил последовать его указаниям.

— Получается, президента еще нет?

— Едет сюда. После ночных перелетов он спит допоздна.

— А первая леди?

— Говорю вам, я здесь один. А теперь не могли бы мы перейти к делу? Сюда могут войти в любую секунду.

Сидя за письменным столом и изредка поглядывая в окно, Римлянин видел, как с утреннего неба на землю медленно падает первый снежок. Во Флориде могла стоять несусветная жара, но здесь, в округе Колумбия, зима уже вступала в свои права. Впрочем, он ничего не имел против. Еще когда он был маленьким, бабушка научила его любить спокойствие, которое приносили с собой холода. Как дед научил его ценить умиротворение, которое несли в себе воды Потомака. Как известно любому рыбаку, зимой на реке не встретишь любителей водных мотоциклов и прогулочных катеров. Зато это самое подходящее время для того, чтобы забросить леску в воду. Особенно если у тебя правильная наживка.

— Как насчет Уэса? — поинтересовался Римлянин. — Ты получил все, что я послал?

— Да… все здесь, передо мной…

В голосе собеседника послышалось колебание. Никому не нравится быть плохим парнем, особенно в политике.

— И ты уже нашел, куда все это пристроить? — спросил Римлянин.

— У нас есть… Собственно, поэтому и я пришел так рано. У нас есть такой значок, он крепится на лацкан…

— И ты сможешь заставить его приколоть этот значок?

— Д-думаю, да.

— Я не спрашиваю твоего согласия. Пусть он его приколет, — коротко бросил Римлянин.

— Вы уверены, что Уэс вообще появится? — полюбопытствовал его собеседник. — Агенты говорили, что весь обратный полет его выворачивало наизнанку. Он обрыгал весь сортир.

Тяжелую, усталую серость небес прорезала яркая полоска голубого света.

— Я не удивлен, — пробормотал Римлянин, глядя, как за окном падает снег. — На его месте я бы чувствовал себя точно так же. Так, теперь насчет этого значка…

— Не волнуйтесь, — успокоил его абонент на другом конце линии. — Уэс даже не взглянет на него лишний раз… Особенно когда его вручат дружеские руки.

Глава десятая

Палм-Бич, Флорида

— Постойте! — ору я, вылетая из-за угла фойе и мчась к закрывающимся дверям лифта.

В кабине какая-то блондинка демонстративно отвернулась в сторону, притворяясь, что не слышит меня. Вот за что я ненавижу Палм-Бич. Двери кабины уже готовы слиться в жарком поцелуе, но я успеваю прыгнуть вперед и протиснуться внутрь. Оказавшись в моем обществе, блондинка отворачивается к панели управления и старательно делает вид, будто ищет кнопку экстренного открывания дверей. Наверное, стоит помочь ей, и пусть проваливает.

— Спасибо, — выдавливаю я, согнувшись пополам и стараясь перевести дыхание.

— Какой этаж?

— Четвертый.

— Ах, так вы работаете у…

— Да, — прерываю я ее и выпрямляюсь, чтобы наконец рассмотреть свою попутчицу.

Она во все глаза смотрит на мое лицо, потом быстро переводит взгляд на электронный указатель этажей. Если бы она могла выбежать из кабины с криком: «Чудовище, спасите!», то так бы и сделала. Но, как и любая хозяйка в Палм-Бич, она готова закрыть глаза на что угодно, если это поможет подняться еще на одну ступеньку социальной лестницы.

— Должно быть, это круто — работать с ним, — добавляет она, мой новый лучший друг, пусть даже при этом избегает смотреть мне в глаза. Впрочем, к этому я уже привык. Вот уже два года у меня не было ни одного свидания. Но любая мало-мальски симпатичная красотка горит желанием пообщаться с президентом.

— Круче, чем вы думаете, — говорю я, когда двери открываются на четвертом этаже. Я со всех ног бросаюсь налево, в сторону двойных запертых дверей. Не из-за блондинки, естественно, а из-за того, что я и так уже…

— Опаздываешь! — раздается позади меня недовольный скрипучий голос.

Я резко разворачиваюсь к открытым двойным дверям номера «люкс», отведенного для агентов Секретной службы, в котором за стеклянной перегородкой типа банковской сидит мужчина. Шея его толщиной не уступает моему бедру.

— Сильно? — на бегу кричу я, поворачивая к закрытым дверям на противоположной стороне застеленного бежевым ковром коридора. На всем этаже, не считая дверей Службы, они — единственные и, в отличие от ипотечного банка или юридической компании, расположенных этажом ниже, сработаны не из дуба, а из другого, намного более прочного материала. Они черные, облицованные сталью. Пуленепробиваемые. Как и наши окна.

— Сильно, — отвечает агент, когда я вытаскиваю из кармана служебный жетон. Не успеваю я провести его через считывающее устройство, как слышу мягкое чавканье, и запертые двери открываются.

— Спасибо, Эй-Джи! — кричу я через плечо, распахивая двери настежь.

Оказавшись внутри, я бросаю взгляд налево, где у стены обыкновенно стоит на страже охранник Секретной службы. Его там нет, а это значит, что президент еще не прибыл. Отлично. Я смотрю на стол в приемной. Дежурной тоже нет на месте. А вот это плохо.

Проклятье! Это значит, что все они уже собрались…

Я вновь пускаюсь бегом по огромному ярко-синему ковру, в центре которого вышита президентская эмблема, и сворачиваю налево, в коридор, стены которого украшают отвратительные картины и такие же скульптуры президента. С тех пор как мы оставили Белый дом, подобные изделия прибывают каждый день — от почитателей, поклонников, просто незнакомых людей. Они рисуют карандашом, красками, грифелем, углем, ваяют в бронзе и из прочих, иногда подручных, материалов. Вот самые последние: набор зубочисток из Флориды, на каждой из которых вырезан профиль президента, и ярко-желтое керамическое солнце с его лицом в середине. При этом я уже не говорю о том, что присылают нам корпорации: они хотят, чтобы предыдущий президент получил каждый компакт-диск, каждую книгу и каждый DVD-диск, которые выходят в свет, хотя мы неизменно переправляем все образцы в президентскую библиотеку. Налетев на буковую тросточку для ходьбы, на которую наклеены детские фотографии Мэннинга, я проскакиваю коридор и направляюсь в предпоследний кабинет…

— Мы рады тебя приветствовать, — раздается дребезжащий женский голос, когда головы всех присутствующих поворачиваются ко мне. Я быстро пересчитываю собравшихся, чтобы понять, последний я или нет — двое, трое, четверо, пятеро…

— Ты последний, — подтверждает мои опасения Клаудия Пачеко, наш руководитель аппарата, откидываясь на спинку кресла перед своим заваленным бумагами столом красного дерева. По обыкновению каштановые, седеющие волосы Клаудии стянуты в тугой, милитаристский узел на затылке, а губы заядлой курильщицы не оставляют сомнений относительно происхождения характерной хрипотцы в ее голосе. — Президент с тобой? — спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой, лишая себя единственной уважительной причины на опоздание.

Уголком глаза я вижу, как Бев[10] и Орен злорадно ухмыляются. Еще бы, им есть отчего веселиться. Они не сводят глаз с маленького значка, который носят на лацкане пиджака и который сейчас лежит на углу стола Клаудии. Выполненный в форме Белого дома, золотой значок размерами не превышает фишку для игры в «Монополию». Впрочем, его отличие заключается в дурно отлитых профилях президента и первой леди, прижавшихся друг к другу и соединенных общим ухом, которое, подобно амулету, болтается на цепочке под ними. Много лет назад президент купил его для Клаудии, что называется, для прикола, у какого-то уличного торговца в Китае. Сегодня значок служит напоминанием о традиции, которую она принесла с собой из Белого дома: тот, кто приходит последним на планерку сотрудников аппарата утром в понедельник, должен носить его до конца недели. А если вам случится вообще не присутствовать на этом совещании, то значок будет украшать ваш лацкан в течение целого месяца. Но, к моему удивлению, Клаудия пока что не делает попытки вручить его мне.

— Что это за проникновение со взломом? — с резким акцентом уроженки Массачусетса интересуется она.

— Проникновение со взломом?

— В Малайзии… какой-то мужчина в комнате отдыха президента… разбитый стеклянный столик. Или я плохо говорю по-английски?

В средней школе Клаудия была той самой девочкой, которая организовывала все внеклассные мероприятия, но при этом никогда не получала от них удовольствия. Та же самая картина повторилась, когда она возглавила диспетчерскую службу в Овальном кабинете, а эта работа не зря считается одной из самых неблагодарных в Белом доме. Она здесь не для того, чтобы заслужить благодарность или прославиться. Она служит здесь потому, что считает это своим долгом. И намерена принять все меры к тому, чтобы и мы прониклись этим чувством.

— Нет… разумеется, нет… — бормочу я, запинаясь. — Но ведь это не было проникновением со взломом.

— В рапорте написано обратное.

— Они прислали вам рапорт?

— Они присылают нам все, — говорит Бев, сидя на небольшом диванчике для двоих под пикантным названием «любовное гнездышко», стоящим перпендикулярно к столу Клаудии. А уж в таких вещах она разбирается. В качестве главы корреспондентской секции она ведет всю личную переписку президента и при этом даже знает, какие шуточки позволительно включать в его поздравления по случаю их дней рождения. Учитывая, что таких «друзей» у него набирается никак не меньше десяти тысяч, работа эта не столь проста, как кажется на первый взгляд. И Бев безупречно справляется с ней только потому, что работает с президентом с тех самых пор, когда он впервые баллотировался в Конгресс почти четверть века назад.

— И там написано, что это было «проникновение со взломом»? — спрашиваю я.

Клаудия берет в руки рапорт, в то время как Бев вертит в пальцах значок, до этого спокойно лежавший на углу стола.

— Проникновение. Со. Взломом, — повторяет Клаудия, выделяя голосом каждое слово.

Я не свожу глаз со значка, глядя, как Бев задумчиво и многозначительно поглаживает большим пальцем профили президента и первой леди.

— Там хоть было что красть, в этой комнате отдыха? — интересуется Бев, откидывая назад крашеные черные волосы и выставляя напоказ свитер, в треугольном вырезе которого красуются грудные имплантаты. Она получила их вместе с прозвищем «Грудастая Бев» десять лет назад, когда мы только въехали в Белый дом. В средней школе Бев удостоилась титула «мисс Совершенство», и даже теперь, в возрасте шестидесяти двух лет, следы былой красоты еще явственно заметны на ее лице.

— Никто ничего не украл. Поверьте мне, это не было проникновением со взломом, — говорю я, выразительно закатывая глаза, чтобы показать, что я думаю о рапорте Секретной службы. — Парень был просто пьян. Он искал ванную комнату.

— А разбитый стеклянный столик? — возражает Клаудия.

— Нам повезло, что он просто разбился. Представьте, что было бы, если бы этот мужик решил, что перед ним писсуар, — прерывает нас Орен, заранее смеясь собственной шутке и почесывая свою новомодную щетину.

Обладая ростом в шесть футов и один дюйм, Орен остается самым высоким, красивым и крутым парнем из всех, кого я встречал в жизни. К тому же он единственный, кого я с натяжкой, но могу назвать своим ровесником. По тому, что он сидит сбоку от стола Клаудии, я могу сказать, что сегодня он пришел первым. Ничего удивительного. Если Бев была у нас «мисс Совершенство», то Орен относился к числу умных мальчиков, которые посылают глупых себе за пивом. Прирожденный интриган, руководитель нашего отдела путешествий и экскурсий, он обладает своеобразным чувством юмора, политическим чутьем и тактом, как ни странно это звучит. Вот и сейчас, после одного-единственного его замечания, вся комната моментально забывает об этом чертовом столе. Я киваю ему в знак благодарности и…

— Так что там случилось со столиком? — переспрашивает Бев, все еще не выпуская из рук значок.

— Это моя вина! — пожалуй, чересчур запальчиво восклицаю я. — Почитайте рапорт — я наскочил на него, когда этот парень выбегал из комнаты.

— Уэс, не кипятись, — не повышая голоса, обращается ко мне Клаудия. — Никто не обвиняет тебя в том…

— Я всего лишь хотел сказать… Если бы я решил, что это серьезно, то задержал бы этого малого любой ценой. Даже Служба сочла, что он попросту заблудился.

Слева от меня Орен выразительно теребит лацкан своего пиджака, надеясь, что я ничего не замечу. Глядя на Бев, он пытается привлечь ее внимание. Сам он носил значок всего раз, и то только после того как я сказал ему. «Подожди в своем кабинете, тебя хочет видеть президент», хотя президента даже не было в здании. Это был дурацкий розыгрыш, за который сейчас он отплатит мне по полной программе. Он снова делает знаки Бев. К счастью, она пока ничего не замечает.

— Послушайте, мне очень стыдно за свою неловкость, но, быть может, мы покончим с этим? — говорю я, глядя на часы и понимая, что действительно опаздываю. — Президент просил меня…

— Ступай, — отпускает меня Клаудия, закрывая свой ежедневник. — Но я прошу тебя об одном одолжении, Уэс. Когда сегодня вечером ты будешь на благотворительной вечеринке, посвященной сбору средств для лечения больных фиброзно-кистозной дегенерацией… я знаю, что ты всегда очень аккуратен, но после этого проникновения со взломом…

— Это не было проникновением со взломом.

— …раскрой глаза чуточку пошире, ладно?

— Я всегда осторожен, — заявляю я, направляясь к двери и едва не сталкиваясь с…

— А как же значок? — раздается хриплый, грубый голос с вращающегося кресла в углу комнаты.

— Все-таки ты влип, — роняет Орен.

— Красный свет, красный свет! — восклицает Клаудия. Насколько мне известно, то же самое она говорит своим детям. Я замираю на месте. — Спасибо, ББ, — добавляет она.

— Я всего лишь делаю свою работу, — с характерным акцентом уроженца южных штатов хрипит ББ, медленно цедя слова уголком рта.

Обладатель неухоженной гривы растрепанных седых волос и измятой рубашки с пуговицами на концах воротничка и выцветшей монограммой президента на манжетах, Б. Б. Шайе пребывает рядом с президентом с незапамятных времен, еще с тех пор, когда тот даже не был знаком с первой леди. Одни говорят, что это какой-то дальний родственник Мэннинга… другие уверяют, что он — всего лишь выживший из ума старый слуга еще по Вьетнаму. Как бы там ни было, ББ остается верной тенью президента вот уже почти сорок лет — и, подобно всякой тени, по коже у вас начинают бегать мурашки, если вы смотрите на него слишком долго.

— Извини, малыш, — ухмыляется он желтыми зубами, когда Бев протягивает мне золотой значок в форме Белого дома с болтающимися головами.

Для большей достоверности скульптор нанес зеленые блестки на глаза первой леди. Поскольку серые блестки отыскать значительно труднее, глаза президента остались нераскрашенными.

— Если тебя будут спрашивать, отвечай, что это твои внуки, — любезно советует Орен, когда я раскрываю заколку и втыкаю значок в лацкан. Иголка протыкает ткань и впивается мне в подушечку большого пальца, выступает капелька крови. Ладно, бывало и хуже.

— Кстати, Уэс, — добавляет Клаудия, — один из кураторов библиотеки обмолвился, что хотел бы услышать твое мнение об экспонате, над которым работает, так что будь повежливее, когда он к тебе обратится…

— Если что, звоните мне на сотовый, — киваю я на прощание, сопровождая свои слова взмахом руки. Направляясь к двери, я на бегу слизываю кровь с пальца.

— Будь осторожен, — напутствует меня ББ. — Людям случалось умирать и от более мелких царапин.

Он прав. Выскочив в коридор, я проскакиваю мимо картины маслом, на которой президент Мэннинг изображен в роли инспектора манежа. Дрейдель сказал, что у него появились новости о Бойле. Пришло наконец время узнать, кто же он такой на самом деле.

Глава одиннадцатая

— С возвращением, мистер Холлоуэй, — приветствует меня швейцар в отеле «Четыре сезона». Мое имя известно ему по предыдущим бесчисленным визитам сюда вместе с президентом. В отличие от большинства людей, он смотрит мне прямо в глаза. Я молча киваю в знак признательности.

Я вхожу в отель и попадаю в объятия кондиционированного воздуха. По привычке оглядываюсь через плечо на президента. Но его там нет. Я здесь один и по своим делам.

Шагая по бежевым мраморным плиткам фойе, я чувствую, как сердце замирает в груди. Дело не только в Бойле. Уж не знаю, почему, но присутствие Дрейделя всегда оказывало на меня подобное действие.

Будучи первым мальчиком на побегушках у Мэннинга, Гэвин «Дрейдель» Джеффер — не просто мой предшественник на этом посту. Помимо всего прочего, именно он привел меня к президенту и порекомендовал на эту должность. Когда мы впервые встретились десять лет назад, я был всего лишь девятнадцатилетним волонтером во флоридском представительстве избирательного штаба, отвечал на телефонные звонки и расставлял таблички с именами. Дрейделю тогда исполнилось двадцать два, и он уже был правой и левой рукой президента. Собственно, я даже сказал Дрейделю, что для меня большая честь познакомиться с ним. И я действительно имел это в виду. К тому времени нам всем была известна его история.

За год до того, как Мэннинг стал президентом, Дрейдель был всего лишь обычным местным парнишкой без каких-либо связей или протекции. Он помогал расставлять складные стулья во время первичных слушаний и дебатов. Подобно любому другому сотруднику технического персонала, обслуживающему труппу на гастролях, когда шоу закончилось, он попытался прибиться к коллективу, для чего решил пробраться за кулисы действа. После чего попал в самое сердце клуба для избранных, в котором лучшие лгуны Америки рассказывали небылицы о том, почему их кандидаты только что одержали победу. Одетый в замызганную «оксфордскую» рубашку из рогожки, он оказался единственным подростком, хранившим молчание в комнате, битком набитой разглагольствующими взрослыми. Его немедленно узрел репортер компании CBS и сунул под нос микрофон.

— Что ты обо всем этом думаешь, сынок? — пожелал узнать он.

Дрейдель тупо таращился в красный глазок камеры, и челюсть у него испуганно отвисла. Не раздумывая, он дал искренний ответ, которому суждено было изменить его судьбу:

— Когда все закончилось, Мэннинг был единственным, кто не спросил у своих сотрудников: «Ну как я выгляжу?».

Этот вопрос стал для Мэннинга счастливой мантрой на следующие полтора года. Его подхватили все службы новостей. Все крупнейшие газеты процитировали его. В продаже даже появились значки с вопросом «Ну как я выгляжу?».

Всего четыре слова. Когда несколько лет назад Дрейдель рассказывал об этой истории на своей свадьбе, то признался, что даже не понимал, что происходит, пока репортер не поинтересовался, как правильно пишется его фамилия. Но это уже не имело никакого значения. Всего четыре слова, и на свет появился Дрейдель — маленький еврейский сочинитель, по меткому выражению пресс-службы Белого дома. Уже через неделю Мэннинг предложил ему работу в качестве помощника, и в течение всей кампании при упоминании его имени сотни молодых волонтеров выразительно закатывали глаза. Не то чтобы они завидовали ему, просто… Может быть, все дело в его лукавой улыбке или легкости, с которой он заполучил эту работу… На школьном дворе Дрейдель всегда был тем ребенком, которому закатывали лучшие вечеринки по случаю дня рождения и который получал лучшие подарки от тех, кто имел счастье быть на них приглашенным. В течение нескольких лет он входил в круг избранных, а потом, обретя дерзость, нахальство и самомнение, попросту не замечал, что оказался на обочине.

Тем не менее он всегда оставался для Мэннинга счастливым талисманом. И сегодня, при некоторой удаче, я надеюсь, что он станет и моим тоже.

— Добрый день, мистер Холлоуэй, — приветствует меня привратник, когда я проскальзываю мимо него, направляясь к лифтам.

Это уже второй человек, которому известно, как меня зовут, что мгновенно напоминает мне о необходимости соблюдать осторожность. Собственно говоря, именно поэтому я и позвонил Дрейделю. Президент, конечно, ни за что не признается в этом, но я-то знаю, почему они с первой леди побывали на церемонии бракосочетания Дрейделя и дали ему рекомендацию для поступления на юридический факультет Колумбийского университета. А потом попросили меня выбрать подарок по случаю рождения дочери Дрейделя: это была награда за годы безупречной службы. А в кулуарах Белого дома «безупречная служба» означает умение держать язык за зубами.

Двери кабины лифта открываются на четвертом этаже, я выхожу и смотрю, куда указывает стрелочка-указатель, а потом начинаю отсчитывать номера комнат: 405… 407… 409… Судя по расстоянию между дверями, здесь располагаются исключительно номера «люкс». Похоже, Дрейдель еще больше укрепил свое положение в обществе.

Коридор заканчивается тупичком с номером 415, который, очевидно, настолько велик, что на двери красуется звонок. Ну нет, я не доставлю ему удовольствия и не стану звонить.

— Обслуживание номеров, — провозглашаю я, стуча костяшками пальцев по двери.

Никакого ответа.

— Дрейдель, ты здесь? — восклицаю я.

По-прежнему тишина.

— Это я, Уэс! — во весь голос кричу я и, сдавшись, нажимаю на кнопку звонка. — Дрейдель, ты…

С громким щелчком открывается замок. Потом слышно звяканье металла. Ага, он зачем-то запер дверь еще и на цепочку.

— Подожди, — доносится до меня голос. — Уже иду.

— Что ты делаешь? Воруешь банные полотенца?

Дверь приоткрывается, но лишь на несколько дюймов. И Дрейдель, похожий на озабоченную домохозяйку, которую некстати потревожил бродячий торговец, просовывает в нее голову. Волосы его, обычно безукоризненно зачесанные на пробор, мальчишескими вихрами падают на лоб. Он водружает на нос круглые очки в тонкой металлической оправе. Судя по тому, что мне видно, на нем нет рубашки.

— Не обижайся, но сексом я с тобой заниматься не буду, — со смехом говорю я.

— Я же просил позвонить снизу, — парирует он.

— Чего ты так нервничаешь? Я думал, ты захочешь похвастаться своей большой комнатой и…

— Я серьезно, Уэс. Зачем ты поднимался сюда?

В его голосе появляются новые нотки. Не только недовольство. Страх.

— Ты один? За тобой никто не шел? — спрашивает он, приоткрывая дверь пошире, чтобы выглянуть в коридор. Бедра у него обернуты полотенцем.

— Дрейдель, у тебя все?..

— Я же просил позвонить снизу! — упорствует он.

Совершенно сбитый с толку, я делаю шаг назад.

— Милый, — доносится из глубины номера женский голос, — у тебя все в…

Женщина умолкает на полуслове. Дрейдель оборачивается, и из-за его плеча я вижу, как она выходит из-за угла комнаты. Женщина одета в пушистый белый халат, который отель предоставляет постояльцам, — тоненькая афроамериканка с роскошными косичками. Я понятия не имею, кто она такая, но в одном уверен — это не жена Дрейделя. И не его двухлетняя дочь.

Видя выражение моего лица, Дрейдель мрачнеет. Да, в таких случаях он говорит, что все не так, как выглядит на первый взгляд.

— Уэс, это не то, что ты думаешь.

Я молча смотрю на женщину в халате. И на Дрейделя в полотенце.

— Может быть, мне лучше… Пожалуй, я спущусь вниз, — запинаясь, выдавливаю наконец я.

— Встретимся через две минуты.

Отступая, я все еще вижу женщину, которая, не шевелясь, стоит на месте. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно просит прощения.

Глава двенадцатая

— Где он сейчас? — поинтересовался О'Ши, прижимая ладонь к окну черного седана, чтобы ощутить тепло флоридского солнца. А во Франции холодно. Но даже во влажной духоте Палм-Бич, под плавящимся от солнца голубым небом он почему-то не мог согреться.

— Он в отеле, только что поехал в лифте наверх, — ответил Михей.

— В лифте? И ты оставил его одного?

— А что мне оставалось делать, прыгать к нему в кабину в последний момент? Пусть лучше едет один. Расслабься, там всего четыре этажа, так что далеко он не уедет.

О'Ши задумчиво прикусил губу.

— Тогда что ты до сих пор делаешь в холле?

— Жду лифт.

Из телефонной трубки до О'Ши донесся слабый звонок, сопровождавшийся глухим рокотом. Наконец-то прибыла кабина для Михея.

— Я догоню его…

Голос напарника оборвался. Но, судя по глухому шуму и треску статических разрядов, Михей все еще оставался на линии.

— Миха, что там происходит? — требовательно спросил О'Ши.

Молчание.

— Миха, с тобой все в порядке?!

Снова низкий рокот. Это закрылись двери лифта. Потом раздалось глухое шуршание. Как если бы кто-то потер друг о друга две штормовки из плащевой ткани. Михей двигался. Шуршание не умолкало. При таком темпе ходьбы, подумал О'Ши, он уже давно должен был выйти из кабины лифта. Но если его не было в лифте, значит…

— Уэс только что вышел наружу, верно? — спросил О'Ши, резко сворачивая налево. Седан покатил по ухоженной подъездной дорожке.

— Недурно, Уотсон, — прошептал Михей. — Тебе пора заняться дедукцией на профессиональном уровне.

— С ним кто-нибудь есть?

— Нет. Один как перст, — ответил Михей. — Хотя там, наверху, явно что-то стряслось. Парнишка поджал хвост. Как если бы ему всыпали по первое число.

— Он уходит из отеля?

— Ответ отрицательный. Направляется в ресторан в задней части. Говорю тебе, он выглядит ужасно… И должен заметить, что отметки Франкенштейна у него на лице здесь ни при чем.

— Очень жаль, — невозмутимо изрек О'Ши, когда его автомобиль выкатился на парковочную площадку в форме подковы перед главным входом. — Потому что сегодня ему наверняка станет еще хуже.

Дверь со стороны пассажира распахнулась, и светловолосый швейцар приветствовал его легким наклоном головы.

— Добро пожаловать в отель «Четыре сезона», сэр. Желаете остановиться у нас?

— Нет, — отрезал О'Ши, вылезая из машины. — Просто перехвачу что-нибудь на завтрак.

Глава тринадцатая

Сидя на краешке большого плетеного кресла, я помешиваю серебряной ложечкой кофе и смотрю, как дробится и тонет в водовороте мое отражение.

— Неужели все так плохо? — с легкой издевкой спрашивает голос позади меня.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как Дрейдель выходит на открытую террасу ресторана гостиницы. Его черные волосы уже смазаны гелем и разделены на безукоризненный пробор. Мальчишеские вихры исчезли. Сочетание белой рубашки с монограммой и классических очков в круглой металлической оправе совершенно ясно говорит о том, что он в совершенстве овладел искусством невербального общения. Сейчас он буквально излучает уверенность. К несчастью, я уже знаю, что внешность обманчива.

Не обращая внимания на пенные валы Атлантического океана слева от нас, Дрейдель кладет руку мне на плечо и обходит столик, чтобы опуститься в огромное плетеное кресло напротив. При этом он треплет меня по затылку, чтобы подбодрить и успокоить.

— Не надо его копировать, — предупреждаю я.

— О чем ты?

— О том, что не стоит повторять его движений, — говорю я и отстраняюсь, так что его рука больше не касается моего затылка.

— Ты думаешь, я… Ты думаешь, я разыгрываю перед тобой Мэннинга?

Дрейдель пробыл с президентом почти четыре года. Я — девять лет. Так что мне даже лень спорить. Я просто смотрю на большую чашку кофе, которая не стоит тех денег, которые я за нее заплатил, и молчу. В конце концов, он умеет расположить к себе собеседника, вот пусть и старается.

— Уэс, то, что ты видел наверху…

— Послушай, может, просто обойдем эту тему? К чему ставить друг друга в неловкое положение? Я сделал ошибку… наверное… в общем, это совершенно меня не касается.

Он внимательно рассматривает меня, раскладывая мои фразы буквально на слоги, вслушиваясь в интонацию каждого слова и пытаясь решить, действительно ли я имею в виду то, что сказал. Когда вы становитесь тенью президента, то очень быстро учитесь читать между строк. Я овладел этим умением. Но и Дрейдель — признанный эксперт в этой области.

— Я уже сказал все, что хотел, Уэс.

Я по-прежнему молчу, глядя, как волны с самоубийственной покорностью накатываются на песчаный берег.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — добавляет он.

Как я уже говорил, Дрейдель явно сумел взять себя в руки.

— Эллен в курсе? — спрашиваю я, имея в виду его жену.

— Догадывается. Она же не дурочка. — Голос у него предательски дрожит, как ветхая половица под ногой. — А когда родилась Али… Брак — это тяжелая работа, Уэс.

— Получается, та девушка у тебя в номере…

— Я встретил ее в баре. Она видела, как я доставал из кармана ключ от номера, и решила, что я богат, раз могу позволить себе остановиться здесь. — Он выдавливает улыбку и швыряет вышеупомянутый ключ на столик. — Я и не представлял, что у вас в Палм-Бич столько охотников за деньгами.

На этот раз мне нечего возразить. К нам подходит официант и наполняет чашку Дрейделя кофе.

— Вы обсуждали развод? — наконец спрашиваю я.

— Я не могу.

— Почему?

— А ты как думаешь? — вызывающе бросает он.

Я перевожу взгляд на тоненькую папку, которая лежит между нами на столике. На ней от руки написано: «Сбор пожертвований».

— Мне казалось, ты говорил, что приехал сюда по делам.

— А разве это не дело?

Несколько месяцев назад Дрейдель позвонил президенту, чтобы сообщить, что баллотируется в сенаторы от девятнадцатого округа своего родного штата Иллинойс. И на предстоящих выборах фраза «счастливо женат» поможет ему продвинуться намного дальше, чем «недавно разведен».

— Видишь, а ты, похоже, считал, что только у тебя могут быть проблемы, — добавляет Дрейдель. — А теперь предположим, что ты все-таки видел Бойла. Хочешь знать, как он обманул смерть?

Глава четырнадцатая

Я резко выпрямляюсь в кресле.

— Тебе и в самом деле удалось узнать что-то стóящее?

— Нет, я позвал тебя сюда, потому что соскучился.

После большого глотка кофе Дрейдель превратился в совершенно другого человека. Подобно любому чиновнику Белого дома, он только выигрывает, когда держит себя в руках.

— Так что давай вернемся к началу… настоящему началу… В тот день, когда вас обоих подстрелили на гонках… ты помнишь, сколько времени тебя везли в больницу?

Простой вопрос, но я не отвечаю.

— Угадай, — предлагает он.

Я стискиваю зубы, удивляясь тому, что воспоминания все еще способны причинить мне такую боль. Я до сих пор вижу, как закрываются за Бойлом дверцы кареты «скорой помощи»…

— Уэс, я знаю, что ты не хочешь заново переживать те минуты, но мне нужно…

— Я вырубился, — выпаливаю я. — Судя потому, что мне говорили, «скорой» понадобилось около четырех минут…

— Ровно три.

— Чертовски быстро!

— На самом деле это чертовски медленно, учитывая, что Медицинский центр Галифакса расположен всего в полутора милях от гоночного трека. А теперь угадай, сколько времени понадобилось карете «скорой помощи», чтобы привезти туда Бойла, который — не обижайся — представлял для администрации гораздо более важную фигуру по сравнению с тобой, не говоря уже о том, что и ранен он был намного тяжелее.

Я отрицательно качаю головой, отказываясь подыгрывать ему.

— Двенадцать минут, — с торжествующим видом заявляет Дрейдель.

Мы сидим в молчании, пока я перевариваю услышанное.

— Ну и?.. — наконец спрашиваю я.

— Да ладно тебе, Уэс. Двенадцать минут. Именно столько понадобилось карете «скорой помощи», чтобы покрыть полторы мили и домчать до больничного покоя смертельно раненного сотрудника Белого дома. Да это расстояние можно преодолеть пешком. Например, моя бабушка точно прошла бы его быстрее. А ведь она давно умерла.

— Может быть, толпа на гонках запаниковала и перекрыла дорогу?

— Смешно, но именно это они и утверждали.

— Они?

Из портфеля, стоящего у ножки кресла, Дрейдель достает пачку переплетенных документов толщиной примерно в половину телефонного справочника. Он швыряет их на стол со стуком, от которого звенят серебряные ложечки. Я сразу же узнаю эмблему Конгресса. «Расследование покушения на президента Лейланда Ф. Мэннинга». Ага. Официальный отчет комиссии Конгресса о расследовании покушения, совершенного Нико. Дрейдель оставляет документы на столе, чтобы посмотреть, возьму ли я их в руки. Все-таки он знает меня лучше, чем я думал.

— Ты ведь не читал его, верно? — утвердительно спрашивает он.

Я смотрю на отчет, по-прежнему отказываясь брать его со стола.

— Листал как-то… просто… Это как читать собственный некролог.

— Скорее, некролог Бойла. Ты ведь остался жив, помнишь?

Я с силой провожу ладонью по лицу. Подушечки пальцев касаются кратеров моих шрамов.

— К чему ты клонишь?

— Сложи два и два, Уэс. Два поезда отходят от вокзала практически в одно и то же время. Оба направляются в больницу. Речь идет о жизни и смерти. Одному понадобилось три минуты. Другому — двенадцать. И тебя ничего не смущает? Но если и этого недостаточно, вспомни о нарушениях в обеспечении безопасности, за которые Конгресс едва не четвертовал наших врачей!

— Ты имеешь в виду, что они возили с собой кровь, не подходящую для президента?

— Видишь ли, здесь и кроется главная оплошность. Когда Конгресс проводил расследование, они рвали у себя на головах последние волосы, обнаружив, что возили в карете «скорой помощи» первую группу крови, резус отрицательный, вместо третьей группы с положительным резусом, которая предназначалась для президента. Вполне естественно, они предположили, что кто-то сделал ошибку и заказал кровь не той группы. Но теперь, когда ты узнал того, кого видел вечером во время выступления президента… Словом, угадай, у кого еще первая группа, отрицательный резус.

— У Бойла?

— С ее помощью он и провернул свой великий магический трюк.

— Это был не магический трюк, — удрученно настаиваю я.

— Да, ты прав. Зато иллюзия была полной. — Размахивая передо мной левой рукой, Дрейдель добавляет: — Ты настолько поглощен наблюдением за движениями одной руки, что не обращаешь внимания на ловкость второй.

Из его правой руки падает на стол четвертак.

— Слушай, только мелодрамы мне сейчас не хватало, — замечаю я.

Он качает головой, как будто сожалея о моей непонятливости.

— Ты хотя бы представляешь, с чем столкнулся? Да вся эта история была организована лучше Олимпийских игр. Ты, я, Конгресс, весь мир… нас попросту… — Дрейдель наклоняется ко мне и понижает голос: — Нас всех одурачили, Уэс. Они солгали. Я имею в виду, если это действительно был Бойл…

— Это был он! Я видел его своими глазами!

— Я не говорю, что ты его не видел. Просто… — Он оглядывается по сторонам и говорит еще тише: — Понимаешь, это не одна из тех душещипательных историй, которую обычно приберегают под конец репортажа.

Он прав.

— Но я все равно не понимаю, зачем президентской карете «скорой помощи» возить с собой кровь Бойла.

— Я знаю. В этом и состоит главная странность, верно? — спрашивает Дрейдель. — Но если задуматься, то возможно только одно объяснение. Ведь кровь возят с собой только в том случае…

— …если считается, что жизнь этого человека в опасности. — Я беру со стола четвертак и постукиваю им по белой скатерти. — О господи! И если они ожидали этого… ты думаешь, Бойл носил пуленепробиваемый жилет?

— Обязательно, — кивает Дрейдель. — Он ведь получил две пули в грудь…

— Но вокруг было полно крови…

— И еще одна пуля оцарапала ему тыльную сторону руки и попала прямо в шею. Прочти отчет, Уэс. Нико служил в армии, где из него сделали первоклассного снайпера. Бойл упал на землю лицом вниз, как только началась стрельба. И этот выстрел в шею… Держу пари, что как раз тогда ты и увидел под ним лужу крови.

Я закрываю глаза и слышу собственный голос, предлагающий Бойлу место в лимузине. В моей щеке все еще торчит заостренный кусок металла. Шмель по-прежнему жужжит во весь голос.

— Но если на нем был пуленепробиваемый жилет… — Я перевожу взгляд на океан. Шум волн кажется мне оглушительным. — Они з-знали. Должны были знать…

— Уэс, прекрати! — Дрейдель умолкает и снова понижает голос. Ни к чему привлекать к себе ненужное внимание. — Они ничего не знали, — шепчет он. — Может быть, считалось, что существует угроза жизни Бойла. Он мог носить пуленепробиваемый жилет целый месяц. Собственно говоря, в отчете написано, что в тот день президент не надел свой жилет. Ты знал об этом? — Он ждет, пока я кивну головой, чтобы убедиться, что я все еще слышу его. — Если бы они знали, что на треке окажется стрелок, Мэннинга там не было бы. И это не говоря уже о том, что никто не позволил бы ему разгуливать без пуленепробиваемого жилета.

— Разве что он все-таки надел его и каким-то образом замешан во всей этой истории, — возражаю я.

— Послушай, я понимаю, тебя это непосредственно касается…

— Касается? Да вся моя жизнь рухнула после этой истории! Это ты понимаешь? — Я наконец не выдерживаю и взрываюсь: — Это был не какой-то неудачный день. Да маленькие дети показывают на меня пальцем, а потом прячутся за материнскую юбку! Твою мать, я даже улыбаться больше не могу! Ты можешь себе представить, что это такое?

В ресторане становится тихо. Посетители, все до единого, смотрят на нас. Семейка с двумя девочками-близняшками. Мужчина с волосами песочного цвета в бейсболке Открытого первенства США по теннису. Даже официант, который спешит к нам в надежде унять разгоревшиеся страсти.

— Все в порядке, сэр?

— Да… извините… у нас все нормально, — говорю я, пока он подливает кофе в наши чашки, которые так и оставались нетронутыми.

Официант удаляется, а Дрейдель внимательно смотрит на меня, давая возможность прийти в себя. Он учил меня вести себя аналогичным образом с президентом, когда тот выходит из себя. Опусти голову и жди, пока буря не утихнет.

— Со мной все нормально, — сообщаю я ему.

— Я в этом не сомневался, — согласно кивает он головой. — Просто помни о том, что я здесь для того, чтобы помочь.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь успокоиться по-настоящему.

— Итак, даже предположив, что в тот момент существовала реальная угроза жизни Бойла, почему его нельзя было просто отвезти в больницу?

— Эта мысль мне самому не дает покоя. Они поймали Нико… Бойл был ранен, но, без сомнения, жив… Зачем делать вид, что ты умер, и отказываться от всей своей прежней жизни и семьи? Может быть, как раз об этом они и говорили в течение двенадцати минут в «скорой помощи». Может быть, именно тогда Бойл принял решение скрыться.

Я с сомнением качаю головой.

— За двенадцать минут? За двенадцать минут невозможно выбросить собственную жизнь на помойку — особенно когда ты истекаешь кровью от раны в шею. Они наверняка продумали свой план задолго до этого.

— Они? — переспрашивает Дрейдель.

— Слушай, не делай вид, что ты прячешься от младшего брата в крепости из подушек. Игры закончились. Чтобы провернуть столь грандиозное предприятие, необходимо содействие агентов Службы, водителя «скорой помощи» и врача, который осматривал рану у Бойла на шее. — На мгновение я умолкаю, чтобы подчеркнуть следующие слова: — Плюс того, кто все это одобрил и организовал.

Дрейдель наклоняет голову и смотрит на меня поверх круглых очков в металлической оправе. Он понимает, что я имею в виду.

— Ты и вправду думаешь, что он… Ты думаешь, он пошел бы на это?

Над этим вопросом я ломаю голову с того самого момента, как узнал о вымышленном имени, под которым Бойл останавливался в отеле в Малайзии. Такое имя используют не для того, чтобы спрятаться. Им пользуются для того, чтобы дать возможность найти себя.

— В общем… Словом, я не представляю, как президент мог не знать. В те времена Мэннинг не мог отойти и помочиться в кусты, чтобы для начала их кто-нибудь не проверил. Если Бойл носил пуленепробиваемый жилет — а похоже, он-таки его носил, — значит, угроза должна была быть реальной. А если она считалась таковой… и учитывая кровь в «скорой помощи»… и прочие меры, принятые для того, чтобы Бойл уцелел… без одобрения и разрешения Мэннинга здесь явно не обошлось.

— Разве что Олбрайт сделал это вместо него, — возражает Дрейдель, имея в виду старого руководителя аппарата, который сидел с нами в лимузине в тот злополучный день на автогонках.

Справедливое замечание, но оно не помогает нам приблизиться к разгадке этой истории. Олбрайт умер от рака семенников три года назад.

— Теперь ты готов свалить вину на безответного мертвеца?

— Все может быть, и от этого моя теория не становится менее вероятной, — парирует Дрейдель. — Изменения в схему обеспечения безопасности всегда вносились с разрешения Олбрайта.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением качаю я головой. — Мэннинг и Бойл знали друг друга еще с колледжа. Если Бойл планировал свое исчезновение заранее, то он подложил изрядную свинью своему другу, не говоря уже о том, что этот друг был президентом Соединенных Штатов.

— Ты шутишь? Бойл отказался от своей семьи, от жены… даже от собственной дочери. Уэс, посмотри повнимательнее, и ты увидишь цельную картину. Полоумный Нико наобум стреляет в президента. Вместо этого он попадает Бойлу прямо в грудь. Но вместо того чтобы отправиться в больницу на лечение, Бойл использует именно этот момент, чтобы инсценировать свою смерть и исчезнуть с лица земли. Чтобы так поступить, нужно иметь чертовски вескую причину.

— Типа «яблоко от яблони недалеко падает», и сынок пошел в папашу? — спрашиваю я.

— Да, я уже думал об этом. Но вся проблема в том, что отец Бойла был всего лишь мелким жуликом. А здесь… здесь играют большие ребята из высшей лиги. И слово «высшей» я бы написал с прописной буквы.

— Может статься, как раз Бойл и нанял Нико. Может статься, что стрельба и покушение были лишь большой дымовой завесой, призванной дать Бойлу возможность скрыться.

— Слишком уж это похоже на сериал «Миссия невозможна», — ответил мне Дрейдель. — Если бы Нико промахнулся, то запросто мог бы ухлопать Бойла на месте. Более того, если здесь не обошлось без участия Службы, то она никак не могла вверить судьбу президента, его сотрудников и двухсот тысяч зрителей какому-то полоумному. Ты же видел интервью, которые давал Нико, — это живой персонаж из фильмов по романам Стивена Кинга. Нет, если бы Бойл хотел заранее сойти со сцены, он бы симулировал сердечный приступ дома, и готово.

— Получается, ты думаешь, что когда Нико устроил покушение, то Служба просто-напросто воспользовалась удобным случаем, чтобы вывести Бойла из игры? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить как можно тише.

— Я не знаю, что и думать. Но я уверен, что раз Бойл надел пуленепробиваемый жилет, значит, он чего-то ожидал. Ты ведь не станешь брать с собой зонтик, если не думаешь, что пойдет дождь, верно?

Я киваю в знак согласия. Возразить нечего. Тем не менее это ни на шаг не приближает нас к ответу на вопрос «Почему?». Почему Нико стрелял в Бойла? Почему в кортеже Мэннинга возили кровь для Бойла? И с чего бы это Бойлу отказываться от своей жизни, жены и дочери-подростка? Я хочу сказать, каким же должно быть искушение, или страх, если оно способно заставить человека отречься от всей своей прежней жизни?

— Может быть, тебе стоит всего лишь спросить… — не выдерживает Дрейдель.

— Кого, Мэннинга? Как ты себе это представляешь? Я просто подхожу к нему и говорю: «Кстати, сэр, я только что видел вашего мертвого приятеля — да-да, того самого, убийство которого похоронило ваше президентство. Кроме того, раз уж он жив, а я горбатился на вас каждый распроклятый день с того самого момента, как вышел из больницы, то почему вы лгали мне на протяжении этих восьми лет касательно единственного ужасающего эпизода моей жизни?» Да, это был бы гениальный ход.

— Как насчет Службы?

— То же самое. Бойл ни за что на свете не смог бы исчезнуть тогда, не заручись он их содействием. Последнее, что мне нужно, — это заявить на весь мир, что я намерен раскрыть эту аферу. До тех пор, пока я не буду знать, что происходит на самом деле, лучше помалкивать в тряпочку.

Дрейдель откидывается на спинку плетеного кресла.

— Когда ты увидел Бойла в комнате отдыха за кулисами сцены, с которой выступал президент, ты решил, что он собирается убить его?

— Убить его?

— А зачем бы еще ему понадобилось вылезать на свет после того, как он скрывался целых восемь лет? Чтобы сказать: «Здравствуйте, я вернулся»?

— Я понимаю, но… убить его? Не слишком ли…

— Кайзер Соуза, — перебивает меня Дрейдель. — «Величайший фокус, который удался дьяволу: он убедил весь мир в том, что его никогда не существовало». — Он поднимает на меня глаза, и я готов поклясться, что он вот-вот улыбнется. — Парень, ты можешь представить себе такое? Официально мертвый, но на самом деле — живее всех живых? Ты понимаешь, какую свободу действий можно получить?

Я смотрю на ключ от комнаты Дрейделя и упорно стараюсь прогнать образ махрового пушистого халата, который он навевает.

— В конце концов, быть может, именно к этому Бойл и стремился все эти годы, — меланхолично роняет мой приятель. — Вырваться из заколдованного круга.

Я отрицательно качаю головой, но тем не менее улавливаю скрытый смысл его слов. Для того чтобы понять, что происходит, необходимо понять Бойла. Это единственный способ.

— Ну и что это нам дает? — вопрошаю я.

— Нам? Это еще не моя катастрофа. — Дрейдель произносит эту фразу легко, со смехом, но он не шутит, это очевидно. — Брось, Уэс, ты же понимаешь, что я шучу, — поспешно добавляет он, зная, что я все понял.

Как и у всякого политикана-ловкача, первейшая его забота заключается в том, чтобы стереть собственные отпечатки пальцев. Собственно говоря, именно поэтому я и позвонил ему первому. Он провел рядом с президентом почти четыре года, но вы не увидите его ни на одной фотографии. Никто лучше него не умеет оставаться невидимкой, а в данный момент, если я намерен узнать правду, это умение очень пригодится.

— У тебя есть связи в правоохранительных органах? — интересуется Дрейдель, по обыкновению опережая меня на пару ходов. — Если бы они смогли покопаться в прошлом Бойла…

— У меня есть человек, который прекрасно подходит для этой работы, — говорю я.

Но он уже смотрит поверх моего плеча на вход в ресторан. Заметив его взгляд, я поворачиваюсь и вижу чернокожую женщину с косичками. Она сменила купальный халат на еще одну униформу Палм-Бич: белые брюки-слаксы и оранжевую модельную тенниску. Она готова к выходу в город.

— Послушай, мне пора бежать, — заявляет Дрейдель, уже вскочивший на ноги. — А ты смотри не наделай глупостей.

— Глупостей?

— Будь осторожен. Очень осторожен. Потому что если Мэннинг действительно замешан во всем этом… — Он оглядывается по сторонам, потом наклоняется ко мне: — Ты, возможно, думал, что Америка уже покончила с ним? Ты ошибаешься, Уэс. Его распнут. Я серьезно. Распнут живьем.

Я киваю. С другого конца ресторана его подружка бросает в нашу сторону быстрый взгляд.

— И раз уж мы заговорили об этом, Уэс… Я буду счастлив сохранить твою тайну — если ты пообещаешь сохранить мою.

— Р-разумеется. Я никому не скажу ни слова. Он поворачивается, чтобы уйти, предоставляя мне возможность заплатить по счету.

— Кстати, как ты смотришь на то, чтобы наскрести пять сотен долларов и прийти ко мне на мероприятие по сбору средств сегодня вечером?

Не веря своим ушам, я только качаю головой в ответ…

— Дрейдель, сколько стоила твоя душонка, когда ты продавал ее дьяволу?

— Так ты придешь или нет?

— Я бы пришел, но сегодня вечером я буду нужен Мэннингу. У нас встреча.

Дрейдель лишь молча кивает в ответ, не споря и не протестуя. Он знает свое место.

Когда он направляется к двери, я решаю, что не стану оборачиваться и смотреть на его девушку. Вместо этого я беру в руки серебряную ложечку и превращаю ее в миниатюрное зеркало. Мне удается поймать отражение Дрейделя как раз в тот момент, когда он подходит к ней. Но руку он протягивает и обнимает ее только тогда, когда считает, что их никто не видит.

— Прошу прощения, — раздается над моим левым плечом чей-то голос. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть официанта. Но вместо него вижу светловолосого мужчину в черной тенниске. И бейсболке Открытого первенства США по теннису.

— Уэс Холлоуэй? — обращается он ко мне, раскрывая бумажник и показывая значок агента ФБР. — Терренс О'Ши. У вас найдется пара минут, чтобы поболтать со мной?

Глава пятнадцатая

Психиатрическая больница Святой Елизаветы,

Вашингтон, округ Колумбия

— Завтрак подан, Нико. Французский тост или омлет по-западному? — обратилась к нему миниатюрная чернокожая разносчица пищи. От нее пахло уксусом, а в ногти себе она вставила кусочки горного хрусталя.

— Что на обед? — пожелал узнать Нико.

— Ты меня слушаешь? Пока что мы говорим о завтраке. Французский тост или омлет по-западному?

Надевая кеды, для чего пришлось опуститься перед узкой кроватью на колени, Нико перевел взгляд на дверь и принялся изучать тележку, на которой выстроились подносы с завтраком. Он уже давно заслужил право принимать пищу вместе с остальными пациентами. Но после всего, что случилось с его матерью много лет назад, он предпочел, чтобы еду доставляли прямо в комнату.

— Французский тост, — пробурчал Нико. — Так все-таки, что у нас на обед?

В лечебнице Святой Елизаветы Нико называли ПНОУ. Он был не единственным, кто заслужил такое прозвище. Собственно, их было тридцать семь человек, и все они жили в павильоне Джона Говарда, пятиэтажном здании красного кирпича. Оно стало домом для Нико и других тридцати шести пациентов, признанных невиновными на основании умопомешательства.

По сравнению с остальными палатами, в коридорах отделения для ПНОУ всегда царила тишина. Как-то Нико случайно услышал слова врача, который сказал: «Когда в твоей собственной голове звучат чужие голоса, потребность в разговорах с кем-либо еще отпадает».

По-прежнему не поднимаясь с колен, Нико с силой затянул застежки-липучки на кедах (шнурки у него отобрали давным-давно), внимательно наблюдая, как разносчица берет с тележки поднос с французскими тостами и входит в его крошечную комнатку размером десять на пятнадцать футов. Здесь едва хватало места для деревянной прикроватной тумбочки и крашеного комода, в котором никогда не хранилось ничего, кроме Библии и старинных красных четок. Врачи предлагали Нико поставить в комнатушке диван или даже кофейный столик. Все, что угодно, лишь бы он чувствовал себя как дома. Нико отказывался, никогда не объясняя причин. На самом деле ему хотелось, чтобы обстановка оставалась скудной. Чтобы она походила на ее палату. Палату его матери. В ее больнице.

Кивая своим мыслям, он вспоминал спертый воздух обшарпанной палаты в больнице, где его мать провела последние три года своей жизни. Ему было всего десять лет, когда ее поразила болезнь Крейцфельда-Якоба.[11] Один-единственный дефектный ген в мозгу матери активировал белок CJD, который в конце концов и вверг ее в кому. Она не жаловалась, когда стал известен первичный диагноз, а маленький Нико никак не мог уразуметь, почему Господь забирает ее к себе. Даже в тот момент мать нашла в себе силы улыбнуться и благоговейно сказала, что, значит, так написано в Книге. Книге Судеб. Голова у нее тряслась, но голос оставался сильным, и она сказала, чтобы он никогда не противился Книге. Ее следовало уважать и почитать. Ей следовало внимать со всем возможным смирением. Книга будет направлять его жизнь, сказала мать. Но дело было не в одном только почитании. Мать черпала в ней силу. Уверенность. Вне всякого сомнения, его мать знала. Она не боялась. Да и как можно бояться воли Господней? Но он до сих пор помнил руки отца на своих плечах, когда тот стоял позади сына и заставлял его каждый день молить Господа вернуть мать обратно.

Первые несколько недель они молились в больничной часовне. В течение шести месяцев они приходили туда ежедневно, кроме воскресенья, свято веря, что воскресные молитвы будут более действенными, если они станут произносить их в церкви. Три года спустя Нико взмолился о другом. Всего один-единственный раз. Это случилось ясным морозным днем, в самый разгар зимы в Висконсине. Ему не хотелось в тот день идти в церковь, не хотелось надевать чистые штаны и праздничную рубашку. Особенно когда остальные мальчишки играли в снежки на улице. Поэтому в тот воскресный день, стоя в церкви с покорно опущенной головой, он стал умолять Господа не вернуть мать обратно, а забрать ее к себе. Должно быть, Книга все-таки ошибалась. В тот день его мать умерла.

Глядя на пластмассовый поднос с французскими тостами и по-прежнему не поднимаясь с коленей, Нико в третий раз спросил:

— Что у нас на обед?

— Мясной рулет, — ответила разносчица, выразительно закатывая глаза. — Ты доволен?

— Разумеется, я доволен, — ответил Нико, ладонью разглаживая липучку и улыбаясь про себя. Мясной рулет. Тоже блюдо, которое должны были принести его матери в ее последний день. В тот день, когда она умерла. Так сказала ему Троица. И они рассказали ему о масонах…

Его отец был франкмасоном, вольным каменщиком — и гордился этим. До сих пор Нико помнил сладковатый аромат сигарного дыма, который вплывал в открытые двери, когда отец возвращался домой после собраний Ложи.

Это всего лишь самый обычный клуб по интересам, заявил им Нико. Масоны занимались только тем, что продавали лотерейные билеты, собирая денежные взносы для больницы. Совсем как Храмовники.[12]

Даже тогда Троица проявила терпение. Они принесли ему карты и стали учить истории. Поведали о том, как франкмасоны, прикрываясь благотворительностью, расселились по всему миру. О том, как они достигли совершенства в своей лжи, рассказывая людям, что произошли от гильдий вольных каменщиков в средние века — безобидных организаций, члены которых собирались для обмена таинствами своего ремесла. Троица знала правду: искусство масонов породило некоторые из самых почитаемых и известных сооружений в мире, начиная от храма царя Соломона и заканчивая памятником Вашингтону, но секреты, которые масоны берегли пуще глаза, заключались не только в том, как строить арки и монументы. В ночь перед смертью Мартин Лютер Кинг-младший посетил масонский храм в Мемфисе. В ту ночь он заявил своим последователям: «Может быть, мне не суждено побывать там вместе с вами». Как если бы он знал о том, что на следующий день его сразит пуля. А то, что он был в масонском храме… это не совпадение. Судьба. Всегда и только судьба. В конечном счете цели масонов остались неизменными с древних времен.

Троица объяснила ему, что даже церковь восстала против масонов, когда они объявили о своем объединении.

Замечание казалось уместным и справедливым, но Нико никогда не считал себя глупцом. В средние века было много такого, что вызывало недовольство церкви.

Но Троица не колебалась. Вместо этого они сообщили ему страшную правду. Они рассказали ему о том, что действительно случилось с его матерью в ночь ее смерти.

Глава шестнадцатая

— Прошу вас никому не говорить о том, что это я рассказала обо всем, — прошептала в трубку женщина.

Заправив за ухо непокорную прядку рыжих волос, Лизбет потянулась к крошечному магнитофону, стоявшему на столе. Убедившись, что он подсоединен к телефону, она нажала кнопку «запись».

— Даю вам слово, — пообещала Лизбет. — Это останется нашей маленькой тайной.

В качестве репортера газеты «Палм-Бич пост» Лизбет прекрасно знала о том, что законы Флориды запрещали записывать частные разговоры без согласия собеседника. Но, будучи автором и ведущей светской хроники — самого популярного раздела газеты, — Лизбет знала и о том, что стоит попросить у собеседника разрешения на запись, как он тут же замкнется и оборвет разговор. Кроме того, она должна была слово в слово воспроизвести полученные сведения. Плюс ей необходимо было иметь доказательства на случай, если какой-нибудь адвокат обвинит ее в клевете и диффамации. По той же причине в углу ее крошечного кабинетика стоял миниатюрный холодильник, забитый вином и пивом, а на углу стола красовалось блюдечко с орешками. Кто бы это ни был — коллега-репортер, заглянувший поболтать, или позвонивший незнакомец, — она свято следовала незыблемому правилу, которое усвоила шесть лет назад, когда возглавила рубрику: поддерживай разговор во что бы то ни стало.

— Итак, ваша история, миссис…

— Я всего лишь пересказываю то, что мне стало известно, — упорствовала женщина. — Совершенно бесплатно.

Сделав мысленную пометку, Лизбет нацарапала «профессионал?» в своем блокноте на пружинках. Большинство людей с легкостью попадают в ловушку, когда у них спрашивают, как их зовут.

— Я бы ни в коем случае не хотела, чтобы вы ссылались на меня… — продолжала женщина.

— Я обещаю вам, миссис…

— …и я не поддамся на маленькие ухищрения, которые вы пускаете в ход второй раз подряд, — закончила женщина.

Лизбет зачеркнула знак вопроса, оставив только слово «профессионал».

Собеседница оказалась заслуживающей внимания. Лизбет ощутила прилив охотничьего азарта и принялась раскручивать телефонный шнур наподобие лассо. Когда вращение ускорилось, листочки бумаги, прикрепленные кнопками к правой стене ее кабинетика, затрепетали. Лизбет исполнилось семнадцать, когда магазин модной одежды, принадлежавший ее отцу, закрылся и семью постигло банкротство. Но когда об этом случае написала местная газетенка, выходящая в городке Бэттл-крик, штат Мичиган, досужий репортеришка, сочинивший ее, позволил себе выражение «якобы по причине недостаточного объема продаж», предполагая наличие некоего недостойного умысла со стороны ее отца. В ответ Лизбет написала открытое письмо об этом для школьной газеты. Местная газета перепечатала его вкупе со своими извинениями. Оттуда ее письмо перекочевало в газету покрупнее — «Детройт ньюс». После того как номер вышел в свет, Лизбет получила семьдесят два послания со словами поддержки и сочувствия от читателей со всех концов штата. И сейчас на стенах ее кабинетика как раз и висели эти письма — как своеобразное напоминание о силе печатного слова и наглядная иллюстрация пословицы: «Никогда не знаешь заранее, где найдешь и что потеряешь».

— Тем не менее, — продолжала женщина, — я подумала, что вам будет интересно узнать вот о чем. Хотя официальное сообщение будет сделано только сегодня вечером, Александер Джон, старший сын Джонов, проживающих в Мэйнлайн, получит премию «Золотой ключик» Национального Совета по гуманитарным наукам.

Лизбет уже начала было записывать в блокноте «премия Национального Совета…», но остановилась.

— Сколько, вы говорите, исполнилось Александеру?

— Семнадцать, естественно. То есть исполнится девятого сентября.

— Получается, это премия… для учащегося средней школы?

— Национальная премия. «Золотой ключик».

Лизбет задумчиво почесала покрытый веснушками носик. Она страдала излишней полнотой, которую пыталась скрыть, в частности, и большими желто-зелеными очками-«консервами». По утверждению худого как щепка продавца в магазине, в них она будет выглядеть моложе своих тридцати с небольшим лет. Лизбет продавцу не поверила, но очки все-таки купила. И вот теперь продолжая почесывать нос, она добилась лишь того, что прядка рыжих волос, заправленная за ухо, упала на лоб.

— Мадам, позвольте задать вам вопрос… Вы случайно не родственница молодого Александера?

— Что? Конечно, нет! — с негодованием воскликнула женщина.

— Вы уверены?

— Вы хотите сказать, что… Послушайте, молодая леди, это очень почетная награда…

— Или, быть может, вы работаете на семью молодого Александера?

Женщина умолкла на мгновение.

— Не на постоянной основе, разумеется, но…

Лизбет нажала кнопку «стоп» на магнитофоне и швырнула ручку на стол. Только в Палм-Бич мамаша может возжелать нанять публициста, специалиста по рекламе, для освещения какой-то премии, полученной ее великовозрастным отпрыском.

— Национальная премия, надо же… — бормотала Лизбет себе под нос, вырывая испорченную страницу из блокнота. Но и комкая ни в чем неповинный листок, она не вешала трубку. Незыблемое правило номер два: ненадежный источник сегодня может стать бесценным завтра. Незыблемое правило номер три: смотри незыблемое правило номер два.

— Если будет возможность, я непременно вставлю вашу новость в свою колонку, — добавила Лизбет. — Хотя свободного места у нас практически не осталось.

В этом заявлении содержалась еще большая ложь, нежели в предположительно омолаживающем и стройнящем действии желто-зеленых очков. Но, швыряя скомканный лист бумаги в мусорное ведро и кладя на место трубку телефона, Лизбет не могла не обратить внимания на то, что страница ее рубрики на экране компьютера практически пуста.

Двадцать дюймов. Почти восемьсот слов. Ежедневный объем рубрики «Светская хроника». Плюс фотоснимок, естественно. Пока что она располагала лишь пятью дюймами заметки о том, что дочь местной светской львицы выходит замуж за профессионального игрока в бильярд («Четверка с плюсом», — подумала Лизбет). Кроме того, в ее распоряжении имелась четырехдюймовая сплетня недельной давности о состязании по нецензурной брани между каким-то подростком и главой местного департамента транспортных средств («тройка с минусом», в лучшем случае). С сожалением взглянув на скомканный лист бумаги в пластмассовой мусорной корзине, Лизбет снова уставилась на практически пустой экран монитора. Нет, сказала она себе. Отчаиваться еще слишком рано. Она даже не…

— Почта! — прозвучал жизнерадостный голос, и над стенкой ее клетушки появилась рука, размахивающая жиденькой пачкой писем.

Подняв голову, Лизбет сразу поняла, что если потянется за пачкой, то этот таинственный некто просто отдернет руку, поэтому принялась ждать, пока рука… и ее владелец… не покажутся из-за угла.

— Доброе утро, Винсент, — приветствовала она, не дожидаясь, пока он предстанет перед ее взором.

— Скажи мне, что у тебя уже есть что-нибудь хорошее сегодня, — сказал Винсент, и его седые усы цвета соли с перцем забавно, как гусеница, зашевелились над верхней губой.

Он швырнул пачку корреспонденции на ее и так изрядно захламленный письменный стол. И только когда письма веером разлеглись перед Лизбет, она заметила, что у каждого конверта надорван уголок.

— Ты вскрыл мою почту? — не веря своим глазам, спросила она.

— Я твой редактор. Это моя работа.

— Твоя работа заключается в том, чтобы вскрывать мою почту?

— Нет, моя работа состоит в том, чтобы твоя колонка была самой лучшей. И когда такое случается, когда все жители этого города только и делают, что перешептываются со своими соседями об очередном восхитительном скандале, который ты так ловко раскопала, мы обычно получаем от двадцати до тридцати писем в день, плюс обычные пресс-релизы и приглашения. Знаешь, сколько писем пришло тебе сегодня утром? Шесть. И это включая приглашения. — Глядя через ее плечо на почти пустой экран монитора, Винсент добавил: — Ты сделала ошибку в слове «департамент».

Лизбет недоверчиво перевела взгляд на экран компьютера и принялась перечитывать текст.

— Ага, я таки заставил тебя посмотреть на то, что ты там накропала, — заявил Винсент, негромко посмеиваясь собственной незамысловатой шуточке.

В красно-голубых подтяжках поверх спортивной рубашки с короткими рукавами и галстуком в тон Винсент походил на особу королевской крови на ставке редактора, поселившуюся в Палм-Бич.

Разозлившись, Лизбет потянула одну из подтяжек, отчего та стала похожа на тетиву лука, и со щелчком отпустила ее.

— Ой… больно, — пожаловался Винсент, потирая живот. — Я всего лишь высказал свое мнение.

— В самом деле? И в чем же оно заключается? В том, что я должна раскопать очередную историю о занятиях оральным сексом в горячей ванне?

— Послушайте, мисс, эта история, по крайней мере, была смешной.

— Смешной? А мне нужны не смешные истории. Мне нужны хорошие истории.

— Например? Вроде засекреченного источника, которая нашептала тебе на ушко кучу обещаний, а потом исчезла с лица земли? Как, ты говоришь, ее звали? Лили?

— Айрис.

Лизбет ощутила, как у нее загорелись кончики ушей. Четыре месяца назад какая-то женщина, представившаяся Айрис, позвонила Лизбет прямо на работу по прямому номеру. Лизбет казалось, что она расслышала слезы в дрожащем голосе женщины. Та долго обдумывала каждую фразу, колебалась… Лизбет знала, что такое страх. Примерно за двадцать минут Айрис поведала ей свою историю: что несколько лет назад она делала тайский массаж в местной бане… и там увидела мужчину по имени Байрон… как она была счастлива, тайно встречаясь с одним из самых могущественных и влиятельных людей в Палм-Бич. Лизбет не могла не обратить внимания на то, как фотографически подробно Айрис описывала свои с ним физические отношения… как он перешел к насилию и в конце концов сломал ей ключицу и челюсть. Лизбет глубоко взволновала исповедь женщины. И письма на стенах клетушки, казалось, поддерживали ее в этом мнении. Но когда она поинтересовалась настоящим именем Байрона — да и самой Айрис, кстати говоря, — разговор прервался, женщина на другом конце линии повесила трубку.

— Она тебя просто дурачила, решила сыграть на жалость, — заявил Винсент.

— Может быть, ей стало страшно.

— Скорее всего, ей нужно было привлечь к себе внимание.

— Очень может быть, что она вышла замуж и теперь до ужаса боится, что муж выгонит ее из дома, узнав, что его обожаемая женушка работала в бане девушкой по вызову. Подумай сам, Винсент. Наши источники предпочитают хранить молчание только в том случае, если им есть что терять.

— Ты имеешь в виду, они боятся потерять работу? Или страшатся за свою карьеру? Или не хотят лишиться любимой колонки светских сплетен?

Лизбет одарила его ледяным взором. Нимало не смутившись, Винсент ответил ей тем же.

— Шесть, — обронил он, повернувшись, чтобы уйти. — Всего шесть писем на этот раз.

— Да мне плевать, пусть хоть одно.

— Нет, тебе не все равно. Ты хороший журналист, но никудышная обманщица, дорогуша.

И Лизбет впервые не нашлась, что ответить.

— Кстати, — мимоходом заметил Винсент, — если позвонит публицист, специалист по рекламе, и сообщит о какой-то художественной премии для семейства Джонов… не будь снобом. Шестая страница у тебя совершенно пуста. А добрые славные имена придадут ей некоторый вес и завершенность.

— Но если эта история окажется выдумкой…

— Тыковка, мне жаль расстраивать тебя, — крикнул ей Винсент уже из коридора, — но за сплетни не дают Пулитцеровскую премию.

Оставшись одна в своей клетушке, Лизбет в который раз уставилась на пустую страницу на экране монитора, а потом перевела взгляд на скомканный лист бумаги в мусорной корзине. Она нагнулась и полезла под стол, чтобы достать его, и в это мгновение над головой зазвонил телефон. От неожиданности она вздрогнула и больно ударилась затылком о край стола.

— У-у-у… — простонала она, одной рукой потирая ушибленное место, а другой снимая трубку. — Светская хроника. Это Лизбет.

— Привет, я… м-м… словом, я работаю в «Четырех сезонах», — неуверенно начал мужской голос. — Я действительно попал туда, где платят за…

— Только если она того заслуживает, — немедленно откликнулась Лизбет, все еще потирая затылок, но уже полностью переключившись на нового абонента. Она заключила негласное соглашение со всеми сотрудниками местных отелей. Сотня долларов за любой намек на историю, которую она сможет опубликовать в своей колонке.

— В общем… м-м… я обслуживал одного из старых сотрудников президента Мэннинга, — сказал он. — И… не знаю, можно ли отнести его к разряду знаменитостей, но если вам интересно…

— Мне очень интересно. — Лизбет нажала кнопку «запись» и потянулась за ручкой. Даже в лучшие времена для нее не было более заманчивой приманки, чем имя «Мэннинг». — Это как раз те самые люди, о которых мы так любим писать.

Глава семнадцатая

— Наверное, будет лучше, если мы прогуляемся по свежему воздуху, — предлагает О'Ши. Характерная горбинка на его носу свидетельствует о том, что ему уже приходилось держать удар. Он, конечно, пытается прикрыть ее солнцезащитными очками, но не заметить некоторые вещи просто невозможно. Как только он продемонстрировал мне значок агента ФБР, мы стали объектом самого пристального внимания посетителей.

— Пожалуй, вы правы, — соглашаюсь я, спокойно встаю с кресла и иду за ним по открытой террасе, которая приводит нас к бассейну. Если я рассчитываю сохранить в тайне свой визит в сие богоугодное заведение, то последнее, что мне нужно, это чтобы меня увидели в публичном месте в обществе сотрудника ФБР.

Окруженный со всех сторон высокими пальмами, бассейн являет собой образец уединенного уголка (в такую рань все шезлонги еще пусты), но по какой-то неведомой мне причине О'Ши не собирается здесь останавливаться. И только когда мы проходим последнее гигантское растение, высаженное в открытый грунт в горшке, я вижу, куда он смотрит: на двух мужчин в небольшой деревянной кабинке. Они складывают полотенца, готовясь к новому дню. О'Ши по-прежнему не замедляет шаг. Что бы ему ни было нужно, он намерен выбрать для этого подходящее место, где нам никто не помешает.

— Послушайте, не могли бы вы сказать, куда мы?..

— Как прошла ваша поездка в Малайзию?

Когда О'Ши обращается с этим вопросом ко мне, я как раз смотрю ему в затылок.

А он даже не оборачивается, чтобы взглянуть на мою реакцию.

— М-м… нормально.

— И президент прекрасно провел время?

— Не вижу, что могло бы ему помешать, — разозлившись, отвечаю я.

— И не случилось ничего, достойного внимания? — любопытствует О'Ши, вышагивая по тропинке, покрытой водой. Откуда-то издалека доносится рокот волн, но только когда в мои кожаные туфли набивается прибрежный песок, я понимаю, что мы вышли на частный пляж позади бассейна. Пустые шезлонги, пустой домик спасателей. Безлюдный пляж протянулся на многие и многие мили.

Когда мы проходим мимо крошечного домишки, в котором хранится оборудование, арендуемое для подводного плавания, из-за него появляется мужчина с расчесанными на пробор каштановыми волосами и хлопает меня по спине. У него отсутствует верхний кончик левого уха. Особая примета.

— Поздоровайся с моим напарником. Его зовут Михей, — поясняет О'Ши.

Я поворачиваюсь лицом к отелю, но стена пальм позволяет мне разглядеть только балконы на верхних этажах здания. Вокруг ни души. В то же мгновение я понимаю, что Михей тоже замедлил шаги, оказавшись таким образом у меня за спиной.

— Пожалуй, тебе стоит присесть, — заявляет О'Ши, указывая на один из шезлонгов.

— Мы ненадолго тебя задержим, — добавляет Михей у меня за спиной.

Резко повернувшись, я направляюсь к тропинке.

— Наверное, мне стоит позвать…

— Мы видели рапорт, который ты подал в Службу, Уэс. Мы знаем, что ты видел в Малайзии.

Споткнувшись, я замираю на месте. Неловко взмахнув руками, чтобы не упасть, я поворачиваюсь и вижу бескрайний океан за спинами Михея и О'Ши. Волны безостановочно накатываются на берег. Так, они решили взять быка за рога. Очевидно, хитрости и уловки не относятся к числу их сильных сторон.

— О чем вы говорите? — спрашиваю я.

— О твоем рапорте, — отвечает О'Ши. — Мужик пятидесяти с чем-то лет, ростом с Бойла, с таким же весом и бритой башкой, хотя по каким-то причинам ты не упомянул о цвете его глаз. А также о том, что ты решил, что это он и есть.

— Послушайте, я не знаю, что видел в тот вечер…

— Все в порядке, Уэс, — нараспев произносит Михей. — Бойл действительно был в Малайзии. Так что ты не сошел с ума.

Большинство людей на моем месте испытали бы облегчение, и только. Но мне слишком часто приходилось иметь дело с сотрудниками правоохранительных органов, так что я успел выучить все их приемчики и трюки. Вот этот называется «соответствие тона». Он рассчитан на скрытое влияние на настроение жертвы. В его основе лежит тот факт, что вы подсознательно стремитесь отвечать тем же тоном, каким обращаются к вам. Когда на вас кричат, вы кричите в ответ. С вами разговаривают шепотом, и вы тоже переходите на шепот. Обычно этот прием используется для укрепления духа свидетеля, пребывающего в угнетенных, расстроенных чувствах, или же для того, чтобы утихомирить слишком наглого подозреваемого. Михей только что спел для меня, рассчитывая, что я запою в ответ. Но тут есть одна проблема. Агенты ФБР не поют — и я тоже. Если они решили прибегнуть к манипуляции и поиграть со мной в интеллектуальные игры, значит, дело нечисто.

— Бойл на самом деле жив? — спрашиваю я, отказываясь признать что-либо.

О'Ши внимательно наблюдает за мной. Он впервые рассматривает мои шрамы.

— Я знаю, что для тебя это очень личное…

— Вас это не касается! — кричу я в ответ.

— Мы здесь не для того, чтобы обвинить тебя в чем-то, — мягко замечает Михей.

— Идите к черту со своими фокусами! Рассказывайте, что происходит.

Налетевший порыв ветра растрепал тщательно уложенную прическу Михея. О'Ши неловко переступает с ноги на ногу. Песок попал ему в туфли, и он понимает, что начал с неверной ноты. Впрочем, они выделяются не только одеждой. Двое агентов обмениваются взглядами, и О'Ши едва заметно кивает.

— Бойл никогда не упоминал группу под названием «Троица»? — наконец спрашивает Михей.

Я отрицательно качаю головой.

— А Римлянина?

— Это тоже группа?

— Это один человек, — отвечает О'Ши, наблюдая за моей реакцией.

— Предполагается, что я его знаю? — ядовито интересуюсь я.

Агенты вот уже второй раз обмениваются взглядами. О'Ши, прищурившись, смотрит на утреннее солнце, которое пробилось-таки из-за туч.

— Ты хотя бы имеешь представление о том, сколько времени мы охотимся за Бойлом? — спрашивает О'Ши. — Или ты думаешь, что все началось с его чудесной смерти? Мы следили за ним в Белом доме, ожидая, пока он допустит ошибку. А когда он ее сделал… пуф… была разыграна беспроигрышная карта, позволившая ему избежать тюрьмы.

— Получается, когда его застрелили…

— …мы сели в лужу. Он обманул нас, как и всю Америку. Мы даже закрыли дело и отправили его в архив. Но три года спустя он совершил первую ошибку — в Испании его засек один наш бывший соотечественник, который оказался в достаточной мере помешанным на политике, чтобы узнать его. К счастью, он сразу же позвонил нам. Но не успели мы предпринять какие-либо действия, как автомобиль свидетеля таинственным образом взлетел на воздух перед его же домом. Профессиональная работа — пластиковая взрывчатка «Сем-текс-Н» со взрывателем нажимного действия. Нам снова повезло, никто не пострадал, но намек был недвусмысленным. Свидетель решает, что он ничего не видел.

— И вы думаете, что Бойл умеет обращаться с «семтексом»? Я имею в виду… он же всего лишь бухгалтер.

— Это всего лишь означает, что он знает, как платить людям, манипулировать ими и стирать отпечатки своих пальцев со всего, к чему прикасался.

— Но он…

— …зарабатывает на жизнь тем, что охотится на людей. Это его любимое занятие, Уэс. Именно это он проделывал в Белом доме… и с нашими агентами… и особенно со Службой. — Видя смущение и непонимание у меня на лице, он добавляет: — Да ладно тебе, ты наверняка уже сам это вычислил. Двенадцать минут в карете «скорой помощи»… ошибочная кровь… Почему, по-твоему, Мэннинг и Служба помогли ему исчезнуть? По доброте сердечной? Он же термит, Уэс: выискивает уязвимые места, а потом пользуется чужими слабостями. Ты понимаешь, о чем я говорю? Он питается падалью, живет за счет слабостей. Любых слабостей.

Он так смотрит… впиваясь в меня ярко-голубыми глазами…

— Подождите, вы хотите сказать, что я…

— Мы смотрели твое личное дело, Уэс, — поясняет О'Ши, вытаскивая сложенный лист бумаги из внутреннего кармана пиджака. — Тебя семь лет наблюдал доктор Коллинз Уайт. Здесь написано, что он специалист по критическим случаям. Специфическое выражение, ты не находишь?

— Откуда вы узнали? — спрашиваю я.

— Поставленный диагноз: расстройство панического типа и посттравматическое сочетанное стрессовое состояние…

— Это было восемь лет назад! — заявляю я им.

— …вызывающие маниакальное поведение, проявляющееся во включении и выключении света, открывании и запирании дверей…

— Это даже не…

— …а также неодолимая тяга к многократному повторению молитв, — ничтоже сумняшеся, продолжает О'Ши, которого ничуть не смутили мои выкрики. — Это правда? Что, именно таким образом ты надеялся справиться с последствиями покушения? Без конца повторяя одни и те же молитвы? — Он переходит ко второй странице. — А ведь ты никогда не проявлял особой религиозности, а? Типичная реакция Нико.

Я чувствую, как глаза у меня наполняются слезами, а удушье сжимает горло. Давно уже со мной никто так не…

— Я знаю, что тебе сейчас нелегко, Уэс, — добавляет О'Ши. — Хуже, чем когда ты впервые столкнулся с Бойлом. Но мы можем помочь тебе выпутаться, каким бы материалом на тебя он ни располагал.

Помочь мне выпутаться?

— Вы думаете, что я?..

— Что бы он тебе ни предлагал, ты только увязнешь еще глубже.

— Он мне не предлагал ничего, — заявляю я.

— И поэтому вы подрались?

— Подрались? О чем вы, черт побери?

— А сломанный кофейный столик? А стекло, разбившееся на мелкие кусочки после того, как ты врезался в него? Мы же видели рапорт, — вклинивается в разговор Михей. На этот раз он говорит нормальным тоном, безо всякого напевного речитатива.

— Я не знал, что встречу его там!

— Правда? — саркастически вопрошает Михей, и темп его речи ускоряется. — Посредине выступления президента в чужой стране ты оставляешь его, хотя тебе полагается быть рядом…

— Клянусь…

— …и исчезаешь за кулисами, прямиком направившись в комнату, где совершенно случайно оказывается Бойл…

— Я не знал об этом! — во всю силу легких ору я.

— У нас есть агенты, которые были там! — взрывается Михей. — Они обнаружили вымышленное имя, под которым Бойл останавливался в отеле! А когда они побеседовали с портье, работавшими в тот день, одна из них узнала тебя на фотографии, сказав, что ты искал именно его. Ну что, может быть, теперь ты захочешь начать сначала или предпочтешь увязнуть еще глубже? Просто расскажи нам, почему на встречу с ним Мэннинг послал тебя, а не кого-то из агентов Службы.

Вот уже второй раз они говорят о том, что Мэннинг и Секретная служба замешаны в этом деле, и я впервые понимаю, что они пришли не за мной. Это охотники на крупную дичь. К чему стрелять в волчонка, когда имеешь возможность завалить льва?

— Мы знаем, что Мэннинг был добр к тебе…

— Вы ничего не знаете о нем.

— Собственно говоря, это не совсем так, — возражает О'Ши. — Мы знаем его так же, как знаем и Бойла. Поверь мне, Уэс, когда они были у власти, ты не видел и половины того, что они…

— Я был с ними каждый день!

— Ты был с ними на протяжении последних восьми месяцев, когда их заботило лишь переизбрание на второй срок. И ты думаешь, это настоящая реальность? То, что ты знаешь, какие сэндвичи они предпочитают, вовсе не означает, что ты имеешь представление о том, на что они способны.

Будь на моем месте Рого, он бы подскочил и двинул его в челюсть. Я же лишь начинаю ковырять носком туфли в песке, стараясь зарыться поглубже. Все, что угодно, лишь бы устоять на ногах. Судя по тому, что они мне только что рассказали, у Мэннинга руки по локоть в грязи. Но, быть может, они всего лишь ловят рыбку в мутной воде. Но с таким же успехом они могли говорить правду. Как бы то ни было, после всего, что Мэннинг сделал для меня… после того как он снова взял меня к себе и был рядом все эти годы… Я не стану кусать руку, которая меня кормит, пока сам не разберусь в происходящем.

— Ты никогда не видел аварии, в которой столкнулись три машины? — спрашивает Михей. — Знаешь, какая из них страдает сильнее всего? Та, что в середине. — Он умолкает ровно настолько, чтобы я успел задуматься над его словами. — Мэннинг, ты, Бойл. Как, по-твоему, в каком автомобиле ты?

Я пытаюсь еще глубже зарыть носки туфель в песок.

— Это… Это просто…

— Кстати, откуда у тебя эти славные часики? — вмешивается Михей, кивком головы указывая на мои классические часы производства Фрэнка Мюллера. — Эта игрушка стоит десять тысяч долларов, не меньше.

— Что вы имеете?.. Это подарок президента Сенегала, — объясняю я.

Дома у меня лежит, по крайней мере, еще полдюжины хронометров, включая швейцарский «Вашрон Константен» от принца Саудовской Аравии. Когда мы были у власти, такие подарки становились собственностью Белого дома. Сейча не существует никаких правил относительно того, что можно дарить предыдущему президенту и его сотрудникам. Но прежде я могу сказать им…

— Мистер Холлоуэй, — раздается голос позади меня.

Я поворачиваюсь и вижу официанта, который обслуживал меня за завтраком. Он стоит у бассейна, держа в руке мою кредитную карточку.

— Прошу прощения… мне бы не хотелось, чтобы ее вы забыли, — говорит он и идет по песку к нам.

О'Ши поворачивается к океану, чтобы официант нас не услышал.

— Внимание, Уэс… Неужели ты настолько безоглядно предан ему? Теперь ты знаешь, что они лгали тебе. Если ты и дальше будешь покрывать их, то, пожалуй, адвокат понадобится именно тебе.

— Возьмите, сэр, — слышу я голос официанта.

— Большое спасибо. — Я выдавливаю кривую улыбку.

О'Ши и Михей не отличаются подобной добротой и снисходительностью. Судя по сердитым взглядам, которыми они буквально сверлят меня, они не прочь продолжить нашу увлекательную беседу. Проблема в том, что мне нечего им сказать. Сейчас, по крайней мере. И пока я не найду предмет торга, рассчитывать на их защиту не приходится.

— Подождите минуточку… я пойду с вами, — говорю я, вытаскиваю ноги из песка и иду за официантом.

Много лет назад, еще мальчишкой, я постоянно обкусывал заусенец на указательном пальце. Когда я попал в Белый дом, Дрейдель заставил меня бросить эту привычку, сказав, что на фотографиях за спиной президента это выглядит неприлично. И сейчас впервые за десять лет я снова поймал себя на том, что подношу палец ко рту.

— Желаю приятно провести время, мистер Холлоуэй! — кричит мне вслед О'Ши.

Отвечать не хочется.

Добравшись до бассейна, я вижу там ранних пташек. Молодая семейка готовится встретить новый день. Папаша разворачивает газету, мама расстегивает рюкзак, а их трехлетний малыш увлеченно играет с двумя машинками, сталкивая их лоб в лоб друг с другом снова и снова.

Я оглядываюсь через плечо на пляж. О'Ши и Михея там уже нет.

Они правы в одном: мне определенно нужен адвокат. К счастью, я знаю, где его найти.

Глава восемнадцатая

Вашингтон, округ Колумбия

«Теперь ты знаешь, что они лгали тебе. Если ты и дальше будешь покрывать их, то, пожалуй, адвокат понадобится именно тебе».

«Возьмите, сэр».

«Большое спасибо, — отвечает Уэс, и голос его доносится из маленького микрофона, стоящего на углу невысокого металлического шкафа с картотекой. — Подождите минуточку… я пойду с вами».

Римлянин немного покрутил рукоятку, регулируя громкость. Его крупные, грубоватые руки казались слишком большими для такой аккуратной работы. Когда он был маленьким, то мог носить только перчатки своего деда. Но после многих лет насаживания приманки на рыболовную леску он вполне освоил искусство мягких прикосновений.

«Желаю вам приятно провести время, мистер Холлоуэй!» — проскрипел голос из микрофона.

Достать такой маленький микрофон было самой легкой частью дела. Равно как и передатчик, работающий на спутниковом сигнале, чтобы он запросто мог покрыть половину территории страны. Защиту президента обеспечивала Секретная служба, но поскольку под ее юрисдикцию передали и борьбу с мошенничеством и финансовыми преступлениями, то разведывательный отдел Службы осуществлял поистине глобальные по своим масштабам наблюдения. В самом деле, единственная сложность состояла в том, в каком месте спрятать микрофон. И еще найти кого-то, кто подложил бы его туда.

На столе зазвонил телефон, и Римлянин перевел взгляд на экран дисплея, чтобы посмотреть, кто звонит. Темные буковки сложились в надпись «Офис Лейланда Мэннинга». Римлянин улыбнулся про себя, откидывая темные волосы с неестественно бледного лба. Жаль, что окуни не отличаются подобной предсказуемостью.

— Есть проблемы? — поинтересовался он, снимая трубку и не утруждая себя приветствием.

— Ни одной. Я сделал это сегодня прямо с утра. Как вы и предложили, прикрепил его к тому значку для лацкана.

— Я так и понял по последним двум часам его разговоров.

Наклонившись, Римлянин выдвинул нижний ящик металлического шкафа и принялся перебирать папки, пока не остановился на последней. Это была единственная непронумерованная папка в ящике.

— Уэс сказал что-то интересное? — поинтересовался его собеседник.

— Пока только собирается, — ответил Римлянин, раскрывая папку. В ней оказалась небольшая пачка черно-белых фотографий.

— А как насчет вас? Если ваше расследование было столь жизненно важным… Я подумал, что вы сами приедете сюда.

— Еще успею, — откликнулся Римлянин, разглядывая снимки.

Потемневшие от времени, все они были сделаны на гонках НАСКАР в тот день. На одном был снят Нико в тот момент, когда полицейские валили его на землю, на другом было видно, как президента заталкивают в лимузин, и, естественно, была здесь и фотография Бойла, которого сняли за долю секунды до того, как в него попала пуля. Улыбка на лице Бойла была улыбкой победителя… щеки у него замерли, зубы ярко блестели. Римлянин не мог отвести от него взгляд.

— Но сначала мне нужно кое-что сделать.

Глава девятнадцатая

Палм-Бич, Флорида

— Где он? — спрашиваю я, влетая в приемную небольшого офиса, заставленного дюжинами цветов в горшках и орхидеями.

— Внутри, — отвечает секретарша, — но туда нельзя…

Она опоздала. Я проскакиваю мимо ее дешевого стола с пластиковой крышкой, который подозрительно похож на тот, что я выбросил несколько недель назад, и направляюсь к двери, покрытой старыми номерными знаками штата Флорида. Если не считать цветов, которые были стандартными подношениями от благодарных клиентов, офис обставлен с фантазией пятнадцатилетнего мальчугана. Впрочем, это не имело никакого значения. Переехав через мост чуть больше года назад, Рого снял этот офис, чтобы указывать его в качестве приличного и подходящего адреса в Палм-Бич. Когда вашими клиентами являются преимущественно состоятельные люди и девяносто пять процентов вашего бизнеса осуществляется по почте, такой офис — это все, что вам нужно.

— Уэс, он занят! — кричит мне вслед секретарша.

Я поворачиваю дверную ручку, рывком распахиваю дверь, отчего она с грохотом ударяется о стену. Стоящий у стола Рого подпрыгивает и оборачивается.

— Уэс, это ты? — спрашивает он. Глаза его закрыты. Направляясь ко мне, он руками проводит по книге для записей, стаканчику с карандашами и клавиатуре — подобно слепцу, ощупью определяющему дорогу.

— Что с твоими глазами? — интересуюсь я.

— Окулист. Нашел у меня дилатацию, — отвечает Рого, натыкаясь на рамочку с фотографией собаки, которая была у него в детстве. Та с шумом падает на пол, и Рого с трудом наклоняется, чтобы поднять ее. — Неприятно быть слепым, доложу я тебе, — говорит он.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Кстати, почему ты не пожалеешь меня? Когда я был у врача, то обманул его. Прежде чем дать мне прочесть таблицу с буквами — знаешь, с гигантской «е» наверху и совсем маленькими «а», «б» и «в» внизу, — он оставил ее на столе. Я выучил ее, а потом отбарабанил так, что буквы у меня от зубов отлетали. Будь я проклят!

— Рого…

— Я имею в виду, это еще хуже, чем…

— Бойл жив.

Рого прекращает нащупывать рамочку с фотографией и поворачивается ко мне.

— Кто-кто?

— Я видел его. Бойл жив, — повторяю я. Потом крадучись иду к стулу у его письменного стола. Рого поворачивает голову, не спуская с меня внимательного взгляда.

— Ты ведь зрячий, правда? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он, все еще потрясенно.

— Это мой старый письменный стол у тебя в приемной?

— Ну да. Я подобрал стол, когда ты его выбросил.

— Рого, я оставил этот стол для благотворительной распродажи.

— Я помню и очень благодарен тебе за это. А теперь не будешь ли так любезен объяснить мне, о чем, черт возьми, ты толкуешь, рассказывая о своем бывшем сотруднике?

— Клянусь тебе, я видел его… Я даже разговаривал с ним.

— И как он выглядел?

— Ему сделали пластическую операцию.

— Ну да, вполне естественный поступок на его месте.

— Я серьезно. Покушение… стрельба в тот день на гоночном треке… все было не так… как выглядело.

У меня уходит почти полчаса, чтобы посвятить его во все подробности, начиная со встречи за кулисами в Малайзии и заканчивая информацией Дрейделя о крови первой группы с отрицательным резусом. Не забыл я и о том, как агенты ФБР выследили меня на пляже и принялись задавать вопросы о Троице и Римлянине. Всегда оставаясь адвокатом, Рого слушает, не перебивая. Оставаясь самим собой, он реагирует мгновенно.

— Ты разговаривал с Дрейделем до меня?

— Эй, послушай…

— Я был сегодня утром с тобой в автомобиле. И что же, ты был так увлечен хитами восьмидесятых и девяностых, что попросту забыл упомянуть о малом, который разрушил твою жизнь? Он, наверное, подсел на какую-нибудь новомодную зерновую диету, раз он все еще жив?

— Рого…

— Могу я высказать еще одно соображение?

— О Дрейделе?

Он скрещивает руки на груди.

— Нет.

— Отлично, тогда давай…

— У тебя большие неприятности, Уэс.

Я тупо смотрю на него несколько секунд, пытаясь переварить услышанное. Произнесенные Рого, эти слова бьют меня сильнее, чем волны на пляже.

— Я серьезно, — продолжает мой друг. — Они поймали тебя на крючок. Только потому что ты встретил Бойла, ФБР считает тебя замешанным в эту историю. Если ты не станешь им помогать, они привлекут тебя в качестве соучастника в том, что планировали Бойл и Мэннинг. А если станешь им помогать…

— …тогда мне придется распрощаться с той жизнью, которую я сейчас веду. Как ты думаешь, зачем я сюда пришел? Мне нужна помощь.

Когда я обратился к Дрейделю, тот поначалу заколебался, взвешивая личные и политические последствия своего согласия. Рого же слеплен из другого теста.

— Тогда скажи мне, кому надо заехать в морду.

Впервые за последние сорок восемь часов на губах у меня появляется некое подобие улыбки.

— Или, может быть, ты думаешь, — ядовито интересуется он, — я так и буду смотреть на твои самоистязания?

— Я подумывал о том, чтобы обратиться к Мэннингу, — признаюсь я.

— А я думаю, что в кои-то веки тебе стоит начать заботиться о самом себе.

— Прекрати, пожалуйста.

— А ты перестань изображать вечного мальчика на побегушках. Ты разве не слышал, что сказали тебе фэбээровцы? Президент замешан в этом деле — в чем бы, черт возьми, оно ни заключалось! Как это Нико смог подобраться так близко и пронести пистолет мимо всех сотрудников Секретной службы? Ты чувствуешь? Это запашок предательства изнутри.

— Может быть, именно здесь и вписываются в общую картину Римлянин и Троица.

— Это имена, которые назвало тебе ФБР?

— Вот почему я с самого начала хотел обратиться к Мэннингу. Может быть, он…

— Слышал бы ты себя! Что ты несешь?! Если ты пойдешь к Мэннингу, то почти наверняка возбудишь подозрения у единственного человека, который имеет веские причины отправить тебя на гильотину. А сейчас я должен сказать следующее. Мне очень жаль, если последние события разрушили крошечный безопасный райский мирок, которые ты для себя построил, но пришла пора оглянуться по сторонам. Шрамы у тебя на лице, что бы ты о них ни думал, это не покаяние и не искупление. Ты ничего и никому не должен.

— Речь сейчас не об этом.

— Ты прав, речь сейчас не об этом. Вот что я тебе скажу: Лейланд Мэннинг — хороший человек. Даже великий человек. Но как всякий человек, особенно когда он стремится к власти, в случае необходимости солжет тебе прямо в лицо, не моргнув и глазом. Сделай простой математический подсчет, Уэс: скольких президентов США ты видел в суде или в тюрьме? А теперь подсчитай количество их помощников, которые, представ перед лицом Фемиды, клянутся, что невиновны?

Впервые за время нашего разговора я не знаю, что ответить.

— Вот именно, — продолжает Рого. — Устранение президента похоже на подрыв здания — небольшой взрыв, а остальное доделает сила тяжести. И сейчас ты подошел чертовски близко к тому, чтобы тебя засосало в воронку от взрыва.

— Это вовсе не означает, что он чудовище.

— Пожалуйста, подумай сам: ты бы ни за что не пришел сюда, если бы не считал, что в твоей кровати завелись клопы.

Сидя по другую сторону стола, я не отрываю взгляда от ковра. Во время нашей последней недели у власти нам звонили предыдущие президенты: Буш, Клинтон и прочие. Но только Буш-старший дал Мэннингу толковый совет. Он сказал ему: «Когда выйдете из салона президентского самолета, помашите с верхней ступеньки трапа… А когда одинокий репортер на бетонном поле спросит: „Как вы чувствуете себя по возвращении?“ — ответьте ему: „Как я рад, что вернулся домой!“ — а после этого смотрите только вперед и постарайтесь не вспоминать, как все было всего четыре или пять часов назад». И когда наш самолет приземлился, именно так Мэннинг и поступил. Эту ложь он изрек с легкой и приятной улыбкой на губах.

Рого внимательно наблюдает за тем, как я сосредоточенно кусаю заусенец на пальце.

— Я знаю, что он значит для тебя, Уэс.

— Нет. Ничего ты не знаешь. — Я прячу руку. — Просто скажи, что, по-твоему, я должен делать.

— Ты уже и так знаешь, что я думаю, — с ухмылкой заявляет Рого. Даже в те времена, когда ему часто надирали задницу, он любил хорошую драку. Он берет со стола блокнот для записей и начинает искать ручку. — Знаешь, почему я добиваюсь успеха в девяносто шести процентах случаев превышения скорости? Или в девяносто двух процентах неправильных разворотов? Потому что я копаю, копаю и копаю, надеясь раскопать как можно больше. Мотай на ус, Уэс: если полицейский ставит в протоколе неверный номер закона, на который ссылается, я добиваюсь закрытия дела. Если он не приносит с собой журнал учета превышения скорости, я добиваюсь прекращения дела. Все и всегда обычно упирается в детали. Вот почему я желаю знать, кто такие, черт возьми, Римлянин и Троица!

— У тебя еще есть приятель в полицейском участке?

— А откуда, по-твоему, я получаю список нарушителей скоростного режима на два часа раньше остальных? Он проверит для нас кого угодно.

— Дрейдель сказал, что проверит и другие подробности и нестыковки. У него всегда здорово получается…

В кармане у меня вибрирует телефон. Открыв его, я вижу на экране знакомый номер. Помяни черта, он и появится. Как всегда, вовремя.

— Есть новости? — спрашиваю я, нажав кнопку «разговор».

— Это ты ей проболтался? — выпаливает Дрейдель задыхающимся голосом.

— Прошу прощения?

— Репортерша — Лизбет как-там-ее — из вашей газетенки «Палм-Бич пост»… — Он делает глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие. Уже по одному этому я понимаю, что у нас что-то случилось. Причем плохое. — Ты звонил ей сегодня утром?

— Я не понимаю, о чем ты гово…

— Ничего, все нормально. Позвонил так позвонил… Я еще не совсем сошел с ума… Мне просто нужно знать, что ты ей сказал.

Уже второй раз он меня перебивает. И, подобно всякому молодому политику, если он говорит, что еще не сошел с ума, это значит, что он готов вырвать тебе язык.

— Дрейдель, клянусь, я ничего…

— Тогда откуда ей известно, что мы с тобой встречались?! Она даже знает, что я пил кофе и съел кусочек твоего гренка. Что ты… — Спохватившись, он понижает голос. — Просто… кому еще ты рассказал об этом?

Я смотрю на Рого.

— Никому. Никому, кто мог бы позвонить ей. Клянусь тебе…

— Ладно, нормально, все нормально, — успокаивает он скорее себя, чем меня. — Просто… Мне нужно, чтобы ты похоронил эту историю, договорились? Сейчас она позвонит тебе и попросит прокомментировать слухи. Ты можешь сделать мне одолжение и забыть все?

— Я знаю Дрейделя почти десять лет. И в последний раз видел его в панике, когда на него орала первая леди.

— Пожалуйста, Уэс.

— Хорошо, конечно… нет проблем… Но почему ты так нервничаешь из-за какого-то идиотского завтрака?

— Речь идет не просто о завтраке. О завтраке в Палм-Бич. Во Флориде… В то время как моя жена считает, что сейчас я выписываюсь из отеля, в котором вчера у меня была встреча. В Атланте.

Он молчит целую минуту, давая мне возможность расставить все точки над «i».

— Подожди, тогда эта женщина… Получается, ты не просто встретил ее в баре…

— Джейн. Ее зовут Джейн. Да, я улетел из Атланты сюда ради того, чтобы встретиться с ней. Мы познакомились несколько месяцев назад. Понял теперь? Ты счастлив, надеюсь? Теперь ты полностью в курсе происходящего. И все, о чем я тебя прошу, это держаться подальше от этой светской сплетницы, потому что если история завтра появится в газете и Эллен ее увидит…

В моем телефоне слышится щелчок.

— Это она, — говорит Дрейдель. — Все, что от тебя требуется, это отделаться от нее. Дай ей что-нибудь… например, устрой десятиминутное интервью с Мэннингом. Пожалуйста, Уэс… моя семья… Подумай об Али, — добавляет он, имея в виду свою дочь. — И мою кампанию по выборам в Сенат.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, раздается еще один щелчок. Я нажимаю кнопку «разговор» на своем телефоне и подключаюсь ко второй линии.

— Это Уэс, — говорю я.

— Мистер Холлоуэй, вас беспокоит Джеральд Ланг, — произносит мой собеседник сухим и профессорским тоном. — Из офиса куратора, — поясняет он, имея в виду президентскую библиотеку Мэннинга. — Клаудия предложила мне позвонить вам, и я…

— Сейчас, собственно, не самое лучшее время для этого.

— Я задержу вас ненадолго, сэр. Видите ли, мы готовим новую выставку о президентской службе, особо делая упор на долгую историю молодых людей, которые работали помощниками президентов. Нечто вроде… правдивой ретроспективы, если вы понимаете, о чем я… Речь пойдет обо всех, начиная с Мэриветера Льюиса, который работал у Томаса Джефферсона, до Джека Валенти, бывшего помощником у Линдона Джонсона, и, конечно, я надеюсь… и вас.

— Подождите… это будет выставка… обо мне?

— Собственно говоря, о других помощниках, в большей степени. Правдивая ретроспектива.

Он уже дает задний ход, что означает, что этот человек знает правила. Моя работа заключается в том, что я должен быть самым близким сотрудником президента. Находиться рядом. Но никогда не загораживать его.

— Ваше предложение очень лестно, мистер Ланг, но…

— Джеральд.

— Я бы с удовольствием помог вам, Джеральд, но…

— Президент Мэннинг сказал, что не возражает, — добавляет он, вытащив из рукава козырного туза. — И Клаудия тоже. Подлинная ретроспектива. Итак, мы можем присесть с вами и…

— Чуточку позже, хорошо? Просто… позвоните мне позже. Я поспешно переключаюсь обратно на Дрейделя.

— Что она сказала? Она знает? — спрашивает Дрейдель. Он все еще в панике.

Прежде чем я успеваю ответить, мой телефон снова щелкает. Очевидно, мой новый друг куратор не понял, что я имею в виду.

— Подожди секунду, сейчас я избавлюсь от этого навязчивого малого. Джеральд, я уже сказал вам, что…

— Кто такой Джеральд? — прерывает меня женский голос.

— П-прошу прощения?

— Привет, Уэс, это Лизбет Додсон из «Палм-Бич пост». Хотите увидеть свое имя, напечатанное крупными буквами в нашей газете?

Глава двадцатая

Вашингтон, округ Колумбия

Левое переднее колесо на полной скорости попало в выбоину, отчего черный внедорожник вздрогнул и его занесло на покрытой снежной кашей дороге. Поворотом руля он вновь вернул машину вправо. Тут же внедорожник испытал второй толчок. Римлянин мысленно выругался. Дороги в округе Колумбия и так достаточно плохи. Но здесь, в юго-восточной части Вашингтона, они просто отвратительны.

Включив «дворники», он смахнул с ветрового стекла снежную наледь и резко свернул налево, на авеню Малколма Икса.[13] Сожженные остовы машин, переполненные мусорные баки и забитые досками и листами фанеры окна в домах наглядно свидетельствовали, что это не тот район, в котором можно заблудиться без риска для здоровья. К счастью, он отлично знал дорогу.

Не проехав и мили, автомобиль остановился на светофоре, там, где авеню Малколма Икса пересекалось с авеню Мартина Лютера Кинга-младшего. Римлянин не мог не усмехнуться про себя. В течение последних восьми лет он вел исключительно мирный образ жизни и научился ценить его. Но теперь, когда вернулся Бойл… и Уэс стал свидетелем этого… а О'Ши и Михей наступали ему на пятки… Иногда не остается другого выбора, кроме как действовать предельно жестко.

Восемь лет назад, когда они впервые обратились к Нико, все было точно так же. Разумеется, они никогда не были здесь все трое — ни вместе, ни по одиночке. По соображениям безопасности всегда приезжал только один из них. Естественно, Нико колебался — даже вел себя очень агрессивно. Никому не нравится, когда в опасности оказываются члены твоей семьи. Но как раз в этот момент Нико предъявили доказательства: записи о пребывании его матери в больнице.

— Что это? — спросил Нико, пробегая глазами лист бумаги, испещренный номерами палат и временем доставки еды. Наверху от руки было написано одно-единственное слово «Обед».

— Это журнал регистрации доставки еды пациентам, — объяснил Номер Третий. — За тот день, когда умерла твоя мать.

Разумеется, Нико уже увидел имя своей матери. Адриан, Мэри. И номер ее старой палаты. Палата 913. И даже то, что она заказала. Мясной рулет. Но его смутила сделанная от руки пометка в графе «Время доставки». На этой странице для каждого пациента было указано разное время доставки: 18:03… 18:09… 18:12… За исключением матери Нико, напротив которой значилось «пациент скончался».

Смущенный и растерянный, Нико поднял голову.

— Я не понимаю. Это журнал регистрации в ее последнее воскресенье… в тот день, когда она умерла?

— Не совсем так, — сказали ему. — Посмотри на дату в углу. Шестнадцатое сентября, правильно? — Нико кивнул, и Номер Третий объяснил ему: — Шестнадцатого сентября была суббота, Нико. Если верить этим записям, твоя мать умерла в субботу.

— Нет же, — настаивал Нико. — Она умерла в воскресенье. В воскресенье, семнадцатого сентября. Я хорошо помню, я был… мы были в церкви. — Глядя в журнал регистрации доставки еды, он добавил: — Как такое могло случиться?

— Нет, Нико. Главный вопрос звучит иначе: зачем кому-то понадобилось делать это?

Нико яростно затряс головой.

— Нет, не может быть. Мы были в церкви. Во втором ряду. Я помню, как вошел отец и…

Он замер.

— В этом и состоит вся прелесть пребывания в церкви, не так ли, Нико? Когда весь город сидит на скамьях и все видят, как твой несчастный отец молится вместе со своими двумя маленькими детьми… алиби получается просто превосходное.

— Подождите… вы хотите сказать, что отец убил мою?..

— Сколько прошло времени, как она впала в кому? Три года? Три года без матери. Некому присматривать за домом и вести хозяйство. Каждый день… все эти молитвы и визиты… ее болезнь поглощала ваши жизни.

— Он бы никогда так не сделал! Он любил ее!

— Он любил тебя сильнее, Нико. Ты уже и так потерял три года детства. Вот почему он поступил так. Из-за тебя. Он сделал это для тебя.

— Н-но врачи… И коронер… Разве он не?..

— Доктор Алби Моралес — невролог, констатировавший смерть твоей матери, — является уважаемым мастером масонской ложи, к которой принадлежит и твой отец. Коронер Тэрнер Синклер — он выполнил остальную бумажную работу — декан[14] той же самой ложи. Вот что творят масоны, Нико. Вот чем они занимались на протяжении всей своей истории…

— Вы лжете! — взорвался Нико, зажимая ладонями уши. — Пожалуйста, скажите, что вы лжете!

— Он сделал это для тебя, Нико.

Нико быстро раскачивался взад-вперед, слезы крупными каплями стекали по его лицу и падали на лист бумаги, который содержал последний заказ на обед его матери.

— Когда она умерла… это было… она умерла за мои грехи! Не его! — Он заливался слезами, словно десятилетний ребенок, вся система ценностей которого в одночасье разлетелась в прах. — Она должна была умереть за мои грехи!

И вот тут-то Троица поняла, что он у них в руках.

Разумеется, именно поэтому они остановили на нем свой выбор изначально. Это было нетрудно. Римлянин имел доступ к военным архивам и личным делам, и они сосредоточились на архивах Форта Беннинг и Форта Брэгг, в которых размещались две лучшие армейские школы снайперов. Добавьте слова «увольнение с лишением прав и привилегий» и «психологические проблемы», и список кандидатов сузился очень быстро. Собственно, Нико был третьим по счету. Но когда Троица провела дополнительные исследования — когда они узнали о его религиозном рвении и о том, к какой группе принадлежал его отец, — Нико переместился на первое место.

Начиная с этого момента, им оставалось только найти его. Поскольку все временные дома и приюты для бездомных, получающие государственное финансирование, обязаны предоставлять список проживающих, это было легко. Потом они должны были убедиться, что он управляем. Именно поэтому они и отвезли его в передвижной дом отца. И дали ему пистолет. И сказали, что существует только один способ освободить душу матери.

В ходе обучения на снайпера Нико научили стрелять в промежутках между ударами сердца, чтобы свести дрожание ствола к минимуму. Стоя над отцом, который, лежа на рваном линолеуме пола, умолял о прощении, Нико без колебаний нажал на курок.

И Троица поняла, что нужный человек у нее есть.

И все благодаря одному-единственному листку бумаги с поддельной страницей больничного журнала регистрации доставки пищи пациентам.

Когда на светофоре загорелся зеленый свет, Римлянин повернул налево и вдавил педаль газа в пол, отчего зад автомобиля занесло, а из-под колес полетели брызги мокрого снега пополам с водой. Машина пошла юзом по вечно грязной дороге, но в умелых руках Римлянина быстро выровнялась. Он слишком много сил вложил в это дело, чтобы сейчас потерять контроль над ним.

Вдалеке обшарпанные фасады домов и магазинов сменились ржавыми металлическими воротами, которые огораживали открытое пространство и должны были внушить жителям чувство безопасности. Но с учетом того, что в прошлом году из клиники сбежали двадцать пациентов, большинство жителей уже давно поняли, что ворота и ограждения не оправдывают их надежд.

Не обращая внимания на часовню и высокое кирпичное здание сразу же за воротами, Римлянин резко повернул направо и покатил к маленькой сторожке, приютившейся за главным входом. Прошло почти восемь лет с тех пор, как он был здесь в последний раз. А опустив боковое стекло и глядя на облупившуюся краску на черно-желтом шлагбауме ворот, он понял, что с тех пор ничего здесь не изменилось, включая и меры безопасности.

— Добро пожаловать в клинику Святой Елизаветы, — приветствовал его охранник с обветренными от стужи губами. — Посетитель или доставка?

— Посетитель, — ответил Римлянин, вынимая удостоверение агента Секретной службы и глядя охраннику прямо в глаза.

Как и все агенты до него, Роланд Эйген после поступления на службу не сразу попал в Отдел охранных операций. Поскольку в юрисдикцию Службы входили и финансовые преступления, первые пять лет в Хьюстонском отделении он занимался расследованием случаев мошенничества и компьютерных преступлений. Именно там он получил свое первое задание по обеспечению охраны и безопасности. Ему предстояло оценивать степень вероятности угрозы для разведывательного отдела. И оттуда же — благодаря таланту и чутью в проведении криминальных расследований — он поднялся по ступенькам служебной лестницы до отделений в Претории и Риме. Упорство помогло ему зубами прогрызть себе путь наверх в иерархии Секретной службы — до положения помощника директора Отдела охранных операций. Но только во внеслужебное время, в качестве Римлянина, он стяжал себе наивысшую славу и благополучие.

— Я приехал навестить Николаса Адриана.

— У Нико неприятности? — поинтересовался охранник. — Смешно, но он вечно хвалится, что к нему кто-нибудь приезжает. В кои-то веки он оказался прав.

— Угу, — буркнул Римлянин, бросив взгляд на крошечный черный крест на крыше старой кирпичной часовни, видневшейся вдалеке. — Чертов истерик…

Глава двадцать первая

Палм-Бич, Флорида

— В любом случае, это всего лишь занятная маленькая подверстка о том, что вы и Дрейдель завтракали в «Четырех сезонах», — заявляет Лизбет, пока Рого пробирается ко мне и прижимается ухом к телефону, чтобы слышать наш разговор. — Типа того, что ресторан может стать местом воссоединения на солнечном Юге парней из Белого дома. Бывшие лучшие помощники президента и все такое.

— Звучит неплохо, — замечаю я, стараясь поддержать ее радужное настроение. — Хотя мне не кажется, что это такие уж важные новости.

— Великолепно! — с сарказмом роняет она. — Именно это только что сказал мне Дрейдель. Вас что, разлучили при рождении? Или это работа так влияет?

Я знаю Лизбет с той поры, как она возглавила колонку светских сплетен в «Пост». У нас с ней четкое взаимопонимание. Она звонит и вежливо просит дать ей возможность процитировать какое-либо высказывание президента. Я вежливо отвечаю, что нам очень жаль, но мы больше не занимаемся такими вещами. Легкий и простой тур вальса. Проблема заключается в том, что если я не буду очень осторожен, то могу дать ей материал для колонки.

— Лизбет, перестаньте, никто даже не знает, что мы с Дрейделем здесь.

— Угу, Дрейдель тоже пытался скормить мне эту басню. А перед этим спросил, не может ли он перезвонить позже. Но мне-то известно: это верный признак того, что я больше никогда не услышу от него ни слова. А учитывая, что сегодня должно состояться маленькое событие по сбору средств на его кампанию, можно было надеяться, что он захочет, чтобы его имя появилось в местной газете. Ну а теперь вы выдадите мне какую-нибудь сногсшибательную фразу о том, как здорово было предаться воспоминаниям о добрых старых временах в Белом доме? Или хотите, чтобы я начала подозревать, что в Мэннингвилле не все спокойно?

Она смеется, когда говорит это, но я слишком долго общался с репортерами, чтобы знать, что когда дело доходит до сбора материала для своих колонок, для них нет ничего смешного.

«Осторожно, — пишет мне Рого на клочке бумаги. — Девчонка совсем не глупа».

Я киваю в знак согласия и возвращаюсь к трубке.

— Послушайте, я буду счастлив дать любую фразу, какую вы только захотите, но, честно говоря, мы провели в ресторане всего несколько минут…

— Уже третий раз вы официально пытаетесь отвадить меня от этой истории, которая в противном случае не стоила бы потраченного на нее времени. Знаете, чему учат на факультете журналистики, Уэс? Когда кто-то пытается сгладить и преуменьшить что-либо…

На том же клочке бумаги рядом со словами «Девчонка совсем не глупа» Рого ставит восклицательный знак.

— Ну ладно. Хотите знать правду, только правду и ничего, кроме правды? — спрашиваю я.

— Нет, я бы предпочла откровенную ложь.

— Но это не для печати, — предупреждаю я.

Она молчит, надеясь, что я буду говорить и дальше. Это старый репортерский трюк, чтобы потом она могла с чистой совестью заявить, что не давала обещания. Я купился на него в свою первую неделю работы в Белом доме. Но это же был и последний раз.

— Лизбет…

— Хорошо… договорились… не для печати. А теперь выкладывайте, из-за чего весь этот сыр-бор.

— День рождения Мэннинга, — выпаливаю я. — Если быть точным, неожиданное сюрприз-празднование его шестьдесят пятой годовщины. И мы с Дрейделем как раз обговаривали сюрприз, когда вы позвонили сегодня утром. Я сказал Мэннингу, что у меня кое-какие дела в городе. Дрейдель уже был здесь и сказал ему то же самое. И если Мэннинг прочтет в завтрашней газете, что мы были вместе… — Для пущей важности я делаю многозначительную паузу. Это наглая ложь, но молчание Лизбет говорит о том, что она проглотила наживку. — Вы знаете, что мы никогда ни о чем вас не просили, но если вы хотя бы на этот раз не станете упоминать о нашей встрече… — Я снова делаю паузу, чтобы закончить оглушительным предложением: — то мы будем вашими должниками.

Я практически слышу, как она улыбается на другом конце линии. В городе, где в ходу социальные долговые расписки, на руках у нее оказался крупный козырь: в списке ее должников числится сам предыдущий президент Соединенных Штатов.

— Дадите мне десять минут поболтать с Мэннингом наедине во время этого сюрприз-торжества, — говорит Лизбет.

— Пять минут, больше он не усидит на одном месте.

Рого отрицательно качает головой. «Этого недостаточно», — произносит он одними губами.

— Договорились, — заявляет она.

Рого складывает большой и указательный пальцы колечком. «Замечательно», — беззвучно произносит он.

— Так как там насчет моего завтрака с Дрейделем? — интересуюсь я.

— Завтрака? Бросьте, Уэс… Неужели кому-то может быть интересно, о чем шепчутся с утра два бывших сотрудника Белого дома? Можете считать эту историю официально закрытой.

Глава двадцать вторая

«Вы знаете, что мы никогда ни о чем вас не просили, Лизбет, но если вы хотя бы на этот раз не станете упоминать о нашей встрече…»

Вслушиваясь в голос Уэса, Лизбет выпрямилась в кресле и принялась раскручивать телефонный шнур как скакалку. Судя по паузе на другом конце линии, Уэс, похоже, был готов пойти на уступки. «Мы будем вашими должниками», — сказал он, словно прочитав ее мысли. Лизбет прекратила раскручивать телефонный шнур. Незыблемое правило номер четыре: торгуются только те, кому есть что скрывать. Незыблемое правило номер пять: и конъюнктурщики.

«Дадите мне десять минут поболтать с Мэннингом наедине во время этого сюрприз-торжества», — сказала она, зная, что, как всякий хороший публицист-рекламщик, он урежет это время ровно наполовину.

«Пять минут, больше он не усидит на одном месте».

«Договорились», — ответила она и начала рыться в толстой стопке пригласительных билетов, сложенных на уголке письменного стола. Так, премьера концерта в опере. Ежегодный рыболовный базар в клубе «Парусник». Крещение ребенка у Бидонов. Оно должно быть где-то здесь…

«Так как там насчет моего завтрака с Дрейделем?» — спросил Уэс.

Все еще перебирая стопку приглашений, Лизбет краем уха невнимательно слушала запись. «Завтрака? Бросьте, Уэс… Неужели кому-то может быть интересно, о чем шепчутся с утра два бывших сотрудника Белого дома? Можете считать эту историю официально закрытой».

Сюрприз-торжество Мэннинга — и обещанные ей пять минут — должны были состояться, по крайней мере, через месяц, не раньше. Но ведь это вовсе не означало, что до той поры она должна сидеть сложа руки и оставаться в стороне. Особенно с учетом того, что можно и другим способом оказаться в числе действующих лиц. Бросив трубку телефона на рычаг, Лизбет окинула взглядом рассыпавшуюся кучку приглашений. Прием в Обществе борьбы с лейкемией, Историческом обществе, Обществе содействия кнессету,[15] Обществе «Палм-Бич Сосайету», Обществе Возрождения, Обществе Алексиса де Тукевилля… и наконец… вот оно…

Лизбет выдернула прямоугольную карточку из середины пачки. Подобно прочим, дизайн ее был простым и строгим, печать — ясной и понятной. И на конверте стояло ее имя. Но на карточке кремового цвета, надписанной каллиграфическими завитушками, значилось и кое-что еще: «Вечер с президентом Лейландом Ф. Мэннингом. Благотворительная акция в пользу Фонда борьбы с фиброзно-кистозной дегенерацией». Сегодня вечером.

Собственно, она ничего не имела против того, что Уэс и Дрейдель пытались сбить ее со следа. Как и против того, что они лгали относительно так называемой неожиданной вечеринки по поводу дня рождения Мэннинга. Но раз Уэс просил ее забыть об этой истории… Незыблемое правило номер шесть: в колонке светских сплетен упоминались только два вида людей — те, кто хотел там оказаться, и те, кто не желал этого. Уэс только что отнес себя к последним. И вне всякого сомнения, те, кто не хотел попасть в светскую хронику, представляли для нее намного больший интерес.

Подняв трубку телефона, Лизбет набрала номер, указанный в приглашении.

— Клэр Танц слушает, — ответила пожилая женщина.

— Здравствуйте, Клэр, это Лизбет Додсон из «Светской хроники». Я надеюсь, еще не поздно ответить на приглашение…

— На сегодняшний вечер? Нет, нет… мы с таким удовольствием читаем вас каждый день, — с преувеличенным восторгом откликнулась женщина. — О, я непременно должна позвонить в офис президента и передать им, что вы будете…

— Можете не беспокоиться, — ответила Лизбет. — Я только что разговаривала с ними. Они с нетерпением ожидают моего приезда.

Глава двадцать третья

Три с половиной минуты, — сказал себе Нико, глядя, как под его окном из небьющегося стекла, расположенным на втором этаже, серая «акура» пробирается сквозь снегопад по служебной дороге. Закатав рукав выцветшей коричневой толстовки, он смотрел на секундную стрелку на часах, считая про себя. Одна минута… две… три… Нико закрыл глаза и стал молиться. Голова его склонилась шестнадцать раз. Три с половиной… Медленно раскачиваясь взад и вперед, он открыл глаза и повернулся к двери своей комнаты. Дверь не открылась.

Примостившись на краешке ржавого радиатора отопления под окном, Нико продолжал медленно раскачиваться, снова вернувшись к созерцанию падающего снега за окном и осторожно трогая первую струну своей обшарпанной кленовой скрипки. На струнодержателе была выполнена инкрустация в виде цветка клевера с четырьмя лепестками, но Нико намного сильнее интересовало то, как строго и прекрасно струны скрипки пересекали мостик эбенового дерева, переходя в гриф инструмента. Когда его только перевели в клинику Святой Елизаветы, первые две недели он просидел на одном месте, глядя в окно. Естественно, врачам это не понравилось — они назвали его поведение «антисоциальным и эскапистским».

Их мнение только усугубилось, когда они обнаружили, какой вид открывается из окна Нико. Справа возвышалось облупленное кирпичное здание с военным крестом на крыше («слишком символичное напоминание о его военном прошлом»). Слева тянулись берега Анакостия-ривер («здесь вообще не на что смотреть»). А вдалеке, на самом краю больничной территории, раскинулось кладбище с сотнями могильных плит тех, кто умер здесь в период с Гражданской и до Первой мировой войны, когда пациентов, солдат и моряков, еще хоронили неподалеку («никогда не следует зацикливаться на смерти»). Тем не менее, когда Нико как-то сказал медицинской сестре, что кизиловое дерево под окном напоминает ему о родном доме в Висконсине, где мать играла на виолончели, а ветки дерева, казалось, раскачивались в такт музыке, врачи не только пошли на попятный, но и нашли кого-то, кто подарил ему скрипку с клеверной инкрустацией («позитивные воспоминания следует всячески поощрять»). Но Нико понял, что это было знамение. То, о чем Господь написал в Книге. И Господь послал ему их. Скрипичную Троицу.

Восемь лет спустя Нико все еще жил в той же самой комнате, в окружении все той же небольшой кровати, той же самой прикроватной тумбочки и того же самого крашеного комода с зеркалом, в котором лежали его Библия и красные стеклянные четки.

Но было еще кое-что, о чем Нико не говорил никогда и никому. Кизиловое дерево и впрямь напоминало ему о родном доме и матери, но гораздо больше его занимала разбитая и заброшенная служебная дорога, которая проходила прямо под его окном и вела дальше, через всю территорию клиники, заканчиваясь на парковочной площадке перед главным входом в павильон Джона Говарда. Дерево было знамением — крест, на котором распяли Христа, был из кизила, — но дорога… эта дорога должна была стать путем его спасения. В глубине души Нико знал это. Он верил в это всем сердцем. Он знал это с самого первого дня, когда увидел дорогу, поросшую травой и сорняками, с трещинами и ухабами в изношенном асфальтовом покрытии. С каждым годом ее поверхность сужалась и отступала под натиском травы. Совсем как чудовище, думал Нико. Чудовище, которое сидит внутри. Как те чудовища, которые убили его мать.

Он не хотел нажимать на курок. Поначалу не хотел, во всяком случае. Не хотел даже тогда, когда Троица напомнила ему о грехе отца. Но когда он увидел доказательство — страницу журнала доставки из больницы…

— Спроси своего отца, — сказала ему Троица. — Он не станет отрицать этого.

Раскачиваясь на радиаторе парового отопления и глядя в больничное окно, Нико по-прежнему слышал эти слова. По-прежнему чувствовал сладковатый ароматный дым отцовских сигар. По-прежнему задыхался от резкого ветра Висконсина, бегом поднимаясь по ступеням дома отца. Он не вспоминал его почти шесть лет. Последний раз они виделись еще до армии… до увольнения… до приюта. Нико даже не знал, как найти его. Но Троица знала. Троица помогла ему. Троица — да благословит их Господь! — показала Нико дорогу домой. Чтобы покарать чудовище. И исправить то, что еще можно было исправить.

— Папа, она должна была умереть за мои грехи! — крикнул он тогда, распахивая дверь и врываясь внутрь. Эти слова все еще звучали у него в ушах. Он до сих пор помнил сладковатый аромат сигар. По-прежнему ощущал, как сгибается палец, лежащий на спусковом крючке. Слышал, как отец всхлипывал и умолял:

— Пожалуйста, Нико, ты же мой… Позволь мне помочь тебе.

Но Нико видел только фотографию матери — свадебную фотографию! — прекрасно сохранившуюся под стеклянной крышкой кофейного столика. Такая молодая и красивая… вся в белом… как ангел. Его ангел. Его ангел, которого у него забрали. Забрали чудовища. Звери. Антихрист.

— Нико, жизнью клянусь — всем святым, что у меня есть, — я невиновен!

— В этой жизни не бывает невиновных, папа.

Следующее, что запомнил Нико, это как он поскальзывается на старом и рваном линолеуме, покрывавшем пол, пропитавшемся… пропитавшемся красным. Запомнил темно-красную лужу. Кровь.

— Па… — прошептал Нико, лицо которого было забрызгано кровавыми веснушками.

Но отец уже не мог ничего ответить.

— Не сомневайся, Нико, — сказал Номер Третий, — Проверь его лодыжку. Ты найдешь их метку.

Нико пошевелился — не обращая внимания на пулевое отверстие в руке отца (чтобы он ощутил боль Христа) и еще одно отверстие в сердце, — поднял отцовскую ногу и потянул вниз носок. И увидел. То, о чем говорил Номер Третий. Тайную метку. Скрываемую даже от сына. Скрываемую от жены. Крошечную татуировку.

Циркуль и угольник — самый священный из всех масонских символов. Инструменты ремесла архитектора… инструменты для построения их входа, дверного проема… плюс «G», обозначающее Великого Архитектора Вселенной.

— Чтобы показать, что он — один из них, — объяснил Номер Третий.

Нико кивнул. Он все еще не мог прийти в себя, обнаружив тайну, которую так долго хранил отец. Теперь чудовище было мертво. Но, как сказал Номер Третий, благодаря масонам еще много чудовищ рвались на свободу. Много зверей. Но теперь, сражаясь — то есть служа Господу, — он мог превратить смерть своей матери в благословение.

Троица называла это фатум, рок. Так по-латыни именовалась судьба. Судьба Нико.

Нико поднял голову, услышав это слово. Судьба.

— Да… так она… как в Книге.

И прямо там Нико понял, в чем будет заключаться его миссия — и почему у него забрали мать.

— Пожалуйста… я должен… позвольте мне помочь вам поразить чудовищ, — вызвался Нико.

Номер Третий внимательно наблюдал за ним. Он мог бросить Нико прямо там. Мог оставить его одного… покинуть на произвол судьбы… мог предпочесть сражаться в одиночку. Вместо этого он нашел те единственные слова, которые мог сказать только избранник Божий или праведник:

— Сын мой, помолимся вместе.

Номер Третий раскрыл объятия, и Нико припал к его груди. Он слышал рыдания Номера Третьего. Видел слезы в его глазах. Он больше не был для Нико незнакомцем. Он стал членом семьи. Отцом.

Фатум, — решил в тот день Нико. Его судьба.

В течение следующего месяца Троица объяснила, в чем будет заключаться его миссия. Они рассказали ему о враге и показали, как он силен. От Вольтера и Наполеона до Уинстона Черчилля франкмасоны в течение многих веков воспитывали и пестовали самых влиятельных членов общества. В музыке у них были Моцарт, Бетховен и Бах. В литературе — Артур Конан Дойл, Редьярд Киплинг и Оскар Уайльд. В бизнесе они продвигались к вершинам власти с помощью Генри Форда, Фредерика Мейтэга и Дж. К. Пенни.

В Соединенных Штатах их могущество возросло до необозримых высот: от Бенджамина Франклина до Джона Хэнкока, восемь человек из тех, кто подписал «Декларацию независимости», были масонами. Девять человек, подписавших Конституцию США. Тридцать один генерал в армии Вашингтона. Пять судей Верховного суда США, начиная от Джона Маршалла и заканчивая Эрлом Уорреном. Год за годом, век за веком масоны брали под свое крыло тех, кто оказывал наибольшее влияние на общество: Поль Ревир, Бенедикт Арнольд, Марк Твен, Джон Уэйн, Рой Роджерс, Сесил Б. Де Милль, Дуглас Фербэнкс, Кларк Гейбл, даже Гарри Гудини. И разве можно назвать совпадением то, что Дуглас МакАртур стал генералом армии? Или что Джозеф Смит основал целую религию? Или что Эдгару Гуверу на блюдечке преподнесли ФБР? Или даже то, что Базз Олдрин оказался на борту первой ракеты, полетевшей на Луну? Это все были поворотные пункты, вехи в истории. Оставленные масонами. Не считая того, что они шестнадцать раз занимали Белый дом: президенты Джордж Вашингтон, Джеймс Монро, Тедди Рузвельт, Франклин Делано Рузвельт, Трумэн, Линдон Джонсон, Джеральд Форд… и, как объяснила Троица, самые главные из них — Лейланд Ф. Мэннинг и чудовище, известное под именем Рона Бойла.

Ровно через месяц после первой встречи Троица раскрыла ему грех Бойла. Как они сделали и с отцом Нико.

Раскачиваясь и пощипывая первую струну, Нико услышал, как застонали шины, с недовольным хрустом давя подмерзший ледок. В поле его зрения вплыл массивный черный внедорожник, «дворники» которого смахивали с ветрового стекла снег, как надоедливых мух. Нико не прерывал своего занятия, прекрасно помня, что черные внедорожники обыкновенно означали Службу. Но, когда машина поравнялась с кизиловым деревом, Нико увидел, что сиденье пассажира пустовало. Служба никогда не приезжала в одиночку.

Три с половиной минуты, — сказал себе Нико, следя за движением секундной стрелки по циферблату. К этому моменту он уже давно произвел все необходимые подсчеты. Три с половиной минуты в среднем. Именно столько требовалось врачам, сиделкам, даже его сестре до того, как она перестала навещать его. Она всегда тратила лишние тридцать секунд на то, чтобы взять себя в руки, но даже в самые мрачные дни — в то черное воскресенье, когда он попытался причинить себе вред, — трех с половиной минут было более чем достаточно.

Нико снова опустил взгляд на секундную стрелку на часах. Одна минута… две… три… Он закрыл глаза, склонил голову и стал молиться. Три с половиной. Нико открыл глаза и обернулся к двери своей крошечной, десять на пятнадцать футов, комнатки.

Дверная рукоятка слегка повернулась, и на пороге появился санитар с налитыми кровью глазами.

— Нико, ты в порядке? К тебе посетитель, — окликнул он.

Восемь лет он наблюдал. Восемь лет ждал. Восемь лет верил, что Книга Судеб не может ошибаться. Когда в комнату вошел мужчина с ирландскими чертами лица и черными, как вороново крыло, волосами, Нико почувствовал, как глаза его наполняются слезами.

— Рад видеть тебя, Нико, — сказал Римлянин. — Очень рад. Давненько мы не виделись.

Глава двадцать четвертая

— Библиотека президента Мэннинга. Чем могу служить? — спрашивает секретарь.

— У меня есть несколько вопросов относительно президентских архивов, — говорю я, поглядывая на дверь своего кабинета, чтобы убедиться, что она закрыта. Рого предложил мне позвонить из его конторы, но я и так уже отсутствовал слишком долго.

— В таком случае я переключу вас на дежурного архивариуса, — предлагает секретарь.

Щелчок, и я отправляюсь по новому адресу. Собственно, я мог бы обратиться непосредственно к заведующему библиотекой, как и предлагал Рого, но предпочел не афишировать свой интерес.

— Говорит Кара. Что я могу для вас сделать? — раздается в трубке мягкий женский голос.

— Привет, Кара. Это Уэс из отдела персонала. Мы пытаемся разыскать кое-какие из старых файлов о Роне Бойле для книги памяти, над которой сейчас работаем. Поэтому я подумал, что, быть может, вы поможете нам свести некоторые данные воедино?

— Прошу прощения… Как, вы сказали, вас зовут?

— Уэс Холлоуэй. Не волнуйтесь… мое имя есть в списке сотрудников, — со смехом добавляю я.

Женщина не поддерживает моего веселья.

— Прошу прощения, Уэс, но прежде чем мы выдадим какие-либо документы, вам необходимо заполнить анкету Закона о праве на доступ к информации, в которой необходимо указать, кто и зачем…

— Президент Мэннинг. Это его личный запрос, — перебиваю я.

У каждого правила и закона есть исключения. Полицейские имеют право ехать на красный свет. Врачи в экстренных случаях могут парковаться в неположенных местах. А если вас зовут Лейланд Мэннинг, вы можете получить любой необходимый лист бумаги из президентской библиотеки Лейланда Мэннинга.

— Тогда скажите, что именно вам нужно. И я начну подбирать необходимые документы, — предлагает архивариус.

— Прекрасно! — отвечаю я, открывая толстую папку-скоросшиватель у себя на столе. Первая страница озаглавлена «Президентский архив и исторические материалы». Мы называем ее путеводителем по крупнейшему в мире дневнику.

В течение четырех лет нашего пребывания в Белом доме каждый отправленный файл, каждое сообщение по электронной почте, каждая поздравительная рождественская открытка регистрировались, копировались и сохранялись в особом массиве. Когда мы покидали Вашингтон, понадобились пять военных транспортных самолетов, чтобы перевезти сорок миллионов документов, свыше миллиона фотографий, двадцать миллионов распечатанных сообщений электронной почты и сорок тысяч «артефактов», включая четыре различных телефона Трусливого Льва, два из которых были сделаны вручную и несли на себе президентский лик. Но чтобы найти иголку, нужно залезть в стог сена. А единственный способ узнать, что задумал Бойл, — это открыть ящики его письменного стола и посмотреть, что лежит внутри.

— В разделе «Сотрудники Белого дома» давайте начнем со всех записей Бойла в качестве заместителя руководителя аппарата, — говорю я, перелистывая первые несколько страниц архивного руководства, — и, естественно, все его собственные файлы, включая входящую и исходящую переписку. — Я перехожу к следующей закладке в записной книжке. — И еще я бы хотел получить записи в его личном деле. К ним относятся любые зарегистрированные жалобы на его работу, верно?

— Верно, — отвечает архивариус, и я слышу в ее голосе подозрение.

— Не волнуйтесь, — смеюсь я над этими новыми нотками, — это всего лишь рутинная проверка благонадежности. Чтобы знать наверняка, где зарыты скелеты.

— Ну да… конечно… Просто… как вы сказали, для чего это нужно?

— Для книги, над которой работает президент. О годах службы Бойла, начиная с Белого дома и заканчивая покушением на гоночном треке…

— Если хотите, у нас есть газетные вырезки — вы понимаете, о Бойле… и том молодом человеке, которого ранили в лицо…

Когда Джон Хикли пытался убить Рональда Рейгана, он ранил президента, Джеймса Брэди, агента Секретной службы Тима МакКарти и офицера полиции Томаса Делаханти. Мы все знаем Джеймса Брэди. МакКарти и Делаханти стали очередными ответами на вопросы викторины «Самый умный». Совсем как я.

— Как, по-вашему, сколько времени понадобится, чтобы подготовить все эти материалы? — спрашиваю я.

В трубке слышно легкое, с присвистом дыхание. Вероятно, оно обозначает громкий смех.

— Одну секундочку… четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… скорее всего, то, что вам нужно, занимает примерно восемнадцать линейных футов — или примерно… давайте прикинем… тридцать шесть тысяч страниц.

— Тридцать шесть тысяч страниц, — послушно повторяю я упавшим голосом. Стог сена только что стал на восемнадцать футов выше.

— Если бы вы подробнее рассказали, что ищете, наверное, я смогла бы помочь вам сузить область поиска…

— Собственно говоря, лишь пару вещей мы должны получить как можно скорее. Президент сказал, что к работе над книгой, о которой идет речь, привлекались и другие исследователи. Можно ли узнать, какие файлы они затребовали, чтобы мы не повторяли чужую работу?

— Конечно, но… когда речь идет о запросах других людей, нам не разрешается…

— Кара… Вас зовут Кара, правильно? — спрашиваю я, решив снова беззастенчиво прибегнуть к магии президентского имени. — Кара, это же для президента…

— Я понимаю, но правила…

— Я очень уважаю правила. В самом деле. Но эти люди работают с президентом. Мы все играем в одной команде, Кара, — добавляю я, стараясь не сбиться на умоляющий тон. — И если я этого не узнаю, то стану человеком, который не дал президенту требуемое. Прошу вас, скажите мне, что знаете, что это такое. Мне нужна эта работа, Кара, — больше, чем вы себе представляете.

На другом конце линии воцаряется долгое молчание, но подобно любому библиотекарю Кара — прагматик. До меня доносится клацанье клавиатуры — она что-то набирает на своем компьютере.

— Как их зовут? — задает она вопрос.

— Фамилия Вейсс, имя Эрик, — отвечаю я, вновь начиная со старого псевдонима Гудини, которым пользовался Бойл.

До меня доносится громкий щелчок, когда она ударяет по клавише «Ввод». Я в третий раз проверяю, закрыта ли дверь. Все чисто.

— У нас есть два разных Эрика Вейсса. Один из них проводил какие-то исследования в самый первый год, когда мы только открылись. Второй прислал запрос примерно полтора года назад, хотя, похоже, это был кто-то из начинающих литературных критиков, которому захотелось узнать любимый фильм президента…

— «Вся президентская рать»! — произносим мы одновременно.

Архивариус снова смеется своим задыхающимся смехом.

— Не думаю, что это ваш исследователь, — добавляет она наконец, начиная понемногу оттаивать.

— Как насчет второго Вейсса?

— Как я и говорила, это было в тот год, когда мы открылись… почтовый адрес в Испании, Валенсия…

— Это он! — помимо воли вырывается у меня, но и быстро спохватываюсь.

— Во всяком случае, очень похоже, — соглашается Кара. — Он прислал несколько аналогичных запросов… некоторые старые файлы Бойла… расписание президента в день покушения… Но есть одна странность. Здесь написано, что он заплатил за копии — причем изрядную сумму, более шестисот долларов, — но когда мы выслали ему требуемое, то почта отфутболила нам посылку обратно. В файле значится, что по данному адресу никто не проживает.

Подобно фотографии, опущенной в проявитель, в голове у меня начинает медленно складываться некая, пока еще неясная, картина. Фэбээровцы сказали, что в первый раз Бойла видели в Испании. Если это был его первый запрос в библиотеку, а потом он бежал, заволновавшись, что найдутся люди, которым известен его псевдоним…

— Попробуйте Карла Стюарта, — говорю я, переключаясь на кодовое имя, которым Бойл воспользовался в отеле в Малайзии.

— Карл Стюарт, — повторяет Кара, стуча по клавишам. — Готово, поехали…

— Он у вас есть?

— А как же может быть иначе? Почти две сотни запросов за последние три года. Он запросил более двенадцати тысяч страниц…

— Да-а… в скрупулезности ему не откажешь, — говорю я, стараясь не выдать себя голосом. — И просто на всякий случай, чтобы быть уверенным, что мы говорим о том, кто нам нужен… По какому последнему адресу он зарегистрировался?

— В Лондоне… до востребования на почтовое отделение, номер 92А по Бэлхэм-Хай-роуд. Почтовый индекс — SW129AF.

— Ага, понятно, — говорю я и записываю цифры, хотя и знаю, что они означают британский эквивалент почтового ящика. Причем с теми же нулевыми шансами отследить адресата.

Прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, дверь в кабинет распахивается настежь.

— Он в гардеробной, — провозглашает Клаудия, конечно же, имея в виду президента.

Этого я и боялся. Гардеробной она всегда именует туалет — последнюю остановку Мэннинга перед тем как мы отправляемся на любое мероприятие. Если он верен себе — а до сих пор он был верен себе всегда, — у меня фора всего в две минуты.

— Так что, может быть, просто переслать вам список всех прочих материалов, которые он заказывал? — раздается в трубке голос архивариуса.

— Уэс, ты слышал, что я сказала? — добавляет Клаудия.

Я поднимаю указательный палец вверх, умоляя руководителя аппарата сотрудников помолчать секундочку.

— Да, будет просто замечательно, если вы сможете прислать мне весь список, — говорю я библиотекарю. Клаудия многозначительно постукивает по своим часикам, и я киваю в знак, что все понял. — И я прошу вас об одном, последнем одолжении… Последний документ, который он получил, когда его отправили?

— Давайте посмотрим… Здесь написано «пятнадцатое», то есть примерно десять дней назад, — отвечает дежурный библиотекарь.

Я выпрямляюсь в кресле. Картинка на проявляющейся фотографии внезапно обретает совершенно новые черты. С момента открытия библиотеки Бойл заказывал себе копии документов и рылся в файлах. Десять дней назад он сделал последний запрос — и внезапно выполз на свет из норы, в которой скрывался. Я многого не знаю, но даже мне ясно, что этот самый файл является единственным способом выйти из темной комнаты на свет.

— Служба в полной готовности, — объявляет Клаудия, глядя в коридор на агентов, которые выстраиваются у входной двери в офис.

Я встаю и с телефоном в руках иду к стулу, на котором висит мой пиджак. Просовывая руку в рукав, я одновременно разговариваю с библиотекарем.

— Сколько времени вам понадобится, чтобы прислать мне копию последнего затребованного им документа?

— Давайте посмотрим… он был отправлен на прошлой неделе, значит, он до сих пор может быть у Шелли… Подождите минуточку, я проверю.

В разговоре возникает короткая пауза.

Я перевожу взгляд на Клаудию. У нас немного правил, но одно из главных состоит в том, что президент никогда не должен ждать.

— Не волнуйтесь, я уже иду.

Она оглядывается через плечо в коридор.

— Я не шучу, Уэс, — угрожающим тоном заявляет она. — С кем ты разговариваешь?

— С библиотекой. Пытаюсь получить от них окончательный список больших ребят, которые будут сегодня на нашей вечеринке.

В нашем офисе, когда президент начинает скучать по старым добрым временам, мы принимаемся обзванивать остальных бывших: бывшего премьер-министра Британии, бывшего премьер-министра Канады, даже бывшего президента Франции. Но помощь, которая мне нужна, находится гораздо ближе.

— Он у меня с собой. Это всего лишь одна страничка, — прерывает ход моих мыслей голос архивариуса. — Какой у вас номер факса?

Называя ей цифры номера, я просовываю вторую руку в рукав. Металлические головы президента и первой леди со звоном сталкиваются на лацкане моего пиджака.

— Можете передать мне его прямо сейчас?

— Могу переслать когда вам угодно… это всего лишь…

— Сейчас.

Я вешаю трубку телефона, хватаю свой волшебный мешок и устремляюсь к двери.

— Скажите мне, когда Мэннинг выйдет, — говорю я, протискиваясь мимо Клаудии и ныряя в копировальную комнату, которая расположена прямо напротив моего кабинета.

— Уэс, это не смешно! — В ее голосе звучит нешуточное раздражение.

— Документ уже идет, — лгу я, стоя перед факсимильным аппаратом. Каждый день в шесть часов утра по защищенному от прослушивания факсу в эту комнату приходит ЕРС — ежедневная разведывательная сводка. Рассылаемая ЦРУ, она содержит краткую информацию по важнейшим направлениям разведывательной деятельности и является последней пуповиной, которая соединяет всех бывших с Белым домом. Мэннинг всегда бежит за ней, как кролик за морковкой. Но для меня документ, что я получу сейчас, представляет намного большую важность.

— Уэс, иди к двери. Я приму факс.

— Это займет всего…

— Я сказала, иди к двери. Немедленно.

Я поворачиваюсь лицом к Клаудии, и в это мгновение факс с иканием оживает. Она поджимает губы заядлой курильщицы и выглядит при этом очень рассерженной — намного более рассерженной, чем следовало бы из-за такого пустяка.

— Все в порядке, — запинаясь, бормочу я. — Я приму его сам.

— Черт бы тебя побрал, Уэс…

Но закончить она не успевает — у меня в кармане начинает вибрировать сотовый телефон. Я вынимаю его только для того, чтобы отвлечь ее.

— Дайте мне еще секундочку, — говорю я и проверяю определитель номер. «Абонент неизвестен». Однако… Этот номер известен очень и очень немногим.

— Уэс слушает, — отвечаю я.

— Веди себя естественно. Улыбнись, как будто тебе позвонил старый друг, — раздается в трубке грубый, скрипучий голос. Я мгновенно узнаю его.

Бойл.

Глава двадцать пятая

— Славная комната, — сказал Римлянин, оглядывая практически голые, выцветшие стены помещения, которое последние восемь лет служило Нико домом.

Над комодом — бесплатный календарь бейсбольной команды «Вашингтонские краснокожие» из местной бакалейной лавки. Стену над кроватью украшает небольшое распятие. Потолок испещрен сложной сетью пересекающихся трещин. Вот и весь декор.

— В самом деле славная, — повторил Римлянин, который не забыл о том, что Нико очень падок на похвалу.

— Вы правы, — согласился Нико, не сводя глаз с санитара. Тот повернулся и вышел из комнаты.

— Тебе здесь было хорошо? — спросил Римлянин.

Обхватив скрипку одной рукой и прижимая ее к груди, как куклу, Нико молчал. По тому, как он склонил голову, было ясно, что он напряженно прислушивается к удаляющемуся скрипу резиновых подошв санитара по линолеуму.

— Нико…

— Подождите, — перебил его Нико, превратившись в слух.

Римлянин умолк. Сам он не мог расслышать ни звука. Разумеется, это было еще одной причиной, по которой они остановили свой выбор на Нико много лет назад. Среднестатистический взрослый человек способен слышать на уровне двадцати пяти децибел. Нико различал звуки на уровне десяти децибел. При этом он обладал поистине сверхъестественным зрением 20/6,[16] то есть видел примерно в три раза острее обычного человека.

В армии военные инструкторы Нико именовали это даром. Врачи же сочли это тяжкой ношей, предполагая, что потрясающие слуховые и зрительные способности ухудшали его контакт и осознание реальности. Что касается Римлянина… Тот знал, что это была возможность.

— Скажи мне, когда все будет чисто, — прошептал Римлянин.

Звук шагов санитара затих вдали. Нико задумчиво почесал нос картошкой и принялся внимательно разглядывать Римлянина. Его шоколадные глаза быстро обежали фигуру гостя, медленно и придирчиво изучая волосы, лицо, плащ, туфли, даже кожаный портфель. Римлянин уже успел забыть, каким педантом был его подопечный.

— Вы забыли зонтик, — выпалил Нико.

Римлянин растерянно провел рукой по своим слегка влажным волосам.

— Отсюда до парковочной площадки совсем недале…

— И вы принесли с собой револьвер, — продолжал Нико, заметив на лодыжке гостя кобуру, которая слегка виднелась из-под штанины.

— Он не заряжен, — ответил Римлянин, помня, что краткие ответы всегда помогали быстрее привести Нико в чувство.

— Это не ваше имя, — снова перебил его Нико. Он указал на табличку с именем посетителя, прикрепленную к лацкану плаща Римлянина. — Я знаю его.

Римлянин даже не потрудился опустить глаза вниз. Он воспользовался значком, чтобы беспрепятственно миновать охранников, но имя на нем, естественно, было вымышленным. Только полный идиот внес бы свое настоящее имя в список, который регулярно получало его начальство на Службе. Учитывая, сколько лет Нико провел в лечебнице и каким количеством лекарств накачали его врачи, он сумел сохранить остроту мышления. Снайперская подготовка не желала умирать так быстро.

— Имена ничего не значат, — пояснил Римлянин. — Особенно имена врагов.

По-прежнему крепко прижимая к себе скрипку, Нико едва сдерживался.

— Вы один из Троицы.

Судя по восторгу в его голосе, это был не вопрос.

— Давай не будем…

— Вы кто — Номер Первый или Номер Второй? Я разговаривал только с Номером Третьим. Он стал моим связным — был со мной, когда мой отец… когда он скончался. Он сказал, что вы, все остальные, слишком важные шишки и что президент тоже был… — Нико прикусил губу, стараясь сдержать переполнявшие его эмоции. — Восславим же Его! Вы видели крест на кирпичной часовне?

Римлянин кивнул, вспоминая то, о чем они рассказывали Нико много лет назад. Что он должен искать и находить знаки и знамения. Что физические сооружения всегда были источниками необъяснимой мощи. Друиды и Стоунхендж… египетские пирамиды… даже первый и второй храмы царя Соломона в Иерусалиме. Франкмасоны потратили целые века на их изучение — на изучение каждого из этих архитектурных чудес, которые служили вратами к еще большим чудесам. Много столетий спустя эти знания были переданы франкмасонам Джеймсу Хобану, построившему Белый дом, и Гатцону Борглуму, автору проекта «Маунт-Рашмор».[17] Но они объяснили Нико и то, что некоторые врата не должны были открыться.

— Восславим Его! — повторил Нико. — Он сказал, что, когда вы придете, искупление…

— Искупление наступит, — пообещал Римлянин. — Как гласит Книга.

Впервые Нико промолчал. Он опустил скрипку на пол и склонил голову.

— Все так, сын мой… — Римлянин сопроводил свои слова кивком головы. — Разумеется, перед искуплением давай начнем с небольшого… — Он подошел к комоду и взял в руку четки. — …покаяния.

Опустившись на колени, Нико подложил ладони под щеку и опустил голову на край матраса, став похожим на спящего ребенка.

Римлянин не удивился. Нико поступил точно так же, когда они нашли его в приюте. И оставался в таком положении почти двое суток, после того как покончил с отцом.

— Позже у нас еще будет время для молитвы, Нико. А прямо сейчас я хочу, чтобы ты рассказал мне кое о чем всю правду.

— Я всегда говорю правду, сэр.

— Мне это известно, Нико.

Римлянин присел на противоположный край кровати и положил четки между ними. Лучи заходящего солнца острыми искорками отразились от граней красного стекла. Не поднимаясь с колен, как зачарованный, Нико наблюдал за игрой света. Из своего кожаного портфеля Римлянин достал черно-белую фотографию и швырнул ее на кровать.

— А теперь расскажи мне все, что ты знаешь об Уэсе Холлоуэе.

Глава двадцать шестая

— Привет, как дела? — жизнерадостно пою я в трубку своего сотового, пока Клаудия прожигает меня взглядом от дверей в копировальную комнату.

— Ты узнал, кто это? — спрашивает Бойл на другом конце линии. Голос его звучит резко и пронзительно, чеканя каждый слог. Он явно в нетерпении. И очень сердит.

— Разумеется. Рад тебя слышать, Эрик.

Я специально воспользовался его старым псевдонимом вместо Карла Стюарта. Ему ни к чему знать, что и его я тоже вычислил.

— Ты один? — спрашивает он.

Клаудия еще выразительнее поджимает губы и наклоняет голову, испепеляя меня взглядом.

— Конечно, Клаудия здесь, рядом…

— Держись от этого дела подальше, Уэс. Это не твоя драка. Ты меня слышишь? Это не твоя драка.

Связь прервалась. Голос Бойла пропал. Он повесил трубку.

— Нет, все просто прекрасно, — говорю я в мертвый микрофон. — Увидимся. До встречи.

Я, конечно, не лучший в мире лжец, но достаточно хороший, чтобы убедить Клаудию, что ничего особенного не случилось.

— В чем дело? — ядовито интересуется она.

— Это… звонил Мэннинг. Он сказал, что ему понадобится еще несколько минут…

Сузив глаза, она обдумывает услышанное. У меня за спиной факс с ворчанием возрождается к жизни. Я подпрыгиваю от неожиданности. Такое ощущение, что в меня снова стреляли.

— Что такое? — подозрительно спрашивает она.

— Ничего… просто… звук напугал меня.

Почти целый год после покушения громкие выхлопы автомобильных глушителей, грохот захлопываемых дверей… даже перестрелки в кино… все громкие звуки заставляли меня заново переживать те ужасные мгновения, когда Нико стрелял в президента. Врачи говорили, что со временем это пройдет. И это действительно прошло. А сейчас вновь вернулось.

Клаудии знакомо это выражение у меня на лице. Она делает паузу и продолжает гораздо более мягким, но по-прежнему безапелляционным тоном.

— Тебе уже давно пора быть там.

Вся ее жизнь подчинена одной цели.

— Уже иду… просто я все-таки хочу получить этот список. Вы же знаете, он предпочитает помнить имена, — добавляю я, приписывая Мэннингу очередную добродетель. Эта уловка позволяет мне выиграть несколько секунд.

К тому времени, когда я поворачиваюсь к факсу, титульная страница уже прошла. Как и половина последней.

Я хватаю левый угол страницы, пока она, сворачиваясь в трубочку, выползает из аппарата, а потом вытягиваю шею, пытаясь читать вверх ногами. В верхнем углу значится — «Вашингтон пост». Насколько я могу судить, это что-то связанное с комиксами. Хагар де Хоррибл… Битли Бэйли.[18] Но когда картинка с Битли Бэйли выползает из машины, я вижу, что на пустом месте справа от рисунка что-то написано: буквы неровные и прыгающие, как если бы кто-то писал на приборном щитке движущегося автомобиля. Для нетренированного глаза эти каракули совершенно нечитабельны. К счастью, мои глаза проходили необходимую тренировку в течение многих лет. Почерк Мэннинга я узнаю где угодно.

Губ. Роше… М. Хитсон, — читаю я про себя.

Слова на следующей строке кажутся еще более бессмысленными. Хозяйка — Мэри Энжел.

Роше — бывший губернатор Нью-Йорка, но кто такие Хитсон или Мэри Энжел? Никаких ассоциаций.

С шипением из машины выползает остаток страницы, на ней больше нет ничего, кроме комиксов. Пинатс, Гарфилд и Блонди.

Это и есть последний фрагмент головоломки Бойла? Я снова опускаю взгляд на несколько фраз, написанных от руки. Губ. Роше… М. Хитсон… Мэри Энжел. Полнейшая бессмыслица. Три имени без всякой информации? Я вновь вчитываюсь в них, надеясь на озарение. Это та самая последняя страница, которую Бойл получил перед тем, как оставить укрытие и вновь выбраться на свет. Восемь лет в качестве мертвеца, и вот это заставило его возродиться к жизни? Губ. Роше… М. Хитсон… Хозяйка — Мэри Энджел. По-прежнему ничего, никакого смысла.

— Уэс, он уже здесь, — окликает меня Клаудия, исчезая в коридоре.

— Иду! — кричу я вслед, глядя, как последние черты Битла Бэйли вылезают из машины. Я уже поворачиваюсь, чтобы бежать, и тут титульная страница падает на пол. Наклонившись, чтобы поднять ее, я бросаю взгляд на строку с надписью «Количество страниц». К моему удивлению, там стоит цифра 3.

Факс снова икает, и ко мне ползет последняя страница. Библиотекарь говорила, что документ был объемом в одну страницу. Так оно и есть… только двусторонний. Лицевая сторона и обратная.

Я склоняюсь над факсом и пытаюсь читать документ, пока свежеотпечатанная строка выползает из аппарата. Как и страница с комиксами, она имеет тот же светло-серый оттенок, что и фотокопированная газетная страница, на полях которой снова видны президентские каракули. Но пока я читаю их про себя, картинка на фотографии получается передержанной и опять расплывается.

— Уэс… — окликает меня от двери президент.

— Иду! — кричу я, хватаю сумку, вырываю страницу из факса и бегом устремляюсь в коридор. Перед тем как сунуть лист в карман пиджака, я бросаю на него последний взгляд. Ничего не понимаю. За каким чёртом Бойлу могло понадобиться вот это?

Глава двадцать седьмая

— Это тот самый мальчишка, которого я ранил, не так ли? — прошептал Нико, глядя на недавнюю фотографию Уэса. — Невинная жертва.

— На любой войне есть невинные жертвы, — ответил Рим-лянин. — Но мне нужно знать…

— Он стал старше…

— С тех пор прошли годы, Нико. Разумеется, он стал старше.

Нико пододвинул снимок поближе.

— Я ведь сломал его, верно? Сейчас он сломлен.

— Прошу прощения?

— В его глазах, — ответил Нико, полностью сосредоточившись на фотографии. — Я видел такой взгляд… в бою… у мальчишек в бою был такой взгляд.

— Не сомневаюсь, что так оно и было, — сказал Римлянин, выхватывая снимок и пытаясь вернуть Нико в нужное русло разговора. — Необходимо, чтобы ты сказал мне, может ли он…

— Мы освобождали их от дежурств и караулов, когда у них появлялось такое выражение в глазах, — почти с гордостью сообщил Нико. — Они теряли из виду причину.

— Именно так. Они теряли из виду причину. Давай остановимся на этом. — Постукивая пальцем по снимку Уэса, Римлянин добавил: — Помнишь, что он сказал о тебе? На слушаниях в суде, несколько лет назад?

Нико хранил молчание.

— Как он тогда тебя назвал? Дикарем?

— Чудовищем, — проворчал Нико.

Римлянин сочувственно покачал головой. Он прекрасно помнил слова Уэса. Но, как и при ведении любого допроса, главное всегда скрывалось в мелких деталях.

— И после этого ты о нем ничего не слышал? — поинтересовался Римлянин.

— Он винит меня во всем. Отказывается видеть, от чего я спас всех нас.

Римлянин внимательно наблюдал за Нико. Теперь он был убежден, что Уэс не приезжал сюда. Впрочем, это была всего лишь одна из причин его визита.

— Раз уж речь зашла об этом… Ты хотя бы иногда вспоминаешь Бойла?

Нико поднял голову, и на мгновение в глазах его мелькнула ярость, но потом они вновь обрели спокойное и безмятежное выражение. Ненависть исчезла почти мгновенно. Спасибо врачам, он наконец-то научился скрывать ее.

— Никогда, — ответил он.

— Совсем никогда?

— Никогда, — повторил Нико медленно и размеренно. Восемь лет он отрабатывал этот ответ.

— Все в порядке, Нико. Теперь ты в безопасности, поэтому.

— Я не думаю о нем. Я не вспоминаю его, — настаивал бывший снайпер, по-прежнему стоя на коленях и глядя в яростное красное пламя четок. — То, что случилось… с ним… он… — С трудом проглотив комок в горле, Нико потянулся к четкам, но тут же отдернул руку. — Это он посадил меня сюда. Это он…

— Ты можешь назвать его имя, Нико.

Нико отрицательно покачал головой, все так же не отводя взгляда от четок.

— Что такое имя? Выдумка, пустой звук. А он… В нем скрывается дьявол.

Внезапно без всякого предупреждения рука Нико метнулась вперед и схватила четки с кровати. Он судорожно прижал их к груди, перебирая красные горошины большим пальцем и пересчитывая их до той, на которой выгравировано изображение Девы Марии.

— Нико, успокойся…

— Только Господь остается истинным и настоящим.

— Я понимаю, но…

— Только Господь остается истинным! — взорвался Нико, еще быстрее перебирая четки.

Отвернувшись, он вновь принялся раскачиваться взад-вперед… поначалу медленно, затем все быстрее и быстрее, не выпуская из рук стеклянные бусины. Плечи его поникли, при каждом наклоне он опускался все ниже и ниже, пока не свернулся клубочком на полу у ножки кровати. Он попытался заговорить, но оборвал себя. Римлянин уже наблюдал подобную сцену раньше. Внутренняя борьба с самим собой. Внезапно Нико оглянулся через плечо. Римлянину не нужно было обладать сверхчеловеческим зрением снайпера, чтобы увидеть слезы у него в глазах.

— Вы пришли сюда, чтобы освободить меня? Чтобы искупить мои грехи? — всхлипывая, пробормотал Нико.

Римлянин замер, полагая, что все дело в Бойле… действительно, в ком же еще, но…

— Конечно, — сказал он, встал и пересел на другой край кровати. Положив руку на плечо Нико, он поднял с пола скрипку. Римлянин прочел достаточно много материалов из личного дела Нико, чтобы знать, что она до сих пор представляла собой его лучший переходный элемент. — Именно поэтому я здесь, — пообещал он, глядя, как Нико обнял инструмент.

— Чтобы освободить меня? — во второй раз спросил Нико.

— Чтобы спасти тебя.

Нико несмело улыбнулся, и ярко-красные четки змейкой соскользнули на пол. По тому, как Нико, полузакрыв глаза, рассматривал свою скрипку, Римлянин понял, что у него есть несколько минут относительного спокойствия. Нужно спешить.

— Во имя Троицы я пришел сюда, чтобы помочь тебе очиститься… и чтобы быть уверенным в том, что, встретив Бойла… встретив Зверя, дух твой больше не испытает на себе его влияния.

— Тот, кто укрепляет нашу веру… Тот, кто вселяет в нас надежду… Тот, кто любит нас безмерно и беззаветно… — начал молиться Нико.

— В таком случае, приступим, — сказал Римлянин. — Каким ты запомнил его?

— Во время бунта, — начал Нико. — Я помню, как он победно воздел руку, красуясь перед толпой… радостно оскалив белые зубы. Потом я помню гнев в его глазах, когда я нажал на курок, — он еще не понял, что я попал в него. Он был в гневе… взбешен и скрипел зубами от ярости. Такова была его первая реакция, даже в смерти. Ненависть и ярость. Пока он не опустил глаза и не увидел собственную кровь.

— И ты видел, как он упал?

— Два выстрела в сердце и один в руку, когда они уже валили меня на землю. Я задел его и в шею. Когда они набросились на меня, я слышал, как он кричал. Он кричал о помощи. Молил… даже среди всеобщего шума… чтобы кто-нибудь помог ему. Я… кто-нибудь, помогите мне… А потом крики прекратились. И он засмеялся. У меня очень хороший слух. И я все слышал. Лежа в собственной крови, Бойл смеялся.

Римлянин задумчиво провел языком по верхней губе. Вне всякого сомнения, это была правда. Он смеялся всю дорогу к свободе.

— А с тех пор? — спросил он, тщательно подбирая слова. Невзирая на то что это было очень рискованно, он должен знать, был ли Бойл здесь. — Он не являлся тебе… недавно…. в последнее время?

Нико замер и медленно поднял голову от скрипки.

— Являлся?

— В… твоих снах.

— В моих снах — никогда. Он был остановлен тогда…

— Может быть, каким-либо иным способом, в видениях или…

— Видениях?

— Нет, не видениях… понимаешь, это…

— Его сила так велика? — перебил Римлянина Нико.

— Нет, но мы…

— Чтобы быть способным на это… восстать из пепла?..

— Ни у кого нет такой силы и власти, — твердо сказал Римлянин, намереваясь снова положить руку на плечо Нико.

Упав на пол, Нико скользнул в сторону, подальше от руки Римлянина. Он врезался спиной в батарею парового отопления, и скрипка снова упала на пол.

— Чтобы Зверь восстал…

— Я не говорил этого.

— Но вы и не отрицали этого! — воскликнул Нико, в панике обводя глазами комнату. Сжав кулаки, он бешено замахал руками, словно не мог совладать с собой. На шее у него вздулись вены. — Но для того чтобы он восстал… Великая скорбь длится семь лет — все это время меня не было — а потом мертвые воскреснут…

Римлянин, ошеломленный, сделал шаг назад.

— Вы тоже в это верите, — произнес Нико.

— Это неправда.

— Я слышал ваш голос. Он дрожал! Я прав, верно?

— Нико…

— Это все он! После воскресения… Зверь жив!

— Я никогда…

— Он жив! Боже мой, Господи всемогущий, он жив!

Нико, все так же стоя на коленях, повернувшись к окну из небьющегося стекла и завывая, кричал во весь голос, обращаясь к небесам.

Римлянин опасался, что этим все и закончится. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он достал оттуда сотовый телефон, старую, тяжелую модель. Нажатием большого пальца он откинул заднюю панель, где в отделении для аккумулятора лежали маленький шприц и лезвие для безопасной бритвы. Поддельное удостоверение и значок агента Секретной службы давали ему право пронести в больницу револьвер в кобуре на лодыжке, но шприцы и лезвия?.. Только не в психиатрической клинике.

— Нико, ты должен успокоиться, — сказал он, зажав шприц между указательным и средним пальцем. Фентанил легко вырубит бывшего снайпера, но понадобится лезвие, чтобы все выглядело как самоубийство.

— В-вы хотите напасть на меня? — прошептал Нико, повернувшись к Римлянину и увидев шприц. Глаза у него потемнели, ноздри гневно раздулись. — Это он послал вас! — воскликнул Нико, прижавшись спиной к батарее в углу. — Вы один из них!

— Нико, я с тобой, — мягко произнес Римлянин, подходя ближе. Убийство животного никогда не доставляло ему удовольствия. — Это всего лишь успокоит тебя, — добавил он, зная, что выбора нет. Оставшийся в комнате труп, без сомнения, вызовет массу ненужных вопросов, но их будет неизмеримо больше, если позволить Нико весь следующий месяц орать о том, что Троица действительно существовала и что Бойл жив.

Нико прищурился, сосредоточившись на оружии, покоящемся в кобуре на лодыжке у Римлянина. У него был такой вид, словно он встретил старого друга.

— Даже не думай об этом, Нико. Ты не сможешь…

Дверь в комнату распахнулась, с грохотом ударившись о стену.

— Что тут за крики? Какого черта вы здесь вытворяете?! — прозвучал от порога низкий голос.

Римлянин оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как в комнату ворвались два санитара. Нико выжидал этого момента. Большего ему не требовалось.

Подобно распрямившейся пружине, Нико стремительно бросился в ноги Римлянину. Правой рукой он схватил его за коленную чашечку, поворачивая ее, как крышку на бутылке. Левая его рука нырнула в кобуру на лодыжке.

— А-а-а-а! — взвыл Римлянин, падая на спину. Впрочем, тело его еще не успело коснуться пола, как Нико уже вырвал револьвер из кобуры.

— Нико, не вздумай…. — предостерегающе воскликнул санитар с серьгой в ухе.

Но было уже слишком поздно. Подобно виртуозу-художнику, наконец-то воссоединившемуся с давно утраченной любимой кистью, Нико широко улыбнулся, когда револьвер прыгнул ему в ладонь. Все еще стоя на коленях, он слегка согнул руку в локте, отчего ствол револьвера угрожающе качнулся вверх-вниз.

— Встроенный глушитель… облегченные рукоятка и дуло, — сообщил он Римлянину, который все еще корчился на полу. — Замечательная вещичка, — с приятной улыбкой добавил он, обращаясь к санитарам.

— Нико…

Прозвучали четыре приглушенных выстрела. Оба санитара вскрикнули почти одновременно. Первые две пули пробили им кисти рук. Точно так же поступил Нико с отцом. И с Бойлом. Стигматы. Чтобы дать им почувствовать, как страдал Иисус. Оба мужчины отлетели к стене, так и не успев понять, что следующие две пули попали им прямо в сердце.

Поднявшись на ноги, Нико даже не взглянул на санитаров, безвольные тела которых оседали на пол, оставляя параллельные красные полосы на белой больничной стене. Развернувшись на месте, он направил револьвер на Римлянина, который все еще лежал на спине, прижимая что-то к груди. Смерть его была бы быстрой и безболезненной. Но когда палец Нико уже…

— Избранник Божий! — выкрикнул Римлянин, держа в вытянутой руке красные стеклянные четки Нико. Он зажал их в кулаке, и они раскачивались, подобно карманным часам гипнотизера. — Ты знаешь это, Нико. Что бы ты ни думал… Нельзя убивать избранника Божия.

Нико замер, загипнотизированный блеском четок, переливающихся в тусклом свете из окна. Четки продолжали раскачиваться в такт быстрому дыханию Римлянина. Над верхней губой у него выступили капли пота. Лежа на полу, он видел перед собой бездонный колодец револьверного ствола. А Нико не смотрел ему в глаза. Кажется, он даже забыл о его существовании. Завороженный движением четок, Нико искал в себе одному ему известные ответы, но ствол револьвера не отклонился ни на дюйм. На лоб у него набежали морщины раздумья, потом он снова разгладился, как если бы Нико мысленно раз за разом подбрасывал монетку в воздух. И вот она упала.

Римлянин закрыл глаза, когда в комнате прошипел одиночный выстрел. Пуля пробила его левую руку, прямо в центре ладони. Боль Иисуса Христа. Прежде чем он успел почувствовать ее, из раны ручьем хлынула кровь, заливая руку от кисти к локтю.

— Где он?! — требовательно спросил Нико.

— Я убью тебя за это, — прорычал Римлянин.

— Еще одна ложь. — Слегка развернувшись вправо, Нико прицелился в другую руку Римлянина. — После всех ваших обещаний… прийти ко мне ради того, чтобы защитить его. Какую власть имеет над вами Зверь?

— Нико, остановись!

Нико не колебался.

— Отвечайте на мой вопрос: где он?

— Я-я понятия не…

— Пожалуйста, поднимите их, — вежливо попросил Нико, кивком головы указав на четки, которые лежали у ноги Римлянина. Когда Римлянин взял их в руку, Нико выстрелил, и глушитель выплюнул второй выстрел. Пуля попала Римлянину в ногу. Обе раны жгло так, словно в них сунули раскаленные гвозди. Римлянин стиснул зубы и затаил дыхание, с содроганием ожидая, когда минует первый приступ боли. Но ему стало только хуже.

— Н-н-а-а-а! — взвыл он.

— Где. Сейчас. Бойл? — спокойно поинтересовался Нико.

— Если… если бы я знал, неужели ты думаешь, что я пришел бы сюда?

Нико постоял мгновение молча, обдумывая услышанное.

— Но вы видели его?

Римлянин отрицательно покачал головой, борясь с приступом дурноты, вызванным болью. Он буквально чувствовал, как раненая нога распухает, выпирает из ботинка.

— Кто-нибудь еще видел его? — спросил Нико.

Римлянин не ответил. Нико внимательно наблюдал за ним, склонив голову, словно прислушиваясь.

— У вас участилось дыхание. Надеюсь, с вами не случится удар, — любезно заметил Нико.

Римлянин отвел взгляд от кровати. Нико же смотрел прямо на нее.

На покрывале, у самого края, лежала черно-белая фотография Уэса.

— Он? — спросил Нико, протягивая руку за снимком. — Это и есть… Так вот почему вы расспрашивали меня о нем, да? Тот самый мальчик, которого я сломал… Оказывается, он видел Зверя.

— Он видел лишь….

— Для того чтобы передать… чтобы играть в одной лиге со Зверем. Уэс испорчен, не так ли? Запачкан. Нечист. Вот почему рикошет… — Нико быстро кивнул головой. — Ну конечно! Вот почему Господь направил в него пулю. Никаких совпадений. Судьба. Божья воля. Сразить Уэса. А то, что Господь начал… — Глаза Нико сузились, когда он вновь перевел взгляд на фото. — Я заставлю его снова истекать кровью. Раньше я не замечал этого, но теперь вижу… в Книге. Истекающий кровью Уэс.

Оторвавшись от фотографии Уэса, Нико поднял револьвер и прицелился Римлянину в голову. От окна над батареей парового отопления оконные рамы бросали густую тень креста прямо на лицо агента Секретной службы.

— Милосердие Господне… — прошептал Нико, опуская револьвер и поворачиваясь спиной к Римлянину. Он смотрел на огромное небьющееся стекло. Револьвер был с глушителем, но скоро здесь будет охрана. Он не колебался ни секунды. У него было целых восемь лет, чтобы обдумать свои действия. Стекло было всего лишь небьющимся, а вовсе не пуленепробиваемым.

Револьвер кашлянул еще дважды, и пули пробили правый и левый нижний углы окна, проверяя его на прочность.

По-прежнему лежа на полу, Римлянин стянул с шеи галстук, чтобы сделать жгут для раны в ноге. Он сжал кулак, и это уменьшило боль в простреленной ладони. В ботинке уже хлюпала кровь, и ему казалось, что с каждым ударом сердца раненые рука и нога постепенно немеют. В нескольких футах от него послышался глухой удар, сопровождающийся треском стекла. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нико ногой ударяет по левому нижнему краю окна. Оправдывая свое назначение, стекло не разбилось, но все-таки подалось, покрывшись мелкими трещинами и выгнувшись наружу. Итак, начало положено. Облизав губы, Нико уперся ногой в стекло, а руками обхватил батарею парового отопления, используя ее в качестве упора. Еще один толчок, и кусок сине-зеленого стекла размером с кулак оторвался от остальных. Он нажал еще раз. И еще. Почти готово. Появилась еще одна крошечная трещинка. Раздался пронзительный скрип, и оконное стекло медленно изогнулось вверх и наружу, как отстающие обои. Последний удар и… тишина.

Римлянин поднял глаза, когда порыв холодного ветра ударил ему в лицо.

Нико исчез.

Римлянин подполз к окну и, ухватившись за батарею, подтянулся на руках. Двумя этажами ниже он увидел небольшой сугроб, смягчивший падение Нико. Обдумывая возможность преследования, он бросил еще один взгляд вниз. В ботинке глухо чавкнула кровь. Никаких шансов, сказал он себе. Он едва мог стоять на ногах.

Высунув голову из окна и глядя на цепочку следов, которые начинались от сугроба и тянулись через грязное снежное месиво на дороге, он быстро обнаружил Нико: его толстовка коричневым пятном выделялась на нетронутой белой снежной целине. Нико ни разу не оглянулся.

Через несколько мгновений к коричневому пятнышку добавилась черная черточка — Нико поднял револьвер и направил его в сторону холма. С места у окна Римлянину не было видно, куда он целился. Вообще-то, у ворот был охранник, но до них добрых пятьдесят ярдов…

Римлянин расслышал приглушенное шипение. Ствол револьвера отрыгнул колечко порохового дыма. И Нико сразу же замедлил бег, перейдя на прогулочный шаг. Римлянину не нужно было искать глазами тело, чтобы понять, что бывший снайпер не промахнулся.

С оружием, засунутым за пояс и прикрытым полой толстовки, Нико выглядел как человек, у которого ни забот, ни хлопот. Он неспешно миновал старое армейское здание, кладбище, кизиловое дерево с облетевшими листьями и, выйдя за ворота, скрылся из виду.

Ковыляя к двери, Римлянин сумел подобрать с пола шприц и бритвенное лезвие.

— Эй, парни, у вас все нормально? — хрипло прокаркала женским голосом рация одного из санитаров.

Римлянин наклонился и сорвал ее с пояса мертвого мужчины.

— Все отлично, — невнятно пробормотал он в микрофон. Он обернулся и окинул комнату взглядом. И только в эту секунду понял, что Нико прихватил с собой черно-белую фотографию Уэса. Истекающего кровью Уэса.

Глава двадцать восьмая

— Нам сюда, — говорю я, беру под локоток пожилую женщину с копной светлых волос и эскортирую ее с супругом к президенту Мэннингу и первой леди, которые в неестественных позах замерли перед цветочным букетом размером с небольшой автомобиль. Запертый, как в ловушке, в небольшом вестибюле Центра сценического искусства Крависа, президент с застывшей улыбкой смотрит в мою сторону. Так, все понятно. Он понятия не имеет, кто эти люди. Я подаю ему гостей на подносе.

— Господин президент, вы, конечно, помните Талботов…

— Джордж… Леонора… — вклинивается в разговор первая леди, пожимая руки гостям и делая вид, что обменивается с ними поцелуями.

Впрочем, до физического контакта дело не доходит. Авторы тридцати четырех книг, пяти несанкционированных автобиографий и двух телефильмов сломали немало копий, утверждая, что главным политиком в семье является именно она. И за доказательствами далеко ходить не надо — вот они, прямо перед моими глазами.

— Как дела у Лорен? — спрашивает она, мгновенно вспомнив имя их дочери. Да, можно сказать, что я поражен до глубины души. Талботов нельзя назвать давними и проверенными донорами. Они принадлежат к когорте НЛД, новых лучших друзей, как мы называем богатенькую публику, которая окружает Мэннингов после того, как они оставили Белый дом. Старым друзьям нравилась власть, новые предпочитают славу. Или ее отсвет, по крайней мере.

— Должна признаться, вы выглядите просто потрясающе, — захлебываясь, провозглашает миссис Талбот, не сводя глаз с первой леди. Мэннинг никогда не завидовал известности и вниманию, которыми пользовалась его супруга. Первая леди всегда была неотъемлемой частью их политического тандема. Склад ума и успешная карьера ученого помогали ей прекрасно ориентироваться в результатах всевозможных опросов и подсчетах голосов избирателей, что позволило злым языкам утверждать, что расставание с Белым домом она пережила намного тяжелее супруга. Но поскольку я был с президентом в тот день, когда он прилетел домой во Флориду, именно я заказывал для него последний рейс «борта номер один», президентского самолета, и оставался на линии достаточно долго, чтобы услышать, как он прощается с телефонисткой Белого дома, то не могу согласиться со злопыхателями. Мэннинг, у которого некогда был стюард с пейджером, в обязанности которого входило лишь подавать кофе президенту по первому зову, дошел до того, что сам таскал свои чемоданы из машины в дом. Без сожаления и хотя бы некоторого душевного дискомфорта расстаться с такой властью попросту невозможно.

— Что же это такое, я опять превратился в бесплатное приложение к тебе? — громогласно провозглашает Мэннинг.

— Почему «опять», дорогой? — с невинным видом интересуется первая леди, и собравшиеся дружно смеются. Эта шутка из разряда тех, которые будут бесконечно повторять на протяжении всего сезона и которая сделает Талботов местными звездочками на небосклоне вина и сыра. При этом светское общество Палм-Бич обретет еще один стимул для того, чтобы и дальше приходить на подобные благотворительные вечеринки, билет куда стоит никак не меньше тысячи долларов.

— На счет «три», — командует фотограф, когда я втискиваю Талботов между президентом и первой леди. — Один… два…

Вспышка на мгновение заливает все вокруг ослепительным режущим светом, а я спешу обратно к очереди, чтобы взять под локоток очередного донора. На лице Мэннинга сохраняется все то же отсутствующее выражение.

— Господин президент, вы, конечно, помните, Лиз Уэстбрук…

В Белом доме мы называли такой прием «тяни-толкаем». Я тяну миссис Уэстбрук к президенту, одновременно выталкивая с пути Талботов, вынуждая их закрыть рты, перестать нести чушь, отступить в сторону и распрощаться. Метод вполне оправдывает свое название и работает просто прекрасно — пока кто-нибудь не начинает упираться рогами.

— Ты пытаешься сыграть со мной в «тяни-толкая»? Да ведь это я его придумал! — раздается позади меня знакомый голос. Когда я, ослепленный очередной вспышкой, поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это там умничает за моей спиной, Дрейдель с широкой улыбкой на физиономии уже направляется к президенту.

Такое впечатление, что Мэннинг даже засветился изнутри, словно увидел свою любимую детскую игрушку. Я уже знаю, что в такие моменты ему лучше не мешать.

— Мой мальчик! — восклицает президент, обнимая Дрейделя.

Вот так. Я по-прежнему удостаиваюсь лишь рукопожатия, а Дрейделя он сжимает в объятиях, как родного сына.

— Мы хотели сделать вам сюрприз, — заявляю я, бросая предостерегающий взгляд на своего приятеля.

Позади него очередь страждущих ненадолго замерла. Из-за плеча президента первая леди недовольно смотрит в мою сторону. Я прекрасно знаю, что означает ее взгляд. И что ей тоже лучше не мешать.

— Сэр… церемонию необходимо продолжить…

— Надеюсь, сегодняшний вечер ты проведешь с нами, — перебивает меня Мэннинг, отступая на шаг назад, к своей супруге.

— Конечно, сэр, — отвечает Дрейдель.

— Господин президент, вы, конечно, помните Линдзонов… — говорю я, выстраивая перед ним очередную пару доноров. Мэннинг одаривает их фальшивой улыбкой и бросает на меня многозначительный взгляд. Я обещал ему, что сегодня вечером ему придется выдержать не более пятидесяти фотоснимков. Совершенно очевидно, он вел собственный подсчет, потому как сейчас подошла очередь фото на память под номером пятьдесят восемь. Когда я направляюсь обратно к очереди, Дрейдель пристраивается рядышком.

— Сколько снимков ты уже перебрал? — спрашивает он.

— Восемь, — шепчу я в ответ. — А как же твое мероприятие по сбору средств?

— Мы ограничились коктейлями. Все закончилось довольно рано, поэтому я решил заглянуть к вам, чтобы поздороваться. Ты разобрался с этой светской сплетницей?

— Не волнуйся, все в полном порядке.

Щелкает фотовспышка, и я хватаю под руку очередную богатенькую дуру, полную даму в ярко-красном брючном костюме. Очевидно, решив тряхнуть стариной, Дрейдель кладет руку на плечо ее мужа, предлагая ему двинуться вперед.

— Господин президент, вы, без сомнения, помните Стэна Джозефа, — объявляю я, выстраивая композицию для снимка на память под номером пятьдесят девять. Дрейделю же шепотом сообщаю: — Мне удалось раздобыть лондонский адрес Бойла и последний запрос, который он сделал в библиотеке.

Дрейдель ускоряет шаг под аккомпанемент очередной вспышки. Он уже обогнал меня и думает, что я ничего не замечаю.

— И что же было на последней странице? — негромко спрашивает он.

Когда я поворачиваюсь к новым лучшим друзьям, в очереди остается всего один человек. Итого, всего один, последний снимок на память. Но когда я вижу, кто это, у меня замирает сердце.

— В чем дело? — говорит Дрейдель, видя выражение моего лица.

Я останавливаюсь прямо перед нашим последним донором, молодой рыжеволосой красоткой в скромном черном костюме. Дрейдель уже собрался взять ее под локоток и проводить вперед. Она отталкивает его и кладет руку ему на плечо.

— Вас-то я и ищу, ребята, — жизнерадостно заявляет она. — Лизбет Додсон, «Палм-Бич пост». А вы, должно быть, Дрейдель.

Глава двадцать девятая

МакЛин, Вирджиния

С трудом ковыляя по обледеневшей подъездной дорожке и прижимая сжатую в кулак руку к груди, Римлянин не сводил глаз с окон оштукатуренного особняка в классическом колониальном стиле, перед которым в небольшом садике красовалась табличка «Продается». И хотя дом был погружен в темноту, он не замедлил шаг. Ему удалось скрыть рану, сунув ногу в один из старых башмаков Нико, и он ускользнул из лечебницы, помахав перед носом охраны своим значком. После этого он сделал всего один телефонный звонок. Римлянин знал, что Бенджамин дома и ждет его.

Так оно и оказалось. Подойдя к дому сбоку, он вцепился в холодный металлический поручень и сполз по короткой бетонной лестнице. Внизу из-под двери выбивался тусклый свет. Маленькая табличка над дверью гласила: «Только по предварительной записи». Римлянин не записывался на прием. У него были дела поважнее.

— Лес? — окликнул он, с трудом сохраняя равновесие. Прислонившись к дверному косяку, он понял, что уже не чувствует левой руки. На ней была та же самая черная перчатка, которая помогла ему скрыть рану в лечебнице. Нога омертвела уже больше часа назад.

— Иду, — послышался приглушенный голос.

В замке нащелкали зубцы и пружины, дверь отворилась. На пороге стоял мужчина со встрепанной шевелюрой и бифокальными очками с толстыми стеклами на пухлом носу.

— Ну, что у тебя стряслось на этот ра… Боже, это что, кровь?

— Мне н-надо… — Замолчав на полуслове, Римлянин потерял сознание и мешком повалился на землю. Как всегда, доктор Лес Бенджамин успел подхватить его на лету. В конце концов, для этого и существуют на свете двоюродные братья.

Глава тридцатая

— Господин президент, вы, конечно, помните мисс Додсон… ведущую рубрики газеты «Палм-Бич пост», — автоматически представил репортершу президенту Уэс.

— Лизбет, — поправила она его, протянув руку и стараясь разрядить атмосферу. Бросив взгляд на Уэса, она увидела, что лицо его покрылось смертельной бледностью.

— Лизбет, я запомню ваше имя, — пообещал Мэннинг. — Пусть я не знаю своих доноров, но только полный идиот не дружит с прессой.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — откликнулась Лизбет. Она верила каждому слову президента, хотя и внушала себе, что не стоит этого делать. «Меня остается только пожалеть», — подумала она, подавляя странное желание присесть и сделать книксен. Незыблемое правило номер семь: президенты всегда лгут лучше всех. — Рада вновь встретиться с вами, сэр.

— Это Лизбет? — поинтересовалась первая леди, делая шаг вперед, чтобы обменяться с девушкой символическим поцелуем. — Должна признаться, я просто обожаю вашу рубрику, — выдохнула она. — Если не считать той статьи, в которой вы описали, как много Ли давал на чай местным официанткам. Из-за нее я чуть было не внесла вас в наш «черный список».

— На самом деле вы-таки внесли меня туда, — с нажимом возразила Лизбет.

— О, всего только на две недели. Жизнь слишком коротка, чтобы долго таить обиду.

Оценив честный ответ, Лизбет не могла не улыбнуться.

— Вы замечательная женщина, доктор Мэннинг.

— Дорогая, это нам положено рассыпаться в комплиментах в ваш адрес — хотя, положа руку на сердце, вы вполне могли бы обойтись без этих пасквилей о том, кто и сколько дает на чай. Давайте признаем, что это недостойно вас. — Похлопав супруга по руке, первая леди добавила: — Ли, скажи девушке что-нибудь важное о пользе исследований фиброзно-кистозной дегенерации, чтобы она могла оправдать свой приход сюда и сделать свою работу.

— Собственно говоря, — начала Лизбет, — я здесь не для того.

— Вам пора на сцену, сэр, — перебил ее Уэс.

— Я хотела повидаться с этими молодыми людьми, которых можно назвать вашей правой и левой рукой, сэр, — закончила Лизбет, кивком головы указывая на Дрейделя и Уэса. — Сейчас я работаю над статьей о лояльности. Хотя, быть может, мне стоит процитировать их высказывания и сделать из них суперзвезд.

— Отлично. Вы непременно должны это сделать, — сказал президент, одной рукой обняв Дрейделя за плечи. — Вот этот малый, например, баллотируется в сенат. И если бы я имел соответствующие полномочия… то сделал бы его вице-президентом. — Мэннинг умолкает, ожидая, пока Лизбет запишет его слова.

Поняв намер, Лизбет вытащила из пухлой черной сумочки блокнот и сделала вид, что пишет в нем. Она буквально кожей чувствовала, как за спиной кипит от негодования Уэс.

— Не беспокойтесь, — обратилась она к Мэннингу. — Я постараюсь не очень им досаждать.

— Господин президент, — прозвучало позади глубокое контральто, и они повернулись к женщине средних лет в изысканном костюме и с такой же изысканной прической. Почетный председатель Фонда борьбы с фиброзно-кистозной дегенерацией Мирна Опал постучала по своим украшенным бриллиантами часикам фирмы «Шопард», намереваясь во что бы то ни стало соблюсти график. — Думаю, мы готовы, сэр.

Не успел президент сделать и шага по направлению к двери, ведущей на сцену, как Уэс пристроился рядом.

— Уэс, со мной все в порядке.

— Я знаю, но…

— …мне надо пройти до двери не больше десяти футов. Я справлюсь как-нибудь. Дрейдель, я надеюсь позже увидеть тебя за своим столом.

Он говорит эти слова, глядя на Уэса. В Белом доме они всегда придерживались этикета, согласно которому президент всегда сидел за столом рядом с теми людьми, с которыми он должен был находиться рядом. В течение четырех лет он был лишен права выбирать себе собеседников и соседей. Теперь же он мог не утруждать себя политесом. Это была одна из немногих привилегий, которые он обрел, оставив Белый дом. Наконец-то президент мог сидеть рядом с людьми, которые были ему приятны.

— В общем, не забудьте упомянуть этих славных фиброзно-дегенеративных людей в вашей завтрашней рубрике, — добавила первая леди, кивая Лизбет.

— Да, мадам, — невольно вырвалось у Лизбет, которая по-прежнему не сводила глаз с Уэса. Вот уже целое десятилетие он вращался среди самых могущественных политиков современности, но по-прежнему оставался новичком в том, что касалось умения скрывать свои эмоции. Ноздри гневно раздуваются… руки сжаты в кулаки… что бы он ни скрывал, оно грызло его изнутри, поедая заживо.

— Сюда, пожалуйста, сэр, — сказал один из двух агентов Секретной службы, взмахом руки указывая президенту и первой леди на дверь, которая вела на сцену. Подобно крысам, которых вела волшебная дудочка, председатель Фонда борьбы с фиброзно-кистозной дегенерацией, ее агент по связям с общественностью, менеджер по сбору средств, фотограф и все прочие шишки местного значения выстроились в очередь, образуя антураж, который моментально втянул в себя всех присутствовавших в фойе.

Когда за последним из них с грохотом захлопнулась дверь, воцарившаяся тишина показалась ошеломляющей. К удивлению Лизбет, Уэс оказался не единственным, кто решил остаться на месте. Рядом с ним стоял Дрейдель, и на лице его цвела теплая улыбка.

— Прошу… присаживайтесь, — предложил он, показывая на три пустых стула у покрытого скатертью стола, за которым происходила регистрация участников. Лизбет повиновалась, но показное радушие не обмануло ее. Страх часто скрывался под напускной любезностью. А если учесть, что будущий сенатор, идущий к своему избранию с целеустремленностью тяжелого танка, был явно взволнован, ее история, тянувшая прежде на «четыре с плюсом», похоже, годилась уже на «пять с минусом».

— Как идет подготовка к празднованию дня рождения? — поинтересовалась она, ставя стул к столу.

— Какая подготовка? — непонимающе уставился на нее Дрейдель.

— К дню рождения Мэннинга, — с нажимом произнес Уэс. — Мы с тобой виделись сегодня утром…

— А, да, все прекрасно, — ответил Дрейдель, тщательно поправляя пробор и водружая на нос очки в тонкой металлической оправе. — Я думал, ты имел в виду мою вечеринку по сбору средств.

— Уже решили, где вы его будете праздновать? — спросила Лизбет.

— Еще нет. Обдумываем варианты, — в один голос ответили Уэс и Дрейдель.

Лизбет согласно кивнула головой. Эти ребята прошли подготовку в Белом доме. Их не поймаешь на дешевые трюки из низшей лиги. Лучше не напирать, а постараться выяснить все, что можно, исподволь, ненавязчиво.

— Да ладно, вы разве не слышали, что сказала первая леди? — спросила журналистка. — Она сказала, что обожает мою колонку. И сюда я пришла не для того, чтобы пить вашу кровь.

— Тогда для чего вы принесли с собой орудие производства? — поинтересовался Дрейдель, кивком указывая на ее блокнот.

— Это вас пугает? А если я уберу его назад в кобуру? — предложила она, запуская руку под стул и пряча ручку и блокнот в сумочку. — Так лучше? — спросила Лизбет.

— Я просто пошутил, — отозвался Дрейдель, явно заставляя себя быть вежливым. Вне всякого сомнения, они обсуждали секрет, принадлежавший именно ему.

— Послушайте, ребята — взмолилась Лизбет. — Прежде чем вы начнете… О черт, прошу прощения…. — Сунув руку в карман черного пиджака, Лизбет вытащила оттуда сотовый телефон и нажала кнопку «прием». — Привет, Винсент… Да, только что… Ты шутишь, наверное. Подожди секунду, не клади трубку. — Повернувшись к Уэсу и Дрейделю, она добавила: — Прошу прощения, мне надо поговорить… Я быстренько. — Прежде чем кто-то из них успел отреагировать, она вскочила с места и быстрым шагом направилась к главной двери. — Проследите за моей сумочкой! — крикнула она Уэсу и Дрейделю, плечом распахивая дверь и выходя в богато украшенное канделябрами фойе Центра сценического искусства Крэвиса. Телефон она крепко прижимала к уху. Но слышала лишь голоса двух молодых людей, которых только что оставила внутри.

— Ты сказал ей, что мы занимаемся подготовкой празднования? — прошипел Дрейдель.

— А что ты хотел, чтобы я сказал? — парировал Уэс. — Что я пытался спасти то, что осталось от твоего брака?

Незыблемое правило номер восемь: если действительно хотите узнать, что думают о вас люди, выйдите из комнаты и послушайте, что они говорят. Лизбет дорогой ценой усвоила это правило на одной из вечеринок в Палм-Бич, когда местная светская львица заплатила сторожу на парковке полторы тысячи долларов, чтобы подслушать разговор Лизбет с одним из ее конфиденциальных источников. Неделей позже Лизбет сэкономила полторы тысячи и просто обзавелась двумя сотовыми телефонами. Сегодня первый телефон лежал в ее сумочке, которая осталась в комнате с Уэсом и Дрейделем. Второй она в данную минуту прижимала к уху. Когда она прятала блокнот, ей понадобилось не больше секунды, чтобы нажать кнопку ускоренного набора номера второго телефона. И вот — спустя один ложный телефонный звонок — незыблемое правило номер восемь еще раз продемонстрировало, почему оно остается одним из самых важных в ее профессии.

— Но если она узнает о Бойле… — вновь зазвучал на другом конце линии голос Уэса.

— Полегче, трусишка — она не узнает о Бойле, — возразил ему Дрейдель. — И вообще, раз уж мы заговорили о нем, расскажи, что ты узнал…

Оставшаяся одна в фойе Лизбет едва не грохнулась на пол. Бойл? Она огляделась по сторонам, рядом никого не было. Все наслаждались «Вечером с президентом Лейландом Ф. Мэннингом». Лизбет слышала раскаты его голоса, доносящиеся со сцены. К ее веснушчатым щекам прилила кровь. Наконец-то… после стольких лет… в ее руках оказалась история, тянувшая на «пятерку с плюсом».

Глава тридцать первая

— А-а-а-х! — Римлянин взвыл от боли, когда Бенджамин простерилизованными ножницами принялся срезать кусочки омертвевшей серой кожи вокруг раны в ладони. — Мне больно!

— Хорошо, это значит, что нервы не повреждены, — сухо заметил Бенджамин. Они были в маленьком кабинете в подвале, который его бывшая супруга использовала для занятий электролизом. Римлянин сидел на модерновой кожаной софе, Бенджамин раскачивался на вращающемся стуле из нержавеющей стали. — Сиди спокойно, — добавил он.

Положив большой палец на ладонь Римлянина, а остальными обхватив его кисть, Бенджамин сильно нажал на рану. На этот раз Римлянин был готов. Он даже не вскрикнул.

— Перелома костей или подвижности не наблюдается… Тем не менее нужно сделать рентген. На всякий случай.

— Со мной все в порядке.

— Ну да, я понял это еще тогда, когда ты вырубился у меня на пороге. Прямо-таки образчик великолепного здоровья. — Разогнув скрепку для бумаг, Бенджамин принялся вертеть металл в пальцах, пока у него получилось подобие окружности с кончиками, разведенными примерно на сантиметр. — Сделай мне одолжение и закрой глаза. — Римлянин повиновался, и Бенджамин легонько прижал концы скрепки к его большому пальцу. — Сколько кончиков ты чувствуешь?

— Два, — ответил Римлянин.

— Хорошо. — Бенджамин проделал ту же операцию с каждым пальцем, после чего наложил на руку Римлянину свежую марлевую повязку. Дойдя до окровавленной ступни Римлянина, он вынул из раны обрывки носка и шнурка, после чего приложил скрепку к ноге. — Сколько кончиков сейчас?

— Один.

— Хорошо. Должен сказать, это чудо, что у тебя нет перелома предплюсневой кости.

— Да, Господь на моей стороне, — отозвался Римлянин, шевеля пальцами забинтованной руки и трогая марлевую повязку. Крови не было, но боль осталась. И Нико заплатит за это.

— Постарайся не намочить рану и держи ее в приподнятом положении, — сказал Бенджамин, заканчивая бинтовать ногу Римлянина.

— Получается, я могу лететь самолетом?

— Лететь? Нет… забудь об этом. Пришло время передохнуть. Ты понял? Несколько дней тебе не стоит много двигаться и волноваться.

Римлянин хранил молчание. Склонившись, он пытался осторожно всунуть ногу в туфли, которые Бенджамин принес сверху.

— Ты слышал, что я сказал? — обратился к нему Бенджамин. — Сейчас не лучшее время бегать наперегонки.

— Сделай мне одолжение и запиши эти предписания, — ответил Римлянин, направляясь к двери и стараясь не хромать. — Я позвоню тебе попозже.

С этими словами он вышел наружу, не оглядываясь и нащупывая в кармане сотовый телефон.

Через десять цифр в трубке послышался приятный женский голос:

— Бюро путешествий и экскурсий, чем я могу вам помочь?

— Мне нужно заказать билет, — сказал Римлянин, выходя темноту ночи, где буйствовал холодный ветер, пытавшийся сбить его с ног. — Мне нужно попасть на ближайший рейс в Палм-Бич.

Глава тридцать вторая

— Вот это? — спрашивает Дрейдель, глядя на распрямленную страничку факса. — Это последнее, что Бойл заказал в библиотеке?

— По словам архивариуса, именно так.

— Но ведь здесь нет никакого смысла, — Дрейдель в отчании хватается за голову. — Я имею в виду, если бы это был файл личного дела… даже служебная записка с описанием нападения, которое пошло не так… Но кроссворд?..

— Как раз это она и отправила: одну страницу с именами на каком-то идиотском мультике о Битли Бэйли, а на обороте — выцветший, почти разгаданный кроссворд…

— Кроссворд… — повторяет Дрейдель. Он изучает вписанные в его поля ответы. — Это совершенно определенно рука Мэннинга.

— И Олбрайта, — добавляю я, вспоминая нашего старого руководителя аппарата сотрудников. — Помнишь? Олбрайт всегда начинал кроссворд…

— …а Мэннниг его заканчивал. — Вновь вернувшись к кроссворду, Дрейдель указывает на каракули и бессмысленный набор букв на полях справа от кроссворда. АМВ, ЯБР, ФРФ… ЯАР… — Что это такое?

— Понятия не имею. Я проверял инициалы, но они не принадлежат никому, кого бы он знал. Честно говоря, все это чушь собачья.

Дрейдель кивает головой, задумчиво глядя на кроссворд и проверяя его для себя.

— Моя мать делает то же самое, когда решает кроссворд. Мне кажется, это простая подстановка букв… проба их сочетаний. — Снова вернувшись к кроссворду, он начинает читать ответы вслух, один за другим. — А что в настоящих клеточках? Что-нибудь интересное?

— Всего лишь непонятные слова с множеством гласных. Сырой… Аральское море… оливковый тиранн, — читаю я сверху вниз, глядя ему через плечо.

— Получается, ответы правильные?

— У меня было всего секунд десять, чтобы взглянуть на него, не говоря уже о том, чтобы разгадывать.

— Они определенно правильные, — говорит Дрейдель, изучая законченную головоломку. — Хотя это вполне может быть тем, что парни из ФБР называли «Троица», — добавляет он. — Может быть, это какой-нибудь номер в кроссворде.

Я отрицательно качаю головой.

— Он сказал, что это группа.

— И все равно она может быть зашифрована в кроссворде. Разглядывая единственную тройку в головоломке, я указываю на четырехбуквенный ответ по вертикали.

— Здесь написано «наем».

— Сокращение от слова «наемник», — оживляется Дрейдель. — Наемник, который знал о том, что должен оставить Бойла в живых.

— Твое предположение притянуто за уши.

— Да как ты можешь так говорить? Может быть, именно этого нам и не хватает…

— Ты хочешь сказать, что здесь каким-то тайным кодом написано: «В конце первого срока симулируйте гибель Бойла, чтобы потом, через несколько лет, он появился в Малайзии»? Перестань городить ерунду. В кроссворде в газете «Вашингтон пост» не может содержаться никакого тайного послания.

— Ну и что это нам дает? — интересуется Дрейдель.

— Ничего, — объявляет из угла женский голос.

Резко развернувшись, я едва не проглатываю язык от неожиданности. Лизбет входит бесшумно, как кошка, и глаза ее обшаривают комнату, чтобы убедиться, что мы одни. Девчонка не глупа. Она знает, что произойдет, если эта история вылезет наружу.

— Это частный разговор, — настаивает Дрейдель.

— Я могу вам помочь, — предлагает она. В руке она держит сотовый телефон. Я бросаю взгляд на ее сумочку и вижу там другой. Сукина…

— Вы записывали нас? Именно для этого вам понадобилось выйти? — взрывается Дрейдель, вскакивая с места. В нем уже проснулся адвокат, готовый к бою. — Во Флориде запись без согласия людей, которых вы записываете, считается незаконной!

— Я не записывала вас…

— Тогда вы ничего не сможете доказать — без записи это всего лишь….

— «И все равно она может быть зашифрована в кроссворде… Наем… сокращение от слова „наемник“, — начинает она, глядя на свою левую ладонь. Голос ее ни капельки не дрожит, сохраняя все то же, внушающее беспокойство равнодушие. — Наемник, который знал о том, что должен оставить Бойла в живых»…. — Читая, она поворачивает ладонь против часовой стрелки. — «Твое предположение притянуто за уши». Могу продолжить дальше, если хотите. Я ведь еще даже не добралась до запястья.

— Вы обманули нас, — выдавливаю я, не в силах пошевелиться.

Услышав обвинение, она возражает:

— Нет, не в этом дело — я всего лишь хотела понять, почему вы мне солгали.

— И решили, в свою очередь, обмануть нас?

— Я не собиралась… — Лизбет умолкает и опускает глаза, выбирая подходящий момент. Это оказалось труднее, чем она думала. — Послушайте, мне… Мне очень жаль, понятно? Но я серьезно… Я могу работать вместе с вами над этим делом.

— Работать с нами? Нет, нет, это исключено! — кричит Дрейдель.

— Вы не понимаете…

— Собственно говоря, мне уже не раз приходилось заниматься такими вещами — и последнее, что нам нужно, это вы вместе с вашими бредовыми идеями! Я заявляю, что не стану комментировать то, что вы подслушали. А если вы рискнете опубликовать всю эту ерунду, я подам на вас в суд. И вы пожалеете, что какая-то сволочная средняя школа вообще научила вас этому дешевому фокусу с телефоном!

— Да, я тоже думаю, что открытое судебное разбирательство очень поможет вам в избирательной кампании, — спокойно заявляет Лизбет.

— Вы не посмеете опубликовать это… черт бы вас побрал! — во весь голос орет Дрейдель и с грохотом опускает кулаки на ни в чем не повинную крышку стола.

По-прежнему стоящая в дверях Лизбет должна была бы улыбаться широкой улыбкой — такой широкой, что можно сосчитать все ее тридцать два пломбированных зуба. Но вместо этого она растерянно потирает затылок и встревоженно облизывает губы. У меня на лице бывало такое же выражение, когда случалось присутствовать при многочисленных ссорах между президентом и первой леди. Это как войти в комнату и застать там кого-то, занимающегося сексом. Первоначальное возбуждение очень быстро сменяется жутким страхом оттого, что в мире бесконечных вероятностей физические и временные случайности составили заговор, чтобы поместить вас сюда в самый неподходящий момент, который мимоходом проживает ваша жизнь.

Лизбет делает шаг назад, натыкаясь спиной на дверь. Потом храбро выходит вперед.

— Я и в самом деле могу помочь вам, — говорит она.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, поднимаясь из-за стола.

— Уэс, нет… — буквально стонет от отчаяния Дрейдель. — Это страшная глупость. Мы и так уже…

— Я могу добывать для вас информацию, — продолжает Лизбет. — Газета… наши контакты…

— Контакты? — насмешливо фыркает Дрейдель. — В нашем распоряжении имеется президентский «Ролодекс».[19]

— В самом деле? Но вы же не можете обратиться к нему, — мгновенно парирует Лизбет. — И Уэс тоже не может, если не подкупит кого-нибудь.

— Неправда! — возражает Дрейдель.

— В самом деле? Вы что же, действительно полагаете, что никто не удивится, если два бывших помощника Мэннинга начнут изучать под микроскопом старую попытку покушения на него? И никто не помчится с радостными воплями к президенту, когда вы начнете вынюхивать о Бойле и его прошлой жизни?

Мы молчим, потому что нам нечего сказать. Дрейдель прекращает расхаживать по комнате. Я смахиваю со стола невидимые пылинки. Если президент и в самом деле узнает…

Лизбет внимательно наблюдает за нами. Когда она прищуривается, веснушки у нее на лице приходят в движение. Она зарабатывает, в том числе, и на том, что разбирается в выражении лица и его социальном подтексте.

— Вы ведь даже Мэннингу не доверяете, верно? — спрашивает она.

— Вы не сможете опубликовать эту историю, — угрожающе говорит Дрейдель.

У Лизбет отвисает челюсть, настолько шокирующим оказался для нее ответ.

— Вы серьезно…

Мне понадобилась всего секунда, чтобы понять, что произошло. Я смотрю на Лизбет, потом перевожу взгляд на Дрейделя. Я не верю своим ушам. Оказывается, она блефовала!

— Не вздумайте этого опубликовать, — добавляет Дрейдель. — Мы не говорили ничего подобного.

— Я знаю… Я и не собиралась ничего публиковать… Я всего лишь…. Парни, а ведь вы разворошили настоящее осиное гнездо. Вы хотя бы понимаете это?

Дрейделю надоело отвечать на вопросы. Он набрасывается на журналистку, тыча пальцем ей в лицо:

— У вас нет доказательств! И тот факт, что…

— Вы действительно можете нам помочь? — спрашиваю я из-за стола.

Повернувшись ко мне, она без колебаний отвечает:

— Несомненно.

— Уэс, не говори глупостей…

— Как? — продолжаю напирать я.

Теперь ко мне поворачивается и Дрейдель.

— Подожди… ты что, действительно веришь ей?

— Я буду тем единственным человеком, связь которого с вами нельзя проследить, — объясняет Лизбет, обходя Дрейделя и направляясь ко мне. — Если позвоните вы, люди будут знать, что что-то назревает. То же самое и с Дрейделем. Но если звонок сделаю я, то все сочтут меня дешевым репортером, который вынюхивает историю и мечтает стать очередным Вудвордом и Бернстайном.[20]

— А почему вы вообще захотели помогать нам? — интересуюсь я.

— Чтобы стать следующим Вудвордом и Бернстайном. — Она рассматривает меня темно-зелеными глазами через ультрамодные очки — и при этом ни разу не взглянула на мою щеку. — Мне нужна история, — добавляет она. — Когда все закончится… когда все тайны выплывут наружу и вам придет в голову, что неплохо было бы написать об этом, я хочу быть той, кто в самом деле напишет эту книгу.

— А если мы посоветуем вам убираться к дьяволу?

— Я сейчас расскажу обо всем, что знаю. И у дверей ваших квартир выстроится очередь из фургонов для прессы, которые засунут ваши жизни в мясорубку кабельного телевидения. Солгать всей Америке… Гигантская дымовая завеса… Да вас съедят с потрохами, как картофельные чипсы. И даже если после этого расскажете правду, ваша жизнь будет похожа на маринованные кости.

— Значит, вот как? — вопрошает Дрейдель, подскакивая к столу и стуча по нему костяшками пальцев. — Вы угрожаете нам, а мы должны согласиться с вашими требованиями? Откуда нам знать, что уже завтра утром вы не нарушите свое слово, чтобы в одночасье стать знаменитой?

— Потому что стать знаменитыми в одночасье мечтают только идиоты, — роняет Лизбет, присаживаясь на край стола. — Вы же знаете, как это бывает. Если я расскажу о том, что знаю, меня ласково погладят по головке, и длиться это будет ровно двадцать четыре часа. После этого сюда стаей слетятся репортеры «Таймс» и «Вашингтон пост», отберут у меня самые лакомые кусочки и с блеском доведут дело до победного конца. Согласившись на мое предложение, вы сохраняете контроль в своих руках. Вы получаете ответы, я — свою историю. Если вы невиновны, вам нечего бояться.

Я поднимаю на нее глаза. Лизбет покачивает ногой, сидя на краешке стола. Она знает, что права.

— И мы можем вам доверять? — спрашиваю я. — Вы будете хранить молчание, пока все не закончится?

Она перестает качать ногой.

— Уэс, единственная причина, по которой вы знаете Вудворда и Бернстайна, заключается в том, что они довели дело до конца… а не просто нанесли первый удар. Только сумасшедший нарушил бы данное вам слово и не дождался счастливого окончания этой истории.

Я уже обжигался на репортерах. Я их не люблю. И уж, конечно, мне не нравится Лизбет. Но когда я перевожу взгляд на Дрейделя, который наконец-то угомонился, то понимаю, что у нас нет выбора. Если мы не станем сотрудничать с ней, она вынесет эту историю на публику и так примется стирать грязное белье, что мы никогда не сможем надеть его снова. А вот если мы станем с ней работать, то, по крайней мере, выиграем какое-то время, чтобы понять, что происходит. Я снова перевожу взгляд на Дрейделя. Судя по тому, как он поглаживает переносицу, мы уже наступили на мину замедленного действия. И вопрос только в том, сколько времени пройдет, прежде чем мы услышим большой…

— Никому не двигаться! — ревет позади нас голос.

Дверь врезается в стену, и в комнату с оружием наизготовку врывается полудюжина агентов Секретной службы в костюмах и галстуках.

— Пошли отсюда! — кричит крепкий и мускулистый агент в узком желтом галстуке, хватая Дрейделя за плечо и подталкивая его к двери. — Бегом. Быстро!

— Отпустите меня!

— И вы тоже! — обращается другой агент к Лизбет, которая следует за Дрейделем. — Марш!

Остальные агенты врываются в комнату, но пробегают мимо меня, рассыпаясь по комнате. Это не атака, это облава.

Странным мне кажется лишь то, что никого из них я не узнаю. Из наших сопровождающих и охранников я знаю в лицо всех. Может быть, кто-то позвонил и сообщил о том, что в здании заложена бомба, и теперь они…

— Вы оба, бегом! — орет на Лизбет и Дрейделя агент в желтом галстуке. Я полагаю, что он не видит меня — Лизбет по-прежнему стоит прямо передо мной, но когда я вскакиваю с места и устремляюсь за ними к входной двери, кто-то хватает меня сзади за пиджак.

— Эй, что вы себе?..

— Вы остаетесь со мной, — настойчиво говорит Желтый Галстук и тащит меня назад с такой силой, что воротничок рубашки впивается мне в шею. Резким толчком он отправляет меня в дальний угол комнаты. Причем так быстро, что я едва могу устоять на ногах.

— Уэс! — окликает меня Лизбет.

— С ним все в порядке, — успокаивает агент с прыщавым лицом, хватая ее за локоть и подталкивая к двери. Он говорит ей что-то еще, но я не слышу, что именно.

Оглядываясь на меня через плечо, Лизбет с трудом удерживает равновесие. Спотыкаясь на каждом шагу, она ковыляет к белому прямоугольнику света, падающему из двери. Ее дергают за руку, и она исчезает из виду. Когда первый агент схватил ее, она была здорово напугана. Но сейчас… последний ее взгляд, который я вижу, перед тем как захлопывается дверь… у нее так расширились глаза… Чтобы ни сказал ей агент, она явно впала в панику.

— Отпустите меня, я свой! — повторяю я, пытаясь достать идентификационную карточку.

Но Желтый Галстук не обращает на мои попытки никакого внимания.

— Шагай! — командует он и при этом практически волочит меня за воротник.

Последний раз Служба двигалась так быстро, когда Бойла…. Нет. Я останавливаю себя, отказываясь снова вспоминать тот кошмар. Не паникуй. Возьми себя в руки. Добудь факты.

— С Мэннингом все в порядке? — спрашиваю я.

— Не разговаривай, шевели ногами! — огрызается агент, и мы бегом устремляемся в угол комнаты, где я замечаю прикрытую ковром, почти невидимую дверь.

— Пошел! — напутствует Желтый Галстук, открывая замок и толкая меня вперед, чтобы я своим телом открыл дверь.

В отличие от двери, через которую вышли Лизбет и Дрейдель, эта не ведет в фойе. Потолок где-то высоко над головой, бетонный коридор кажется узким и серым. На стенах видны небрежно провисшие провода, грязные огнетушители и какие-то непонятные белые трубы. Судя по устоявшемуся запаху аммиака, это служебный коридор.

Я снова пытаюсь вырваться, но мы идем слишком быстро.

— Если вы не скажете, куда, черт возьми, мы направляемся, я лично позабочусь о том, чтобы вас…

— Пришли, — говорит Желтый Галстук, останавливаясь у первой двери по правую сторону от меня. На ней красно-белая табличка с надписью «Кладовая». Свободной рукой агент открывает дверь, за которой оказывается комната, размерами превосходящая мой офис. С последним толчком он отпускает мой воротник, зашвыривая меня внутрь, как мешок с мусором.

Ноги мои скользят по полу, я стараюсь сохранить равновесие и только заметив еще две пары черных блестящих туфель, понимаю, что в комнате я не один.

— Он ваш, — слышу я голос Желтого Галстука, и дверь, с грохотом захлопывается у меня за спиной.

Я врезаюсь плечом в какой-то металлический стеллаж и останавливаюсь. В воздух взлетает куча пыли и опилок.

— Тяжелый день, а? — говорит мужчина в бейсболке Открытого чемпионата США по теннису. Его напарник почесывает деформированное ухо. О'Ши и Михей. Агенты ФБР, с которыми я уже имел удовольствие видеться сегодня утром.

— Какого черта здесь происходит? — требовательно вопрошаю я.

— Нико Адриан сбежал из лечебницы Святой Елизаветы около полутора часов назад. И нам очень хотелось бы знать, почему вы записаны в больничный журнал в качестве его последнего посетителя?

Глава тридцать третья

Ричмонд, Вирджиния

Нико не составило особого труда украсть джинсы и синюю рубашку с пуговичками на воротнике из прачечной самообслуживания, где шумели стиральные машины «Лондромат». А бейсболку с логотипом «Балтиморских иволг» он вытащил из контейнера для мусора. Но в «Ирландском пабе Кармела» пришлось ждать целых девять минут, прежде чем старый негр, хлюпавший носом над рюмкой виски, поднялся и заковылял в туалет, оставив свою армейскую куртку висящей на спинке стула подобно мертвецу на виселице. Приближаясь к ней, Нико был совершенно спокоен. Господь всегда подает тем, кто нуждается.

И таже самая мысль мелькнула у него в голове, когда он стоял на посыпанной гравием обочине шоссе И-95, а мимо пронесся восемнадцатиколесный грузовик, оставляя за собой шлейф мелких камешков и коричневой слякоти. Нико сощурился от порыва ветра, который ощутимо потянул его вправо. Одной рукой он придерживал на голове бейсболку с «Иволгами», а другой сжимал картонную табличку, затрепетавшую, как воздушный змей, в хвосте обратной тяги, тянувшейся за грузовиком. Когда грузовик исчез из виду, а поднятый им ветер улегся картонка обмякла и, скользнув по правой ноге Нико, упала на землю. Не обратив на это внимания, он спокойно поднял руку и выставил большой палец.

Он был уже был в Ричмонде, далеко за пределами тридцатимильной зоны, центром которой была лечебница Святой Елизаветы и которую прочесывали сейчас агенты ФБР и полиция. Первый водитель подвез его до Саут-Кэпитол-стрит. Второй помог добраться до шоссе И-295. А третий доставил его уже по шоссе И-95 до Ричмонда.

Откуда-то Нико знал, что ему нельзя долго находиться на открытом месте. Приближалось время вечерних новостей, и скоро его фотографии появятся повсюду. Но с этим он поделать ничего не мог. С точки зрения статистики вероятность того, что в течение нескольких следующих минут его подберет четвертый грузовик, была очень мала. Любой другой на его месте уже бы запаниковал. Но только не Нико. Статистика, как и все остальное в жизни, ничего не значит, если вы верите в судьбу.

Увидев вдалеке совиные глаза приближающегося автомбиля, он спокойно вышел на дорогу и снова поднял табличку, на которой крупными буквами было написано от руки: «Собрат во Христе просит подвезти».

В ночном воздухе разнесся пронзительный скрежет, к водитель обшарпанного грузовика с платформой без болтов нажал на тормоза и все десять колес замерли и заскользили юзом по покрытой льдом дороге. Даже сейчас, когда здоровенный старожил автомобилестроения замер в пяти ярдах впереди, Нико все еще наслаждался отрыжкой внешнего мира, его скрипом и скрежетом. Он пробыл взаперти слишком долго.

Сунув табличку под мышку, он шагнул к грузовику, когда дверца со стороны пассажира распахнулась и на дорогу упал слабый свет из кабины.

— Да благословит вас Господь за то, что остановились! — крикнул Нико, нащупывая в кармане револьвер. Просто так, на всякий случай.

— Куда вам? — спросил его мужчина со светлыми усами и бородкой.

— Во Флориду, — ответил Нико, мысленно прокручивая в голове Откровение 13:1. «И стоял я на песке морском, и увидел зверя». Все сходится. Почитай и уважай Книгу. Выполни волю Господа. Прикончив Уэса, в его крови он найдет Зверя. — Точнее, в Палм-Бич.

— Замерзли, наверное? Таллахасси подойдет?

Нико молчал, глядя на четки оливкового дерева и серебряный крестик, свисавшие с зеркала заднего вида.

— Это было бы просто здорово, — наконец ответил он. Ухватившись за дверную ручку, Нико поднялся в кабину.

Последовал рывок, заскрежетала трансмиссия, и огромный грузовик с платформой без бортов покатил по автостраде И-95.

— Что у вас во Флориде, семья? — поинтересовался водитель, переключая передачу.

— Нет… — пробормотал Нико, по-прежнему не сводя глаз с крестика, который раскачивался, как маятник. — Хочу навестить старого друга.

Глава тридцать четвертая

— О чем вы говорите? — нервно спрашиваю я.

— Ваше имя, Уэс. Оно было в…

— Когда он сбежал?

— В этом все и дело. Мы думаем, что он…

— В-вы его ищете? Он сбежал или… Вы уверены, что он сбежал?

Во рту у меня появляется горький привкус желчи, а в животе возникает режущая боль, от которой хочется согнуться пополам. Понадобилось семь месяцев лечения, прежде чем я смог слышать имя Нико без того, чтобы у меня не потели ладони и ступни. Прошло еще полтора года, прежде чем я научился снова спать по ночам без того, чтобы он прокрадывался в мои сны и будил меня. Нико Адриан не отнял у меня жизнь. Но он отнял ту жизнь, которой я жил. И теперь… сейчас… когда он сбежал… он с легкостью может отнять у меня все остальное.

— Разве его не охраняли? — спрашиваю я.

Как они могли… как могло такое случиться?

О'Ши не утруждает себя ответом, позволяя моему вопросу отскочить от его широкой груди. У него есть цель — расследование, и он не намерен отступать от нее ни на шаг.

— Ваше имя, Уэс. Оно было в журнале посетителей лечебницы, — настойчиво гнет он свое. — Если верить записям, вы были там.

— Где? В Вашингтоне? Вы же видели меня здесь на пляже, утром!

— Я видел, как вы выходили из «Четырех сезонов» примерно в девять тридцать. Если верить дежурному администратору в офисе, вы появились только после трех. Это очень большой отрезок времени.

— Все утро я провел со своим дру… со своим адвокатом. Он подтвердит это. Можете позвонить ему прямо сейчас. Эндрю Рогожинский.

Михей негромко смеется.

— Полагаю, тот факт, что он остается вашим школьным другом и человеком, с которым вы вместе снимаете квартиру, не означает, что он солжет, чтобы защитить вас? Вы отсутствовали почти шесть часов, Уэс. Этого более чем достаточно для…

— Для чего? Чтобы вскочить в частный реактивный самолет, пролететь два с половиной часа до Вашингтона, потом освободить Нико — который, кстати говоря, однажды пытался убить меня — и снова прилететь на работу в надежде, что никто не заметил моего отсутствия? Да, это поистине гениальный план. Отправиться в гости к парню, который долго являлся мне в кошмарах, оказаться настолько тупым, что записаться под собственным именем в журнале посетителей, а потом выпустить его на свободу, чтобы он мог снова начать охотиться за мной!

— Кто сказал, что он охотится за вами? — бросает мне вызов О'Ши.

— О чем вы говорите?

— Перестаньте изображать из себя идиота, Уэс. Вы прекрасно знаете, что Нико — всего лишь пуля. И тогда, много лет назад, на курок нажал кто-то другой.

— Кто-то другой? Что это должно?..

— Вы разговаривали сегодня с Бойлом? — перебивает меня О'Ши.

Я пытаюсь прикусить верхнюю губу, на мгновение забыв о том, что поврежденные нервные окончания делают это невозможным.

— Мы здесь не для того, чтобы причинить вам боль, Уэс. Просто будьте честны с нами: вы преследуете его или помогаете ему? — вклинивается в разговор Михей. Он берет из ведра швабру и начинает перебрасывать ее из одной руки в другую. Мне даже слышится «тик-так», словно стук метронома.

— Вы же знаете, что я не освобождал Нико, — заявляю я.

— Мы задали другой вопрос.

— И я не разговаривал с Бойлом, — парирую я.

— Вы уверены в этом? — интересуется О'Ши.

— Я только что сказал вам…

— Так разговаривали вы с ним или нет? Я задаю этот вопрос как офицер, проводящий расследование.

Швабра Михея летает туда и обратно. Метроном. Они ведут себя так, словно ответ им известен, но если бы это действительно было так, то я сейчас был бы в наручниках, а не стоял в дежурном туалете. Я смотрю им прямо в глаза.

— Нет.

О'Ши качает головой.

— Сегодня в полдень неопознанный мужчина вошел в клинику Святой Елизаветы и попросил о беседе с Нико наедине, представившись агентом Секретной службы и предъявив значок и идентификационную карточку с фотографией, к чему вы имеете доступ. Да, я действительно готов признать, что только полный тупица воспользовался бы собственным именем, и я также согласен не называть вашу фамилию прессе — единственно из уважения к вашему боссу. Но, заметьте, очень интересно, что в ситуации, о которой, по вашему утверждению, вам ничего не известно, только ваше имя то и дело попадается на глаза, как маргаритка на цветочной клумбе.

— К чему вы клоните?

— Я веду к тому, что когда вы приезжаете в Малайзию, там же появляется и Бойл… когда ваше имя оказывается в журнале посетителей клиники в Вашингтоне, из нее сбегает Нико. Это не азбука Морзе. Чувствуете тенденцию?

— Я не ездил в Вашингтон!

— И не видели ожившего мертвеца в Малайзии. И президент не посылал вас за кулисы, чтобы вы получили от Бойла какое-то сообщение, правильно? Или мы все это просто выдумали, чтобы чувствовать себя лучше, — что-то типа вашей старой навязчивой идеи с запиранием дверей и включением и выключением света, а? Или более того, частые повторяющиеся молитвы, которые…

— Только потому, что я посещал консультанта…

— Консультанта? Это был психиатр.

— Он был специалистом по критическим случаям…

— Я все проверил сам, Уэс. Он был клиницистом-психологом, который пичкал вас лекарствами почти год. Он прописал вам альпразолам для лечения синдрома беспокойства и тревоги в сочетании с сильнейшим средством, оланзапином, — для преодоления компульсивного поведения. А ведь это все нейролептики. Плюс его записи, в которых сказано, что он считал, будто каким-то странным образом вы получали удовольствие от своих шрамов — что вы видели в них искупление за то, что посадили Бойла в лимузин. Разве это не говорит о том, в каком состоянии вы тогда пребывали?

— Этот малый разнес мне половину лица к чертям собачьим!

— Вот почему у вас лучший мотив и самое неубедительное алиби — особенно в том, что касается событий в Малайзии. Сделайте одолжение и будьте поблизости, если, конечно, вам не придется куда-либо сопровождать президента. По крайней мере, пока мы не выясним, что происходит.

— Что, теперь я еще и под домашним арестом? Вы не можете так поступить со мной.

— Уэс, у меня на руках параноидальный шизофреник-убийца в бегах, у которого через два часа в правой стороне мозга начнется забавная щекотка, поскольку действие лекарства, помогающего обуздать его психоз, постепенно заканчивается. Он уже застрелил двух санитаров и охранника в воротах — все трое получили по пуле в сердце и, подобно Бойлу, стигматы, то есть раны в руку, — и это в то время, пока он находился под действием лекарства. Поэтому я могу делать все, что, черт возьми, заблагорассудится! Я заявляю вам открытым текстом: если вы попытаетесь улизнуть из города, а я обнаружу вашу связь с этим делом — попытку связаться с Бойлом, например, или с Нико, или хотя бы с парнем, который продавал попкорн на трибунах трека в тот день, — то обвиню вас в препятствовании совершению правосудия и разорву на части так, что вы не успеете и глазом моргнуть.

— Впрочем, все это останется между нами, если вы расскажите, какое сообщение должен был доставить Бойл президенту в тот день в Малайзии, — предлагает Михей, ни на секунду не прекращая своих игр со шваброй. — Подумайте сами, Уэс, они явно намеревались встретиться в тот вечер и дальше скрывать все ту грязь, которую, как они считали, успешно похоронили. Вы проводите в обществе Мэннинга каждый день. Все, что нам нужно знать, это когда они должны встретиться снова.

Как и прежде — как и любому агенту ФБР, старающемуся заработать себе имя, — им нужен только Мэннинг. Теперь уже нет сомнений: он сыграл главную роль в том, что Бойлу удалось скрыться, и обманул при этом целую страну. Я сдаю его со всеми потрохами, и они с радостью выпустят меня из мышеловки. Но вся проблема заключается в том, что я даже не знаю, каким образом должен его сдать. А если попытаюсь сунуть нос поглубже… Там, на пляже, они упомянули о способности Бойла использовать слабости людей. Отлично, но в чем же состоит слабость Мэннинга? Что-то из их общего прошлого?

И, может быть, именно поэтому в игру вмешались Римлянин и Троица. В чем бы ни заключалась эта причине, я не узнаю ее, если не выиграю хотя бы немного времени.

— Дайте мне… я должен немного подумать об этом, ок? — прошу я.

О'Ши молча кивает, понимая, что добился своего и объяснил мне свою точку зрения.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но на пороге останавливаюсь.

— А как насчет Нико? У вас есть какие-то предположения, относительно того, куда он направляется? — говорю я, чувствуя, как начинают дрожать пальцы. Чтобы никто это не заметил, я прячу руки в карманы.

О'Ши внимательно рассматривает меня. Сейчас он может из меня веревки вить, и он знает это. Агент поправляет на голове бейсболку Открытого чемпионата США по теннису.

— В округ Колумбия. Полиция нашла его одежду в прачечной самообслуживания примерно в миле от клиники Святой Елизаветы. По словам врачей, Нико много лет не вспоминал о Меннинге, но на всякий случай Служба удвоила число охранников.

Я киваю, но по-прежнему не вынимаю рук из карманов.

— Благодарю.

Михей открывает рот, намереваясь дать мне очередной хороший совет, но О'Ши кладет руку ему на плечо, не давая сказать ни слова.

— Вы не один, Уэс, — добавляет О'Ши. — Если только не захотите этого сами.

Прекрасное предложение, сделанное по всем законам жанра. Но от этого оно не становится более заманчивым. Это всего лишь очередная уловка. Начать стучать в ФБР… закладывать Мэннинга… и в результате получится эффект «домино», который похоронит меня под собой. Начиная с этого момента, я могу благополучно выпутаться из этой истории, если только узнаю всю правду и сумею воспользоваться ею. Это единственный пуленепробиваемый жилет, который может сохранить мне жизнь.

У меня в кармане начинает вибрировать телефон. Вытащив его, я вижу на дисплее имя Лизбет. Прощайте, мечты, здравствуй, суровая реальность.

— Это моя мать, — говорю я О'Ши. — Наверное, она услышала о побеге Нико в новостях.

— Следите за своими словами, — предостерегает меня Михей.

Можете не сомневаться. Тем не менее предоставленный мне выбор достаточно прост. Сотрудничество с ФБР означает, что они используют меня в игре против Мэннинга в качестве разменной монеты. Но прежде чем воткнуть нож в спину Цезаря, я хочу быть уверенным, что выбрал нужную мишень. По крайней мере, с Лизбет я рассчитываю выиграть время, чтобы понять, что же в действительности происходит.

— Подумайте об этом, Уэс. Вы не один, — напутствует меня О'Ши, когда я выскакиваю из кладовки.

Оказавшись в коридоре, я жду третьего звонка — просто чтобы убедиться, что меня никто не подслушивает.

— Это Уэс, — говорю я.

— Вы где? — спрашивает Лизбет. — С вами все в порядке? Вам сказали, что Нико…

— Слушайте меня, — перебиваю я ее. — Когда вы недавно говорили о том, что готовы найти кое-что для нас… это было серьезно?

На другом конце возникает легкая заминка.

— Я была так же серьезна, как Пулитцеровская премия.

— Вы уверены? Я имею в виду, что если вы ввяжетесь в это… Вы уверены, что готовы рискнуть?

Теперь молчание длится намного дольше. Речь идет не об услуге объемом в пятьдесят слов о новом платье первой леди. Как бы они ни провернули все это — Бойл, Мэннинг, Секретная служба, — без помощи людей в высших эшелонах власти и в правоохранительных органах здесь не обошлось. Вот в какую драку ей предстоит ввязаться. Более того, даже если правда выплывет наружу, они сделают все, чтобы мы выглядели увидевшими привидение. А червячок в яблоке означает, что раз Бойл жив, то у Нико есть все основания вернуться сюда и закончить работу.

В самом конце коридора я цепляюсь боком за металлическую защелку, и дверь распахивается в пустое фойе театра. Из зрительного зала доносятся взрывы смеха. Агенты Секретной службы обыскали, конечно, задние комнаты, но, судя по звукам, президент на сцене все еще отпускает убойные шуточки. Справа от меня белокурая женщина продает четырехдолларовую бутылочку воды мужчине в костюме в полоску. Еще пара агентов Секретной службы патрулируют фойе в стандартном режиме. В глаза мне бросается полноватая рыжеволосая девушка, которая стоит снаружи, перед театром, как раз за высокими стеклянными дверями. Повернувшись ко мне спиной и прижимая телефон к уху, она нетерпеливо расхаживает в мягком лунном свете. Лизбет не догадывается, что я здесь и смотрю на нее.

— Именно поэтому я стала репортером, Уэс, — говорит она в трубку, и голос ее звучит так же уверенно, как и раньше. — Всю жизнь я ждала этого момента.

— Красивые слова, — отвечаю я, наблюдая за ней через стекло. — Но вы знаете, с кем связываетесь? Или нет?

Она останавливается и присаживается на краешек одного из дюжины бетонных вазонов, которые расставлены таким образом, чтобы воспрепятствовать любой попытке прорваться на автомобиле в Центр сценического искусства. Когда Мэннинг переехал в город, такие вазоны появились повсюду. Но Лизбет, выпрямившись на своем импровизированном сиденье, практически проваливается в него. Она пытается держать голову прямо, но подбородок ее почти касается груди. Правой рукой девушка по-прежнему сжимает телефон. Эти бетонные вазоны предназначены для того, чтобы выдержать таранный удар грузовика весом в пять тысяч фунтов, движущегося на скорости свыше сорока пяти миль в час. Но это отнюдь не означает, что они способны предложить защиту против ваших сомнений в собственных силах.

Лизбет сказала, что ждала этого случая всю свою жизнь. И я верю ей. Но, глядя на скопление черных седанов Секретной службы, чьи мигалки бросают на фасад здания кровавые отблески, похожие на жутковатых марионеток, пляшущих сами по себе, она наверняка спрашивает себя, достанет ли у нее сил и мужества бороться за осуществление этой мечты. Она еще немного сползает в вазон. Ничто так не угнетает, как осознание того, что мечты пали смертью храбрых на гильотине твоих слабостей и реальности.

Стоя в одиночестве в фойе, я молчу. Восемь лет назад Нико Адриан преподнес мне на тарелочке осознание собственных слабостей. Поэтому, глядя на Лизбет, все больше сползающую в вазон, я совершенно точно знаю, что она…

— Я в игре, — выпаливает она.

— Лизбет…

— Я сделаю это… Я в игре. Можете на меня рассчитывать, — требовательно заявляет она, расправляя плечи. Соскочив на землю, она оглядывается по сторонам. — Вообще, где вы нахо… — Она обрывает себя на полуслове, когда наши глаза встречаются через стекло.

Инстинкт подсказывает мне отвернуться и уйти. Но она быстрым шагом приближается ко мне, и в походке ее ощущается сдерживаемое волнение.

— Не говорите «нет», Уэс. Я могу вам помочь. Правда, могу.

У меня нет ни сил, ни желания возражать ей.

Глава тридцать пятая

Сент-Пол, Северная Каролина

Нико сказал себе, что не будет спрашивать о картах. Не спрашивай о них, не заговаривай о них, вообще не упоминай о них. Но сидя в кабине грузовика с платформой без бортов… глядя на раскачивающиеся на зеркале заднего вида четки оливкового дерева… он не мог не заметить измятого уголка бумаги, выглядывающего из закрытого отделения для перчаток. Подобно крестам, которые он видел в каждом телеграфном и фонарном столбе по краям темного шоссе, некоторые вещи лучше оставлять недосказанными.

Заставив себя смотреть в лобовое стекло, он наблюдал, как ярко-желтые разделительные полосы шоссе прыгают под колеса грузовика.

— У тебя, случайно, нет карты? — спросил Нико.

На месте водителя, сжимая руль, сидел Эдмунд Уэйлон, худой как щепка и сгорбленный, похожий на круглые скобки.

— Посмотри в бардачке, — сказал Эдмунд, слизывая со светлых усов соль, оставшуюся после картофельных чипсов со сметаной и луком.

Стараясь не обращать внимания на скрежет ногтей Эдмунда по рулю из черной твердой резины, Нико открыл отделение для перчаток. Там лежали пачка бумажных носовых платков, четыре ручки без колпачков, миниатюрный фонарик и — засунутая между толстым руководством для водителя грузовика и неровной стопкой салфеток из ресторанов «быстрого питания» — карта с загнутыми уголками.

Нико потянул ее, и она выпала, раскрывшись, как аккордеон. Складывая ее, он заметил слово «Мичиган», напечатанное внизу, в условных обозначениях.

— А других нет? — явно разочарованный, поинтересовался он.

— В собачьей конуре должны быть еще, — ответил Эдмунд, показывая на пластиковую консоль между двумя передними сиденьями. — Так ты начал рассказывать о своей матери… Она умерла, когда ты был маленьким?

— В то время мне было десять лет.

Глядя на раскачивающиеся четки, чтобы прогнать тягостные воспоминания, Нико наклонился влево, провел рукой по держателю для чашек и в конце концов наткнулся на сетку, прикрепленную к задней части консоли. Нащупав стопку бумаги, он вытащил оттуда по меньшей мере десяток разных карт.

— Да, парень, не повезло тебе… лишиться матери в десять лет… должно быть, тебя круто тряхнуло. А как насчет отца? — поинтересовался Эдмунд. — Он тоже умер?

— Умерли все, кроме моей сестры, — ответил Нико, перебирая стопку карт. Северная Каролина, Массачусетс, Мэйн… Прошло уже почти двенадцать часов с тех пор, как он в последний раз принимал лекарство. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо.

— Не могу себе представить, что это такое, — заявил Эдмунд, не отрывая глаз от дороги. — Мой папаша был изрядным сукиным сыном — колошматил нас почем зря… и моих сестер тоже… очень любил бить кулаком прямо в нос, — но в тот день, когда мы опустили его в землю… Когда теряешь отца, от тебя остается только половина человека.

Нико не стал утруждать себя ответом. Джорджия, Луизиана, Теннеси, Индиана…

— Да что ты там ищешь? — полюбопытствовал Эдмунд, снова облизнув усы.

Не говори ему ничего о Вашингтоне, — внушал себе Нико.

— Вашингтон, — ответил Нико, складывая карты аккуратной стопочкой.

— Что именно, штат или округ Колумбия?

Скажи, что ищешь карту штата. Если он услышит обратное… если увидит доказательства греха масонов… и их гнездо… Последний час близок. Зверь вырвался на свободу — и сейчас он пожирает Уэса.

— Штат, — ответил Нико, склоняясь над консолью и кладя карты на место. — Я ищу карту штата Вашингтон.

— Нет, приятель, это не мой район. Я езжу только по северо-восточному коридору и на восток от Миссисипи. — Прикрыв рот рукой, так что нос его оказался зажат между большим и указательным пальцем, Эдмунд безуспешно попытался подавить зевок. — Извини, — пробормотал он, яростно тряся головой, чтобы не заснуть.

Нико взглянул на часы в форме футбольного мяча, прикрепленные к приборной доске. Они показывали два часа.

— Послушай, если тебе так нужна эта карта, — продолжал Эдмунд, — как раз на перекрестке с шоссе И-20 во Флоренсе стоит круглосуточная заправка с торговым залом. Там есть отделение, где продают журналы, ну и еще карты, путеводители… по-моему, я видел даже парочку атласов. Если хочешь, можем там остановиться, чтобы перекусить.

Нико спросил у голосов, что они думают по этому поводу. Они были в полном восторге.

— Эдмунд, ты настоящий христианин, — сказал Нико, глядя в окно на промелькнувший телеграфный столб. — Тебе воздастся сторицей за благодеяния.

Глава тридцать шестая

Въезжая на парковочную площадку позади многоквартирного дома, в котором мы снимаем жилье, я чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Гляжу на дисплей. Проклятье. «Нью-Йорк таймс».

Удивляясь, что им нужно от меня столько времени спустя, я нажимаю кнопку «прием» и внутренне сжимаюсь.

— Это Уэс.

— Привет, Уэс. Это Калеб Коэн. Из «Таймс», — объявляет он с деланной фамильярностью завзятого репортера.

В те времена, когда мы жили в Белом доме, Калеб «освещал деятельность» Мэннинга, что означало, что он звонил каждый день. Но сейчас мы переместились в категорию бывших президентов, что на волосок выше младшего внука двоюродной бабушки приемного отца. Во всяком случае, так было до самого последнего времени.

— Ты готов сделать заявление о побеге? — спрашивает Калеб.

— Ты же знаешь, что мы не даем комментариев относительно Нико, — сообщаю я, следуя официальному протоколу, которого придерживался долгие годы. Последнее, что нам нужно, это чтобы какая-нибудь цитата по поводу беглеца еще больше взбесила сумасшедшую собаку.

— Нет, я не имею в виду Мэннинга, — перебивает меня Калеб. — Я имею в виду тебя. Это ведь ты заработал шрамы. Разве тебя не беспокоит, что он может притаиться где-нибудь поблизости, готовясь нанести удар чем-нибудь потяжелее рикошета?

Он говорит так, чтобы поддразнить меня, надеясь, что я не сдержусь и выпалю что-нибудь в ответ. Этот грязный прием сработал однажды, с репортером из журнала «Ньюсу-ик», сразу же после покушения. Но мне больше не двадцать три года.

— Было очень приятно побеседовать с тобой, Калеб. И не трудись писать, что мы не даем комментариев. Просто скажи, что связаться с нами не удалось.

Я со злостью захлопываю телефон, но с исчезновением Калеба остаюсь один на один с гнетущей тишиной парковочной площадки на открытом воздухе, расположенной сразу же за нашим многоквартирным домом. Четверг, глухая полночь. Меня окружает почти пятьдесят машин, но я не вижу ни единой живой души. Втиснувшись между двумя одинаковыми «хондами», я нажимаю кнопку «замыкание дверей» на связке ключей. Просто чтобы услышать хоть какой-нибудь звук. Он замирает слишком быстро, оставив меня наедине с вопросом Калеба: если Нико где-нибудь рядом, что помешает ему вернуться сюда, чтобы закончить свою работу?

Оглядывая пустую парковочную площадку, я не нахожу ответа. Но пока я внимательно всматриваюсь в густые, длинные тени, протянувшиеся между кустами, которые окружают площадку, меня вдруг охватывает неуютное, нереальное ощущение, что я больше не один. Не обращая внимания на скелеты огромных, разросшихся ветвей, я, затаив дыхание, пристально вглядываюсь в темноту кустов. Наградой мне служит лишь негромкое пение сверчков, которые соперничают с гудением ламп на столбах над головой. Стараясь не дышать, я делаю несколько шагов.

И слышу негромкое металлическое звяканье. Как если бы кто-то перебирал в кармане монеты. Или задел металлическое ограждение. Я поворачиваюсь назад, смотрю на кусты и вижу металлическую сетку, которая огораживает парковочную площадку и скрывается за густой растительностью.

Пора идти внутрь. Повернувшись лицом к зданию, я быстрыми шагами направляюсь к полосатому навесу, который прикрывает задний вход. Слева, где-то далеко от меня, сверчки перестают стрекотать. Из зарослей, закрывающих вид на бассейн, доносится шуршание. Это всего лишь ветер, говорю я себе, ускоряю шаг и почти бегом устремляюсь к навесу, который кажется утонувшим в темноте.

Позади меня шуршание в кустах становится громче. Пожалуйста, Господи, дай мне благополучно…

Телефон вибрирует у меня в руке, и на дисплее появляется число «334». «Вашингтон пост». В прошлом году Мэннинг, как и Линдон Джонсон до него, заказал вероятностный анализ, чтобы узнать, сколько он еще проживет. Судя по тому, как развиваются события, я бы не отказался получить ответ на этот вопрос и в отношении себя самого. И хотя меня так и подмывает ответить на звонок, чтобы иметь нечто вроде аудио-свидетеля или собеседника, последнее, что мне сейчас нужно, — это очередное напоминание о том, что Нико притаился где-то там, в темноте, и выжидает.

Переходя с быстрой ходьбы на легкий бег, я роюсь в сумке в поисках ключей от дома. Листья продолжают шуршать, и я оглядываюсь через плечо. Все, хватит. Устав притворяться, я бегу изо всех сил. Под навесом я поскальзываюсь на черном асфальтобетоне. С силой воткнув ключ в замок, я поворачиваю его вправо. Металлическая дверь со щелчком открывается, и я врываюсь внутрь, с размаху налетая на тележку для покупок, с которыми люди ходят по супермаркетам. Ударившись коленом об угол тележки, я отталкиваю ее в сторону и ковыляю по узкому бежевому коридору к открытой кабине лифта. Врезавшись в коричневую пластиковую облицовку стенок кабины, я бью по клавише пятого этажа и по кнопке «закрывание дверей» с такой силой, как будто вижу перед собой боксерскую грушу. Двери лифта по-прежнему остаются открытыми. В коридоре слышится шипение неисправной лампы дневного света, которая горит вполнакала, бросая желтоватый покойницкий отблеск на пол и стены. Я закрываю глаза в надежде обрести спокойствие, но стоит мне открыть их, как мир окрашивается в черно-белые тона и передо мной снова прокручиваются кадры моей персональной кинохроники. Где-то вдалеке в тональности си-минор пронзительно кричит женщина… с глухим чавканьем захлопываются дверцы кареты «скорой помощи», увозящей Бойла. Нет, только не это… Я закрываю глаза и встряхиваю головой. Я снова в лифте. Никто не кричит. Когда наконец двери лифта с негромким шумом закрываются, я касаюсь мочки уха дрожащей рукой. Успокойся, Уэс… Ну же, приди в себя…

Вжавшись спиной в угол, чтобы сохранить вертикальное положение, я стискиваю зубы, стараясь успокоиться и отдышаться. Кабина лифта поднимается вверх рывками, она раскачивается, и я не свожу глаз с указателя этажей. Второй этаж… Третий…

К тому моменту, когда я выхожу из лифта на своем, пятом этаже, по спине у меня текут струйки пота. Решив не рисковать, я внимательно осматриваю левую часть коридора, потом срываюсь с места и бегу направо.

Я мчусь к двери квартиры 527, втыкаю ключ в замок и судорожно поворачиваю дверную ручку. Оказавшись внутри, включаю свет везде, где это возможно… в прихожей… в гостиной… лампу на журнальном столике… Меня одолевает нестерпимое желание спрятаться в коридоре во встроенном шкафу для одежды, и я включаю там свет. Нет… пожалуй, лучше выключить его. Включить, выключить. Включить, выключить. Остановись… Я пятясь отхожу от шкафа, натыкаюсь на стену, закрываю глаза и начинаю молиться. «Благодарю тебя, Господи, что ты сохранил мою семью…» Остановись… «За то, что спас меня и президента…» Найди фокусную точку, говорю я себе, слыша, как в голове у меня звучит голос психотерапевта. «Благодарю тебя…» Найди фокусную точку.

Зажав уши, я неверными шагами устремляюсь вперед и налетаю на оттоманку от старого кожаного секционного дивана моих родителей, которая стоит посреди гостиной. Найди фокусную точку. Я бегу по коридору в заднюю половину квартиры. Позади остается скамейка для пикника, купленная на блошином рынке, которую мы поставили в столовой, и комната Рого со стопкой непрочитанных газет у двери. Я пробегаю мимо фотографии президента Мэннинга в полный рост с нарисованным от руки воздушным шариком у рта и словами «Я не помню, как водят автомобиль, но обожаю сайт downwithtickets.com!» и наконец резко сворачиваю направо, к своей спальне.

Споткнувшись о кучу белых рубашек к вечернему костюму, валяющихся на полу, я сломя голову мчусь к металлической клетке, стоящей на комоде. Когда дверь врезается в стену, Лоло испуганно отскакивает назад, суматошно размахивая бежевыми крылышками и забавно склоняя с боку на бок желтую головку. Глядя на нее, я спохватываюсь и обретаю утраченное спокойствие. Так же поступает и Лоло: она опускает крылышки и принимается точить клювик. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как она медленно наклоняет головку, глядя на меня. От одного только ее вида…

— Привет, Мелисса, как делишки? — спрашивает мой светло-коричневый австралийский попугайчик. На щечках у нее красуются ярко-оранжевые кружки, а головку украшает остроконечный желтый хохолок, который изгибается вперед подобно перистой приливной волне. — Мелисса, как делишки?

Эта наша шутка слишком стара, чтобы заставить меня рассмеяться — Лоло зовет меня по имени своей бывшей владелицы вот уже семь лет, — но психотерапевт был прав. Фокусные точки и в самом деле приносят пользу. Хотя знакомые голоса оказывают еще лучшее действие.

— Давай, испражняйся, — говорю я Лоло, которую неизвестно зачем научили в прямом смысле выполнять эту команду.

И действительно, несколько крошечных комочков падают сквозь сетчатое дно на подстеленную для этой цели газету, которую я быстро меняю вместе с кормом и водой.

Попугайчик был идеей моего отца. Это произошло через шесть месяцев после несчастного случая, когда я начал сходить с ума от щелканья выключателями и бесконечных молитв. От кого-то из своих студентов он услышал историю об изнасилованной девушке, родители которой купили собаку, чтобы она не чувствовала себя одинокой, возвращаясь домой по вечерам. Тогда я лишь выразительно закатил глаза. И не только потому, что у меня аллергия на собак.

Тем не менее посторонние так ничего и не поняли. Потому что для меня это была не просто птичка. Она стала для меня необходимостью. Потребностью быть нужным кому-то еще.

Щелкнув замком, я открываю клетку и предлагаю попугайчику левый указательный палец в качестве насеста. Лоло незамедлительно вскакивает на него, а потом перебирается вверх по руке на свое обычное место у меня на правом плече. Я подставляю ей лицо, и она пытается клюнуть меня в щеку, а это значит, что она хочет, чтобы ее почесали. Я опускаюсь на коричневого цвета ковер, покрывающий пол в спальне, и впервые чувствую, как меня начинает отпускать сумасшедшее напряжение дня. Лоло мелкими шажками подбирается поближе, и ее перышки щекочут паутину рубцов у меня на щеке. Несмотря на свое первоклассное зрение, которым так восхищаются специалисты, птицы не видят шрамов.

Ее коготки ослабляют хватку на моем плече, она наклоняет хохолок вперед и принимается причесываться, совсем как Элвис. Не проходит и минуты, как она полностью успокаивается, и в большинстве случаев я бы последовал ее примеру. Но только не сегодня.

В кармане у меня вибрирует телефон. Взглянув на дисплей, чтобы узнать, кто звонит, я вижу, что за время поездки в лифте мне пришли два новых сообщения. Просматривая их, я обнаруживаю старые знакомые номера. Сейчас мне звонят из «Лос-Анджелес таймс». Сообщения поступили от кабельных сетей CNN и Fox News. Мой домашний автоответчик тоже забит до отказа. Девятнадцать новых сообщений. Семья, друзья и несколько ушлых репортеров, сумевших раздобыть мой адрес. Всем им нужно одно и то же. Хотя бы несколько слов о предполагаемых действиях… хотя бы несколько слов обо всей этой истории… Им нужна часть меня.

Распахивается входная дверь в квартиру.

— Уэс, ты еще не спишь? — окликает меня Рого. Голос его становится громче, когда он сворачивает за угол. — У тебя горит свет, так что если ты занимаешься мастурбацией, самое время остановиться!

Коготки Лоло глубже впиваются в мое плечо. Я совершенно точно знаю, что она чувствует. Последнее, что мне нужно, — это еще один человек, который напомнил бы о Нико, Мэннинге, Бойле и прочих бомбах замедленного действия, тикающих в моей жизни. Как дела? Как ты себя чувствуешь? Держишься? Черт меня возьми, с меня хватит…

Дверь спальни медленно открывается. Рого достаточно долго был моим соседом, чтобы знать, что Лоло испугается и начнет метаться по комнате, если он грубо вломится ко мне.

Я смотрю на него снизу вверх с ковра, ожидая нового шквала вопросов.

Рого нерешительно почесывает лысую башку и прислоняет свою тучную фигуру к дверной притолоке.

— В общем… э-э… я взял напрокат «Пурпурный дождь», — говорит он, извлекая кассету из красного ранца, который он именует портфелем. — Я подумал… не знаю… может, закажем пиццу, побалдеем…. Ну и, конечно, несколько раз посмотрим тот фрагмент, где Аполлония прыгает голой в реку.

Несколько секунд я сижу молча, переваривая услышанное.

— Привет, Мелисса, как делишки? — кудахчет Лоло.

— Заткнись, птица. Я не с тобой разговариваю, — угрожает ей Рого.

Слабая улыбка приподнимает левый уголок моего рта.

— Обнаженная Аполлония? Ты уверен? — спрашиваю я. — Уэс, когда мне было шестнадцать, я мечтал о пурпурном мотоцикле. Последний раз спрашиваю: кто готов отведать невкусной пиццы и послушать Принса, который выделывает неизвестно что своими губами? Давай повеселимся, Мелисса, совсем как в девяносто девятом году!

И он убегает по коридору, прежде чем я успеваю хотя бы сказать «спасибо».

Глава тридцать седьмая

Флоренс, Южная Каролина

Нико точно знал, что они здесь есть.

— Карты? — поинтересовался он, входя в минимаркет на заправочной станции и приподнимая карту Мичигана, которую позаимствовал из грузовика Эдмунда.

— Сзади и слева, — ответил продавец с волосами, собранными в «конский хвост» на затылке и пышными бачками персикового цвета, не отрываясь от маленького телевизора.

Не успел Нико сделать и шага, как громкий зуммер предупредил о том, что он миновал электрический глаз автоматического дверного звонка. Поморщившись от неожиданности, он напомнил себе, что еще не привык находиться на публике. Несмотря на то что сердце от восторга готово было выпрыгнуть из груди, он не стал медлить.

Насчитав три камеры наблюдения — одну у продавца, две в проходах, — он перешел на прогулочный шаг, направляясь к вращающемуся круглому стенду с картами в задней части магазина. Нынешнее его задание ничем не отличалось от прежних: не спеши и не суетись. Не оглядывайся по сторонам. Затеряйся в обыденности.

Заголовки на большей части карт он прочел еще на подходе к стенду. Калифорния, Колорадо, Коннектикут, Делавэр…

Это был хороший знак. Но и в половину не такой хороший, как когда он подошел ближе и увидел, что центральная колонна вращающегося стеллажа сделана из перекрещивающихся металлических крестов. Всхлипнув от облегчения, Нико едва не рассмеялся. Естественно, его карта будет здесь. Как и Уэс. Как записано в Книге, Господня воля всегда была простой и понятной.

Сунув карту Мичигана подмышку, он уверенно крутанул стеллаж, сразу же перейдя к последней секции. Вот она, как и следовало ожидать. Вторая сверху. Она стояла между штатом Вашингтон и Западной Вирджинией. Карта города Вашингтон, округ Колумбия.

Нико охватила дрожь возбуждения, кровь быстрее побежала по жилам. Он прикрыл рот рукой, и глаза его наполнились слезами радости. Хотя он никогда не сомневался… что в конце концов увидит то, в чем ему так долго отказывали. Гнездо… гнездо дьявола… масоны похоронили его много-много лет назад. Но сейчас доказательства были у него в руках.

— Благодарю тебя, Господи, — прошептал Нико.

Без малейшего колебания он вытащил карту округа Колумбия из металлической башни, вложив на ее место карту Мичигана, которую он принес из грузовика. Честный обмен.

Утерев тыльной стороной руки слезы, Нико постоял секунду, восстанавливая дыхание. Медленными шагами направляясь к входной двери и проходя мимо продавца, он прикоснулся к своей бейсболке.

— Спасибо за помощь.

Когда прозвучал «динг-донг» автоматического звонка, продавец кивнул в ответ, даже не подняв головы.

Большой глоток прохладного воздуха Южной Каролины остудил легкие Нико, но был не в состоянии охладить волну восторга, которая родилась у него в груди. Эдмунд возился со шлангом у баков в задней части грузовика, поэтому Нико поспешил к кабине. Протиснувшись в узкое пространство между решеткой радиатора и задним бампером стоящего впереди трейлера, Нико снова смахнул с глаз слезы радости. В течение восьми лет пребывания в лечебнице Святой Елизаветы это была единственная вещь, о которой он никогда не заговаривал. Единственная истина, которую они никогда бы не поняли. Как и следовало ожидать, наблюдая за ним, они вычислили его привязанность к крестам и то, что он шептал про себя. Это было в самые первые годы. Но это… как учил его Номер Третий… Некоторые тайны нельзя было доверять никому. А когда речь шла о гнезде…

Открой ее! — прозвучал в голове настойчивый голос, и он согласно кивнул.

Как ребенок, тайком ворующий конфеты из вазы, Нико согнулся, внимательно рассматривая первую страницу карты. Закрыв глаза, он в последний раз прислушался к окружающему миру. Металлическое ворчание двигателя, работающего на холостом ходу… Шипение шлангов у бензоколонок… Даже осторожное царапанье когтей по бетону — это енот крался к контейнеру для мусора на задворках заправочной станции.

— Благодарю тебя, Господи, — прошептал Нико, по-прежнему не открывая глаз. Он на ощупь развернул карту. Его голова опустилась и поднялась шестнадцать раз, пока он беззвучно произносил последнюю молитву. Аминь.

Глаза его широко раскрылись и уставились на знакомую черно-синюю сетку улиц округа Колумбия. Ориентируясь по широким мазкам Приливного бассейна и Эспланады, он быстро нашел отметку, обозначающую памятник Вашингтону. Отсюда он провел линию до Дюпон-серкл и дальше…

— Округ Колумбия? — поинтересовался Эдмунд, кладя руку на плечо Нико и заглядывая в карту. — Я думал, тебе нужна карта штата Вашингтон?

Нико почувствовал, как окаменели руки и ноги, а тело слово оцепенело. Если бы не снайперская подготовка, сейчас у него дрожали бы руки. Он почувствовал, как между бровей забилась предательская жилка. Та самая, которая набухла, грозя лопнуть, когда у него забрали скрипку… когда отец сказал, что матери больше нет… когда Троица сказала ему правду.

Просто чтобы почувствовать себя увереннее, он поджал пальцы ног и уперся ими в землю прямо через подошвы ботинок. Жилка все еще пульсировала. Быстрее, чем прежде. Ускорялась. Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы она не лопнула… А потом… когда Нико сжал губы и затаил дыхание, сосредоточившись на паутине вен, набухающих в теле, все прошло.

Слегка повернув голову, Нико бросил взгляд через плечо на Эдмунда.

— Эй… с тобой все в порядке? — спросил Эдмунд, отступая на шаг и указывая на лицо Нико. — Твой нос… у тебя из носа кровь так и хлещет, приятель.

— Я знаю, — ответил Нико, роняя карту. Он протянул руку и потрепал Эдмунда по плечу. — Это кровь нашего Спасителя.

Глава тридцать восьмая

Национальный аэропорт им. Рейгана,

Вашингтон, округ Колумбия

— Ну вот, все устроилось, мистер Бенуа, — с улыбкой приветствовала его у выхода на посадку представитель авиакомпании.

— Отлично, — ответил Римлянин, стараясь держать голову слегка повернутой влево. Ему не было нужды скрываться. Или использовать вымышленное имя. В самом деле, побег Нико дал ему прекрасный повод оправдать свою поездку на Юг. Как заместителя помощника директора это была его прямая обязанность. Тем не менее он старался не привлекать к себе лишнего внимания. Он знал, где расположены камеры скрытого наблюдения. Ни к чему заранее оповещать всех и каждого о своем приезде.

Римлянин прошел регистрацию, направился к зеркальным стеклам и устроился в самом дальнем конце длинного ряда сидений. Достав из кармана телефон, он, не обращая внимания на болтовню пассажиров, набрал нужный номер и невидящим взглядом уставился в черное предрассветное небо.

— В-вы знаете, который час? — взмолился на другом конце сонный, недовольный голос.

— Почти шесть утра, — спокойно ответил Римлянин, глядя в окно.

Было еще слишком рано, чтобы разглядеть на горизонте оранжевые мазки, предвещавшие восход солнца. Но это вовсе не означало, что он должен сидеть в темноте.

— У вас уже есть новое расписание? — поинтересовался Римлянин.

— Я же говорил еще вчера вечером, что теперь, когда Нико сбежал, весь день Мэннинга планируется буквально в последнюю минуту… уж кому, как не вам, следовало бы знать об этом.

Глядя на свое отражение в стекле, Римлянин задумчиво кивнул. Позади него вооруженный агент в ветровке с надписью «Служба безопасности» лавировал между столиками кафе, осматривая толпу. Только войдя в здание аэропорта, у металлических детекторов он заметил еще троих агентов, которых занимались тем же, — и это не считая дюжины или около того детективов в штатском. ФБР отчаянно хотело заполучить Нико обратно — и, по их разумению, для этого следовало перекрыть все аэропорты, железнодорожные и автовокзалы. План был хорош, он доказал свою эффективность многолетней успешной практикой. Вот только Нико никак не вписывался в обычные стандарты преступников, с которыми привыкли иметь дело фэбээровцы.

— А что Уэс? Когда он получает свой экземпляр расписания? — спросил Римлянин.

— Мы же больше не в Белом доме. Не имеет значения, насколько он близок с Мэннингом, — подобно всем нам, он получает его только утром.

— В таком случае, как только он его получит…

— Я немедленно отправлю вам копию, — заверил его собеседник. — Хотя и не понимаю, зачем. У вас же уже есть микрофон, установленный…

— Пришлите мне его немедленно! — проревел Римлянин. Несколько соседей-пассажиров недоуменно покосились в его сторону. Но он лишь невозмутимо закрыл телефон и опустил его в карман плаща. И только разжав кулак, заметил свежее пятно крови на марлевой повязке.

Глава тридцать девятая

— Репортерша? — с преувеличенно гнусавым южным выговором переспрашивает Рого, пока мы лавируем в потоке утреннего движения на бульваре Окечоби. — Ты сидишь на самом крупном политическом скандале со времен «Типот-доум»,[21] организованного «Шайкой Твида»,[22] и вот так взял и преподнес его репортерше на блюдечке с голубой каемочкой?

— Во-первых, Твид не имел никакого отношения к «Типот-доум». Они отстоят друг от друга на добрых пятьдесят лет, — сообщаю я ему. — Во-вторых, куда подевалось твое спокойствие, навеянное вчерашним просмотром «Пурпурного дождя»?

— Я всего лишь хотел сделать так, чтобы ты почувствовал себя лучше! Но это… ты взял и отдал все на откуп репортерше?

— У нас не было выбора, Рого. Она подслушала наш разговор.

Его нога покоится как раз под отделением для перчаток на автомобильном коврике с надписью «Не гони!», выполненной гигантскими белыми буквами. Он подарил мне этот коврик несколько лет назад на день рождения в качестве некоего личного напоминания. Судя по выражению лица, Рого до сих пор считает, что урок не пошел мне впрок.

— Если бы она захотела, то могла бы напечатать эту историю уже сегодня, — добавляю я.

— Это она и есть? Колонка светской хроники? — спрашивает он, развернув газету и найдя колонку Лизбет в разделе «Акценты». Заголовок ее статьи бросается в глаза: «По-прежнему недосягаемая доктор первая леди затмевает всех». Статья начинается подхалимским описанием бледно-зеленого костюма миссис Мэннинг от Нарциссо Родригеса и золотой заколки в виде орла, которые Лизбет назвала «американской элегантностью». Надо отдать ей должное, она не опустилась до того, чтобы упомянуть о побеге Нико и о том, что власти прошляпили его.

— Видишь, она недурно пишет, — говорю я.

— Все это лишь дымовая завеса, чтобы ты не заметил, как она исподволь подводит тебя к самому центру мишени. А потом бац! — и готово. Подумай об этом.

— Поверь мне, я знаю, чего хочет Лизбет.

— Ты даже не обращаешь внимания на тот факт, что она скоро перестанет писать о первой леди и воспользуется твоим именем, чтобы пробиться в первые ряды. К черту колонку светских сплетен, Уэс, — тогда у нее будет своя первая страница целиком.

— Да она могла бы иметь ее прямо сейчас! Как ты не понимаешь? Вчера вечером она слышала все: и о том, что Бойл жив, и о том, что мы не доверяем Мэннингу… Но, как и я, она прекрасно осознаег, что если сейчас предаст эти сведения гласности, то вызовет лишь поток дерьма, который похоронит под собой всех нас.

— Собственно говоря, он похоронит лишь Бойла и Мэннинга. В общем, тех самых людей, которые и накликали его на свои головы!

— Ты когда-нибудь слушаешь кого-нибудь, кроме себя, Рого? Что бы ни случилось в тот день, в этой истории замешаны самые влиятельные люди в стране, включая — если верить парням из ФБР — бывшего президента Соединенных Штатов Америки, который относился ко мне как отец почти десять лет…

— Ну вот, приехали — ты всегда боишься сделать больно папочке.

— Я не боюсь сделать больно никому — особенно тому, кто, черт бы его побрал, сотворил со мной такое, — говорю я, прикасаясь к щеке. — Но что ты предлагаешь? Ты хочешь, чтобы я — даже не зная толком, что, собственно, происходит, — влез на самую высокую колокольню и начал орать на весь белый свет обо всем, то есть сунул бы палку в осиное гнездо и хорошенько разворошил его.

— Я этого не говорил.

— Ты имел в виду как раз это. Но если я спущу всех собак с привязи, Рого, то есть обращусь к общественности, то уже не смогу остановить лавину. И ты прекрасно знаешь, что стоит мне открыть рот, как эти люди — люди, обладавшие достаточной властью и влиянием, чтобы убедить миллионы в реальности их иллюзии, — направят все усилия и энергию на то, чтобы я выглядел как очередной ненормальный, увидевший ожившего мертвеца. Так что прежде чем поднять бурю в стакане воды и разрушить все профессиональные отношения в своей жизни, я хочу быть абсолютно уверенным в своей правоте. И только потом выпущу джинна из бутылки.

— Кто бы сомневался, — спокойно замечает Рого. — Вот почему, если ты станешь сотрудничать с ФБР…

— То что? Спасу свою шкуру? Мне нечего предложить ФБР. Они уже знают, что Бойл жив. Я нужен только для того, чтобы им удалось добраться до Мэннинга и самим поджечь динамитную шашку. Но если я буду поступать по-своему, то бикфордов шнур останется у меня в руках, и мы сможем получить кое-какую информацию, которой никогда не дождемся от твоих так называемых приятелей из правоохранительных органов.

— Они делают все, что могут. Они всего лишь…

— …дорожные полицейские. Я все понимаю. И очень ценю, что ты стараешься мне помочь. Но в том, что касается Римлянина и Троицы, нам нужны настоящие ответы.

— Это вовсе не означает, что ты должен принести себя в жертву. Лизбет все равно спалит тебя в конце.

Покрепче ухватившись за руль, я вдавливаю педаль газа и проскакиваю перекресток на желтый свет. Машина ныряет и подпрыгивает, пока мы взбираемся на Ройал-Парк Бридж.

— Шестьдесят девять баксов за талон и три штрафных балла на твои водительские права, — предостерегает меня Рого, когда на светофоре впереди желтый свет сменяется красным. — Хотя, наверное, это сущая ерунда по сравнению с тем, что ты намерен угробить свою жизнь, связавшись с репортершей, страстно желающей добиться успеха.

— Рого, как ты думаешь, почему все эти годы никто не знал, кто скрывается под прозвищем «Глубокая глотка»?[23] Потому что он сам контролировал эту историю.

— В этом и заключается твой грандиозный план? Стать «Глубокой глоткой»?

— Нет, грандиозный план заключается в том, чтобы собрать все факты, взять Бойла за горло и понять, почему, черт побери, все это произошло на самом деле!

Я даже не упоминаю о своем лице, но Рого понимает, что я имею в виду. Это единственное, с чем он не станет спорить.

Рого вновь начинает читать колонку Лизбет, которая заканчивается кратким упоминанием о том, что на вечеринке присутствовал Дрейдель. «Старый друг лучше новых двух», как гласит подзаголовок. Таким способом Лизбет намекает, что легко могла бы рассказать и о нашем с Дрейделем совместном завтраке.

— Вчера вечером там был и Дрейдель? — спрашивает Рого. — Я думал, у него мероприятие по сбору средств.

— Он провел его, а потом приехал к Мэннингу.

Рого задумчиво чешет лысину — сначала на затылке, потом за ухом. Я знаю, что это значит. Он молчит, когда машина въезжает на самую высокую точку моста. Три, два, один…

— Тебе не кажется это странным? — спрашивает он.

— Что? То, что Дрейдель до сих пор подлизывается к Мэннингу?

— Нет, то, что на следующий день после того, как ты столкнулся с Бойлом, Дрейдель оказывается в Палм-Бич, после чего втравливает тебя в неприятности с прессой, не говоря уже о том, что он случайно собирает деньги во Флориде для выборов в Конгресс от штата Иллинойс. Тебе не кажется, что все это дурно пахнет?

Я качаю головой, когда мы съезжаем с гудящего металлом моста и скользим по безупречно заасфальтированной Ройл-Палм-Уэй-авеню. По обе стороны улицы, спрятавшись за высокими, ухоженными пальмовыми деревьями, располагаются частные банки и инвестиционные фирмы, которые жонглируют самыми крупными счетами в городе.

— Ты же знаешь, что такое сбор средств, — говорю я Рого. — Палм-Бич был, есть и всегда будет столицей Мэннингленда. И если Дрейдель хочет срубить бабки на своих старых связях, то куда еще ему ехать, как не сюда, чтобы поцеловать кольцо на пальце господина?

Рого снова чешет в затылке. Его так и подмывает затеять спор, но после того, как видел, в каком состоянии я был вчера вечером, он знает, что лучше пока на этом остановиться. Погрузившись в молчание, он задумчиво выстукивает по стеклу со стороны пассажира патриотическую мелодию «Привет шефу». Еще один звук, нарушающий тишину в машине, — это легкое позвякивание двух президентских ликов на значке, прикрепленном к лацкану моего синего пиджака.

— Ладно, будем надеться, что ты прав, — прерывает затянувшееся молчание Рого, глядя на автомобильный коврик у себя под ногами. — Потому что, дружище… только без обид… потому что последнее, что тебе нужно сейчас, — это еще один враг.

Глава сороковая

— Что она написала? — поинтересовался Михей, не выпуская из рук руль и одновременно стараясь читать газету, лежащую на коленях у О'Ши. В четырех машинах впереди «тойота» Уэса с трудом пробиралась сквозь поток.

— Какую-то льстивую чушь о костюме первой леди, — ответил О'Ши, пробегая глазами колонку Лизбет. — Хотя она умудрилась приплести сюда и Дрейделя.

— Ты думаешь, Уэс рассказал ей о том, что происходит?

— Понятия не имею — ты сам видел вчера его мимику и жесты. Все эти колебания… он не мог заставить себя взглянуть ей в глаза. В общем, если он и не сказал ничего, то явно подумывает об этом. — Указывая на «тойоту», О'Ши добавил: — Не так близко, пропусти вперед кого-нибудь еще.

— Для чего ему обращаться к прессе, — удивился Михей, нажимая на тормоз и отставая на несколько машин, — если с нами ему безопаснее?

— Он так не думает. Не забывай, парня ломали по-настоящему, а он до сих пор стоит на ногах. В глубине души он прекрасно знает, как устроен мир. И пока не получит нескольких дополнительных козырей, будет считать, что ему безопаснее с самим собой.

— Теперь ты видишь, почему мы должны сыграть с ним в открытую? Отлично, Уэс, когда в следующий раз увидишь Бойла, просто скажи, что Мэннинг хочет с ним встретиться, и назови время и место. Потом позвони нам, и мы позаботимся об остальном. Я знаю, О'Ши, ты продумываешь действия на несколько ходов вперед, но если мы в конце концов не возьмем Бойла…

— Благодарю за заботу, Михей, но, поверь, если мы будем держаться Уэса, то непременно заполучим и Бойла.

— Только если Уэс не считает, что мы держим камень за пазухой. Говорю тебе, забудь о туманных намеках и расплывчатых обещаниях и выложи карты на стол.

— В этом нет необходимости, — возразил О'Ши, зная, что Михей всегда предпочитает идти по пути наименьшего сопротивления. — Уэс знает, что нам нужно. А если учесть, через что ему пришлось пройти после так называемой гибели Бойла, он сильнее нас с тобой хочет найти его.

— Во всяком случае, не больше меня, — запротестовал Михей. — После того что они провернули на пару с Мэннингом…

— Ну-ка, прибавь! Иначе застрянем на красном!

Михей нажал на газ, но было уже поздно. Автомобиль впереди со скрежетом затормозил и резко остановился, вынуждая их сделать то же самое. Вдалеке «тойота» Уэса вскарабкалась на мост и скрылась из виду.

— Я говорил тебе…

— Расслабься, — успокоил напарника Михей. — Он всего лишь едет на работу. Никто не пострадает оттого, что мы потеряли его на пару минут.

Глава сорок первая

Вудбайн, Джорджия

— …Но в этом-то и кроется главная проблема, когда прячешь клад, — сказал Нико в тот самый момент, когда первые лучи восходящего солнца пробили тяжелые облака над Джорджией. — Если выбрать неправильное место, то непременно придет какой-нибудь чужак и выкопает его.

Но предположить, что они спрятали его на карте…

— Черт возьми, Эдмунд, это ничуть не хуже, чем спрятать его в кроссворде или…

Оборвав себя на полуслове, Нико крепче стиснул руль и повернулся к приятелю, сидевшему на месте пассажира. Это оказалась труднее, чем он думал. Ему всегда было нелегко довериться людям. Но Нико понимал, какой властью обладает Господь. Властью, которая привела к нему Эдмунда. Висевшие на зеркале заднего вида четки раскачивались по заданной окружности, как маленький шарик в последние секунды перед тем, как исчезнуть в открытом сливном отверстии. Эдмунд был послан ему не просто так. А Нико знал, что никогда нельзя игнорировать знаки и знамения. Даже если для этого приходилось выставить напоказ собственную слабость.

— Я не сумасшедший, — негромко и мягко сказал Нико.

Я никогда так и не думал. Кстати, тебе не трудно вести машину?

— Со мной все в порядке. Просто знай, если тебе нужна подсказка, что эта битва началась отнюдь не восемь лет назад. Она началась в девяносто первом году.

Тысяча девятьсот девяносто первом?

— Тысяча семьсот девяносто первом, — ответил Нико, наблюдая за реакцией Эдмунда. — В год, когда они положили начало войне… проведя границы города, — пояснил он, тыча пальцем в карту, расстеленную между ними на широкой приборной доске.

Границы какого города? Вашингтона в округе Колумбия?

— Именно его они и планировали — схему расположения нашей столицы. Для выполнения этой работы президент Джордж Вашингтон сам выбрал армейского майора, архитектора французского происхождения Пьера Шарля Ланфана.

И если ты посмотришь на его ранние планы… они послужили основанием для всего, что есть сегодня, — сказал Нико, снова обращая внимание Эдмунда на карту.

Итак, когда этот француз проектировал город…

— Нет! — убеждал его Нико. — Забудь об исторической лжи. Именно Ланфану чаще всего приписывают разработку этих планов, но после того как президент Вашингтон, известный франкмасон, нанял его, в работе над планом города ему помогал еще один человек. И вот именно он и создал лестничную площадку. И воспользовался умением масонов, чтобы построить на ней дверь для дьявола.

Я его знаю, или это еще какой-нибудь француз?

— Эдмунд, отрекись от стереотипов и подумай хорошенько. Ты когда-нибудь слышал о Томасе Джефферсоне?

Глава сорок вторая

— Удостоверение личности, пожалуйста, — такой фразой встречает меня коренастый и здоровенный охранник афроамериканец, когда я прохожу через стеклянную дверь и вступаю в отделанный серым мрамором холл нашего здания. Как правило, обычно по утрам я ограничиваюсь лишь приветственным кивком Норме, тучной латиноамериканке, которая работала в утреннюю смену последние три года. Сегодня Нормы нет. Бросив быстрый взгляд на лапищу нового охранника, я замечаю бежевый микрофон-манжету, который он зажал в кулаке. На его плече красуется эмблема с надписью «Служба безопасности Фламинго». Но меня не проведешь, я научился различать агентов Секретной службы в любом обличье.

Теперь, когда Нико на свободе, никто не хочет рисковать.

Выходя из лифта на четвертом этаже, я вижу ту же самую картину. К обычному дежурному в костюме и галстуке, стоящему на страже у флагов в нашей приемной, добавился агент у пуленепробиваемых дверей и еще один, охраняющий вход в личный кабинет президента в конце коридора. Тем не менее увиденное и вполовину не удивляет меня так, как знакомый голос, который слышится несколькими дверями далее в момент, когда я вхожу в свой кабинет.

— Вы уверены, что это нормально? — Этот голос раздается из кабинета нашего руководителя аппарата.

— Абсолютно, — отвечает Клаудия, когда они выходят в коридор. — По правде говоря, если бы ты не позвонил, я бы своими руками удавила тебя. И он тоже, — добавляет она, имея в виду президента.

Она останавливается как раз перед моей дверью.

— Уэс, угадай, кто будет работать в нашей конторе всю следующую неделю, — говорит она, входя и жестом ассистента фокусника указывая на дверь.

— П-привет, дружище!

В мой кабинет, держа под мышкой толстую папку-скоросшиватель, заходит Дрейдель.

Я восторженно хлопаю в ладоши, изображая изумление. «Что ты здесь делаешь?» — спрашиваю я взглядом.

— Фирма попросила меня…

— Они не просили, — вмешивается Клаудия, по обыкновению беря бразды правления в свои руки. — В последнюю минуту у них случилась реструктуризация депозита, а поскольку он уже был здесь, то ему приказали остаться и уладить дело. Но мы же не можем допустить, чтобы он попрошайничал в каком-нибудь бизнес-центре в отеле, верно? Учитывая, сколько у нас в офисе свободного пространства.

— Это всего лишь на неделю, — говорит Дрейдель, видя мою реакцию.

— Уэс, с тобой все в порядке? — интересуется Клаудия. — Я решила, что со всей этой суетой вокруг Нико ты будешь рад знакомому лицу… — Она обрывает себя на полуслове, осознав, что проболталась. — Нико… Господи, какую же глупость я сморозила! Уэс, ради бога, прости меня… Я даже не подумала о том, что ты и Нико… — Она умолкает и делает шаг назад, беспомощно теребя узел на затылке, словно хочет спрятаться в него. Впрочем, растерянность быстро сменяется жалостью. Как всегда. — Как ты, держишься? Если хочешь отправиться домой…

— Со мной все нормально, — упрямо говорю я.

— Прошло столько лет, и вот… Я никогда не думала о тебе как о… — Она не произносит последнего слова, но все равно слышу его.

— Калеке со шрамами.

— Жертве, — уточняет Дрейдель, и Клаудия благодарно кивает.

— Именно так. Как о жертве, — повторяет она, вновь обретя почву под ногами. — Вот что я имела в виду. Только то, что ты… ты не жертва, Уэс. Ни сейчас… И никогда не был ею, — настаивает она, как будто это имеет какое-то значение. Впрочем, подобно всякому профессиональному политику, она не позволяет извинениям затянуться надолго. — А теперь, Дрейдель, позволь мне показать тебе нашу комнату для волонтеров, там есть компьютер и телефон — думаю, тебе там будет удобно. Уэс, просто чтобы ты знал: сегодня утром я разговаривала со Службой, и они сказали, что не ожидают никаких инцидентов, так что, пока не будет других распоряжений, расписание остается почти таким же, как всегда.

— Почти таким же?

— Большую часть дня они советуют ему оставаться дома — ну, ты понимаешь, на всякий случай, — говорит она, надеясь сгладить неприятное впечатление от своих слов. Вся проблема в том, что последний раз Мэннинг вносил изменения в свое расписание несколько лет назад, когда врачи решили, что у него рак прямой кишки. Тогда речь шла о его жизни или смерти. — Так что забудь о совещании с дилерами государственных ценных бумаг, — быстро добавляет она, направляясь к двери. — Хотя ты все равно понадобишься, ведь вечером у него встреча с представителями музея мадам Тюссо.

Прежде чем я успеваю вымолвить хотя бы слово, на столе звонит телефон.

— Если это пресса… — начинает Клаудия.

Я бросаю на нее выразительный взгляд.

— Извини, — говорит она. — Если бы ты знал, сколько звонков я приняла вчера вечером…

— Поверьте мне, я говорил «нет» все утро, — отвечаю я. Она машет рукой на прощание и уходит. Я не поднимаю трубку в ожидании, что Дрейдель последует за ней. Он не трогается с места.

— Клаудия, я присоединюсь к вам буквально через секунду, — говорит он, стоя у моего стола.

Я в бешенстве смотрю на него и яростным шепотом спрашиваю:

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он глядит на меня с невыразимым удивлением.

— Ты что, шутишь? Я помогаю тебе.

Телефон звонит снова, и я бросаю взгляд на дисплей, который Дрейделю с его стороны стола не виден. Там появляется надпись «Президентская библиотека».

— Это может быть архивист, — замечает Дрейдель, перегнувшись через стол, чтобы бросить быстрый взгляд на дисплей. — Может быть, у нее уже готовы бумаги Бойла.

Телефон звонит опять.

— Что, тебе уже не нужны его бумаги? — интересуется он. Я закатываю глаза, но возразить нечего — он прав. Схватив трубку, я отвечаю:

— Это Уэс.

Дрейдель подкрадывается к двери и осторожно выглядывает в коридор, чтобы убедиться, что мы одни.

— Привет, Уэс, — раздается в трубке негромкий голос. — Джеральд Ланг… из офиса куратора, помните? Хотел спросить, не найдется ли у вас свободной минутки, чтобы потолковать об экспозиции о помощниках президента.

Лицо Дрейделя озаряется деланной улыбкой. Там кто-то есть.

— Эй, кого я вижу! — с преувеличенной радостью восклицает он, жестом приглашая кого-то в мой кабинет.

— Дрейдель, не сейчас! — яростно шепчу я, прикрыв трубку рукой. Только цирка мне сейчас и не хвата…

— Дрейдель? — спрашивает со своего конца линии Ланг. Он явно услышал мои слова. — А я как раз пытаюсь связаться с ним. Он ведь был помощником Мэннинга в Белом доме, не так ли?

На пороге моего кабинета Бев и Орен повисли на Дрейделе. Бев обняла его так крепко, что ее силиконовая грудь практически раздавила личное письмо Мэннинга, которое она держала. Блудный сын вернулся. Глядя на их радостные лица, я почувствовал в животе сосущую пустоту. Не из ревности. Или зависти. Я не нуждался в том, чтобы они спрашивали меня о Нико или о том, как я себя чувствую. Мне больше не нужна была жалость. Зато я очень хотел знать, почему Дрейдель, не разжимая объятий, то и дело бросает через плечо взгляды в мою сторону. В глазах у него плескалась усталость, а темные круги под ними явственно свидетельствовали о том, что прошлой ночью спал он совсем мало. Что бы ни было тому причиной, оно задержало его допоздна.

— Уэс, вы меня слышите? — спрашивает с другого конца линии Ланг.

— Да, нет… я вас слышу, — отвечаю я, подходя к стулу сбоку от стола. — Дайте мне… не могли бы вы дать мне немного времени на раздумья? Со всей этой суетой вокруг Нико у нас здесь настоящий сумасшедший дом.

Повесив трубку, я перевожу взгляд на своего друга. Друга, который нашел для меня эту работу. И научил меня всему, что я знаю. И навещал меня, когда… когда ко мне приходили только родители и Рого. Так что мне плевать, что там говорит и думает Рого. Если Дрейдель здесь, значит, тому есть веская причина.

Похлопав Орена по спине и поцеловав Бев в щеку, он наконец прощается с ними и возвращается в мой кабинет. Поджав под себя ногу, я усаживаюсь за стол и внимательно изучаю улыбку у него на лице. Можно отбросить сомнения. Он пришел, чтобы помочь.

— Итак, с архивистом ты разделался, так? — спрашивает он. — А как насчет Лизбет? В котором часу мы встречаемся с ней? — Когда я не отвечаю, он добавляет: — Я ведь тоже был там… прошлой ночью, Уэс. И ты сказал, что сегодня утром встречаешься с ней.

— Так оно и есть, но…

— Тогда давай не делать глупостей. — Он подходит к двери и захлопывает ее, чтобы нам никто не помешал. — Вместо того чтобы сломя голову мчаться на встречу в последнюю минуту, давай приедем заранее. — Глядя мне в глаза, он добавляет: — Что? Ведь ты же хочешь, чтобы я пошел с тобой, верно?

— Нет… разумеется, — бормочу я, поудобнее устраиваясь в кресле. — Почему я не должен этого хотеть?

Глава сорок третья

Кингсленд, Джорджия

Тот самый Томас Джефферсон?

— Троица… неужели ты этого не видишь? — спросил Нико, обеими руками сжимая руль на уровне живота. Кивком головы показав Эдмунду на расстеленную между ними на приборной доске карту, он добавил: — Вашингтон, Джефферсон, Ланфан. Первоначальная Троица.

Что такое «первоначальная Троица»?

— Троица, Эдмунд. Она существовала всегда, с незапамятных времен. Троица, рожденная уничтожить, — и сегодня Троица, призванная спасти.

Получается, Троица преследует Троицу — типа замкнутого круга…

— Вот именно! Именно по кругу! — возбужденно воскликнул Нико и, потянувшись к солнцезащитному козырьку над сиденьем, вытащил ручку. — Вот так они и выбрали себе символ!

Держа руль одной рукой, Нико подался вперед и принялся ожесточенно рисовать что-то на уголке карты.

Круг со звездой?

— Пятиконечная звезда, также известная под названием пентаграммы, — пожалуй, самый широко используемый религиозный символ в истории — неотъемлемая часть любой культуры, начиная от майя и египтян и заканчивая китайцами.

Вашингтон и Джефферсон каким-то образом раскопали его?

— Нет, нет, нет… обрати внимание — Вашингтон был франкмасоном… По слухам, Джефферсон тоже был им. И неужели ты думаешь, что они не знали, что делают? Речь шла не о том, что они что-то раскопали. Это было именно то, чему их учили. У звезды пять лучей, верно? В Древней Греции пятерка было мужским числом. Кроме того, она обозначала число стихий: огонь, вода, воздух, земля и душа. Даже церковь прибегала к использованию пентаграммы, только представь себе — пять ран Иисуса Христа, — продолжал Нико, бросив быстрый взгляд на четки, раскачивающиеся на зеркале заднего вида. — Но если перевернуть этот символ, вывернуть его наизнанку, то получится его полная противоположность. Этот знак почитают ведьмы, он используется в оккультной практике и его…

…используют франкмасоны.

— Теперь ты понимаешь, да? Я знал, что ты поймешь меня, Эдмунд! Они вызывали этот символ веками — помещали его на своих зданиях… над своими арочными входами… даже здесь, — сказал Нико, ткнув указательным пальцем в карту, в то место, где на Пенсильвания-авеню располагался наиболее известный ее квартал.

Белый дом?

— Они использовали и испытывали его в течение многих веков по всему миру. Крепости в Испании, замки в Ирландии, даже старые каменные церкви в Чикаго. Но для того чтобы дверь открылась, им нужно было нечто большее, чем правильные символы и заклинания…

…им нужна была власть.

— Не просто власть, а верховная власть. В этом заключался урок пирамид и Храмов Соломона — центров власти и могущества — до наших времен, и не зря франкмасоны до сих пор называют Соломона своим первым великим магистром! Вот почему они собирали под своими знаменами всех лидеров в истории! Чтобы получить доступ к власти! Я знал, что ты увидишь и поймешь это! Хвала Господу! — Нико едва сдерживался, глядя на реакцию Эдмунда. — Я знал, что ты увидишь и поймешь это сам!

Но… но как могло получиться, что никто в Белом доме не замечал двери с пентаграммой на ней?

— Двери? Двери можно снимать и заменять, Эдмунд. Даже Белый дом горел и реставрировался. Нет, для этой цели масоны поставили свою метку кое на чем более долговечном… — Нико снова обратился к карте. — Следи за ориентирами, — сказал он, обводя кружком каждую точку на карте. — Первый — Дюпон-серкл… Второй — Логан-серкл… Третий — Вашингтон-серкл… Четвертый — Маунт-Вернон-сквэар… И пятый, — он приподнял ручку и ткнул ее в последнюю точку, — Пенсильвания-авеню, 1600.[24]

— Дверью является само здание. И оно стоит прямо перед нами вот уже свыше двухсот лет, — добавил он, соединяя точки. Так, как в свое время показала ему Троица.

О Господи!

— Господь не имеет к этому никакого отношения, Эдмунд. Это монстры, чудовища, — настойчиво убеждал его Нико. — И именно с ними мы и сражаемся. Чтобы пометить эту территорию, Джефферсон даже изобрел для нее собственную эмблему.

И снова Нико начал что-то рисовать на уголке карты. К его изумлению, с каждой новой линией, появляющейся из-под кончика ручки, глаза наполнялись слезами. Это был тот самый символ, забыть который он не сможет никогда.

Нико, с тобой все в порядке?

Нико кивнул, стиснув зубы и отказываясь смотреть вниз, на символ — циркуль и угольник. Помни об уроках. Никаких слез. Только победа. Не отрывая глаз от дороги, он назвал координаты, которые выучил много лет тому назад.

— Начни с Капитолия и веди пальцем вниз по Пенсильвания-авеню, до самого Белого дома, — начал он давать указания, чувствуя, как в висках появилась давящая боль. Борись с ней. Загони монстра обратно. — Теперь сделай то же самое, только уже от Капитолия вниз по Мэриленд-авеню — до самого мемориала Джефферсона, его собственной усыпальницы! Теперь переходи к Юнион-стейшн и проведи от него линию к Луизиана-авеню, а потом, от южной стороны Капитолия, еще одну вниз по Вашингтон-авеню. Эти линии соединятся перед Капитолием…

На этот раз Эдмунд промолчал.

— Циркуль и угольник. Самый священный масонский символ…

…И он указывает прямо на двери Белого дома… неимоверная власть сосредоточена в одном-единственном месте. Для чего им?.. К чему они стремятся? Захватить власть над миром?

— Нет, — холодно ответил Нико. — Они пытаются уничтожить его. — Уже позабыв о ноющей боли в висках, он добавил: — Добро пожаловать, Эдмунд, — добро пожаловать к истине.

Я… я не могу в это поверить.

— Когда-то так говорил и я… и думал тоже.

Но сделать это так, чтобы никто ничего не заметил…

— Они делали это у всех на глазах! Тринадцатого октября тысяча семьсот девяносто второго года масонская ложа Мэриленда номер девять заложила угловой камень Белого дома на церемонии, состоящей чуть ли не из одних масонских ритуалов. Прочти об этом в архивах — это правда! Надпись на медной табличке углового камня гласит, что он был заложен двенадцатого, но любой достойный доверия исторический труд утверждает, что он был заложен тринадцатого!

Тринадцать. Число Зверя.

— В тринадцати кварталах к северу от Белого дома они построили Дом Храма, национальную штаб-квартиру франкмасонов!

Снова тринадцать!

— Теперь ты видишь всю глубину их предательства и коварства. Долгие века они ждали своего часа! Семьсот лет назад мы думали, что император Священной Римской империи — тот самый, кого церковь нарекла врагом номер один. Но масоны умели ждать. Ждать знака. Знамения. Ждать появления настоящей мировой державы. Ждать и готовиться. И тогда наступит конец света!

Получается, что дверь, которую они пытались открыть…

— …ведет в ад.

Ну конечно! Они пытались освободить Тварей… раскачать равновесие! Нико, ты хотя бы понимаешь, что ты затеял? В Писании прямо сказано об этом! Сначала приходят Два Зверя…

— …они приходят с помощью духов! Сначала ученик — грешник…

Это ведь Бойл, правильно? Грешник!

— Потом Лидер — человек во власти…

Мэннинг!

— И через него восстанет Темная Сущность — настоящий Зверь, и создаст он самое могучее из всех царств!

Получается, что Зверь, которого они пытались освободить…

— Это Антихрист, Эдмунд. Им нужен Антихрист! И если бы не Троица, он бы уже пришел! Скажи мне, что понимаешь, о чем мы говорим! Без Троицы переизбрание Мэннинга было неизбежным! И вся верховная власть была бы сосредоточена в его руках! А Бойл явил бы собой живое воплощение грехов человеческих! И вдвоем они стали бы ключами, способными открыть дверь!

Первая Троица сделала все, чтобы он появился на свет, тогда как последняя Троица приложила все силы к тому, чтобы уничтожить его! Альфа и Омега! Предназначение свершилось!

— Да, да… предназначение — их судьба — как сказано в Писании! «Дорогие дети… антихрист придет. Он уже находится в нашем мире!»

Последние слова Нико выкрикнул, и брызги слюны, вылетевшей у него изо рта, забрызгали лобовое стекло изнутри.

Выходит, ты застрелил Бойла вместо Мэннинга, потому что…

— В Колизее его обожателей? В окружении просителей? Мэннинг находился на пике своего влияния! А что, если бы его убийство послужило катализатором пробуждения Зверя? Нет — как и говорила Троица… лучше убрать Бойла, который был… был… был… Неужели ты не понимаешь? — заорал Нико, в исступлении колотя кулаком по рулевому колесу. — Без Бойла остался бы только один Зверь! Один ключ вместо двух! А одним ключом дверь не открыть!

Нико переводил взгляд с Эдмунда на дорогу и обратно. Дыхание его было неровным и прерывистом, тело сотрясала крупная дрожь. Он слишком долго молчал… и вот теперь, высказавшись наконец… с трудом перевел дух.

— Великий грешник — как мой отец — всегда был знаком. Знамением. Разве ты… разве ты не слыхал о грехах Бойла? — выкрикнул Нико, хватая воздух широко открытым ртом.

Внезапно дорога перед грузовиком раздвоилась и поплыла — это внезапно хлынувшие слезы затуманили ему взор. Он подался вперед, судорожно вцепившись в руль, желудок скрутила острая боль.

— Что он сделал с собственной?.. А потом с моим…

Тыльной стороной ладони он смахнул с глаз непрошеные слезы. Они ручьем катились по щекам и падали ему на грудь, как капель с крыши. Не сопротивляйся, — сказал он себе. — Будь благодарен за то, что сумел выговориться… Почитай Книгу… Спасибо, мама… Спасибо тебе…

— Т-ты понимаешь? — взмолился он, обращаясь к Эдмунду, и в голосе его явственно зазвучал акцент Висконсина, от которого он, казалось, навсегда избавился много лет назад. — А люди ничего не знают, Эдмунд. Учитель и ученик. Мастер и подмастерье. Мэннинг и Бойл, — говорил он, грудью ложась на руль. — Как отец и сын. Вот почему я был избран. И вот почему у меня забрали мать. Чтобы испытать меня… чтобы остановить моего отца… и закрыть дверь для дьявола. Чтобы она оставалась закрытой и чтобы никогда не наступила Великая Тьма.

Сидящий рядом с ним на месте пассажира Эдмунд не издал ни звука.

— П-пожалуйста, Эдмунд… пожалуйста, скажи мне, что все понимаешь…

Эдмунд снова промолчал. Как, впрочем, молчал последние пять часов, с того момента, как они выехали с заправочной станции в Южной Каролине.

Ремень безопасности наискось перехватывал его грудь, но Эдмунд все равно слегка завалился вправо, упершись плечом в дверь со стороны пассажира. Правая рука бессильно свесилась, левая покоилась на коленях.

Когда грузовик с открытой платформой с грохотом въехал на эстакаду, вознесшуюся над водами реки Святой Марии, и запрыгал на неровностях бетонной дороги, голова Эдмунда склонилась вправо и он начал биться лбом о стекло окна. Грузовик с дребезжанием подпрыгивал на стыках, и всякий раз голова Эдмунда с негромким стуком ударялась о стекло.

— Я знал, что ты поймешь меня, Эдмунд, — восторженно выдохнул Нико. — Спасибо тебе. Спасибо за то, что поверил…

Бум… бум… бум… С равномерностью часового механизма голова Эдмунда ударялась о стекло. И от этого негромкого ритма невозможно было спрятаться или избавиться. Но Нико не обращал на него внимания. Как не обращал внимания на хлюпающий звук, с которым перепачканные в крови пальцы Эдмунда скользили по виниловой обивке сиденья. Или на засохшую кровь, которая фонтаном хлынула Эдмунду на грудь, когда Нико ключами от машины располосовал ему горло.

— Я знаю, но все равно рад, что ты понял, — пробормотал Нико, справившись с волнением и вытирая слезы. Подпрыгнув на ухабе в последний раз, грузовик съехал с эстакады над рекой Святой Марии и официально оставил позади себя границу штата Джорджия. С правой стороны промелькнул выцветший оранжево-зеленый дорожный знак. «Добро пожаловать во Флориду — штат Солнечного Света».

Глава сорок четвертая

Полтора часа спустя я подрулил к тротуару перед Первым американским банком, на втором этаже которого располагается офис Рого. Когда моя машина останавливается, из дверей здания не спеша выходит Рого и направляется к пассажирскому сиденью. Он все еще зол на меня за то, что я встречаюсь с Лизбет. Но его прежняя злость — ничто по сравнению с тем тихим бешенством, в которое он приходит, увидев на своем месте Дрейделя.

— Как поживает мир штрафных талонов за превышение скорости? — жизнерадостно окликает его Дрейдель, опустив стекло со своей стороны.

— Точно так же, как чикагская политика, — отвечает Рого, метнув на меня многозначительный взгляд. Открыв дверцу, он усаживается на заднее сиденье. — Сплошная коррупция.

Первая их встреча, много лет назад, прошла в аналогичном ключе. Оба адвокаты, оба слишком самоуверенные и упрямые для того, чтобы видеть друг в друге что-то, кроме недостатков.

На протяжении всей поездки Рого угрюмо сопит сзади, а мы мчимся по Саут-Дикси-хайвэй, по обеим сторонам которой выстроились невзрачные частные лавочки. Время от времени он оглядывается назад, чтобы убедиться, что нас никто не преследует. Я для той же цели пользуюсь боковым зеркальцем.

— Сюда… — показывает Дрейдель, как будто я не был здесь не меньше десяти раз. Нажав на тормоза, я резко сворачиваю вправо, на парковочную площадку перед местом нашего назначения — широким, грязно-белым офисным зданием, занимающим большую часть квартала. Перед самым зданием раскинулась маленькая площадь со статуей черепашки, одетой в черный костюм и солнцезащитные очки, комично играющей на клавишных. Предполагается, что это должно выглядеть смешно. Почему-то никто из нас не смеется.

— Паркуйся внизу, — говорит Рого, указывая на двухэтажный бетонный гараж, примыкающий к зданию. — Чем меньше людей увидит нас, тем лучше. — Он вызывающе смотрит на меня в зеркало заднего вида. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что он имеет в виду. То, что я приехал сюда, достаточно плохо уже само по себе. А то, что я взял с собой Дрейделя, еще хуже.

Последний делает вид, что не замечает раздраженного состояния, в котором пребывает Рого. Глядя в окно, он, похоже, поглощен созерцанием большой коричневого цвета вывески, которая частично закрывает псевдобетонные колонны здания, — «Палм-Бич Пост».

— Ты уверен, что это разумно? — спрашивает Дрейдель, когда солнце скрывается из глаз, а мы поднимаемся по кольцевой дороге на второй этаж уже темного гаража.

— У тебя есть на примете местечко получше? — вопросом на вопрос отвечаю я.

В этом все и дело. Куда бы мы ни направились и где бы ни спрятались, подслушать нас — плевое дело. Но здесь, в самом сердце… мне все равно, насколько они могущественны — Мэннинг, ФБР, даже Служба… никто из них не может позволить себе открытой конфронтации с прессой.

— Какой план действий на случай, если она пошлет нас куда подальше? — интересуется Рого в тот момент, когда мы входим в главные двери здания и попадаем в холл, пол в котором выложен плитами оранжево-розового и черного мрамора. Это последняя жалкая попытка заставить нас повернуть назад. Дрейдель кивает головой в знак согласия, но не замедляет шаг. Подобно мне, у него в этом деле имеется личный интерес. И судя по тому, что я видел в его комнате в отеле, он не расположен давать Лизбет еще один повод напечатать его фамилию крупными буквами.

— Сотовые телефоны и пейджеры, — возвещает загорелый охранник с серебряными волосами, когда мы подходим к металлоискателю и рентгеновской установке. Я ставлю на ленту сумку и кладу рядом телефон. Но стоит мне пройти под рамкой рентгеновской установки, как высокий мраморный каньон оглашает пронзительный визг зуммера.

Чувствуя себя ужасно глупо, я принимаюсь шарить по карманам в поисках ручки или…

— Ваш значок, — говорит охранник, указывая на лацкан моего пиджака.

Вымученно закатив глаза, я возвращаюсь назад, рывком снимаю пиджак и кладу его на ленту конвейера.

— Выбросил бы этот значок, да и дело с концом, — советует мне Дрейдель. — От одного вида этих голов меня в дрожь бросает, а они еще и болтаются, как…

— Эй, парни, — вмешивается в разговор охранник. Склонив голову к плечу, он изучает картинку на экране монитора рентгеновской установки. Он стучит пальцем по изображению и делает выразительную гримасу. — По-моему, вам стоит взглянуть на то, что я нашел…

Глава сорок пятая

— Леди и джентльмены, добро пожаловать в Международный аэропорт Палм-Бич! — по внутренней связи произносит стюардесса. — Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не отстегивайте ремни до полной остановки самолета. После этого мы пригласим вас к выходу.

Щелкнув металлической застежкой, Римлянин расстегнул ремень безопасности, сунул руку под сиденье и достал оттуда толстый алюминиевый чемоданчик с логотипом Секретной службы. Пошевелив пальцами, чтобы размять их, он открыл замки. Внутри, в защитной оболочке из серого пеноматериала, лежал небольшой приемник, напомнивший ему о старых транзисторных приемниках, которые так любил коллекционировать его дед. Размотав черный проводок, скрученный в жгут рядом с приемником, он вставил микрофон в правое ухо и нажал кнопку «включить» на боковой панели приемника.

«…да и дело с концом, — сказал Дрейдель, и голос его прозвучал приглушенно, не так, как раньше. — От одного вида этих голов меня в дрожь бросает, а…»

Проверив качество приема на квадратном электронном экране, Римлянин увидел четыре из пяти цифровых полосок. Индикатор ничем не отличался от сотового телефона с усовершенствованным военным аккумулятором.

«Эй, парни, — вклинивается в разговор новый голос. — По-моему, вам стоит взглянуть на то, что я нашел…»

Римлянин зажал пальцем левое ухо и повернул колесико, чтобы прибавить громкости. Но ответом ему была лишь тишина.

Над головой у него прозвучал громкий мелодичный сигнал, и салон самолета наполнила металлическая какофония расстегиваемых ремней. Не пошевелившись, Римлянин вывернул рукоятку громкости до упора. По-прежнему ничего. На мгновение ему послышалось какое-то неясное бормотание, но все быстро стихло.

«Какой этаж?» — отчетливо и громко прозвучал голос Рого.

«Второй», — ответил Уэс.

«Сделай мне одолжение, — попросил Рого. — Когда будешь разговаривать с Лизбет, постарайся не наделать глупостей, ок?»

Закрыв чемоданчик и следуя за остальными пассажирами по проходу, Римлянин кивнул самому себе. Он очень рассчитывал на то, что они не наделают глупостей.

Глава сорок шестая

— Надо отдать парнишке должное, — заявил Михей, кружа по парковочной площадке и глядя, как Уэс, Рого и Дрейдель исчезают внутри здания «Палм-Бич пост».

— Кому, Уэсу? — лениво поинтересовался О'Ши, наблюдая за молодыми людьми с пассажирского сиденья их служебного «шевроле». — Почему это? Только из-за того, что он бегом побежал за помощью?

— Мне кажется, ты его просто недооцениваешь. Он не бежит, отнюдь. Как только он войдет в это здание, то окажется под защитой силового поля, проникнуть под которое, как ему прекрасно известно, мы не в состоянии.

— Может быть, ты прав. А по-моему, у него не осталось другого выбора.

— Все может быть, — согласился Михей, не выпуская руль и глядя на своего давнего напарника. — Но вчера, когда я следил за ним, то заметил, что каждый, с кем он имеет дело, смотрит на его лицо. Швейцар, привратник, гости, мимо которых он проходил в фойе… и если он в состоянии справляться с этим ежедневно, то сбить его с ног не так легко, как тебе представляется.

— И что это должно означать?

— Я всего лишь хочу сказать, что находящийся без движения объект может быть так же опасен, как и наша непреодолимая сила.

— Ты прав, вот только люди до сих пор боятся как раз нашей непреодолимой силы. И пока мы не возьмем Бойла за задницу, я предпочту оставаться именно ею.

— …только лишь потому, что до сих пор она верно служила нам, — закончил Михей.

— Ты меня не понял. Если Бойл узнает, что мы его ищем…

— Естественно, он знает это. Причем уже давно.

— Но он не знает того, что Уэс вдруг превратился в самую лакомую нашу приманку, морковку на палочке. Сворачивай вон туда, — добавил О'Ши, указывая на въезд в двухэтажный парковочный гараж.

Миновав поворот и немного попетляв по спиральному спуску, им не составило особого труда обнаружить ржавую черную «тойоту» Уэса. Как только они увидели ее, Михей нажал на тормоза.

— Заезжай на свободное место, — сказал О'Ши, кивая на парковочную стоянку по диагонали от «тойоты».

Придавив педаль газа, Михей заехал на указанное место. Сквозь заднее стекло им была прекрасно видна машина Уэса.

— Итак, морковка у нас есть, — заявил О'Ши. — Если держать приманку покрепче, лошадь непременно пойдет за ней.

Глава сорок седьмая

Сгрудившись вокруг небольшого монитора рентгеновской установки, мы застыли в немом оцепенении. Мой значок, который я ношу на лацкане пиджака, обозначен темно-серым прямоугольным контуром. Прямо под ним свисают две головы, похожие на серые слезинки. Но намного более интересными выглядят крошечные кусочки металла — они очень похожи на осколки стекла, — которые светятся ярко-белым пламенем в самом центре прямоугольника.

Мы щуримся и напрягаем зрение, стараясь разглядеть их получше, и охранник нажимает на какую-то клавишу, увеличивая изображение. На экране появляется скрученная антенна, миниатюрный микрочип и совсем уж крошечная батарея слухового аппарата.

Как всегда, Рого открывает рот первым:

— Сукин…

Я толкаю его локтем в бок и делаю страшные глаза.

— Это… это всего лишь мой собственный диктофон, цифровой, чтобы записывать свои грандиозные идеи, — шепчу я, делая вид, будто у меня болит горло. — Круто, правда?

— Да, сейчас научились делать совсем крохотные штучки, меньше самых маленьких кассет, — быстро подхватывает Рого.

— Вот, можете сами попробовать, — блефую я, когда лента конвейера возвращает мой пиджак. Перебросив его через руку, я поправляю лацкан и подношу его поближе к охраннику, чтобы он мог внимательно рассмотреть значок. Он отрицательно машет рукой, вполне удовлетворенный моим предложением.

Быстрым шагом направляясь к лифтам, мы держим на лицах фальшивые улыбки, словно у нас все в полном порядке. Но судя по тому, как Дрейдель судорожно стреляет глазами по сторонам, он в панике. Я не могу его винить. Кто бы нас ни подслушивал, он знает, что происходило в той комнате в отеле. Но сейчас не время думать и говорить об этом. Я оглядываюсь на охранника, который все еще смотрит нам вслед, потом опускаю взгляд на значок в форме Белого дома, который, предположительно, до сих пор ведет передачу.

«Подожди немного», — делаю я рукой знак Дрейделю. Глаза его безостановочно перебегают с предмета на предмет.

Когда мы входим в кабину лифта, он, не в состоянии более сдерживаться, начинает грызть наманикюренный ноготь. Но когда он собирается что-то шепотом ответить мне, Рого хватает его за плечо.

— Какой этаж? — спрашивает Рого, прислонившись к стене кабины и подбородком указывая куда-то вверх. С потолка лифта на нас смотрит глазок камеры службы безопасности.

— Второй, — как можно более небрежным тоном отвечаю я.

— Сделай мне одолжение, — просит Рого. — Когда будешь разговаривать с Лизбет, постарайся не наделать глупостей, ок?

Никто из нас не произносит ни слова, пока двери с мелодичным звоном не распахиваются на втором этаже. Я быстро сворачиваю налево два раза подряд, шагая по серому ковру главного коридора. Вдоль левой стены тянутся закрытые стеклянные двери и личные кабинеты главных редакторов газеты. Мы же направляемся к крошечным кабинкам в задней части здания.

— Это глупо, — шепчет Дрейдель, когда я прикрываю рукой значок на лацкане. — Нам нужно сматываться отсюда. Бросай пиджак и уходим.

В кои-то веки Рого соглашается со своим недругом.

— Считай это предупреждением, Уэс. Боюсь, станет только хуже, если Лизбет вмешается в это дело.

— Вы не можете знать этого заранее, — шепчу я.

— Эй! — окликает Лизбет, высовывая голову из своей каморки. По выражению наших лиц она мгновенно понимает, что что-то стряслось. — В чем?..

Я прикладываю палец к губам, заставляя ее умолкнуть. Держа в руке пиджак, я указываю на значок на лацкане и беззвучно шепчу: «Жучок».

— Еще раз спасибо, что пригласили нас, — добавляю я, пока она мимикой показывает мне, что все поняла, и подносит руку к уху.

«Они могут нас слышать?»

Я киваю и, сложив пиджак, бросаю его на спинку стула.

— Прошу прощения, но кондиционеры не работают, — говорит она, уже опережая нас на шаг. Схватив со стола толстую папку-скоросшиватель, она добавляет: — Если хотите, оставьте пиджаки здесь…

Прежде чем мы успеваем отреагировать, она выходит из своей клетушки и быстрым шагом идет по коридору, отчего ее рыжие волосы смешно подпрыгивают при ходьбе. Она закатала накрахмаленные рукава своей строгой белой блузки, и я замечаю, что руки у нее покрыты бледными веснушками. Идущий следом Рого тоже видит их, но не говорит ни слова. Он или полюбит ее, или возненавидит. И как всегда в таких случаях, мне трудно сказать, каким будет его выбор.

— Меня зовут Рого, — говорит он, протягивая руку и ускоряя шаг, чтобы поравняться с ней.

— Нам сюда, — приглашает она, не обращая на него внимания и открывая дверь в залитый солнцем конференц-зал с тремя стеклянными стенами, на каждой из которых висят открытые вертикальные жалюзи. Лизбет обходит комнату по кругу, по очереди дергая за шнуры и закрывая жалюзи. Точно также она поступает и с зеркальным окном, которое выходит на парковочную площадку перед зданием. В течение нескольких секунд солнечный свет сменяется приглушенным мерцанием флуоресцентных ламп.

— Вы уверены, что нас никто не слышит?

— Здесь каждое утро заседает редакционная коллегия, решая, чью жизнь они сегодня подвергнут экзекуции. Ходят слухи, что комнату осматривают на предмет скрытых «жучков» по крайней мере раз в неделю.

В отличие от Дрейделя, или Рого, или даже меня самого, Лизбет ни в малейшей степени не выглядит растерянной или сбитой с толку. С того момента, как нам пришлось оставить Белый дом, мы потеряли спортивную форму. А она ведет бои на общественном фронте каждый день. И, вне всякого сомнения, у нее это неплохо получается.

— Итак, кто дал вам значок? — спрашивает Лизбет, когда мы рассаживаемся вокруг большого стола для заседаний.

— Клаудия, — запинаясь, выговариваю я, имея в виду нашего руководителя аппарата сотрудников. Неосторожно подавшись назад, я врезаюсь на своем стуле в черную пластиковую облицовку задней стены, именуемую в просторечии «жертвенник». — Он достается тому, кто опоздал…

— Ты думаешь, это она пристроила микрофон в значок? — спрашивает Дрейдель.

— П-понятия не имею, — говорю я, и перед моим мысленным взором всплывает сцена вчерашней планерки. Орен… Бев… даже БиБи. — Это мог сделать кто угодно. Для этого достаточно иметь доступ к значку.

— А кто носил его последним? — интересуется Лизбет.

— Не знаю… Может быть, Бев? Орен никогда не носит его. Может, БиБи? В конце недели люди иногда просто оставляют его на столе. Я хочу сказать, что не заметил бы, если бы кто-нибудь вошел в комнату и снял его у меня с лацкана…

— Но при этом надо умудриться всунуть беспроводной микрофон в нечто столь крошечное, — замечает Дрейдель. — Без обид, Уэс… не слишком ли это круто для третьеразрядных служащих Белого дома?

— К чему ты клонишь? — спрашиваю я, решив не обращать внимания на очередное проявление его снобизма.

— К тому, что кто-то должен был им помочь, — заявляет Дрейдель.

— Кто? Служба?

— Или ФБР, — предполагает Рого.

— Или тот, кто умеет узнавать чужие секреты, — добавляет Лизбет, на мой взгляд, чересчур оптимистично. Судя по тому, как нетерпеливо она барабанит пальцами по толстой папке-скоросшивателю, у нее явно есть новости.

— У вас есть на примете кто-то конкретно? — скептически любопытствует Дрейдель.

— Это вы мне скажете, — парирует она. — Хотите услышать потрясающую историю о том, кто такой Римлянин на самом деле?

Глава сорок восьмая

Звук напоминал шум движущегося эскалатора или негромкое шуршание конвейерной ленты в зале выдачи багажа в аэропорту. Успокаивающий поначалу, после многократного повторения он страшно действовал на нервы.

Прошло почти полчаса с того момента, когда Римлянин в последний раз слышал скрипучий голос Уэса из микрофона. Если ему повезет, то скоро это закончится. Но он уже сел во взятую напрокат машину, пробрался через транспортную пробку на выезде из аэропорта и покатил по Южному бульвару, а в наушнике по-прежнему негромко шумела тишина. Время от времени, когда мимо крошечного кабинетика Лизбет проходили люди, до него доносился отдаленный гул голосов. А потом опять воцарялось негромкое жужжание.

Машина, набирая скорость, миновала мост Южного бульвара. Напряженно сжимая обеими руками руль, он пытался успокоить себя видами Берегового канала. Как всегда, великолепный пейзаж сделал свое дело, напомнив о том времени, когда Римлянин оказался здесь в прошлый раз. Это был последний год пребывания Мэннинга у власти, и они рыбачили на озере Окечоби, причем на удочку попадались исключительно рыбины весом не меньше девяти фунтов. Конечно, во Флориде окуни были крупнее — например, в округе Колумбия рыба в шесть фунтов считалась очень крупной, — но ловить их от этого было ничуть не легче. Разве что вы готовы проявить недюжинное терпение.

Бросив взгляд на раскрытый серебристый чемоданчик, стоявший на сиденье пассажира, Римлянин еще раз проверил громкость сигнала и поправил микрофон в ухе. Резко свернув налево, на Океанский бульвар, он вскоре увидел крышу приземистого стеклянного офисного здания, возвышавшуюся над зеленой листвой банановых пальм, которые посадили здесь специально, чтобы укрыть дом от любопытных взглядов. Снова повернув налево, теперь уже на главную подъездную дорогу, он сразу же понял, что меры безопасности усилены. Но он и подумать не мог, что до такой степени: у самого входа в здание стояли два полицейских автомобиля, две машины без опознавательных знаков и карета «скорой помощи». Да, они определенно ударились в панику.

Римлянин сдал задом на ближайшее свободное место на парковочной площадке, закрыл чемоданчик и вынул из уха микрофон. Уэс оказался умнее, чем они предполагали. Очевидно, теперь ему нескоро доведется услышать его голос. Для рыбной ловли, безусловно, необходимо терпение. Но, судя по тому, как развивались события, некоторые проблемы требовали более практичного, а главное — безотлагательного решения.

Со дна чемоданчика Римлянин извлек девятимиллиметровый револьвер марки «зиг», вхолостую щелкнул курком и сунул его в кожаную наплечную кобуру. С грохотом захлопнув дверцу машины, он решительным шагом направился к входу в здание.

— Сэр, прошу предъявить удостоверение личности! — окликнул его офицер в форме шерифа, в голосе которого явственно прозвучал акцент уроженца Северной Флориды.

Римлянин остановился, удивленно приподняв брови. Коснувшись кончиком языка впадинки на верхней губе, он полез во внутренний карман…

— Держите руки так, чтобы я мог их видеть!

— Полегче, — ответил Римлянин, вынимая бумажник из кожи угря. — Мы играем в одной команде. — Раскрыв бумажник, он показал удостоверение личности с фотографией и золотой значок с пятиконечной звездой. — Заместитель помощника директора Эйген, — представился Римлянин. — Секретная служба.

— Проклятье, приятель, что же вы сразу не сказали! — с нервным смешком воскликнул шериф, застегивая кобуру. — Я чуть не всадил в вас всю обойму.

— В этом нет необходимости, — отозвался Римлянин, рассматривая свое волнистое отражение и приближаясь к передним стеклянным дверям. — Особенно в такой чудесный день.

Оказавшись внутри, он подошел к стойке регистрации и принялся рассматривать скульптурный бронзовый бюст в углу. Ему не нужно было читать выгравированную на табличке надпись, чтобы узнать, кто перед ним.

Добро пожаловать в офис Лейланда Ф. Мэннинга, предыдущего президента Соединенных Штатов Америки.

Глава сорок девятая

— Он герой, этот Римлянин, — начинает Лизбет, заглядывая в репортерский блокнот, который вытащила из папки. — Или наркоман со стажем, в зависимости от ваших политических взглядов.

— Республиканцы против демократов? — протянул Дрей-дель.

— Хуже, — уточняет Лизбет. — Разумные люди против безжалостных лунатиков.

— Ничего не понимаю, — говорю я.

— Римлянин является ТИ — тайным информатором. В прошлом году ЦРУ заплатило ему семьдесят тысяч долларов за сведения о местонахождении двух иранцев, пытавшихся создать химическую бомбу в Уэйбридже, пригороде Лондона. Два года назад они выплатили ему сто двадцать тысяч за помощь в поимке группы, возглавляемой международным террористом Аль-Заркави, которая предположительно занималась контрабандой газа VX[25] через территорию Сирии. Но подлинный пик его славы случился почти десять лет назад, когда ему регулярно платили по сто пятьдесят тысяч за любую информацию о деятельности практически всех террористических групп в Судане. Это был его конек, профессиональная специализация, если хотите. Торговля оружием… укрытия и базы террористов… сбор оружия. Он точно знал, что является настоящей валютой Соединенных Штатов.

— Не уверен, что понимаю, о чем речь, — заявляет Рого.

— Деньги, солдаты, оружие… все эти критерии, ранее считавшиеся необходимыми для победы в войне, больше не имеют решающего значения, — говорит Лизбет. — В сегодняшнем мире главное, что нужно военным и что они получают крайне редко, — это надежные и достоверные разведывательные данные. Информация правит бал. И как раз к ней у Римлянина каким-то образом всегда находится свой, внутренний доступ.

— И кто это говорит? — саркастически вопросил Дрейдель. После стольких лет, проведенных в Овальном кабинете, он точно знает, что любая история хороша настолько, насколько верны лежащие в ее основе сведения.

— Один из наших старых репортеров, который раньше писал о деятельности ЦРУ для «Лос-Анджелес таймс», — огрызается Лизбет. — Или эта газета для вас недостаточно престижна?

— Подождите. Что же получается, Римлянин на нашей стороне? — спрашиваю я.

Лизбет отрицательно качает головой.

— Информаторы не принимают чью-либо сторону — они просто готовы служить тому, кто предложит самую большую плату.

— А он хороший информатор? — задаю я очередной вопрос.

— «Хороший» можно сказать о том парне, который несколько лет назад сдал азиатских террористов, намеревавшихся нанести удар по Филадельфии. А Римлянин не просто хорош, он очень хорош. Он — великий в своем роде.

— Насколько он велик? — интересуется Рого.

Лизбет перелистывает несколько страниц в своем блокноте.

— Достаточно велик для того, чтобы запросить награду в шесть миллионов долларов за какую-то конфиденциальную информацию. Хотя, очевидно, он их не получил. В конце концов ЦРУ сказало «нет».

— Это же куча денег, — говорит Рого, наклоняясь и читая по ее блокноту.

— В этом все и дело, — соглашается Лизбет. — Обычная ставка информатора невелика: десять тысяч долларов или около того. Может быть, если вы окажете серьезные услуги, вам заплатят тридцать пять или даже пятьдесят тысяч… Сумма может возрасти до пятисот тысяч долларов, если вы дадите ценную информацию о какой-то конкретной террористической ячейке. Но шесть миллионов? Скажем так: чтобы просить такие деньги, нужно находиться настолько близко к Бен Ладену, чтобы знать, зубную пасту какой марки он предпочитает. Так что если Римлянин запросил такие деньжищи…

— Он должен владеть тайной размером с Эйфелеву башню, — говорю я, заканчивая ее мысль.

— Может быть, он подбросил им информацию о том, что Бойла собираются застрелить, — добавляет Рого.

— Или какие-то дополнительные сведения, которые могли привести к такому выводу, — говорит Лизбет. — Но предложение было сделано примерно за год до покушения на президента.

— Но вы же сказали, что ЦРУ отказалось платить, — встревает Дрейдель.

— Они хотели заплатить, но, очевидно, не смогли согласовать размер суммы с вышестоящими инстанциями, — поясняет Лизбет.

— Вышестоящими? — переспрашиваю я. — Насколько вышестоящими?

Дрейдель первым догадывается, кого я имею в виду.

— Ты думаешь, что это Мэннинг отказал Римлянину в его горшочке с золотом?

— Понятия не имею, — отвечаю я.

— Но в таком случае все сходится, — перебивает меня Рого. — Потому что если бы кто-нибудь встал у меня на пути к шестимиллионным отступным, я бы взял дробовик отца, чтобы расправиться с наглецом.

Лизбет смотрит на него уничтожающим взором.

— Вы, наверное, не пропускаете ни одной премьеры боевиков, правда?

— Давайте не будем отвлекаться, — прошу я ее и задаю очередной вопрос: — А ваш репортер не раскопал никаких подробностей относительно того, что это была за информация, которая стоила шесть миллионов долларов?

— Этого никто не знает. А нашего репортера больше интересовало то, как Римлянин умудряется из года в год вытаскивать кроликов из шляпы, как настоящий фокусник. Складывается впечатление, что он просто возникал из ниоткуда, производил эффект разорвавшейся бомбы информацией о террористической группе в Судане или захваченных заложниках, а потом исчезал до наступления очередного кризиса.

— Смотри-ка, какой Супермен, — говорит Рого.

— Вот именно, если не считать того, что Супермен не выставляет счет на несколько сотен тысяч баксов, прежде чем спасти вашу жизнь. Не стройте иллюзий на его счет, Римлянин начисто лишен сострадания. Если ЦРУ оказывалось неготовым выплатить ему требуемую сумму, он с чистой совестью умывал руки, в результате чего заложник лишался головы. И поэтому ему платили так много. Ему было плевать на все и всех. Похоже, такое положение дел сохраняется и до сих пор.

— Он по-прежнему базируется в Судане? — спрашиваю я.

— Никто не знает. Ходят слухи, что он перебрался в Штаты. Кое-кто уверен, что у него просто есть свои внутренние источники.

— Вы хотите сказать, что у него имеются друзья в ЦРУ? — спрашивает Рого.

— Или в ФБР. Или в Агентстве Национальной Безопасности. Или даже в Секретной службе. Все эти конторы занимаются сбором разведданных.

— Такое случается постоянно, — соглашается Дрейдель. — Какой-нибудь агент средней руки устает от своего смехотворного жалования и однажды решает, что не будет писать очередной отчет о преступнике X, а передаст сведения о нем так называемому информатору, который продает информацию властям и благополучно делит с ним прибыль.

— Или попросту придумывает вымышленный персонаж — например, называет себя какой-нибудь смехотворной кличкой вроде Римлянина — и продает информацию самому себе. И, таким образом, получает огромные отступные за то, что иначе ему пришлось бы делать бесплатно, — подхватываю я.

— Все может быть. Как бы то ни было, Римлянин настолько законспирировался, что его покровителям пришлось разработать совершенно идиотскую систему связи только для того, чтобы войти с ним в контакт. Вы понимаете, что-то вроде того, что в каждом пятом объявлении каждая вторая строка содержит пароль…

— Или перестановка букв в кроссворде… — бормочет себе под нос Дрейдель и внезапно резко выпрямляется в кресле. Повернувшись ко мне, он просит: — Дай-ка мне еще раз взглянуть на этот кроссворд.

Из кармана брюк я достаю полученную по факсу страничку с кроссвордом и разглаживаю ее ладонью на столе для совещаний. Мы с Дрейделем склоняемся над ней с одной стороны. Рого с Лизбет тянутся к ней с другой. И хотя оба вчера вечером выслушали мою историю, они впервые видят этот кроссворд.

Внимательно рассматривая головоломку, они сосредотачиваются на разгаданных вопросах и заполненных клеточках, но и у них ничего не получается. Рого с Лизбет тоже не видят ничего, помимо ответов и каких-то бессмысленных каракулей на полях.

— А что это за имена на второй странице? — спрашивает Лизбет, вытаскивая еще один листок из-под кроссворда. В руках у нее оказывается первая страница факса с комическими рисунками Битли Бэйли и Блонди. Над самой головой Битли рукой президента написаны слова «Губ. Роше… М. Хитсон… Хозяйка — Мэри Энджел».

— Я проверял их вчера вечером, — говорю я. — Кроссворд датирован двадцать пятым февраля, а это самое начало администрации. В тот вечер губернатор Том Роше представил президента на каком-то литературном вечере в Нью-Йорке. В своем выступлении Мэннинг поблагодарил главного организатора, Майкла Хитсона, и хозяйку вечера, даму по имени Мэри Энджел, за приглашение.

Получается, эти имена были всего лишь шпаргалкой? — разочарованно спрашивает Лизбет.

— Он делает так постоянно, — замечает Дрейдель.

— Все время, — соглашаюсь я. — Я даю ему речь, а когда он поднимается на кафедру, то набрасывает какие-нибудь пометки для себя, например добавляет еще несколько имен тех, кого следует поблагодарить — какого-нибудь крупного донора, которого он увидел в первом ряду… или старого друга, о котором только что вспомнил… На обороте кроссворда как раз и сделаны такие пометки.

— Меня удивляет, что кто-то задал себе труд сберечь его старые кроссворды, — говорит Лизбет.

— В этом вся штука. Обычно их никто и не думает сохранять, — поясняю я. — Поверьте мне, мы должны были хранить все: рукописные записки и пометки на самоклеящихся цветных листочках… лишнее предложение к речи, которое он нацарапал на столовой салфетке. Все это именуется рабочими документами. Кроссворды не относятся к их числу, вот почему они были одними из немногих вещей, которые нам разрешалось выбрасывать.

— Так почему же именно этот сохранился? — спрашивает Лизбет.

— Потому что он стал частью выступления, — отвечает Дрейдель, хлопая ладонью по лицу Битли Бэйли. — «Губ. Роше… М. Хитсон… Хозяйка — Мэри Энджел». Стоило ему написать эти слова, как этот документ можно было класть под стекло на вечное хранение. Мы должны были сохранить его.

— Выходит, в течение восьми лет Бойл пользовался услугами библиотеки, запрашивая тысячи документов в поисках того, что было ему нужно, — говорит Лизбет. — А неделю назад он получил эти странички и внезапно выполз на свет божий.

Она выпрямляется. Я слышу нетерпение в ее голосе. Кажется, она созрела для догадки.

— Дайте-ка мне еще раз взглянуть на кроссворд, — просит она.

И вновь мы вчетвером поедаем листок бумаги глазами, разбирая кроссворд по кусочкам.

— Чей это еще почерк, помимо Мэннинга? — спрашивает Лизбет, показывая на кругленькие, аккуратно выписанные буквы.

— Олбрайта, нашего старого руководителя аппарата сотрудников, — отвечает Дрейдель.

— Он умер несколько лет назад, правильно?

— Да, хотя и не так, как Бойл, — говорю я, так сильно подавшись вперед, что край стола для совещаний больно врезается мне в живот.

Лизбет все еще продолжает изучать кроссворд.

— Насколько я могу судить, все ответы правильные.

— А это что за каракули? — подает голос Рого, указывая на черточки и отдельные буквы с правой стороны головоломки.

— Первое слово amble — «легкая походка»… видите 7 по вертикали? — спрашиваю я. — Пропуски оставлены для букв L и Е. Дрейдель говорит, что его мама делает точно так же, когда разгадывает кроссворды.

— А потом вписывает туда разные сочетания букв, чтобы посмотреть, какие из них подходят, — поясняет Дрейдель.

— Мой отец поступал точно так же, — соглашается Лизбет.

— Может быть, то, что мы ищем, скрыто в вопросах кроссворда? — предполагает Лизбет.

— Получается, Римлянин прибегнул к помощи составителя кроссвордов? — язвительно интересуется Дрейдель, с сомнением качая головой.

— А что, разве это более невероятно, чем спрятать информацию в ответах?

— Как звали того парня из Белого дома со щеками, как у бурундучка? — перебивает нас Рого, по-прежнему не сводя глаз с кроссворда.

— Розенман, — в один голос отвечаем мы с Дрейделем.

— А вашего бывшего советника по национальной безопасности? — продолжает допытываться Рого.

— Карл Мосс, — снова в унисон говорим мы с Дрейделем. Я смотрю на Рого. Когда он вот так затихает, это значит, что котел вот-вот закипит.

— Ты что-то видишь? — негромко спрашиваю я.

Искоса взглянув на меня, Рого улыбается своей знаменитой улыбкой собаки мясника.

— Что? Ну говори же, — требовательно заявляет Дрейдель.

Рого берет листок за угол и швыряет его на стол, как летающую пластиковую тарелку.

— Судя по всему, в этом кроссворде зашифрованы имена всех ваших ведущих сотрудников аппарата.

Глава пятидесятая

Оказавшись в фойе, Римлянин, не колеблясь, зарегистрировался. Даже поболтал с агентом за стойкой о том, что, дескать, иногда бывают вот такие неприятные задания. У лифтов он спокойно нажал кнопку вызова, не беспокоясь о том, что оставляет свои отпечатки. Точно так же, когда лифт прибыл, он с легкой душой надавил на кнопку четвертого этажа.

Именно для этого они и создали свою организацию. Ключом к победе в любой войне стала информация. И, как они узнали из кроссворда много лет назад, самую полезную информацию мог предоставить свой человек внутри.

Двери лифта распахнулись с громким мелодичным звоном.

— Удостоверение личности, пожалуйста, — требовательным тоном произнес агент в штатском еще до того, как Римлянин успел выйти в коридор, пол в котором был покрыт бежевым ковром.

— Эйген, — ответил Римлянин, снова показывая свое удостоверение личности и значок.

— Да… конечно… прошу прощения, сэр, — откликнулся агент, отступая назад после того, как прочел должность Римлянина.

Небрежным взмахом руки Римлянин дал ему понять, что все в порядке.

— Разрешите спросить, сэр: какое настроение царит в штаб-квартире? — поинтересовался агент.

— Угадайте с трех раз.

— Директор лезет на стенку, верно?

— Он сходит с ума оттого, что следующие шесть месяцев будет занят спасательно-восстановительными работами. Нет ничего хуже ежедневной диеты из телевизионных ток-шоу и слушаний в Конгрессе в попытке объяснить, каким образом Нико Адриану удалось ускользнуть из больничной палаты.

— Да, этим конгрессменам чертовски нравится видеть свои лица на экране телевизора, верно?

— А кому это не нравится? — задал риторический вопрос Римлянин, мельком взглянув на камеру наблюдения и направляясь к черным пуленепробиваемым дверям президентского офиса.

— Отмыкай замки, Паули, — обратился агент в штатском к коллеге, сидевшему в кабинете, отведенном для Секретной службы в правой части коридора.

С левой стороны раздалось приглушенное чавканье, когда сработал магнитный замок.

— Спасибо, сынок, — произнес Римлянин. Он распахнул дверь и, не оборачиваясь, шагнул внутрь.

— При-и-вет! — пропела латиноамериканка, дежурный администратор, высоким музыкальным голосом, когда тяжелая дверь захлопнулась за Римлянином. — Чем могу вам помочь?

Ступив на президентскую эмблему на ковре, Римлянин бросил взгляд налево, где у стены с американским флагом обычно дежурил еще один агент. Его там не было, а это означало, что президента в офисе тоже нет. Единственной приятной неожиданностью стала желтая самоклеящаяся бумажка на мониторе у дежурного администратора. Там небрежной скорописью было нацарапано «Дрейдель, добавочный номер 6, вспомогательный офис».

— Дрейделя ведь тоже нет, да? — поинтересовался Римлянин.

— Нет, он вышел вместе с Уэсом, — ответила дежурный администратор. — А вы…

Римлянин в который уже раз продемонстрировал свое удостоверение личности и значок.

— Собственно, я пришел сюда, чтобы повидаться с мисс Лапин…

— Конечно… пожалуйста, — ответила администратор, жестом указывая в левую от Римлянина сторону. — Хотите, чтобы я позвонила ей, или…

— В этом нет необходимости, — твердо сказал Римлянин. — Она уже ждет меня.

На правой стене коридора висело не менее десятка стеклянных рамочек, в которых были выставлены ордена Почета крупных держав. Польский Большой орден Порядка, катарский «Шейный платок независимости», даже орден Бани Великобритании. Но Римлянин даже не взглянул на них, все его внимание было обращено на открытую дверь по левую руку.

Дойдя до конца коридора, он украдкой заглянул в кабинет с табличкой «Руководитель аппарата сотрудников». Свет был выключен, письменный стол пуст. Клаудия уже ушла на обед. Отлично. Чем меньше людей окажется поблизости, тем лучше.

Свернув налево, он оказался в хорошо освещенном кабинете, в котором пахло свежим попкорном. В воздухе ощущался еще и застарелый запах сгоревших ванильных свечей. От двери ему открывался прекрасный вид на ее обтягивающий свитер с треугольным вырезом, в котором явно было тесно грудным имплантатам десятилетней давности.

Прежде чем она успела отреагировать на вторжение, Римлянин медленно закрыл за собой дверь.

— Чертовски рад вас видеть, Бев, — сказал он, услышав за спиной глухой щелчок. — Кажется, климат Флориды пошел вам на пользу.

Глава пятьдесят первая

— Смотрите сюда, — говорит Рого, указывая на колонку букв справа от кроссворда. — Вот здесь, в рабочей области…

Я еще раз проверяю вертикальную колонку, составленную из черточек и кажущегося беспорядка букв:

— АМВ? JABR? FRF? — переспрашивает Дрейдель. — Я не знаю никого с такими инициалами.

— Читать нужно не слева направо, а сверху вниз… — поясняет Рого, и ручкой обводит колонку нужных букв.

— М, А, R, J, М, К, L, В, — читает Рого, опережая меня на секунду. — Попробуйте подставить: Мэннинг, Олбрайт,[26] Розенман…

— Джеффер, — добавляю я.

— Кто такой Джеффер? — вмешивается Лизбет.

— Это я, — отвечает Дрейдель.

— Мосс, Куц, Лемоник, — заканчивая с фамилиями на остальные буквы. — А В…

— Это Бойл, — гордо заявляет Рого. — Восемь человек, сотрудники высшего ранга, с правом прямого доступа в Овальный кабинет.

Лизбет кивает, но по-прежнему не отрывается от кроссворда.

— Но зачем президенту хранить лист бумаги с фамилиями своих высокопоставленных сотрудников?

Мы все смотрим на Дрейделя.

— Я его в жизни не видел, — со смешком отнекивается он. Но по тому, как дрожит его голос, я понимаю, что настал тот единственный раз, когда он вовсе не рад тому, что оказался включенным в эксклюзивный список.

Рого в нетерпении вскакивает с кресла.

— Мэннинг написал фамилии восьми человек, а потом замаскировал их всякой белибердой, чтобы никто не догадался о том, что там было записано изначально. Я не собираюсь изображать из себя Нэнси Дрю,[27] но что между ними может быть общего?

Лизбет снова кладет кроссворд на середину стола для совещаний. Я смотрю на список имен. Лемоник был советником Белого дома, Розенман — пресс-секретарем, Карл Мосс исполнял обязанности советника по национальной безопасности. В сочетании с Мэннингом, Олбрайтом и Бойлом они были самыми крупными фигурами, которые имелись в нашем распоряжении, — этакие рыцари нашего собственного круглого стола.

— Совершенно очевидно, что это список самых могущественных людей администрации.

— За исключением Дрейделя, — вставляет Рого. — Не обижайся, ничего личного… — обращается он к Дрейделю.

— Может быть, вы все работали над чем-нибудь важным в то время? — спрашивает Лизбет. — Когда, вы говорите, это все происходило, в феврале первого года администрации?

— Тогда еще и месяца не прошло с момента прихода к власти, — защищаясь, говорит Дрейдель. Но он смотрит на список важных персон, и я ясно слышу, как меняется его голос. — Может быть, это те, кого он хотел приглашать на утренние заседания, ПЕДБ. — Видя недоумение на лицах Лизбет и Рого, он поясняет: — Каждое утро в шесть часов в Белый прибывает вооруженный курьер из ЦРУ. К запястью у него цепочкой прикован чемоданчик. В нем лежит Президентский Ежедневный Брифинг — краткое письменное изложение наиболее важных и секретных новостей о событиях, происходящих по всему миру. Передвижение войск в Северной Корее… шпионская сеть в Албании… все, что президенту нужно знать, он получает на первом ежедневном заседании, вместе с несколькими избранными членами администрации.

— Да, но ведь все знали, кого приглашали на эти заседания, — возражаю я.

— Все узнавали об этом потом, — настаивает Дрейдель. — Неужели ты думаешь, что в те самые первые недели Розенман и Лемоник не прилагали усилий, чтобы оказаться в числе избранных особ?

— Не знаю, — задумчиво тянет Лизбет, внимательно изучая список, отчего между бровей у нее появляется крохотная вертикальная морщинка. — Если ты всего лишь выбираешь нужные фамилии, к чему такая секретность?

— К секретности прибегают только в случае, если на то имеется веская причина, — поучительно говорит Дрейдель. — На мой взгляд, совершенно очевидно, что они не хотели, чтобы кто-нибудь видел, что они пишут.

— Ладно, отлично… Но что такого можно было написать о первой десятке ваших самых доверенных сотрудников, чего нельзя было видеть никому другому? — спрашивает Лизбет. — Вам не нравится какой-то человек… вы не хотите, чтобы он присутствовал на заседаниях… вы боитесь его…

— Вот оно — здесь пахнет шантажом, — восклицает Рого. — Может быть, у кого-то из них была тайна…

— Или кто-либо из них знал какую-то тайну, — подхватывает Дрейдель.

— Вы хотите сказать, имеющую отношение к президенту? — спрашиваю я.

— К кому угодно, — уступает Лизбет.

— Ну, не знаю, — говорю я. — Уровень персон, о которых идет речь… Это не те люди, о которых стоит беспокоиться, что они не станут держать рот на замке.

— Разве что кто-нибудь из них заставляет тебя беспокоиться о том, что они не смогут держать рот на замке, — выпаливает вдруг Дрейдель.

— Вы хотите сказать, что это нечто вроде списка особо доверенных лиц?

— Наверное… нет, я уверен в этом, — заявляет Дрейдель. — Во всяком случае, я хотел бы быть в этом уверенным, если бы набирал штат новых сотрудников. — Он впервые перестает грызть свои наманикюренные ногти.

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, — признаюсь я.

— Подумай о том, что на самом деле происходило в самые первые недели после нашего переезда в Белый дом. Вспомни взрыв бомбы в автобусе во Франции и внутренние дебаты о том, достаточно ли серьезно отнесся к этому Мэннинг, если судить по его выступлению. Потом все эти распри относительно ремонта и реконструкции Овального кабинета…

— Это я помню, — заявляет Лизбет. — В «Ньюсуик» была даже статья об этом красном полосатом ковре… как бишь назвала его первая леди?

— Фруктовой полосатой жевательной резинкой, — сухо отвечает Дрейдель. — Взрыв бомбы и дурацкий ковер — вот такие глупые истории просочились в прессу относительно внутренних разногласий. Ах-ах, капитан не может управлять своим новым кораблем… Но они могли стать достоянием общественности только потому, что кто-то из высокопоставленных чиновников решил вынести сор из избы.

Лизбет согласно кивает, уж ей-то такие штучки прекрасно известны.

— Получается, что тогда Мэннинг по-настоящему беспокоился о том…

— …чтобы узнать, через кого происходит утечка внутренней информации, — говорит Дрейдель. — Когда у вас столько новых сотрудников, облеченных огромной и непривычной для многих властью, всегда найдется кто-нибудь, кто побежит к друзьям и начнет хвастаться этим. Или к прессе. Или к таким друзьям, которые и есть пресса. И пока вы не заткнете утечку, вы не можете гарантировать, что в следующий раз не станет известно что-нибудь намного более важное.

— Отлично, — говорю я. — Это значит, что, составив список, Мэннинг принялся вычислять сотрудников, которые откровенничали с прессой?

— Не просто сотрудников, — поправляет меня Дрейдель. — Эти истории могли стать известными только с подачи самых высокопоставленных сотрудников. Вот почему Мэннинг тогда буквально не находил себе места. Одно дело, когда какой-нибудь стажер-практикант треплется о том, что президент носит непарные носки. И совсем другое — когда вы открываете «Вашингтон пост» и на первой странице читаете дословный отчет о своем совещании с пятью самыми доверенными лицами.

— Если дело в этом, то почему он включил в этот список себя? — размышляет вслух Рого, когда мы снова склоняемся над кроссвордом.

— Может быть, это список тех, кто был на каком-то конкретном совещании — Мэннинг, Олбрайт, Бойл и другие, — и тогда они пытались сузить поле поиска того, кто допустил утечку специфической информации, — предлагаю я.

— Да, это объясняет, почему в списке фигурирую я, — соглашается Дрейдель. — Хотя, быть может, речь шла не только о чрезмерной откровенности с журналистами.

— А кто еще имеется здесь? — спрашивает Лизбет.

— Вспомните, что вы только что рассказывали нам о Римлянине и шестимиллионном гонораре, выплатить который они отказались. Платежи самым важным Информаторам тоже входили в ПЕДБ.

Я киваю, вспоминая наши прежние заседания.

— Догадка может оказаться верной. Кто бы ни выбалтывал информацию, он мог слить ее Римлянину, рассказав и о том, кто конкретно принял решение не платить ему.

— И вы думаете, именно поэтому Бойла застрелили? — недоверчиво спрашивает Лизбет. — Потому что он был одним из тех, кто сказал «нет» выплате гонорара Римлянину?

— А что, охотно верю, — вмешивается Рого. — Шесть миллионов баксов — чертова куча бабок.

— Согласен, — кивает и Дрейдель. — Но, по-моему, совершенно очевидно и то, что если вы хотите знать, кому в этом списке нельзя доверять, то это явно тот самый парень, которого до недавнего времени мы считали мертвым. Ну, вы понимаете, тот, которого преследует ФБР… чья фамилия рифмуется с Дойлом…

— Поэтому я попросил президентскую библиотеку поднять файлы Бойла, — замечаю я. — У них есть все: его расписание, проблемы, над которыми он работал, даже его личное дело с комментариями ФБР о проведенной проверке. Мы получим все эти материалы, вплоть до последнего листочка, который или лежал у него на письменном столе, или содержит хотя бы малейшее упоминание о нем.

— Вот и славно! Значит, двое из нас могут отправляться в библиотеку, — подводит итог Лизбет. — Но это ни на шаг не приближает нас к разгадке того, какое отношение имеет тайный список, составленный Мэннингом в первые месяцы своей работы на посту президента, к тому, что три года спустя Бойла застрелили.

— Может быть, Бойл злился на президента за то, что тот не доверяет ему, — высказывает очередную догадку Рого.

— Нет, — не соглашается Дрейдель. — Ребята из ФБР сказали Уэсу, что то, что планировали Мэннинг и Бойл, они планировали вместе.

— А это должно быть правдой, — замечаю я. — Карета «скорой помощи»… чужая кровь, готовая для переливания… как еще мог Бойл провернуть такой фокус без помощи Мэннинга и Службы?

— Ну и что вы хотите сказать? Что они не доверяли кому-то еще в этом списке? — спрашивает Лизбет и многозначительно смотрит на Дрейделя.

Я качаю головой.

— Я всего лишь хочу обратить ваше внимание на то, что президент Мэннинг и Олбрайт провели свой первый день у власти за составлением тайного списка с фамилиями восьми человек, которые вместе с ними обладали доступом к одним из самых охраняемых секретов в мире. Более того, зашифровав этот список на страничке с кроссвордом, они совершили невозможное: создали рабочий документ президента, в котором, предположительно, могли содержаться самые сокровенные мысли Мэннинга и который не будет изучаться под микроскопом, каталогизироваться и храниться в архиве. Скорее всего, они рассчитывали на то, что на него вообще никто не обратит внимания.

— Разве что по рассеянности вы набросаете для себя кое-какие заметки на обороте, — говорит Рого.

— Словом, перед нами стоит задача по возможности сократить этот список, — уточняю я. — И насколько можно судить, единственные люди, помимо президента, включенные в него, которые были в тот день на треке, это Бойл и Олбрайт… а Олбрайт мертв.

— Вы уверены, что только эти двое? — интересуется Лизбет.

— Что вы имеете в виду?

— Вы просматривали архивные съемки и фотографии, сделанные в тот день? Может, стоит взглянуть на них еще разок, чтобы проверить, соответствуют ли ваши воспоминания действительности?

Я отрицательно качаю головой. Через неделю после покушения, лежа в больнице и переключая каналы с помощью пульта, я случайно наткнулся на материалы видеосъемки покушения. В ту ночь меня не могли успокоить три медсестры.

— Я вообще не смотрел хронику тех событий, — сообщаю я Лизбет.

— Я так и думала, что те кадры не относятся к числу ваших самых любимых. Но если вы действительно хотите знать, что произошло, придется начать с места преступления. — Прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать, она лезет в папку-скоросшиватель и достает черную видеокассету. — К счастью, у меня есть знакомые на местных телеканалах.

Она вскакивает с места и направляется к столику, на котором стоит видеодвойка. Я чувствую, как у меня перехватывает горло, а ладони мгновенно увлажняются.

Я заранее могу сказать, что это была плохая идея.

Глава пятьдесят вторая

— А как насчет Клаудии? — спокойно поинтересовался Римлянин, подходя к окну в кабинете Бев и глядя на агентов, шерифа и персонал кареты «скорой помощи», которые образовали небольшое столпотворение перед входом в здание.

— Вы же сказали никому не говорить… что это сугубо внутреннее расследование, — возразила Бев, с тревогой глядя на Римлянина со своего места за столом, и судорожно подхватила пакет с попкорном, приготовленным в микроволновой печи.

— А Орен?

— Я уже говорила вам…

— Скажите еще раз! — потребовал Римлянин, отворачиваясь от окна, и его бледная кожа матово засветилась в ярких лучах полуденного солнца.

Бев молчала, ее рука замерла в пакетике с попкорном. Римлянин знал, что напугал ее, но извиняться не собирался. Во всяком случае, пока не получит то, что ему нужно.

— Вы говорили, что я ничего и никому не должна говорить, я и не говорила, — наконец сказала Бев. — Ни БиБи, ни президенту… никому. — Перебирая пальцами кончики крашеных черных волос, она добавила: — Хотя я все равно не понимаю, как это может помочь Уэсу.

Римлянин снова отвернулся к окну и помолчал, подбирая нужные слова. Бев знала Уэса с первого дня его пребывания в Белом доме. Как и любая родительница, она готова была пойти против своего ребенка только ради его же блага.

— Мы должны помочь Уэсу понять, с кем он столкнулся в тот вечер в Малайзии, — пояснил Римлянин. — Если то, что он написал в отчете, правда, то есть какой-то пьяница искал туалет и ошибся дверью, то нам вообще не о чем беспокоиться.

— Но для этого вы заставили меня установить микрофон в его значке… скрыть это от всех остальных сотрудников… Почему бы прямо не сказать мне, кто, по-вашему, подбирается к нему?

— Бев, с самого начала я твержу вам о том, что это часть сложного и запутанного расследования, в которое, как мы считаем, случайно оказался вовлеченным Уэс. Поверьте мне, мы стараемся защитить его ничуть не меньше вас, и поэтому…

— Это имеет какое-то отношение к Нико? Поэтому он сбежал?

— К Нико это дело не имеет никакого отношения, — отрезал Римлянин.

— Я просто подумала… ваша рука… — пробормотала она, показывая на белый бинт, которым была обмотана его рука.

Римлянин знал, что рискует, приходя сюда, в офис. Но микрофон в значке молчал, местонахождение Бойла оставалось неизвестным… некоторые вещи предпочтительнее выяснять лицом к лицу…

Присев на краешек стола Бев, Римлянин взял ее руку в свои.

— Бев, я отдаю себе отчет в том, что вы не знаете меня. Я понимаю, это очень странно, когда звонит агент, проводящий расследование, о котором вам ничего не известно, но я клянусь, что к Нико это не имеет ни малейшего отношения. Понимаете? Ни малейшего. Все, о чем я просил вас… делается сугубо в интересах национальной безопасности и для блага Уэса, — добавил он, глядя ей прямо в лицо бледно-голубыми глазами. — Я очень ценю, как вы заботитесь о нем… мы все знаем, как вам было жаль его…

— Дело не в жалости. Он славный мальчик…

— …которому давным-давно следовало бросить эту работу, но он боится этого. Ему страшно отбросить уютный покров безопасности, которым вы его окружили, но который калечит его еще сильнее. Подумайте об этом, Бев. Если он действительно вам дорог, то сейчас пришло время, когда вы нужны ему. Итак, есть ли кто-нибудь еще, кого мы проглядели? Прежние контакты по Белому дому? Его нынешние связи? Кто-нибудь, к кому, по-вашему, он может обратиться, если попадет в неприятности?

Откинувшись на спинку кресла, Бев притихла под шквалом обрушившихся на нее вопросов. На мгновение она встретилась взглядом с бледно-голубыми глазами Римлянина. Но чем большую настойчивость он выказывал, тем упорнее избегала она его взгляда. Она смотрела на клавиатуру. На свою книгу для записей в кожаном переплете. Даже на нечеткую фотографию размером пять на девять, сделанную на ее дне рождения много лет назад, которая теперь стояла под монитором. На снимке были запечатлены сотрудники аппарата, смеющиеся над тем, как президент задувает свечи на праздничном торте Бев. Это была одна из фотографий, которых в Белом доме официально не существовало, но которые украшали собой почти каждый здешний кабинет: немножко не в фокусе, немножко смешная и снятая впопыхах. Это был не профессиональный снимок, сделанный фотографом Белого дома. Это была семейная фотография, снятая одним из них.

— Извините, — сказала Бев, убирая руку и глядя на забинтованную ладонь Римлянина. — Я больше никого не могу вспомнить.

Глава пятьдесят третья

— …леди и джентльмены, поприветствуем президента Соединенных Штатов Америки! — разносится из громкоговорителей голос комментатора, когда пленка в кассете приходит в движение и на гоночную дорожку выруливает черный «кадиллак» президента.

Судя по широкому углу захвата — нам видна сбоку сразу половина кортежа, — камера установлена в ложе для прессы стадиона.

— Вот карета «скорой помощи» с кровью для Бойла, — показывает Дрейдель, обогнув стол для совещаний, чтобы оказаться поближе к телевизору. Он останавливается рядом с Лизбет, которая расположилась слева от экрана.

Далеко справа от меня Рого снова уселся во главе овального стола. Ему не нужно ничего говорить. Характерным жестом он выпячивает подбородок, кивает головой влево и вопросительно приподнимает брови. С тобой все в порядке?

Стиснув зубы, я утвердительно киваю. Рого стал моим другом еще в те времена, когда я не умел водить машину. Он знает правду.

— Лизбет, — окликает он журналистку. — Может быть, стоит…

— Оставь ее в покое, — прошу я. — Я в порядке.

Когда лимузин минует последний поворот и направляется к финишной черте, камера отъезжает назад, чтобы дать общий план кортежа, который теперь движется прямо на нас. Когда-то я называл его «похоронной процессией». Тогда я и не подозревал, сколь зловещей окажется эта шутка.

На экране камера медленно наезжает на президентский «кадиллак». Клянусь, я вновь ощущаю запах кожаной обивки сидений, маслянистый аромат крема для обуви Мэннинга и сладковатый аромат бензина, наплывающий от боксов гоночных команд.

— Отлично, поехали, — говорит Лизбет.

Картинка на экране резко меняется. Теперь изображение передается с камеры, установленной где-то внизу, на треке, — мы оказываемся на уровне глаз с происходящим. Со стороны пассажира из лимузина вылезает старший группы агентов Секретной службы и спешит открыть заднюю дверь. На экране появляются еще два агента, загораживая от нас толпу встречающих. Я чувствую, как пальцы ног непроизвольно сжимаются, пытаясь пробиться сквозь подошвы туфель, и зарыться в землю. Я знаю, что за этим последует. Но как только дверца открывается, картинка замирает и останавливается.

— Покадровое воспроизведение? — спрашивает Дрейдель.

— Только так мы сможем увидеть, что происходит на заднем плане, — объясняет Лизбет, вцепившись в верхний левый угол телевизора. Дрейдель обходит ее и проделывает то же самое с правым углом. Они не хотят ничего упустить из виду.

Сидя по другую сторону стола для совещаний, я неловко ерзаю в кресле. На заднем плане в замедленном воспроизведении появляются еще два агента Секретной службы, прикрывая вторую дверцу, распахивающуюся навстречу толпе.

— И вы знаете всех этих людей? — спрашивает Лизбет, обводя широким кружком на экране пятерых агентов в штатском.

— Джефф, Джад, Грег, Алан и… — Дрейдель спотыкается на последнем.

— Эдди, — подсказываю я, не сводя глаз с экрана телевизора.

— Осталось совсем немного, — обещает Дрейдель, словно от этого мне должно стать лучше. Он поворачивается к телевизору как раз вовремя, чтобы увидеть, как на крышу лимузина изнутри выползают пять пальцев, похожих на крошечных розовых червей. Пальцы ног у меня сводит судорогой — кажется, они вот-вот прорвут подошвы. Закрыв на мгновение глаза, я готов поклясться, что ощущаю запах попкорна и прокисшего пива.

— Вот он, — шепчет Дрейдель, пока Мэннинг медленно покидает лимузин, уже воздев одну руку в замершем приветствии. Позади него, тоже с поднятой рукой, то же самое проделывает первая леди.

— Теперь внимательно следите за президентом, — говорит Лизбет.

На экране кадры медленно сменяют друга друга, и Мэннинг впервые поворачивается лицом к камере.

Он улыбается так широко, что нам видны его розовые десны. Такая же улыбка озаряет и лицо первой леди, которая держит его за руку. Оба явно в полном восторге от встречающей их толпы.

— Он не очень-то похож на человека, который знает, что в него вот-вот начнут стрелять, а? — спрашивает Лизбет, ни к кому конкретно не обращаясь. А Мэннинг продолжает размахивать рукой, и черная ветровка вздувается у него за спиной, как наполненный гелием воздушный шар.

— Я же говорил, что он даже не догадывался о том, что должно произойти, — поддерживает ее Дрейдель. — Я хочу сказать, что неважно, к чему они готовились или сколько крови Бойла возили с собой в карете «скорой помощи»… ни Мэннинг, ни Служба, ни кто-либо другой не согласились бы рисковать и подставляться под выстрелы.

— Вы по-прежнему исходите из предположения, что они целились в Мэннинга, — говорит Лизбет, и в этот миг на экране появляется Олбрайт, с черепашьей скоростью вылезающей из лимузина. — А я думаю, что Нико попал именно в того, в кого хотел попасть. Вспомните его побег из больницы прошлой ночью. Оба санитара убиты выстрелами в сердце, и у обоих прострелена кисть правой руки. Вам это никого не напоминает?

На экране телевизора появляется крошечная розовая лысина в окружении кустистых седых волос. Подобно солнцу, она поднимается над крышей лимузина. Дружище Бойл.

— Взгляните, почему-то он нервничает больше всех, — провозглашает Лизбет, тыча пальцем в лицо на экране.

— Он всегда выглядел каким-то жалким. Даже в день инаугурации, — отвечает Дрейдель.

Я с трудом проглатываю комок в горле, когда экран заполняет профиль Бойла. Оливковая кожа осталась той же самой, а вот тонкий нос выглядит намного острее того курносого пятачка, который я видел всего два дня назад. Да и второй подбородок никуда не делся. Даже пластическая хирургия бессильна против старения.

— Видите, он даже не смотрит по сторонам, — добавляет Дрейдель, когда Бойл пристраивается в кильватер президенту. — Они оба пока даже не догадываются, что их ждет.

— А вот и ты, — провозглашает Дрейдель, постукивая пальцем по правому нижнему углу экрана, где мелькает мой профиль. Когда я вылезаю из лимузина, камера прыгает влево — в сторону от меня, — пытаясь поспеть за президентом. Но поскольку я отстаю всего на несколько шагов, на мгновение она задерживается, показывая донельзя глупое выражение моего лица.

— Эй, да вы были настоящим ангелочком, — замечает Лизбет.

Изображение мигает, и моя голова, как на шарнирах, рывками разворачивается в сторону камеры. И мы впервые видим меня тогдашнего крупным планом. Я чувствую, как правая рука сжимается в кулак с такой силой, что ногти впиваются в ладонь. Глаза мои наполняются слезами, когда я смотрю на себя. Мое лицо… Господи, как же давно это было, но вот он… настоящий я!

На экране президент Мэннинг поднимает руку, приветствуя исполнительного директора корпорации НАСКАР и его ставшую теперь знаменитой супругу. Первая леди поправляет сапфировое ожерелье, губы ее растянуты в неизменной приветливой улыбке. Олбрайт сует руки в карманы. Бойл потуже затягивает узел галстука. А позади всех, бросая по сторонам острые взгляды, плетусь я со своей волшебной сумкой через плечо.

Я знаю, что произойдет дальше.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Изображение на экране телевизора прыгнуло вверх, смазалось… туманной полосой промелькнули лица болельщиков — это оператор бросился на землю, укрываясь от выстрелов. Камера смотрит в небо, снимая небесную лазурь и облака. Меня снова окружает черно-белый кошмар. Мальчуган в футболке «Дельфинов» плачет и зовет маму. Бойл падает на землю, лицом в собственную рвоту. А меня больно жалит в щеку пчела. При одном только воспоминании об этом я испуганно отдергиваю голову.

Камера снова прыгает, возвращаясь на землю, и по экрану бегут болельщики — они кричат и в панике покидают места на трибунах стадиона. В левом углу с ревом срывается с места и исчезает «кадиллак» президента. Мэннинг и первая леди уже внутри. В безопасности.

Когда автомобиль уезжает, камера начинает метаться взад и вперед, выхватывая последствия покушения, и перед нами в замедленной съемке разворачивается балет хаоса: агенты Секретной службы, их раскрытые в безмолвном крике рты… разбегающиеся во все стороны зеваки… а в верхнем правом углу после поспешного бегства лимузина на землю ничком падает бледный, худенький юноша. Он извивается как червяк от боли, прижимая руку к изуродованному лицу.

У меня по щекам текут слезы. Ногти мои так сильно впились в ладонь, что, кажется, из-под них вот-вот брызнет кровь. Я говорю себе, что надо отвести глаза и посмотреть в сторону… встать с кресла и включить свет… но не могу пошевелиться.

На экране два агента в штатском уносят Бойла с поля и тащат его в карету «скорой помощи». Они повернулись к нам спиной, и разглядеть их лица невозможно. Но в клубах пыли, оставленной лимузином, я по-прежнему лежу на земле, так сильно прижимая руку к лицу, что кажется, будто я намереваюсь пришпилить собственную голову к асфальту. И хотя телевизор передает цветную картинку, для меня все окрашено в черно-белые тона. Сверхновой звездой вспыхивает вспышка фотоаппарата. Кончики моих пальцев скребут по острому осколку металла, торчащему из щеки. За Бойлом захлопываются дверцы кареты «скорой помощи».

— Уэс, ты с нами? — шепчет Рого.

Почему они не перестанут хлопать дверцами?

— Уэс… — продолжает шептать Рого. Он обращается ко мне снова и снова, и я вдруг понимаю, что это не шепот. Он говорит громко, во весь голос, почти кричит.

Что-то вцепляется мне в правое плечо и трясет, трясет…

— Уэс! — кричит Рого. Я моргаю, открываю глаза и вижу, что он своей мясистой лапищей вцепился в мою рубашку.

— Нет, нет… да… в порядке, — говорю я, рывком высвобождаясь от его хватки. И только оглядевшись по сторонам в комнате для совещаний, замечаю, что видеомагнитофон выключен. В углу Лизбет щелкает выключателями, зажигая свет, и оглядывается через плечо, чтобы посмотреть, что происходит.

— С ним все в порядке, — уверяет ее Рого, пытаясь загородить меня собой. — Он просто… дайте ему пару секунд прийти в себя, ок?

Возвращаясь к столу, Лизбет не сводит с меня взгляда, но даже если она и заметила, что со мной происходит, то оказалась достаточно умна, чтобы оставить эти мысли при себе.

— Ну что, мы с вами практически ничего не добились, так? — риторически восклицает Дрейдель, явно раздосадованный тем, что мы по-прежнему остаемся здесь. — Если не считать того, что у Уэса появились несколько новых кошмаров, с которыми ему придется сражаться.

— Это неправда, — возражает Лизбет, переходя на другую сторону стола. Вместо того чтобы сесть в кресло рядом с Дрейделем, она решает остаться на ногах. — Нам нужно повидаться с агентами, которые уносили Бойла.

— Мы не можем этого сделать, поскольку не видели их лиц. Не говоря уже о том, что раз Служба наверняка замешана в этом деле, то я лично считаю, что просить кого-то из агентов о помощи, по меньшей мере, небезопасно.

— Мы узнали бы больше, если бы камера не металась по сторонам, как сумасшедшая. Совсем как у моей мамы, когда она снимает домашнее видео, — высказывает справедливое замечание Лизбет.

— Да, оператор проявил себя настоящим придурком, когда упал на землю и попытался спасти свою шкуру. — Дрейдель солидарен с ней.

— Дрейдель… — перебиваю я его.

— Оставь меня в покое, Уэс.

— А если я возьмусь за тебя? — угрожает Рого.

— Слушай, почему бы тебе не сесть на место и не дать этому парню хоть раз в жизни постоять за себя? — парирует Дрейдель. — Уэс, не обижайся, но ты совершил глупость. Нам с самого начала не стоило приходить сюда. Что мы получили? Внутреннее удовлетворение оттого, что присутствующая здесь будущая лауреатка напишет свой бестселлер на нашем материале? Ту якобы информацию, которой она обладает, она запросто могла прислать нам по почте.

— Я пыталась помочь… — настаивает Лизбет.

— И это вы называете помощью? У нас тысяча разных вопросов, на которые нет ответа, добрый десяток абсурдных теорий, а вы хотите целый день снова и снова смотреть видео, которое Конгресс, общественность и все чертовы борцы с преступностью во всем мире прочесали мелким гребнем и в котором не нашли ничего подозрительного? Мы не видели даже толкового снимка Нико, где уж понять, не упустили ли мы из виду еще чего-нибудь.

Я качаю головой.

— Это не…

— Он прав, — признает Лизбет, стоя за спиной Дрейделя, которому приходится обернуться, чтобы увидеть ее лицо. Она, повернувшись к нам спиной, глядит в большое зеркальное окно. — У нас нет хороших и заслуживающих внимания снимков. — Но, поворачиваясь к нам с той же лукавой улыбкой, которую я подметил вчера, когда она так ловко подловила нас, Лизбет добавляет: — К счастью, я знаю, как исправить это упущение.

Глава пятьдесят четвертая

— Вообще-то здесь есть черный ход, — пробурчал Михей, загнав машину на стоянку под знаком «Только для малолитражек» и уже в третий раз за последнюю минуту поглядывая в зеркальце заднего вида. По диагонали от них в подземном гараже по-прежнему стояла пустая «тойота» Уэса. — Я мог бы быстренько сбегать туда и…

— В этом нет необходимости, — возразил с пассажирского сиденья О'Ши, выставив из открытого окна локоть и не отрываясь от утреннего кроссворда. — Это Флорида, так что без своей машины он никуда не попадет.

— Если только не возьмет чью-нибудь еще. Помнишь ту женщину в Сирии?

— В Сирии было совсем другое дело. Тогда нам было нужно, чтобы она сбежала.

— Зачем? Чтобы у тебя появился повод снова арестовать ее?

— Она бы убила тебя, Михей. Уж ты-то знаешь это.

— Я хотел соблазнить ее и привлечь на нашу сторону.

— Тебя послушать, так ты просто ангел с крылышками, — разозлился О'Ши. — Но если ты сейчас намерен выкинуть что-нибудь столь же безумное, как в Сирии, клянусь, я сам приставлю к твоей башке пистолет и нажму на курок. — По-прежнему не желая смотреть на напарника и уткнувшись в кроссворд, О'Ши ткнул себе за спину концом ручки. — Видишь ту дряхлую колымагу «субару» по диагонали от нас, вон там, внизу… с наклейкой «Грейтфул Дед»? Мы видели ее вчера вечером. Это машина Лизбет. Вон там стоит автомобиль Уэса. Тачка Рого — в мастерской на ремонте. Так что никто никуда не едет.

Его слова, похоже, ничуть не убедили Михея, потому что он посмотрел в зеркальце заднего вида в четвертый раз, потом перевел взгляд на локоть О'Ши, торчащий из окна.

— Лучше бы ты закрыл его, — сказал он, показывая на стекло. — На тот случай, если он вдруг появится…

— Михей, на улице семьдесят два градуса по Кельвину. В декабре. Ты даже не представляешь, какой холод стоял во Франции. Так что дай мне погреться на солнышке.

— Но Уэс может…

— Все под контролем.

— Ну да, совсем как тогда, — проворчал Михей, ткнув пальцем в фотографию Нико на первой странице газеты, лежавшей между ними на подлокотнике.

— Ты, похоже, все еще уверен, что это дело рук Римлянина? — поинтересовался О'Ши.

— А разве может быть иначе? Сначала замечен Бойл… потом сбегает Нико… Чертовски подозрительное совпадение, тебе не кажется?

О'Ши согласно кивнул, наконец-то оторвавшись от кроссворда.

— Но если он воспользовался фамилией Уэса, чтобы попасть в клинику…

— Тогда я очень рад, что ты не упомянул об этом в официальном рапорте. В противном случае на ступеньках дома Уэса уже было бы настоящее столпотворение, и мы бы наверняка лишились своего лучшего…

— Ш-ш-ш! — прошипел О'Ши, заставив Михея умолкнуть.

Позади них знакомый голос эхом отразился от стен подземного гаража.

— …нам все-таки стоит позвонить в офис, — произнес Уэс, обращаясь к Дрейделю, который поднимался вслед за ним по бетонному пандусу.

— Зачем? Чтобы они там ударились в панику? — возразил Дрейдель.

Глядя каждый в свое боковое зеркальце, Михей и О'Ши наблюдали за разворачивающейся по диагонали от них сценой. Со своего места в гараже оба прекрасно видели «тойоту» Уэса со стороны пассажира. И им не понадобилось много времени, чтобы обнаружить отсутствие Рого.

— А где толстяк? — прошептал Михей.

— Приударил за девчонкой? — предположил О'Ши.

Когда Уэс подошел к своему автомобилю со стороны водителя и уже приготовился открыть дверцу, ключи выскользнули у него из рук и упали на землю. Резко наклонившись, чтобы поймать их, он развернулся лицом к Михею и О'Ши, которые даже не шелохнулись. С того места, где стоял Уэс, заметить их было практически невозможно.

Послышался громкий лязг, ключи упали на бетон. На какое-то мгновение О'Ши показалось, что Уэс смотрит прямо на него, но не сделал ни единого движения, чтобы спрятаться. Не может быть, чтобы Уэс сумел засечь его.

— Что случилось? — окликнул приятеля Дрейдель.

О'Ши по-прежнему смотрел в боковое зеркальце со стороны пассажира и не шевелился. Рядом с ним, глядя в свое зеркало, замер в неподвижности Михей. Они слишком давно занимались своим делом, чтобы удариться в панику.

— Ты ничего не слышал? — спросил Уэс.

— Не будь параноиком, — ответил Дрейдель.

О'Ши видел в зеркале затылок Уэса. Тот повернулся к своей «тойоте», поднял с пола ключи и скользнул на место водителя.

— Да, ты прав, — откликнулся Уэс.

Через несколько мгновений двигатель «тойоты» чихнул и с ворчанием завелся. Колеса автомобиля зашуршали по бетону.

Следуя привычке, выработанной долгими годами работы, Михей выждал некоторое время, прежде чем потянуться к ключу зажигания. Наконец они услышали, как «тойота» Уэса с лязганьем перевалила через ограничительный бордюр на выезде из гаража.

К тому времени, когда Михей с О'Ши подъехали к нему, автомобиль Уэса уже влился в поток машин и резко свернул налево, на Саут-Дикси-авеню.

— Куда он направляется?

— Полагаю, к себе в офис…

— Попробуй еще раз, — предложил О'Ши, когда «тойота» снова резко повернула налево на первом же светофоре — в направлении, противоположном офису Мэннинга.

Осторожно держась в трех автомобилях позади, Михей тоже совершил левый поворот как раз в тот момент, когда «тойота» пронеслась мимо выезда на автостраду И-95.

— Он куда-то спешит.

— Может, он гонит к шоссе? — высказал догадку О'Ши, когда «тойота», прибавив газу, стала уменьшаться в размерах.

Невозмутимый, как всегда, Михей держался позади двух микроавтобусов и белой «хонды», не выпуская из виду две головы на переднем сиденье автомобиля Уэса.

И действительно, спустя минуту «тойота» взяла влево, следуя знаку «И-95 на юг», и вписалась в поворот на подъемный пандус на бульваре Бельведер-роуд. Но когда она вырулила на шоссе, Михей и О'Ши с удивлением убедились, что Уэс и не думает прибавлять скорость. Наоборот, его «тойота» постепенно замедляла ход.

— Он держит ровно пятьдесят пять миль в час, — заметил Михей, сверившись со спидометром. — Думаешь, он хочет сбросить нас с хвоста?

Показывая на ближайший знак, обозначающий съезд с автострады, О'Ши предположил:

— Может быть, он всего лишь направляется домой.

— Мимо, — пробурчал Михей, когда «тойота» заняла среднюю полосу движения по шоссе. — Окечоби в другой стороне.

— Как насчет аэропорта?

— Снова мимо, — провозгласил Михей, когда автомобиль Уэса пропыхтел мимо взлетных полос на Южном бульваре. — Хочешь сделать третью попытку?

О'Ши ничего не ответил. Высунув руку из окна, он поправил боковое зеркальце.

— Ты что-нибудь видишь?

— Пока ничего особенного, — откликнулся О'Ши, внимательно рассматривая идущие позади них машины. — Не позволяй ему чересчур отрываться.

Держась позади трейлера с прицепом, заставленным внедорожниками, следующие двадцать минут Михей и О'Ши провели, следуя за «тойотой» Уэса, которая продолжала двигаться по шоссе И-95, минуя озеро Уорт, и Лантану, и Бойнтон-Бич, и Дельрэй… Позади оставался один городок за другим, но автомобиль Уэса не разгонялся больше шестидесяти миль в час, не пытался петлять в потоке движения или обгонять другие машины, не покидал средней полосы. Сквозь запыленное заднее стекло агенты ФБР видели Уэса и Дрейделя, неподвижно сидевших на переднем сиденье. Они не паниковали, не дергались, не оборачивались, чтобы посмотреть назад, и другие автомобили со свистом обходили их с обеих сторон. Такое впечатление, что ребята никуда не спешили. Или им некуда было спе…

— Ну-ка, догони их, — скомандовал вдруг О'Ши.

— Что ты задумал?

— Давай, поравняйся с ними! — распорядился напарник, в нетерпении постукивая по приборной доске и показывая вперед, сквозь лобовое стекло. — Побыстрее.

Михей надавил на педаль газа, и голова О'Ши откинулась назад, а его песочного цвета волосы на мгновение облаком накрыли подголовник сиденья. Когда их автомобиль вынырнул из-за трейлера, Михею не понадобилось много времени, чтобы обогнать идущие впереди машины и пристроиться позади Уэса.

Впервые с момента, как вырулил на шоссе, Уэс взял влево, разогнавшись ровно настолько, чтобы идти вровень с «мерседесом» с правой стороны от них.

Снова нажав на газ, Михей вывернул руль влево и выскочил на плохо забетонированную аварийную полосу на внутренней стороне шоссе. Из-под колес в разные стороны полетела щебенка, мусор и осколки битого стекла, а позади машины столбом взвихрилась пыль. Стараясь не зацепить разделительное бетонное заграждение, Михей без труда догнал «тойоту» Уэса, которая по-прежнему плелась на шестидесяти милях в час.

Когда они поравнялись, стекло со стороны Уэса медленно опустилось.

— Осторожнее на этой полосе, ездить по ней запрещено! — прокричал Рого с места водителя, постукивая большими пальцами по рулю, когда оба автомобиля выскочили на шоссе. Дрейдель, сидя на месте пассажира, даже не повернул голову в их сторону.

— Сукин сын…

Вдавив педаль тормоза на знаке «Только для спецавтомобилей», Михей рванул руль в сторону открытой лужайки слева от себя, развернул машину на сто восемьдесят градусов и помчался в обратном направлении.

Впрочем, можно было не спешить. При любом раскладе Уэс опережал их минимум на час.

Глава пятьдесят пятая

Лежа на спине под серебристой «ауди», я прижимаю подбородок к груди и таращусь между задними колесами и провисшим глушителем в гулкую тишину парковочного гаража газеты «Палм-Бич пост». Прошло почти пятнадцать минут с того момента, как Рого и Дрейдель укатили в моей «тойоте». И еще четырнадцать минут миновало с того времени, когда голубой «шевроле» Михея и О'Ши скатился по наклонному пандусу из гаража и отправился вслед за Рого по улице.

Судя по микрофону, обнаруженному в значке на лацкане моего пиджака, мы решили, что имеем дело с профессионалами. Дрейдель предположил, что это может быть ФБР. Нужно было проверить, прав он или нет.

Когда мы с Дрейделем только подошли к моей машине, я вытащил из кармана ключ и открыл замки. И, взявшись за ручку дверцы, заметил внизу тень. Рого высунул голову из-под машины, как механик, занимающийся ремонтом, и вопросительно приподнял брови.

— Ты должен мне новый костюм, — прошептал он, лежа в луже масла.

Мы дали ему десять минут форы, чтобы заползти на животе под стоявшие в гараже автомобили.

— Тебе повезло, что я здесь поместился, — добавил Рого. Глядя на испачканную маслом и грязью ось прямо у себя над головой, я понимаю, что он был прав. Как оказался прав и в том, что если мы провернем этот фокус достаточно быстро, то никто ничего не заметит.

Мне пришлось отступить на шаг, чтобы дать ему немного места, но с этого момента Рого действовал как профессионал. Я открыл дверцу «тойоты» как раз в то мгновение, когда он выкатился из-под машины. Лязг упавших ключей заглушил все остальные звуки. Я почувствовал радостное возбуждение. Встав на колени, Рого растопырил пальцы, отсчитывая время. Один… два…

Одним быстрым и плавным движением я наклонился, чтобы поднять ключи, а Рого вскочил вместо меня и скользнул внутрь машины.

— Да, ты прав, — подаю я голос с земли, чтобы поддержать иллюзию своего присутствия. А потом быстро перекатываюсь под соседнюю машину, где и лежу с тех самых пор. Гудини мог бы мной гордиться.

Глядя в пространство между задними колесами, я поворачиваюсь на бок и локтем попадаю в лужу масла. К этому времени Рого уже должен увезти О'Ши и Михея чуть не к самому Бока-Ратон. И все-таки я пока не уверен, что хуже — то, что они следили за мной, или то, что мы от них избавились. Учитывая, что Нико до сих пор на свободе… По крайней мере, под присмотром ФБР я мог чувствовать себя в безопасности.

Когда я уже собираюсь выкатиться из-под «ауди», слева от меня раздается слабое поскрипывание. Приглушенный звук… так трутся друг о друга штанины вельветовых брюк. Изогнув шею и выглядывая из-под машины, я вижу выщербленный, весь в оспинах, бетонный пол гаража. Звук давно затих. Но он сменяется кое-чем другим.

Мне давно знакомо это ощущение, выработанное чужими взглядами. В общественных местах — в кинотеатрах или супермаркетах — оно только усиливается, когда люди делают вид, что не смотрят на меня. Я не знаю, есть ли подходящий научный термин, чтобы описать его. Но ощущаю я его каждый день. Пожалуй, можно сказать, что я научился чувствовать его кожей. Это тягостное покалывание в затылке, ощущение чужого взгляда… когда шестое чувство кричит во весь голос, призывая обернуться. Неописуемое ощущение, когда вы чувствуете, что за вами наблюдают.

В гараже слышатся одинокие шаги, которые вскоре сменяются негромким рокотом еще одного двигателя.

Самое время.

Раздается шум шин и визг тормозов, когда машина задним ходом сначала взлетает по пандусу, а потом ныряет на пустое место, где совсем недавно стояла моя «тойота». Выкатившись из своего убежища, я оказываюсь лицом к лицу с целым рядом наклеек «Грейтфул Дед», которые замирают буквально в дюйме от моей головы.

— Эй, волшебник, вам звонил Дэвид Копперфильд… хотел узнать, не согласитесь ли вы поработать с ним на пару в следующий четверг, — говорит Лизбет, высовываясь из окна со стороны водителя.

Большинство людей посмеялись бы этой шутке, вот почему я тоже натужно улыбаюсь. Но, оказывается, ее не проведешь. Деланные улыбки — это хлеб с маслом для журналиста колонки светских сплетен. Поднявшись на ноги, я принимаюсь отряхивать пыль и грязь с одежды.

— Уэс, как вы себя чувствуете после игры в прятки под машинами? Признаюсь, мне было не по себе.

Она ожидает от меня быстрого и уверенного ответа, как будто я чугунно-непробиваемый герой какого-нибудь боевика.

— Все в порядке, бывало и хуже, — бормочу я.

Качая головой, она внимательно рассматривает меня.

— Неужели это противозаконно — постараться развеселить вас?

И снова она ждет от меня улыбки. И снова я не оправдываю ее ожиданий.

— Хорошо, садитесь в машину, Уэс. Если мы хотим, чтобы наша затея удалась, надо действовать быстро.

В этом она права. Запрыгнув на сиденье пассажира, я с грохотом захлопываю за собой дверцу, а Лизбет швыряет мне на колени дамский сотовый телефон в серебристом корпусе с наклеенной божьей коровкой.

— Я одолжила его у приятельницы, которая ведет раздел по садоводству и огородничеству, — поясняет она. — Теперь нас невозможно проследить.

Отказываясь торжествовать раньше времени, я раскрываю телефон и начинаю нажимать на кнопки.

— В офисе президента Мэннинга сегодня прекрасный день. Чем я могу вам помочь? — слышится в трубке голос дежурного администратора.

— Яна, это Уэс. Ты не могла бы соединить меня с Ореном?

— Привет, Уэс, разумеется. Переключаю тебя на Орена.

Слышится негромкий щелчок, два коротких гудка, а потом…

— Это Орен, — говорит мой коллега по офису.

— Как наши дела?

— Они как раз заканчивают приводить его в божеский вид, — отвечает он. Оказывается, он сработал еще быстрее, чем я предполагал. — Все, что от тебя требуется, — это нанести им визит вежливости.

Взглянув на Лизбет, я утвердительно киваю головой. Она нажимает на газ, и мы вылетаем из гаража.

Глава пятьдесят шестая

— Вы сделали все, что хотели? — поинтересовалась секретарь у Римлянина, когда он, покинув кабинет Бев, зашагал по ковру с президентской эмблемой, расстеленному на полу в приемной.

— Очевидно, — ответил Римлянин, пряча в карман забинтованную руку. — Хотя я…

На столе у администратора зазвонил телефон.

— Одну секундочку, прошу извинить меня, — сказала она, надевая наушники. — В офисе президента Мэннинга сегодня прекрасный день. Чем я могу помочь вам?

Римлянин направился к двери.

Дежурный администратор помахала ему рукой, не прекращая, впрочем, разговора с абонентом.

— Привет, Уэс, разумеется. Переключаю тебя на Орена…

Римлянин замер на месте, и пятка его левой ноги наступила на голову орла на президентской эмблеме. Когда он обернулся, на губах его уже играла тонкая улыбка.

Нажав несколько кнопок на своем телефоне, администратор переадресовала вызов и подняла глаза на гостя.

— Прошу прощения… вы сказали…

— Что мне нужна ваша помощь, — ответил Римлянин, показывая сначала налево, а потом направо. — В какой стороне, говорите вы, находится кабинет Орена?

— Второй справа. Видите его? — поинтересовалась дежурный администратор.

Римлянин кивнул.

— Вы просто ангел.

У дверей кабинета он подождал, надеясь услышать щелчок, означающий, что Орен положил трубку. Сильно постучав костяшками пальцев в дверь, он перешагнул порог кабинета.

— Орен, правильно? Агент Роланд Эйген. Секретная служба Соединенных Штатов Америки.

— Что-нибудь случилось? — сразу же спросил Орен, вставая с кресла.

Римлянин пожал плечами.

— У вас найдется пара минут, чтобы поболтать?

Глава пятьдесят седьмая

Стоя перед створчатыми дверями из средиземноморского кипариса, полускрытыми аркой из коралловых камней, я нажимаю перламутровую кнопку звонка и улыбаюсь в камеру наружного наблюдения, которая бесстрастно смотрит на нас.

— Кто там? — раздается из интеркома нежный женский голосок, хотя она впустила нас три минуты назад, когда мы подъехали к живой изгороди высотой в двадцать футов и воротам кованого железа, охранявшим поместье.

— Миссис Сант, это Уэс Холлоуэй, — говорю я в интерком. — Из офиса президента Мэннинга.

Со щелчком дверь открывается пультом дистанционного управления. В десяти футах молодая женщина с безупречно изогнутыми бровями, губами, покрытыми блеском, и летящими светлыми волосами, сошедшими, кажется, прямо с рекламного ролика шампуня, идет к нам через роскошный вестибюль. Она одета в кашемировый свитер персикового цвета с треугольным вырезом у шеи, достаточно глубоким, чтобы понять, почему таких, как она, называют «жены в подарочном исполнении». Подобно лучшим представительницам своего круга, она обладает великолепной грудью, которая выглядит вполне натуральной, равно как и бриллиантовый браслет, облегающий ее запястье.

Стараясь побыстрее уйти с открытого места, я делаю шаг вперед. Лизбет дергает меня сзади за рубашку, заставляя остаться на месте. Протокол говорит, что сначала я должен дождаться приглашения войти. А когда имеешь дело с такими огромными деньгами, протокол имеет решающее значение.

— Очень приятно снова встретиться с вами, — провозглашает с австралийским акцентом миссис Сант, хотя мы никогда не виделись прежде. Подобно большинству жен в Палм-Бич, она предпочитает не рисковать и ничего не оставляет на волю случая.

Дойдя наконец до двери, она сначала изучает мое лицо, потом бросает взгляд на старенький автомобиль Лизбет. И снова Палм-Бич во всей своей красе. Сначала оцени и рассмотри гостя, а уже потом осыпай его комплиментами.

— Насколько я понимаю, президента с вами нет, — добавляет она, по-прежнему глядя на нашу машину. И только закончив осмотр, замечает Лизбет.

— Нет, он должен встретить нас в…

— Мисс Додсон? — в волнении восклицает она, с такой радостью ухватив Лизбет за руку, словно ей предлагают замужество. — Я встречалась с вами на вечеринке у Алсопов. Ох, прошу прощения, — извиняется она и тычет себя пальцем в грудь, — Камми Сант, а мой муж — Виктор, — добавляет она с таким видом, словно этим все сказано. — Какой приятный сюрприз! Я читаю вашу колонку каждый день! Входите же, прошу вас…

Не знаю, почему я удивлен. Когда вы пишете об обществе, то предполагается, что это общество должно знать вас в лицо. Но вместо того чтобы понежиться в лучах славы, Лизбет сознательно уклоняется от такой чести и намеренно медлит, чтобы оказаться на шаг позади меня, когда мы входим в вестибюль.

— Послушайте, очень мило с вашей стороны, что вы упомянули Розу ДюВаль… это было действительно здорово. Мы-то все знаем, что это ее супруг притащил их детей в суд.

Шагая рядом со мной, Лизбет старательно отводит глаза, чтобы не встретиться со мною взглядом. Поначалу я решаю, что это из скромности. Но потом, видя, как она морщится… как яростно чешет веснушки на шее… Я научился различать, когда человеку стыдно. Особенно если вы не оправдываете собственных ожиданий…

— Да, кстати, не обращайте внимания на беспорядок, — добавляет Камми, проводя нас через просторную роскошную гостиную в средиземноморском стиле и небрежным жестом указывая на воздушную белую материю, которой закрыты произведения искусства на стенах. — Завтра приезжают присяжные.

Два года назад предыдущие владельцы роскошного дома с четырнадцатью спальнями и общей площадью в двадцать тысяч квадратных футов, ныне принадлежащего Камми, были зверски убиты своим единственным сыном. После смерти родителей особняк был продан Камми и ее супругу, наследнику гигантского состояния, составленного на продаже тайленола.[28] По слухам, последние настолько стремились произвести надлежащее впечатление на высшее общество Палм-Бич, что поспешили приобрести дом и вселиться в него еще до того, как полиция стерла с пола, выложенного досками кипарисового дерева, меловые отметки, обозначавшие положение мертвых тел.

— Эти белые простыни — идея Виктора, — пускается в объяснения Камми. — Понимаете, поскольку присяжным необходимо побывать на месте преступления, мы подумали… словом, в том, что касается коллекции… нам бы не хотелось, чтобы все знали, сколько Фрэнсисов Бэконов у нас есть. — Она вопросительно приподнимает свои чудесные брови, глядя на нас.

Я киваю, глядя на накрахмаленные белые полотнища. Путешествуя с президентом, мне довелось побывать во многих жилищах миллионеров и миллиардеров, на стенах которых висели Рембрандт, Моне или Уорхол. У некоторых было даже по две или три картины этих мастеров. Но здесь… Пока мы из гостиной переходим в библиотеку, а оттуда попадаем в бильярдную в задней части дома, отделанную в кроваво-красных тонах, я насчитал, по крайней мере, тридцать задрапированных картин.

— Разумеется. Разумеется, вам хотелось бы проявить осмотрительность и осторожность, — роняет Лизбет, решившись наконец поднять голову.

Замерев у двойных застекленных створчатых дверей, Камми, услышав слово «осмотрительность», резко поворачивается к нам. Другой, не столь искушенный завсегдатай клубов и светская львица могла бы воспринять это как угрозу. Но Камми, похоже, искушена во всем. Потянув вниз персиковый свитер, она разглаживает его на плоском животе и улыбается своим мыслям. Это мечта каждой домохозяйки: королева местной светской хроники попала в число ее должников.

— Послушайте, мне надо отлучиться ненадолго. Дела, знаете ли… Я была очень рада встретиться с вами, — щебечет Камми, с радостью найдя предлог предоставить нас самим себе. — Вы найдете Томмазо за домом. Он прекрасно позаботится о вас.

Старинная медная дверная ручка поворачивается, и двойные застекленные створчатые двери распахиваются. Вымощенная камнем дорожка ведет нас мимо пруда с соленой водой через обширный цветник во фруктовый сад, воздух в котором напоен ароматами грейпфрутов, мандаринов и персидского лайма.

— Я, наверное, мелкая особа, раз ненавижу ее замечательную, натренированную йогой задницу? — спрашивает Лизбет, когда мы проходим мимо одного из лаймовых деревьев. — Или мне следует просто удовлетвориться тем, что я презираю ее за то, что она оказала мне услугу, за которую я теперь должна буду расплачиваться?

— Если вас это утешит, то с технической точки зрения мы должны ей две услуги, — говорю я, указывая на место нашего назначения.

Позади фруктового сада, позади каменного амфитеатра, позади лужайки размером с футбольное поле, поросшей безукоризненно подстриженной травой и спускающейся к самой воде, виднеется девственно непорочная, стошестидесятифутовая, трехпалубная, черно-кремовая красавица-яхта, возвышающаяся над прочими плавсредствами, лениво покачивающимися на спокойных волнах озера Уорт. Золотые буквы складываются в название «Пекод». И только оказавшись рядом с яхтой, я могу по достоинству оценить ее исполинские размеры — от носа до кормы вдоль борта вполне поместятся три восемнадцатиколесных трейлера.

— Вы уверены, что он достаточно быстроходен? — с сомнением замечает Лизбет, откидывая голову назад и ладошкой прикрывая глаза от солнца.

Она говорит не о лодке. С учетом того, что скорость играет решающую роль в наших планах, у нас нет времени на прогулочные круизы. Равно как мы не можем рисковать, отправившись в местный аэропорт, где нас могут вычислить по удостоверениям личности и авиабилетам. Я делаю два шага назад, чтобы получше рассмотреть нашу цель. Он стоит на задней солнечной палубе яхты, и три его неподвижные лопасти понуро смотрят вниз.

Поездка на автомобиле заняла бы четыре часа. Полет на самолете-амфибии — час сорок минут. Что же можно сказать о французском двухмоторном вертолете, которому не нужно ждать опаздывающих пассажиров, разрешения выруливать на взлетную полосу или соблюдать расписание, поскольку он припаркован на яхте? Мы без проблем долетим туда за час. Так что у нас будет масса времени получить то, что нужно, и вернуться в дом Мэннинга сегодня же вечером.

— Славная штучка, правда? — окликает нас какой-то мужчина, и в речи его слышится сильный испанский акцент. Перегнувшись через поручни, Томмазо разглядывает нас с верхней палубы яхты. — Президент должен присоединиться к нам, да?

— Нет, — отвечаю я, задрав голову. — Он ждет нас на месте. Томмазо беззаботно пожимает плечами. Он одет как член экипажа — в синий пилотский блейзер и бело-голубую полосатую рубашку, — следовательно, привык иметь дело с избалованными боссами, меняющими планы в последнюю минуту.

— Тогда поднимайтесь и поехали, — говорит он, делая приглашающий жест рукой в сторону металлической лесенки, которая ведет снизу на главную палубу. Через несколько секунд мы оказываемся на борту.

Вот почему я решил позвонить Орену. Когда мы отправились с визитом в Саудовскую Аравию, Орен отыскал шейха, который с радостью одолжил президенту свой реактивный самолет. А когда мы летали в отпуск в Северную Каролину, он где-то нашел наследника корпорации «Жареные цыплята Кентукки», который был просто счастлив оказать нам такую же услугу. Это не снобизм. В этом и заключается работа Орена. Занимая должность директора по транспорту, он просто обязан коллекционировать фамилии людей, которые чаще всего приветствуют бывших президентов США фразой «Если вам что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать».

В большинстве случаев президенту требуются анонимность и уединение. Сегодня и мне нужно то же самое.

Естественно, Орен колебался. Но когда я сказал ему, что мне трудно дышать… это связано с побегом Нико… от одного вида его лица на экране телевизора… сильные боли в груди… Пожалуйста, Орен, ты же знаешь, я никогда и ни о чем не просил тебя. Мне просто нужно убраться отсюда куда-нибудь подальше. И как можно быстрее…

Забудьте о президентстве — в этой игре козырными картами являются жалость и чувство вины. Один телефонный звонок, и недавним донорам и новым лучшим друзьям Виктору и Камми Сайтам была оказана честь (вот так, не меньше — именно честь) предложить президенту и его сотрудникам свой личный вертолет. Никто не задает никаких вопросов, не нужно регистрировать полетного плана, и выследить нас практически невозможно.

— Добро пожаловать на «Пекод», — говорит Томмазо, когда мы взбираемся на верхнюю ступеньку лесенки и ступаем на борт яхты. Пройдя несколько шагов по поворотной взлетной палубе, он щелкает замком и открывает дверцу черно-кремового, в тон яхте, вертолета. — Готовы покататься на белом ките?

— Вышка, Палм-Бич, это вертолет два-семь-девять-пять-Джульетта, прошу взлет, — говорит Томмазо в микрофон.

— Семь-девять-пять, — сквозь треск помех доносится до нас спокойный голос. — Взлетайте под свою ответственность.

Лизбет смотрит на меня. Прозвучавшие из интеркома слова явно не вселили в нее чувства уверенности и безопасности, и она стучит костяшками пальцев в плексигласовое стекло, отделяющее салон — с четырьмя клубными кожаными креслами — от двухместной пилотской кабины.

— Под свою ответственность? — обращается она к Томмазо, щелкнув клавишей переключателя интеркома.

— Все в порядке, мисс. Таковы правила, — поясняет он и нажимает кнопку запуска первого двигателя.

Сзади над нашими головами откашливается выхлопная труба, с хрипом пробуждаясь ото сна. Я подпрыгиваю от неожиданности при первых же звуках, которые разносятся громче ружейного выстрела.

Через несколько секунд Томмазо нажимает вторую кнопку, запуская двигатель номер два. Отплевываясь, хрипло кашляет еще одна выхлопная труба. Я снова вздрагиваю и оглядываюсь через плечо, хотя и знаю, что там никого нет. Глаза непроизвольно закрываются, мне хочется зажмуриться посильнее.

— Сделайте глубокий вдох, — говорит Лизбет, подавшись вперед и положив руку мне на запястье.

Вертолет начинает трясти мелкая дрожь, когда лопасти раскручиваются у нас над головой. Врррр… рррр… ррр… как будто гоночный автомобиль наматывает круги по треку.

— Просто представьте себе, что это личный вертолет президента, — говорит Лизбет, имея в виду геликоптер ВМФ, на котором я летал в Белом доме.

Я отворачиваюсь к большому окну справа и делаю глубокий вдох. Не помогает. В животе возникает приливная волна тошноты.

Вррр… ррр… рррр… Лопасти начинают вращаться быстрее. Придвинувшись к окну вплотную, я прижимаюсь лбом к стеклу. Лопасти крутятся с такой скоростью, что их уже не видно.

— Уэс, клянусь, там никого нет. Нам везет.

Она думает, что я смотрю на пышную лужайку и фруктовый сад, которые ведут к особняку Сантов в средиземноморском стиле. Или что я всматриваюсь в деревья, кусты и статую Возрождения, пытаясь понять, не следят ли за нами. Но когда вертолет опускает нос и отрывается от посадочной площадки, в стекле мне видно лишь собственное отражение.

— А вы еще хотели провести взаперти весь день. — Лизбет пытается приободрить меня, пока мы карабкаемся в голубое небо, а яхта Сантов уменьшается под нами. — До свидания, богачи, которые заставляют меня ощущать себя ущербной и толстой, — мы отправляемся на поиски опасностей!

Я молчу и по-прежнему прижимаюсь лбом к стеклу. От песчаного мыса, оконечности Палм-Бич, где воды озера Уорт сливаются с Атлантическим океаном, до самого горизонта простирается сверкающая сине-зеленая гладь воды, и ее изменчивый цвет завораживает взгляд. Но я не могу заставить себя наслаждаться окружающей красотой.

— Перестаньте, Уэс, вы заслужили улыбку, — поспешно добавляет Лизбет, и в голосе ее чувствуется волнение. — У нас появилась ниточка к Римлянину, мы почти разгадали кроссворд, Рого и Дрейдель отправились в библиотеку, чтобы получить последние данные по Бойлу… А мы благодаря вашему гениальному прозрению летим на птичке стоимостью три миллиона долларов к единственному человеку, который откроет нам, что же действительно произошло в тот день. Я не говорю, что уже пора разбрасывать конфетти и устраивать парад победы, но вы определенно не можете сидеть вот так и молча хмуриться.

Не отрываясь от стекла, я закрываю глаза и еще раз прокручиваю в голове видеопленку. Она никогда не поймет.

— Послушайте, я понимаю, вам нелегко было смотреть ту кассету…

Я прижимаюсь к стеклу еще сильнее.

— …и видеть себя без шрамов…

В отличие от большинства людей, она не уклоняется от этой темы. Я чувствую, как она смотрит (не таращится с испугом и отвращением, а именно смотрит) на меня. Вертолет закладывает вираж и ложится на курс, направляясь на юг вдоль золотистого побережья, а потом совершает правый разворот и летит в глубь материка, на юго-запад, над зелеными волнами огромного поля для гольфа. На высоте пятисот футов я чувствую себя как в самолете, идущем на посадку. Внизу на траве, подобно белым муравьям, разбросаны кары, на которых перемещаются игроки в гольф, а многочисленные песколовки усеивают ландшафт, как круглые бежевые бассейны для детишек. Не проходит и нескольких минут, как особняки на побережье и потрясающие яхты Палм-Бич сменяются мшистыми комариными болотами Эверглейдс. Пейзаж меняется быстро и разительно.

— Я всего лишь хочу сказать, — продолжает Лизбет, — несмотря на все, через что вам пришлось пройти… Вы все равно остались таким же, как раньше, остались самим собой. Это все тот же вы.

Глядя в окно, я вижу, как заросли меч-травы мельчают и постепенно исчезают в коричневых водах Эверглейдс.

— Лицо тут ни при чем… — вырывается у меня.

Стараясь не смотреть на свое отражение и немного отодвинувшись, я использую стекло как зеркало, пытаясь заглянуть себе за спину. Лизбет, не шевелясь, сидит сзади, внимательно наблюдая за мной и без малейшего смущения всматриваясь в мое лицо.

— Вы видели пленку, — добавляю я. — То, как я вышел из лимузина… махал толпе рукой… браво расправил плечи…

— Сейчас вы выглядите лучше. А тогда очень походили на Дрейделя.

— Видите, в этом все и дело. Когда я смотрю эту кассету… когда я вижу себя прежнего… мне отчаянно не хватает не только моего лица. Мне не хватает… нет, я скорблю… о своей прежней жизни. Вот что у меня отняли, Лизбет. Вы сами видели это: двадцатитрехлетний парнишка вышагивает так, как это свойственно только молодым и самоуверенным двадцатитрехлетним пацанам… В те времена я туманно представлял свое будущее после Белого дома — в мечтах я уносился столь далеко и высоко, что даже не мог выбрать для себя подходящую систему координат. Весь этот чертов мир лежал у моих ног, и я чувствовал, что в нем возможно все. Это было очень заманчивое ощущение, вы не находите? И я бежал, бежал и бежал в этой гонке, пока в один проклятый день какой-то дурацкий рикошет… — Подбородок у меня начинает дрожать, но за столько лет я научился стискивать зубы, чтобы это было не так заметно. — Я вдруг обнаружил, что мне больше некуда бежать… что я застрял здесь, на полпути. — Ага, подбородок больше не дрожит. Слабое утешение. — Вот так я и живу. На полпути в никуда.

В отражении я вижу, как Лизбет заправляет за ухо выбившуюся рыжую прядку.

— Вы прошли намного больше, чем полпути, Уэс.

— Вы говорите так, потому что я приношу президенту его диетическую кока-колу и знаю, кого из своих друзей он ненавидит? Рого твердит мне это уже много лет, но у меня не хватало смелости выслушать его. Предполагалось, что Белый дом станет стартовой площадкой. Вместо этого он превратился для меня в последний пункт назначения. Вы представляете, кем надо быть, чтобы позволить так поступить с собой?

— Наверное, тем же, кто удовлетворился должностью ведущей колонки местных светских сплетен. Хотя я мечтала поразить мир рискованными, потрясающими журналистскими расследованиями.

Впервые с момента, как мы оторвались от посадочной площадки, я отворачиваюсь от окна и смотрю на Лизбет.

— Это совсем другое дело, — не слишком уверенно заявляю я.

— Вовсе нет, — вспыхивает она. — Вы видели мою клетушку… со всеми этими письмами на стенах…

— Это ведь письма к вашему отцу.

— Нет, не к нему, а о нем. Эти письма… они как доказательство, Уэс. Доказательство того, что на этой работе вы можете изменить чью-то жизнь к лучшему. Доказательство того, что журналистика обладает силой и властью. А что я сделала с этой силой и властью? Я впустую трачу дни, пытаясь наскрести двадцать дюймов сплетен о местных разводах, закулисных клубных интригах и завсегдатаях заведения Мортона, сидящих за паршивыми игорными столами и грызущих ногти от нетерпения. Когда я соглашалась на эту работу, то обещала себе, что это всего лишь на год или два, пока я не начну зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно покупать корм для своих кошек. Это было семь лет назад, Уэс, — с горечью заканчивает она. — И знаете, что самое плохое?

— Что вы отказались от своей мечты?

Она отрицательно качает головой.

— Нет. То, что я могу уйти в любое время.

Я смотрю на нее, и она смущенно трет веснушки на щеке.

— Это совсем другое дело, — упрямо говорю я, снова отвернувшись к окну. — Я стремлюсь пройти по улице так, чтобы на меня не обращали внимания. Вы же, по крайней мере, остались той, какой были всегда.

Она ерзает в кресле, и кожаная обивка протестующе скрипит.

— Мой отец говорил, что Господь везде делает щелочки. Именно так на землю проникает свет.

— Знаете, ваш отец позаимствовал это выражение из старой песни Леонарда Коэна.

— От этого оно не становится менее справедливым.

Я гляжу в окно на бескрайнее море водорослей — их приглушенные зеленые и коричневые тона смотрятся в воде, как пряди мокрых волос. Примерно на сотню футов ниже, прямо под нами, по небу плывет стайка белых птиц.

— Это цапли? — спрашивает Лизбет, тоже глядя в окно.

— Белые цапли, — уточняю я. — У них черные заостренные клювы.

Глядя на птиц, я вспоминаю о Лоло и думаю, что ей бы очень понравился такой вид. Потом напоминаю себе, что она не умеет летать. Просто потому, что у нее подрезаны крылья.

Вот уже второй раз я отрываюсь от окна и смотрю на Лизбет. Вся шея у нее усыпана веснушками цвета жженого сахара.

— Вам в самом деле настолько не нравится ваша работа? — спрашиваю я ее.

— В прошлом месяце я не пошла на десятилетие нашего школьного выпуска, потому что в маленькой биографической ссылке в программке меня именовали «королевой сплетен». Я знаю, что это глупо… но у меня не хватило мужества показаться бывшим одноклассникам.

— Вспомните об этом, — говорю я и поворачиваю голову, чтобы она могла хорошенько разглядеть мои шрамы.

— О боже, Уэс, вы же знаете, что я не это…

— Я знаю, — останавливаю я ее и улыбаюсь своей самой лучшей улыбкой. Как обычно, правая сторона моего рта остается неподвижной. Но впервые в жизни, когда левая половина моего лица взмывает к крыше геликоптера, мне почему-то кажется, что этого вполне достаточно.

Глава пятьдесят восьмая

— Как насчет записей телефонных разговоров? — поинтересовался О'Ши, восседая на месте пассажира, пока Михей пробирался сквозь поток машин, в обеденный час пик заполонивших шоссе И-95.

— Полный ноль, — раздался в трубке телефона О'Ши голос Пола Кессиминана, говорящего с резким чикагским акцентом. Несмотря на то что он считался адептом прикладной математики, пусть и отчисленным из Военно-морской академии США, Пола нельзя было назвать ученым. Но, являясь старшим оперативным сотрудником научно-технического исследовательского отдела ФБР, он был гением. И редко ошибался. — С прошлой ночи парень ни разу не звонил по сотовому телефону.

— Кредитные карточки?

— Я проверил все — кредитки, банкоматы, заказы авиабилетов, даже его карточку «Блокбастер». Кем бы он ни был, этот твой Уэс отнюдь не дурак. Мальчишка затаился, как индеец в засаде.

— Тогда попробуй отследить местонахождение его телефона, — распорядился О'Ши, когда их автомобиль замер в нескольких дюймах от черного грузовичка-пикапа. Раздраженно постукивая кулаком по приборной доске, он указал на дальнюю левую сторону дороги, знаками давая понять Михею, чтобы тот продолжал движение. — Пока мы с тобой разговариваем, он должен миновать хотя бы одну вышку сотовой связи.

— Да что ты говоришь? А я уж совсем было подзабыл, что такое GPS[29] и чем я тут вообще занимаюсь, — огрызнулся Пол.

О'Ши даже не улыбнулся.

— Не надо так шутить со мной. Пол, дело серьезное.

— Эй, эй… полегче на поворотах. Ты не говорил, что это настолько важно для тебя.

— Очень важно. Так вышка регистрирует его телефон или нет?

— Должна, — пробурчал Пол, и О'Ши услышал в трубке клацанье клавиатуры. — Но если его телефон выдан офисом Мэннинга — а так оно, похоже, и есть, — то они блокируют все свои сигналы GPS, чтобы нашему дорогому президенту никто не докучал.

— Выходит, ты не можешь отследить его?

— Конечно, мы можем это сделать. Неужели ты думаешь, что мы позволим этим мальчикам разгуливать без присмотра и без защиты? Но меня бесит то, что попросту нечего отслеживать.

— Почему? Он что, отключил свой телефон?

— Даже если телефон отключен, GPS все равно ведет передачу, — пояснил Пол. Михей снова вклинился в поток движения, найдя «окно» на центральной полосе. — А это значит, что он или в воздухе, или под землей, или каким-то другим образом находится вне зоны досягаемости.

— Он в воздухе, — сообщил О'Ши Михею, показывая на съезд с шоссе в направлении аэропорта Палм-Бич. — Сворачивай!

Михей без колебаний рванул голубой «шевроле» через две полосы движения, устремившись к съезду с автострады. Позади раздались и постепенно затихли вдали сердитые сигналы автомобильных клаксонов.

— Может, Уэс пользуется чужим телефоном? — предположил Михей, не отрывая взгляда от дороги. — Попроси его отследить звонки Дрейделя.

— Пол, сделай одолжение и проверь еще три фамилии — двух парней и девушки, — попросил собеседника О'Ши, пока они спускались по наклонному пандусу. — Я перезвоню через минуту.

— Что ты делаешь? — возмутился Михей, когда О'Ши закончил разговор. — Эти сведения нужны нам сейчас.

— Вот поэтому я и намерен получить их, — пробормотал О'Ши, набирая новый номер. — Если Уэс не пользуется своими кредитными карточками или собственным удостоверением личности, то не сможет попасть в самолет без помощи влиятельной особы.

— Сегодня прекрасный день в офисе президента Мэннинга, — зазвучал в трубке голос дежурного администратора. — Чем я могу вам помочь?

— Здравствуйте, вас беспокоит агент О'Ши из ФБР. Мы роводим расследование обстоятельств побега Нико. Не могу ли я поговорить с тем, кто отвечает за переезды президента? Мы должны удостовериться, что он в курсе последних мер безопасности, которые мы предприняли совместно со Службой.

— Конечно, — ответила администратор. — Я сейчас же соединю вас с Ореном.

Глава пятьдесят девятая

— Ты уверен, что он не звонил? — поинтересовался с пассажирского сиденья Дрейдель, пока машина медленно двигалась сплошном потоке автомобилей, регулярно закупоривавших втостраду US-1 на Майами. — Сделай одолжение и проверь вой телефон.

Постукивая большими пальцами по рулю, Рого даже не сделал попытки достать свой сотовый.

— Он не звонил.

— Но если у них что-то случилось… если он не попал в Ки-Уэст…

— Уэс не дурак — он знает, что они отследят звонок, если мы позвоним ему. Если бы возникли какие-либо проблемы, мы бы знали о них.

— Проблема могла возникнуть, а мы о ней не знаем, — возразил Дрейдель. — Какого черта, почему мы ни о чем его не спросили: ни как зовут пилота вертолета… ни откуда они вылетели?.. У нас даже нет адреса, по которому в Ки-Уэсте его можно найти… — Прежде чем Дрейдель договорил, в кармане у него завибрировал сотовый. Выхватив телефон, он раскрыл его и встр-воженно уставился на экран. Рого бросил взгляд в его сторону и успел увидеть, что вызов пришел из Вашингтона, округ Колумбия.

— Алло! — ответил Дрейдель. От неожиданности у него отвисла челюсть. — Послушай, я сейчас очень занят. Мы можем поговорить об этом позже? Да, конечно… конечно… Пока. — Закрыв телефон, он повернулся к Рого и пробурчал: — Моя жена.

— У нее вашингтонский номер? — поинтересовался Рого. Он уже не постукивал пальцами по рулю. — Я думал, ты живешь в Чикаго.

— Это мой старый сотовый. Мы сохранили номер округа Колумбии, — пояснил Дрейдель.

Они набрали скорость, но вскоре пришлось остановиться. Машина замерла в пробке. Рого не проронил ни слова.

— Ты думаешь, я лгу? — возмутился Дрейдель.

— Я ничего не говорил. И не собираюсь начинать охоту на ведьм.

Поерзав на сиденье, Дрейдель оглянулся через плечо, потом покосился на соседнюю полосу.

— С правой стороны свободно.

Сжав обеими руками руль, Рого не пошевелился.

— Рого, ты слышал, что я тебе?..

— Движение очень плотное. Не учи меня вести машину.

На средней полосе машина медленно миновала причину задержки: тягач техпомощи с желтыми мигалками переставлял светло-коричневый «кадиллак» на обочину дороги.

— Не держи меня за идиота, Рого. Я знаю, что ты думаешь.

— Дрейдель…

— Я вижу это по твоему лицу… и еще… когда мы расстались, ты очень ловко и быстро помешал мне поехать с Уэсом. Только не говори, что я ошибаюсь. Позволь обрисовать положение вещей таким, каким оно мне представляется: я никогда не сделаю ничего, что может причинить ему боль. Никогда.

— Я в этом не сомневался, — заверил его Рого.

— Я не утверждаю, что я лучший на свете муж, понятно? Но я чертовски хороший друг. Не забывай, именно благодаря мне Уэс получил эту работу в Белом доме.

— Этот факт не остался мною незамеченным.

— Ага, значит, теперь я и в этом виноват? — язвительно поинтересовался Дрейдель. — То есть мой грандиозный замысел состоял в том, чтобы любым способом всучить ему свою прежнюю работу и подставить под случайный рикошет, который бывает один раз в сто лет, чтобы он изуродовал ему лицо?

— Я этого не говорил.

— Тогда для разнообразия постарайся быть честным, а не прячься за фасадом любящего друга, который обращается с Уэсом, как с хрупкой куклой китайского фарфора. Я прекрасно понимаю, почему ты так себя ведешь, Рого, — я знаком со многими неудачниками, которым очень нравится, когда в них кто-нибудь нуждается.

— Точно так же я знаком со многими чрезвычайно успешными карьеристами, которые очень любят бросать людей в ту самую минуту, когда перестают нуждаться в них. Давай не будем переписывать историю заново. Я был рядом, когда врачи сняли бинты у него с лица… И когда репортер «Таймс» на первой странице назвал его лицо «изуродованным»… И когда Уэс наконец решился взглянуть на себя в зеркало… только для того чтобы сказать, что он жалеет, что не умер вместо Бойла. Вот в чем вся штука, Дрейдель, — в течение восьми лет не кто иной, как Уэс был мертвым. Ты и все остальные ваши сотрудники Белого дома занялись телевизионными шоу и газетными колонками, а Уэс так и не смог начать новую жизнь. И теперь, когда у него появился шанс сделать это, я не позволю никому отнять его.

— Прекрасная речь, Рого, но я прошу об одном одолжении: если ты мне не доверяешь, скажи об этом прямо и немедленно высади меня.

— Если бы я не доверял тебе, Дрейдель, то не позволил бы остаться в Палм-Бич.

— Это неправда! — возмутился Дрейдель. — Ты привез меня сюда, потому что хотел взглянуть на файлы Бойла. И знаешь, что можешь заполучить их только с моей помощью.

Включив сигнал поворота, Рого свернул на крайнюю правую полосу. Внимательно глядя вперед, он хранил молчание. Дрейдель кивнул своим мыслям, покусывая нижнюю губу.

— Пошел ты к чертовой матери, Рого!

Постукивая большими пальцами по рулю, Рого резко свернул на Стэнфорд-драйв и покатил к воротам на лужайке, служившим главным входом в кампус. Справа от них на бетонной стене темно-зеленая табличка с золотыми буквами гласила: «Добро пожаловать в университет Майами, родину Лейланда Ф. Мэннинга. Президентская библиотека».

Они не обменялись ни словом, пока не вошли внутрь.

Глава шестидесятая

Джексонвиль, Флорида

Нико, по-моему, нам нужно остановиться.

— В этом нет необходимости.

Но если ты не отдохнешь…

— Я отдыхал восемь лет, Эдмунд. А теперь должен сделать то, ради чего меня призвали, — ответил Нико, сидя на краешке водительского сиденья и грудью налегая на руль гигантского грузовика. Сзади валялась скомканная армейская куртка, которую он украл в «Ирландском пабе». В небе жарко светило солнце Флориды, и зима, казалось, ушла навсегда. Ему не нужна была теплая одежда. Равно как и кровь Эдмунда, которой она пропиталась.

Ты хочешь сказать, что не устал?

Нико бросил взгляд на безжизненное тело Эдмунда, привязанное к пассажирскому месту. Оказывается, друг успел неплохо изучить его.

Ты за рулем уже почти десять часов, Нико. Так что вполне можешь передохнуть — точнее, тебе необходимо это сделать, сынок. Особенно если мы и дальше намерены оставаться незамеченными.

Нико внал, что Эдмунд имеет в виду.

— Ты полагаешь, что…

Нико, мне плевать, насколько ты осторожный водитель, — если ты намереваешься прокатиться на сорокатонном грузовике по пижонским улочкам нижней части Палм-Бич, кто-нибудь непременно обратит на нас внимание.

Глядя на деревянные четки, раскачивающиеся на зеркальце заднего вида, Нико понимал, что Эдмунд прав. До сих пор им несказанно везло, но если их остановит полицейский… если их возьмут под стражу… Нет, учитывая, какая им предстоит миссия, рисковать нельзя. Особенно когда они так близки к цели… К Уэсу… К Бойлу… к выполнению воли Божьей и совершению искупления для его матери… Нет, сейчас совсем неподходящее время, чтобы идти на риск.

— Ну-ка скажи, что, по-твоему, нам следует сделать, — обратился он к Эдмунду.

Мне нелегко это говорить, но мы должны избавиться от грузовика. Нам нужно что-то менее броское, на что в потоке транспорта никто не обратит внимания.

— Прекрасная мысль, но как мы сделаем это?

А как мы с тобой делаем вообще все, Нико?

Колесо грузовика попало в выбоину на дороге, и голова! Эдмунда, качнувшись, ударилась о подголовник. При этом на шее у него открылась зияющая черно-красная рана.

Смотри в окно и жди удобного случая.

Следуя совету Эдмунда, Нико уставился вперед, в ветровое стекло, на черный асфальт шоссе, и вскоре заметил вдалеке нечто такое, что давно уже привлекло внимание его друга. На губах его заиграла широкая улыбка.

— Ты думаешь, мы должны…

Конечно, мы должны это сделать, Нико. Уважай Книгу. Для чего же еще Господь поставил их на нашем пути?

Кивнув своим мыслям, Нико нажал на тормоза. Грузовик затрясся, заскрипел и со скрежетом остановился рядом с красно-коричневым «кадиллаком», приткнувшимся к обочине. На месте пассажира сидела женщина с коротко подстриженными черными волосами и наблюдала, как ее приятель в майке пытался сменить спустившее колесо автомобиля.

— Эй, ребята, помощь нужна? — поинтересовался Нико, выпрыгивая из кабины.

— Вы из аварийно-дорожной службы? — спросила женщина.

— Нет. Судя по всему, вам нужна помощь, вот мы с приятелем и решили остановиться, чтобы предложить свои услуги.

— Собственно, я уже закончил, — ответил мужчина, затягивая последнюю гайку на колесе.

— О, да вы настоящий добрый самаритянин! — смеясь, заметила женщина.

— Очень смешно, — ответил Нико, вплотную придвигаясь к женщине. — Хотя я лично предпочитаю выражение «ангел-хранитель».

Женщина отпрянула. Но было уже слишком поздно.

Глава шестьдесят первая

Ки-Уэст, Флорида

— Приехали, — сообщает водитель такси, и его ярко-розовый таксомотор вздрагивает и замирает на месте. Нос таксиста обильно смазан толстым слоем солнцезащитного крема, а спинка сиденья накрыта потертым пляжным полотенцем, на котором нарисован Шрек. — Триста двадцать семь, Уильям-стрит, как вы и просили.

— Вы шутите? Да мы и трех кварталов не проехали! — возмущается сидящая рядом со мной на заднем сиденье Лизбет. — Почему вы не сказали, что мы можем пройтись пешком?

— Вы сами сели ко мне в машину, — отвечает водитель, нимало не смущенный недовольством пассажиров, и включает радио, настроенное на волну местной радиостанции, которая передает в прямом эфире какое-то шоу. Типичное для Ки-Уэста поведение — пусть всегда светит солнце. — С вас два бакса, — добавляет он, тыча пальцем в счетчик.

— Да я не заплачу вам ни цента…

— Спасибо, что подвезли! — вмешиваюсь я и бросаю на переднее сиденье три долларовых бумажки. Когда наш вертолет приземлился на частной яхте в Исторической гавани Ки-Уэста, мы решили, что постараемся вести себя как можно незаметнее, чтобы нас нельзя было отследить. Водитель рассматривает мое лицо в зеркальце заднего вида, и я понимаю, что наш хитроумный план пошел прахом. К счастью, у нас в рукаве имеется еще несколько козырных тузов про запас.

Распахнув дверцу и выбравшись наружу, мы стоим на тротуаре и ждем, пока таксомотор скроется из виду на обсаженной пышной растительностью, но узенькой улочке. Перед нами высится скромный двухэтажный коттедж под номером триста двадцать семь по Уильям-стрит, но как только такси сворачивает за угол в конце квартала, мы переходим на другую сторону улицы. Отсчитывая номера домов, мы находим нужный адрес: небольшой домик с белыми ставнями-жалюзи, выкрашенный в бледно-персиковый цвет и с резьбой по карнизу. Уильям-стрит, триста двадцать четыре.

Держась рукой за деревянные перила, которые слегка прогибаются под ее весом, Лизбет взбегает по выцветшим деревянным ступенькам на крыльцо. Она похожа на ребенка, который в жаркую погоду спешит домой, чтобы выпить глоток лимонаду. Но не успевает она подойти к двери, как раздается звонок ее телефона. Точнее, телефона ее подруги, поскольку они поменялись аппаратами еще в редакции.

— Одну минуточку, я только посмотрю, кто это, — бормочет Лизбет, доставая сотовый из сумочки. Подруге она сказала, что звонить ей можно только в самом крайнем случае — если речь идет о жизни или смерти. Я заглядываю ей через плечо. На экране высвечивается рабочий номер Лизбет. Значит, пришла чья-то смерть.

— Ева? — спрашивает Лизбет вместо приветствия.

— О, слава Богу, это ты! — так громко восклицает ее подруга из раздела по садоводству и огородничеству, что мне прекрасно все слышно. — Не клади трубку, я сейчас переведу ее на тебя.

— Эй, кого ты собираешься перевести на меня?

— Тебе звонят. Я знаю, ты просила не отвечать, но когда я увидела, кто это… Я имею в виду, как я могла отказать Леноре Мэннинг?

— Подожди… что? Первая леди?

— Она спросила тебя — сказала, что хочет поговорить насчет твоей статьи, которая вышла сегодня утром.

Я киваю, давая понять, что все нормально. Слышен щелчок, и Ева говорит:

— Доктор Мэннинг, на линии Лизбет.

— Привет! — начинает первая леди, всегда и во всем опережающая конкурентов.

— З-здравствуйте, доктор Мэннинг.

— Извините, дорогая, кажется, вы заняты, — заявляет первая леди, безошибочно разбирающаяся во всех нюансах и оттенках. — Послушайте, я не собираюсь отнимать у вас время, просто хотела поблагодарить за любезное упоминание о вечере пожертвований для борьбы с фиброзно-кистозной дегенерацией. Вы просто умница, и это было очень мило с вашей стороны.

Слушая эти слова, Лизбет теряет дар речи. Но для Леноры Мэннинг такое поведение — в порядке вещей. Точно так же она вела себя и в Белом доме: стоило появиться любой статье о ней, плохой или хорошей, как она звонила сама или отправляла репортеру благодарственную записку. И дело тут отнюдь не в доброте душевной. Этот трюк используют почти все президенты. Как только репортер понимает, что перед ним не абстрактная фигура, а живой человек, ему намного труднее смешать вас с грязью.

— Э-э, я очень рада, что смогла вам помочь, — говорит Лизбет, и я понимаю, что она действительно имеет это в виду.

— Спросите у нее, пришел ли сегодня в офис сам Мэннинг, — шепчу я на ухо Лизбет.

— Мадам, могу я?..

— Не буду вас больше задерживать, — произносит первая леди, отступая с таким изяществом, что Лизбет едва успевает сообразить, что возможности задать свой вопрос у нее больше не будет. Щелчок, и на другом конце линии воцаряется тишина.

Лизбет поворачивается ко мне и закрывает телефон.

— Да-а, эта своего не упустит, верно?

— Она просто радуется тому, что вы назвали ее иконой.

— Ей действительно не все равно, что?..

— Вот что я вам скажу. В такой день, как сегодня, когда по всем каналам только и разговоров, что о побеге Нико, а по телевизору крутят старые кадры об администрации Мэннинга, она скучает по Белому дому сильнее прежнего.

Лизбет осторожно ступает по выбеленным солнцем доскам крыльца и подходит к двери, на которой сидит разрисованный от руки деревянный краб, а под ним красуется табличка:

«Хозяин зол не только по понедельникам». Она отворяет сетчатую дверь и тянется к дверному звонку.

— Открыто! — слышится изнутри хриплый, прокуренный голос, пробуждая у меня в душе давно забытые воспоминания.

Я протягиваю руку и толкаю дверь. В ноздри ударяет едкий запах химикатов.

— Прошу прощения, я проветриваю лабораторию, — заявляет невысокий, толстенький человечек с клочковатой седой бородкой и редеющими пепельно-седыми волосами, небрежно зачесанными назад. Вытерев руки о детскую бумажную пеленку, он закатывает рукава изрядно помятой рубашки и вплотную подходит к Лизбет. Это проблема всех фотографов Белого дома — они всегда нарушают пределы допустимого.

— Вы не похожи на Уэса, — без тени иронии заявляет он.

— А вы, должно быть, Кенни, — отвечает она, пожимая ему руку и отступая назад на полшага. — Лизбет. Из президентской библиотеки.

Но он уже потерял к ней всякий интерес. Стоит мне перешагнуть порог, как я попадаю под прицел его взгляда. Он внимательно и не спеша рассматривает меня, словно видит впервые.

— Мальчик-король, — произносит он, вспоминая мое старое прозвище.

— Попай-фотограф, — парирую я, называя его старым прозвищем.

Указательным Пальцем Кенни разглаживает морщинки вокруг левого глаза. Он столько лет глядел в видоискатель правым глазом, что теперь его левый глаз всегда немножечко прищурен.

— Входи же, Блуто, и дай мне обнять тебя, — подхватывает он, заключая меня в свои объятия: так обнимаются старые товарищи по оружию, пробуждая друг в друге давно забытые воспоминания. — Ты чертовски хорошо выглядишь! — искренне говорит он.

Когда мы летали на президентском самолете, на борту номер один, Кенни вечно устраивал поединки в покер среди журналистов. И теперь старается понять по выражению моего лица, зачем я пожаловал к нему спустя столько лет.

— Все никак не можешь забыть о прошлом, да? — спрашивает он, видя, что я рассматриваю «Таймс», лежащую на декоративном кухонном столике ручной работы. На первой странице помещена огромная фотография нынешнего президента Теда Хартсона. Он стоит за кафедрой, держа руки чуть ниже микрофона.

— Кто снимал? Кахан? — спрашиваю я.

— Руки лежат на подставке… никакого движения… реакции не видно… естественно, это Кахан. С таким же успехом он мог фотографировать президента лежащим в гробу.

В мире подиумов и фотографов Белого дома заслуживающим внимания, настоящим считается только тот снимок, на котором президент пойман в движении. Жест. Приподнятые брови. В это мгновение расстрельный взвод фоторепортеров нажимает на спуск. Стоит вам пропустить этот момент, и снимок сделан впустую.

Впрочем, Кенни редко промахивался. Особенно когда это было нужно. Но, в течение тридцати пяти лет переезжая из города в город и из одной страны в другую, он понял, что хотя это игра и не для зеленого юнца, для пожилого мужчины она не подходит тоже. Кенни не стал обижаться на судьбу. Даже признанные герои рано или поздно выходят на пенсию.

— Ну и как тебе живется на склоне лет? — подшучиваю я, хотя Кенни едва стукнуло шестьдесят.

Лукаво прищурившись, он жестом приглашает нас в гостиную, которую, скорее, следовало бы именовать художественной студией. Посередине в окружении четырех кресел в миссионерском стиле стоит сосновый столик для коктейлей, а стены от пола до потолка увешаны десятками черно-белых фотографий в строгих музейных черных рамочках. Подойдя ближе, я с удивлением вижу, что хотя большинство из них сняты в чисто журналистской, беспристрастной и искренней манере, которой так славятся фотографы Белого дома, на снимках запечатлены молодые невесты, бросающие букеты, и хорошо одетые женихи, которых угощают свадебными тортами.

— Ты что, теперь работаешь на свадьбах? — спрашиваю я.

— Шесть президентов, сорок два короля, бесчисленные послы и посланники… и свадьба Мириам Мендельсон вкупе со встречей выпускников ее бывшего класса, — с восторгом и без малейшего стеснения заявляет Кении.

— Ты серьезно?

— Не смейся, Уэс, я работаю два дня в месяц, а все остальное время катаюсь на лодке и ловлю рыбу. Все, что от меня требуется, — это чтобы они выглядели, как чета Кеннеди.

— Они действительно красивые, — уверяет Лизбет, внимательно рассматривая фотографии.

— Они и должны быть такими, — откликается Кенни, бережно поправляя одну из рамочек. — Я вкладываю в них душу. Мне думается, жизнь торжествует не только в Белом доме… Как вы считаете?

Я киваю в знак согласия. Равно как и Лизбет, которая протягивает руку и поправляет другую рамочку. Позади нее, на приставном столике, я вдруг замечаю одну из самых знаменитых фотографий Мэннинга, сделанных Кенни: на контрастном черно-белом снимке Мэннинг стоит на кухне Белого дома, поправляя галстук перед своим отражением в серебряном кувшине для воды. Это был его первый торжественный обед в ранге президента Соединенных Штатов Америки. Повернувшись спиной к стене, увешанной фотографиями женихов и невест, я вижу светловолосую королеву красоты, которая через плечо смотрит на себя в зеркало и восхищается косой, уложенной на французский манер. Новый снимок столь же хорош, как и прежний. Может быть, даже лучше.

— Как поживает царь-рыба? — спрашивает Кенни, имея в виду Мэннинга. — Все еще злится на меня за ту фотографию?

— Он больше не злится на тебя, Попай.

— В самом деле? Ты сказал ему, к кому едешь в гости?

— Ты спятил? — ядовито замечаю я. — Ты хотя бы представляешь, как он зол на тебя?

Кенни весело хохочет. Ему прекрасно известно, какое место в социальной иерархии в доме Мэннинга он занимает.

— Некоторые истины остаются неизменными, — бормочет он и берет со стола, на котором стоит фотография Мэннинга, толстую папку-скоросшиватель на три кольца. — Лучше всего продаются машины белого цвета… Стриптиз-клубы закрываются только в случае пожара… И президент Мэннинг никогда не простит человека, который дал ему это…

Раскрыв папку, Кенни демонстрирует нам закатанную в пластик копию самого знаменитого снимка президента — после того, на котором Трумэн держит в руках газету с заголовком «Дьюи побеждает Трумэна», — черно-белую фотографию Трусливого Льва: Мэннинг во время покушения, с раскрытым в безмолвном, крике ртом, посреди столпотворения, прикрываясь, как живым щитом, супругой исполнительного директора.

— Господи, я же помню, как увидела ее на первой странице на следующий день после покушения! — восклицает Лизбет, которая уже уселась в одно из кресел, когда Кенни кладет папку-скоросшиватель ей на колени. — Это же… это же история…

— В какой газете? — деловито интересуется Кенни.

— «Палм-Бич пост», — отвечает Лизбет, поднимая голову и глядя на него.

— Точно, это была моя работа. Еще несколько тысяч долларов, которых я так и не увидел.

Видя недоумевающее выражение на лице Лизбет, я поясняю:

— Поскольку в то время Кенни работал на «Ассошиэйтед пресс», они заработали кучу денег на продаже перепечаток.

— Сотни газет и сорок девять обложек крупных журналов… а в результате я получил жалкие гроши, — жалуется Кении. — А вы знаете, что NASCAR наняла какого-то парнишку из колледжа, чтобы он сделал несколько снимков для их веб-сайта? Он был свободным художником, счастливый засранец. Заработал восемьсот тысяч долларов — восемьсот тысяч — и не сумел сделать нужный снимок!

— Да, а кто получил Пулитцеровскую премию за всю серию? — мимоходом замечаю я.

— Пулитцеровская премия? Это была лишь подачка, — перебивает меня Кенни. — Когда началась стрельба, мне было не до того, чтобы нажимать на затвор. Я запаниковал и случайно нажал на спуск. Мэннинг попал всего на три кадра. — Повернувшись к Лизбет, он добавляет: — Все произошло так быстро, что если бы я отвернулся на мгновение, то у меня ничего бы не вышло, я бы проворонил такой момент!

— Непохоже, что вы способны что-то проворонить, — говорит Лизбет, переворачивая первую страницу альбома и глядя на разворот, где размещены штук шестьдесят черно-белых снимков, каждый из которых размерами не превосходит почтовую марку.

— Если вы дадите себе труд пролистать альбом дальше, то найдете еще шесть таких страниц — восемь пленок в общей сложности, — продолжает Кении. — Некоторые из них я увеличил до стандарта восемь на десять, но вы сказали, что библиотеку интересует новый ракурс, поэтому…

Из кармана он достает фотографическую лупу — небольшое круглое увеличительное стекло, позволяющее рассмотреть детали снимка, — и протягивает его Лизбет.

На мгновение она забывает о том, что представилась сотрудницей библиотеки.

— Нет… нет, все отлично, — говорит она наконец. — Приближается десятилетняя годовщина покушения, и мы хотим организовать выставку, на которой были бы представлены не только старые, набившие оскомину экспонаты.

— Да, прекрасно вас понимаю, — сухо отвечает Кенни, и его глаза Попая подозрительно прищуриваются, когда он спокойно переводит взгляд на меня. — Если учесть, что до этой знаменательной даты еще целых два года, то с вашей стороны было очень любезно самим приехать в Ки-Уэст, вместо того чтобы позвонить мне и попросить прислать фотографии по почте.

Лизбет замирает, не зная, что сказать и как вести себя дальше. Я, впрочем, тоже. Попай, не мигая, смотрит на меня.

— Кончай вешать мне лапшу на уши, Уэс. Это нужно тебе или ему? — спрашивает Кенни. Он говорит «ему» таким тоном, каким люди обращаются к Господу Богу. Хотя мы все так говорили, когда работали в Белом доме.

— Мне, — с трудом выдавливаю я, чувствуя, как внезапно пересохло в горле.

Кенни молчит.

— Клянусь матерью, Кенни.

По-прежнему гнетущее молчание.

— Кенни, пожалуйста…

— Слышите, кажется, звонит телефон, — перебивает меня Кенни, хотя в доме царит мертвая тишина. — Пойду взгляну, кому это я понадобился. Если что, я буду наверху. Все понятно?

Я киваю, затаив дыхание. Кенни гладит меня по щеке со шрамами, подобно крестному отцу, а потом, не оглядываясь, исчезает на лестнице, ведущей на второй этаж. И только услышав, как за ним закрывается дверь спальни, я с шумом выдыхаю.

Лизбет со щелчком разжимает металлические кольца скоросшивателя.

— Вы берите лупу, а я попробую просмотреть снимки восемь на десять, — предлагает она, вынимая первые восемь страниц и толкая их по столу в мою сторону.

Встав на колени перед столиком для коктейлей, я навожу увеличительное стекло на первый кадр и склоняюсь над ним, как ювелир над драгоценным камнем.

На первом снимке я вижу взятый крупным планом лимузин — это мы подъезжаем к боксам на гоночном треке. В отличие от видеокассеты, которую демонстрировала нам Лизбет, задний фон здесь четкий и ясный. Но фотограф настолько сосредоточился на автомобиле президента, что мне видны лишь затылки нескольких водителей NASCAR и первый ряд зрителей на трибунах.

Один снимок долой… осталось еще двести восемьдесят семь…

Глава шестьдесят вторая

— Мы ищем Кару Липофф, — заявил Рого, входя в шумную и захламленную комнату, огромную, как две площадки для игры в боулинг.

— Второй стол справа, — ответил мужчина-архивариус с телефонным номером, написанным на ладони, ткнув большим пальцем себе за спину.

В помещении размещались все восемь архивариусов, отделенные друг от друга только металлическими шкафами для картотек, и здесь повсюду валялись бумаги: на каждом столе, на полках, на компьютерных мониторах, на мини-холодильнике и даже на подоконнике. К счастью для Рого, пластиковая табличка с именем на письменном столе Кары избежала всеобщей участи быть похороненной под кучей документов.

— Кара? — любезно поинтересовался Рого, всегда предпочитавший пряник кнуту.

Сидевшая за столом женщина лет тридцати с золотистыми волосами в модной цветастой блузке подняла голову от монитора компьютера.

— Я могу вам помочь?

— Очень надеюсь на это, — улыбнувшись, ответил Рого. Меня зовут Уэс Холлоуэй, личный помощник президента. Я разговаривал с вами вчера относительно файлов Рона Бойла. — Чтобы она не успела еообразить, что голос вчерашнего Уэса отличается от сегодняшнего, Рого быстро произносит магическую фразу, которая должна завладеть ее вниманием: — Президент хочет знать, подобрали ли вы все необходимые документы.

— Да… конечно, — ответила Кара, пересматривая стопки бумаг у себя на столе. — Просто… прошу прощения, я никак не ожидала, что вы сами придете за ними.

— Вы сказали, что общий объем документов составляет примерно тридцать шесть тысяч страниц, — заявил Рого, повторяя детали, которыми снабдил его Уэс. — Мы решили, что если придем сюда и предварительно просмотрим их, то можем сэкономить на счетах за копирование.

Кара рассмеялась, и Дрейдель тоже, за компанию.

— Вы даже не представляете, насколько облегчаете мне жизнь, — добавил Рого. — Благодаря вам я рассчитываю дожить до своего двадцать третьего дня рождения. Ну ладно… двадцать пятого. Двадцать девятого, если честно. Точка.

— Не спешите делать из меня святую, — сказала Кара, доставая тонкий конверт. — Передать вам по факсу кроссворд — одно дело, но если вы хотите получить доступ ко всем документам Бойла, мне нужен официальный запрос, поданный в соответствии с Законом о праве граждан на получение информации, плюс разрешение…

— Видите, в этом-то и закавыка, — перебил ее Дрейдель, положив руку на плечо Рого в попытке заставить его отступить в сторону. Рого не пошевелился. — Если президент сделает официальный запрос, это не останется незамеченным. Люди начнут думать, что что-то произошло. Что появились какие-то новые обстоятельства в деле Бойла. Неуспеем мы оглянуться, как его семья заявит, что правительство что-то скрывает, и потребует сообщить, что именно. Мы не скажем ничего, зато они выскажут все, и на свет появится еще одна тайна. Поэтому почему бы вам не избавить нас всех от ненужной головной боли и рассматривать это как неофициальный запрос? Что касается разрешения, то я с удовольствием подпишу его сам.

— Прошу прощения… я не имею чести быть с вами…

— Гэвин Джеффер, — представился Дрейдель еще до того, как женщина успела до конца сформулировать вопрос. — Ну, вы понимаете… оттуда…

Дрейдель ткнул пальцем в фирменный бланк библиотеки, лежавший у нее на столе, где слева красовалась его фамилия.

До сегодняшнего дня это можно было счесть величайшим достижением Дрейделя. Для организации библиотеки Мэннинга потребовалось создать специальный фонд, в совет директоров которого вошли ближайшие друзья президента, самые крупные доноры и наиболее лояльные сотрудники. Среди избранных оказались дочери Мэннинга, его бывший государственный секретарь, бывший исполнительный директор корпорации «Дженерал моторз» и — ко всеобщему удивлению — Дрейдель. Потребовались многочисленные и проведенные с хирургической точностью телефонные звонки, а также просьбы о содействии, высказанные в нужном месте, но Дрейдель не зря считался специалистом в своей области.

— Итак, файлы? — обратился он к архивариусу.

Кара посмотрела на Рого, потом перевела взгляд на Дрейделя. Она неуверенно погладила конверт, намереваясь открыть его, — следовательно, они не сумели полностью развеять ее сомнения.

— Кара, если хотите, позвоните в офис президента, — предложил Дрейдель. — Вы знаете номер Клаудии.

— Я не это имела…

— Мы же не говорим о сотрудниках Совета национальной безопасности, — продолжал наступать Дрейдель. — Бойл свой парень, человек нашего, внутреннего, круга.

— И к тому же мертвый, — добавил Рого, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу и стараясь выглядеть веселым и беззаботным. — Ну что плохого может случиться? Он неожиданно воскреснет?

Вот уже второй раз Кара рассмеялась. И снова Дрейдель сделал вид, что разделяет ее веселье.

— И вы подпишите запрос? — спросила она у Дрейделя.

— Дайте мне форму, и я поставлю свою закорючку. А чтобы вы не сомневались, попрошу президента Мэннинга направить вам письмо с благодарностью.

Отрицательно качая головой, она встала из-за стола.

— Это совершенно излишне. Лучше, чтобы моя фамилия не упоминалась…

В кармане у Рого зазвонил сотовый.

— Прошу прощения, — извинился он, доставая его. Раскрыв телефон, он бросил взгляд на экран. Там значилось: «ПБ шер. оф». Офис шерифа Палм-Бич.

— Я присоединюсь к вам буквально через секунду, — пообещал он Каре и Дрейделю, которые уже направились к двери. Поднеся телефон к уху, он сказал: — Это Рого.

— Эй, толстяк, сегодня в суде нам тебя не хватало! — раздался в трубке высокий веселый мужской голос, говоривший с явным нью-йоркским акцентом. Рого мгновенно узнал своего абонента. Заместитель шерифа Терри Мачабер. Несомненный и признанный лидер по выписыванию штрафных талонов за разворот в неположенном месте… самый старый и лучший друг Рого в правоохранительных органах.

— Понимаешь, моя секретарша заболела. Пришлось поцеловать замок и остаться дома, потому что попасть к себе в офис я не смог, — ответил Рого.

— Это очень интересно, потому как я только что разговаривал с твоей секретаршей. Судя по голосу, с ней все в порядке. Кстати, она сказала, что ты ушел с самого утра и больше не появлялся.

Секунду-другую Рого хранил молчание.

— Слушай, Терри…

— Я ничего не желаю знать, я ничего не желаю слышать, я не желаю прочесть об этом в завтрашней газете, — перебил его Терри. — И учитывая, в какую драку ты ввязался, мне даже не хочется смотреть дурацкий телефильм, в котором будет сцена, как я передаю тебе эти сведения.

— Т-ты что-то раскопал…

— Троица… помнишь, ты просил прогнать их через нашу базу данных…

— Подожди, так ты действительно что-то нашел?

— Да, здесь, во Флориде, в Отделе транспортных средств у нас зарегистрированы все плохие парни международного масштаба. Нет, я передал твой запрос зятю сестры моего напарника, который последние несколько лет занимается компьютерными разработками, в которых я ни черта не понимаю, для МО.

— МО?

— Министерство обороны, — пояснил Терри, медленно выговаривая слова. В голосе его зазвучала настороженность. — И когда он выдал запрос на твою Троицу… В общем, помнишь тот восемнадцатиколесный трейлер, груженный арматурой, который три раза перевернулся у нас на шоссе И-95, да так, что металлические дротики полетели в стороны, насквозь протыкая всех, кто имел несчастье оказаться поблизости?

— Помню…

— Так вот, сейчас все обстоит намного хуже.

Глава шестьдесят третья

— Добро пожаловать в Ки-Уэст! — радостно приветствовал их пилот, убирая со лба непокорную прядь светлых волос.

Выходя вслед за ним из самолета-амфибии и спускаясь по подмосткам на белый поплавок, который и обеспечивал красно-оранжевому самолетику плавучесть, О'Ши и Михей с нетерпением ожидали, когда их транспортное средство пришвартуют к пристани.

— Сколько вы рассчитываете здесь пробыть? — поинтересовался пилот.

— Недолго, — откликнулся О'Ши, собираясь перепрыгнуть на причал и выбирая для этого подходящий момент. Выждав, пока небольшая волна сначала опустила, а потом приподняла поплавок, он оттолкнулся от него и прыгнул, удачно приземлившись на обе ноги. — Просто постарайтесь сделать так, чтобы…

— Не стоит переживать, — заявил пилот. — В этих краях я знаком со всеми шкиперами и начальником порта. Вот сейчас привяжу свою птичку и займусь делом, так что никто никогда не узнает, что мы здесь вообще были.

— По-моему, нам стоит еще раз позвонить в офис Уэса, — предложил Михей, держась в нескольких шагах позади напарника. — Может быть, он или вернулся, или хотя бы сообщил, где его искать.

— Он не звонил и ничего не сообщал.

Шагая по деревянным мосткам, мимо десятков прогулочных лодок и катеров, которые лениво покачивались на волнах у пирсов, О'Ши остановился только тогда, когда они дошли до конца Уильям-стрит. Михей остановился рядом. Из соседнего бара по правую руку от них долетали звуки акустического фолк-рока. О'Ши прищурился, внимательно рассматривая толпы туристов, заполонившие магазинчики вдоль пирса. Из боковых улочек и переулков нескончаемым потоком тянулись автомобили и такси, высаживая пассажиров на пристани и восполняя, таким образом, естественную убыль туристов, отправлявшихся по своим делам.

— Что ты высматриваешь?..

— Все таксомоторы розового цвета, — заключил О'Ши. — Такси!

Проезжавший справа розовый автомобиль затормозил и остановился. Открыв заднюю дверцу, О'Ши забрался в салон.

— В ваших таксомоторах есть радио?

Водитель, худощавый афроамериканец, бросил взгляд через плечо на темно-синий костюм О'Ши, а потом покосился на Михея, который, согнувшись, заглядывал в открытую дверцу, отчего его галстук повис перпендикулярно земле.

— Давайте угадаю… кто-то из вас забыл бумажник в розовом такси.

— Собственно говоря, я ищу приятеля, — рассмеялся О'Ши. — У него достаточно броская внешность — целая паутина шрамов на щеке. А еще он везде появляется в компании рыжеволосой красотки. Так что вы скажете? — продолжал он, кладя на переднее сиденье двадцатидолларовую купюру. — Поможете мне отыскать его?

Водитель такси расплылся в широкой улыбке.

— Парень, какого черта ты не сказал об этом сразу?

Последовал быстрый обмен вопросами по радио, и вскоре из приемника сквозь треск помех послышался медленный, уверенный баритон:

— Да, я видел их, Роджерс. Парнишка со шрамами… Высадил их минут двадцать назад. Три двадцать семь, Уильям-стрит.

— Это далеко отсюда? — поинтересовался О'Ши, когда водитель бросил на него взгляд в зеркальце заднего вида.

— Можете пройтись пешком, если хотите.

Михей запрыгнул в салон и захлопнул за собой дверцу.

— Мы поедем с вами, — решил О'Ши и швырнул на сиденье еще одну двадцатку. — И побыстрее, если можно.

— Гони так, как если бы от этого зависела твоя жизнь, — добавил Михей.

Глава шестьдесят четвертая

Стоя на коленях на ковре, покрывающем пол, и навалившись грудью на кофейный столик, я прижимаю к глазу фотографическую лупу и внимательно рассматриваю черно-белый снимок президента и первой леди. Они сняты в профиль выходящими из президентского «кадиллака», с лицами, поднятыми к застывшей в радостном изумлении толпе. Как и на большинстве снимков, сделанных лучшими фотографами Белого дома, здесь запечатлен момент помпезного торжества президентской власти, щедро разбавленный простыми человеческими чувствами зрителей на трибунах.

Мэннинг положил руку на талию супруги, помогая ей выбраться из лимузина и явить себя окружающему миру. Фотограф подстерег ее в то мгновение, когда она выходила из автомобиля, уже ступив одной ногой на бетон гоночного трека и находясь между покойным уютом лимузина и громким приветственным ревом толпы на стадионе. Чтобы сохранить равновесие, первая леди опирается на руку, которую протянул ей президент. Но даже в этот момент — она держит его за руку, он положил ей руку на талию — нежность, которая должна существовать между мужем и женой, отступает перед тем фактом, что вместо того чтобы смотреть друг на друга, оба приветственно улыбаются болельщикам на трибунах.

— Это просто нереально, — говорит Лизбет, перелистывая альбом с фотографиями размером восемь на десять, лежащий на коленях.

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на то, что она рассматривает. Она опережает меня в последовательности событий примерно на десять секунд — как раз когда прозвучали последние выстрелы, и Мэннинга захлестнула толпа гонщиков, гостей и агентов Секретной службы. На ее фотографии люди на трибунах кричат и разбегаются во все стороны, и ветер треплет вставшие дыбом волосы.

На моем снимке они еще спокойные и увлеченные открывшимся зрелищем, замершие в неподвижности на своих местах. А с фотографии Лизбет до меня доносятся крики. Опустив взгляд на свой кадр, я буквально слышу восторг в их глазах, когда они неотступно провожают взглядом президента и его супругу.

Вот он… вот он… вот они…

Нас разделяют десять секунд. Десять секунд, которые изменили все… Нет. Они не изменили ничего. Кроме меня.

В мои мысли вторгается назойливый звонок. Проследив источник звука, я понимаю, что это сотовый, который мы позаимствовали у коллеги Лизбет по газете. Вынув телефон из внутреннего кармана пиджака, я вижу на дисплее надпись: «Библиотека президента Мэннинга». По крайней мере, у него хватило ума не звонить со своего…

— Они все замешаны в этом, — выпаливает он, не потрудившись даже поздороваться. — Вот почему им удалось провернуть это дело.

— О чем ты гово…

— Все так, как мы и думали, Уэс… тебе одному, без посторонней помощи, ни за что не справиться.

— Помедленнее, пожалуйста… О ком ты говоришь?

— О Троице — так их окрестил Бойл. Но они совсем не то, о чем ты…

— От кого ты узнал обо всем? От Дрейделя или кого-нибудь еще?

— От моего…

— Дрейдель знает об этом?

— Ты не мог бы заткнуться, чтобы я рассказал все, что знаю? — орет мне в ухо Рого.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, слышит ли нас Лизбет, но она с головой ушла в разглядывание фотографий.

Рого воспользовался моим молчанием, чтобы перевести дух, и теперь шепчет в трубку. Где бы он ни находился, он явно не один.

— Они воспользовались легендой, Уэс. Старой полицейской историей о привидениях. Ты много лет слышал ее своими ушами: политики стенают и жалуются, что наши правоохранительные органы не взаимодействуют и не сотрудничают друг с другом. Дескать, ФБР не обменивается информацией с ЦРУ, которое, в свою очередь, не поддерживает контактов с Секретной службой. В результате половина агентств жалуется, что они пребывают в потемках. Но есть и такие, кто утверждает — не на людях, разумеется, — что отсутствие координации не так уж и плохо само по себе. Потому что в этом случае они ревностно следят друг за другом. Если ЦРУ погрязает в коррупции, тут же появляется ФБР, чтобы призвать его к ответу. Но если они объединят свои усилия и выступят против нас единым фронтом… ты понимаешь, какая власть и возможности окажутся в их распоряжении?

— Подожди, ты хочешь сказать, что кто-то убедил тысячи наших самых доверенных и опытных агентов переметнуться на другую сторону?

— Не тысячи, — по-прежнему шепотом отвечает Рого. — Всего троих.

Встав с колен, я опускаюсь на софу. Сидящая рядом со мной Лизбет внимательно рассматривает одну из фотографий.

— Эй, послушайте, Уэс… — начинает она, показывая на снимок.

Я жестом делаю ей знак — подождите минуточку — и возвращаюсь к прерванному разговору.

— Трое агентов, — продолжает Рого. — Один из ФБР, один из ЦРУ и еще один — из Секретной службы. Поодиночке они могли причинить только незначительный вред. А объединившись, они знают все трюки, включая и то, как обмануть три наших самых влиятельных агентства. Понимаешь? Да они луну с неба достанут, если захотят.

— Уэс, я думаю, вам стоит взглянуть на это, — говорит Лизбет.

Я снова жестом прошу ее подождать.

— Очевидно, в силовых структурах это стало чем-то вроде легенды, пока восемь лет назад не было проведено первое внутреннее расследование, — рассказывает Рого. — Мой знакомый уверяет, что Бойл направил президенту некую сверхсрочную и сверхважную памятную записку, умоляя его взять это расследование под личный контроль.

— Получается, Мэннинг и Бойл преследовали Троицу?

— Или Троица преследовала их. Насколько нам известно, все они сражались из-за доли одного и того же коррупционного пирога, — отвечает Рого.

— И ты всерьез думаешь, что эти парни так долго умудрялись сохранить свою работу и свои личности в тайне?

— Ты шутишь? Роберт Ханссен двадцать лет продавал секреты о внутренней деятельности ФБР, прежде чем его заподозрили в шпионаже. А Троица… они профессионалы в своих агентствах. Поскольку они покрывают и прикрывают друг друга, то причиненный ими ущерб возрастает втрое. И еще одна маленькая новость напоследок: одного из наших умников один-единственный раз обнаружили и опознали — где, как ты думаешь? — в маленьком симпатичном рае для террористов, известном под названием Судан.

— Судан? То есть в стране, на которой предположительно специализируется Римлянин?

— Уэс, я серьезно, — вмешивается Лизбет, размыкая кольца скоросшивателя.

— Одну секундочку, — говорю я ей. — Без шуток, Рого, — возвращаюсь я к телефону, — ты думаешь, что Римлянин получает информацию от Троицы?

— Или передает информацию Троице. Черт! Вполне возможно, что Римлянин является частью Троицы, хотя с таким же успехом это может быть любой агент Секретной службы.

Рядом со мной Лизбет вынимает фотографию из альбома и подносит ее к мазам, чтобы рассмотреть получше.

— Ты хочешь сказать, что он из ФБР или ЦРУ? — спрашиваю я у Рого.

— Нет, он из Секретной службы, — пожалуй, чересчур уверенно и поспешно отвечает мой приятель. Мне хорошо знаком этот тон, и я знаю, что он означает.

— Рого, перестань играть со мной. Рассказывай все, что тебе известно.

— Уэс, прервитесь на секунду и посмотрите на это фото, — снова вмешивается Лизбет, явно недовольная тем, что я не обращаю на нее внимания.

— Собственно говоря, это заслуга Дрейделя, — продолжает Рого. — Как только он услышал слово «ФБР», так сразу же попросил моего приятеля проверить твоих любимых следователей, агентов О'Ши и Михея. По его словам получается, что О'Ши начал работу в ФБР в июле восемьдесят шестого года, в одно время с Михеем.

— Ну и в чем проблема?

— Уэс… — умоляюще произносит Лизбет.

— Проблема, — заявляет Рого, не желая прерваться ни на минуту, — заключается в том, что Михей не работает в Бюро.

Насколько мы можем судить, он работает полевым агентом. В ЦРУ.

— Только взгляните! — восклицает Лизбет, кладя фотографию мне на колени.

У меня перехватывает дыхание, как будто кто-то врезал мне кулаком в солнечное сплетение. Когда я опускаю взгляд на фотографию, мне вообще становится нечем дышать. У меня на коленях лежит черно-белый снимок, сделанный через несколько минут после покушения. В отличие от других фотографий, на этом видна внутренняя часть трека, на которой гонщики NASCAR, механики и технические сотрудники команд обнимаются, плачут, хлопают друга по спине, пересказывая друг другу и заново переживая кошмарную сцену, которая только что разыгралась перед ними. Большинство до сих пор пребывают в шоке. Кое-кто выглядит явно разгневанным. И только один человек — уходящий прочь в дальнем правом углу снимка и оглядывающийся через плечо — выглядит необычно спокойным и даже довольным.

Поначалу он не привлекает моего внимания, поскольку одет, как и все остальные, в гоночный комбинезон. Но ошибиться невозможно — волосы у него тщательно расчесаны на пробор, а кончик уха отсутствует. Восемь лет назад меня ранили в лицо, Бойла предположительно убили, а президентство Мэннинга пошло прахом. И Михей был этому свидетелем.

— Это ведь он, правильно? — спрашивает Лизбет. — Это же Михей…

Секретная служба обеспечивает личную безопасность президента. ФБР занималось расследованием попытки покушения, предпринятой Нико.

— Какого черта здесь делает ЦРУ? — вырывается у меня.

— ЦРУ? — переспрашивает Лизбет.

— Уэс, ничего не говори ей! — кричит в трубку Рого.

— Что ты несешь?

— Подумай сам, — увещевает он меня. — Ты ведь был один, когда тебя допрашивали О'Ши и Михей, верно? Поэтому если Лизбет никогда не встречалась с Михеем, то как, черт побери, она смогла узнать его по фотографии?

Я молча смотрю на Лизбет, которая по-прежнему сидит рядом со мной на кушетке.

— В чем дело? — спрашивает она и протягивает руку к фотографии. Она забирает ее раньше, чем я успеваю отреагировать.

— Я перезвоню тебе позже, — говорю я Рого и кладу трубку.

Глава шестьдесят пятая

— Жаль, что не смогла помочь вам, — извинилась пожилая чернокожая женщина с плетеным из бисера браслетом на руке, провожая О'Ши до двери скромного коттеджа под номером триста двадцать семь на Уильям-стрит. — Надеюсь, вы все-таки отыщете его.

— Я в этом не сомневаюсь, — заверил ее О'Ши, выходя наружу и пряча значок в нагрудный карман. — Спасибо, что впустили нас и позволили осмотреться.

В нескольких шагах позади него Михей прижал к уху трубку телефона, изо всех сил стараясь скрыть разочарование. Он не произнес ни слова, пока женщина не закрыла за ними дверь.

— Я же говорил, что мальчишка отнюдь не дурак, — доносится из телефона голос Римлянина.

— Да, это нам очень помогло, — раздраженно парировал Михей. — Равно как и то, что ты прилетел во Флориду и без предупреждения поперся в офис Мэннинга.

— Ты же знаешь правила, — спокойно ответил Римлянин. — Никаких контактов, за исключением…

— Неужели ты хочешь сказать, что это не тот самый чертов крайний случай? — взорвался Михей. Уэс начал вынюхивать, где только можно, Бойл растворился в воздухе, а ты спокойно заявляешься в единственное место, в котором тебя могут спросить: что, мать твою, ты здесь вообще делаешь? И когда ты собираешься поделиться с нами своими соображениями — до или после того, как о твоем присутствии будет доложено в штаб-квартиру?

Его гневная тирада не произвела на Римлянина никакого впечатления. Он, как и прежде, сохранял олимпийское спокойствие.

— Я все-таки позвонил тебе, Михей. Именно поэтому мы с тобой и разговариваем сейчас. И, если тебе станет от этого легче, никто и никуда не сообщит о моем появлении здесь. Я прилетел сюда, потому что это моя работа, чего никак нельзя сказать о тебе и еще полудюжине людей, которым ты представился агентом ФБР. Это в Агентстве вас учили так по-идиотски вести себя? Или ты просто испугался, что О'Ши пожурит тебя, если ты не будешь держаться за него, как за материнскую юбку?

— В Управлении я сказал, что у меня заболел отец. О'Ши отпросился на выпускной бал племянницы. Или ты думаешь, что мы не озаботились уважительной причиной своего отсутствия, прежде чем приехать сюда?

— Так с чего ты решил, что вы можете появляться на публике, держась за руки, как влюбленная парочка? Да еще под своими настоящими именами? Я понимаю О'Ши — Уэс всегда может позвонить в Бюро и поинтересоваться, есть ли у них такой сотрудник. Но ты?! Неужели ты забыл, скольких трудов нам стоило это расследование?

— Я ничего не забыл, если хочешь знать, — разозлился Михей. — Вот почему я, когда почуял, что запахло жареным, позвонил О'Ши, а не тебе. Не забывай, умник — в ФБР О'Ши занимает должность советника по юридическим вопросам, то есть координирует проведение расследований за рубежом. А это значит, что он имеет право — проклятье, он просто обязан! — привлекать в случае необходимости сотрудников Агентства, таких как я. Это его работа! Не обижайся, но если я рискую своей задницей, то и спасать ее, в первую очередь, тоже буду именно я!

Несколько мгновений Римлянин молчал, размышляя.

— Никаких контактов, — наконец произнес он. — Никогда.

Михей повернулся к О'Ши, который одними губами прошептал: «Вешай трубку». Проведя почти десять лет вместе, они знали, когда можно затевать ссоры и споры, а когда — нет. Если Римлянину нужно было что-то, он сам добывал искомое. Впрочем, как и все они. Именно личные мотивы заставили их объединиться после нескольких лет, проведенных в Военном колледже. Не было совпадением и то, что каждого из них пригласили на одну из престижных конференций военного руководства страны, в которых принимали участие высшие офицеры и чиновники Государственного департамента, ЦРУ, ФБР, Разведывательного управления Министерства обороны, Таможенной и Секретной служб. Целых две недели они изучали и разрабатывали доктрины национальной обороны и взаимодействия родов войск и служб. Заодно им прочитали и курс военной тактики. Там они изучали стратегические принципы руководства оперативной деятельностью. И именно там каждый из них осознал, сколько сил он отдал своему правительству — и сколь мало получил взамен. Именно тогда и родилась Троица.

Вне всякого сомнения, в основе достигнутых ими успехов лежали личные мотивы. Они помогали им выжить в недрах бесчеловечной и жестокой системы, так что до сего дня никто из коллег ни в чем их не заподозрил. Тем не менее они сознавали, что когда-нибудь личные мотивы станут их слабым местом. Бойл назвал их Троицей, но даже в самые лучшие свои дни они всегда равнялись на Номера Первого.

— Просто найдите Уэса. Он по-прежнему единственный, с кем вступил в контакт Бойл, а это значит, что он почти наверняка попытается сделать это снова, — распорядился Римлянин. — Пусть Уэс дал вам вымышленный адрес, вы все равно сможете отыскать…

Михей со злостью закрыл телефон.

— Парень утратил чувство меры, — сообщил он О'Ши. — Сначала он появляется здесь без предупреждения, а теперь, задним числом, хочет сыграть роль руководителя.

— Он просто нервничает, — пробурчал О'Ши. — И, откровенно говоря, я не могу его винить.

— Но упустить Нико…

— Это произошло случайно.

— И ты ему веришь?

— Михей, Римлянин, конечно, дерьмо собачье, но он отнюдь не идиот. Он прекрасно понимает, что от Нико можно ожидать чего угодно, вот почему ему нужно знать, выходил ли на связь Бойл. И вот что еще я тебе скажу. Если нам не удастся быстро найти Уэса и Бойла — мне конец. Без шуток. Крышка.

— Ты не мог бы обойтись без ультиматумов?

— Это не ультиматум, — возразил О'Ши. — То, что мы вообще оказались здесь… Ошиваемся поблизости, так что мальчишка запросто может засечь нас. Ты хотя бы понимаешь, чем мы рискуем?

— Мы ведь тоже не дураки.

— Нет, если бы мы с тобой были умными, то убрались бы куда подальше, вознося благодарность судьбе за то, что заработали кое-какие деньги и продержались так долго.

— Только не сейчас, когда можно заработать чертову кучу денег. Римлянин говорил, что в следующем месяце в Индии…

— Ну, разумеется, в Индии. А восемь месяцев назад это была Аргентина, а еще восемь лет назад — Дайтона. С меня хватит, Михей. Да, мы заработали на хлеб с маслом, но вот большой горшочек с золотом… Мы не заполучим его никогда.

— Ты ошибаешься.

— Нет, я прав.

— Ты ошибаешься! — вспылил Михей, и его тщательно уложенные волосы растрепались.

О'Ши остановился у края тротуара, прекрасно сознавая, что сейчас не время спорить. В конце концов, это не имело уже никакого значения — он принял решение еще вчера, сразу же после того как ему позвонили. Если они сумеют быстро провернуть это дело, отлично. Если нет… что же, как раз на этот случай он и копил деньги и даже купил бунгало в Рио. Глядя на Михея, он понял, что если правда выплывет наружу и дело дойдет до тыканья друг в друга пальцами, он с легкостью сможет сломать несколько этих самых пальцев.

— Все нормально? — спросил Михей.

О'Ши кивнул. Стоя на тротуаре, они внимательно осматривали дома на живописной узенькой улочке. О'Ши вглядывался в окна и двери, надеясь заметить чью-то тень или поспешно задернутую занавеску. Михей изучал крылечки и подъездные дорожки, ища отпечатки ног на тонком слое песка, принесенном ветром с моря и покрывавшим тротуары Ки-Уэста. Пока что они не обнаружили ничего. И вдруг…

— Туда, — сказал О'Ши и двинулся по диагонали через улицу. Он направлялся к коттеджу персикового цвета с белыми ставнями и резьбой по карнизу.

— Что там такое? — завертел головой Михей.

— Автомобиль.

Шагая вслед за О'Ши и приотстав на несколько шагов, Михей внимательно разглядывал старый красный «мустанг», припаркованный на подъездной дорожке у дома номер триста двадцать четыре по Уильям-стрит. Номерные знаки штата Флорида. Непросроченный регистрационный талон. Ничего необычного. Если не считать рваной и выцветшей наклейки с логотипом «Вашингтонских краснокожих» на заднем левом бампере.

— «Краснокожие», вперед! — прошептал Михей, и губы его помимо воли растянулись в улыбке. Ускорив шаг, он догнал напарника, и они вместе поднялись по ступенькам к передней двери, на которой по-прежнему сидел раскрашенный вручную краб с грозной табличкой.

— Одну секунду, — сказал Михей, сунул руку в карман пиджака и снял пистолет с предохранителя. Кивком дав понять О'Ши, что все в порядке, он отступил на полшага, на случай, если придется взламывать дверь.

О'Ши ткнул пальцем в кнопку звонка и проверил свое оружие.

— Иду, — раздался голос изнутри.

Михей оглянулся на улицу. Пусто.

Дверная ручка со скрипом повернулась, и дверь открылась.

— Привет! — поздоровался О'Ши, намеренно не доставая значок агента ФБР. — Мы друзья Уэса Холлоуэя и заглянули убедиться, что с ним все в порядке.

— О, у него все прекрасно! — ответил Кенни, стоя в дверях и загораживая проход. За его спиной виднелись пустая кухня и гостиная. — Но с сожалением должен сообщить, что он давно ушел.

Вытянув шею и глядя через плечо Кенни, Михей проигнорировал кухню и гостиную, сосредоточив внимание на дальней стене дома, в которой виднелась сетчатая дверь, ведущая на задний двор.

— Да, мы так и предполагали, — сказал О'Ши. — Но вы ведь не станете возражать, если мы войдем и зададим несколько вопросов?

Глава шестьдесят шестая

— Вам уже приходилось бывать в хранилище? — поинтересовалась Кара, когда двери лифта скользнули в стороны. Перед ними открылся бетонный коридор с узкими окнами по обеим сторонам, излучавший очарование тюремной камеры-одиночки.

— Естественно, — живо откликнулся Рого и опустил голову, когда они проходили мимо первых двух камер наружного наблюдения на стенах. В двух шагах впереди Дрейдель, шедший рядом с Карой, принялся поправлять узел галстука и сделал то же самое.

Когда президент создает собственную библиотеку, ему предоставляется шанс переписать историю. В библиотеке Линдона Джонсона, например, представлены веские доказательства того, что Соединенные Штаты должны были вторгнуться во Вьетнам. В библиотеке Мэннинга единственное упоминание о Трусливом Льве можно было отыскать только внизу, в хранилище.

— На самом деле мы очень благодарны за то, что вы сумели так быстро подобрать нужные документы, — заявил Дрейдель.

— Это наша работа, — ответила Кара, когда они приблизились к стальной двери, толстой, как в банковском сейфе. — Я только надеюсь, что вы, ребята, не страдаете клаустрофобией…

— Нет… По правде говоря, мы не очень-то любим солнечный свет, — признался Рого. — Чертов витамин D приводит меня в отчаяние!

Оглянувшись через плечо, Кара засмеялась своим задыхающимся смешком. На этот раз Дрейдель не поддержал ее.

— Просто покажите нам нужные папки, и не успеете вы и глазом моргнуть, как мы уже смоемся, — сказал он.

На панели над дверной ручкой Кара набрала комбинацию из пяти цифр.

— Вы сами напросились, — заявила она, когда тяжелая металлическая дверь нехотя открылась, и в ноздри им ударил сладковатый аромат старинной книжкой лавки. Перед ними была комната, большая, как баскетбольная площадка, которую перегораживали многочисленные ряды металлических стеллажей. Но вместо книг на полках стояли тысячи и тысячи квадратных и прямоугольных коробок. Справа от них, у дальней стены, металлическая сетка, протянувшаяся от пола до потолка, отгораживала угол, в котором находились еще с десяток стеллажей: особое хранилище секретных документов, представлявших интерес с точки зрения национальной безопасности. У сетки перед двумя компьютерными терминалами сидел долговязый худощавый латиноамериканец.

— Если возникнут проблемы, обращайтесь к Эдди, — пояснила Кара, кивком головы указав на одного из четырех ассистентов поискового отдела хранилища.

Фредди приветливо помахал рукой Рого и Дрейделю. Они тоже подняли руки в ответ. Но то, каким выразительным взглядом Кара посмотрела на Фредди, а тот, в свою очередь, уставился на Дрейделя… Даже Рого уловил недвусмысленный намек. Конечно, Кара повела себя очень мило, разрешив им спуститься в хранилище, но она не настолько наивна и глупа, чтобы оставить их одних, без присмотра, в самом сердце архива.

— Итак, наши документы… — начал Дрейдель.

— …находятся вот здесь, — ответила Кара, указывая в конец одного из рядов металлических стеллажей, где маленький рабочий столик был погребен под грудой коробок. Их было не меньше сорока. — Документы в небольших коробках уже обработаны в соответствии с Законом о праве граждан на доступ к информации, — пояснила она и широким взмахом обвела двенадцать или чуть больше узких вертикальных ящичков, которые выглядели так, словно в них стоят телефонные справочники. — А это материалы из закрытого хранилища, — добавила она, указывая на квадратные коробки размером с ящик для молочных бутылок, их было штук тридцать или около того.

— Это все, что осталось после Бойла? — поинтересовался Рого.

— Если бы вы перенеслись назад во времени и открыли любой из ящиков его стола в Белом доме, то обнаружили бы там все, что сейчас лежит здесь, перед вами: его файлы, папки, меморандумы, распечатки сообщений по электронной почте… Кроме того, вы запросили его личное дело и те двенадцать тысяч страниц, которые заказал другой исследователь…

— Карл Стюарт, — вспомнив инструкции Уэса, подсказал Рого, когда Кара вручила ему листок бумаги со списком всех файлов, которые заказал Бойл, воспользовавшись этим фальшивым именем.

— Кроссворд вы уже получили, не так ли? — спросила Кара.

— Ношу его с собой, — заявил Рого, похлопав по нагрудному карману рубашки.

— Кара, не знаю, как нам выразить свою благодарность… — вмешался Дрейдель, которому не терпелось приступить к просмотру документов, а для этого она должна была уйти.

Кара поняла намек и направилась к двери. Однако, до конца оставаясь хранительницей архивов, на ходу обратилась к своему ассистенту:

— Фредди, спасибо за помощь.

Когда Кара повернула за угол и скрылась из виду, Дрейдель улыбнулся ассистенту и поспешно повернулся к Рого.

— Предлагаю разделить обязанности: ты возьмешь на себя содержимое ящиков стола Бойла, а я разберусь со списком заказанных им материалов.

— У меня есть предложение получше, — возразил Рого. — Ты возьмешь ящики, а я пороюсь в его заказах.

Несколько секунд Дрейдель молчал, раздумывая над словами Рого.

— Хорошо, — наконец согласился он и открыл ближайшую коробку. Позади него Рого сделал то же самое.

Рого вытащил первую папку, послюнявил палец и перевернул титульную страницу.

— Отлично, Бойл, жалкий ты сукин сын, пришло время посмотреть, что ты так настойчиво искал.

Глава шестьдесят седьмая

Мельбурн, Флорида

— Нет, только не она, — отказался Нико, глядя сквозь лобовое стекло красно-коричневого «кадиллака» на миниатюрную перуанку, которая, потягивая кофе, направлялась к своей машине.

Почему? Что с ней не так?

Нико выглядел потрясенным.

— Она похожа на мою сиделку. Выбери кого-нибудь другого.

А вот этот подойдет?

Нико даже не обернулся, чтобы оценить сделанный Эдмундом выбор. Из угла парковочной площадки перед закусочной «Вафельный домик», где они остановились, он продолжал наблюдать за женщиной, так поразительно похожей на его ночную сиделку. Оказывается, он целый день не вспоминал о лечебнице. Врачи ошибались. И адвокаты тоже. Все они ошибались. Оказавшись предоставленным самому себе, даже без лекарств, он чувствовал себя превосходно. Намного лучше обычного. Он ощущал себя чистым. Прямо-таки кристально, хрустально чистым. И мысли были ясными и четкими.

Нико, очнись. Как насчет него?

Проследив за взглядом Эдмунда, Нико принялся внимательно рассматривать бородатого мужчину с маленькими глазками и накладными волосяными вставками.

— Я не могу. Нет. Я не могу. Он мне приснился прошлой ночью.

Хорошо, тогда вон та — мамаша с двумя мальчиками…

— Невысокий мальчуган хочет в туалет — смотри, как он смешно держится за живот. Она не остановится. И мне почему-то кажется, что старший мальчик мечтает о драже «М&М's». Взгляни, как он шевелит губами. Эм… энд… Эмс…

Нико, прекращай валять дурака.

Выпрямившись на сиденье, он стряхнул воображаемую руку Эдмунда со своего плеча.

— Я не… Я в порядке. Мне просто нужно…

Оборвав себя на полуслове, он уставился на полненькую официантку средних лет с чудесными карими глазами, которая вышла из ресторана, чтобы выкурить сигарету на свежем воздухе. На ремне ее сумочки для денег висела круглая эмблема «Спросите меня об Эйвон».

— Есть. Вон та подойдет. Она знает, что такое одиночество, — заявил Нико, схватился за дверную ручку и выскочил из автомобиля. — Быстрее! — прошипел он Эдмунду и быстрым шагом пересек парковочную площадку, направляясь к официантке.

— Вы не могли бы одолжить мне свой телефон? — обратился к ней Нико, замедляя шаг и приблизившись вплотную. — Это срочно. Моя… мне нужно позвонить матери.

Глядя, как Нико забавно прищурился и улыбнулся, официантка не колебалась ни секунды.

— Пожалуйста, — ответила она, и ее пухленькая ручка ловко нырнула в сумочку из искусственной кожи.

Скажи ей, что будешь разговаривать недолго.

— Я быстро, — сказал Нико.

— Разговаривайте сколько вашей душе угодно, приятель. Каждый месяц я получаю оплаченную тысячу минут — да благословит Господь адвоката, который занимался моим разводом!

Открыв телефон, Нико повернулся спиной к официантке и набрал простой номер из трех цифр. На другом конце линии послышался мелодичный перезвон.

— Вы дозвонились в справочную службу четыре-один-один. Добро пожаловать! Какой город и штат вам нужен? — спросила телефонистка.

— Уэс Холлоуэй, — понизив голос, ответил Нико.

— Город и штат, — раздраженно повторила телефонистка.

— Палм-Бич. Флорида. Последовала короткая пауза.

— Сэр? У меня есть Уэс Холлоуэй, проживающий в Западном Палм-Бич. Не кладите трубку, я…

— Мне не нужен номер телефона, — быстро сказал Нико. — Только адрес.

Очередная пауза.

— Восемь три восемь пять, бульвар Окечоби, квартира номер пятьсот двадцать семь. Вы уверены, что вам не нужен номер телефона, — просто на всякий случай?

— Нет, не нужен, — отказался Нико, подняв вверх большой палец так, чтобы его видел Эдмунд. — Нет, нет. Нет. Это сюрприз.

Глава шестьдесят восьмая

— Что, теперь вы мне не верите? — с отчаянием восклицает Лизбет.

— Сейчас не время… Пойдемте, — говорю я, протиснувшись между двумя туристами и пробегая мимо лавочки, торгующей мороженым. Мы спешим назад в док. Лизбет отнюдь не обрадовалась, когда я спросил, откуда она знает Михея в лицо, но сейчас мне нечего ей возразить.

— Уэс, когда мы были в редакции, они проехали совсем рядом со мной в гараже, — упорствует она. — Я пряталась у самого входа — это была ваша идея, помните? — и ждала, пока они уедут, чтобы подобрать вас. Понимаете, о чем я говорю?

Если бы на моем месте оказался Рого, он бы непременно поинтересовался у нее, откуда она знает, кто из агентов Михей, а кто — О'Ши.

— Я верю вам, — отмахиваюсь я, перепрыгиваю две ступеньки и приземляюсь на деревянный настил пристани. По прошествии двух дней мне не составит труда подробно описать Михея и О'Ши. А учитывая, через что нам пришлось пройти и чему она при этом была свидетелем… Целых восемь лет я имел дело с политическими махинаторами и интриганами, так что теперь в состоянии определить, когда мне вешают лапшу на уши. Если интуиция меня не подводит, Лизбет говорит правду.

— Уэс, если бы я хотела спалить вас…

— Я знаю… но должен был спросить, правда?

— Но если вы…

— Лизбет, честное слово, все в порядке. Проехали и забыли, — говорю я на ходу, пробираясь сквозь толпу на причале к яхте, на корме которой присел отдохнуть наш вертолет. — Клянусь. Если бы это было не так, я не отдал бы вам фотографию.

Она бежит за мной, держа в руках снимок, который мы позаимствовали у Кенни. Пока что это единственная улика, которой мы располагаем, свидетельствующая о том, что Михей был на стадионе в день покушения, — и из-за нее мы предпочли покинуть жилище Кенни через заднюю дверь. На протяжении последних двух дней Михей и О'Ши почти безукоризненно играли свою роль, напрасно, впрочем, надеясь, что смогут через меня добраться до Мэннинга и Бойла. Но если они вычислят, что мы знаем правду… что один из них работает в ЦРУ… что он был на стадионе и, скорее всего, входит в состав Троицы… Я оглядываюсь на Лизбет, которая то и дело оборачивается на безлюдные яхты. В кого бы они ни стреляли в тот день, Михей и О'Ши не испугались взять на прицел самого могущественного человека в мире. Я даже думать не хочу о том, с какой легкостью они могут сделать так, чтобы мы исчезли без следа.

— Вы думаете, они где-то рядом? — дрожащим голосом спрашивает Лизбет.

В данный момент только этот вопрос и имеет значение. Чтобы ответить на него, я нажимаю на тормоза и резко останавливаюсь перед маленьким деревянным домиком, размерами не превышающим телефонной будки.

— Идите, идите, не задерживайтесь, — говорю я Лизбет и машу рукой, чтобы она продолжала путь. — Скажите Томмазо, чтобы был готов к вылету. Нам нужно срочно убираться отсюда!

Она останавливается, явно обеспокоенная тем, что я намерен отделаться от нее.

— Тогда почему вы?..

— Я хочу поискать наших друзей, — огрызаюсь я, бросая на нее многозначительный взгляд как раз в тот момент, когда из домика выходит мужчина в синей рубашке с воротничком на пуговицах и широкополой соломенной шляпе. Будучи начальником порта, он указывает каждому судну место у пирса. Следовательно, он видит всех — и тех, кто прибыл, и тех, кто собирается отчалить. Лизбет понимает меня с полуслова и бежит дальше.

— Только что прибыли или отплываете? — обращается ко мне мужчина, сдвигая шляпу на затылок. Мне видна грязно-бурая табачная масса, которую он увлеченно пережевывает.

— Собственно говоря, я хотел поинтересоваться, не видели ли вы двух моих приятелей — они должны были прилететь на геликоптере или самолете-амфибии из Палм-Бич.

— Прошу прощения, но мы не регистрируем пункты отправления, — быстро отвечает он.

— А как насчет последнего часа? Никто не прилетал?

— Нет, у нас все утро было на удивление тихо.

— Вы уверены?

Начальник порта в упор смотрит на меня, разглядывая мою рубашку, брюки, даже мои туфли. Он мягко улыбается, и на щеках у него появляются симпатичные ямочки.

— Уверен, мистер Шерлок Холмс. К нам не прилетал никто, за исключением вон тех миллионеров, что остановились на задворках, — говорит он, кивком головы указывая на наш черно-кремовый вертолет в дальнем конце причала.

Кивнув в знак благодарности, я чуть ли не бегом направляюсь к яхте и вздыхаю с облегчением. Сейчас, по крайней мере, никто не знает, что мы здесь — и пока у нас остается… пока они не знают, что мы нашли… наконец у нас появилось хоть какое-то преимущество.

— Томмазо, вы готовы? — кричу я с задней палубы.

— Ждем только вас, сэр, — откликается он и поднимает вверх большой палец.

— А где Лизбет?

Он показывает на застекленную каюту рядом с собой. Лизбет уже сидит внутри, повернувшись спиной к стеклу. Я не виню ее. Лучше спрятаться, чем быть узнанной.

Прыгая по металлической лесенке сразу через две ступеньки, я взлетаю на палубу, подбегаю к двери на главной палубе и заскакиваю внутрь.

— У меня хорошие новости, — говорю я. — Думаю, нас никто не ви…

Лизбет резко оборачивается ко мне и судорожно прячет в сумочку какую-то штуковину, которая отдаленно напоминает крошечный сотовый телефон.

«Это для тебя или для него?» — эхом звучит из устройства голос Кенни.

«Для меня. Клянусь…» А это уже мой голос. Она нажимает кнопку, и воспроизведение останавливается с громким щелчком, характерным для… магнитофона!

От неожиданности я теряю дар речи, горло словно перехватывает чья-то сильная рука, мне становится трудно дышать.

Лизбет глядит на меня, и в ее широко раскрытых глазах уже готова появиться мольба о прощении.

— Уэс, прежде чем вы скажете что-нибудь… — жалобным тоном говорит она.

— Вы нас записывали?

— Это не то, о чем вы поду…

— Как давно вы нас пишете?

— Это не для того, чтобы заполучить улики против вас, — просто чтобы не запутаться самой…

— Я спросил вас не об этом.

— Послушайте, Уэс… вы… вы знали, что я намерена написать статью. Мы же договорились об этом.

— Как давно?

— Вы сами сказали, что мы с вами заключили соглашение.

— Черт бы вас побрал, Лизбет! Как давно вы нас пишете, мать вашу?

Она внимательно смотрит на меня, а потом отворачивается, намереваясь избежать конфликта. Стоя ко мне спиной, она не сводит глаз с мерно вздымающихся волн Мексиканского залива.

— С того момента, как вы пришли ко мне сегодня утром, — шепотом признается она.

— Включая наш разговор в вертолете во время полета сюда?

Она замирает, сообразив наконец, к чему я веду. У каждого репортера есть черта, которую он клянется себе никогда не переступать. Судя по выражению ее лица, которое я успеваю разглядеть, хотя она и отвернулась от меня, Лизбет только что разбежалась и перепрыгнула через эту черту.

— Я бы никогда не позволила себе использовать эту запись, Уэс.

У меня подгибаются ноги — очевидно, вес моего тела слишком тяжел для них.

— Вы же знаете, что это правда, верно? — спрашивает она, намереваясь положить мне руку на плечо.

Я отшатываюсь от нее, и тут по жилам у меня прокатывается волна адреналина, отчего кажется, что по коже бегут мурашки. Я с такой силой стискиваю зубы, что ощущаю на губах настоящую, а не фантомную, боль.

— Дайте мне магнитофон, — чужим голосом говорю я.

Она не шевелится.

— Дайте мне этот проклятый магнитофон!

Неловкими пальцами она вынимает его из сумочки и бросает на меня взгляд, который говорит: «Вам необязательно делать это». Но я больше не верю ей. Выхватив магнитофон у нее из рук, я направляюсь к выходу на палубу.

— Уэс, я знаю, вы не верите мне, но я не собиралась использовать эту за…

— Ни слова больше! — взрываюсь я, повернувшись и тыча в нее пальцем. — Вы прекрасно знали, что делаете! Вы прекрасно знали!

Распахнув дверь плечом, я широким шагом иду на корму. Подойдя к поручням, швыряю магнитофон в воду, разворачиваюсь и возвращаюсь к вертолету.

— Все в порядке? — спрашивает Томмазо, придерживая дверь вертолета, чтобы мы могли забраться внутрь.

— Все отлично, — коротко отвечаю я. — Увозите нас отсюда к чертовой матери!

Глава шестьдесят девятая

Сидя по-турецки на покрытом линолеумом полу в окружении громоздящихся друг на друге архивных коробок, Рого перелистывал страницы четвертой по счету папки-скоросшивателя за последние пятнадцать минут.

— Что такое «ПиП»?

— «ПиП» для чего? — спросил Дрейдель, сидевший на краешке деревянного стула и читавший одну из папок Бойла.

— Здесь не сказано. Просто «ПиП», а рядом куча дат и цифр… хотя подожди, вот тут написано: «ПиП для Берлина».

— «Показатели и предупреждения». Или, как выражался генерал Бакош, слухи и сплетни вперемешку с предупреждающими признаками, которые наша разведка собирает в отношении конкретных угроз, — пояснил Дрейдель. — А почему ты спрашиваешь? Или это то, что… — Оглянувшись на ассистента, он понизил голос до шепота. — Это то, что заказывал Бойл? Различные виды «ПиП»?

— Это настолько плохо?

— Не то чтобы плохо — просто показатели и предупреждения, как правило, содержатся в ПЕДБ.

— Ага, понятно — в президентском ежедневном брифинге. Это тот самый отчет, о котором ты рассказывал и который агент ЦРУ носит в чемоданчике, пристегнутом цепочкой к запястью?

— И то самое место, в котором принимались решения о выплате вознаграждения Римлянину, — добавил Дрейдель. — Не забывай, еще за год до покушения Римлянину отказали в получении очень крупной суммы денег за горячую информацию о террористах в Судане. Учитывая, что они были достаточно умны, чтобы их не заметили вместе в одном и том же месте, мы с уверенностью можем предположить, кто из них использовал Судан в качестве последней — и единственной — известной нам базы.

— Что-то я не очень понимаю, к чему ты клонишь.

— Троица — Римлянин, Михей, О'Ши — являются представителями Секретной службы, ЦРУ и ФБР. И когда они объединяются, то даже страшно представить, к какому объему информации получают доступ.

— Я понимаю, как они действуют… но провернуть все это… без обид, но… Неужели только ради того, чтобы получить шесть миллионов долларов?

— А почему ты думаешь, что они проделали такую штуку только один раз? Откуда нам знать: может быть, получив одно вознаграждение, они через несколько месяцев возвращались за следующим? А если они увеличивали сумму, то к тому времени, когда они решили бы сойти со сцены, шесть миллионов могли запросто превратиться в десять миллионов либо даже семьдесят или восемьдесят. Неплохой годовой заработок на вечных страхах Америки.

— Так ты думаешь, что?..

— Не зацикливайся на них — лучше подумай о том, кто еще мог иметь доступ к той же информации. Я хочу сказать, что мы живем не в вакууме. Чтобы запросить вознаграждение в размере шести миллионов долларов, они наверняка должны были знать о том, что произойдет нечто из ряда вон выходящее. А что, если не они одни знали об этом?

— Ты полагаешь, об этом знал кто-то еще?

— Пока что мы исходили из предположения, что Троица и Бойл — заклятые враги. Но с таким же успехом они могли быть и конкурентами. А что, если именно поэтому Троице было отказано в выплате многомиллионного гонорара — потому что Белый дом уже располагал аналогичной информацией, аналогичными показателями и предупреждениями, — от кого-то еще?

— Я понял тебя. Покуда Троица, или Римлянин, или как там они еще себя величали, снабжали Белый дом горячей информацией, Бойл — или кто-то другой, принимавший участие в том заседании, — пытался доказать, что он большая шишка, и организовывал утечку тех же самых сведений в прессу.

— И при этом сенсационные новости Римлянина превращались в сплетни, опубликованные в прошлогодней газете.

— Что возвращает нас к кроссворду… Если это действительно был список доверенных лиц, если Мэннинг и руководитель аппарата с его помощью пытались вычислить, кто организовал утечку информации в прессу, то, вполне возможно, этого человека искал и Бойл, — предположил Рого. — Единственное, чего я не понимаю, это почему Мэннинг и руководитель его аппарата обменивались шифрованными записками, вместо того чтобы просто подождать несколько часов и обсудить проблему с глазу на глаз?

— С глазу на глаз? В здании, где когда-то были установлены магнитофоны, записывающие все разговоры в Овальном кабинете?

— Это правда? И запись ведется до сих пор?

— Ты сомневаешься? В этом все дело, Рого. В нашем мире все прослушивают друг друга. Поэтому если ты собираешься сказать что-нибудь нелицеприятное в адрес одного из своих ближайших помощников, то лучше не произносить этого вслух.

— Пусть так. Но как это может помочь нам вычислить того, кого имел в виду Мэннинг в своем кроссворде?

— Это ты мне скажи, как. Что там написано в файлах? — поинтересовался Дрейдель. — Упоминаются какие-нибудь другие фамилии?

Рого обвел унылым взглядом тридцать восемь коробок и двадцать одну с половиной тысячу листов бумаги, сотни расписаний и тысячи сводок-резюме, которые им еще предстояло просмотреть.

— Ты действительно полагаешь, что мы успеем прошерстить все это до закрытия библиотеки?

— Не теряй присутствия духа, — посоветовал Дрейдель, перебирая папки в коробке. Лицо его просветлело, а на губах заиграла лукавая улыбка. — По-моему, дымящийся пистолет лежит прямо перед нами.

— Что? Ты что-то нашел?

— Всего только личное дело Бойла, — ответил Дрейдель, вынимая из коробки папку толщиной в дюйм. — А это значит, что сейчас мы с тобой узнаем, что президент на самом деле думал о своем старом друге Роне Бойле.

Глава семидесятая

— Послушайте, я вообще-то занят, — заявил Кенни, закрывая дверь перед носом у Михея и О'Ши. — Может быть, вы сможете зайти в другой?..

О'Ши сунул ногу в проем, не давая двери захлопнуться. Он выудил из кармана значок сотрудника ФБР и поднес к щели, чтобы Кенни мог взглянуть на него.

— Мы полагаем, что сейчас — самый подходящий момент для того, чтобы побеседовать с вами, — требовательно сказал он. Реакция Кении его ничуть не удивила. После членов семьи труднее всего расколоть старых друзей.

В глазах Кенни полыхнуло недовольство, когда он посмотрел на Михея, а потом перевел взгляд на О'Ши.

— Уэс славный мальчик, — упрямо повторил он.

— Никто и не утверждает обратного, — миролюбиво откликнулся О'Ши, когда они с Михеем вошли внутрь. Он быстро обвел взглядом кухню. То, что Уэс уже ушел отсюда, не имело особого значения. Главное заключалось в том, чтобы понять, что именно он увидел, пока находился здесь.

— Вы родились в Ки-Уэсте? — поинтересовался Михей, обменявшись взглядом с напарником.

Михей остался в кухне. О'Ши перешел в гостиную.

— В Ки-Уэсте нельзя родиться, — резко бросил Кении, явно раздражаясь.

— Тогда откуда вы знаете Уэса? — спросил О'Ши, подходя к стене с черно-белыми свадебными фотографиями.

— Может, для начала поведаете мне, чем вызваны эти расспросы? — возмутился Кении.

— Какая красота! — заявил О'Ши, разглядывая снимок коротко стриженной невесты, которая игриво покусывала жениха за ухо. — Это вы фотографировали?

— Я, но…

— Вы работали в Белом доме вместе с Уэсом? — вмешался Михей, не давая Кенни возможности взять себя в руки.

— Типа того, — пробурчал Кении. — Я был…

— Фотографом, — закончил вместо него О'Ши и взял в руки оправленный в рамочку снимок президента Мэннинга, на котором он смотрелся в кувшин для воды в Белом доме. — А-а, я помню это фото. Да вы настоящий волшебник, не правда ли, мистер… Прошу простить, не запомнил вашего имени.

— А я вам и не представлялся.

— В самом деле? Почему бы нам не исправить эту досадную оплошность? — нагло заявил О'Ши, ставя фотографию в серебряной рамочке на столик. — Меня зовут агент О'Ши, а вы…

— Кенни. Кенни Куинн.

— Подождите… Кенни Куинн? — переспросил Михей. — Откуда мне известно это имя?

— Оно не может быть вам известно, — парировал Кении. — Если только вы не являетесь редактором журнала или не работаете в пресс-центре Белого дома.

— Вообще-то я провел некоторое время в округе Колумбия, — мимоходом заметил Михей, выходя из кухни и направляясь впереди Кенни в гостиную.

Шедший за ними О'Ши заметил на столике для коктейлей папку-скоросшиватель на три кольца.

— Это ведь вы получили премию, верно? — поинтересовался Михей, стараясь привлечь внимание Кенни.

— Пулитцеровскую, — сухо подтвердил тот.

— Итак, вы были там в тот день? — задал очередной вопрос Михей.

— На гоночном треке? Нас там было много.

— Но ведь именно вы сделали тот снимок, не так ли? Снимок Трусливого Льва?

— Прошу меня простить, — заявил Кенни, поворачиваясь к О'Ши, — но пока вы не скажете, что ищете, я не стану отвечать…

Ответом ему послужило сдавленное шипение, и на лбу у Кенни появилось маленькое темно-красное отверстие. Фотограф мешком повалился на пол, а Михей, не веря своим глазам, уставился на О'Ши, который держал в одной руке пистолет с глушителем, а в другой — папку-скоросшиватель.

— Ты спятил? — взорвался Михей.

— Они опознали тебя, Михей.

— О чем ты говоришь? Этого не может быть!

— В самом деле? Тогда что, черт возьми, это такое? — заорал О'Ши, стуча стволом пистолета по пустому пластиковому кармашку.

— Да здесь могло быть что угодно…

— Не в этом кармашке, а под ним! — прошипел О'Ши и перевернул чистую страницу, за которой обнаружилась очередная фотография. — Может быть, станешь уверять меня, что это не ты? — язвительно поинтересовался он, показывая на групповой снимок, на котором, если приглядеться повнимательнее, можно было безошибочно узнать Михея, скромно стоящего в сторонке.

— Это… это невозможно… мы выкупили все до единой фотографии… просмотрели все записи…

— Очевидно, Кенни решил приберечь несколько штук для своей частной коллекции! Ты что, ничего не понял, Михей? Уэс все знает! Он ухватился за кончик ниточки, и когда он размотает весь клубок, то ты предстанешь перед ним во всей своей очаровательной наготе!

— Подумаешь, большое дело. Ну, зададут они мне несколько вопросов. Ты же знаешь, что я им ничего не скажу. Но вот это… Ты хоть понимаешь, что своей дурацкой стрельбой вызвал лавину, которая может похоронить под собой всех нас?

— Не волнуйся, — спокойно ответил О'Ши. — Я постараюсь так расположить тела, что полиция наверняка решит, что здесь произошло обычное ограбление.

— Тела? — непонимающе переспросил Михей. — О чем ты толкуешь? У тебя что, несколько трупов?

О'Ши приподнял пистолет, и ствол его смотрел прямо в грудь напарнику.

Крепко вбитые в подсознание инстинкты дали о себе знать, и Михей метнулся вправо, а потом, подобно дикой кошке, прыгнул на О'Ши. Он слегка согнул пальцы, так что они стали похожи на когти, явно намереваясь выцарапать О'Ши глаза.

Со стороны это выглядело довольно-таки впечатляюще. Михей был очень быстр, отметил краешком сознания О'Ши. Но все-таки недостаточно, чтобы увернуться от пули.

В эту самую секунду полуденное солнце Ки-Уэста коснулось его светлых волос, отчего они вспыхнули золотистым ореолом вокруг его головы.

— Прости, Михей.

Снова раздалось негромкое шипение. Потом сдавленный стон.

И Троица стала Двойкой.

Глава семьдесят первая

— Только не говори, что потеряла его. Не расстраивай меня.

— Я не теряла его, — заявила Лизбет своему редактору, прижимая к уху сотовый телефон. Она разговаривала на ходу и только что вошла в здание редакции через главный вход. — Я просто отпустила его.

— Я разве не предупреждал, чтобы ты не говорила таких слов? Ты что, слушаешь меня и не слышишь? — поинтересовался Винсент. — В чем состоит незыблемое правило номер один?

— Всегда поддерживай разговор.

— Отлично. Вот тебе незыблемое правило номер двадцать шесть с половиной: никогда не выпускай Уэса из своего чертова поля зрения!

— Тебя там не было, Винсент, и ты не видел, как он расстроился. За пятьдесят минут — за все время полета обратно — единственное, что он сказал мне… — Лизбет умолкла.

— Лизбет, ты здесь? — встревожился Винсент. — Я тебя не слышу.

— Здесь я, здесь. Где же мне еще быть? — ответила она, помахав рукой охраннику и направляясь к лифту. — Пятьдесят минут мертвой тишины! Парень не смотрел в мою сторону, отказывался говорить со мной, даже не обругал меня ни разу. И можешь поверить, я предоставила ему для этого все возможности. Он просто смотрел в окно, делая вид, что меня здесь нет. А когда высаживал меня у редакции, то даже не попрощался.

— Ладно, он на тебя обиделся. Ты задела его чувства.

— В самую точку. Но вся штука в том, что я не просто задела его чувства. Он слишком давно занимается своим делом, чтобы его мог по-настоящему задеть какой-то репортер, но вот выражение его лица… Я сделала ему больно.

— Лизбет, избавь меня от этой сентиментальной чепухи — ты всего лишь делала свою работу. Хотя подожди, я ошибся. Если бы ты действительно делала свою работу, то в ту же секунду, как он тебя высадил, развернулась бы и последовала за ним.

— На чем? Он уехал на моей машине.

— Ага. Получается, он угнал твою машину?

Лизбет выдержала паузу.

— Нет.

Теперь пришла очередь Винсента держать паузу, и она была очень долгой.

— О господи, ты сама отдала ему свой автомобиль? — заорал он. — Незыблемое правило номер двадцать семь: не позволяй себе расчувствоваться. Незыблемое правило номер двадцать восемь: не влюбляйся в мечтателя. И правило номер двадцать девять: не позволяй грустным обезображенным парням задевать струны своего сердца и мучиться сознанием вины оттого, что они грустные и обезображенные!

— Ты даже не знаешь его.

— Если кто-то передвигается в инвалидной коляске, это вовсе не значит, что он не наедет тебе на ногу. Ты знаешь, что значит для нас эта история… особенно для тебя, Лизбет.

— И для тебя тоже.

— Но в первую очередь для тебя, — вспылил он.

Лизбет вошла в кабину лифта и нажала кнопку второго этажа.

— Ты знаешь, что такое наша работа: чтобы тебя читали, ты должна презирать людей. Так что, пожалуйста, не расстраивай меня вконец и скажи, что, по крайней мере, записала все на пленку.

Когда двери закрылись и лифт пополз вверх, Лизбет оперлась спиной о стенку кабины и прижалась затылком к пластиковой облицовке. Еще раз мысленно прокручивая события прошедшего дня, она легонько стукнула затылком о стенку. Тук, тук, тук. Снова и снова.

— Эй, послушай, ты ведь записала все на пленку, правда? — снова спросил Винсент.

Открыв сумочку, Лизбет достала миниатюрную кассету, на которой была записана большая часть их разговоров. Конечно, она отдала Уэсу магнитофон, но при этом ей не составило особого труда вынуть из него кассету, пока он разорялся и буйствовал. Естественно, сейчас… нет, не только сейчас: Еще когда Лизбет начинала запись — проклятье, действуя на одних инстинктах! — другая часть ее сознания ошеломленно наблюдала за этими действиями. Инстинкт свойствен каждому репортеру. Но только не тогда, когда он разрушает идеалы.

— Последний раз спрашиваю, Лизбет: у тебя есть запись или нет?

Лифт мелодично звякнул, оповещая о прибытии на второй этаж, и Лизбет опустила взгляд на свою ладонь, потирая крошечную кассету большим пальцем.

— Извини, Винсент, — сказала она, опуская кассету назад в сумочку. — Я попыталась остановить Уэса, но он выбросил ее за борт.

— За борт, говоришь… В самом деле?

— В самом деле.

Когда она вышла из лифта и повернула по коридору налево, на линии воцарилась тишина. И длилась она намного дольше, чем раньше.

— Где ты сейчас? — холодно поинтересовался Винсент.

— Прямо позади тебя, — ответила Лизбет в трубку.

В открытую дверь из коридора, застеленного серым ковролином, ей было видно, как Винсент перестал расхаживать по кабинету и повернулся к ней лицом. По-прежнему прижимая телефон к уху, он облизнул усы цвета соли с перцем.

— Сейчас четыре часа пополудни. Мне нужна твоя завтрашняя колонка. Немедленно.

— Ты ее получишь… учитывая, как получилось с Уэсом, я по-прежнему считаю, что лучше подождать еще день-другой, прежде чем мы опубликуем статью, которая…

— Поступай как знаешь, Лизбет. Ты всегда делаешь так, как считаешь нужным.

Коротким движением руки Винсент с грохотом захлопнул перед ней дверь своего кабинета, отчего по коридору пошло гулять гулкое эхо, отразившись даже в трубке ее сотового. Провожаемая любопытными взглядами коллег, Лизбет потащилась в свою клетушку, находившуюся как раз напротив кабинета редактора. Бессильно опустившись в кресло, она включила компьютер, на экране которого появилась почти пустая колонка из трех столбцов. На углу стола валялась скомканная бумажка с жизненно важной информацией о том, что молодой Александер Джон одержал победу в крайне конкурентном мире высокого школьного искусства. В столь поздний час избежать неизбежного не представлялось возможным.

Расправив ладонью скомканный листок бумаги, Лизбет еще раз перечитала свои заметки и автоматически нажала кнопку включения голосовой почты.

— У вас семь новых сообщений, — послышался из динамика механический женский голос.

Первые пять посланий оставили местные метрдотели, надеявшиеся заполучить бесплатное упоминание в прессе о своих заведениях взамен исключительно важных сведений о том, кто и с кем обедал у них в последнее время. Шестое сообщение касалось все той же премии, выигранной Александером Джоном, это был контрольный звонок, так сказать. А вот последнее…

— Привет… э-э… это сообщение для Лизбет, — начал мягкий женский голос. — Меня зовут…

Женщина сделала паузу, отчего Лизбет, напрягшись, мгновенно выпрямилась в кресле. Самые интересные сведения всегда сообщали люди, пожелавшие остаться неизвестными.

— Меня зовут… Виолетта, — наконец выговорила женщина. «Имя явно вымышленное, — сразу же решила Лизбет. — Еще лучше».

— В общем… сегодня я читала вашу колонку… и когда я увидела его имя, мне стало так… это неправильно, понимаете? Я знаю, что он очень влиятельный человек…

Лизбет мысленно пробежалась по своей статье, вспоминая, кого же в ней упомянула. Первая леди… Мэннинг… неужели женщина говорит о Мэннинге?

— …словом, это неправильно, понимаете? Особенно после того, что он сделал.

А она очень осторожна в выборе слов. Женщина явно знает, как причинить неприятности, но при этом боится перегнуть палку.

— Впрочем, если бы вы смогли перезвонить мне…

Судорожно нацарапав номер, Лизбет схватила свой сотовый и не медля ни секунды принялась нажимать на кнопки. От предчувствия удачи у нее загорелись уши.

Ну, давай же… сними трубку, сними трубку, сними трубку…

— Алло? — послышался женский голос.

— Привет, это Лизбет Додсон из колонки светских новостей. Я бы хотела поговорить с Виолеттой.

Секунду или две на линии стояла мертвая тишина. Лизбет ждала. А что ей оставалось делать? Новым информаторам всегда требовалось несколько лишних секунд, чтобы принять окончательное решение.

— Привет, милочка. Подождите одну секундочку, пожалуйста, — сказала женщина.

Лизбет расслышала в трубке негромкий перезвон и внезапный шум ветра. Очевидно, Виолетта была в магазине, но теперь вышла наружу, чтобы никто не мешал. А это означало, что она хочет и готова говорить.

— Вы… вы ведь не записываете наш разговор, правда? — наконец спросила Виолетта.

Лизбет бросила взгляд на цифровой магнитофон, который всегда стоял наготове у нее на столе. Но не потянулась, чтобы включить его.

— Никаких записей.

— И вы не выдадите меня? Потому что если муж узнает…

— Мы беседуем без протокола, как говорят в полиции. Никто даже не узнает, что я вам звонила. Обещаю.

На линии в очередной раз воцарилась тишина. Лизбет тоже молчала, чтобы не спугнуть женщину.

— Я хочу, чтобы вы знали: я не доносчик, — произнесла Виолетта, и голос ее сорвался.

Проанализировав интонацию и темп речи, Лизбет быстро нацарапала в блокноте: «Лет тридцать с небольшим?».

— Понятно? Я не хочу этого. Он просто… увидев его имя в вашей статье… и такой счастливый… Люди не понимают, что у него есть и другое обличье… а то, что он сделал той ночью…

— Какой ночью? — приступила к расспросам Лизбет. — Какого числа это случилось?

— Не думаю, что он плохой человек, правда, не думаю… но когда он злится… словом… он злится даже без всякого повода. А когда он по-настоящему выходит из себя… Вы ведь знаете, какими бывают мужчины, верно?

— Конечно, знаю, — согласилась Лизбет. — А теперь почему бы вам не рассказать, что произошло той ночью?

Глава семьдесят вторая

— Я не хочу говорить об этом, — упорствую я.

— Она все время записывала вас? — растерянно спрашивает Рого. Он явно в шоке, и голос у него срывается, что слышно даже по телефону.

— Рого, может быть, мы не будем…

— Может быть, на самом деле все было не так, как тебе показалось. Я имею в виду, она ведь дала тебе свою машину и свой телефон, верно? Может быть, ты неверно интерпретировал ситуацию.

— Я слышал на пленке свой собственный голос! Как еще это можно интерпретировать?! — кричу я во весь голос, сжимая руль обеими руками и еще сильнее нажимая на педаль газа. Проскакивая мимо искривленных стволов банановых деревьев, растущих по обеим сторонам Каунти-роуд и закрывающих дорожное полотно от солнечных лучей, я слышу, что тон Рого изменился. Поначалу он был удивлен. А теперь уязвлен. И вдобавок, смущен и растерян. А ведь обычно он никогда не ошибается в людях.

— Говорил я, она спалит нас не задумываясь — и что, кто в результате оказался прав? — доносится до меня шипение Дрейделя. Он почти шепчет, а это значит, что рядом с ними есть кто-то посторонний.

— Она сказала, почему? — спрашивает Рого. — То есть я понимаю, что Лизбет — репортер, но…

— Может, хватит на сегодня, а? Сколько еще я буду повторять одно и то же? Я не хочу сейчас говорить об этом!

— Где ты находишься? — интересуется Рого.

— Не обижайся, но не скажу. Ну, ты понимаешь, на случай, если нас кто-нибудь слушает.

— Уэс, ты просто мешок дерьма! Где ты находишься? — Рого явно теряет терпение.

— На шоссе US-1.

— Врешь, ты не мог попасть туда так быстро.

— Я не вру.

— Ты снова поспешил. Прекращай свои игры, Пиноккио, — мне знакомо твое заикание и замешательство, когда ты врешь напропалую. Просто скажи, где ты находишься.

— Ты должен понять, Рого, он…

— Он? Он? Опять его величество Он, — простонал Рого, разозлившись пуще прежнего. — Ты собираешься встретиться с Мэннингом?

— Он ждет меня. В расписании сказано, что я должен быть у него в четыре пополудни.

— В расписании? Этот человек целых восемь лет лгал тебе о величайшей трагедии, которая произошла в твоей жизни. Разве это не?.. — Он понижает голос, заставляя себя успокоиться. — Разве это не позволяет тебе послать его куда подальше вместе с расписанием?

— Он собирается на встречу с Мэннингом? — снова слышу я голос Дрейделя.

— Рого, ты не понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю. Лизбет обидела тебя… Троица напугала… и, как всегда, ты мчишься в объятия своей дорогой няньки-президента.

— Собственно говоря, я намереваюсь сделать то, что мы должны были сделать сразу же после того, как я увидел живого Бойла: отправиться к первоисточнику и выяснить, что же, будь я проклят, случилось в тот день на самом деле.

Рого молчит, а это значит, что он кипит от возмущения.

— Уэс, позволь мне спросить тебя кое о чем, — говорит он наконец. — В тот вечер, когда столкнулся с Бойлом, почему ты не отправился к Мэннингу и не сказал ему правду? Потому что был в шоке? Потому что тебе показалось, что Бойла каким-то образом пригласил в отель его старый друг? Или потому, что в глубине души, сколько бы ты ни уверял себя в обратном, ты сознаешь, что помимо отца, наставника или даже мужа Лейланд Ф. Мэннинг, в первую очередь, политик? Причем один из величайших в мире, и хотя бы только по этой причине он способен, не моргнув глазом, лгать тебе на протяжении восьми лет, причем ты даже не отдаешь себе в этом отчета?

— Ты упускаешь из виду одну вещь, Рого: а что, если он не лжет? Что, если так же, как и мы, бродит в потемках? Я хочу сказать, что если О'Ши, Михей и этот малый Римлянин, кем бы он ни был, если это они отправили Нико убить Бойда. Может быть, Мэннинг и Бойл — совсем не те плохие парни, как мы себе представляем.

— Ну вот, ты еще скажи, что они — жертвы!

— Почему нет?

— Пожалуйста, он… — Рого спохватывается и умеряет свой пыл. Он знает, что стоит ему повысить голос, и я не стану его слушать. Поэтому уже спокойным тоном он добавляет: — Если Бойл и Мэннинг были настоящими ангелами с крылышками — если им нечего было скрывать и они творили исключительно добрые дела, — почему же тогда Бойла просто не отвезли в госпиталь и не позволили властям провести надлежащее расследование? Подумай сам, Уэс: эти два человека обманули весь мир, и единственная причина, по которой они это сделали, заключается в том, что им есть что скрывать. Я не говорю, что все части головоломки встали на свои места, но хотя бы из-за одной своей лжи Мэннинг и Бойл никак не могут быть беспомощными жертвами.

— Но это и не делает их безоговорочными врагами.

— Да ты ведь и сам в это не веришь.

— Я верю в то, что Рон Бойл жив. Что Троица, воспользовавшись своими связями и влиянием, помогла Нико проникнуть в тот день на гоночный трек. Что О'Ши, Михей и этот Римлянин, в качестве членов Троицы, явно имеют зуб на Бойла. И по этой причине они прилагают все усилия, чтобы найти его. Что же касается того, как сюда вписывается Мэннинг, то об этом я не имею ни малейшего понятия.

— Тогда почему ты мчишься к нему под крылышко, как избитая жена — к мужу-тирану?

— А разве у меня есть выбор, Рого? Или я должен пойти и сдаться ФБР, где работает О'Ши? Или в Службу, на встречу с Римлянином? Или еще лучше: я отправляюсь к местным властям и рассказываю им о том, что видел воскресшего мертвеца, разгуливающего по улице. Я думаю, не пройдет и десяти минут, как явится О'Ши вместе с напарником. Они покажут свои федеральные значки, возьмут меня под арест, а потом пустят мне пулю в затылок под предлогом того, что я пытался сбежать.

— Это такая чушь, что я…

— Это правда, и ты прекрасно понимаешь это, Рого! Эти парни не постеснялись устроить покушение на одного из самых могущественных людей в Белом доме, причем сделали это на стадионе, среди белого дня, в окружении двухсот тысяч болельщиков. И ты думаешь, что они побоятся прирезать меня, как свинью, на какой-нибудь пустынной дороге в Палм-Бич?

— Скажи ему, пусть не упоминает моего имени при Мэннинге, — слышу я голос Дрейделя.

— Дрейдель хочет, чтобы ты не…

— Я слышал, — перебиваю я друга, резко выворачивая руль и делая левый поворот на авеню Виа Лас-Бризас.

Когда я объезжаю аккуратную разделительную стенку, улица сужается и по обеим сторонам ее встают живые изгороди высотой в двадцать футов, скрывая от взглядов прячущиеся за ними особняки мультимиллионеров.

— Рого, я знаю, ты не согласишься со мной, но в последние два дня я не обращался к Мэннингу только потому, что О'Ши и Михей убедили меня не делать этого. Ты понимаешь? Этот человек был рядом со мной в течение восьми лет, и единственная причина, заставившая меня усомниться в нем, заключается в том, что они — двое незнакомцев с федеральными значками — заставили меня поверить им. Никаких обид, но после стольких лет нашей совместной работы Мэннинг заслуживает лучшего к себе отношения.

— Это все прекрасно, Уэс, но давай уточним одну деталь: это не Мэннинг был рядом с тобой все эти восемь лет. Это ты был рядом с ним.

Я качаю головой и подъезжаю к последнему дому с правой стороны. По соображениям безопасности парковаться на подъездной дорожке не разрешается, поэтому я сворачиваю на поросшую травой разделительную полосу и останавливаюсь позади темно-синего арендованного автомобиля, который появился здесь раньше меня. Гости прибыли рано, а это означает, что я формально и непростительно опаздываю. Мне ничего не остается, как выскочить из машины и помчаться через улицу.

Не успеваю я добежать до десятифутового забора из фигурных досок, как из кустов доносится треск скрытого там интеркома.

— Чем я могу вам помочь? — обращается ко мне глубокий голос.

— Привет, Рей, — называю я дежурного агента по имени. — Это Уэс.

— Пожалуйста, не делай этого, — умоляет меня в телефонную трубку Рого.

Еще никогда он не ошибался так сильно. Это именно то, что я должен сделать, и немедленно. Не для Мэннинга. Для себя. Я должен знать, что происходит.

Слышен металлический лязг, и калитка медленно отворяется.

— Уэс, подожди хотя бы, пока мы не просмотрим личное дело Бойла, — буквально молит меня Рого.

— Вы роетесь в его бумагах уже бог знает сколько времени — с меня хватит. Я позвоню, когда все закончится.

— Не будь таким упрямым.

— Пока, Рого, — говорю я и даю отбой. Как легко постороннему наблюдателю давать советы боксеру на ринге, как следует вести бой. Но это моя драка. Просто я не понимал этого раньше.

Шагая по подъездной дорожке, я замечаю, что на доме нет номера. Почтовый ящик, по которому можно идентифицировать его обитателей, тоже отсутствует. Но четверо агентов Секретной службы в штатском, стоящие рядом с гаражом, сами по себе служат веской уликой. Учитывая, что Нико в бегах, дом Мэннинга взят под усиленную охрану. Упрямо выпятив подбородок и глядя на бледно-голубой особняк в колониальном стиле, я говорю себе: «Как хорошо, что мне известно, где живет президент!»

Глава семьдесят третья

— Когда вы впервые встретились с ним? — спросила Лизбет, держа одной рукой сотовый, а другой делая пометки на бумаге.

— Нас познакомила общая приятельница, — ответила Виолетта, и голос ее предательски дрогнул. — Это было давно. В тот момент это было лишь шапочное знакомство, ограничившееся одним только представлением.

— Представлением?

— Вы должны понимать, что к такому мужчине, как он, нельзя просто подойти и начать вилять перед ним хвостом. В этом городе, с такими деньгами… учитывая, что могут потерять эти люди… единственное, что их по-настоящему волнует, — это осторожность и осмотрительность, понимаете? Они должны соблюдать правила приличия, если угодно. Вот почему его прислали ко мне.

— Конечно, — согласилась Лизбет и нацарапала в блокноте «уличная проститутка». — Итак, вы…

— Мне было двадцать, я была еще совсем молоденькая, — с нажимом заявила Виолетта. Ей не нравилось, когда ее осуждали. — Но мне повезло хотя бы в том, что я умела хранить секреты. Поэтому я и получила эту работу. А с ним… во время наших первых двух… свиданий… я даже ни разу не назвала его по имени. Уже одно это гарантировало, что он снова пригласит меня. Гладиаторы должны завоевывать свою даму сердца, верно? — задала она риторический вопрос и рассмеялась негромким и невеселым смехом.

Лизбет не засмеялась в ответ. Чужая боль не доставляла ей удовольствия.

— Я знаю, о чем вы думаете, — быстро продолжала Виолетта, — но поначалу все было очень мило и славно. Честное слово, он был таким… он был нежным — всегда спрашивал, как я себя чувствую… Он знал, что у меня больна мать, поэтому справлялся о ее здоровье. Я знаю, знаю — он политик, но мне было всего двадцать, а он… — Голос у нее сорвался.

Лизбет ничего не ответила. Но тишина становилась тягостной, и она сказала:

— Виолетта, вы…

— Это звучит очень глупо, но я была в восторге оттого, что нравлюсь ему, — выпалила ее собеседница, явно пытаясь сдержать слезы. Судя по всему, подобная вспышка удивила даже ее саму. — Прошу прощения, мне надо… Мне очень жаль…

— Вам не за что просить прощения.

— Я знаю. Просто… для меня имело очень большое значение то, что я ему нравлюсь… что он все время возвращался ко мне, — пояснила женщина, шмыгая носом и заново переживая свою боль. — Какое-то время я его не видела, а потом звонил телефон, и я начинала прыгать от радости, как если бы меня пригласили на бал. И так оно и продолжалось до тех пор… до тех пор пока однажды ночью он не ушел, и от него не было известий почти три месяца. Я так… честно говоря, поначалу я очень волновалась и переживала. Может быть, я сделала что-нибудь не так. Или он рассердился на меня. А потом, узнав, что он в городе, я сделала то, чего не должна была делать ни при каких обстоятельствах… я совершила ужасную глупость, поступила против всех правил, — едва слышным шепотом призналась Виолетта. — Я позвонила ему сама.

Услышав это, Лизбет перестала писать.

— Он приехал ко мне через десять минут, — сквозь слезы выдавила Виолетта. — Когда я открыла дверь, он молча ворвался… убедился, что его не видно с улицы… а потом он, — клянусь, он никогда не позволял себе такого раньше…

— Виолетта, я понимаю вас, все…

— Я никак не ожидала, что он меня ударит, — продолжала женщина, захлебываясь слезами. — А он все кричал: «Как ты посмела! Как ты посмела!» Я пыталась сопротивляться — я занималась… я… я никогда не считала себя слабой… он схватил меня за волосы и… и толкнул так сильно, что я… врезалась в зеркало на комоде.

Глядя на свое отражение в экране монитора, Лизбет не шевелилась.

— В зеркале я видела, как он стоит у меня за спиной… а когда я ударилась… я все равно не выпускала его из виду… его лицо… у него были такие красные, налитые кровью глаза. Мне показалось, что он сорвал маску и выпустил на свободу… зверя, который сидел у него внутри! — выкрикнула Виолетта. — И… и… и когда он ушел… и за ним захлопнулась дверь, и из носа у меня текла кровь, я все равно… я понимаю, что вы не поверите, но я скучала по нему! — всхлипывая, причитала женщина. — Должно быть, я кажусь вам глупой и достойной презрения?

Лизбет покачала головой, пытаясь отогнать ненужную сейчас жалость, чтобы не расчувствоваться самой.

— Виолетта, я понимаю, что вам сейчас нелегко — я представляю, какое мужество вам потребовалось, чтобы рассказать эту историю, но мне нужно… Прежде чем мы сделаем что-то, я должна спросить, есть ли у вас какие-либо доказательства того, что произошло… что угодно… видеозапись, физические свидетельства…

— Вы мне не верите! — обиделась женщина.

— Нет, нет, нет… дело не в этом… просто вспомните, с кем вы решили потягаться. Не имея веских доказательств…

— У меня есть доказательства, — возмущенно заявила Виолетта, и от негодования у нее перехватило дыхание. — Они у меня здесь, с собой. Если вы мне не верите, приезжайте и сами взгляните на них.

— Конечно, я приеду, приеду прямо сейчас. Просто… одну секундочку, не кладите трубку.

Прижав сотовый к груди, Лизбет вскочила с кресла, схватила разглаженный лист бумаги с записями о школьной награде, вылетела из своей клетушки и ворвалась в точно такой же кабинетик подруги, благо он располагался прямо напротив по коридору.

— Ева, я могу взять твою машину? — запыхавшись, спросила Лизбет.

— Сначала мой телефон — который я, кстати, так и не получила назад, — теперь моя машина…

— Ева!

Ева внимательно разглядывала ее.

— Важный информатор, верно?

— Колонка выведена у меня на компьютере. Вот последняя заметка, — взмолилась Лизбет, бросая Еве на колени листок с записями о школьной премии в области искусства. — Ты не могла бы?..

— Ладно, сделаю, — согласилась Ева.

Лизбет второпях поблагодарила ее и помчалась по коридору, прижимая телефон к уху.

— Виолетта, я уже еду, — сказала она, прилагая все усилия к тому, чтобы собеседница не прервала разговор. Незыблемое правило номер девять: никогда не позволяй крупной рыбе сорваться с крючка. — Как долго вы встречались?

— Год и два месяца, — все еще сердито ответила Виолетта. — Вплоть до покушения.

Лизбет замерла на месте.

— Подождите! То есть это случилось, когда он еще был в Белом доме?

— Ну конечно. Все президенты отправляются на каникулы домой. Кроме того, он никак не мог закрутить со мной роман в Вашингтоне. Но здесь… Мне звонили, и он…

— Виолетта, пожалуйста, сейчас не время хитрить и увиливать. Вы хотите сказать, что несмотря на все меры безопасности, несмотря на десятки агентов Секретной службы вы спали с президентом Соединенных Штатов и он избил вас, пребывая у впасти?

— Президент? — переспросила Виолетта. — Вы думаете, я спала с Мэннингом? Нет, нет, нет… это тот, другой, кого вы упомянули в своей статье, — он баллотируется в Сенат…

— Вы имеете в виду…

— Маленькое злобное животное, которое избило меня. Я говорю о Дрейделе.

Глава семьдесят четвертая

— Как ты думаешь, он сделает то, что задумал? — поинтересовался Дрейдель, поправляя очки в тонкой металлической оправе и оторвавшись на мгновение от личного дела Бойла, которое внимательно изучал.

— Кто, Уэс? Трудно сказать, — ответил Рого, по-прежнему сидя на полу и перебирая документы, заказанные в свое время Бойлом. — Он говорил очень уверенно, но ты же знаешь, как он ведет себя с Мэннингом.

— Совершенно очевидно, что тебе никогда не приходилось иметь дела с президентом. — Глядя в личное дело, Дрейдель добавил: — Ты знаешь, что Бойл говорил по-арабски и на иврите?

— С чего ты взял?

— Об этом сказано здесь: иврит, арабский и американский язык глухонемых. Кажется, его сестра была глухой. Поэтому они и переехали в Джерси — там открылась одна из первых школ для детей с нарушениями слуха. Господи, я помню, как сам заполнял этот формуляр, — сказал он, читая Анкету национальной безопасности с вопросами и ответами Бойла. — Здесь написано, что он, учась еще в средней школе, выиграл премию Вестингхауза. Плюс стипендию Маршалла для обучения в Оксфорде. Парень был чертовски умен, особенно когда речь шла о… Ну-ка, подожди минутку, — воскликнул Дрейдель. — Вопрос: «У вас были платежи по выплате долга, просроченные более чем на 180 дней? Если „да“, укажите причину…» — Перевернув следующую страницу, Дрейдель прочитал набранный через один интервал текст, прикрепленный степлером к анкете: — «…общая сумма долга составила двести тридцать тысяч долларов…»

— Двести тридцать тысяч? Что он купил? Италию?

— Не думаю, что он вообще покупал что-нибудь, — ответил Дрейдель. — Судя по тому, что здесь написано, это был долг его отца. Очевидно, Бойл согласился взять его на себя, чтобы папашу не объявили банкротом.

— Однако… Должно быть, наш мальчик очень любил своего дорогого папу.

— Собственно, все обстояло с точностью до наоборот. Он его ненавидел. Зато очень любил свою мамочку, — пробормотал Дрейдель, читая дальше. — Если бы папаша объявил о своем банкротстве, то кредиторы вышвырнули бы мать из семейного ресторана, в котором она работала еще с тех пор, когда Бойл пешком под стол ходил.

— Да, папа славно потрудился: поставил под угрозу семейный бизнес, выгнал супругу на улицу, а собственные долги благополучно переложил на сына.

— Подожди, оказывается, это еще цветочки, — заметил Дрейдель, переворачивая последние несколько страниц анкеты. — Вот, послушай: «Есть ли в вашей личной жизни что-либо такое, чем могут воспользоваться другие лица, чтобы поставить в неловкое положение президента или Белый дом? Пожалуйста, отвечайте как можно подробнее».

Перевернув и эту страницу, за которой оказался очередной документ, набранный убористым шрифтом через один интервал, Дрейдель в недоумении покрутил головой. Ему вспомнились истории, которые рассказывал Бойл в самом начале кампании. Но даже тогда Мэннинг горой встал за своего друга.

— Большую часть этого мы знаем: первый раз папочку арестовали еще до рождения Бойла. Второй арест состоялся, когда Бойлу исполнилось шесть лет, а третий — когда ему стукнуло тринадцать, причем взяли его за нападение и избиение владельца китайской прачечной на Стейтен-айленд. После этого папаша завязал и не впутывался в неприятности вплоть до того момента, пока Бойл не окончил колледж. Но тут за него взялось ФБР: его обвинили в продаже поддельных страховых полисов в доме престарелых в Нью-Брунсуике. Ого, список его правонарушений впечатляет… Ввоз в страну и перепродажа краденых скутеров, подделка чеков на сумму в несколько тысяч баксов… Но каким-то непонятным образом ему удалось избежать тюрьмы.

— Случай как раз в духе старины Фрейда, ты не находишь? Папаша нарушает законы, зарабатывает репутацию мелкого мошенника, а Бойл вдруг ударяется в изучение строгих правил бухгалтерского учета. Как называлась статья в «Таймс», когда папашу арестовали за воровство в магазинах? «Паршивая овца…

— …в стаде Белого дома». Да, недурно и весьма точно. Статья получилась убойная и едкая, ничем не хуже политического комикса, в котором грабят магазины «Игрушки для малышей».

— И все равно я не могу… — Рого оборвал себя на полуслове и покачал головой. — Мы охотимся на Бойла, как будто он является олицетворением большого белого зла, но когда узнаешь все подробности: несчастное детство, глухая сестра, мать-итальянка из рабочей среды… А он все-таки умудрился пробиться наверх и даже попасть в Белый дом…

— Рого, прекрати, еще не хватало, чтобы ты начал его жалеть.

— …а его отец все время лжет, мошенничает, ворует, и за все его художества вынужден расплачиваться Бойл. Я хочу сказать, задумайся вот над чем: как может отец так поступать с собственным сыном?

— Точно так же, как Бойл поступил со своей женой и ребенком, когда, исчезнув из их жизни, обрек их на вечную боль. Люди часто превращаются в подонков, Рого, — особенно когда попадают в отчаянное положение.

— Да, но тут-то и кроется главная нестыковка. Если Бойл был настолько плох, почему же ему позволили работать в Белом доме? Разве не в этом заключается цель этой и подобных ей анкет — отсеивать таких людей, как он?

— В теории так оно и есть, но ведь это не было сенсацией или неожиданно открывшейся тайной. Все знали, что его отец — изрядное дерьмо. Бойл сам рассказывал о нем, стараясь завоевать симпатии прессы. Его биография превратилась в проблему, только когда мы выиграли выборы. Но когда твоим лучшим другом является президент Соединенных Штатов — ах-ах, какая неожиданность! — оказывается, ФБР можно убедить сделать исключение. Давай-ка я лучше покажу тебе, как они… вот здесь… — сказал Дрейдель, переворачивая очередную страницу. — Ага, вот оно! — воскликнул он, открепляя лист бумаги.

Рого уселся на край стола и принялся перелистывать содержимое папки с личным делом.

— Бойл получил персональное секретное отпущение грехов. Но прежде чем дать его, соответствующие службы должны быть точно уверены, на чьей ты стороне. ФБР… Секретная служба… Все они изучали его под микроскопом. Потом результаты проверки были представлены Мэннингу…

На небольшом листке бумаги в один столбец были напечатаны сокращенные буквенные обозначения, рядом с которыми стояли галочки:

— Они что, одинаковые? — поинтересовался Рого, переворачивая страницу в личном деле и показывая на практически идентичный список.

— Абсолютно, это один и тот же доклад.

— Ну и почему у Бойла оказались оба экземпляра?

— Очевидно, первый относится к тем временам, когда он только начинал свою карьеру, а второй — когда его допуск был продлен. Они одинаковы по форме и содержанию. BKD — это происхождение, биография, то есть проверка прошлого. МН — военная история. WEX — опыт работы…

— Получается, здесь собрана вся грязь, которую удалось накопать на Бойла? — спросил Рого, глядя на почти пустую страницу.

— Нет, грязь собрана вот здесь — скрывается под этой аббревиатурой и ниже, — поправил его Дрейдель, показывая на подчеркнутые буквы АС в середине списка.

— АС?

— «Зоны рассмотрения», или «области потенциальной опасности».

— А все эти буквы ниже: PRL… FB… PUB…

— PRL — это личная биография Бойла, история его жизни, в которой, как я полагаю, в подробностях описаны фокусы его папаши. FB — это финансовая состоятельность: спасибо, папа, еще раз. А что касается PUB… — Дрейдель на мгновение задумался, вглядываясь в страницу, пока Рого перечитывал свой экземпляр. — PUB — это реакция общественности на тот случай, если история жизни Бойла станет достоянием гласности… как оно и произошло в данном случае.

— А что такое PI? — полюбопытствовал Рого.

— Что ты имеешь в виду?

— PI, — повторил Рого, показывая свою страницу Дрейделю. — Разве у тебя последнее сокращение не PI?

Дрейдель посмотрел в свой список, который заканчивался сокращением PUB, потом перевел взгляд на экземпляр Рого, прищурившись, чтобы разобрать буквы и рукописное примечание рядом:

PI — см. примечание от 27 мая

Лицо у Дрейделя стало белее мела.

— Что? — резко спросил Рого. — Что это значит?

— Какая дата стоит на твоем экземпляре?

Взглянув на правый верхний угол страницы, Рого едва не лишился дара речи.

— Шестнадцатое июня, — выдавил он. — Самый канун покушения.

— А у меня стоит шестое января — через несколько дней мы въехали в Белый дом.

— Я все равно ничего не понимаю. Что такое PI?

— Отцовство, — прошептал Дрейдель. — Получается, что как раз перед тем как его застрелили, у Бойла родился ребенок, о котором никто не знал.

Глава семьдесят пятая

— Что ты сделал? — недоверчиво переспросил Римлянин, и его голос невнятно донесся сквозь треск помех в защищенном от прослушивания спутниковом телефоне.

— Все в порядке. Проблема решена, — ответил О'Ши, прижимая трубку к уху и глядя в небольшой овальный иллюминатор чартерного гидросамолета.

— Что это значит? Дай мне поговорить с Михеем!

— М-м, в общем… с этим возникают некоторые сложности, — сказал О'Ши, когда самолет клюнул носом вниз, приближаясь к аквамариновым водам озера Уорт. С такой высоты — всего несколько сотен футов над поверхностью воды — внутренние дворики особняков Палм-Бич сливались в одну сплошную неразличимую полосу, убегающую под крыльями самолета вдаль.

— О'Ши, только не говори мне… Что ты с ним сделал?

— Только не читай мне нотации, понял? У меня не было другого выхода.

— Ты убил его?

О'Ши продолжал смотреть в окно, а самолет тем временем мчался уже в нескольких футах над волнами.

— Подумай сам. Он был полевым агентом Управления внешней разведки. Он не имел права действовать на территории Соединенных Штатов. И вдруг его по какой-то неведомой причине видят на гоночном треке! Как только бы Уэс опознал Михея, его сразу взяли бы за жабры!

— Это отнюдь не означает, что он бы заговорил!

— Ты так думаешь? Ты думаешь, что если бы ему предложили сделку и пообещали не привлекать к уголовной ответственности, то Михей не сдал бы нас с потрохами?

— Но он по-прежнему остается агентом ЦРУ! — заорал в трубку Римлянин. — Ты хотя бы представляешь себе, какое осиное гнездо разворошил и что сейчас начнется? Да ведь ты только что спровоцировал извержение вулкана!

— Ты думаешь, я получил от этого удовольствие? Я знал Михея еще со времени учебы в Военном колледже. Он был на первом причастии моей племянницы.

— Ага, а теперь, полагаю, ты хочешь пригласить его на празднование ее шестнадцатилетия?

Самолет вздрогнул и пошел вниз на посадку. Коснувшись поплавками воды, он затрясся мелкой дрожью и запрыгал на волнах, постепенно замедляя ход.

— Все, хватит, — выдохнул О'Ши, когда гидросамолет медленно двинулся по течению к плавучему доку лодочной мастерской Рибовича Спенсера. — Мне и без твоих причитаний тяжело.

— В самом деле? Тогда, наверное, тебе стоило хорошенько подумать, прежде чем ты решил всадить в него пулю! Ты хоть представляешь, как трудно будет найти другого человека внутри Управления?

— Ты, никак, вздумал просвещать меня насчет задних мыслей? Или забыл, из-за кого мы оказались по уши в дерьме? Ведь это ты сотворил невероятную глупость с нашим так называемым шестимиллионным гонораром за информацию о «Черном дрозде».[30] Ты ломишься в операцию очертя голову, суешь пальцы в розетку, а потом злишься на меня за то, что приходится убирать за тобой.

— Не смей даже… «Черный дрозд» был нашим общим решением! — взорвался Римлянин. — Мы все проголосовали «за»!

— Нет, это ты проголосовал «за». Это ты поднял планку так высоко. А когда они решили, что не заплатят ни цента, ты в соплях и слезах кинулся к нам, крича, что нам нужен человек внутри.

— Отлично, значит, тебе не нужны были эти шесть миллионов долларов?

— Я не хотел, чтобы мы обращались с просьбой выплатить нам такую сумму дважды. Мы потратили почти десять лет, создавая твою проклятую вымышленную личину Римлянина, — вспомни о той информации, которую мы перехватывали и передавали тебе, чтобы тебя сочли по-настоящему ценным информатором! Будь я проклят, если они до сих пор не считают Римлянина реально существующим персонажем, который скармливает правительству исключительно ценные сведения. И все это мы делали для того, чтобы получить действительно крупный, многомиллионный гонорар. Но этот платеж должен был стать одноразовым! Ты слышишь меня — одноразовым! Именно так мы и планировали изначально, пока у тебя в глазах не зарябило от долларовых знаков, и ты не решил, что мы можем проворачивать такие сделки регулярно.

— Мы могли делать это регулярно и с легкостью получить пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миллионов. Ты сам согласился с моим предложением.

— Тогда тебе следовало послушать нас и не приближаться к Бойлу даже на пушечный выстрел, — возразил О'Ши, но в голосе его уже не было гнева и раздражения. — И, в отличие от прошлого раза, я не намерен допустить, чтобы все недоделки и поспешные решения бумерангом вернулись к нам. Пока эта фотография остается у Уэса, мы с тобой ходим с мишенями на груди, понял?

— Так теперь ты и Уэса внес в свой список лиц, подлежащих устранению? Я думал, ты согласен с тем, что он всего лишь будет играть роль наживки.

О'Ши умолк и уставился в иллюминатор. Гидросамолет обогнул дюжину роскошных яхт и устремился к плавучему доку.

— Взгляните на парусное суденышко прямо впереди нас, — сказал пилот, снимая с головы наушники и входя в салон гидросамолета. — Это же посудина Джимми Баффета! Знаете, как она называется? «Холод».

О'Ши лишь кивнул в ответ. Пилот открыл люк, вышел наружу и бросил причальный конец на пирс.

— О'Ши, прежде чем ты продолжишь делать глупости, подумай о следующем месяце, — снова заговорил Римлянин. — Если у нас выгорит это дело в Индии…

— Да ты вообще слушаешь меня или нет? Не будет никакого следующего месяца! Не будет никакой Индии! Или Праги! Или Либерии! Или Лусаки! Мы объединили наши ресурсы — мы создали виртуального информатора — и срубили бабки. Но с меня хватит, приятель. Ты понял? Горшочек с золотом, семьдесят миллионов или сколько еще ты намерен запросить, — это дерьмо собачье. Мы его никогда не получим. Все, я выхожу из игры.

— Но если ты…

— Да плевать мне на тебя! — сказал в трубку О'Ши, выходя на поплавок гидросамолета. Короткий удачный прыжок, и вот он уже на причале. Помахав на прощание пилоту, он зашагал по тропинке, ведущей к административным зданиям лодочной мастерской.

— О'Ши, не будь упрямым ослом, — продолжал Римлянин. — Если ты тронешь Уэса хоть пальцем…

— Ты меня слушаешь или нет? Мне. На. Тебя. Плевать. Мне плевать на то, что мы отвели ему роль наживки. Мне плевать на то, что только с его помощью мы можем взять Бойла. Мне плевать даже на то, что Нико может добраться до него первым. Мальчишка знает, как меня зовут, он знает, как я выгляжу, и хуже всего…

Телефон О'Ши коротко пискнул. Он резко остановился. На экране высветилась надпись «Абонент не определяется». Но по этому номеру ему мог звонить только один человек.

— О'Ши, выслушай меня! — взмолился Римлянин.

— Извини, здесь плохой прием. Я перезвоню тебе позже. — И он щелчком переключился на другую линию. — Это О'Ши.

— А это твоя совесть. Прекращай заниматься сексом с мужчинами на стоянках дальнобойщиков. Лучше иди в бар, там проще, — смеясь, приветствовал его Пол Кессиминан со своим резким чикагским акцентом.

О'Ши не сделал даже попытки поддержать шутку. Технари — особенно те, кто работал в научно-исследовательском отделе Бюро, — всегда считали себя записными остряками.

— Лучше скажи мне, что ты напал на след телефона Уэса, — сказал О'Ши.

— Нет. Но я последовал твоему совету и занялся его дружками, так что теперь слушаю телефон его толстого приятеля.

— Ты имеешь в виду Рого?

— Последние нескольких часов он сидел тихо, как мышка. А потом — би-ип! — входящий звонок с номера, зарегистрированного на Еву Голдштейн.

— Кто такая Ева Голдштейн?

— Вот и я решил проверить ее. Знаешь, сколько женщин с такой фамилией в округе Палм-Бич? Семь. Одной принадлежит магазинчик по культуре иудаизма, другая работает директором школы, еще двое на пенсии…

— Паули!

— …и еще одна ведет раздел «Сад и огород» в газете под названием «Палм-Бич пост».

— Они поменялись телефонами.

— А ты ничего, соображаешь. Может, тебе стоит подумать о том, чтобы поступить на работу в ФБР?

— Получается, Уэс до сих пор с Лизбет?

— Я так не думаю. Я только что звонил в отдел новостей. Очевидно, она разговаривает по другой линии. Я думаю, что она отдала Уэсу телефон своей подруги, а его сотовый оставила в самолете… или что-нибудь в этом роде. Я же говорил тебе, что парнишка совсем не дурак, — сказал Пол. — К счастью для тебя, я все-таки умнее.

— Но ты проследил местонахождение его нового телефона?

— Это старая модель, поэтому GPS в нем нет. Но я могу дать тебе адрес ближайшей вышки сотовой связи. Это узел связи номер 62А. Он находится на Каунти-роуд, в нескольких кварталах к югу от авеню Виа Лас-Бризас.

О'Ши замер посреди причала.

— Лас-Бризас? Ты думаешь, он поехал к…

— Узнать это можно только одним способом. Но советую тебе быть осторожнее. Учитывая, что Нико оказался на свободе, штаб-квартира начала собственное расследование.

Кивнув своим мыслям, О'Ши полез во внутренний карман пиджака и вынул черный бумажник страусовой кожи и значок агента ЦРУ. Раскрыв его, он бросил последний взгляд на фотографию. Судя по растрепанным каштановым волосам и кривым нижним зубам, Михей был снят никак не меньше десяти лет назад. Сделан он был до того, как его друг вставил зубы. И до того как стал зачесывать волосы назад, смазывая их бриолином. До того как они начали зарабатывать настоящие деньги.

О'Ши скрепя сердце позаимствовал бумажник у своего старого приятеля — ему не нравилось то, что он делает, но он знал, что таким образом выиграет как минимум сутки, которые понадобятся полиции на то, чтобы опознать тело. Хотя сейчас, поправив кобуру под мышкой и проверив свой пистолет, он знал, что ему понадобится всего час или около того, чтобы уладить все дела и оставить позади прежнюю жизнь.

Для Эйгена они создали ипостась в облике Римлянина. И уж конечно, он постарается придумать что-нибудь аналогичное и для себя.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться туда? — поинтересовался по телефону Пол.

Усмехнувшись, О'Ши швырнул с причала в воду удостоверение личности Михея. Секунду-другую оно держалось на поверхности, а потом пошло ко дну.

— Сколько времени, говоришь? Очень немного. Ты не успеешь выкурить сигарету, как я улажу все дела и буду свободен.

Глава семьдесят шестая

— Попробуй позвонить ему еще раз, — попросил Дрейдель, разворачивая архивный ящик лицом к себе и сверяясь с датами, указанными на крышке: «Бойл, Рон. Управление по разработке политики.[31]15 октября — 31 декабря».

— Звонил только что, — ответил Рого, копошась в груде ящиков и проверяя последние несколько штук. — Ты же знаешь, как ведет себя Уэс на работе: не поднимет трубку, если он с Мэннингом.

— Но ты все равно должен до него дозвониться…

— И что я ему скажу? Что, судя по всему, у Бойла был внебрачный ребенок? Что мы с тобой нашли непонятную запись, датированную двадцать седьмым мая? Пока мы не узнаем подробности, это ничем нам не поможет.

— Это позволит нам держать Уэса в курсе — особенно там, где он сейчас находится. Он должен знать то, что известно Мэннингу.

— А ты в этом уверен? — поинтересовался Рого. — Что Мэннинг знал о ребенке Бойла?

— Это его лучший друг — и это записано в его личном деле, — огрызнулся Дрейдель. Голос его дрогнул, когда он поднял голову, оторвавшись от созерцания верхних коробок. — Мэннинг не мог не знать об этом.

Рого внимательно наблюдал за Дрейделем, уловив перемену в его тоне.

— Ты сомневаешься в нем, а, Дрейдель? Впервые в жизни ты думаешь о том, что в маске Мэннинга может оказаться трещина.

— Давай лучше займемся делом, ладно? — предложил Дрейдель, наклоняя две последние коробки и сверяясь с датами на крышках. На одной было написано «Служебные записки. 1 января — 31 марта». На другой красовалась надпись «Слушания в Конгрессе по проблеме СПИДа. 17 июня — 19 июня». — Проклятье! — прошептал он, отодвигая их в сторону.

— Здесь тоже ничего нет, — заявил Рого, осмотрев последний ящик и вставая с колен. — Итак, подведем итоги. Сколько у нас коробок, которые включают материалы, датированные двадцать седьмым мая?

— Только эти, — отозвался Дрейдель, показывая на четыре архивных ящика, стоявших на рабочем столе. — Плюс то расписание, которое у тебя есть, правильно?

— Вряд ли оно нам поможет, — сказал Рого, помахивая официальным распорядком дня Мэннинга от двадцать седьмого мая. — Здесь сказано, что этот день президент вместе с женой и дочерью провел в своем охотничьем домике в Северной Каролине. В полдень он отправился кататься на велосипеде. Потом ленч и рыбалка на озере. Ничего особенного, обычный отдых.

— Кто сопровождал его? — поинтересовался Дрейдель, прекрасно знавший о том, что президент всегда и повсюду брал с собой документы, с которыми работал.

— Олбрайт…

— Ничего удивительного — он повсюду возил с собой руководителя аппарата.

— … И Лемоник.

— Странно, но тоже, в общем, ничего необычного.

— И еще несколько фамилий. Ты говорил, что эти люди работали в Транспортном отделе. Уэстман, МакКарти, Линделофф…

— А Бойла нет?

— Если верить распорядку, его с ними не было, — ответил Рого, бегло просматривая расписание.

— Хорошо. Получается, что двадцать седьмого мая, за два месяца до покушения, Мэннинг находился в Северной Каролине, а Бойл, предположительно, оставался в округе Колумбия. И весь вопрос заключается в том, что делал Бойл в то время, пока большой босс отсутствовал?

— И ты думаешь, что ответ находится где-то здесь? — кисло поинтересовался Рого, проводя рукой по крышкам четырех ящиков.

— В этих ящиках лежат документы, датированные, среди прочего, и двадцать седьмым мая. Точно тебе говорю, — сказал Дрейдель, откидывая крышку первого ящика, — у меня хорошее предчувствие. Ответ здесь, потому что больше ему быть негде.

— Да не может его быть здесь! — в сердцах воскликнул Рого сорок пять минут спустя.

— Наверное, нам стоит посмотреть их еще раз.

— Мы уже дважды перебрали все документы. Я просмотрел каждый листок бумаги, каждую папку, каждый распроклятый самоклеющийся листочек для записей. Смотри, я даже поранился! — воскликнул Рого, показывая приятелю кровоточащие указательный и средний палец.

— Говори потише! — прошипел Дрейдель, опасливо поглядывая на ассистента, по-прежнему сидевшего за компьютером.

Рого бросил взгляд на Фредди, который тепло улыбнулся в ответ и помахал рукой. Снова повернувшись к Дрейделю, адвокат полюбопытствовал:

— Ок, и что дальше?

— У нас нет особого выбора, — ответил Дрейдель, разглядывая оставшиеся тридцать восемь коробок, которые миниатюрными пирамидами выстроились на полу. — Может быть, материалы были рассортированы не по порядку. Вскрывай каждую коробку и вынимай любые документы, датированные двадцать седьмым мая.

— Это же больше двадцати тысяч страниц.

— Тогда чем скорее мы начнем, тем быстрее узнаем эту таинственную историю, — заключил Дрейдель, пододвигая к рабочему столу очередную коробку.

— Почему-то я в этом не уверен, — возразил Рого, но все же взялся за ручки обшарпанного ящика и водрузил его на стол. В воздух взвился столб пыли. — Что-то мне подсказывает, что мы ищем иголку не в том стоге сена.

Глава семьдесят седьмая

Порт Сент-Люси, Флорида

Эдмунд был мертв вот уже двенадцать часов. В течение первого часа после того как Нико пристегнул его ремнем к пассажирскому сиденью грузовика, в ране на шее пузырилась густая кровь. Но Нико не обращал на такие мелочи внимания, уж слишком ему не терпелось поведать своему другу о Томасе Джефферсоне и первой Троице.

К четвертому часу тело Эдмунда окоченело. Руки его больше не раскачивались из стороны в сторону. Голова, неловко склоненная к правому плечу, уже не ударялась о стекло, когда грузовик подпрыгивал на очередном ухабе. Вместо резиновой куклы Эдмунд стал похож на застывший манекен. Но Нико по-прежнему ничего не замечал.

К десятому часу кабина грузовика представляла собой отталкивающее зрелище. Повсюду… на сиденьях… на коврике под ногами… на виниловой обивке двери со стороны пассажира кровь начала разлагаться, отчего каждое пятно превращалось в россыпь темно-красных крошечных рубинов.

Но даже когда все это осталось позади — когда они с Эдмундом, завернутым в шерстяное одеяло, бросили грузовик и перебрались в чистый красно-коричневый «понтиак», — избавиться от запаха оказалось невозможно. Впрочем, исходил он не от тела. Даже с учетом флоридской жары потребовалось бы несколько дней, прежде чем труп начал смердеть. Отвратительную вонь издавало то, что было внутри. Эдмунд больше не мог управлять своими мышцами, поэтому наружу выходили метеоритные газы и жидкость, включая фекалии. Она насквозь промочила его одежду, брюки, некогда кофейную обивку сиденья и пыльное одеяло, в которое Эдмунд был закутан по самую шею.

Сидя на водительском месте рядом со своим новым другом Нико пребывал на седьмом небе от счастья. Дорога впереди, несмотря на час пик, была достаточно свободной, а движение — вполне умеренным. По правую руку от него, на западе, безупречно оранжевый диск солнца медленно плыл по небу, клонясь к горизонту. Но самое главное заключалось в том, что, промчавшись мимо очередного зеленого дорожного указателя, Нико понял: они находятся намного ближе к цели, чем он рассчитывал.

«Палм-Бич — 48 миль»

Еще какой-нибудь час, и мы будем на месте.

Не в силах более сдерживаться, Нико заулыбался и полной грудью вдохнул омерзительную вонь выгребной ямы, заполнившую салон автомобиля.

Но он ничего не почувствовал. Он просто не мог. Во всяком случае, не теперь, когда его жизнь была такой головокружительно сладкой.

Слепой летний дождик уронил несколько капель на запыленное лобовое стекло «понтиака». Прибавив газу, Нико потянулся к «дворникам», но, не успев включить их, вдруг передумал и убрал руку. Дождь был совсем слабый и мелкий, даже не дождь, а так, морось. Как раз то, что нужно, чтобы очиститься.

Пожалуй, будет лучше, если ты…

— Да, я тоже так думаю, — согласился Нико, кивнув своим мыслям. Нажатием кнопки на приборной доске он открыл люк из солнцезащитного стекла в крыше автомобиля, поправил козырек краденой бейсболки с логотипом «Иволг» и запрокинул голову, глядя в серое небо.

— Держись, — сказал он Эдмунду и крепко зажмурился.

На скорости восемьдесят миль в час Нико выпустил из рук руль. «Понтиак» вильнул вправо, подрезав женщину на серебристой «хонде».

Мысленно вознося молитву, Нико откинул голову на подголовник. Ветер, врывавшийся в открытый люк, сорвал с его головы бейсболку. По лицу застучали капельки дождя. Духовное очищение началось. В кулаке у него был зажат домашний адрес Уэса. Спасение — для Нико и его матери — ждало их впереди, менее чем в часе езды.

Глава семьдесят восьмая

Лизбет почему-то ожидала увидеть трущобы. Но после того как она проехала бульвар Палм-Бич Лэйкс, следуя указаниям Виолетты — мимо магазина-склада «Хоум дипот», универсамов «Бест Бай» и «Оливковый сад», а потом свернула направо на бульваре Виллидж, — стало ясно, что ей даже не понадобится запирать дверцы автомобиля. И действительно, когда она подкатила к воротам, охранявшим въезд на территорию «Туманного озера — городской общины», единственное, что ей пришлось сделать, это опустить стекло.

— Привет, мне нужен дом номер триста двадцать шесть, — сказала Лизбет охраннику, вовремя вспомнив просьбу Виолетты не называть ее имени. Разумеется, это была глупость чистой воды. У Лизбет уже был адрес, да и кому могло понадобиться ее имя?

— Удостоверение личности, пожалуйста, — попросил хранник.

Протягивая ему свои водительские права, Лизбет добавила:

— Прошу прощения, я думаю, что мне нужен именно дом номер триста двадцать шесть — я ищу…

— Шопф, Дебби и Джош, — ответил охранник и вручил ей гостевой пропуск на парковку, который следовало прикрепить к лобовому стеклу.

Лизбет благодарно кивнула.

— Точно, это они.

Подождав, пока закроются ворота, она нацарапала в блокноте имя «Дебби Шопф» и двинулась вперед, следуя указателям, переезжая одного «лежачего полицейского» за другим, мимо бесконечных рядов абсолютно одинаковых, розовых городских одноквартирных жилых домов. В конце концов она выехала на парковку для гостей, расположенную перед узким двухэтажным домом, над входной дверью которого весело перемигивалась праздничными огнями елочная гирлянда, а в чудесном зеленом садике притаился надувной снеговик. Рождество во Флориде, в доме номер триста двадцать шесть.

Шагая по подъездной дорожке, Лизбет спрятала блокнот в сумочку. Во время разговора по телефону Виолетта и так изрядно нервничала. Ни к чему доставлять ей еще большие…

— Лизбет? — послышался женский голос, и дверь дома распахнулась.

Лизбет уткнулась взглядом прямо в шоколадно-коричневую шею Виолетты. А когда она подняла голову, перед ней предстала ослепительно красивая афроамериканка ростом пять футов десять дюймов. В выцветших голубых джинсах и белой футболке с треугольным вырезом у шеи, Виолетта явно старалась выглядеть почтенной матерью семейства. Но даже стандартная городская одежда не могла скрыть ее великолепной фигуры.

— Вы… м-м… может быть, хотите войти? — запинаясь, предложила Виолетта. Голос ее дрожал, и она наклонила голову, смущенно отводя глаза в сторону.

Лизбет решила, что стоящая перед ней женщина очень застенчива. Вероятно, она чувствует себя не в своей тарелке. Но, подойдя ближе, Лизбет хорошо разглядела крошечный белый шрам, надвое рассекавший ее левую бровь и отчетливо выделявшийся на безупречной коже цвета топленого молока.

— Это после… Это его рук дело? — спросила Лизбет, хотя уже знала, каким будет ответ.

Виолетта подняла голову и изогнулась, как рассерженная кошка, но потом так же быстро расслабилась, вновь обретя утраченное было спокойствие. Лизбет показалось, что перед глазами мелькнула молния, разглядеть которую она, как ни старалась, просто не успела. Еще мгновение назад в глазах Виолетты полыхала ярость, секундой позже исчезнувшая как по мановению волшебной палочки. Но, как и в случае с молнией, остаточное изображение было слишком сильным. Уж его-то пропустить Лизбет не могла. В это мгновение перед ней предстала самоуверенная, дерзкая и шикарная женщина, какой когда-то была двадцатишестилетняя Виолетта. И какой она больше никогда не будет.

— Я не хочу, чтобы в газетах появилась моя фотография. Или мое имя, — прошептала Виолетта, поправляя челку и стараясь прикрыть белый шрам.

— Я не стану этого делать, — пообещала Лизбет, мысленно давая себе пинка за то, что поспешила с расспросами. Судя по пластмассовому игрушечному чайному сервизу, разбросанному по полу, и легкой детской коляске для кукол, стоявшей на пороге, Виолетте было что терять. Чтобы услышать ее историю полностью, Лизбет придется очень постараться и проявить деликатность.

— У вас чудесный ребенок, — заметила журналистка, проходя по коридору и любуясь фотографией в рамочке, на которой маленькая белая девочка с хохотом скакала перед дождевальной установкой, высунутым язычком ловя капли воды.

Виолетта ничего не ответила.

Лизбет удивилась: любая мать обожает говорить о своих детях.

Пройдя половину коридора, Лизбет беглым взглядом обвела остальные фотографии на стене. Девочка перед дождевальной установкой. Она же с рыжеволосой женщиной на пляже. И снова она, в компании той же женщины, теперь уже на арбузной бахче.

Разглядывая фотографии, Лизбет вдруг поняла, что на всех сняты белые. И действительно, среди них не было ни одной, ни единой, на которой можно было увидеть чернокожего.

Лизбет недооценила свою собеседницу. Виолетта — или как там ее звали на самом деле — вовсе не была неопытным новичком.

— Это ведь не ваш дом, верно? — заметила Лизбет. Это был не вопрос, скорее утверждение.

Виолетта остановилась в маленькой, тесной кухоньке. Рядом с большим столом «под дерево» стоял маленький пластиковый детский столик. На дверце холодильника теснились с полдюжины фотографий. И снова одни белые.

— И вас зовут вовсе не Дебби Шопф, не так ли? — продолжала Лизбет.

— Не впутывайте сюда Дебби…

— Виолетта, если она ваша подруга…

— Она просто делает мне одолжение.

— Виолетта…

— Прошу вас, не впутывайте ее… О боже! — произнесла Виолетта, прикрыв глаза рукой. И Лизбет заметила тоненькое золотое обручальное колечко на безымянном пальце. Ему она почему-то поверила.

— Послушайте, — сказала Лизбет, прикоснувшись к плечу женщины. — Вы меня слушаете? Я пришла сюда не для того, чтобы заманить в ловушку вас или ваших друзей. Клянусь. Мне просто нужно знать, правда ли то, что вы рассказали о Дрейделе…

— Я ничего не выдумываю.

— Никто не обвиняет вас в этом.

— Вы только что сказали, что не станете упоминать мое имя. Вы пообещали мне это.

— Я не собираюсь отказываться от своих слов, Виолетта, — поспешила уверить женщину Лизбет, зная по опыту, что вымышленное имя успокоит ее и вселит уверенность. — Никто не знает, что я здесь. Ни мой редактор, ни мои коллеги, вообще никто. Но давайте не забывать об одной вещи: вы пригласили меня потому, что у вас была веская причина. То, что сделал с вами Дрейдель… когда он поднял на вас руку…

— Он не поднимал на меня руку! Он просто ударил меня кулаком в лицо, а потом толкнул на зеркало! — взорвалась Виолетта, и страх ее мгновенно сменился вспышкой ярости. — Этот негодяй ударил меня так сильно, что мне пришлось сказать матери, будто я попала в аварию! Она поверила мне — после того как я специально разбила фару, чтобы она не усомнилась! Но когда я увидела его имя в газете… Если он думает, что я буду молчать, пока он будет разыгрывать из себя бойскаута, готовящегося стать сенатором… О нет, нет, нет!

— Я понимаю вас, Виолетта… Действительно понимаю. Но и вы должны понять меня: я не смогу помочь вам, я не смогу сделать вообще ничего, пока не удостоверюсь, что это правда. Вы говорили, что у вас есть доказательства. Это фотографии или…

— Фотографии? Дрейдель, конечно, сволочь, но далеко не дурак.

Виолетта вышла из кухни и направилась в гостиную, которую бежевые вертикальные жалюзи защищали от последних солнечных лучей, падающих сквозь раздвижные стеклянные двери. Явно стараясь успокоиться и обрести душевное равновесие, она остановилась посреди комнаты, прижав ладонь к груди.

— С вами все в порядке? — окликнула ее Лизбет.

— Да, просто… просто я ненавижу прошлое. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Вы шутите? Я ненавижу даже настоящее.

Шутка была незамысловатой, но именно той, которая требовалась Виолетте, чтобы перевести дух.

— Когда мы впервые… словом, когда мы только начали встречаться, — начала женщина, опускаясь на колени перед Г-образной софой и просовывая под нее руку, — мне даже не разрешалось спрашивать о его работе. Но эти ребята из Белого дома… они ничем не отличаются от денежных мешков здесь, в Палм-Бич, или Майами, или любом другом месте… все эгоисты очень любят рассказывать о себе, — добавила Виолетта, вытаскивая из-под софы небольшую связку бумаг. Перетянутые толстой резиновой лентой, они походили на стопку каталогов или писем. Виолетта сняла ленту, и бумаги веером рассыпались по кремовому кофейному столику с пластиковой крышкой.

— «Заметки президента Мэннинга для выступления на саммите АПЕК». Программа похорон короля Марокко… — Перебирая документы, Виолетта отшвыривала их в сторону один за другим. — Вы только взгляните на это: личная визитная карточка владельца команды «Дельфины из Майами» с номером его прямого телефона и номером сотового. Собственноручно написаны на обороте, а рядом приписка: «Господин президент, давайте сыграем в гольф». Засранец!

— Я не совсем понимаю… Дрейдель оставил у вас эти документы на хранение?

— Оставил? Да он чуть ли не силой всучил их мне. С гордостью вручил, так будет вернее. Не знаю, по-моему, таким жалким способом он давал мне понять, что действительно близок к президенту. Каждый раз, когда он приходил ко мне, я получала очередной клочок бумаги из мусорной корзины президента: заказ на ленч, написанный рукой Мэннинга, карточки подсчета очков, когда он играл в бридж, монеты, кроссворды, багажные ярлыки…

— Что вы сказали?

— Багажные ярлыки?

— Нет, перед этим… Кроссворды, — повторила Лизбет, опускаясь рядом с Виолеттой на кушетку и склоняясь над стопкой бумаг на кофейном столике.

— О, один у меня точно есть, — ответила женщина, перебирая документы. — Мэннинг на них просто помешался. Дрейдель говорил, что он в состоянии целиком разгадать кроссворд, разговаривая по телефону с… Ага, вот он, — воскликнула она, вытаскивая из кучи бумаг старую, сложенную пополам газету.

Виолетта протянула ей кроссворд и, взглянув на него, Лизбет почувствовала, как у нее отнялись руки и ноги… написанные рукой президента ответы… и путаница инициалов на левой стороне листа.

У нее задрожали руки. Она прочла его, а потом перечитала еще раз, чтобы увериться окончательно.

Я не верю в это. Как мы могли быть настолько…

— Что такое? — растерянно спросила Виолетта. — Что случилось?

— Ничего, просто… Я смогу вас найти по этому номеру, правильно? — Виолетта кивнула, и Лизбет переписала номер, от руки нацарапанный на базе телефона. Она встала, продолжая сжимать в руке злополучный кроссворд. — Послушайте, я могу сделать копию этой страницы? А потом сразу же привезу ее назад, обещаю.

— Конечно, но… но я ничего не понимаю. Что вы там нашли? Почерк Дрейделя?

— Нет, — ответила Лизбет, чуть ли не бегом бросившись к двери. Она на ходу раскрыла свой телефон и принялась набирать номер Уэса. — Нет, я нашла кое-что получше.

Глава семьдесят девятая

Рого хранил молчание вот уже двадцать пять минут. Склонившись над архивной коробкой, стоявшей на коленях, он переворачивал страницу за страницей в раскрытой папке.

— Как ты думаешь, кто его мать? — наконец поинтересовался он, когда лучи заходящего солнца коснулись оконного стекла.

— Ребенка Бойла? — отозвался Дрейдель, копошась в своем ящике. — Понятия не имею.

— Ты думаешь, это была какая-то важная особа?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю… он мог спать с кем угодно: старшей сотрудницей аппарата… какой-нибудь практиканткой… первой леди…

— Первой люди? Это что, шутка? И ты думаешь, мы бы не заметили, если бы миссис Мэннинг — во время пребывания в Белом доме — стала бы набирать вес, ее тошнило бы по утрам и она вдруг начала бы посещать врача? Не говоря уже о том, что в один прекрасный день она появилась бы с ребенком, как две капли воды похожим на Бойла?

— Может быть, ребенок у нее не родился. Это мог быть…

— Примечание «Отцовство» означает, что ребенок появился на свет, — упрямо заявил Дрейдель, обойдя стол с другой стороны и принимаясь за очередную коробку. — Если бы женщина сделала аборт, там было бы написано АВТ. И даже если бы дело обстояло так, как ты предполагаешь… Первая-леди? Просто невероятно. Когда пришло время нам покидать Белый дом, она была расстроена сильнее президента. Не может быть, чтобы она рискнула своим положением ради какого-то глупого флирта с Бойлом.

— Я всего лишь хотел сказать, что это мог быть кто угодно, — возразил Рого, добравшийся почти до половины своего ящика. Тут на глаза ему попалась раскладка, сфальцованная гармошкой втрое, в которой находились две фотографии в рамочках. Вынув первый снимок в серебряной рамке, он поднес его к свету — семейная фотография Бойла с женой и дочерью.

Стоя перед водопадом, Бойл с супругой крепко обнимали свою шестнадцатилетнюю дочь Лидию, которая хохотала в центре снимка, потому что на спину ей попала холодная вода. Смеясь вместе с ней, Бойл широко открыл рот и, несмотря на его густые усы, было видно, что у Лидии улыбка отца. Широкая улыбка во весь рот, демонстрирующая все тридцать два зуба. Рого не мог отвести от нее глаз. Одна большая, счастливая…

— Это всего лишь фото, — вклинился в его мысли голос Дрейделя.

— Что? — очнулся Рого и оглянулся через плечо.

Дрейдель тоже смотрел на снимок Бойлов у водопада.

— То самое… это всего лишь фотография, — повторил он. — Поверь мне, то, что они улыбаются, отнюдь не означает, что они счастливы.

Рого снова посмотрел на снимок, а потом перевел взгляд на Дрейделя, который неодобрительно глядел на него, поджав губы. Рого был хорошо знаком этот взгляд. Он видел его каждый день у своих клиентов, заработавших штрафной талон за превышение скорости. Мы прекрасно знаем, что все мы не без греха.

— Итак, матерью ребенка, доставившей Бойлу проблемы с отцовством… — начал Рого.

— …может быть кто угодно, — закончил Дрейдель, с радостью вернувшийся к тому, что их интересовало в первую очередь. — Хотя, зная Бойла, я готов держать пари, что это кто-нибудь, о ком мы никогда не слышали.

— Почему ты так в этом уверен? — поинтересовался Рого.

— Не знаю… просто… еще когда мы были в Белом доме, Бойл вел себя странно. Как старый друг Мэннинга он, собственно, никогда не был частью аппарата сотрудников. Он был чем-то большим — он был здесь, — сказал Дрейдель, подняв руку на уровень глаз. — А мы, все остальные, по его мнению, пребывали вот здесь, — и с этими словами он похлопал по крышке рабочего столика.

— Таковы привилегии, которые дает право называться лучшим другом.

— Но в этом-то все и дело — я понимаю, что, когда его застрелили, Бойл обрел статус святого, но, со своего места рядом с президентом, я бы сказал, что большую часть времени Бойл провел в собачьей конуре.

— Может быть, это объясняется тем, что Мэннинг узнал о ребенке.

Уже второй раз за сегодняшний день Дрейдель не нашелся, что ответить, и умолк.

Рого тоже не добавил ни слова. Вынув из раскладки вторую фотографию, он отогнул опорную ножку от черной матовой рамочки и поставил снимок на рабочий столик. На фото крупным планом были сняты Бойл с женой. Прижавшись друг к другу щекой, они улыбались в объектив. Судя по густым волосам и ухоженным усам Бойла, снимок был сделан очень давно. Двое влюбленных.

— Что там у тебя еще, кроме фотографий? — спросил Дрейдель, разворачивая коробку лицом к себе и читая надпись «Разное» на основной этикетке.

— Да ничего особенного, — отозвался Рого, вываливая из коробки на стол книгу в твердой обложке по истории геноцида, издание в мягком переплете о духовном наследии ирландцев, а также перетянутые резинкой гранки скандального произведения с претенциозным названием «Миф Мэннинга».

— Я помню те времена, когда эта книженция вышла в свет, — заявил Дрейдель. — Эта козлиная морда автор даже не потрудился позвонить нам, чтобы проверить факты, которые насобирал на помойках.

— Просто не могу поверить, что вы сохранили все это барахло! — удивился Рого, вынимая из коробки парковочный талон десятилетней давности с разрешением на стоянку у Центра Кеннеди.

— Для тебя это барахло, а для библиотеки — история.

— Вот что я скажу: даже для библиотеки это барахло все равно остается барахлом, — возразил Рого, разбирая на столе стопку чеков за проезд на такси, рукописные заметки о том, как проехать к театру «Арена», незаполненное приглашение на чью-то свадьбу, детский рисунок, вверху которого красовалась аккуратная надпись «дядя Рон», и маленький блокнот на пружинках с логотипом футбольной команды «Вашингтонские краснокожие» на обложке.

— Эй-эй, ты что делаешь? — недовольно проворчал Дрейдель.

— Что ты имеешь в виду, вот это? — огрызнулся Рого, показывая на детский рисунок красками.

— Нет, вот это, — заявил Дрейдель и взял со стола блокнот на пружинках с эмблемой футбольной команды.

— Не понимаю, для чего тебе понадобилось расписание игр футбольного чемпионата?

— Это не расписание. — Открыв блокнот, Дрейдель показал Рого ежедневный календарь первой недели января. — Это ежедневник Бойла, его записная книжка.

Глаза у Рого полезли на лоб, и он растерянно почесал лысину.

— Значит, сейчас мы узнаем, с кем он встречался…

— Совершенно верно, — подхватил Дрейдель и принялся листать блокнот. — Встречи, обеды… словом, все… самое главное — чем он намеревался заняться вечером двадцать седьмого мая.

Глава восьмидесятая

— Господин президент? — говорю я, открыв переднюю дверь.

Никакого ответа.

— Сэр, это Уэс. Вы дома? — снова спрашиваю я, хотя ответ мне известен заранее. Если бы его не было дома, снаружи не торчали бы агенты Секретной службы. Но после стольких лет, проведенных рядом с ним, я знаю свое место. Одно дело — войти в кабинет президента, и совсем другое — прийти к нему домой.

— Мы здесь, — слышу я мужской голос, который доносится из длинного коридора, ведущего в гостиную. На мгновение я замираю, потому что голос мне незнаком — в нем слышен легкий британский акцент образованного человека, — но потом быстро вхожу и закрываю за собой дверь. Мне нелегко далось решение прийти сюда. И даже если у него гости, теперь я так просто не уйду.

По-прежнему пытаясь вспомнить, кому может принадлежать этот голос, я направляюсь к коридору и украдкой бросаю взгляд на черно-белую фотографию, увеличенную до размеров постера, висящую по правую руку от меня над небольшим столиком, на котором пристроилась ваза со свежими цветами. Это любимая фотография Мэннинга — панорамный вид его письменного стола в Овальном кабинете, — сделанная фотографом, который просто-напросто положил фотоаппарат в кресло президента и нажал на спуск.

В результате был полностью воссоздан вид, открывавшийся с обратной стороны самого могущественного письменного стола в мире: семейные фотографии его супруги; ручка, оставленная Мэннингу предыдущим президентом; личное послание, написанное его сыном; маленькая золотая табличка с высказыванием Джона Леннона «Выходец из рабочего класса способен добиться многого» и снимок самого Мэннинга, сидящего вместе с матерью в первый день, когда он поселился в Белом доме, — его первая официальная встреча в Овальном кабинете. С левой стороны на столе высится телефон Мэннинга, похожий на гигантскую коробку из-под обуви. Камера взяла его таким крупным планом, что можно без особого труда прочесть пять имен, обозначенных на панели ускоренного набора: Ленора (его жена), Арлен (вице-президент), Карл (советник по проблемам национальной безопасности), Уоррен (руководитель аппарата сотрудников) и Уэс. Я.

Одно нажатие кнопки, и мы стремглав мчались на его зов. Прошло восемь лет, а я оставался все таким же, каким был раньше. До сегодняшнего дня.

Миновав длинный коридор, я попадаю в строгую гостиную. Там посередине тибетского ковра на маленькой табуретке стоит Мэннинг, а вокруг него, подобно портному, снимающему мерку для нового костюма, суетится светлокожий блондин с растрепанными волосами, которые едва прикрывают огромный выпуклый лоб.

— Прошу вас, господин президент, мне нужно, чтобы вы не шевелились, — умоляюще произносит он, и теперь я отчетливо слышу в его голосе акцент выходца из Южной Африки.

За спиной Большелобого видна девушка-фотограф двадцати с чем-то лет с коротко стриженными, торчащими во все стороны волосами. Вот она опускает голову, смотрит в видоискатель, и комнату заливает мертвенный свет вспышки.

И только заметив в руках Большелобого штангенциркуль — который похож на линейку с разводным гаечным ключом на конце, — я наконец понимаю, что здесь происходит. Фотограф делает еще один снимок Мэннинга. На диване стоит квадратная коробка, похожая на доску из-под китайских шашек, в которой рядами выложены стеклянные глазные яблоки, различающиеся оттенками серого цвета, которым отливают глаза президента. Сам же Мэннинг стоит совершенно неподвижно, штангенциркуль щелкает клик-клик вокруг его запястья, и его цифровой индикатор дает Большелобому очередную мерку. Музей восковых фигур мадам Тюссо по праву гордится точностью воспроизведения. Даже если речь идет о людях, сошедших с небосклона мировой политики.

Что вы скажете об этих? По-моему, они чуточку темнее, чем нужно, верно? — спрашивает невысокая афроамериканка, вынимая из коробки два глазных яблока серо-стального цвета, которые смотрят прямо на меня. Зрелище не из приятных, тем более что по какой-то нелепой прихоти они до ужаса похожи на глаза самого Мэннинга. — Раньше мы использовали их при изготовлении первой фигуры в Белом доме — но, мне кажется, со временем они немного потемнели.

— Э-э… совершенно верно, — запинаясь, выдавливаю я, глядя на часы. — Послушайте, сколько еще времени вам понадобится?..

— Расслабься, Уэс, — перебивает меня Мэннинг и коротко смеется тем смешком, услышать который сейчас мне хочется меньше всего. Он бывает в таком приподнятом настроении один-единственный раз в году, во время заседания Совета директоров его библиотеки. В окружении старых сотрудников он снова чувствует себя так, словно держит в руках бразды управления всем миром. Как правило, такие заседания длятся не более четырех часов. А потом он снова вспоминает о своем нынешнем статусе одного из бывших президентов, кортеж которого, состоящий из двух машин, вынужден теперь останавливаться на красный свет светофора. Сегодня сотрудники музея мадам Тюссо принесли с собой отблеск славы минувших дней, и Мэннинг намерен сполна насладиться ею.

— Сегодня у меня свободный график, — обращается он ко мне. — Где тебе еще нужно быть?

— Нигде, сэр. Однако учитывая… что Нико сбежал…

— Ну вот, теперь ты рассуждаешь совсем как Клаудия.

Но, повернувшись и впервые по-настоящему взглянув на меня, он обрывает себя на полуслове. Может быть, я и разбираюсь в выражении его лица, но он знает меня намного лучше — особенно, когда речь заходит о Нико.

— Уэс… — говорит он, и нам с ним все понятно без слов.

«Со мной все в порядке», — отвечаю я ему едва заметным кивком. Он прекрасно знает, что это ложь, но ему также известно, и почему я отвечаю именно так. Если уж у нас непременно должен состояться разговор на эту тему, то никак не в присутствии посторонних. Впрочем, я решительно настроен приблизить этот момент, поэтому направляюсь к Большелобому, который, похоже, здесь главный.

— Деклан Риз из музея мадам Тюссо. Спасибо, что согласились принять нас, — приветствует меня Большелобый, салютуя штангенциркулем и протягивая руку. — Мы, конечно, стараемся не беспокоить своих фигурантов второй раз, но популярность президента Мэннинга…

— Они просто боятся, что я постарел, и хотят удостовериться, что не ошиблись с размерами моего второго подбородка, — вставляет Мэннинг и игриво двигает нижней челюстью!

Сотрудники мадам Тюссо весело смеются. В особенности потому, что это правда.

— Нет проблем, — откликаюсь я, помня, что работа — прежде всего. — Однако прошу вас не забывать…

— Тридцать минут, — умоляюще восклицает Деклан, и его слова сопровождает очередная вспышка фотоаппарата. — Не беспокойтесь — я управился с Руди Джулиани за двадцать семь минут, и при этом у нас получились и его потрескавшиеся губы, и покрасневшие костяшки пальцев.

Женщина, заведующая глазными яблоками, готовит прикусной шаблон для снятия отпечатка зубов, а Деклан берет меня под локоть и отводит в сторону.

— Мы надеялись, что сможем получить у вас заодно и новую одежду. Что-нибудь подходящее, чтобы отразить неформальный образ жизни по окончании президентского срока, — сообщает он мне шепотом, достаточно громким, чтобы Мэннинг мог нас слышать. — Из офисов Буша и Клинтона нам прислали их рубашки для гольфа.

— Прошу прощения… обычно мы не делаем таких…

— Что прислали Буш и Клинтон? Рубашки для гольфа? — окликает нас Мэннинг, который, по обыкновению, не желает оставаться в стороне. Ежедневно нам приходится отказываться от десятков предложений и пожертвований, начиная с бесплатной доставки молока и шахматных фигурок, изготовленных специально для президента, и заканчивая просьбой дать автограф или обещанием выплатить десять миллионов долларов за согласие сняться в эпизодической роли в короткометражном фильме. Но когда речь заходит о его коллегах, предыдущих президентах, Мэннинг не в силах устоять. — Уэс, сделай одолжение и принеси один из моих синих блейзеров. Если дать им рубашку для гольфа, то они оденут нас так, что мы будем походить на «Троих бездельников».[32]

Присутствующие снова заливаются смехом, а я украдкой бросаю взгляд на Деклана, который, оказывается, прекрасно знает, что делает. Да, в ловкости и обходительности ему не откажешь, раз он с такой легкостью решил проблему с новой одеждой бывшего президента.

— Благодарю вас, добрый господин, — со своим рафинированным акцентом добавляет Деклан, а я выхожу в коридор и иду к лестнице на второй этаж. Обычно я не позволяю сесть себе на шею, но чем быстрее они уберутся отсюда, тем скорее я узнаю, что происходит с Бойлом.

Погрузившись в раздумья, я медленно поднимаюсь по лестнице, держась за перила, и мысленно проигрывая предстоящий разговор с президентом. Когда речь заходит о том, чтобы сообщить Мэннингу дурные известия, лучше сразу выложить карты на стол.

Сэр, я думаю, что тогда вечером в Малайзии я видел Бойла.

Мне известны маленькие хитрости Мэннинга: как он улыбается, когда пребывает в бешенстве, или задирает подбородок, когда пытается скрыть удивление. Так что по одной только его реакции я сразу узнаю все, что нужно.

Когда я поднимаюсь на верхнюю площадку лестницы, в кармане начинает вибрировать телефон. Определитель номера сообщает, что это звонит Лизбет. Я закрываю телефон, отказываясь отвечать. Квота по вешанию мне лапши на уши на сегодняшний день выполнена и перевыполнена. Последнее, что мне сейчас нужно, — это очередная порция неискренних извинений.

Испытывая нешуточное раздражение, я быстро шагаю по коридору, стены которого украшают два американских флага: один из них развевался над Белым домом в первый день пребывания Мэннинга в Овальном кабинете, другой — в последний, когда он оставлял резиденцию президента. Подойдя к двери спальни по левую руку от себя, я успеваю передумать и отказаться от предыдущего сценария поведения с Мэннингом. Все-таки, наверное, не стоит вот так, с бухты-барахты, вываливать ему свои новости. Мягкое обхождение почти наверняка принесет мне больше пользы.

Сэр, я понимаю, мои слова могут показаться вам странными… Сэр, прошу прощения, но я даже не знаю, с чего начать… Сэр, неужели я действительно такой идиот, каким себе представляюсь?

Последний вопрос носит риторический характер и, придя к такому мнению, я автоматически распахиваю дверь спальни.

— О боже! — вырывается у первой леди, которая подпрыгивает от неожиданности, сидя за своим антикварным письменным столом в углу комнаты. Она так резко оборачивается ко мне, что очки для чтения соскальзывают у нее с носа. Несмотря на то что она полностью одета — светло-голубая блузка и белая юбка, — я немедленно отступаю на шаг, прикрыв глаза рукой.

— Прошу прощения, мадам. Я никак не ожидал увидеть вас здесь…

— В-все в порядке, — запинаясь, с трудом выговаривает она и легонько взмахивает рукой, чтобы успокоить и ободрить меня.

А я стою и жду, когда она начнет рвать меня на куски. Но, похоже, я застал ее врасплох, так что экзекуция откладывается до следующего раза. Лицо у нее залилось краской, и она беспомощно смотрит на меня, пытаясь обрести душевное равновесие.

— Ты… ты напугал меня до смерти.

Моя поза выражает раскаяние. Я наклоняюсь, поднимаю с пола очки и неуверенно делаю шаг вперед, чтобы отдать их ей. И только оказавшись в непосредственной близости от первой леди, я вдруг замечаю, как ее левая рука судорожно прячет что-то под сиденьем кресла.

— Спасибо, Уэс, — говорит она и, не поднимая глаз, протягивает руку за очками.

Развернувшись, я направляюсь к двери — но только после того как бросаю последний взгляд через плечо. Доктор Ленора Мэннинг прошла две президентские кампании, три баталии за кресло губернатора, родила двух детей и выдержала четыре года непрекращающихся нападок на себя, мужа, детей, семью и почти всех близких друзей. Апогеем этой возни стала статья в журнале «Вэнити Фэар», иллюстрацией к которой на обложке послужила самая безыскусственная и даже простоватая ее фотография под броским заголовком «Доктор первая леди у власти — почему и куда уходит красота, и почему нынче в цене мозги». В то время даже самые яростные нападки бессильно разбивались о броню ее самообладания. Поэтому когда я ловлю ее взгляд, брошенный на меня… когда взгляды наши встречаются, и я вижу ее покрасневшие и воспаленные глаза, которые она пытается спрятать за неловкой улыбкой и словами благодарности… Я замираю на месте. Она может улыбаться сколько душе угодно, но меня, не обманешь — она плакала. И совсем недавно.

Нетвердыми шагами направляясь к двери, я буквально кожей чувствую всю неловкость и нелепость ситуации. Иди… не останавливайся… уходи быстрее… Я оказался не в том месте и не в то время. Не давая себе времени одуматься, я выскакиваю в коридор и бегом мчусь к лестнице. Я должен как можно быстрее убраться отсюда. В голове у меня царит полный сумбур.

Ничего не понимаю… Это так на нее непохоже… За все годы, что я провел с ними… Боже, что же должно было случиться, чтобы заставить ее расплакаться?

Пытаясь найти ответ на это вопрос, я останавливаюсь на верхней площадке лестницы и снова оглядываюсь назад. Справа от меня на стене висит флаг, который развевался над Белым домом в тот день, когда мы уходили из него… Нет. Мы не уходили из Белого дома. Нас вышвырнули оттуда. Вышвырнули из-за того, как повел себя Мэннинг во время покушения на гоночном треке. Вышвырнули после того, как застрелили Бойла. Вышвырнули после того, как Бойл умер в карете «скорой помощи».

Я смотрел церемонию похорон по телевизору из своей больничной палаты. Естественно, камеры постоянно давали крупным планом изображение президента и первой леди. Она сидела с гордо поднятой головой, спрятав лицо под широкополой шляпой, держась из последних сил, — но когда заговорила дочь Бойла… На мгновение камера показала ее реакцию, и оператор даже не понял, что именно он только что заснял. Первая леди высморкалась, а потом выпрямилась и придала своему лицу непроницаемое выражение. И на этом все закончилось. Это был единственный раз, когда я видел первую леди плачущей.

До сегодняшнего дня.

По-прежнему глядя через плечо, я не свожу глаз с полуоткрытой двери спальни. Вне всякого сомнения, я должен спуститься вниз. Это меня не касается. Мало ли из-за чего она может плакать? Но сейчас, когда прошло всего два дня с того момента, как я воочию увидел карие глаза Бойла с голубыми крапинками… Спустя всего один день после побега Нико из лечебницы Святой Елизаветы… Плюс тот факт, что первая леди что-то прячет под сиденьем своего кресла… Я ненавижу себя уже за то, что такие мысли вообще приходят мне в голову. Меня следует уволить только за то, что я думаю об этом, и уволить немедленно. Но при том, как развиваются события, как все запуталось и невероятно усложнилось… просто взять и уйти, сдаться, сделать вид, будто ничего не произошло, спуститься вниз, не попытавшись узнать, почему одна из самых могущественных женщин в мире пребывает в таком отчаянии… Нет, я не могу. Я должен узнать правду.

Резко развернувшись в сторону спальни, я на цыпочках крадусь по золотистому ковру ручной работы, расстеленному на полу в коридоре. Подойдя ближе, я слышу, как первая леди шмыгает носом. Но не плачет. Вот она высморкалась, и этот звук означает, что эмоции вновь похоронены в глубине ее души. Сжав кулаки и затаив дыхание, я делаю еще два шага. В течение восьми лет я прилагал все усилия, чтобы сберечь их покой и уединение. И вот теперь я намерен нарушить его. Но если она что-то знает… если ей что-либо известно о том, что случилось… Я продолжаю подкрадываться к двери, я почти подошел к ней. Но вместо того чтобы войти в спальню по левую руку от себя, я вытягиваю шею, чтобы убедиться, что первая леди не видит меня, и ныряю в ванную комнату, расположенную по диагонали от спальни, справа по коридору.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и ванная погрузилась во тьму. Когда я прячусь за дверью, сердце так сильно колотится у меня в груди, что в висках появляется пульсирующая боль. На всякий случай я прикрываю дверь и подглядываю в узенькую щелочку между тыльной частью двери и дверной коробкой. По другую сторону коридора, в спальне, первая леди, сидя за письменным столом, повернулась ко мне спиной. Со своего места мне видна только правая сторона ее тела — как если бы ее разрезали пополам, — но именно эта половина мне и нужна, особенно после того как она сует руку под сиденье и достает то, что там спрятала.

Прижавшись щекой к дверной щели, я напрягаю зрение, стараясь разглядеть, что же это такое. Фотография? Записка? Ничего не видно. Ее спина загораживает от меня все. Вот она держит эту штуковину, наклоняя голову, чтобы получше рассмотреть ее, и вдруг я замечаю, как у нее безвольно опускаются плечи. Она очень расстроена, буквально убита горем. Правая рука у первой леди начинает дрожать. Она поднимает ее таким жестом, словно собирается потереть переносицу, но в воздухе разносится очередной всхлип, и я понимаю, что она вытирает глаза. И снова плачет.

Почти в то же самое мгновение она выпрямляет спину и поднимает голову. Как и несколькими минутами раньше, она берет себя в руки, и последний судорожный всхлип утрамбовывает землю на могиле непозволительных эмоций, владевших ею еще секунду назад. Даже пребывая в одиночестве, преодолевая дрожь в руках, супруга президента не позволяет себе поддаться слабости.

Вдруг она подхватывается с места и в спешке, но аккуратно, складывает письмо, или фотографию, или что там она держит в руках, и прячет его в книгу в мягкой обложке, которая лежит на столе. Я совсем забыл… Мэннинг не единственный, кого пожелали увидеть люди мадам Тюссо. Глубоко вздохнув, первая леди разглаживает юбку, вытирает салфеткой глаза и задирает подбородок. Маска, которую она носит на людях, вновь водворяется на место.

Перед тем как выйти из спальни, она останавливается на пороге и смотрит на полуоткрытую дверь ванной, в темноту, в которой затаился я. Отпрянув от щели, я жду. Она выходит из спальни и как ни в чем не бывало идет по коридору. Кажется, пронесло. Она ничего не заметила. Притаившись в темноте, я смотрю, как она приближается ко мне, а потом резко сворачивает налево, к лестнице. Через несколько секунд до меня доносится эхо шагов, когда она спускается по деревянным ступенькам, которое с каждым мгновением становится все тише. И только когда звук ее шагов тонет в ковре, покрывающем пол внизу, я перевожу дыхание. Но и тогда сначала считаю до десяти — просто так, на всякий случай. К горлу у меня подступает тошнота. Что, черт возьми, я делаю?

Пытаясь избавиться от мерзкого ощущения, я спускаю воду в туалете, мою руки и выхожу из ванной с таким видом, словно ничего не произошло. Быстрый взгляд, брошенный в коридор, говорит мне, что там ни души.

— Доктор Мэннинг? — негромко окликаю я тишину. Никакого ответа. Я один.

В открытую дверь спальни Мэннингов виден антикварный письменный стол менее чем в десяти футах от меня. За все годы, проведенные вместе, я ни разу не позволил себе обмануть их доверие. Я снова напоминаю себе об этом, не сводя глаз с книги на столе, в которой спрятан ответ на мои вопросы.

Будь на моем месте Рого, он бы не колеблясь сделал то, на что я пока не могу решиться. И Дрейдель тоже не раздумывал бы ни секунды. Если бы я был Лизбет, то сделал бы это еще две минуты назад. Но я — это я. И в этом кроется настоящая проблема. Я сознаю свои недостатки. Если я войду туда, то сделаю то, что переиграть или исправить уже не удастся. Тот, прежний я, не смел бы даже подумать об этом. Но мне почему-то кажется, что я уже никогда не буду таким, как раньше.

Сжав кулаки, я делаю четыре шага вперед, которые приводят меня в спальню и к столу. Передо мной лежит толстая книга с золотыми тиснеными буквами на обложке. Библия. Не знаю, что я ожидал увидеть и почему удивлен.

Я поднимаю Библию со стола, встряхиваю, и сложенный вчетверо лист бумаги сам падает мне в руки. Я судорожно разворачиваю его, отчего он едва не рвется на сгибах. Мне казалось, что это фотография или какая-то официальная памятная записка. Но нет, это письмо. Написанное от руки на самой обычной бумаге. Почерк незнакомый, но твердый и аккуратный — тщательно выписанные мелкие буквы без каких-либо отличительных признаков или излишеств. Такое впечатление, что его написал человек, долгие годы практиковавшийся в том, чтобы оставаться неузнанным.

Чтобы проверить свою догадку, я переворачиваю лист и смотрю на подпись на обороте. Как и в начале письма, буквы выглядят простыми и самыми обыкновенными. Но вот хвостик буквы «R» сполз вниз. Рон. Рон Бойл.

«Дорогая Ленора, — читаю я, вернувшись к началу. В голове у меня царит гулкая, звенящая пустота, и я способен лишь бегло просматривать написанное, почти не задумываясь над его смыслом. — Пожалуйста, прости меня… у меня и в мыслях не было обманывать тебя… Но я решил, что так будет лучше для всех… за все мои прегрешения… Я решил, что должен наконец защитить тех, кому причинил боль… Это мое наказание, Ленора… Мое искупление. Прошу тебя, пойми, они сказали, что это мог быть кто угодно, что это могла быть ты… А после того как не был оплачен „Черный дрозд“, после того как я обнаружил, что он…»

«Он? Кто такой он? — раздумываю я, пожирая глазами письмо. — И „Черный дрозд“? Это название той операции, за которую они пожелали получить шесть миллионов долларов?..»

— Эй! — слышу я за спиной женский голос.

Сердце замирает в груди, мне становится трудно дышать, колени подгибаются. Поворачиваясь к ней лицом, я едва не падаю.

В дверях спальни стоит первая леди, и в ее зеленых глазах полыхает сдерживаемая ярость.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Глава восемьдесят первая

— Ты смеешься надо мной.

— Это так плохо? — спросил Рого, подавшись вперед и заглядывая через плечо Дрейделя.

На столике перед ними лежал ежедневник Бойла, раскрытый на неделе, начинавшейся с двадцать второго мая. В квадратике, помеченном «Понедельник, 23 мая» от руки было написано: «Мэннинг в Нью-Йорке». В квадратике для среды, 25 мая, значилось: «Эллиот на утреннем интервью». И четверг, 26 мая, был отмечен записью: «Сбор средств на кампанию сенатора Окума — „Хилтон“, Вашингтон, 19:00». Но внимание Рого сразу же привлек квадратик, предназначавшийся для 27 мая, запись в котором была вычеркнута черным маркером:

— Почему они ее вычеркнули? — спросил Рого.

— Потому что в этом и состоит работа сотрудников библиотеки — они читают все файлы и решают, что можно обнародовать, а что — нельзя.

— Я понимаю, как… Но я хотел сказать… Ну-ка подожди! — Он оборвал себя на полуслове и потянулся к правой странице календаря. Впрочем, даже перед тем как потереть ее пальцами, Рого заметил, что бумага на ней более тонкая и светлая по сравнению с остальными грязно-белыми страницами ежедневника. — Да это ведь даже не оригинал, верно?

— Это фотокопия. Именно так осуществляется редактирование, — пояснил Дрейдель. — Они не имеют права портить оригинал, поэтому делают его копию, вычеркивают то, что, по их мнению, следует вычеркнуть, и ставят ее на место оригинала.

— Ладно, допустим… Но как нам заполучить оригинал?

— Собственно говоря, обычно… Дай-ка я посмотрю, — сказал Дрейдель, взял в руки ежедневник и принялся перелистывать его, пока не добрался до титульной страницы. Как он и ожидал, к первой странице степлером была прикреплена еще одна сложенная вчетверо фотокопия. Когда Дрейдель развернул ее, Рого увидел надпись «Опись изъятия» вверху страницы.

— Когда архивисты редактируют что-либо, они обязаны задокументировать внесенные изменения, — снова пустился в объяснения Дрейдель, когда они оба склонились над страницей.

— Что такое В6? — поинтересовался Рого. Прищурившись и напрягая зрение, чтобы разобрать мелкий шрифт, Дрейдель пробежал глазами список ограничений в самом низу описи изъятия.

— Значок В1 означает секретность… В2 — когда Бюро запрещает использование…

— А В6?

— Обнародование материалов может представлять собой неправомочное вторжение в личную жизнь, — прочел Дрейдель пояснение на странице.

— Получается, это какая-то тайна, имеющая отношение к личной жизни Мэннинга?

— Или к его собственной, — поправил приятеля Дрейдель. — Конечно, встречи и расписания можно считать рабочими документами Белого дома, но если Бойл напишет что-нибудь вроде… ну, не знаю… например, персональный идентификационный код своего счета в банкомате или номер своей карточки социального страхования… совершенно очевидно, что к президенту это никакого отношения не имеет, и в ход идет черный маркер.

Рого снова вернулся к квадратику «27 мая» с вычеркнутой записью.

— Кажется, здесь больше букв, чем должно быть в персональном идентификационном коде.

— Или в номере карточки социального страхования — согласился Дрейдель.

— Может, нам стоит вернуться к архивариусу, и ты снова надавишь на нее своей властью, чтобы она показала оригинал?

— Ты шутишь? После всего, что мы ей наговорили, она и так исполнилась подозрений.

— А сами мы не можем ничего сделать? Оригинал ведь где-то здесь? — спросил Рого, показывая на металлическую клетку в дальнем углу комнаты, в которой еще по крайней мере добрый десяток стеллажей были под завязку забиты архивными коробками.

— Нуда… мы начнем наугад просматривать еще пять миллионов документов… а перед этим нам нужно как-то миновать того малого, который следит за нами, а после решить, как открыть бомбоупорный замок, под которым обычно хранятся документы, имеющие отношение к национальной безопасности. Ты только посмотри на него — эта штука ничем не хуже сейфов из третьей части «Крепкого орешка».

Рого обернулся, чтобы самолично лицезреть клетку. Даже с другого конца комнаты толщина и крепость замка из закаленной стали произвели на него нужное впечатление.

— Ну так что будем делать? Лапки кверху и сдаемся?

Опустив голову и метнув на Рого недовольный взгляд, Дрейдель схватил ежедневник и сунул его под стол.

— Разве я похож на Уэса? — прошипел он, глядя через плечо Рого.

Проследив за его взглядом, Рого снова обернулся и понял, что Дрейдель смотрит на ассистента Фредди, который по-прежнему работал на обоих компьютерах сразу.

— Эй, ребята, не пора ли закругляться? — окликнул их Фредди. — Уже почти пять часов.

— Еще десять минут, и готово, — пообещал ему Дрейдель.

Снаружи в высокие зеркальные окна, выходившие на сверкающую бронзовую статую Мэннинга, били последние лучи заходящего декабрьского солнца. Наступали сумерки. Уже и в самом деле было поздно. Сгорбившись в кресле и повернувшись спиной к Фредди, Дрейдель шепотом обратился к Рого:

— Подвинься немного влево.

— Что ты задумал?

— Ничего особенного, — спокойно ответил Дрейдель, по-прежнему держа руки под столом. — И я совершенно точно не причиняю вред собственности правительства тем, что собираюсь вырвать страничку из этого календаря, представляющего собой историческую ценность.

На губах у Дрейделя заиграла слабая улыбка, и Рого услышал слабые звуки шиик, шиик, шиик — так лопаются шарики пузырчатой упаковки или страница вырывается из тисков полудюжины кольцевых зажимов.

Дрейдель осторожно вырвал страницу, датированную двадцать седьмым мая, сложил ее вчетверо и сунул ее в карман пиджака.

— Говорю тебе, ее здесь нет! — повысив голос, сказал он, выкладывая ежедневник обратно на стол. — Эй, Фредди, не могли бы вы подойти сюда? По-моему, здесь в документах не хватает одной страницы.

Вскочив с кресла, Дрейдель протянул ежедневник Фредди и показал на страницу с описью изъятий.

— Смотрите, здесь написано, что запись, сделанная двадцать седьмого мая, была отредактирована, но если перелистать календарь, — пояснил он, переворачивая страницы к концу мая, — то получается, что на этом месте уже начинается июнь.

Фредди бросил взгляд на опись изъятия, потом перелистал календарь до начала июня.

— Да… нет… одной страницы точно не хватает. А это не может подождать до завтра? Нам уже пора закрываться, и…

— Поверьте мне, нас тоже поджимает время, — заявил Дрейдель и посмотрел на часы. — Послушайте, вы не могли бы сделать нам одолжение и найти оригинал? Если сегодня вечером мы не принесем все документы Мэннингу, он нам яйца отрежет. Запросто. Я не шучу. От него всего можно ожидать.

— Послушайте и вы меня, парни. Я бы с радостью помог вам, но если эта страница была отредактирована…

— Фредди, когда сегодня утром я уезжал из Палм-Бич, президент сказал, что ему нужна полная копия этого ежедневника для работы над мемуарами, которые он пишет для семьи Бойла, — взмолился Дрейдель. — А мы сейчас говорим о файле десятилетней давности, принадлежавшем человеку, который давным-давно мертв. Если в записи вы обнаружите что-либо недозволенное — например, там написано: «Я ненавижу президента» или «Я террорист и шпион», или что-нибудь еще, относящееся к вопросам национальной безопасности, — то просто не показывайте ее нам. Но если там написаны какие-нибудь маленькие глупости, типа дня рождения его сестры, то вы спасете наши задницы.

Задумчиво поглаживая пальцем ямочку на подбородке, Фредди опустил глаза на ежедневник, потом поочередно посмотрел на Дрейделя и Фредди.

— Просто посмотрите хотя бы одним глазком, — внес свою лепту и Рого. — Если там есть что-нибудь запрещенное, то она вернется обратно на полку.

Наконец-то! Фредди ткнул пальцем в их заваленный бумагами стол и сказал:

— Ладно, назовите номера папок в этом ящике. Посмотрим, что я смогу для вас сделать…

— Фредди, — дрожащим от волнения голосом подхватил Рого, — когда я решу жениться, брат, ты будешь моим свидетелем!

— Папка номер ОА16209, — прочел Дрейдель надпись на лицевой стороне коробки.

Пятнадцать минут спустя в дальнем углу комнаты металлическая дверь в клетку отворилась, и оттуда вышел Фредди, держа в руках один-единственный лист бумаги.

— Вот, — сказал он, передавая его Дрейделю. — Хотя, мне кажется, вам было бы легче, если бы здесь был указан день рождения его сестры.

Глава восемьдесят вторая

— Я-я только хотел…

— Ты рылся в моем столе! — взрывается первая леди. — Я видела это собственными глазами! Ты… ты… после стольких лет, проведенных вместе, ты обманул наше доверие!

— Мадам, пожалуйста…

— Замолчи, Уэс! Я знаю, что видела. Я вижу это прямо сейчас! Но это тебя не касается! — и она со злостью вырывает у меня из рук письмо Бойла.

Я отступаю на шаг, меня трясет мелкой дрожью. Сейчас не время страшиться увольнения, я боюсь, что она ударит меня. Однако она бросает мне в лицо слова «Но это тебя не касается!», и я чувствую, как в груди вспыхивает и начинает разрастаться пламя всепоглощающей ярости. К лицу приливает кровь, и я не могу более сдерживаться. Качая головой, я шепчу:

— Это неправда.

С преувеличенной любезностью первая леди ядовито интересуется:

— Прошу прощения?

Я молчу, про себя удивляясь тому, что эти слова сорвались у меня с губ.

— Что ты только что сказал? — настаивает она.

— Я сказал, что это неправда, — повторяю я, вглядываясь в ее лицо. — Я был в тот день на гоночном треке — так что это и мое дело тоже.

Первая леди, прищурившись, смотрит на меня в упор. А я разглядываю окно у нее за спиной. Подобно всем остальным окнам в доме, оно пуленепробиваемое и не открывается. Но сейчас она выглядит так, словно готова разбить его моей головой. Взмахнув рукой, в которой зажато письмо Бойла, она спрашивает:

— Кто подбил тебя на такой поступок?

— Что?

— Какой-нибудь репортер? Тебе заплатили, чтобы ты написал вот это?

— Мадам, неужели вы думаете, что я…

— Или это всего лишь дурацкая шутка, чтобы посмотреть, как я отреагирую? Впрочем, мне в голову пришла замечательная мысль, — издевательски начинает она, передразнивая невидимого собеседника. — Давайте-ка заставим доктора Мэннинг заново пережить худший день в ее жизни, а потом посмотрим, как она сломается.

— Мадам, прошу вас не шутить так…

— Или еще лучше, давайте попросим личного помощника ее мужа забраться к ней в спальню…

— Мадам…

— …выкрасть из ее письменного стола письмо…

— Доктор Мэннинг, я видел его.

— …и тогда она запаникует и начнет ломать голову, раздумывая над тем, настоящее ли оно.

— Я видел Бойла. В Малайзии. Он жив.

Она умолкает на полуслове и испуганно подносит руку ко рту. Потом начинает медленно качать головой. Нет… нет. О нет, нет.

— Это был он, мадам. Я видел его.

Она по-прежнему качает головой, но убирает руку от лица, проводит пальцами по подбородку, потом по шее. Она обхватывает себя за плечи, наклоняется вперед и сгибается пополам, словно от невыносимой боли.

— Как он мог… Как они оба могли… О боже…

Она поднимает голову, и глаза ее так быстро наполняются слезами, что она не успевает смаргивать их. Раньше я думал, что это слезы раскаяния или вины… что она может что-то скрывать. Но теперь, глядя на нее и видя, как от невыносимой муки искажается ее лицо, как она по-прежнему качает головой, явно пребывая в шоке, я понимаю, что эти слезы вызваны душевной болью.

— Доктор Мэннинг, я уверен, что это… Я знаю, это кажется вам невозможным…

— Дело не в этом… Господи! Я не так наивна, — шепчет первая леди. — Я вовсе не наивная девочка, — упорствует она. — Я знаю, что он скрывал от меня некоторые вещи… чтобы не обманывать, но у него не было другого выхода. В этом заключается работа президента.

Слушая, как она, запинаясь и часто останавливаясь, разговаривает сама с собой, я вдруг понимаю, что она говорит не о Бойле. Она говорит о муже.

— Есть тайны, которые он не может доверить никому, Уэс. Дислокация войск… возможности электронного наблюдения… эти секреты нужны нам, Уэс, — шепчет она. — Но такое… Святой боже, я же была на похоронах Рона. Я читала молитву!

— Мадам, о чем вы?..

— Я пришла к нему в дом и плакала вместе с его женой и дочерью! Я стояла на коленях, молясь за упокоение его души! — выкрикивает она, когда печаль и растерянность сменяются яростью. — А теперь я узнаю, что это было лишь притворство… жалкая попытка оправдать собственную трусость… — По лицу ее текут слезы, и она неуверенно, как слепая, делает шаг вперед. — О боже, если то, что говорит Рон… если это правда…

Споткнувшись, первая леди опирается рукой о комод в стиле королевы Виктории, стоящий слева от меня, и чуть не падает.

— Мадам!

Выставив перед собой руку, она заставляет меня остаться на месте. Взгляд ее в растерянности блуждает по комнате. Поначалу мне кажется, что она лишилась рассудка от страха. Но то, как она смотрит по сторонам, словно не веря своим глазам… Вот она переводит взгляд с приставного столика с левой стороны кровати на приставной столик Мэннинга с правой стороны, смотрит на письменный стол, возвращается к комоду… И повсюду стоят семейные фотографии в рамочках… всех видов и размеров — и на всех снят Мэннинг.

— К-как он мог… как они могли поступить так? — обращается она ко мне, ожидая ответа.

Но я могу лишь растерянно смотреть на нее. Я больше не чувствую ни рук, ни ног. У меня онемело все тело. Неужели она хочет сказать, что Мэннинг знал о…

— Бойл сказал что-нибудь, когда ты виделся с ним? Он объяснил тебе, что происходит?

— Я… я случайно столкнулся с ним, — бормочу я, и собственные слова доносятся до меня, как сквозь вату. — Он сбежал еще до того, как я успел сообразить, что произошло.

У первой леди снова начинает дрожать рука. Она очень похожа на меня того, каким я был в Малайзии. Благодаря письму она наконец узнала, что ее мертвый друг на самом деле жив. И, судя по тому, что написал Бойл, он по какой-то причине винит во всем себя, говоря, что поступил так для того, чтобы защитить свою семью. Ошеломленная и растерянная, доктор Мэннинг опускается на сундук с нарисованным американским флагом на крышке, который стоит в ногах кровати, и невидящим взором смотрит на письмо Бойла.

— Все равно я не могу…

— Он звонил мне вчера и предупредил, чтобы я не лез в это дело, — непонятно зачем говорю вдруг я. — Что это не моя война. — Меня снова охватывает ярость. — Но на самом деле это моя война.

Первая леди рассеянно смотрит на меня, словно позабыв о том, что я стою перед ней. На скулах у нее играют желваки, и она кладет руку на колено, чтобы та перестала дрожать. Достаточно плохо уже то, что она так расстроена. Еще хуже, что это происходит на моих глазах. И вдруг словно по мановению волшебной палочки она расправляет плечи и воинственно задирает подбородок. Врожденные политические инстинкты, отточенные многолетней привычкой не обсуждать свои личные дела с посторонними, берут верх.

— Он прав, — заявляет она.

— О чем вы говорите?

— Послушайся Бойла, — советует она. И, подумав, спохватывается: — Пожалуйста.

— Но, мадам…

— Забудь о том, что ты вообще видел его, забудь, что он звонил тебе.

Голос у нее срывается, и до меня доходит, как сильно я ошибался в ней. Оказывается, дело вовсе не в том, что она позволила себе проявить эмоции перед фактически посторонним человеком. Дело в том, что она всеми силами старается играть роль ангела-хранителя. И не только для своего супруга. Для меня тоже.

— Уэс, если ты сейчас отойдешь в сторону, они, по крайней мере, не будут знать, что ты…

— Они уже знают. Они знают, что я видел Бойла.

— Они? Кто такие они? — живо интересуется она, озабоченно нахмурившись.

— Троица, — с уверенностью заявляю я.

Услышав мои слова, первая леди поднимает голову, и я замечаю искорки понимания в ее глазах. Еще бы, они доставляли неприятности ее другу, так что она не может не знать подробностей. Но это отнюдь не означает, что она хочет и меня впутать в эту историю.

— Мне известно, кто они такие, — повторяю я.

— Думаю, что ты ошибаешься, Уэс.

— Как вы можете?! — Я умолкаю, чувствуя, как адреналиновый всплеск у меня в крови подавляет приступ тошноты. В течение восьми лет я позволял ей оберегать себя. Но с меня хватит. — Я знаю, что Троица боролась с президентом и Бойлом. Я знаю, что сведения об операции «Черный дрозд», в чем бы она ни заключалась, стоили шесть миллионов долларов, которые должны были быть выплачены Римлянину, являвшемуся, очевидно, одним из самых ценных информаторов правительства. Я знаю, что на одном из заседаний Совета национальной безопасности президент заблокировал этот платеж. И еще знаю, что потеря такой крупной суммы — и того, что они наверняка могли бы получить впоследствии, — должна была привести их в ярость. Единственное, чего я не понимаю, это в чем заключалась роль Бойла и что он сделал такого, что Троица не колеблясь отправила по его следам профессионального убийцу?

Я ожидаю, что она вздохнет с облегчением, узнав, что отныне не одинока, но первая леди почему-то выглядит еще более напуганной, чем прежде. Я вспоминаю, что письмо Бойла, очевидно, стало для нее таким же шоком, который испытал я, когда столкнулся с ним нос к носу. И даже при том, что я раскопал некоторые семейные тайны, вне зависимости от того, что сделали ее муж или Бойл, она не хочет, чтобы я пострадал из-за своих знаний.

— Откуда ты узнал о Троице? — спрашивает она наконец.

Я нерешительно раздумываю, что ей ответить.

— Через друга моего друга, который работает в Министерстве обороны.

— А кто сказал тебе, что они боролись с президентом?

— Об этом я догадался сам.

Первая леди со страхом смотрит мне прямо в лицо, взвешивая последствия. Она знает, что я ей не враг. Но это не значит, что она позволит мне стать ее другом. Тем не менее я близок к ней. Слишком близок, чтобы просто отправить меня восвояси и предоставить своей судьбе.

— Я могу помочь вам, — говорю я.

Она отрицательно качает головой. Мои слова не убедили ее.

— Мадам, им известно, что я видел Бойла. Если вы стараетесь уберечь меня, то уже слишком поздно. Просто расскажите мне, что сделал Бойл, и…

— Дело не в том, что Бойл сделал, — шепотом отвечает она. — А в том, чего он не делал. — Она спохватывается, явно сожалея о том, что проговорилась.

— Не сделал с кем? С президентом?

— Нет! — Но больше она не добавляет ни слова. Опустив голову, она снова замыкается в себе.

— Тогда с кем? С вами? С Олбрайтом? Пожалуйста, расскажите мне, в чем дело.

Она упорно не желает отвечать.

— Доктор Мэннинг, прошу вас. Вы знаете меня вот уже восемь лет. Неужели за это время я сделал хоть что-то, что могло причинить вам вред?

Она упрямо не поднимает головы, и я не могу сказать, что виню ее за это. Она — бывшая первая леди Соединенных Штатов Америки. Она не собирается делиться своими страхами с каким-то молодым помощником. Но мне все равно. Я должен знать, что происходит.

— Вот так, значит? Мне следует повернуться и уйти?

Ответом мне служит лишь молчание. Нет сомнения, она надеется, что я вспомню, кто я такой, и постараюсь избежать конфликта, как всегда бывало раньше. Два дня назад я бы так и сделал. Но не сейчас.

— Ну что же, отлично, — говорю я и поворачиваюсь к двери. — Вы имеете полное право хранить все в себе, но должны понимать следующее: когда я выйду отсюда, я не сдамся. Та проклятая пуля попала в лицо не кому-нибудь, а мне. И пока я не узнаю, что же в действительности произошло в тот день, я буду продолжать поиски. Я буду задавать вопросы всем, кто…

— Неужели ты не понимаешь? Это было предложение.

Я поворачиваюсь к ней, но я не удивлен. Что бы ни натворил Бойл, если она расскажет мне правду, у нее, по крайней мере, остается шанс сохранить все в тайне. А для человека, которому постоянное и не всегда доброжелательное внимание общественности причинило ожоги третьей степени, благоразумие — прежде всего.

— Предложение чего? — спрашиваю я, прекрасно сознавая, в какой клетке она живет. Если есть нечто такое, что она должна сохранить в тайне, то она не может позволить мне выйти отсюда и задавать неудобные вопросы.

Но первая леди все еще колеблется.

— Очень жаль, что вы не доверяете мне, — вспыхиваю я и направляюсь к двери.

— Ты сам сказал это, Уэс. В качестве информатора Римлянин начал приносить ценные сведения.

— Но ведь на самом деле Римлянин был агентом Секретной службы, верно?

— Так они думают сейчас. Но тогда об этом никто даже не догадывался. В то время все агентства были просто счастливы получить от Римлянина нужную информацию. Особенно после Ирака. Ты хотя бы представляешь, насколько важной была достоверная и проверенная информация о секретном тренировочном лагере в Судане? Ты видел, как ведется война с терроризмом — все эти индикаторы и предупреждения, которые мы получаем. Этот Римлянин очень неплохо устроился. Если он приносил в клювике сведения о готовящемся покушении в Секретную службу, а последняя просила другие агентства подтвердить их, то ФБР, безусловно, подтверждала их, впрочем, как и ЦРУ. Если он приносил информацию в ФБР, то она признавалась достоверной источниками в Секретной службе и ЦРУ — а эта достоверность и была тем главным условием, выполнение которого требовалось для выплаты гонораров.

— Получается, что под видом Римлянина Троица могла поставлять информацию всем трем своим агентствам, а потом и подтверждать между собой ее достоверность…

— …и при этом делать вид, что все они — ФБР, ЦРУ и Служба — работают в тесном согласии и братской дружбе. Больно признавать, но такое случается сплошь и рядом — например, в прошлом году в Государственном департаменте кто-то добыл важные сведения. В большинстве случаев информаторы попадаются на мошенничестве только потому, что их информацию не подтверждают другие агентства. Но здесь… словом, если бы их не обуяла жадность, они могли бы и дальше безо всяких усилий изрядно пополнять свои не слишком высокие официальные заработки.

— А они пожадничали?

— Жадничают все, — отвечает первая леди с деланным равнодушием, но я-то вижу, как сдерживаемый долгие годы гнев рвется наружу. — Они знали, как работает система. Они знали, что отрывочные сведения о каком-нибудь тайном тренировочном лагере террористов принесут им тысяч пятьдесят долларов или около того. И еще они знали, что единственный способ заработать большие деньги, к которым они так стремились, заключался в том, чтобы не высовываться, не тратить силы понапрасну и выжидать своего часа, а потом выйти с убойной информацией, например подрыв моста «Золотые Ворота»… или что склад обуви в Пакистане на самом деле представляет собой химический завод. Как только все убедились бы, что последние девять раз Римлянин поставлял ценную и правдивую информацию, на десятый раз правительство заплатило бы любые деньги за жизненно важные сведения — пусть даже они не подтвердятся с течением времени. А если представить себе, что ФБР, ЦРУ и Служба проверят их и согласятся, что угроза реальна? Вот так информатор, который приносит их, и получает свой шестимиллионный гонорар.

— Так с какой же проблемой они столкнулись? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь выглядеть сильным и уверенным в себе. Запас прочности, который вдохнул в меня адреналин, быстро иссякает. По мере того как я узнаю все новые подробности нашей прежней жизни, ко мне возвращается тошнота.

— Проблема заключалась в том, что должностные лица ФБР и ЦРУ имели право одобрять выплату гонораров в размере не больше двухсот тысяч долларов. А чтобы получить несколько миллионов, которые позволили бы Троице отправиться на покой, выплата вознаграждения должна быть санкционирована Белым домом.

— И как раз такую информацию и нес в себе «Черный дрозд», правильно? Они уже предвкушали, как обналичат свою первую по-настоящему важную и убойную информацию, как вдруг президент отказался платить.

Первая леди кивает и с уважением смотрит на меня.

— И тогда они поняли, что им нужен свой человек внутри. Бойла своевременно предупредили о том, что к нему могут обратиться с неким предложением, особенно учитывая его прошлое…

— Вот это да! Получается, Троица…

— Не называй их так. Неужели ты не понимаешь? Троица не имела отношения к тому, что случилось потом. Все дело в том, что они оказались достаточно умны и пожелали привлечь в свои ряды четвертого члена. С Троицей было покончено. И на свет должна была появиться Четверка.

Глава восемьдесят третья

— Вы уверены, что это именно то, что нам нужно? — спросил Рого, разглядывая первоначальную запись в ежедневнике Бойла, сделанную на страничке «27 мая». Он наложил ее на редактированную фотокопию и поднял на свет, чтобы убедиться, что они совпадают. Под вычеркнутой строкой

были видны написанные от руки слова:

— И это та самая страшная тайна, которую решили скрыть от общественности? — недоуменно поинтересовался Рого. — То, что у Бойла был назначен визит к врачу?

— Это действительно личные сведения, — заметил Фредди, медленно подходя к ним, когда Рого сунул оригинал страницы в ближайшую папку.

— Все встает на свое место, — согласился Дрейдель. — В любой администрации Белого дома добрая половина сотрудников аппарата выстраивается в очередь к психоаналитику.

Стоявший у края одного из длинных стеллажей с документами Рого повернулся к приятелю, который уселся на край ближайшего письменного стола.

— С чего ты взял, что он психоаналитик? — пожелал узнать Рого.

— Что?

— Доктор Энг. Почему ты думаешь, что он психоаналитик?

— Я не знаю, я всего лишь предполагаю, что он…

— Послушайте, парни, я бы с удовольствием провел вместе с вами ночь в дискуссиях о предполагаемых достоинствах практики Энга, — вмешался Фредди, — но это пока еще правительственное учреждение, и подобно всякому нормальному правительственному учреждению, когда маленькая стрелка на часах приближается к пяти…

— Не могли бы вы провести для нас еще один быстрый поиск? — попросил Рого, указывая на библиотечные компьютеры.

— Я пытаюсь быть вам полезным. Правда. Но имейте же совесть — библиотека закрыта.

— Всего один поиск.

— Мы уже…

— Просто введите в поисковый браузер слова «доктор Энг», — взмолился Рого. — Пожалуйста, это займет полминуты, не больше. Вам и надо всего-то набрать два слова — «доктор» и «Энг» — на главном компьютере. Прошу вас, помогите, и мы улетучимся с глаз долой, так что вы вполне успеете домой к первому выпуску вечерних новостей.

Фредди недовольно уставился на Рого.

— Один поиск, и все, закругляемся.

Ассистент склонился над клавиатурой, и через несколько мгновений на экране появился текст: «Результатов, соответствующих запросу, не найдено».

— Вы…

— Я проверил все: архивный файл, базу данных Белого дома, сотрудников и чиновников, электронную почту, даже кое-какие микрофиши из старого архива документов по национальной безопасности, — ответил Фредди, на лице у которого было написано нешуточное раздражение. — Все, библиотека официально закрыта, — заявил он, вставая со стула и жестом указывая на дверь. — Поэтому если вы не хотите свести близкое знакомство с нашими прекрасно обученными охранниками, то желаю вам приятного вечера.

Приятели быстро шли по бетонному двору библиотеки, направляясь к машине, и Рого на добрых пять шагов опережал Дрейделя. Он разговаривал по сотовому телефону.

— Предпринимательская деятельность. Да, в Форте-Лодер-дейл. Мне нужен номер телефона доктора Энга. Э-Н-Г.

— У меня есть доктор Брайан Энг, проживающий на Гриффин-роуд, — ответила телефонистка.

— Два шесть семь восемь, точно, — воскликнул Рого, сверяясь сбумажкой, на которую они переписали адрес, полученный в библиотеке. — У вас, случайно, не отмечено, какой он доктор?

— Прошу прощения, сэр, но род занятий мы не регистрируем. Пожалуйста, подождите, пока я поищу номер его телефона.

Через несколько секунд в трубке раздался механический женский голос:

— По просьбе абонента номер не зарегистрирован и не разглашается. И в наших записях он отсутствует.

— Вы что, шутки шутить… Что это за доктор, у которого незарегистрированный номер телефона? — Повернувшись к Дрейделю, он поинтересовался: — Нашел что-нибудь в Интернете?

Глядя на крошечный экран своего телефона, Дрейдель неловко возился с кнопками, как старик — с пультом дистанционного управления.

— Проклятье, я же знаю, что у меня должен быть доступ к Интернету, — просто я не могу туда войти…

— Тогда чем ты занимался последние пять минут? Ну-ка дай сюда, — скомандовал Рого, забирая телефон. Несколько нажатий клавиш, и вот уже Рого ввел имя «доктор Брайан Энг» в строку браузера. В течение двух минут он молча просматривал полученные ссылки и щелкал по ним виртуальной мышью.

— Есть что-нибудь? — поинтересовался Дрейдель, лавируя вслед за приятелем между машинами на стоянке.

— Нереально, — простонал Рого, по-прежнему нажимая кнопки на панели телефона. — У него не только номер не зарегистрирован — парень каким-то образом умудрился остаться вне зоны действия всех крупных поисковых машин. Google… Yahoo!.. Я ввожу его имя в строку поиска и ничего не нахожу. Этого просто не может быть! Например, слова «еврейская мафия» дают мне чертову кучу ссылок, а слова «доктор Брайан Энг» — шиш! — Подойдя к «тойоте» со стороны водителя, Рого с раздражением закрыл телефон и швырнул его Дрейделю. — Это возвращает нас к вопросу: что это за врач, который настолько хорошо замаскировался, что найти его практически невозможно?

— Ну, не знаю… Может, он обслуживает мафию? — высказал предположение Дрейдель.

— Или делает аборты, — развил его мысль Рого.

— А как насчет пластического хирурга… ну, ты понимаешь… для настоящих богачей, которые не хотят, чтобы кто-нибудь узнал об этом?

— А знаешь, в этом что-то есть. Если я не ошибаюсь, Уэс говорил, что Бойл выглядел несколько необычно, у него словно бы изменились черты лица. Может быть, двадцать седьмого мая у него была назначена первая консультация у врача.

Опускаясь на сиденье пассажира, Дрейдель бросил взгляд на часы. На улице быстро темнело.

— Мы можем заскочить к нему с утра, когда он откроет контору.

— Ты шутишь? — возмутился Рого, заводя мотор. — Мы едем туда прямо сейчас.

— Скорее всего, он уже закрылся.

— Держу пари: если здание еще открыто, то, по крайней мере, указатель в холле может подсказать нам, на чем он специализируется.

— Тащиться сейчас в такую даль, как Форт-Лодердейл…

Рого, уже выруливавший с парковки, резко нажал на тормоза и сдал назад на стоянку. Полуобернувшись, он с вызовом уставился на Дрейделя, который по-прежнему глядел прямо перед собой в ветровое стекло.

— Что такое? — спросил Дрейдель.

— Почему ты не хочешь, чтобы я поехал к доктору прямо сейчас?

— Что ты несешь? Я всего лишь хочу сэкономить время.

Рого упрямо нагнул голову.

— Отлично, — сказал он, рывком посылая машину вперед. — Следующая остановка — доктор Брайан Энг.

Глава восемьдесят четвертая

— Подождите, вы что же, хотите сказать, что Бойл…

— Они пригласили его присоединиться к ним, — поясняет первая леди, и голос ее предательски дрожит. — К чему оставаться тремя одинокими всадниками, когда вчетвером гораздо удобнее?

— И Бойл сказал «да»?

— Мы не знали этого… — Она делает паузу, решая, стоит ли рассказывать мне остальное. Но при этом первая леди понимает, что если она промолчит сейчас, то я, выйдя отсюда, начну задавать неудобные вопросы. — Мы думали, что он отказался, — наконец произносит она.

— Не понимаю, — признаюсь я, чувствуя, что в груди поселилась режущая боль.

— Ты думаешь, они предоставили Рону выбор? Троица имела доступ к тем же самым файлам ФБР, что и мы. Они знали о его слабости — о ребенке, о котором, как он полагал, никто из нас не подозревает…

— Ребенок? У него был?..

— Я говорила Ли, что рано или поздно у нас будут из-за этого крупные неприятности. Я говорила ему, — повторяет она, и в голосе ее проскальзывают нотки раздражения. — Я говорила ему об этом еще во время кампании — уже тогда это было очевидно. Когда у тебя имеется такой постыдный секрет, кто-нибудь обязательно наткнется на него.

Я киваю, справедливо полагая, что лучше не перебивать ее и дать выговориться.

— Но для Бойла решение присоединиться к ним означало…

— Я не говорила этого. Я сказала, что они сделали ему предложение. Но Троица не понимала главного — что Рон… даже боясь за своего ребенка… при том, сколько глупостей он натворил, которые могли выйти боком ему самому… он бы никогда не предал нас. Никогда. Ни при каких условиях, — заявляет первая леди, поднимая голову.

Я улавливаю намек. Она ждет, что я сделаю то же самое.

— Доктор Мэннинг, прошу прощения, но вы так уверенно рассказываете об этом… Вы знали обо всем еще тогда?

— Уэс, ты все время был с нами. Ты знал, что было поставлено на карту. Тем более, учитывая, кем был Рон и какую должность он занимал… это было весьма уязвимое место во всей администрации… Неужели ты думаешь, что ФБР не присматривало за ним?

Первая леди одарила меня взглядом, способным испепелить на месте.

— Подождите… Вы хотите сказать, что ФБР держало Бойла под наблюдением? Пока мы оставались в Белом доме?

— Они хотели уберечь его от опасности, Уэс. Но даже тогда Ли противодействовал им изо всех сил — он лично требовал от Барри и Карла снять наблюдение, — поясняет она, имея в виду директора ФБР и советника по проблемам национальной безопасности. — Двумя днями позже они обнаружили депозит. Одиннадцать тысяч долларов лежали на банковском счете на имя дочери Рона. Представляешь? На имя его дочери! Нам сказали, что это, скорее всего, стартовое предложение Троицы. Они советовали ему взять деньги, а в противном случае угрожали сломать ему жизнь и рассказать жене о ребенке, которого он прижил на стороне.

Первая леди продолжает говорить, а я понимаю, что теперь пришла моя очередь опираться о комод, чтобы не упасть.

— Но… в повестке дня я никогда не встречал ничего подобного…

— К некоторым файлам у тебя не было доступа, Уэс.

— И все равно, если Троица подобралась к нему так близко, почему же вы не обратились?..

— Ты полагаешь, что мы не дергали за все ниточки? В тот момент мы даже не подозревали, кого именно преследуем. Нам было известно лишь, что у них есть кто-то из ФБР, поскольку было очевидно, что они имеют доступ к личному делу Рона. А потом, когда на банковский счет Рона были переведены деньги — финансовыми преступлениями занимается Секретная служба, — нам сказали, что, судя по тому, как был сделан перевод, они воспользовались технологиями изнутри. Шантаж? Это же хлеб ЦРУ. Мы сообщили о Римлянине и его проделках всем агентствам и потребовали, чтобы они провели внутреннее расследование!

— Понятно… но я просто… — Я спохватываюсь, напоминая себе, кто я такой и где мое место. — Может быть, я что-то упустил, мадам, но если вы знали, что на Бойла оказывается давление с целью заставить присоединиться к Троице, то почему же не предостерегли его? Или, по крайней мере, не сказали ему, что знаете о том, что его шантажируют?

Глядя на письмо, которое по-прежнему лежит у нее на коленях, Ленора Мэннинг молчит.

— Что? — спрашиваю я. — Ведь его же шантажировали, верно?

Она все так же молча сидит на сундуке ручной работы.

— Я, похоже, действительно упустил из виду нечто столь важное…

— Мы хотели посмотреть, что он станет делать, — наконец едва слышным шепотом произносит она.

По спине у меня пробегает холодок.

— Вы испытывали его.

— Ты должен понять! Когда Римлянин подобрался так близко, когда он сумел проникнуть в наш круг, речь шла уже не только о Бойле… мы пытались схватить всю Троицу. — Голос у нее дрожит — она носила это в себе слишком долго, — и первая леди практически умоляет меня о прощении. — Таково было пожелание ФБР. Если это был не миф, а горькая реальность, если группа продажных агентов действительно составила заговор, контактируя друг с другом, тогда у фэбээровцев появлялся реальный шанс схватить их.

Я киваю, как будто не нахожу в ее словах ничего странного. Рон Бойл был их самым старым и верным другом, но когда Троица заставила его сунуть голову в мышеловку, то Мэннинги — президент и первая леди Соединенных Штатов Америки — решили выждать и посмотреть, возьмет ли он сыр.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Уэс, но, клянусь тебе, я пыталась защитить Рона. Я сказала им: дайте ему возможность уйти в отставку. И устройте ловушку на…

Она проглатывает комок в горле и как заведенная качает головой. Я видел первую леди рассерженной, расстроенной, грустной, обиженной, разъяренной, подавленной, взволнованной, обеспокоенной и даже — когда несколько лет назад ее выписали из больницы после заместительной хирургии бедра — страдающей от боли. Но такой, как сейчас, я не видел ее никогда. Даже когда мы покидали Белый дом. Опомнившись, она опускает голову, прижимая подбородок к груди, чтобы он перестал дрожать. По тому, как она отворачивается, я догадываюсь: она отчаянно надеется, что я ничего не замечу. Но, как всегда на этой работе, я подмечаю все.

— Предполагалось, что фэбээровцы будут обеспечивать его безопасность, — шепчет она, погрузившись в пучину отчаяния своего несдержанного обещания. — Они поклялись… они пообещали, что с ним все будет в порядке.

— Бойл так и не рассказал вам о том, что к нему подбирается Троица?

— Я ждала, что он сделает это… ждала и молилась, что он обратится к нам за помощью. Ежедневно поступала информация, принял ли он их предложение. Но в отчетах содержалась лишь одна-единственная фраза: «Никаких известий». Я знала, что Рон сопротивлялся. Я знала, — упрямо повторяет она, обхватив себя за плечи и подавшись всем телом вперед. — Но нам сказали, что следует подождать еще… чтобы быть полностью уверенными. А потом, когда его застрелили… — Она смотрит в пол, но тут у нее перехватывает горло от давнего чувства вины, и первая леди всхлипывает. — Я думала, что мы потеряли его навсегда.

Я смотрю на письмо у нее на коленях, и кусочки головоломки один за другим складываются в ясную и полную картинку.

— Выходит, Бойла застрелили не потому, что он имел дело с Троицей, а потому, что он отказался присоединиться к ним?

Она задумчиво смотрит на меня, склонив голову набок. Голос ее по-прежнему едва слышен.

— А ты ведь даже не знал, с кем сражаешься, правильно?

— О чем вы гово…

— Ты прочел вот это? — восклицает она, с размаху припечатав мне письмо к груди. — В тот день, когда его застрелили, Рон так и не дал Троице окончательного ответа!

В ее тоне звучат новые нотки. Глаза у нее расширяются. Рот приоткрывается. Поначалу я думаю, что первая леди рассержена, но потом понимаю, что это не так. Она испугана.

— Доктор Мэннинг, с вами все в порядке?

— Уэс, тебе лучше уйти. Это слишком… я не могу…

— Чего вы не можете? Я не понима…

— Пожалуйста, Уэс, просто уходи! — умоляет она, но я не могу оторвать взгляда от письма. Голова у меня идет кругом, и я не могу прочесть его, чтобы понять, что там написано. Но она только что сказала… в день покушения, если Бойл не дал Троице окончательного решения… то они могли надеяться, что он еще присоединится к ним.

Кажется, мозги у меня сейчас закипят. Я стараюсь сообразить, что меня так удивило. Но если все обстояло именно так…

— Тогда зачем было убивать его? — спрашиваю я.

— Уэс, прежде чем ты начнешь делать скоропалительные выводы…

— Если только они знали, что Рон уже сожалел о том, что…

— Ты слышал, что я сказала? Ты не можешь…

— …или, быть может, они решили, что рассказали ему слишком много… или заметили, что он находится под наблюдением…

— Уэс, ну почему ты меня не слушаешь? — кричит первая леди, пытаясь вырвать письмо у меня из рук.

— Или, может статься, у них появилась более подходящая кандидатура на место четвертого члена, — выпаливаю я, не выпуская письмо.

Первая леди разжимает руки, и письмо с силой пушечного выстрела ударяет меня в грудь. Мне кажется, что тело мое окаменело, что оно весит целую тонну… меня обуял панический, мертвый, всепоглощающий ужас, как бывает, когда врач сообщает вам дурные новости.

— Так и случилось, правда? — требовательно обращаюсь я к первой леди.

Она слишком долго раздумывает, прежде чем ответить.

— Нет.

Во рту у меня становится сухо. Язык прилипает к гортани.

— Это не так… Рон не… — лепечет первая леди. — Может быть, Рон ошибался…

— Бойл был заместителем руководителя аппарата сотрудников. Немного найдется людей, способных лучше него…

— Ты не понимаешь. Он хороший человек… наверное, его обманули, — бессвязно и путано продолжает она.

— Мадам…

— Он никогда не сделал бы этого специально…

— Мадам, пожалуйста…

— …даже если бы они пообещали ему еще один четырехлетний срок…

— Прошу вас, успокойтесь! — умоляю я. — К какой еще более значимой и важной, чем Бойл, фигуре они могли обратиться?

По-прежнему сидя на сундуке в ногах кровати, первая леди внезапно поднимает голову и смотрит прямо мне в лицо. Как и президент, как вообще все сотрудники в нашем офисе, она не обращает внимания на мои шрамы. Во всяком случае, так было долгие годы. До сего момента.

А в моей голове безостановочно крутится один и тот же вопрос. Троица искала четвертого члена. Кто мог бы стать самым крупным их приобретением?

Я опускаю взгляд на письмо, которое все еще сжимаю в руках. Внизу страницы четким, мелким почерком выведено:

«Но я никогда не думал, что они смогут достать его».

Кровь отливает у меня от лица. Вот, оказывается, чего она боялась. Вот о чем догадалась. И вот почему она так настойчиво просила меня уйти. Она никогда бы не посмела…

— Его? — спрашиваю я. — Неужели вы имеете в виду…

— Уэс, с тобой все в порядке? — доносится до меня голос президента Мэннинга, стоящего у подножия лестницы. — Мы все еще ждем мой спортивный пиджак!

Я поворачиваюсь к первой леди. На лестнице слышны шаги президента.

Глава восемьдесят пятая

Первая леди пытается что-то сказать, но с губ ее не слетает ни звука. Пятясь назад, я натыкаюсь на письменный стол, на котором расставлены фотографии Мэннинга, он дрожит и качается от толчка. Как и я. Так поступить со мной… Комната расплывается у меня перед глазами, и моя жизнь превращается в сплошной калейдоскоп отрывочных образов и событий. Все эти годы… так изощренно лгать мне… О боже, как он мог? Но сейчас не время искать ответы. По гулкому эху шагов, доносящемуся из коридора, можно предположить, что президент вот-вот окажется на верхней площадке лестницы. Если он увидит меня с ней…

— Уэс? — снова окликает он меня.

— Иду, сэр! — во все горло кричу я, подбегаю к гардеробу, срываю с плечиков темно-синий пиджак спортивного покроя и бросаю последний взгляд на первую леди, которая застыла на сундуке у кровати. Она приподнимает брови, и я вижу, что щеки у нее ввалились. Она не произносит ни слова, но мне кажется, что ее крик о помощи оглушает.

— Он никогда… он никогда не сделал бы этого… специально, — шепчет она, когда я кладу письмо Бойла ей на колени. Кивая головой, она убеждает себя. — В сущности, его… его наверняка обманули. Может быть, с ним встретился сам Римлянин, и он просто не понял, с кем имеет дело. Он же выглядит как настоящий агент, верно? Поэтому… поэтому… поэтому они, наверное, забеспокоились, что Рон раздумывает слишком уж долго, и выбрали другой, более выгодный маршрут, который вел на самую вершину дерева. А потом… он мог решить, что в действительности помогает Службе. Может быть… может быть, он даже не понял, что наделал.

Я киваю. Возможно, она права. Быть может, он сделал это не специально. Может быть, в этом и заключалась самая большая и страшная ошибка Мэннинга, которая, как он наверняка надеялся, не будет иметь никаких особых последствий. Но проблема заключается в том, что у меня перед глазами до сих пор стоит президент, отправившийся на свою последнюю прогулку по Южной лужайке. Он сжимает руку первой леди и отказывается оглядываться назад, когда они направляются к вертолету Военно-морского флота. В то время среди сотрудников аппарата ходили упорные слухи, что она переживает расставание с Белым домом тяжелее супруга. Но я тоже был там. И видел, как крепко он сжимал ее пальцы.

Шаги президента звучат уже у верхней площадки лестницы.

Спотыкаясь, я бросаюсь к двери, выскакиваю в коридор и резко сворачиваю направо, едва не сбив с ног президента.

— В-вот, пожалуйста, сэр, — заикаясь, бормочу я, протягивая ему на вытянутой руке синий блейзер.

Он делает еще шаг ко мне. Я остаюсь на месте, чтобы он не смог пройти дальще.

На мгновение знаменитые серо-стальные глаза Мэннинга сужаются, превращаясь в льдинки. Но почти сразу же губы его растягиваются в широкой, добродушной улыбке, обнажая слегка пожелтевшие зубы.

— Кстати, ты уже видел парики? — спрашивает он, имея в виду сотрудников мадам Тюссо, оставшихся внизу. — Они привезли с собой тот, который сделали, когда мы уезжали из Белого дома. Говорю тебе, Уэс, в нем больше седых волос, чем у меня сейчас.

Я натужно смеюсь и тороплюсь к лестнице, чтобы он не успел рассмотреть меня как следует.

— Что-то случилось? — интересуется президент, не отставая от меня ни на шаг.

— Нет… ничего, — отвечаю я, весело размахивая его спортивным пиджаком. Но я чувствую, как кровь предательски приливает к щекам, окрашивая заодно и шею. — Я просто хотел убедиться, что не отдам им один из ваших хороших пиджаков.

— Я очень ценю, что ты проникся таким сочувствием ко мне восковому, — поддразнивает он и кладет мне руку на плечо. Это коронный жест Мэннинга. Рука на плече означает родственную близость и полное доверие. Я сотни раз видел, как он отрабатывал его на премьер-министрах, сенаторах, конгрессменах, даже на собственном сыне. Теперь пришла моя очередь.

Спустившись до половины лестницы, я ускоряю шаг. Но президент не отстает. Даже если сотрудничество с Римлянином было ошибкой, как он мог лгать мне в лицо на протяжении стольких?.. Или именно поэтому он и решил оставить меня при себе? Во искупление собственных грехов?

В кармане начинает вибрировать телефон. Вытащив его, я смотрю на крошечный экранчик. Там высвечивается текстовое сообщение:

«Уэс, это Лизбет. Поднимите трубку. Я решила кроссворд».

Мгновением позже телефон вибрирует снова, теперь уже у меня в руке.

— Прошу прощения, сэр, — обращаюсь я к Мэннингу. — Это Клаудия. Интересно, что… Привет! — говорю я в трубку.

— Вам нужно сматываться оттуда, — слышу я голос Лизбет.

— Привет, Клаудия. В самом деле? Хорошо, подождите секундочку. — Сойдя с последней ступеньки лестницы, я поворачиваюсь к президенту, чувствуя, как горят уши. — Она говорит, что я забыл ключи от дома в ее кабинете. Прошу простить, сэр, но если вы не возражаете, то я бы хотел съездить туда…

— Расслабься, Уэс, я уже большой мальчик! — со смехом произносит он, и рука, лежащая у меня на плече, вдруг толкает меня с такой силой, что я едва не падаю с последней ступеньки. — Ступай и не волнуйся обо мне. В жизни мне доводилось решать проблемы и посложнее.

Я вручаю ему спортивный пиджак, деланно смеюсь в ответ и почти бегом направляюсь к входной двери. Иду и чувствую, как его взгляд сверлит мне спину.

— Кстати, Уэс, сделай мне одолжение и сообщи Службе, куда направляешься, — говорит он достаточно громко, чтобы агенты снаружи могли его услышать. — На всякий случай, чтобы они знали, где искать, если ты вдруг понадобишься.

— Конечно, сэр, — откликаюсь я, прыгая по ступенькам вниз.

— Теперь вы один? — доносится до меня из телефонной трубки голос Лизбет.

Не успевает захлопнуться дверь, как два агента в штатском, стоящие у гаража, поднимают головы и смотрят на меня.

— Все в порядке? — обращается ко мне с вопросом коротышка Стиви.

— Постарайтесь не вызвать подозрений, — предостерегает меня по телефону Лизбет. — Скажите ему, что забыли ключи.

— Да, то есть нет… Я забыл ключи, — говорю я, быстрым шагом направляясь к потайной калитке в конце подъездной дорожки. При этом я стараюсь делать вид, что краеугольный камень моего существования и вся моя жизнь только что не разлетелись на куски. Дыхание у меня учащается. Я знаю Стиви уже почти три года. Ему плевать, отметил я свой уход с работы или нет. Я подхожу к калитке и жду, чтобы она открылась, но, к моему удивлению, ворота остаются запертыми.

— Ну и куда же ты направляешься, Уэс? — окликает меня Стиви.

— Уэс, послушайте меня, — умоляет Лизбет. — Благодаря вашему двуличному другу Дрейделю мне удалось найти еще один кроссворд. Вы слушаете меня?

Я поворачиваюсь лицом к двум мужчинам, которые стоят перед закрытыми воротами гаража и двумя внедорожниками «шевроле», припаркованными неподалеку. Рука Стиви исчезает в кармане брюк. И только в этот момент до меня доходит, что в тот вечер, когда я столкнулся с Бойлом в Малайзии, Стиви находился за рулем машины с охранниками, возглавлявшей президентский кортеж.

— Уэс, — холодно говорит он, — я задал тебе вопрос.

— Я всего лишь возвращаюсь в офис! — выкрикиваю я. Неловко повернувшись, я смотрю на двустворчатые деревянные ворота, которые оберегают внутренний дворик от нескромных посторонних взглядов. Чтобы руки перестали дрожать, я изо всех сил стискиваю телефон. На пурпурно-оранжевом небе тают последние отблески заходящего солнца. Позади меня раздается металлический щелчок. Душа моя уходит в пятки.

— Тогда до встречи, — напутствует меня Стиви.

Раздается громкий скрежет — р-р-р-р, — и деревянная калитка скользит вправо, оставив щель достаточно широкую, чтобы я мог протиснуться в нее.

— Я на свободе, — шепотом сообщаю я Лизбет.

— Отлично, а теперь слушайте внимательно. Старый кроссворд у вас с собой?

Нетвердыми шагами переходя улицу, я не отвечаю. Перед глазами у меня стоит ухмылка Мэннинга и его желтоватые зубы…

— Уэс! Вы слышите, о чем я вас спрашиваю? — кричит в трубку Лизбет. — Достаньте старый кроссворд!

Кивнув головой в знак согласия, словно она может увидеть меня, я лезу во внутренний карман пиджака и поспешно достаю первый кроссворд.

— Видите написанные от руки инициалы по центру? — спрашивает Лизбет. — М. А., R. J…

— Мэннинг, Олбрайт, Розенман, Джеффер… Вижу.

— На новом кроссворде он тоже написал их, причем в том же порядке. Те же самые инициалы, и тоже по центру. Точное повторение первого кроссворда.

— Отлично, и что дальше? Теперь у нас есть два списка руководителей высшего звена президентской администрации, — говорю я, останавливаясь перед своей машиной. Мне приходится прислониться к дверце, чтобы не упасть.

— Не все так просто. Слушайте меня внимательно, Уэс. Они абсолютно одинаковы. Включая эти каракули с левой стороны.

— Что вы имеете в виду?

— Видите, с левой стороны, перед каждыми инициалами: четыре точки квадратом, маленький овал, перечеркнутый крест…

Я смотрю на непонятные значки:

— Вижу, ну и что? Это какие-то отпечатки куриных лапок.

— То-то и оно, Уэс, — заявляет она совершенно серьезно. — Никакие это не отпечатки куриных лапок. Разве что у него были какие-то невероятно умные куры.

Глава восемьдесят шестая

— На мой взгляд, это самые обычные каракули, — возражаю я, изучая значки, оставленные Мэннингом на полях кроссворда.

— Да вы меня слушаете или нет? — снова кричит в телефонную трубку Лизбет. — Именно на это он и рассчитывал, нарисовав черт знает что и добавив лишние буквы, чтобы скрыть расположенные по центру инициалы. Но на моем новом кроссворде эти, как вы говорите, «обычные каракули» расположены точно в таком же порядке. Это не случайно, Уэс! Четыре точки… маленький овал… Мэннинг использовал их в качестве условных обозначений для зашифрованных сообщений.

— Да зачем ему это могло понадо…

— Вы сами говорили: любому политику нужны союзники. И любому президенту нужно знать, кому он может доверять. Может быть, это своего рода ранжир, по которому Мэннинг расположил своих сотрудников. Ну, вы понимаете, вроде табеля успеваемости в школе.

Я вынужден согласиться с логикой ее рассуждений и киваю в знак согласия. Потом перевожу взгляд на листок с кроссвордом и мысленно расшифровываю инициалы.

— Не обижайтесь, — продолжает Лизбет, — но ваш друг Дрейдель — просто кусок дерьма. Настоящее дерьмо, Уэс, которое способно избить проститутку и ударить ее головой об зеркало.

Пока она пересказывает историю Виолетты, перед глазами у меня встает образ женщины в купальном халате, выглядывающей из комнаты Дрейделя в отеле. Однако чтобы докатиться до рукоприкладства…

— Вы уверены, что этой вашей Виолетте можно верить? — спрашиваю я.

— Взгляните на список, — отвечает Лизбет. — Он ведь написан рукой Мэннинга, верно? — Когда я не отвечаю, она добавляет: — Уэс, перестаньте! Это почерк Мэннинга или нет?

— Да, это его рука, — говорю я, чувствуя, как у меня опять учащается дыхание.

— То-то и оно. Поэтому если он сам заполнял этот «табель успеваемости», то, по-вашему, четыре точки напротив его инициалов — оценка, которую он себе поставил, — это «пятерка» или жалкая «двойка»?

— Наверное, «пятерка», — высказываю я предположение, глядя на значок

— Однозначно «пятерка». И он выступает в роли шифровальщика. Я готова держать пари, что эти четыре точки — самая настоящая, доподлинная «пятерка». Может быть, даже с плюсом. А теперь посмотрите, кто тот счастливчик, который удостоился такой же оценки.

Я смотрю на список. И впервые замечаю, что и Мэннинг, и Дрейдель отмечены одним и тем же условным обозначением — четырьмя точками в квадрате.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел Дрейдель погулять. И попался, — декламирует в телефонную трубку Лизбет.

— Послушайте, Лизбет, это еще ничего не доказывает. Ну и что, если президент доверял Дрейделю больше остальных?

— Ничего. Если только он не доверил ему сделать нечто такое, чего не мог поручить другим.

— Подождите, теперь вы записали Дрейделя в костоломы?

— Уэс, это вы работали с ними, а не я. Только не говорите, что у президента никогда не возникало личных проблем, с которыми надо было разобраться по-тихому.

— Разумеется, но улаживанием подобных вопросов всегда занимался… — Я умолкаю на полуслове.

— Кто? Бойл?

— Да. Во всяком случае, должен был заниматься. А что, если в этом все дело? Что, если такими вопросами поначалу занимался Бойл…

— …а потом стал заниматься кто-то другой?

— И вдруг их стали поручать Дрейделю, — соглашаюсь я, кивая головой. — Никто бы и не узнал, что президент пошел на небольшую рокировку, если только…

— …если только его сотрудники не обнаружили свой рейтинг в этом списке, — заканчивает вместо меня Лизбет. Она торопится развить свою мысль, — Поэтому когда Бойл увидел эту «табель о рангах», увидел, что Мэннинг и Дрейдель удостоились одной и той же оценки…

— …то понял, какое место в действительности занимает в президентской иерархии у тотемного столба.

Еще час назад я со спокойной душой счел бы, что Лизбет просто спятила: чтобы президент и Дрейдель злоумышляли вдвоем… Но теперь… Я мысленно прокручиваю в памяти последние десять минут. Вспоминаю, что сказала первая леди… в чем Бойл обвинил президента… и что уже подтвердила Лизбет… Если хотя бы половина из этого правда… Я вдыхаю полной грудью сырой и теплый воздух и стискиваю зубы, чтобы успокоить сердцебиение. Но оно не желает успокаиваться. Грудь у меня вздымается и опадает с регулярностью часового механизма. По лицу и шее ручьями течет пот.

Вдалеке, в начале квартала, на углу Каунти-роуд, белая машина с включенным указателем поворота медленно ползет в мою сторону.

— Сматывайтесь оттуда как можно быстрее, — настойчиво советует мне Лизбет.

— Уже уезжаю.

Распахнув дверцу, я прыгаю на сиденье водителя и начинаю судорожно шарить по карманам в поисках ключей. Я пришел сюда, чтобы сделать признание… и чтобы получить помощь от самого лучшего и самого могущественного человека в моей жизни. Но теперь, когда президент стал членом Четверки, а Дрейдель, оказывается, с потрохами продал нас Льву… Я пытаюсь вставить ключ, но руки дрожат так сильно, что он только царапает замок зажигания. Я предпринимаю новую попытку. Проклятье, ну почему он не вставляется? Разозлившись, я слепо тыкаю ключом, он соскальзывает и протыкает мне подушечку пальца. Меня пронзает острая боль, как будто под ноготь загнали раскаленную иглу. Но когда глаза мои наполняются слезами, я понимаю, что боль тут ни при чем. Во всяком случае, эта боль.

К горлу подкатывает комок, меня душат сдерживаемые рыдания. Я снова стискиваю зубы, но все бесполезно. Нет, не плачь, не смей… — шепчу я себе, обхватив руль обеими руками и уткнувшись в него лбом. Передо мной снова проходят долгие годы, проведенные бок о бок с президентом. За это время я узнал не только размер его обуви и то, каким подушкам он отдает предпочтение. Я знаю, что он думает: кто раздражает его, кому он доверяет и кого ненавидит. Я знаю даже то, кто, по мнению Мэннинга, до сих пор использует его. Мне известно, к чему он стремится, чего боится, о чем мечтает и на что надеется… И на что надеялся я… Комок в горле исчезает, и тело мое сотрясают сдавленные рыдания. После восьми лет… после стольких дней, проведенных вместе… О боже, как я мог так ошибаться в этом человеке!

— Уэс, вы меня слышите? — раздается в телефонной трубке голос Лизбет.

Все еще тяжело дыша и отчаянно стараясь успокоиться, я проглатываю слезы, выпрямляюсь на сиденье и наконец попадаю ключом в замок зажигания.

— Одну секунду, — шепчу я в трубку. Вдавив педаль газа, я чувствую, как колеса вгрызаются в дерн разделительной полосы, обретают опору и наконец резким рывком посылают автомобиль вперед. Смахнув слезы с глаз, я вдруг замечаю меню из китайского ресторанчика, подсунутое под один из стеклоочистителей. Я включаю «дворники», а когда они услужливо пододвигают ко мне по стеклу лист бумаги, высовываюсь наружу и хватаю его. Небрежно швырнув меню на сиденье пассажира, я вдруг краем глаза замечаю знакомый почерк на обороте, как раз под отрывными купонами. Нога моя автоматически жмет на тормоза, под протестующий визг покрышек автомобиль идет юзом и останавливается в двадцати футах от знака «Стоянка запрещена» в конце квартала.

— С вами все в порядке? — спрашивает Лизбет.

— Подождите минутку, не кладите трубку…

Я беру лист бумаги. Ошибки быть не может, почерк мне знаком. Аккуратные, тщательно выписанные мелкие печатные буквы.

Уэс, обернись и посмотри назад. Убедись, что ты один. (Прошу прощения за мелодраму.)

Резко развернувшись на сиденье, я смотрю в заднее стекло, глотая последние слезы. Ворота в особняк Мэннинга заперты. Тротуары пусты. А на разделительной полосе, поросшей травой, которая делит узкую улицу на две части, стоит только небесно-голубая арендованная машина сотрудников музея мадам Тюссо.

— Вы что-то нашли? — спрашивает Лизбет.

Руки у меня так сильно дрожат, что я с трудом разбираю последнюю фразу в записке.

Ты должен знать, что он еще натворил. Сегодня в 19:00 на…

Когда я вижу, где назначена встреча, то не верю своим глазам… Как всегда, вместо подписи красуется одна-единственная буква. «R» с вытянутым вниз хвостиком. Рон.

На языке у меня появляется сладко-горький привкус. Я подношу руку ко рту и вижу, что подушечки пальцев испачканы чем-то темно-красным. Кровь. Оказывается, я так сильно прижал зубами нижнюю губу, что прокусил ее.

— Что вы нашли, Уэс? Что там такое? — нетерпеливо спрашивает Лизбет, и в голосе ее слышатся нотки отчаяния.

Я уже открываю рот, чтобы рассказать все, но спохватываюсь, вспомнив о том, что она сделала.

— Уэс, что случилось?

— Со мной все в порядке, — отвечаю я, перечитывая записку. — Просто немного нервничаю.

На другом конце линии воцаряется молчание. Ей не привыкать иметь дело с первоклассными лгунами. А я не вхожу даже в первую десятку.

— Хорошо. Вы о чем-то не хотите говорить? — спрашивает она.

— Ни о чем. Я всего лишь…

— Уэс, если речь идет о пленке, то еще раз повторяю, что мне очень жаль. Если бы я могла все переиграть…

— Я бы предпочел больше не говорить об этом.

— Я всего лишь пытаюсь принести свои извинения. Честное слово, я не хотела сделать вам больно.

— Вы не сделали мне больно, Лизбет. Вы просто обошлись со мной, как с каким-нибудь информатором, который может дать материал для статьи. Вот и все.

Она снова умолкает. Похоже, она переживает сильнее, чем я думал.

— Уэс, вы правы, это и в самом деле материал. Причем убойный материал. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: это вовсе не означает, что для меня это только лишь материал для статьи.

— Ага, вот как? — замечаю я. — Вы произносите прочувствованную речь, гремят фанфары, звенят колокольчики, и я должен верить вам снова?

— Разумеется, нет. На вашем месте я бы не верила никому. Но это не означает, что вам не нужна помощь. Или друзья. Кстати, если бы я хотела спалить вас, то, заполучив новый кроссворд… после того как узнала историю Виолетты и Дрейделя… я могла бы позвонить своему редактору, а не вам.

Я обдумываю ее слова. Как раздумывал о нашем совместном полете на геликоптере.

— Помните уговор, который мы заключили, когда вы пообещали отдать мне эту историю? — спрашивает она. — Так вот, забудьте о нем. Я выхожу из игры. Я больше ничего не хочу знать и даже слышать об этом.

— Вы серьезно?

— Уэс, вот уже целых десять минут мой блокнот спокойно лежит в сумочке.

Я верю Лизбет. Думаю, она говорит правду. И я убежден, что она поступает правильно. Но после всего, что случилось сегодня… после Мэннинга… после Дрейделя… после практически всех… Единственный человек, которому я могу полностью доверять, это я сам.

— Как прошел ваш визит к Мэннингам? — интересуется она. — Они сказали что-нибудь, в чем я могу вам помочь?

Я опускаю глаза на послание, собственноручно написанное Бойлом, и его знаменитое «R» с хвостиком.

— Нет, ничего необычного, — отвечаю я, перечитывая записку.

Ты должен знать, что он еще натворил. Сегодня в 19:00.

Глава восемьдесят седьмая

— Как прошел ваш визит к Мэннингам? — спросила в телефонную трубку Лизбет, уходя под дождем от дома, в котором встречалась с Виолеттой. — Они сказали что-нибудь, в чем я могу вам помочь?

Уэс медлил с ответом не дольше секунды. Но для Лизбет этого было более чем достаточно. Если бы он хотел солгать, то наверняка придумал бы какую-нибудь историю заранее. А такая вот пауза… что бы он ни нес в себе, оно грызет его изнутри. И, к своему собственному удивлению, она вдруг поняла, что чем больше узнает о том, что ему довелось пережить — и что сейчас выпало на его долю, — тем сильнее страдает из-за него. Незыблемое правило номер десять, напомнила она себе: беспокойся о том, какой получается рассказ, а не о людях, о которых в нем идет речь.

— Нет, ничего необычного, — наконец ответил Уэс. Он быстренько попрощался, чтобы избежать возникшей неловкости. Но это не помогло.

Лизбет не могла его винить. Взяв в поездку магнитофон, она обманула его доверие. Но, усаживаясь за руль автомобиля и набирая новый номер, она решила, что не будет сидеть сложа руки и не позволит пренебрегать собой.

— «Палм-Бич пост», — откликнулся женский голос. — Ева слушает.

— Ева, это Лизбет. Ты уже…

— Не волнуйся, колонка готова.

— Забудь о колонке.

— Я даже вставила туда эту дурацкую школьную награду.

— Ева!

На другом конце провода воцарилось молчание.

— Пожалуйста, только не говори, чтсгразбила мою машину.

— Ты можешь меня выслушать или нет? — взмолилась Лизбет, глядя на кроссворд, который дала ей Виолетта и который она разложила на руле. — Помнишь того забавного старичка из отдела комиксов, с такими страшными очками и остреньким подбородком полумесяцем?..

— Кассала? Который придумывал для нас кроссворды?

— Да, точно… Подожди, что ты имеешь в виду? Придумывал? Почему в прошедшем времени? Только не говори, что он умер.

— Лизбет, эта газета настолько дешевая, что они уменьшают размер шрифта в наших заголовках, чтобы сэкономить на чернилах. Неужели ты думаешь, что они будут платить лишнему сотруднику зарплату, премию и медицинскую страховку, когда за жалкие тридцать баксов могут получать синдицированный ежедневный кроссворд?[33] — ядовито заметила Ева. — Его уволили два года назад. Но тебе повезло, потому что в данную минуту я смотрю на алфавитный список сотрудников, работавших у нас три года назад.

— Ты что, с тех пор не наводила порядок в своем письменном столе?

— Так тебе нужен номер его телефона или нет?

Набрав десять цифр на клавиатуре, Лизбет смотрела, как капли дождя стекают по ветровому стеклу. Она нетерпеливо притопывала ногой, ожидая, пока кто-нибудь ответит на звонок.

— Только будь дома, будь дома, будь дома…

— Слушаю, — раздался в трубке надтреснутый старческий голос с явным акцентом уроженца Среднего Запада.

— Привет, я ищу мистера Кассала, — объяснила Лизбет.

— Можете называть меня Мартин. А вы?..

— Лизбет Додсон, мы работали с вами в газете «Палм-Бич пост». И я обещаю вам, сэр, что сейчас вы услышите самый странный вопрос, который…

— Умерьте свой пыл, милочка. У меня оладьи на сковородке, и мне очень не хотелось бы, чтобы они пригорели.

— Словом, у одного моего хорошего друга возникла проблема… — Лизбет глубоко вздохнула, потянулась было за ручкой, но потом спохватилась. — Вы умеете разгадывать кроссворды?

Глава восемьдесят восьмая

Сквозь открытый люк в крыше автомобиля в салон залетали мелкие капли дождя. Нико, подрезав шедший впереди «лексус», свернул на пандус, ведущий на бульвар Окечоби.

— Эдмунд, какой у него адрес? — поправляя одеяло на груди у друга, поинтересовался Нико, когда они подъехали к светофору и остановились на красный свет у съезда с автомагистрали.

Дом номер 8385 на бульваре Окечоби.

Кивнув в знак согласия, Нико пригнулся к рулю и вытянул шею, стараясь получше разглядеть улицу, тянувшуюся перпендикулярно шоссе, с которого они только что свернули. Справа от него немногочисленные автомобили с шумом проскакивали по набережной мимо заправочных станций и мастерской по ремонту газонокосилок. С левой стороны перед Центром сценического искусства распростерлась голубая гладь Клиар-лейк, а зеленый дорожный знак на шоссе указывал на красивые высотные дома вдалеке. На фотографии, которую украл Нико, Уэс выглядел сломленным, раздавленным, зараженным прикосновением Бойла. В нем не было ничего привлекательного.

Резко вывернув руль вправо, Нико вновь подрезал тот же самый «лексус». Позади раздались возмущенные гудки клаксона, не смолкавшие добрых полминуты. Но Нико ничего не слышал. Прибавив газу, он влился в поток автомашин.

— Тебе не видно, какой это номер? — спросил Нико, указывая на табличку на ближайшем автомагазине. Капелька дождя влетела в открытый люк в крыше и поцеловала Эдмунда в щеку.

2701.

— А вон тот? — продолжал Нико, имея в виду ссудную кассу в полуквартале впереди.

Так, сейчас посмотрим… 2727.

Нико просиял. В глазах у него отразились четки, и он снова вдавил педаль газа.

Прекрасная работа, Нико. Господь явно на твоей стороне.

Думая о том же самом, Нико потянулся к деревянным четкам, свисавшим с зеркальца заднего вида «понтиака».

— Не возражаешь, Эдмунд?

Ты окажешь мне честь, сын мой. Ты честно заслужил их.

Сын мой. При этих словах Нико резко выпрямился. Естественно, Эдмунд знал, что они означают… и стоило Нико услышать их, как он вновь ощутил на губах вкус черных лакричных палочек и ореховый аромат старых, скрученных вручную сигар отца. Это было так давно… еще до того, как заболела мать. Когда они еще ходили в церковь. Когда все еще было хорошо. Не в силах сдержать радостную улыбку, Нико все кивал и кивал, надевая на шею ожерелье из четок, а потом бросил взгляд на сиденье пассажира.

Что? Что случилось, Нико?

— Ничего… Просто я… — Нико снова кивнул и глубоко вдохнул запах черных лакричных палочек. — Просто я счастлив, — признался он. — А всего через несколько минут мама — как и отец — наконец будет отомщена.

Глава восемьдесят девятая

Пять минут назад я начал рассказывать Рого о Четверке, о записке Бойла и о том, что Лизбет сообщила мне о Дрейделе. При нормальных обстоятельствах Рого уже кипел бы праведным гневом, требовал вызвать Дрейделя на кулачный бой и многозначительно восклицал: «Я же тебе говорил!». Но, как и всякий хороший актер, он прекрасно чувствует настроение аудитории.

— Что он говорит? — доносится до меня голос Дрейделя.

— Скажи, что Мэннинги дали мне завтра выходной, — говорю я в телефонную трубку, и вновь обретенный гнев едва помогает мне справиться с тлеющим беспокойством.

— Мэннинги дали ему завтра выходной, чтобы он успокоился и отошел от всей этой суеты вокруг побега Нико, — с искусством старого профессионала сообщает Рого. Обращаясь уже ко мне, он интересуется: — У тебя есть какие-нибудь идеи относительно того, почему он так поступил?

— Кто? Мэннинг? Понятия не имею. Первая леди полагает, что его обманули. Мне известно лишь, что когда Троица пыталась завербовать Бойла, они шантажировали его внебрачным ребенком. Но раскопать компромат на действующего президента Соединенных Штатов…

— Да, похоже, речь идет о чем-то поистине грандиозном, — соглашается мой друг. — Уэс, ты должен быть осторожен.

— Осторожен? Чего он опасается? — вмешивается Дрейдель. Он явно недоволен тем, что не принимает участия в разговоре. — Что он говорит?

— Рого, — предостерегаю я, — не рассказывай ему…

— Приятель, расслабься, ок? Мы обсуждаем О'Ши и Михея, — говорит Рого, не теряя самообладания. Дрейдель не отвечает, и я вдруг думаю, не слишком ли жесток к нему. Даже если то, что сказала Лизбет, правда — о Мэннинге и Дрейделе, стоящих на одной ступеньке в «табеле о рангах»…

— Спроси у Уэса, не хочет ли он встретиться, — предлагает Дрейдель. — Чтобы мы могли сверить записи и обсудить то, что удалось узнать.

— Вообще-то прекрасная мысль, — соглашается Рого.

Дрейделю его тон наверняка кажется вдохновенным и даже оптимистичным. Но я улавливаю и подтекст в его восклицании: он скорее отрежет себе правую руку, чем позволит этой встрече состояться.

Пока Рого продолжает отбиваться от Дрейделя, я резко сворачиваю направо, выныриваю из интенсивного потока движения, заполонившего в этот час бульвар Окечоби, и оказываюсь на огромной парковочной площадке перед супермаркетом «Пабликс». Обычно я придерживаюсь другого маршрута, но сейчас, глядя в зеркальце заднего вида на пустые просторы автостоянки, с удовлетворением убеждаюсь, что за мной пока никто не следит.

— Так когда же мы встретимся? — вопрошает Рого, все еще стараясь ублажить Дрейделя.

— Я полагаю, ты шутишь? — роняю я, делая разворот на парковочной площадке и устремляясь по узкой улочке с двусторонним движением к знакомому зданию в конце квартала.

— Угу… конечно.

— Отлично, тогда отделайся от него, — говорю я. — И, пожалуйста, не подпускай его ко мне и Бойлу.

— Проклятье, Рого, ты пропустил поворот! — орет Дрейдель. — Чтобы выехать на шоссе, надо было свернуть вон туда!

Мы с Рого понимаем друг друга без слов. К тому моменту, когда они доберутся до приемной доктора Энга, а потом вернутся в Палм-Бич, одной головной болью — в лице Дрейделя — у меня будет меньше.

— Отлично, договорились, Уэс, встречаемся в восемь вечера в отеле Дрейделя, — говорит Рого. — Да-да… конечно, — добавляет он, хотя я молчу. В трубке мне слышно, как он делает глубокий вдох. Голос его звучит нарочито медленно. — Прошу тебя, будь осторожен, ладно? — просит он. Мне знаком этот тон. Последний раз я слышал его, когда он стоял около моей больничной койки. — Я серьезно, Уэс. Береги себя.

— Хорошо, — отвечаю я, когда резкий правый поворот выводит автомобиль на мощеную булыжником подъездную дорожку в форме подковы перед моим домом. Миновав главный вход, я объезжаю здание и заруливаю на открытую парковочную площадку позади него. — Но буду с тобой честен, Рого: я решил, что ты будешь счастлив от того, что я наконец-таки решил постоять за себя.

— Ну да, еще бы… но в следующий раз советую потренироваться в бассейне, прежде чем переплывать Ла-Манш в одиночку.

— Я отдал ему свою жизнь, Рого. Теперь я должен получить ее обратно.

— Ты мне это говоришь? Уэс, я сражаюсь со всеми. Мне нравится драться со всеми подряд — я дерусь даже с сопливым продавцом в лавке, который норовит всучить мне пластиковый пакет вместо бумажного. Но позволь сказать тебе кое-что. Так, как делаешь это ты, с людьми не дерутся. Сначала ты находишь доказательства и улики, потом прячешь их в сейфе, потом бежишь к прессе… к властям… словом, к тем, кто может защитить тебя и не позволить, чтобы тебе вколотили твои же зубы в задницу. И поверь мне, когда они найдут тебя, ты получишь по полной программе.

— Вы все еще говорите о Михее и О'Ши? — доносится до меня голос Дрейделя.

— О ком еще мы можем говорить? — огрызается Рого.

— Рого, — перебиваю его я, — я знаю, что они нанесут удар. Больше они не лопухнутся.

— Отлично, это я и хотел услышать. Итак, если ты не можешь поехать домой, то где ты намерен скрываться в течение ближайших нескольких дней? В дешевом вонючем отеле, в котором останавливалась моя мать, или, может, в каком-нибудь более открытом месте, например фойе Центра сценического искусства? Или еще где-нибудь?

Я молчу, сдавая машину на отведенное место на парковочной площадке.

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри на часы, Уэс… тебе предстоит убить где-то еще два часа… поэтому, если предположить, что домой ты не вернешься…

Я снова молчу.

Клянусь, я буквально слышу, как Рого качает головой.

— А ведь сейчас ты дома, верно?

— Не совсем, — отвечаю я, и в этот момент мой автомобиль переваливает через «лежащего полицейского».

— Что значит не совсем? Что ты имеешь в виду?

— Э-э… это значит, что я… это значит, что пока что я нахожусь на парковочной площадке.

— О господи! Уэс, за каким чертом ты туда… Уезжай оттуда немедленно!

— Ты думаешь, охрана у входа не заметит…

— Это не охрана. Это всего лишь швейцар с нашитым на рубашку значком!

— Я говорю о камерах наружного наблюдения, Рого. Ведь они боятся именно этого — что их засекут! Без обид, но если бы ты удержался и только что не разболтал обо всем Дрейделю, я, скорее всего, был бы в полной безопасности.

— Просто уезжай оттуда. Сейчас же!

— Думаешь? — бормочу я, выезжая на открытое место, чтобы развернуться без помех.

— Жми на газ и уноси свою задницу, пока не стало…

Когда я переключаю рычаг скоростей на задний ход, кто-то стучит в стекло со стороны водителя. Повернув голову налево, я утыкаюсь взглядом в ствол пистолета.

Это О'Ши. Он целится мне в голову и подносит указательный палец к губам, призывая к молчанию.

— Скажи им, что с тобой все в порядке, — говорит О'Ши приглушенным голосом, доносящимся до меня сквозь стекло.

Я смотрю на пистолет и не могу отвести от него взгляда.

— П-послушай, Рого, со мной все в порядке, — шепчу в телефонную трубку.

Рого что-то отвечает, но я его не слышу.

— Скажи им, что перезвонишь, когда укроешься в безопасном месте, — добавляет О'Ши.

Я раздумываю и тут же вижу, как сгибается палец О'Ши, лежащий на спусковом крючке.

— Рого, я перезвоню тебе, когда окажусь в безопасном месте.

Не успеваю я закрыть телефон, как О'Ши рывком распахивает дверцу.

— Как я рад видеть тебя снова! — говорит он. — Ну что, удачно слетал в Ки-Уэст?

Глава девяностая

— Пошли, Уэс. Вылезай, — командует О'Ши, схватив меня за плечо и вытаскивая из «субару».

Спотыкаясь и с трудом переставляя ноги, я бреду по асфальту парковочной площадки и тут замечаю, что не выключил мотор своего автомобиля. Но О'Ши все равно. Он уверен, что это не займет много времени.

— Шагай, шагай. Вон туда, к забору, — подгоняет меня О'Ши, не отставая ни на шаг. Он больше не держит пистолет на виду. Но судя по тому, что он сунул руку в карман, который подозрительно оттопыривается, не колеблясь выстрелит прямо через одежду в случае необходимости.

Мы направляемся в дальний угол парковочной площадки, откуда через проход в густых и высоких зарослях можно попасть на тропинку, по которой владельцы собак выгуливают своих питомцев. Узкая и не очень длинная, она тянется параллельно стоянке. Но поскольку она окружена кустами, там нас никто не увидит.

— Итак, вернемся к Ки-Уэсту, — раздается позади меня голос О'Ши. — Твой дружок Кенни передает тебе привет.

Мы подходим к двум фонарным столбам, которые прикрывают с флангов проход на собачью тропинку, и я оглядываюсь через плечо. О'Ши отвечает мне самодовольной улыбкой, но, судя по растрепанным и взмокшим волосам песочного цвета, которые прилипли ко лбу, денек у него выдался нелегкий. Просто он не хочет этого показывать. Капли дождя, скатывающиеся по его курносому носу, похожи на блестящие бусинки четок.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — отзываюсь я, поворачиваясь к нему лицом.

Он не обращает на мои слова ни малейшего внимания.

— Где фотография, которую ты взял у Кенни, Уэс?

— Говорю вам, я не понимаю…

Он молча бьет меня кулаком в лицо, прямо в левый глаз, и я как подкошенный падаю на покрытую грязью тропинку. Скользя спиной по мокрой траве, я чувствую, как звенит у меня в голове, а левая половина лица моментально немеет.

— Я знаю, что фотография у тебя. Отдай ее мне, и можешь проваливать на все четыре стороны.

— Она… она в отделении для перчаток, — с трудом говорю я и показываю одной рукой на машину, а другую прижимаю к глазу.

Он бросает взгляд на «субару». В этот момент на парковочную площадку въезжают еще две машины. Водители включили фары, лучи которых прорезают сгущающиеся сумерки, и капельки дождя в снопах света похожи на крошечные брызги фейерверка, сверкающие вдалеке. Это мои соседи возвращаются домой после трудов праведных. Толкнув меня ногой в грудь и прижав к земле, О'Ши внимательно всматривается в происходящее на стоянке, подобно хироманту, читающему ладонь клиента.

Не произнеся ни слова, он наклоняется, хватает меня обеими руками за грудки и поднимает на ноги. Не успеваю я покрепче встать на скользкой тропинке, как он рывком разворачивает меня спиной к себе, отчего я с размаху утыкаюсь лицом в ствол ближайшего дерева. Я сильно обдираю щеку о шершавую кору, что моментально заставляет забыть о боли в глазу.

Стоя сзади, О'Ши пинком заставляет меня расставить ноги и принимается обшаривать мои карманы, выбрасывая их содержимое на землю: портмоне, ключи от дома, сложенный вчетверо лист бумаги с расписанием Мэннинга…

— Что вы делаете? — спрашиваю я, когда он ощупывает мою грудь и спускается к ногам. — Я же сказал, что она лежит в отделении для перча…

Когда его руки касаются моей лодыжки, слышится негромкий шелест.

Я смотрю на него сверху вниз. А он глядит на меня снизу вверх.

Я пытаюсь вырваться из его захвата, но он слишком силен. Стиснув, как клещами, лодыжку, он задирает у меня на ноге брючину, под которой оказывается глянцевая черно-белая фотография, наполовину спрятанная в носке.

В бешенстве О'Ши выхватывает ее и отталкивает меня в сторону. Когда он рассматривает фотографию Михея, судорожно комкая ее в кулаке, складывается впечатление, что вот-вот его ярость неудержимым потоком выплеснется наружу… но нет, внезапно он обретает утраченное спокойствие, дыхание его приходит в норму. Явно испытывая облегчение оттого, что на снимке его нет, О'Ши снова поворачивается ко мне. То, что я до сих пор еще жив, означает, что ему нужно что-то еще помимо фотографии.

— Где Лизбет? — спрашивает он.

— Мы поссорились.

— Но она, тем не менее, отдала тебе свою машину, не так ли? Похоже, она тебе очень помогла.

— Если вы хотите знать, пишет ли она статью…

— Я всего лишь хочу знать, где она сейчас, Уэс. Ты меня понял? И, пожалуйста, не говори, что не знаешь.

— Но я действительно не…

— Не говори мне, что не знаешь, где она! — орет он во всю глотку, выхватив из кармана пистолет и направив его мне в лицо. Понизив голос, О'Ши добавляет: — Я знаю, что ты разговаривал с ней о кроссворде. Так что…

И тут я слышу треск сломанных сучьев и мелодичный лязг. Мне кажется, что звенят рождественские колокольчики. Позади О'Ши из прохода, ведущего на парковочную площадку, выходит низенькая дама в полосатом деловом костюме. На металлической цепочке-поводке у ее ног резвится лохматый кокер-спаниель светло-коричневого окраса, которого она вывела на прогулку по тропинке.

Прежде чем женщина успевает сообразить, что происходит, О'Ши складывает руки на груди, пряча пистолет подмышку.

— Прошу прощения, — говорит женщина и нервно смеется. Пригнувшись, она проскальзывает между нами. — Я не хотела мешать вам.

— Никаких проблем, — любезно отвечает О'Ши, слегка отвернувшись, чтобы она не смогла как следует рассмотреть его лицо. — Мы просто ждем, когда наши псы вернутся обратно, — им страшно нравится бегать по кустам.

Женщина кивает и оглядывается. Она смотрит на нас достаточно долго, чтобы понять, что ни у кого из нас нет в руках поводка. Отвернувшись и сделав вид, что ничего не заметила, она отправляется вслед за собачонкой, которая увлеченно тащит ее к небольшой полянке, поросшей травой, в десяти футах впереди.

Меня так и подмывает броситься бежать. Женщина стала великолепной помехой — и свидетелем. Но О'Ши опускает голову, его карие глаза почти скрываются под густыми нахмуренными бровями, и я прекрасно понимаю, что он хочет сказать. Если я сделаю хотя бы шаг, он убьет и ее.

— Хорошая девочка, Мэрфи, беги погуляй, — говорит женщина, таща за собой собаку и снова выходя на парковочную площадку. Добрую минуту мы глядим ей вслед и видим, как она пересекает автостоянку, направляясь к двери черного хода. Женщина смотрит на свою собаку, бросает взгляд на часы, ищет ключи — но, к счастью, больше не оглядывается назад. Раздается легкий металлический щелчок, дверь черного хода закрывается, и женщина исчезает. О'Ши опускает руки, и пистолет снова смотрит мне в лицо.

— Извини, Уэс, — говорит О'Ши, передергивая затвор. — Будет немножко больно.

— Подождите… Что вы делаете? — бормочу я, отступая назад и упираясь в ствол дерева.

Капли дождя стекают у него по лицу, но О'Ши не замечает их. В темноте его светлая кожа отливает трупной желтизной.

— О'Ши, если вы убьете меня… полиция начнет расследование, и вам не удастся замести следы.

О'Ши весело улыбается во весь рот, и палец его медленно сгибается на спусковом крючке.

— Смешно. То же самое нам говорили последний раз, когда мы…

Хлоп, хлоп, хлоп.

Сырой воздух прорезают знакомые икающие звуки. Я не могу пошевелиться, тело отказывается мне повиноваться, у меня холодеют руки и ноги. Но не от боли. От этих звуков. Хлоп, хлоп, хлоп — снова слышу я эхо выстрелов из прошлого, но они раздаются здесь и сейчас.

На лице О'Ши появляется выражение удивления и боли, он вздрагивает и пятится, ударяясь спиной о фонарный столб. Потом тянется рукой к плечу, словно собираясь прихлопнуть комара. Колени у него подгибаются. Голова начинает клониться набок. И только заметив струйку крови, бегущую у него по плечу, я понимаю, что О'Ши ранен. В тусклом свете уходящего дня кровь выглядит почти черной и неразличимой на его темном костюме.

— Не-е-е-т! — стонет О'Ши, когда голова его с глухим стуком ударяется о столб. Пистолет падает в грязь. По тому, как он шатается и пытается опереться рукой, я понимаю, что сейчас он последует за своим оружием. Позади снова раздается треск сучьев. Но я даже не успеваю толком осмыслить происходящее, как из кустов выскакивает высокая, смазанная тень в черной штормовке и мчится к О'Ши.

— Шевелись, Уэс! Бегом! — кричит тень, толкая меня в плечо, чтобы я убрался с дороги. Я поскальзываюсь на мокрой траве, пытаясь сохранить равновесие, но все равно сразу узнаю голос. Я уже слышал его в Малайзии… и по телефону, когда он предупреждал меня не лезть в это дело…

Бойл.

Глава девяносто первая

— Уэс, убирайся отсюда к чертовой матери! Быстро! — шипит Бойл, целясь в О'Ши. Из ствола вьется легкий пороховой дымок.

Соскользнув спиной по столбу на землю, О'Ши падает на колени. Пытается встать на ноги, но у них ничего не получается. Он в шоке. Не желая рисковать, Бойл подскакивает к нему и бьет рукоятью пистолета по голове.

— Где Михей? — шепотом спрашивает он.

Стоя на коленях, О'Ши стискивает зубы от боли, но находит в себе силы издевательски ответить:

— Ага, ты наконец-то узнал, как его зовут? Говорил я ему, что…

— Последний раз спрашиваю, — угрожает Бойл. Отведя пистолет от головы Бойла, он резко ударяет его стволом по ране в плече. О'Ши пытается вскрикнуть от боли, но Бойл зажимает ему рот рукой. — Я спрашиваю последний раз, О'Ши! Где он прячется? — Он отводит пистолет и снова бьет по ране.

Тело агента ФБР содрогается, он пытается что-то сказать. Бойл убирает руку ото рта О'Ши.

— О-он мертв, — Хрипит О'Ши, едва не теряя сознания от боли.

— Кто это сделал? Ты или Римлянин?

Видя, что О'Ши колеблется, Бойл сует ствол пистолета прямо в рану.

— Я-я… — со стоном вырывается у О'Ши, и в глазах у него появляется звериный блеск, как у дикого животного. — И так же я поступлю с тобой…

Бойл не оставляет ему ни малейших шансов — приставив дуло к ране, он снова нажимает на курок. Раздается приглушенный хлопок, и клочья плоти вылетают из выходного отверстия с обратной стороны плеча. Боль настолько сильна, что у О'Ши недостает сил даже на то, чтобы вскрикнуть. Руки его бессильно падают.

Согнувшись пополам, он валится вперед, как подрубленное дерево. Как только он утыкается лицом в грязь, Бойл подскакивает, заламывает ему руки за спину и, достав из кармана пластиковые наручники, надевает на него.

— Ч-что… что ты здесь делаешь? — с трудом приходя в себя, спрашиваю я.

С громким щелчком наручники закрываются. Руки у О'Ши сведены за спиной, и он вряд ли сможет хотя бы пошевелить ими. Если бы Бойл хотел убить его, то попросту выстрелил бы еще раз. Но, судя по тому, как он тщательно спеленал своего врага, на уме у него что-то другое. Меня поражает, как ловко и быстро он обыскивает тело О'Ши… Я вижу, как перекатываются его мышцы под черной штормовкой… Очевидно, его долго и обстоятельно учили, как следует вести себя в подобной обстановке.

— Уэс, я же сказал тебе — проваливай отсюда! — кричит Бойл, наконец-то обернувшись ко мне.

И я впервые могу взглянуть ему в глаза. Даже в сумерках они светятся, как у кошки. Карие глаза с голубыми искорками.

Вдалеке с металлическим чавканьем захлопывается дверца автомобиля. Бойл вздрагивает и резко поворачивается на звук. Высокие, густые кусты загораживают обзор, но по тому, как он замирает, прислушиваясь, я понимаю, что он кого-то опасается.

— Сваливаем отсюда! — настойчиво шепчет он, подхватывает с земли пистолет О'Ши и прячет его в карман.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

Отказываясь отвечать, Бойл злобно пинает бесчувственное тело О'Ши и, перекатывая его, как бревно, переворачивает на спину.

— Помоги мне поднять его! — шипит он.

Не соображая толком, что делаю, я подхожу, наклоняюсь и подхватываю О'Ши под левую руку. Бойл берется за правую.

— Ты что, следил за мной? — задыхаясь, спрашиваю я, когда мы с трудом поднимаем О'Ши на ноги.

Бойл игнорирует вопрос, делает шаг вперед и опускается на одно колено. Когда О'Ши начинает заваливаться на него, Бойл подставляет плечо и забрасывает агента ФБР себе на спину, как мешок с картошкой.

— Я задал тебе во…

— Я слышал, Уэс. Уйди с дороги.

Он пытается обойти меня. Я делаю шаг в сторону и становлюсь у него на пути.

— Ты следил за мной? Для того чтобы поймать их или…

— Ты вообще слышишь меня, Уэс? Нико может появиться здесь с минуты на минуту!

Я вздрагиваю. Во рту мгновенно становится сухо, и я готов поклясться, что все потовые железы в моем теле открываются одновременно.

— А теперь проваливай отсюда к чертовой матери, пока нас обоих не убили из-за тебя!

Тряхнув головой, Бойл обходит меня с О'Ши на спине. Я поворачиваюсь и смотрю, как он исчезает в конце собачьей тропинки.

— Куда ты его тащишь?

— Не будь идиотом! — огрызается он и оглядывается, чтобы убедиться, понял ли я его. — У нас еще будет время поболтать.

В сгустившихся сумерках черная штормовка надежно укрывает его от посторонних глаз, оставляя заметной только лысину. В темноте белеет и шея О'Ши, тело которого безжизненно свисает с плеча Бойла. Тот кричит мне что-то еще, но я уже не слышу его. Он быстро удаляется от меня по собачьей тропинке, обсаженной густыми кустами, и вскоре я теряю их из виду. Солнце уже скрылось за горизонтом. А я снова остаюсь один, в темноте и тишине. И в шоке.

Позади меня, на парковочной площадке, с грохотом захлопывается дверца автомобиля. В кустах, слева от меня, ночной воздух прорезает трель сверчка. Дождь все не унимается, и тут я слышу треск сучьев. И еще раз. И еще. Для меня этого более чем достаточно.

Я разворачиваюсь и изо всех сил бегу в сторону парковочной площадки. Хлопает еще одна дверца. На этот раз тихо, как если бы кто-то осторожно прикрыл ее. Сейчас не время рисковать. Подхватив на бегу с земли портмоне, ключи от дома и фотографию, я петляю между фонарными столбами, направляясь к автостоянке. Пробегая мимо двух автомашин, я окидываю их беглым взглядом. Ни души.

Замерев в кустах на краю стоянки, я сую бумажник во внутренний карман, а фотографию прячу обратно в носок. Затем, прислушавшись к окружающей тишине, бегу по парковочной площадке, обшаривая взглядом каждый автомобиль. От фонарей на крышах машин качаются световые круги, дрожащие и дробящиеся от капель дождя. Вокруг по-прежнему никого нет. Но это не прибавляет мне бодрости или душевного спокойствия. Если Бойл все это время следил за мной, то с таким же успехом это может проделать и кто-либо дру…

Нет, не смей думать об этом.

Подбежав в машине Лизбет, я рывком распахиваю дверцу и буквально ныряю на сиденье водителя. Мотор все еще работает. Телефон все так же лежит на подлокотнике кресла.

Судорожно раскрыв его, я начинаю набирать номер Рого, одновременно подавая автомобиль назад. Но, вслушиваясь в бесконечные сигналы вызова, я не могу не думать о том, с кем сейчас Рого в одной машине… и о том, что Дрейдель буквально забросал его вопросами… и откуда О'Ши узнал о том, что я разговаривал с Лизбет. Мы с Рого были уверены, что Дрейдель не слышал ни слова из нашего последнего разговора, но если мы ошибались…

Я в ярости нажимаю кнопку отбоя, снова прокручивая в голове слова Бойла: «У нас еще будет время поболтать». Опустив взгляд на часы на приборной доске, я вижу, что это время наступит ровно через час сорок пять минут.

Пока мой палец летает по клавиатуре, набирая новый номер, я нажимаю педаль газа и говорю себе, что у меня нет другого выхода. Впрочем, так оно и есть. Чем бы ни руководствовался Бойл, провернув свою операцию, даже если он использовал меня в качестве наживки, то теперь, захватив О'Ши и узнав, что Михей мертв, он дал нам реальный шанс. Так что теперь, вместо того чтобы показаться на месте встречи ровно в семь вечера — и слепо сунуть голову в петлю, — я могу подготовиться и сполна использовать отпущенное мне время. Даже если ради этого придется пойти на риск.

Я заканчиваю набирать номер, и мне остается нажать одну-единственную кнопку. Тем не менее я делаю паузу. Не потому, что я не доверяю ей. Совсем наоборот. Рого наверняка посоветовал бы мне не делать этого. Но он не слышал, как она извинялась передо мной. Он не мог почувствовать боли, прозвучавшей в ее голосе. Она знала, что заставила меня страдать. И от этого мучилась сама.

Я нажимаю кнопку вызова, молясь, чтобы мне не пришлось пожалеть о своем решении. Звонки идут и идут. У нее есть определитель номера. Так что она знает, кто это.

Третий звонок идет, когда я, проехав через всю автостоянку, уже приближаюсь к фасаду здания. Я не могу винить ее за то, что она не хочет брать трубку. Если я звоню ей, это может означать только одно — у меня крупные неприят…

— Уэс? — наконец отвечает Лизбет, и в голосе ее слышится мягкость, на которую я не рассчитывал. — Это вы?

— Да.

Разобраться в тоне моего голоса несложно.

— У вас все в порядке? — спрашивает она.

— Н-не думаю, — с трудом выдавливаю я, сжимая руль.

Лизбет не колеблется ни секунды.

— Чем я могу помочь? — спрашивает она.

Глава девяносто вторая

Поднимаясь по петляющей, выложенной булыжником подъездной дорожке к дому Уэса, Нико снова поправил одеяло, в которое был закутан Эдмунд, и слегка придавил педаль тормоза, напоминая себе, что теперь спешить некуда. И в армии, и на гоночном треке, и сейчас главная его задача заключалась в том, чтобы остаться незамеченным. И все-таки теперь, когда он так близко от цели… Нико убрал ногу с педали тормоза и прибавил газу. Четки, висевшие на шее, буквально жгли ему грудь.

Мы почти на месте, сынок. Не психуй понапрасну.

Нико кивнул и помахал рукой кому-то из жильцов, вышедшему из дома на пробежку. «Понтиак» покатил по дорожке, ведущей на парковочную площадку позади здания, и лучи света от его фар прорезали сгущавшиеся сумерки, как два сверкающих хирургических ланцета.

Ты знаешь, куда ехать?

— Пять двадцать семь, — ответил Нико, кивком подбородка показывая на черные номера квартир, нарисованные на асфальте перед каждым местом на парковке.

Не прошло и минуты, как он миновал первые два ряда.

525… 526… и…

Нико нажал на тормоза, заставляя автомобиль остановиться. 527. Номер квартиры Уэса. Но место для парковки было пустым.

Может быть, он наверху.

Нико отрицательно покачал головой.

— Его там нет.

Тогда нам лучше подняться наверх и подождать его.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — ответил Нико, внимательно осматривая стоянку.

Отказываясь сдаваться без боя, он решил проехаться по соседнему ряду. Он прищурился и опустил стекло, чтобы лучше видеть. Дождь, капли которого стучали по соседним автомобилям, казался ему грохотом игрушечного барабана, до которого дорвался десятилетний сорванец.

Петляя между рядами припаркованных автомобилей, «понтиак» наконец оказался в дальнем конце автостоянки, в противоположной стороне от въезда, через который они попали сюда.

Ты хоть знаешь, на какой машине он ездит?

Притормозив, Нико отрицательно покачал головой и открыл дверцу со своей стороны.

— Я ищу совсем не его машину.

А что ты…

Едва «понтиак» остановился, как Нико выпрыгнул из машины и опустился на корточки в лучах фар. На асфальте, совсем рядом с местом для парковки, отчетливо виднелись черные следы автомобильных шин. Кто-то явно разворачивался здесь в большой спешке.

Выпрямившись, Нико снова внимательно оглядел парковочную площадку. Он осматривал один фонарный столб за другим, проход за проходом, впитывая каждую деталь и каждую мелочь, включая высоченные, двадцатифутовые кусты, окружавшие автостоянку со всех сторон… Нет, не со всех. Склонив голову к плечу, Нико прищурился, чтобы убедиться, что не ошибся.

Его было легко проглядеть: притаившись за автомобилями и густым кустарником, узкий проход, скрываясь в естественном камуфляже, был практически неразличим. К счастью для Нико, ему не впервые приходилось иметь дело с маскировкой.

Нико, ты что-то увидел?

Нико вытащил из кармана брюк револьвер и постучал стволом по четкам, висевшим на шее. Но когда он осторожно ступил в проход в кустах и оказался на собачьей тропинке, то обнаружил лишь отпечатки ног на грязной земле, словно здесь топталось стадо слонов, и примятую траву. На первый взгляд казалось, что это была драка, но теперь, после дождя… который смыл следы… с таким же успехом можно было предположить, что ничего особенного здесь не происходило.

Впрочем, нимало не смущенный этим обстоятельством, Нико принялся внимательно осматривать кусты (сколько же здесь крестов!), ветви и стволы каждого дерева. Господь привел его сюда. И сейчас Он обязательно должен помочь ему. Нико присел на корточки, заглядывая под нижние ветви кустарника и шаря рукой по дну мелких лужиц. Под несколькими ветвями, нависающими над самой тропинкой, удалось обнаружить несколько отпечатков собачьих лап и человеческих ног, но по большей части земля на тропинке слишком пропиталась влагой, чтобы можно было с уверенностью что-то утверждать.

Ползая на коленях в мокрой траве, Нико почувствовал, как пропитались влагой его джинсы. Сердце трепыхалось в груди, как раненая птичка. Он не мог понять, в чем дело. Господь… Господь должен был помочь ему. Но, продолжая отчаянные поиски… ползая на четвереньках, как собака, под кустами и перебирая руками комочки грязи… он не находил подсказок того, куда подевался Уэс… куда он ушел отсюда, если вообще был здесь…

— Пожалуйста, останови. Пожалуйста, сделай так, чтобы дождь перестал, — взмолился Нико, обратив лицо к уже потемневшему небу.

Но сверху по-прежнему сыпалась мелкая дождевая пыль, окутывая окружающие предметы туманной дымкой.

— Пожалуйста… сделай так, чтобы дождь перестал! — взорвался Нико, швырнув в воздух комок грязи вместе с клочьями вырванной травы.

Небеса молчали, и дождь продолжался.

Стоя на четвереньках, Нико опустил голову, глядя на деревянные четки, свисавшие с шеи. Как мог?.. Почему Господь привел его сюда? Поднявшись на ноги и подставив лицо каплям дождя, Нико зашагал между фонарями к парковочной площадке.

Опустив голову, он приближался к своему «понтиаку». Он зажал в кулаке ниточку с четками, пытаясь произнести молитву, но слова не шли с языка. Нико попробовал закрыть глаза, но перед его мысленным взором вставали лишь комья грязи и мокрой травы, перемешанной с сучьями. Он сильнее сжал в кулаке четки и потянул, потянул их на себя… Господь обещал помочь. Он… он клялся ему — клялся! — что дверь для дьявола будет закрыта… что, отомстив за смерть матери, он обретет искупление. А теперь бросил его, как…

С резким щелчком нитка лопнула, и, прыгая по мокрому асфальту, как стеклянные шарики для детских игр, бусинки рассыпались.

— Нет… Господи, прости меня… я виноват перед тобой, Господи! — забился в истерике Нико, опускаясь на колени и старательно собирая бусинки, которые, подпрыгивая, разлетались в разные стороны. Прижав кулак с найденными бусинами к груди, Нико метнулся за одной, откатившейся особенно далеко, как прыгает пятилетний ребенок, стараясь поймать кузнечика. И только скользя по мокрому асфальту на сбитых коленях за бусиной, которая, подпрыгивая, закатилась под днище «понтиака»… только тогда Нико вдруг увидел промокший и грязный лист бумаги, прилипший к земле. Он лежал рядом с правым передним колесом его автомобиля.

Судя по внешнему виду — верхняя половина ровная и чистая, а нижняя — скомканная и грязная, — его переехала колесом какая-то машина. Но даже в неверном свете луны, даже при том, что на нижней части отпечатались следы протектора, превратив бумагу в кашу, Нико смог разобрать название китайского ресторанчика, напечатанное большими заглавными красными буквами над меню. И самое главное, он разобрал написанные от руки строчки внизу.

Ты должен знать, что он еще натворил. В 19:00 на кладбище «Вудлон». — Рон.

Рон.

Нико перечитал подпись еще раз. И еще. Зверь.

Рон.

Буквы расплывались у него перед глазами. Бережно беря лист бумаги с асфальта, Нико не смог сдержать радостную дрожь в руках… они тряслись так же, как и голова его матери. Половина меню осталась на земле. Но Нико не обратил на это внимания. Прижимая мокрые обрывки к груди, он обратил лицо к небу и поцеловал зажатые в другой руке бусинки четок.

— Я все понял, Господи. Уэс и Бойл — предатели — встретятся друг с другом. Еще одно последнее испытание… последняя глава, — прошептал Нико, глядя в черное небо. Он начал молиться. — Я не подведу тебя, мама.

Глава девяносто третья

Поцарапанная металлическая дверь в квартиру, старчески зевнув, распахнулась, и в лицо Лизбет ударил застоявшийся запах табака.

— Репортер, правильно? — поинтересовался коренастый приземистый мужчина лет шестидесяти, в очках с коричневыми тонированными стеклами, рубашке с короткими рукавами и воротником на пуговичках и с остреньким подбородком полумесяцем. Он выглядел почти так же, как и в последний раз, когда она видела его, — если не считать лба, на котором снежно-белые остатки волос отступили еще дальше к затылку, оставив после себя розовую, как у младенца, лысину.

— Плоскоклеточный рак кожи, — пробурчал он, заметив ее взгляд. — Не очень-то красиво, я понимаю, но, по крайней мере, он не затронул мои мозги, — добавил он, неуклюже пожав плечами и коротко рассмеявшись.

Ева предупреждала ее об этом. Подобно ребятам, которые рисовали комиксы, и составителям некрологов, располагавшимся в здании редакции этажом ниже, любому составителю кроссвордов не помешали бы несколько уроков по этике межличностных отношений.

Лизбет перешагнула порог, и Мартин Кассал, едва не наступая ей на пятки и стараясь скрыть хромоту, последовал за ней в гостиную, вдоль стен которой выстроились книжные полки, доверху забитые книгами. На каждом книжном шкафу до самого потолка громоздились стопки газет, журналов, словарей, справочников, а также полное собрание томов «Энциклопедия Британника»[34] за 1959 и 1972 годы. У одной стены гостиной был устроен небольшой жилой уголок, где разместился столик с пожелтевшей от солнца пластиковой крышкой, бежевая кушетка на двоих, заваленная вырезками из газет, и классная доска, украшенная ромбовидными табличками-приколами на присосках. Среди них встречались такие перлы, как «За рулем курсант-практикант», «В машине близнецы», «В машине любители марлинов», «В багажнике теща», «За рулем многодетный папаша», «В машине никого нет», ярко-розовая табличка «За рулем принцесса» и, естественно, черно-белый значок «За рулем любитель кроссвордов», слова в котором пересекались крест-накрест.

— Июнь девяносто второго, — просиял Кассал, воинственно задрав остренький подбородок. — Мы устроили «Охоту на мусор»[35] для воскресной развлекательной рубрики. Подбор предметов был просто невероятный: язычок от мятой жестянки из-под содовой, бейсбольная карточка с изображением игрока без бейсболки, и вот это, — с гордостью заявил он, указывая на коллекцию юмористических табличек на присосках. — Сами видите, здесь есть все, кроме значка «В машине ребенок».

Вежливо кивнув головой, Лизбет скользнула равнодушным взглядом по разномастным табличкам и перенесла все внимание на классную доску, в середине которой красовалась нарисованная мелом сетка для кроссворда. Верхняя половина кроссворда была заполнена буквами и заштрихованными квадратиками, нижняя часть пока что оставалась девственно чистой.

— Вы все еще составляете их от руки? — поинтересовалась она.

— Вы полагаете, стоит воспользоваться какой-нибудь компьютерной программой, которая станет делать это вместо меня? Не обижайтесь, но я достаточно старомоден, чтобы обойтись без таких штучек. Иначе мне останется только выбросить белый флаг, лечь в гроб и скрестить руки на груди… если вы понимаете, что я имею в виду.

— Прекрасно вас понимаю, — согласилась Лизбет, глядя на кроссворды, которые держала в руке.

— Ну-с, это те самые загадки, о которых вы говорили по телефону? — полюбопытствовал Кассал, задирая голову и глядя на листы через нижние половинки стекол очков. Когда Лизбет протянула ему кроссворды, он на мгновение задержал взгляд на одном из них. — Пятьдесят шесть по диагонали — «лазер», а не «мазер».

— Проблема не в кроссворде, — заявила Лизбет, — а в значках, которые нарисованы на полях.

Она ткнула пальцем в символы, нарисованные на полях, и Кассал принялся пристально разглядывать нарисованные от руки значки:

— Вы уверены, что это не просто каракули?

— Поначалу мы тоже так решили… пока не обнаружили вот это, — пояснила она, показывая кроссворд, который отдала ей Виолетта.

— Ага, — глубокомысленно изрек Кассал и не к месту рассмеялся. — Хваткие негодники. Придумали собственные маленькие послания.

— Видите, в этом все и дело. Не думаю, впрочем, что они изобрели эти символы сами…

Моментально увлекшись поиском разгадки, Кассал забормотал себе под нос:

— Если четыре точки обозначают букву D как четвертую по счету в алфавите, а две точки — В… Нет, нет… это не криптограмма — недостаточно символов для обозначения букв. Но это и не анаграмма. — Глядя поверх очков на Лизбет, он добавил: — Это могут быть символы для обозначения погоды… может, быть условные значки навахо.[36] Как вы сказали, кто их нарисовал?

— Один мой знакомый.

— Но это умный знакомый, или не очень умный, или просто дурак?

— Умный. Очень умный. Самый умный из всех, кого я знаю.

— И для чего, говорите, вам понадобилось разгадать их?

— Просто… понимаете… просто так. Ни для чего особенного.

Кассал пристально смотрел на нее, разбирая по кусочкам, словно она была кроссвордом, причем не очень сложным.

— А я не попаду из-за этого в какие-нибудь неприятности, а?

— Сэр, ребята из отдела комиксов сказали, что только вы можете расшифровать эти штуковины.

— А вот сейчас вы пытаетесь подлизаться ко мне, дорогуша.

— Нет, вовсе нет…

— Все в порядке. В последнее время мне не так уж часто льстят красивые молоденькие рыжеволосые девушки. Мне этого не хватает, могу признаться вам откровенно.

Припадая на больную Ногу, он подошел к пластиковому столику, взял блокнот с желтыми отрывными страницами и тщательно скопировал значки с полей кроссворда.

— Так я могу рассчитывать на вашу помощь? — спросила Лизбет.

— Больше дела — меньше слов, — ответил пожилой мужчина, снова с головой уйдя в решение загадки.

Лизбет остановилась рядом с ним, едва сдерживая нетерпение.

— Давайте-ка начнем с вашего значка из четырех точек, — сказал Кассал, указывая на символ . — Если провести посередине вертикальную черту, вот так:

— …а потом горизонтальную линию, вот таким образом:

— …то по обеим сторонам линии мы получим абсолютно одинаковые символы, что означает наличие в нем многоосной симметрии.

— Это имеет какое-то значение? — с любопытством поинтересовалась Лизбет.

— Никогда не пытались отыскать значение символов в словарях? «Четыре точки в квадрате» не внесены в раздел «Ч». Но точно так же, как каждый кроссворд имеет свое решение, так и у любого символа существует своя классификация, которую можно условно подразделить на четыре основные подгруппы. Первая — это наличие или отсутствие симметрии. Вторая: закрыт ваш символ, подобно треугольнику, или же открыт, как ваши четыре точки. Третья: какие линии использовались при его начертании, прямые или кривые? И четвертая подгруппа: пересекаются ли линии, образующие ваш символ, что открывает простор для самых разных религиозных толкований и допусков.

— А когда вы ответите на эти вопросы?

— Когда вы ответите на эти вопросы, — продолжал Кассал, подходя к книжным полкам и снимая с одной из них несколько фолиантов, размерами не уступающих телефонным справочникам, — тогда нужно переходить к толкованию символов, для чего необходима специальная литература.

Он с шумом водрузил на стол отобранные книги. «Словарь символов и художественных образов» издательства «Эльзевир», «Энциклопедия традиционных символов», «Путеводитель по религиозным символам» Франкена, «Визуальный альманах оккультных символов», «Справочник символов коренного населения Америки» Пассера…

— На это потребуется некоторое время, правильно? — поинтересовалась Лизбет, раскрыв один из справочников на разделе, озаглавленном «Многоосные, закрытые, случайные элементы с пересекающимися линиями». Перелистывая страницы, она обнаружила четыре энциклопедические ссылки на значок (включая его значение в математике, генеалогии и ботанике) и шесть ссылок на значки , , а также прочие всевозможные пересекающиеся окружности.

— Разумеется, на это уйдет некоторое время, — согласился Кассал, выискивая в каталоге остальные значки, использованные в кроссворде. — А почему вы спрашиваете? Вам нужно куда-то бежать?

В это мгновение телефон Лизбет разразился пронзительным звонком. Раскрыв его, она уже собралась было нажать кнопку «разговор», но, бросив взгляд на определитель номера, помедлила.

— Плохие новости? — полюбопытствовал Кассал, видя выражение ее лица.

— Нет, просто… вовсе нет, — возразила она, когда телефон зазвонил снова.

— Вам виднее, — пожав плечами, заключил Кассал. — Хотя по своему опыту могу сказать, что такие взгляды, каким вы только что одарили телефон, предназначаются только для двух людей — для босса и для возлюбленного.

— М-да… в общем, все совсем не так, как вы думаете.

Телефон зазвонил в третий раз, и Лизбет не могла не обратить внимания на тот факт, что, хотя ее репортерский блокнот призывно торчал из сумочки, она даже не сделала попытки достать его. Разумеется, это не значило, что подобное решение далось ей легко. Особенно после того как она почти десять лет пыталась раздуть из местных сплетен историю, достойную первых страниц национальных газет… Но некоторые вещи имеют большее значение, чем первые страницы газет. Наконец она решилась поднять трубку.

— Уэс? Это вы?

— Да, — ответил он, и по голосу она догадалась, что сейчас ему плохо, намного хуже, чем тогда, когда они смотрели видеозапись покушения.

— С вами все в порядке?

— Я-я так не д-думаю.

В голосе Уэса слышалась боль. Лизбет повернулась к Кассалу.

— Ступайте, — сказал ей пожилой мужчина, поправляя очки с бифокальными стеклами. — Я позвоню вам, как только что-нибудь обнаружу.

— Вы уверены?

— Ступайте! — Он сделал вид, что сердится. — Рыжеволосые красотки только отвлекают мужчину от настоящего дела.

Кивнув в знак благодарности, Лизбет нацарапала свой номер телефона на самоклеющемся цветном листочке для записей и побежала к двери. Снова поднеся телефон к уху, она спросила:

— Чем я могу помочь?

На другом конце Уэс вздохнул. Лизбет не взялась бы утверждать наверняка, от волнения или от облегчения.

— Смотря в чем, — ответил он. — Сколько времени вам понадобится, чтобы добраться до «Вудлона»?

— Кладбища «Вудлон»? А почему именно туда?

— Бойл предложил встретиться именно там. Ровно в семь вечера. У его могилы.

Глава девяносто четвертая

Вот уже почти час Рого сражался с оживленным движением. Наконец впереди показался поворот с шоссе на Гриффин-роуд в Форт-Лодердейле.

— Знаешь, для парня, которому каждый божий день приходится иметь дело со штрафными талонами за превышение скорости, — заявил Дрейдель, держась за дверную ручку (его немилосердно швыряло на поворотах), — ты мог бы ехать чуть помедленнее.

— Если мне выпишут штрафной талон, я добьюсь его аннулирования, — холодно заметил Рого, нажимая на педаль газа и еще увеличивая скорость на темной эстакаде. Уэс и так получил достаточную фору по времени. Сейчас самым важным было узнать, зачем Бойл встречался с доктором Энгом во Флориде за неделю до покушения.

— Мы с тобой наверняка поцелуем замок на дверях, — сказал Дрейдель, глядя на часы. — Я имею в виду, что нет такого врача, который бы оставался на работе после пяти вечера, — с нервным смешком добавил он.

— Помолчи немного, ладно? Мы почти приехали.

С визгом пройдя левый поворот, который привел их в тоннель под автострадой И-95, голубая «тойота» мчалась на запад по Гриффин-роуд, по обеим сторонам которой выстроились магазинчики для льготного контингента, лавчонки, торговавшие поношенной одеждой, и видеосалоны для взрослых.

— Чудесный район, — пробормотал Рого, указывая на яркую пурпурно-зеленую неоновую вывеску, украшавшую вход в стриптиз-клуб.

— Здесь не так плохо, как кажется.

Воздух у них над головой разорвал громовой рев красно-белого «Боинга-747», заходящего на посадку в аэропорту Форт-Лодердейла, который, судя по высоте, на которой шел самолет, находился не далее чем в миле от них.

— Может быть, доктору Энгу по душе дешевая арендная плата, — заметил Дрейдель, когда Рого в очередной раз сверился с адресом, записанным в старом ежедневнике Бойла.

— Если повезет, ты сможешь сам спросить его об этом, — ответил Рого, показывая куда-то через лобовое стекло. Прямо впереди, сразу же за похоронным бюро, яркие огни освещали служебную автостоянку и модерновое четырехэтажное белое здание с дверями и окнами из матового стекла. Под самой крышей здания по всему фронтону тянулась узкая желтая полоса.

2678, улица Гриффин-роуд.

Глава девяносто пятая

Весь первый год Рону Бойлу было страшно. Ему приходилось перебираться из одной страны в другую… выдержать пластическую операцию по изменению формы носа и щек… даже обзавестись акцентом, который, впрочем, пропадал в самые неподходящие моменты. Люди из конторы доктора Энга сказали, что так он будет чувствовать себя в безопасности и проследить его следы станет фактически невозможно. Но он все равно всякий раз вскакивал с постели среди ночи, услышав, как перед его отелем, виллой или пансионом с грохотом захлопываются дверцы автомобиля. Хуже всего пришлось в тот день, когда возле расположенного поблизости собора стали взрываться шутихи и петарды, — традиционная свадебная канонада в испанской Валенсии. Естественно, Бойл знал, что ему будет нелегко — скрываться ото всех, оставить в прошлом друзей, семью… особенно семью, — но при этом он сознавал и то, что поставлено на карту. И потом, он пошел на жертвы ради того, чтобы вернуться с триумфом. Так что убедить себя в необходимости таких шагов было уже легче. В отличие от своего папаши, Бойл не прятался от проблем. И поэтому, закрывая каждую ночь глаза, он знал, что никто не сможет обвинить его в трусости.

На второй год, когда он осел и освоился в Испании, оторванность от прежней жизни ударила по нему сильнее, чем бывший бухгалтер предполагал. Не в пример своему старому другу Мэннингу, покидая Белый дом, Бойл не терзался мыслью о том, что больше никогда не окажется под прицелом фотокамер, в центре внимания. Но одиночество и тоска не столько по жене (его брак приказал долго жить еще несколько лет назад), сколько по дочери… Вот-вот ей должно было исполниться шестнадцать, и Бойл представлял ее широкую, радостную, не стесненную брекетами улыбку на фотографии в новеньких водительских правах… В такие моменты он страшно сожалел о том, что ему пришлось совершить. И за что придется отвечать Лейланду Мэннингу.

На третий год он уже вполне свыкся с трюками, которым его научили в конторе доктора Энга: всегда ходить с опущенной головой, всегда оглядываться перед тем, как войти в двери, и даже не оставлять слишком большие чаевые, чтобы его не запомнил обслуживающий персонал. Собственно говоря, он так привык к ним, что совершил свою первую ошибку: заговорил с бывшим соотечественником, когда оба потягивали оршад в местном винном погребке. Мужчина пристально взглянул на него, а потом неловко отвел глаза, и Бойл сразу же понял, что он из ЦРУ. У него хватило ума остаться на месте и спокойно прикончить выпивку, но потом он со всех ног бросился домой, судорожно собрал два чемодана и тем же вечером покинул Валенсию.

В декабре того же года в журнале «Нью-Йоркер» появилась разгромная статья о том, что компьютеры «Черный дрозд» производства компании «Юнивар» используются правительствами Ирана, Сирии, Бирмы и Судана. Поскольку страны, обвиненные в государственной поддержке терроризма, не могли импортировать их непосредственно из Соединенных Штатов, то им пришлось приобретать оргтехнику у теневого дельца со Среднего Востока. Но эти страны не знали, что компания «Юнивар» служит лишь ширмой для Агентства Национальной Безопасности. Не могли они и предположить, что через шесть месяцев после того, как эти компьютеры оказались во владении правительств, оказывающих поддержку террористам, они начнут медленно выходить из строя, одновременно перекачивая все содержимое своих жестких дисков в АНБ, — отсюда и кодовое наименование операции «Черный дрозд».

Но во время проведения журналистского расследования при написании статьи в журнале «Нью-Йоркер» какой-то ушлый репортер выяснил, что во время правления президента Мэннинга один из компьютеров «Черный дрозд» из Судана не передал содержимое своего жесткого диска в АНБ. А когда стало известно о проделках остальных компьютеров, этот самый оставшийся «Черный дрозд» тайком вывезли из страны, и он спустя некоторое время всплыл на черном рынке. Информатор, заполучивший его в свое пользование, потребовал от правительства Соединенных Штатов выплаты шести миллионов долларов за возврат. Но администрация Мэннинга, подозревая, что это всего лишь жульничество, отказалась платить. А за две недели до рассмотрения статьи в Конгрессе ее автор, Патрик Гоулд, внезапно умер от разрыва аневризмы мозга. Вскрытие показало, что имело место умышленное убийство.

К четвертому году изгнания Бойл прижился в маленьком городке неподалеку от Лондона, в квартирке на втором этаже над булочной, занимавшейся выпечкой свадебных тортов. Каждое утро его приветствовал запах ванили и жареных лесных орехов, а отчаяние и сожаление постепенно вытесняли из сердца Бойла страх. Но тут выяснилось, что открытие библиотеки Мэннинга задерживается на целых два месяца, вследствие чего его поиски нужных документов, бумаг и доказательств значительно усложнились. Тем не менее это вовсе не означало, что он прекратил свое расследование. О Нико, конце президентского правления Мэннинга и покушении на него были написаны книги, многочисленные статьи и очерки в журналах и газетах. Читая их, Бойл снова и снова переживал те шестьдесят три секунды хаоса на стадионе, и страх вернулся — он жег ему грудь и изуродованную ладонь. Не только из-за бессмысленной жестокости нападения и почти армейской эффективности его планирования, но еще и из-за безрассудной наглости его осуществления: на гоночном треке, перед лицом телекамер, ведущих прямой репортаж, на глазах у сотен тысяч людей. Если бы Троица хотела просто убить Бойла, они могли бы подстеречь его у дома в Вирджинии и перерезать ему горло, или устроить «разрыв аневризмы мозга». А избавиться от него на треке, на глазах у стольких свидетелей… идти на такой риск можно было лишь в том случае, если выгода перевешивала опасность провала.

Как раз в тот четвертый год Бойл начал писать письма. Дочери. Друзьям. Даже заклятым врагам, включая тех, кто не пришел к нему на похороны. Он стал задавать вопросы, рассказывать истории… Словом, ему надо было ощутить связь с настоящей жизнью, со своим прошлым существованием. На эту мысль его натолкнула биография президента Гарри Трумэна, который имел привычку писать язвительные послания своим клеветникам. Подобно Трумэну, Бойл написал сотни писем. И как и Трумэн, не отправил ни одно из них.

На пятый год жена Бойла снова вышла замуж. Его дочь поступила в колледж при Колумбийском университете и стала получать стипендию, названную в честь ее погибшего отца. Ни одно из этих известий не разбило Бойлу сердца. Но они подорвали его душевное равновесие. Вскоре после этого Бойл, как это уже бывало раньше, незаметно для себя вдруг оказался в интернет-кафе, выясняя, сколько стоит авиабилет до Штатов. Он уже давно придумал, как будет поддерживать связь, как увидится с дочерью, как ускользнет впоследствии — даже от тех, кто, как ему было известно, все время оставались настороже и вели наблюдение. И вот теперь мысли о возвращении снова не давали ему спать по ночам. Троица… Четверка… как бы они себя ни называли, они уже… Бойл не мог заставить себя додумать эту мысль до конца. Он не мог больше рисковать. И когда библиотека Мэннинга распахнула свои двери, Бойл с головой погрузился в канцелярскую работу с документами о своем прошлом. Он отправлял все новые и новые запросы в поисках крупиц нужных сведений, пытаясь найти доказательства того, о чем шестое чувство нашептывало ему на протяжении последних лет.

К шестому году он погряз в ворохе фотокопий и старых файлов Белого дома. Люди доктора Энга предложили свою помощь, но наивность Бойл утратил шесть лет назад. В мире доктора Энга приоритетным правом пользовался только Энг. Впрочем, именно поэтому, когда в прошлой жизни Мэннинг познакомил его с группой доктора Энга, Бойл рассказал им о Троице и о предложении стать четвертым членом, равно как и об угрозах, к которым она прибегла. Но никому и никогда он даже не заикнулся о том, что Троица уже украла у него. И что он намеревался любой ценой заполучить обратно.

В конце концов удача улыбнулась ему одиннадцать дней назад, промозглым и дождливым утром последнего месяца седьмого года. Укрывшись под навесом у дверей почтового отделения на Бэлхэм-Хай-роуд, Бойл разорвал только что полученный конверт, в котором лежали последние копии документов Мэннинга, написанные им собственноручно. Среди прочего здесь была и записка губернатору Кентукки, несколько заметок для речи в Огайо, а также обрывок газеты «Вашингтон пост» со страницей комиксов, на полях которой были небрежно нацарапаны несколько имен… а на другой стороне располагался почти полностью разгаданный кроссворд.

Поначалу Бойл едва не выбросил ее. Но потом вспомнил, что в день покушения в лимузине по пути на стадион Мэннинг и руководитель его аппарата как раз разгадывали кроссворд. Собственно говоря, теперь, когда он задумался об этом, ему показалось, что они все время занимались решением кроссвордов. Глядя на головоломку, Бойл почувствовал, как стальные обручи сжимают ему грудь. Рассматривая слова, написанные почерком Мэннинга и Олбрайта, он задумчиво жевал нижнюю губу. Но когда он увидел бессмысленные каракули на полях кроссворда, у него перехватило дыхание и он едва не прикусил губу до крови. На полях виднелись инициалы… Что это? Список… Снова и снова Бойл возвращался к ним, обведя центральный столбец кружком.

Здесь были перечислены не только руководящие сотрудники администрации. С учетом того, что среди них значились Дрейдель, Мосс и Кутц, это были как раз те люди, которые присутствовали на ежедневных брифингах у президента и держали в руках тот единственный документ, обеспечить доступ к которому просила его Троица.

Ему понадобилось три дня, чтобы догадаться об остальном. Два из них он провел в обществе эксперта по символам в Оксфордском университете, полдня — с профессором истории искусства… И еще была пятнадцатиминутная консультация с университетской исследовательской группой современной истории, точнее, с профессором Джеки Морисо, специализировавшейся на эпохе федерализма, в частности на жизни и деятельности Томаса Джефферсона.

Она мгновенно распознала условные обозначения. Четыре точки… перечеркнутый крест… даже короткие горизонтальные черточки. Они остались такими же, какими их придумал Томас Джефферсон.

Пока профессор Морисо рассказывала ему об остальном, Бойл ожидал, что глаза его наполнятся слезами, что он поднимет лицо к небу по случаю завершения самой главной миссии в своей жизни. Но когда он держал в руках кроссворд… когда осознал, что в действительности задумал президент Мэннинг… у него онемели руки, ноги, кончики пальцев, как будто тело его вдруг превратилось в пустую, выхолощенную оболочку. Господи, как же он мог быть таким слепым — и доверчивым — в течение стольких лет? Теперь он обязательно должен встретиться с Мэннингом. Увидеться с ним наедине и задать один-единственный вопрос. Да, он решил головоломку и разгадал загадку, но это оказалась Пиррова победа. После восьми лет изгнания, дюжины дней рождения, на которых он не присутствовал, семи празднований Рождества, прошедших без его участия, шести стран, двух хирургических операций, школьного выпускного бала и поступления в колледж… о какой победе могла идти речь?

Но это вовсе не означало, что он должен отказаться от мести.

В пятнадцати минутах к югу от Палм-Бич Рон Бойл съехал на обочину и загнал потрепанный белый фургон в самый дальний угол аварийной стоянки. Не задумываясь над тем, что делает, он автоматически свернул к зарослям густых, неухоженных, разросшихся кустов. После восьми лет странствий он мог претендовать на ученую степень по способности исчезать и становиться невидимым.

Позади него О'Ши, распростертый на голом металлическом полу фургона, застонал и завозился, приходя в себя. Бойл ничуть не обеспокоился. И не испугался. Он даже не волновался. Откровенно говоря, он уже давно не испытывал никаких чувств, кроме острого сожаления.

Со связанными за спиной руками, помогая себе коленями и локтями, О'Ши подполз к стенке фургона и попытался подняться. При малейшем движении раненое плечо пронзала острая боль. Волосы его, промокшие от дождя и пота, неряшливыми прядями свисали на лоб, а когда-то белая рубашка пропиталась кровью. В конце концов ему удалось встать на колени. Он постарался придать себе гордый и независимый вид, но посеревшее лицо выдавало, что он вот-вот снова потеряет сознание. О'Ши тряхнул головой, пытаясь прогнать пелену с глаз и понять, где находится.

И тогда он услышал металлический щелчок.

Притаившийся в глубине фургона Бойл сделал шаг вперед, приставил ствол пистолета к виску агенту ФБР и произнес слова, которые целых десять лет не давали ему покоя:

— Где мой сын?

Глава девяносто шестая

— Что вам угодно? — проскрипел из динамика низкий голос, когда мужчина подкатил на автомобиле к закрытым деревянным воротам.

Не желая отвечать, водитель небрежно извлек из кармана пиджака удостоверение личности и поднес его к объективу камеры, скрытой в ветвях высокого и густого кустарника.

Интерком умолк. Через несколько мгновений раздался металлический лязг, и ворота распахнулись.

Осторожно нажав на газ, мужчина медленно повел машину вверх по подъездной дорожке туда, где стояли трое агентов Секретной службы в штатском. Они не стали подходить к машине, и он понял, что им уже сообщили о его приезде. Судя по выражению их лиц, новости не доставили им особой радости. Никому не нравится, когда большой босс лично прибывает на место с инспекционной проверкой. Но учитывая, что Нико до сих пор пребывал в бегах, они ничуть не удивились.

Свернув налево, он проехал между двумя одинаковыми черными внедорожниками «шевроле», остановился и поправил наплечную кобуру, а потом проверил, легко ли вынимается пистолет. Все-таки это не прогулка в офис президента, предпринятая им несколько часов назад. Здесь собрались главные действующие лица, и ему следовало быть наготове. И если рапорты не лгали — что сосед уже обнаружил тела Кенни и Михея и что отпечатки пальцев отправлены на идентификацию, — сейчас на карту были поставлены не только шесть миллионов долларов гонорара и следующие четыре года у властной кормушки, а кое-что поважнее.

Когда они начинали, им было легче. После Военного колледжа в течение первых шести месяцев они занимались исключительно моделированием ситуаций и военными играми. Спешить было некуда. Лучше постигать науку и приобретать знания. Они старались не рисковать понапрасну, не поддерживали между собой контактов без крайней на то необходимости и принимали все меры для того, чтобы их действия невозможно было просчитать. Разумеется, ключом ко всему стало создание Троицы — включая и большой палец руки, похищенный ими из морга Танзании, необходимый для дактилоскопической карточки, наличие которой требовалось для осуществления выплаты денежных вознаграждений информатору. В этот момент на свет божий появился призрак, за которым вскоре будут охотиться все правоохранительные органы США. Как только Римлянин обрел «реальные» черты, началась настоящая работа.

Первым на золотую жилу наткнулся Михей. В качестве резидента ЦРУ в Хартуме он получил наводку о том, что один из чиновников Службы безопасности Судана пытается продать одиннадцать чистых виз на въезд в США — все они были незаполненными и не поддающимися отслеживанию — известной террористической группировке под названием «Аль-Заяди». По словам источника Михея, группировка расплачивалась за визы обычным порядком — африканскими алмазами на сумму в полмиллиона долларов, проследить которые было невозможно. Драгоценные камни должны были прибыть в Таормину, на Сицилию, пятнадцатого октября.

В то утро, чтобы связаться со своими коллегами по ремеслу, Михей оставил шифрованные сообщения на заранее оговоренном «разговорном форуме». Потом он составил официальный рапорт, в котором упомянул только о том, что Служба безопасности Судана, по слухам, продает одиннадцать виз. Остальное он намеренно обошел молчанием. В тот же день О'Ши — в качестве офицера ФБР по связям с зарубежными правоохранительными органами, расквартированного в Брюсселе, — сполна воспользовался информацией о бриллиантах, которую передал Михей. Не зная, кого именно следует искать, и обратившись к иностранным службам безопасности, он прошерстил все таможенные отчеты и в конце концов обнаружил человека, подозреваемого в связях с «Аль-Заяди», который — абсолютно легально — путешествовал по Италии, имея при себе драгоценных камней на пятьсот тысяч долларов. В ту же ночь агент Секретной службы Роланд Эйген, резидент в ее представительстве в Претории, Южная Африка, блестяще завершил операцию. Он позвонил своему непосредственному начальнику в контору в Риме и сказал:

— Мой источник похваляется, что на черном рынке появились американские визы на продажу и что он готов сообщить нам время и место готовящейся сделки.

— И сколько он хочет получить? — поинтересовалось начальство.

— Пятьдесят тысяч долларов.

Последовала недолгая пауза.

— Что это за источник?

— Он называет себя Римлянином, — с усмешкой ответил Эйген.

И уже через несколько минут Служба начала проверять полученную информацию. В своем кругу, на профессиональном жаргоне, они называли эту процедуру «технической поддержкой», то есть обращением к другим агентствам с просьбой проверить и подтвердить или опровергнуть сведения, полученные от источника. После Ирака это стало жизненной необходимостью. А с учетом событий одиннадцатого сентября две тысячи первого года, когда все службы стали обмениваться друг с другом разведывательными данными, информация поступала очень быстро. О'Ши постарался сделать так, чтобы ФБР представило аналогичный доклад. Благодаря Михею не возникло проблем и с ЦРУ. Три кусочка мозаики сложились в единую картинку.

— Заплатите ему, — распорядилось начальство Эйгена.

Двадцать четыре часа спустя Михей, О'Шм и Римлянин — просто пожав друг другу руки и подтвердив достоверность сведений, полученных ими же, — разделили свой первый гонорар в пятьдесят тысяч долларов. Неплохой заработок за один-единственный день работы.

Да, тогда, много лет назад, все было проще и легче. Но это было еще до того, как они пригласили других поучаствовать в игре.

— Добро пожаловать, сэр, — приветствовал его агент с каштановыми волосами, когда мужчина вылез из автомобиля и зашагал к бледно-голубому особняку с американским флагом над крыльцом.

На полдороге его встретил четвертый агент в штатском, спустившийся со ступенек.

Прекрасно зная установленный порядок, мужчина снова предъявил свое удостоверение личности.

— Прошу прощения, сэр… я не ожидал… Вы прибыли на встречу с президентом? — поинтересовался агент, возвращая документ владельцу.

— Да, — ответил Римлянин, переступая порог президентского жилища. — Что-то в этом роде.

Глава девяносто седьмая

— Ну что, хочешь еще? — прорычал Бойл в кузове фургона, ткнув О'Ши стволом пистолета в висок.

— Ты можешь делать что угодно, но это правда, — прохрипел О'Ши, сплевывая кровь и корчась от боли, волнами растекающейся по телу из простреленного плеча. Он все-таки сумел встать на колени и намеренно старался говорить тихо.

Бойл покачал головой, прекрасно понимая, что это лишь трюк, рассчитанный на то, чтобы и он понизил голос и вообще умерил свой пыл. А О'Ши тем временем продолжал:

— Я знаю, Бойл, для тебя это больной вопрос, но ты должен…

— Будь ты проклят! Где мой сын? — взорвался Бойл. Он так сильно ткнул О'Ши пистолетом в висок, что тот беспомощно опрокинулся на спину, как неповоротливая черепаха. Но, упрямо поднимаясь на колени, О'Ши не протестовал, не пытался оказать сопротивление и не паниковал. Бойл пока не мог понять, вызвано ли это упадком сил или такова линия поведения, которую избрал агент ФБР. Бойл прекрасно видел, что О'Ши, при всей кажущейся апатии, ни на мгновение не отрывает взгляда от пистолета.

Будь это восемь лет назад, у Бойла бы уже дрожали руки. Но сегодня он ничуть не волновался.

— О'Ши, говори, где он.

— Зачем? Чтобы ты мог подождать его возле школы — сколько ему сейчас, девять или десять лет? — чтобы ты мог подождать, пока закончатся занятия в четвертом классе, и сказать ему, что хочешь воспользоваться своими родительскими правами? Ты думаешь, твоя подруга Тавана…

— Ее зовут Тиана.

— Называй ее как хочешь, Бойл… она рассказала нам всю эту занимательную историю. Как ты флиртовал с ней во время избирательной кампании, как она поехала за тобой в округ Колумбия…

— Я не просил ее об этом.

— …но ты ухитрился скрывать ее от жены и дочери в течение почти четырех лет. А потом, когда она забеременела — проклятье! — ты пожелал, чтобы она избавилась от ребенка.

— Я не заставлял ее делать аборт.

— Ах, прости, пожалуйста… я и не подозревал, что ты у нас святой. — Вдалеке по шоссе пронеслось несколько автомобилей. О'Ши покачнулся и опустил голову, пережидая острый приступ боли. — Перестань, Бойл, — запинаясь, сказал он, поднимая голову, — ты спрятал ребенка от всего мира, настаивал, чтобы они никогда не приближались к тебе на людях, а теперь вдруг воспылал к нему такой любовью, что готов устроить для него пикник на лужайке Белого дома?

— Он мой сын!

— Тебе стоило бы вспомнить об этом раньше и позаботиться о нем.

— Я заботился о нем!

— Нет, это мы заботились о нем, — возразил агент ФБР. — А ты всего лишь посылал пятьдесят долларов в неделю, надеясь, что на эти деньги можно купить пеленки, еду и ее молчание. Это мы дали ей — и ему — настоящее будущее.

Бойл отрицательно потряс головой. Все-таки он занервничал.

— Значит, вот так Римлянин преподнес тебе эту историю? Что вы дали им будущее?

— Ей нужны были деньги, а мы их предложили.

— Нет уж, давай начистоту. Вы заплатили ей, чтобы она скрылась, а потом отказались сказать, где они находятся, если я не соглашусь стать четвертым ренегатом-перебежчиком! — взревел Бойл, и голос его эхом отразился от металлических стенок фургона. — Поэтому не прикидывайся, будто вы сделали ей одолжение и пошли навстречу!

Прижимая подбородок к раненому плечу, О'Ши исподлобья взглянул на Бойла, и его карие глаза блестнули в темноте фургона. На губах его подобно восходящему солнцу расцвела медленная улыбка.

— А ведь мы, оказывается, нашли твою болевую точку, а? Честно скажу, когда Римлянин заявил, что ты беспокоишься о ней, я решил, что он опять несет какую-то ерунду.

Бойл прицелился в лицо О'Ши.

— Где они? Последний раз спрашиваю…

Упершись спиной в стенку фургона, О'Ши неожиданно разразился хриплым, клокочущим смехом, толчками вырывающимся у него из горла.

— Да перестань, неужели ты думаешь, что нам больше нечего было делать, как следить за ней все эти годы? Или что мы придерживали ее на всякий случай, как какого-нибудь друга по переписке?

Слова, срывавшиеся с губ О'Ши, болью отражались в груди Бойла. Ему казалось, что они проникают в самую его душу и рвут тело на кусочки.

— О ч-чем… о чем ты говоришь?

— Мы убили тебя, засранец. Или, по крайней мере, думали, что убили. А что до меня, то с того момента, как ты подох, Тиана и ее маленький ублюдок могли убираться обратно на свалку, на которой мы откопали их в округе Колумбия.

Согнувшись пополам, словно от невыносимой боли, Бойл попятился назад. Рука с пистолетом затряслась.

— Подожди… ох… подожди! — снова зашелся икающим смехом О'Ши. — Хочешь сказать, что все это время, пока ты пытался выследить нас, тебе… и в голову не пришло, что мы можем не знать, где они сейчас?

Вот уже второй раз О'Ши откинулся на спину и разразился громовым хохотом. А потом, безо всякого предупреждения, вдруг прыгнул, как лягушка, и ударил Бойла головой в подбородок. Тот даже не успел отреагировать. От удара голова Бойла качнулась назад, а сам он врезался в спинку переднего сиденья.

— Ага, получил? — выкрикнул О'Ши, и глаза у него побелели от ярости. — Сейчас я сам прикончу тебя!

Бойл потряс головой. Сначала медленно. Потом быстрее. О'Ши рвался вперед, как тяжелый грузовик. Но Бойл уже замахнулся правой рукой, в которой по-прежнему был зажат пистолет.

Оружие обрушилось на голову О'Ши, как молот кузнеца. Удар пришелся в скулу и отшвырнул его, как котенка, к передней стенке фургона. Учитывая, что руки его по-прежнему были связаны за спиной, у О'Ши не было ни единого шанса. Теряя равновесие, он успел только развернуться, чтобы удариться в металлическую стену плечом, а не лицом.

— Это тебе за моего сына, — злобно оскалился Бойл, в крови которого бурлил адреналин.

О'Ши обмяк и упал на пол фургона. Бойл, не тратя времени, подскочил и уперся стволом пистолета ему в лоб.

— А это тебе за мою дочь, вонючий кусок дерьма!

Бойл щелкнул предохранителем и начал нажимать на курок.

О'Ши снова разразился булькающим смехом.

— Ну давай, — задыхаясь, проговорил он, лежа на спине. Грудь его вздымалась и опадала, тело корчилось в судорогах. Он сходил с ума от боли: к ране, полученной на собачьей тропинке, добавилось увечье от последнего удара Бойла. — Тут кругом металлические стены… давай-давай… я посмотрю, как ты поймаешь рикошет.

Бойл обвел взглядом фургон.

— Рикошета не будет, — заявил он. Не слишком, впрочем, уверенно.

— Ты уверен? — выдохнул О'Ши, хватая воздух широко открытым ртом и гулко стуча каблуками по металлическому полу. — А зря… мне почему-то кажется, что стенки достаточно прочные.

Бойл не ответил. Палец его согнулся на спусковом крючке.

— А ведь тебе… тебе страшно, правда? — ядовито поинтересовался О'Ши. — И мысли тебя гложут не самые приятные, а? Ты собираешься окончательно похоронить жалкие остатки своей жизни, заделавшись убийцей, но приходится думать еще и о том, уцелеешь ли при этом ты сам.

Бойл знал, что агент ФБР лжет. По-другому быть просто не могло.

— Ну давай же, Бойл… вот тебе реальный шанс снести мне башку. Стреляй!

О'Ши подался всем телом вперед, с вызовом уперев голову в ствол пистолета.

Палец Бойла задрожал на спусковом крючке, когда текущая из разбитого носа кровь закапала ему на верхнюю губу. Пришло его время. Наступил момент, которого он так долго ждал… о котором молился… Пришло отмщение, которое давало ему силы выжить и не сойти с ума. Но проблема заключалась в том, что О'Ши был прав: что бы они ни отняли у него, в какую бы видимость человека ни превратили, он никогда не станет убийцей. Хотя это совсем не означало, что он не сможет отомстить.

Слегка повернув кисть вправо, Бойл прицелился О'Ши в раненое плечо и нажал на курок. Пуля впилась в плоть, вырвав новый кусок мяса. Чтобы причинить максимальную боль, Бойл стрелял под углом, надеясь зацепить кость. По тому, как взвизгнул О'Ши — крик перешел в хрип, глаза агента ФБР закатились, и он наконец потерял сознание, — Бойл понял, что задуманное вполне удалось.

Пинком перевернув О'Ши набок, Бойл нагнулся к луже крови на полу. Под всем этим безобразием в металлической обшивке виднелась рваная дыра с неровными краями. Сунув в нее палец и ощутив дуновение ветра, Бойл покачал головой. Разумеется, рикошета не было и быть не могло. Только лимузин президента имеет пуленепробиваемые стенки.

Не тратя времени на пустопорожние рассуждения, Бойл прошел в переднюю часть фургона и протиснулся на водительское место. Слева от него, вдалеке, шоссе жило своей бурной и неугомонной жизнью. Опустив взгляд на часы на приборной панели, Бойл увидел, что они показывают без трех минут семь вечера. «Прекрасно», — подумал он, нажимая на газ. Колеса провернулись, вцепились в грунт, посылая автомобиль вперед, и в воздух полетели мелкие камешки. Еще одна остановка, и все будет кончено.

Глава девяносто восьмая

— Неужели здесь никогда не слышали о такой штуке, как парковочная площадка? — возмутился Рого, проезжая мимо дверей из матового стекла и поворачивая за угол белого офисного здания.

— Вот она! — воскликнул Дрейдель, когда они повернули за угол. Позади здания раскинулась большая автостоянка, на которой виднелось восемь или десять машин.

— Это хороший знак, ты не находишь? Получается, люди еще работают!

— Если только это не дворники и не уборщики, — возразил Дрейдель, рассматривая здание через окно.

— У тебя много знакомых дворников, которые ездят на новеньких «мустангах»? — поинтересовался Рого, останавливаясь рядом со сверкающим черным «Фордом-Мустангом» с откидывающимся верхом. — Единственное, чего я не понимаю, это зачем делать парковку сзади, когда у них столько свободного места впереди?

— Может быть, это прихоть местного архитектора.

— Да, все может быть, — согласился Рого.

— Ладно, лучше скажи: ты по-прежнему считаешь, что наш доктор Энг обслуживает мафиози?

— Видишь ли, я знаю о нем не больше тебя. Но ты и сам мог бы заметить, что его контора располагается всего в одном квартале от стриптиз-клуба и порнографического магазинчика, рядом находится похоронное бюро, а вон на том мустанге висит личный номерной знак с именем «Фредо».

Дрейдель бросил взгляд на номерной знак «мустанга», на котором красовалась надпись «Отойди, а то укушу».

— Слушай, ты не мог бы заткнуться, Рого? Это все-таки офис врача. Я и отсюда вижу.

— Можешь называть меня Фомой Неверующим, но я предпочел бы убедиться в этом собственными глазами, — пробурчал Рого, открывая дверцу машины.

Выйдя под дождь, он побежал к запасному входу, но примерно на полдороги приостановился и задрал голову, когда несущийся с неба шелестящий свист перешел в оглушительный рев. На посадку заходил еще один «Боинг-747». Он обратил внимание, что Дрейдель не торопится последовать за ним и тащится шагах в десяти позади.

Наконец Рого добрался до раздвижных дверей матового стекла, в точности таких, как те, что располагались на главном входе в здание. Встав на предохранительный коврик, он ждал, когда двери откроются. Но они по-прежнему оставались закрытыми.

— Эй, есть кто-нибудь дома? — крикнул Рого и постучал кулаком в матовое стекло. Он прижался лицом к дверям, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри. С правой стороны, по диагонали, он вдруг заметил красный огонек блестящей черной камеры наружного наблюдения, тоненькой, как калькулятор, с объективом не больше десятицентовой монеты. Рого быстро отвернулся, не желая светиться на внутренних экранах. Интересно, что это за доктор, который готов тратить деньги на суперсовременную систему безопасности?

— Не поднимай голову, — прошептал Рого, когда Дрейдель присоединился к нему.

— Ты уверен, что внутри никого…

Рого снова поднял руку, чтобы постучать в стекло, но не успели костяшки его пальцев коснуться двери, как она распахнулась. На пороге объявился недовольный охранник с редкими каштановыми волосами, свисающими на лицо, и коротко подстриженными усами.

— Чем могу помочь? — поинтересовался он, переводя взгляд с одного на другого.

— Э-э… мы ищем доктора Энга, — ответил Рого, стараясь протиснуться внутрь. Охранник попытался было заступить ему дорогу, но Рого, невзирая на габариты, проскользнул у него под рукой и оказался в холле, выложенном мраморной плиткой нежно-розового цвета.

— Прощу прощения… но там… идет дождь, — заявил Рого, показывая на улицу и стряхивая капли влаги с плеч.

Охранник не промолвил ни слова, по-прежнему в упор глядя на Дрейделя. Рого обратил внимание, что страж вооружен девятимиллиметровым пистолетом, висевшим в кобуре на поясе.

— В общем, — счел нужным вмешаться Дрейдель, — нам нужен доктор Энг.

— Извините, но он уже ушел, — быстро ответил охранник.

— Ну что же. В таком случае мы бы хотели повидаться с его помощником.

— Доктор Энг уехал домой. И его офис уже закрыт. Неподалеку в холле, рядом с лифтами, Рого заприметил список жильцов и арендаторов.

— Послушайте, если мы пришли не вовремя, извините. Но не могли бы вы оказать мне услугу? — взмолился он. — Я почти час просидел за рулем, а движение сейчас такое, что проще повеситься. Мы уйдем, конечно, а к доктору Энгу заглянем завтра, но сначала я бы хотел воспользоваться вашим туалетом. Видите ли, очень…

Охранник, не сделав ни единого движения, молча смотрел на него.

— Пожалуйста, — попросил Рого, в нетерпении переступая на месте. — Я больше не могу терпеть.

— Мужской туалет за лифтами, прямо и налево, — смилостивился охранник и махнул рукой в сторону холла.

— Мой мочевой пузырь сейчас лопнет от благодарности, — просиял Рого, срываясь с места.

Дрейдель сделал шаг вперед, намереваясь последовать за ним. Охранник метнул на него предостерегающий взгляд, и Дрейдель остановился.

— В таком случае я просто подожду здесь, — пробурчал он.

— Отличная мысль, — согласился охранник.

Рого, не оглядываясь, быстро шагал по коридору, который, как и фасад здания, выглядел старым и облупившимся. Мраморные плитки на полу пестрели трещинами, над головой висели дешевые, запыленные светильники в стиле «арт деко», а стены украшали модные в восьмидесятые годы прошлого века картины, написанные акварелью. Рого не глядел по сторонам, все внимание он сосредоточил на списке жильцов и арендаторов, висевшем рядом с лифтами.

— Я, случайно, еще не прошел туалет? — останавливаясь перед указателем в массивной золоченой рамке, окликнул он охранника. Пробежав глазами список, он нашел надпись:

«Доктор Брайан Энг — комната 127»

Но, к удивлению Рого, здесь не были указаны ни приемные часы, ни даже то, каким, собственно, врачом являлся этот доктор Энг. Впрочем, то же самое относилось и к остальным эскулапам, поименованным в списке. Всего их было шесть, но какой врачебной практикой они занимались, оставалось загадкой.

— Следующая дверь! — крикнул ему охранник от входа. — Прямо и налево.

Помахав рукой в знак благодарности, Рого нырнул в маленький туалет, который приветствовал его резким запахом хлорки. Прекрасно понимая, что, прежде чем выйти наружу, придется провести здесь некоторое время, он подошел к раковине, вытащил несколько бумажных полотенец и стер с лица последние капли дождя. Потом посмотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. И тут заметил позади, как раз за левым плечом, дубовую дверь.

Повернувшись, он принялся внимательно рассматривать ее. На первый взгляд она ничем не отличалась от обычной двери в подсобку. В любой другой день он бы, пожалуй, так и подумал. Но сегодня… учитывая всю странность происходящего… Рого бросил взгляд влево. И, естественно, увидел узенькую дверцу, на которой значилось «Кладовая».

Подойдя к дубовой двери, Рого подергал за ручку. Она оказалась заперта.

Он торопливо огляделся по сторонам — кабинки, писсуары, мусорная корзина в углу… Вот оно.

Рого бросился к висевшему рядом с раковиной раздатчику и изо всех сил нажал на рычаг. Из щели высунулся язычок бумажного полотенца. Прекрасно, решил Рого, снимая пластиковую крышку с сушилки. Обнажился рычаг и валик с полотенцами. Рого снова нажал на рычаг, но на этот раз не отпустил, а навалился на него всем телом.

Через несколько секунд он услышал желанные звуки. С громким треском пластмассовый раздатчик начал отделяться от стены. Рого продолжал всей тяжестью налегать на рычаг и даже приподнялся на одной ноге, чтобы усилить нажим. Корпус сушилки снова затрещал. Ну… еще немножко. Рого, стиснув зубы и сопя, изо всех сил тянул рычаг на себя. Не отпускай… еще чуть-чуть… Подпрыгнув, он повис на рычаге, не касаясь ногами пола. Готово. Пластиковый корпус разлетелся на куски, и Рого упал, держа в руках металлический рычаг в форме бумеранга.

Ухмыляясь во весь рот, он встал на ноги и принялся осматривать рычаг, поворачивая его из стороны в сторону. Определенно достаточно тонкий… Подскочив к дубовой двери и стараясь не шуметь, Рого сунул бумеранг в щель между замком и дверным косяком. Он очень походил на ребенка, пытающегося выудить монетки из сточной канавы через решетку канализационного отверстия. Рого чуть не вывернул руку, стараясь зацепить рычагом защелку замка. И вот она стала медленно подаваться…

Щелк.

Рванув дверь на себя, Рого распахнул ее настежь. И осторожно заглянул внутрь.

— Эй, есть здесь кто-нибудь? — прошептал он.

Внутри царила кромешная темнота, но свет, падавший в приоткрытую дверь, не оставлял никаких сомнений в том, что перед ним что угодно, только не кладовая. Комната оказалась очень большой, никак не меньше их с Уэсом гостиной. Рого, перешагнув порог, вошел, и глаза его расширились от удивления. Что за ерунда? Для чего кому-то понадобилось превращать…

— Какого черта вы здесь делаете? — проревел взбешенный голос у него за спиной.

Рого обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как на него, подобно разъяренному носорогу, надвигается охранник.

Глава девяносто девятая

Я знаю, где находится могила Бойла. Мне уже приходилось бывать там.

В первый раз я пришел туда после шестой и последней хирургической операции — той самой, в ходе которой врачи попытались удалить оставшиеся осколки металлической шрапнели из моей щеки. Впрочем, уже через пятнадцать минут после ее начала хирург решил, что осколки сидят слишком глубоко, да и сами они очень мелкие, размерами не больше песчинок, поэтому пусть уж лучше остаются там, где есть. «Оставим их в покое», — заявил мне доктор Леви.

Последовав его совету, я выписался из больницы, и мать привезла меня сюда, на кладбище «Вудлон». Через семь месяцев после того, как по национальному телевидению были показаны похороны Бойла, я подошел к его могиле, держа правую руку в кармане брюк. Я сжимал в ней последние рецепты, выписанные врачами, а про себя снова и снова просил у Бойла прощения за то, что посадил его в тот день в лимузин. Я слышал, как за спиной всхлипывает мать, оплакивая меня, как живого покойника. Это был один из самых тяжелых и трудных визитов, которые мне пришлось наносить в своей жизни. Но, к моему неописуемому удивлению, сейчас я чувствую себя еще хуже.

— Перестаньте думать об этом, — шепчет мне Лизбет, шагая по некошеной высокой траве, которая, как длинный пастуший кнут, цепляется за наши ноги.

Мы подходим к проволочному забору с тыльной стороны кладбища, и я все пытаюсь держать зонтик над головой так, чтобы он прикрывал нас обоих, но Лизбет уже бежит впереди меня, не обращая внимания на слабый дождик. Пусть даже вопрос о написании статьи или книги закрыт, сидящему в ней репортеру не терпится узнать правду.

— Слышите, что я говорю, Уэс?

Я не отвечаю. Лизбет останавливается и поворачивается ко мне. Она явно собирается что-то сказать… что-нибудь вроде «Плюньте и успокойтесь. Вы ни в чем не виноваты».

— Я знаю, что вам сейчас нелегко, — неожиданно говорит она. — Простите меня.

Я киваю и взглядом благодарю ее.

— Честно говоря, не ожидал такого от себя — думал, я буду рад предстоящей встрече.

— Все в порядке, Уэс. В том, что вам страшно, нет ничего постыдного.

— Мне не то чтобы страшно — поверьте, я хочу услышать от Бойла ответы на свои вопросы, — но само это место… Они похоронили здесь то, что похоронили. Это похоже на… Словом, это не самое подходящее и не самое веселое для меня место.

Я поднимаю глаза, она подходит и прячется под зонтом.

— Но все равно я очень рада, что вы позволили мне пойти с вами.

Я улыбаюсь.

— Не волнуйтесь, у меня такое чувство, что все будет хорошо, — говорит она и, перед тем как выйти из-под зонта и броситься вперед, гладит меня по плечу. Взявшись обеими руками за верх проволочного забора высотой в четыре фута, она ставит ногу в одну из петель.

— Это ни к чему, — останавливаю я ее и указываю в сторону кучи земли, такой высокой, что она погребла под собой забор и даже просыпалась на другую сторону. Несмотря на слова Лизбет, мне становится не по себе. Это ведь земля из могил. Но Лизбет нет дела до таких условностей. Не обращая внимания на дождь, который превратился в легкую морось, она взбегает по насыпи и в мгновение ока оказывается на кладбище.

— Осторожнее, — предупреждаю я. — Если здесь установлена сигнализация…

— Это же кладбище, Уэс. Что здесь красть?

— Как насчет гробокопателей?

Но когда я вслед за ней перехожу на кладбище, нас встречает лишь негромкий стрекот кузнечиков и густые черные тени двухсотлетних смоковниц, ветви которых торчат во все стороны подобно паутине. По диагонали от нас, с левой стороны, восемнадцать акров кладбища «Вудлон» переходят в ровный прямоугольник, размерами превышающий семнадцать футбольных полей, расположенных друг за другом. Кладбище, как это ни покажется странным, упирается в задворки автомагазина, торгующего «ягуарами». Понятное дело, этого никак не мог предвидеть основатель нашего городка Генри Флаглер, когда в конце девятнадцатого века распахал семнадцать акров ананасовых рощ, превратив их в самое старое и престижное место упокоения.

Я иду по главной аллее, вымощенной каменными плитами. Ухватившись за ручку зонтика, Лизбет тянет меня налево, в сторону густых кустов округлой формы, растущих у самой ограды. Подойдя ближе, я вижу, что кустов здесь много, никак не меньше сотни, и они тянутся вдоль всей задней части кладбища. Она угадала верно. Если мы спрячемся за ними, то с главной аллеи нас не будет видно — следовательно, никто не заметит, как и откуда мы подойдем. Учитывая, что нам предстоит сделать, рисковать нельзя.

Нырнув за первый же округлый куст, мы с Лизбет убеждаемся, что он вовсе не круглый, а выпуклый, и в нише, где мы собирались спрятаться, грудой свалены жестянки из-под содовой и пустые бутылки. А в соседнем штабелем сложены куски искусственного дерна, которым прикрывают открытые могилы.

— Уэс, смотрите, здесь можно запросто укрыться.

— Нет вопросов, — отвечаю я, заразившись ее нетерпением. Но это вовсе не значит, что я намерен подвергать ее жизнь опасности. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что мы одни, я направляюсь к центру участка, где на столбе укреплены несколько прожекторов. Пока только они освещают кладбище. Но в том месте, где мы находимся сейчас неяркий свет порождает лишь мрачные тени, пляшущие между ветвями и протянувшиеся поперек дорожки.

— Вы опаздываете, — говорит Лизбет, отбирает зонтик и подталкивает меня вперед.

— Лизбет, может быть, вам все-таки стоит…

— Я никуда не уйду, — заявляет она, ускоряя шаг. Я спешу за ней. Мы одновременно смотрим направо, где на скромном военном надгробии с крестом выбиты слова:

Капрал ТРП Э

13 кавполк

Испано-американская война

1879–1959

— Он что, похоронен рядом с солдатами Испано-американской войны? — шепчет Лизбет. — Вы уверены, что он лежит не на новом участке?

Мы видели его, подъезжая к кладбищу. В дальнем левом углу от нас, за столбом с прожекторами, за тысячами военных крестов, покосившихся надгробий и фамильных склепов лежит открытый участок, размеченный плоскими церемониальными плитами. Подобно большинству флоридских кладбищ, «Вудлон» на себе испытал, что бывает, когда с моря приходит ураган. Так что теперь покойники получают лишь плоские надгробия, которые укладываются вровень с землей. Если, конечно, вы не настолько большая шишка, чтобы ваш памятник укрепили растяжками.

— Поверьте, он лежит не на новом участке, — отвечаю я.

Чем дальше мы идем по тропинке, тем отчетливее слышится новый звук. Приглушенное бормотание или шепот. Он волнами накатывает на нас со всех сторон, то стихая, то становясь громче.

— Здесь никого нет, — утверждает Лизбет, стараясь приободрить меня и себя.

Но в ту же секунду слева, из-за могильного камня, датированного тысяча девятьсот двадцать шестым годом и украшенного мраморными четками, свисающими с обелиска, доносится резкий скрежет, как будто затормозил автомобиль. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это. Но нас окружают лишь надгробия. С темного неба все так же неслышно падает мелкий дождь, и его болотный запах заглушает смрадное зловоние сырой земли. Позади постепенно нарастает грохот — это гром… Нет, это не гром.

— Что это?

Грохот становится громче и тут же прерывается пронзительным воплем воздушной сирены. Я резко разворачиваюсь в сторону густых кустов, в воздухе звучит громкое предупреждающее динг-динг-динг шлагбаума на переезде. Из темноты, подобно трассирующей пуле, вылетает грузовой поезд. Он с грохотом мчится вдоль низкого забора, ограждающего кладбище.

— Надо идти! — кричит Лизбет и тянет меня дальше по тропинке. Позади продолжает громыхать поезд, заглушая все остальные звуки, включая шорох и скрежет, которые могли бы подсказать нам, что кто-то идет следом.

«Как вам нравится это местечко?» — жестом спрашивает Лизбет, когда мы проходим мимо возвышающейся над землей крипты[37] с двойными дверями витражного стекла. Эта крипта — самое большое здешнее сооружение, размерами она не уступает контейнеру для мусора.

— Нам оно совершенно не подходит, — отвечаю я, подхватываю ее под локоть и тащу дальше. Она пока еще не понимает, как близко мы подошли к цели.

Через три могилы после крипты тропинка обрывается, уткнувшись в ствол гигантской смоковницы, ветви которой днем укрывают могилы поблизости от лучей палящего солнца. Уже одно это свидетельствует, что перед нами — один из самых престижных уголков кладбища. Для того чтобы заказать здесь участок земли на двоих, президенту Мэннингу пришлось лично браться за телефон. Зато теперь здесь высится слегка закругленное сверху надгробие из импортного итальянского черного мрамора. Вычурные белые буквы складываются в надпись, которая гласит:

РОНАЛЬД БОЙЛ

Любимый муж, отец и сын

Его обаяние навсегда останется с нами

— Это он? — спрашивает Лизбет. Она заметила имя слишком поздно, поэтому не успела притормозить и толкает меня сзади.

Это был последний подарок Мэннинга другу — он упокоился вдали от плоских надгробий, в обществе генерала, воевавшего во Второй мировой войне, и одного из самых знаменитых судей Палм-Бич двадцатых годов. Здесь похоронены сливки высшего общества Палм-Бич. Даже после смерти большие ребята хотят получить лучшие места в зрительном зале.

За нашими спинами исчезает вдалеке грузовой поезд, и постепенно нас снова окружает стрекот сверчков. А я не могу сдвинуться с места — стою и смотрю на озаренную тусклым светом могилу Бойла.

— С вами все в порядке? — спрашивает Лизбет.

Она думает, что мне страшно. Но теперь, когда мы пришли сюда… когда я знаю, что под могильным камнем нет тела… и самое главное, что это не я уложил его туда… У меня сжимаются кулаки, когда я перечитываю эпитафию. Как и все в их жизни, она гладкая и прилизанная — и представляет собой гнойный нарыв сплошной лжи. В течение восьми лет Мэннинг… мой босс, мой ментор… восемь лет он знал, что я жру дерьмо, но ни разу даже не попытался убрать его с моей тарелки. Вместо этого он подкладывал мне все новые порции. День за днем. С задушевной президентской улыбкой на губах.

Я разжимаю сведенные судорогой пальцы. И чувствую, как Лизбет кладет мне руку на плечо. Она не произносит ни слова. Сейчас слова не нужны.

Я бросаю последний взгляд на пустое кладбище. Целых восемь лет мне было страшно. Вот что делает смерть, когда мысли о ней преследуют вас. Но теперь, стоя в сгущающихся сумерках под мелким дождиком на ковре из мягкой травы, я готов встретить свое привидение. И Лизбет тоже.

Мы занимаем места неподалеку друг от друга, как и договорились заранее. Лизбет смотрит на часы. Теперь остается только ждать.

Глава сотая

— Убирайся отсюда! Немедленно! — заорал охранник, хватая Рого сзади за рубашку.

— Отцепись от меня! — выкрикнул в ответ Рого, вырываясь и заскакивая в слабо освещенную комнату.

Стоило ему сделать пару шагов, как сработали датчики движения, залив комнату жужжащим светом люминесцентных ламп. Слева от Рого оказалась односпальная кровать с поцарапанным дубовым изголовьем, на которой поверх оливково-зеленого ворсистого одеяла лежала Библия. Довершал дешевую и непритязательную гостиничную обстановку приставной столик из белой пластмассы и переносной телевизор десятилетней давности. С правой стороны двойные дубовые двери открывались в некое подобие конференц-зала, в котором находился стол красного дерева и полдюжины современных стульев с черной кожаной обивкой. Все это казалось абсурдом. Для чего понадобилось соединять общественный туалет с отдельной спальней?

Рого почувствовал, как сзади кто-то с силой дернул его за рубашку. Он попытался вырваться, но на этот раз охранник был начеку и потянул его из комнаты назад в туалет.

— Ты понимаешь, что из-за тебя у меня будут большие неприятности? — выкрикнул он.

— Я всего лишь… дверь была открыта…

— Дерьмо собачье! — огрызнулся охранник, резко развернул Рого спиной к себе и толкнул в приоткрытую дверь, которая, когда он втащил Рого в туалет, с грохотом ударилась об облицованную плиткой стену.

— Ты спятил? — взорвался Рого, извиваясь всем телом и пытаясь освободиться.

Но охранник держал его крепко и сумел вытащить в коридор, а оттуда поволок к двери на улицу. Будучи на голову выше, он схватил Рого за запястья и заломил ему руки за спину.

— Я адвокат, тупая ты обезьяна. К тому времени, когда я покончу с судебными исками, это здание будет принадлежать мне со всеми потрохами!

Когда Рого, спотыкаясь, вывалился из уборной в отделанный мраморной розовой плиткой холл, охранник толкнул его вправо, к дверям матового стекла.

— Дрейдель, скажи им, кто ты такой! — воззвал Рого, и голос его эхом прокатился по коридору.

— Ч-что ты опять натворил? — заикаясь, спросил Дрейдель, отступая назад, подальше от регистрационной стойки.

— Не двигайся! — заорал охранник Дрейделю.

Тот в панике повернулся и бросился к раздвижным дверям.

— Нет… стой! — продолжал разоряться охранник.

Слишком поздно.

Дрейдель еще не успел ничего толком понять, как нога его ступила на сенсорный коврик у двери. И только когда двери начали расходиться, Рого заметил тени по другую сторону матового стекла.

С глухим шипением створки разошлись, открывая всем худого лысого мужчину с высокими скулами и разбитым в кровь курносым носом. Через плечо у него было переброшено тело стройного блондина, голова которого, раскачиваясь из стороны в сторону, свешивалась вниз. Он явно был без сознания, а рубашка его пропиталась чем-то красным, сильно смахивавшим на кровь.

— Угадай, кого я нашел? — провозгласил Бойл, входя. — Так что мне осталось только…

Он замер, заметив Дрейделя. После одним движением сбросил с плеча О'Ши, который с шумом упал на коврик у дверей.

— Бойл! — вырвалось у Дрейделя.

— Бойл? — не веря своим ушам, переспросил Рого.

— Не двигайся! — закричал охранник Бойлу, выхватывая пистолет и отталкивая Рого в сторону.

— Убери пистолет, — приказал Бойл.

— Я сказал — не двигайся! — огрызнулся охранник. Повернувшись к своему радио, он прокричал: — Ребята, мне срочно нужна помощь!

Рого не мог оторвать глаз от Бойла. Все было в точности так, как говорил Уэс. Острые черты лица… впалые щеки… но прежний облик никуда не исчез.

— Р-рон, с тобой все в порядке? — прошептал потрясенный Дрейдель.

Карие с голубыми искорками глаза Бойла встретились со взглядом Рого.

— Ты — сосед Уэса, верно?

Рого медленно кивнул.

— Почему вы спрашиваете?

— Уэс тоже здесь? — поинтересовался Бойл, быстро обежав глазами комнату.

Сбитый с толку и растерянный Рого вслед за Бойлом обвел взглядом холл, лифты, регистрационную стойку, словно ожидая, что вот-вот откуда-то появится Уэс.

— Я… я думал, что он встречается с вами.

— Встречается с ним? — спросил Дрейдель.

— Встречается со мной? — эхом откликнулся Бойл.

— Да нет… с вами, — огрызнулся Рого. — Записка, которую вы прислали… чтобы Уэс встретил вас… в семь вечера. На кладбище, помните?

Глядя на Рого непонимающими глазами, Бойл покачал головой.

— В толк не возьму, о чем ты говоришь, сынок. Зачем мне приглашать Уэса встретиться со мной на кладбище?

Глава сто первая

Ему понадобилось всего шесть секунд, чтобы повернуть четыре штыря и снять старый, проржавевший замок, и это притом что ему мешал зонтик, который он держал в руках. Он знал, что сигнализации здесь нет, — именно поэтому он пришел пораньше. Когда замок открылся, он осторожно снял ржавую цепь, продетую в петли металлических парадных ворот кладбища, и даже не оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не видит. Толчком он распахнул ворота ровно настолько, чтобы они вдвоем без проблем протиснулись в образовавшуюся щель.

— Это то самое место, где вы… С кем можно здесь встречаться?

— Просто доверьтесь мне, — ответил мужчина, опуская зонтик и глядя на каменную арку, обрамлявшую вход.

На камнях классическими печатными буквами была выбита эпитафия, сделанная ровно двести лет назад, когда кладбище приняло первых своих постояльцев: «Смерть приходит ко всем, и поэтому ее надо принимать как благословение».

— Подождите здесь, — сказал он.

— Почему? Куда вы идете? — встревоженно поинтересовался его напарник, укрывшись под собственным зонтом и намеренно держась позади. — Я не хочу оставаться на кладбище в одиночестве.

— Я не оставляю вас в одиночестве, я хочу, чтобы вас не было видно, — отмахнулся мужчина, зная, что Уэс уже должен быть где-то поблизости. — Если хотите, чтобы я уладил это недоразумение — а я почему-то уверен, что вы хотите именно этого, — я предлагаю вам оставаться здесь, пока я не скажу, что все чисто.

Отвернувшись от спутника, он принялся разглядывать столб с фонарями, которые ярким светом заливали главный вход, а потом резко свернул налево и двинулся между могилами. Избегая проложенных тропинок, вымощенных камнем, и старательно держась в тени деревьев, он направился к южной оконечности кладбища.

Позади он слышал шаги своего напарника, который был достаточно далеко, чтобы оставаться невидимым. Но все-таки он шел за ним, а не остался на месте. Хорошо. Как раз то, что нужно.

Шагая к месту, где его должен был ждать Уэс, мужчина остановился позади растрескавшейся колонны из известняка, возвышавшейся на углу крипты с остроконечной крышей. Справа от него, как раз напротив крипты, на небольшом сером могильном камне, под которым покоился некий Дж. Г. Анвар, умерший в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, был высечен масонский знак — циркуль и угольник — и пятиконечная звезда. В темноте мужчина не смог сдержать ухмылки. Какая ирония! А впрочем, так и должно быть.

По-прежнему не обращая внимания на напарника за спиной, он осторожно выглянул из-за колонны, и кончики спиц его зонтика едва слышно царапнули по мху, который медленно взбирался по известняковым плитам. По диагонали от него, в дальнем конце участка, под разросшейся смоковницей, была видна тень Уэса, расхаживающего взад-вперед с зонтиком в руках.

— Это он? — прошептал его спутник, который воспользовался остановкой, чтобы подойти поближе и спрятаться за криптой.

— Я же сказал вам оставаться…

Но прежде чем он успел договорить, тень у смоковницы повернулась в его сторону, и он сразу же понял, кто это. Ее выдали лодыжки.

Костяшки пальцев мужчины, сжимающего ручку зонтика, побелели. Прищурив глаза, он подался вперед, и кончики спиц зонта снова царапнули по мху, на этот раз сильнее. Он сорвался с места и бросился вперед. Этот чертов дурак…

— Подождите! Куда вы?..

— Оставайтесь здесь! — прошипел он напарнику, и на этот раз ему было не до шуток. Все это время… А ведь ему было очень нужно, чтобы Уэс пришел один. Быстрым шагом, почти бегом, он устремился вдоль ряда могил. При этом мужчина прекрасно сознавал, что они слышат, как он приближается. Тень повернулась в его сторону, приподняв зонтик, под которым сверкнула копна золотисто-рыжих волос.

— Бойл, это вы? — окликнула его Лизбет. Не получив ответа, она наклонила голову, напряженно вглядываясь в темноту. — Бойл?

Находящийся от нее не далее чем в десяти шагах мужчина сунул руку в карман — здоровую левую руку — и вытащил пистолет.

— Спокойно, Бойл, не надо нервничать, — проговорила Лизбет, пятясь при виде приближающегося человека, лицо которого по-прежнему скрывалось под зонтом.

Он пригнулся, чтобы пройти под веткой, но зонтик зацепился за нее и опрокинулся назад. Этого мгновения Лизбет хватило, чтобы разглядеть черные как вороново крыло волосы, и она поняла, что ее ожидают крупные неприятности. По словам Уэса, Бойл был лыс как колено.

— Послушайте, кем бы вы ни были, я здесь только для того…

Мужчина продрался сквозь кусты и вынырнул из темноты.

В руке он держал пистолет, нацеленный Лизбет в грудь. Он подошел так близко, что она, пятясь, уперлась спиной в высокий светло-бурый надгробный камень с кельтским крестом наверху.

— Мне плевать, кто вы такая! — взорвался Римлянин, резким ударом выбив у нее из рук зонтик. Он подошел еще на шаг, и Лизбет заметила, что в свете фонарей кожа его отливает серым, как могильные плиты. — Но если вы не скажете, где Уэс, то, клянусь Богом, будете умолять, чтобы я прикончил вас.

Потеряв от неожиданности дар речи и замерев на месте, Лизбет поверх плеча Римлянина бросила взгляд на кусты, откуда неторопливо вышел его спутник.

У репортерши отвисла челюсть, когда она увидела, как четвертый член Троицы шагнул вперед.

Глава сто вторая

Мартин Кассал научился читать, когда ему исполнилось три годика. К четырем он умел писать. А в пятилетнем возрасте уже сидел за одним столом с отцом, выковыривая изюм из французской булочки и ухитряясь при этом пробегать глазами газетные заголовки. Но только когда ему сравнялось семь, он сумел составить свой первый кроссворд. Да и решить его заодно.

И вот сейчас, шестьдесят один год спустя, Кассал рассеянно поглаживал остренький подбородок, перелистывая страницы обтрепанной книжицы в мягком переплете под загадочным названием «Мифы и символы в искусстве и цивилизации Индии». Несмотря на очки с сильными диоптриями, ему все же приходилось низко наклоняться над текстом. Он так увлекся описанием символов священных рек, что только после третьего звонка сообразил, что это подает голос его собственный телефон.

— Скажите, это «Птомаин-1»? — послышался в трубке обвиняющий женский голос.

— Прошу прощения… Кто это? — спросил Кассал.

— Вообще-то мой сценический псевдоним, который мы называем «ником» — «Тарахтелка». Хотя друзья называют меня «Железной леди», — с заносчивым смешком добавила она. Прозвище ей явно нравилось. — Я видела ваше письмо на электронной доске объявлений о глифах,[38] которые вы пытаетесь расшифровать… четыре точки и перечеркнутый крест…

— Ага. Конечно. Позвольте поблагодарить вас за то, что откликнулись так быстро.

— Вы же указали свой номер телефона, вот я и решила, что это срочно. Кстати, мне нравится ваш ник. Птомаин. На Национальном общественном радио есть такая передача, правильно? «Американцы, вошедшие в историю». Вставьте его имя в фамилию, и получите слово. Птомаин. Том Пэйн. Круто, — щебетала женщина так, словно напрашивалась на свидание.

— Да, в общем… ага, — промямлил Кассал, вытирая вспотевший лоб. — Так как насчет моих символов…

— Ах, глифы… Да, конечно… Я сразу же узнала их. То есть я хочу сказать, я вижу их каждый день.

— Не уверен, что понимаю вас.

— Видите ли, я работаю в Монтичелло… Вы знаете, наверное, это в Вирджинии. Дом нашего мудрейшего и величайшего президента, Томаса Джефферсона… и я говорю так не только как его сотрудница.

— Вы хотите сказать, что Джефферсон использовал эти символы?

— Собственно говоря, не он сам, а Льюис Мериветер.

— Из экспедиции Льюиса и Кларка?

— О-о, а вы знаете историю своей страны, Птомаин, — с сарказмом протянула женщина. — Да, конечно. Но люди, по большей части, не отдают себе отчета в том, что единственная причина, по которой Мериветер Льюис был выбран для исследования «покупки Луизианы» — в сущности, единственная причина, по которой ему поручили столь неблагодарную работу, — заключалась в том, что несколькими годами ранее он великолепно проявил себя в должности личного секретаря Джефферсона.

— Хм, — пробурчал Кассал, делая пометку о том, чтобы использовать этот материал в своем следующем кроссворде. — Я и не знал, что Льюис был помощником Джефферсона.

— Да, самым главным и самым близким помощником президента. Сразу же после избрания президентом в тысяча восемьсот первом году перед Джефферсоном встала одна из самых важных задач: ему надо было уменьшить число офицеров в армии. Война за независимость давно закончилась, конфликт с Францией был близок к завершению, и власти попытались сократить численность вооруженных сил.

— И политические последствия этого решения…

— Очень хорошо. А последствия были ошеломляющими. Я смотрю, вы тоже склонны проявлять интерес к политике, верно? Вам никогда не доводилось бывать в Монтичелло? Я бы с радостью устроила для вас экскурсию.

В этом всегда заключалась проблема общения на форуме. Что называется, никогда не знаешь, где найдешь и что потеряешь.

— Прошу прощения, но дело у меня, в общем-то, срочное…

— Ладно, я все поняла: вы женаты. Мои извинения. Я не слишком хорошо улавливаю подобные нюансы…

— Да, э-э… Вы что-то говорили о том, что Джефферсон… что политические последствия увольнения им офицеров…

— Ну конечно, конечно. Дело это было очень щекотливое, мягко говоря, и Джефферсону не хотелось рубить сплеча и наживать врагов. Поэтому он попросил своего помощника Льюиса составить тайную табель о рангах, в которой были бы поименованы все армейские офицеры. И тогда бы правительство знало, кого увольнять, а кого оставить на борту.

— Итак, эти символы, — начал Кассал, глядя на значки , и — они представляли собой…

— …кодированную систему Льюиса и Джефферсона, благодаря которой они могли быть уверены в том, что никто из офицеров никогда не узнал бы о том, какого мнения о них Джефферсон: были ли они достойны доверия, или равнодушны и безразличны, или вообще являлись политическими противниками. Поэтому когда Военное ведомство предоставило президенту список бригадных генералов и лейтенантов, Льюис взял свои тайные символы и поставил…

— …рукописный значок напротив каждой фамилии, — закончил ее мысль Кассал, глядя на кроссворд, в котором две сотни лет спустя те же самые обозначения стояли напротив других имен. — Постороннему наблюдателю они показались бы лишь бессмысленными каракулями и кляксами…

— Вы опять правы. Но президенту Джефферсону они говорили о том, кто из его офицеров был «честный Эйбом».[39] Собственно, если вы когда-нибудь окажетесь в наших краях… В нашей экспозиции выставлен первоначальный список с пометками Льюиса, а также ключ, с помощью которого Джефферсон расшифровывал их значение. Он до сих пор не перестает поражать меня — такой вычурный и изящный.

— Звучит чертовски соблазнительно, — заявил Кассал, скорчив при этом такое лицо, словно положил в рот дольку лимона. — Но… Железная леди, так?

— Да, Железная леди, — с гордостью ответила женщина.

— Так вот, я бы хотел попросить вас о последнем одолжении. Теперь, когда передо мной лежат эти значки — четыре точки и перечеркнутый крест, не могли бы вы прочесть мне шифр, чтобы я знал, что каждый из них обозначает?

Глава сто третья

— Вы хотите сказать, что не посылали ему никакой записки? — не веря своим ушам, переспросил Рого, поправляя рубашку, выбившуюся во время схватки с охранником.

— Записку? Зачем бы я посылал ему записку? — поинтересовался Бойл. В его голосе явно сквозило раздражение, и он переводил взгляд с Рого на охранника и обратно.

— Я сказал, не двигаться! — выкрикнул охранник, держа Бойла на прицеле.

— Если еще раз заорешь на меня, я засуну твой револьвер тебе же в задницу! — рявкнул в ответ Бойл. — А теперь мне нужен мой контакт, или в самом крайнем случае — контролер. И нужен сейчас.

— Что, черт возьми, происходит? — дрожащим голосом спросил Дрейдель, держа руки над головой, хотя охранник не обращал на него никакого внимания. — Ты сказал, что мы встречаемся у меня в гостинице. Когда это Уэс перенес встречу на кладбище?

— Дрейдель, сейчас речь не о тебе, — огрызнулся Рого. Повернувшись к охраннику, он добавил: — Послушайте, я понимаю, что вы видите меня в первый раз, но жизнь моего друга в опасности…

— Как и ваша, — парировал тот и прицелился в Рого. Взяв переносную рацию, он нажал какую-то кнопку. — Рэгз, у нас проблема. Я хочу, чтобы ты срочно нашел Лейба.

— Подожди, подожди… когда Уэс позвонил… получается, вы оба лгали мне? — недоверчиво поинтересовался Дрейдель, все еще пытаясь сложить разрозненные кусочки мозаики воедино. — Теперь ты и Уэса убедил в том, что мне нельзя доверять?

— Только не строй из себя жертву, — предостерег Рого. — Лизбет разговаривала с твоей старинной подружкой — той самой, которой ты подарил кроссворд…

При этих словах Бойл едва не подпрыгнул на месте.

— Вы нашли кроссворд?

— Бойл, заткнулся бы ты лучше, а? — обратился к нему охранник.

— Как она сумела найти Виолетту? — прошептал Дрейдель, опуская руки. Лицо его стало белее мела.

Рого лишь укоризненно покачал головой, глядя на Дрейделя, но у него достало ума не дергаться под дулом пистолета охранника, который, в свою очередь, не сводил глаз с Бойла. Рого в нетерпении переступал с ноги на ногу, бездействие было для него невыносимо. Каждая секунда, которую они тратили на пустые разговоры, означала, что Уэс… Он оборвал себя. Не смей даже думать об этом.

— Когда вы нашли кроссворд? — настойчиво спросил Бойл, все еще надеясь привлечь внимание Рого.

Адвокат бросил в его сторону взгляд, чувствуя, что лед тронулся. Раз пока невозможно добраться до Уэса, то можно попытаться, по крайней мере, получить ответы на некоторые вопросы.

— Вы готовы рассказать нам, что в нем зашифровано? — поинтересовался он.

Бойл пропустил вопрос мимо ушей.

— Не стоит вести себя так, — вспылил Рого. — Не стройте из себя… Если вы можете помочь Уэсу… если знаете, о чем идет речь в кроссворде…

— Я ничего не знаю.

— Это неправда. Зачем-то же вы летали в Малайзию.

— Лейб, ты здесь? — спросил в микрофон рации охранник.

— Бросьте, Бойл… Я слышал, как Уэс рассказывал о вас. Мы знаем, что вы пытались исправить положение.

Бойл, не отрываясь, смотрел на охранника, который в ответ отрицательно покачал головой.

— Пожалуйста, — взмолился Рого. — Уэс там один, он считает, что встретится с вами.

Бойл никак не отреагировал на его слова.

— Кто-то заманил его туда, — продолжал Рого. — Если вам что-то известно, то молчанием вы позволяете ему занять ваше место.

По-прежнему никакой реакции.

— Забудь об этом, — вмешался Дрейдель. — Он не…

— Где он нашел ее? — не выдержал Бойл.

— Нашел кого? — спросил Рого.

— Записку. Вы говорили, что Уэс нашел записку. С предложением встретиться на кладбище.

— Бойл… — предостерегающе протянул охранник.

— Под «дворниками» на своей машине. У дома Мэннинга.

— Когда это случилось? — снова вмешался в разговор Дрейдель. — Ты ничего не говорил об этом. Они мне ничего не сказали, — добавил он, обращаясь к Бойлу.

Бойл покачал головой.

— И Уэс решил, что это… Мне показалось, будто вы сказали, что разгадали кроссворд.

— Мы разгадали имена — по инициалам, — признался Рого. — Мэннинг, Олбрайт, Розенман, Дрейдель…

— Это старая криптограмма Джефферсона, — пояснил Бойл, доставая из кармана истрепанный, сложенный вчетверо лист бумаги. Развернув его, он показал кроссворд и скрытый код вместе со своими примечаниями.

— Да, кроссворд тот самый, — согласился Рого. — Но кроме того, что президент доверял Дрейделю, мы не узнали ничего…

— Постойте-ка! — перебил его Бойл. — О чем вы толкуете?

— Бойл, тебе известны правила о неразглашении! — заорал охранник.

— Почему бы тебе не перестать беспокоиться о неразглашении? — рявкнул в ответ Бойл. — Скажи Лейбу, что я беру всю ответственность на себя. — Повернувшись к Рого, он добавил: — Почему вы решили, что Дрейдель заслуживает доверия?

— А вы хотите сказать, что я его недостоин? — с вызовом бросил Дрейдель.

— Четыре точки, — пояснил Рого, указывая на значок . — Поскольку и президент, и Дрейдель отмечены четырьмя точками, мы решили, что это внутренний круг тех, кому можно доверять.

Бойл снова погрузился в молчание.

— Это что, не внутренний круг? — упавшим голосом спросил Рого.

— Вот это внутренний круг, — сказал Бойл, показывая на значок , которым была отмечена фамилия руководителя аппарата сотрудников Мэннинга — человека, с которым он обычно разгадывал кроссворды.

— В таком случае, что означают эти четыре точки? — по-прежнему ничего не понимая, спросил Рого.

— Бойл, хватит! — вмешался охранник.

— Это не имеет никакого отношения к допуску! — взорвался Бойл.

— Четыре точки — хороший знак, — утверждал Дрейдель. — Мэннинг доверял мне во всем!

— Просто скажите, что означают эти четыре точки, — потребовал Рого.

Бойл метнул сердитый взгляд на Дрейделя, потом уставился на Рого.

— Четырьмя точками Джефферсон отмечал солдат, у которых не было вообще никаких политических убеждений, — оппортунистов, готовых пожертвовать всем ради собственной карьеры. А для нас это стало указанием на тех, кого Мэннинг и Олбрайт подозревали в слишком тесном общении с прессой и выбалтывании секретов журналистам. Когда этот экземпляр обнаружила Троица и расшифровала его, они поняли, кто, может стать четвертым членом.

— Я не четвертый член в Троице, — запротестовал Дрейдель.

— А я никогда и не утверждал подобного, — согласился Бойл.

Рого опустил глаза на старый кроссворд Мэннинга, вглядываясь в фамилии, напротив которых стояли четыре точки.

Все это по-прежнему не имело никакого смысла. Уэс клялся, что почерк — и пометки — принадлежали Мэннингу. Но если это правда…

— А почему тогда президент поставил себе такой низкий рейтинг?

— В этом все и дело. Он не мог этого сделать, — ответил Бойл.

— Но на кроссворде… вы сами сказали, что четыре точки…

Бойл задумчиво прикусил верхнюю губу.

— Рого, забудь о своих предположениях и теориях. Троице нужен был тот, кто находился в непосредственной близости к принятию каждого важного решения, тот, кто мог повлиять на принятие этих решений… вот почему поначалу они выбрали меня, а не Дрейделя.

— Бойл, достаточно! Последний раз тебе говорю! — заорал охранник. Но Бойл не обратил на него никакого внимания. После восьми лет такой жизни ему больше нечего было терять.

— Ну что, теперь понимаешь? — поинтересовался Бойл, пока Рого недоуменно рассматривал страничку с кроссвордом. — Фамилия у тебя есть. И рассуждения твои тоже верны — не стоит недооценивать того, что они могли бы сделать за следующие четыре года. Вот только ты выбрал не того Мэннинга.

Рого в растерянности покачал головой, не сводя глаз с кроссворда.

— О каком еще Мэннинге может идти речь?

И тут страшная догадка холодными клещами стиснула сердце Рого. Он понял. Проклятье!

Глава сто четвертая

Я узнаю ее тень где угодно. Я знаю ее лучше своей собственной. Я смотрел на нее каждый день в течение почти десяти лет. В этом и заключается моя работа: следовать за ней в трех шагах позади, то есть достаточно близко, если ей что-нибудь понадобится, но в то же время достаточно далеко, чтобы не попасть на фотографии. Еще во времена нашего пребывания в Белом доме, когда ее окружала орда почетных гостей, иностранных журналистов, наших репортеров, сотрудников аппарата и агентов Секретной службы, я мог стоять позади, всматриваться в море ног и с легкостью различать в центре столпотворения ее силуэт — причем не только потому, что только она одна была на высоких каблуках.

И сегодня вечером, когда я сижу на корточках, прячась за разросшимся кустом, все повторяется. Я прищуриваюсь, пытаясь сквозь переплетение ветвей и листьев рассмотреть происходящее в пятидесяти ярдах от меня, в темноте над могильными плитами, и вижу, как по вымощенной камнем дорожке движется острый силуэт доктора Леноры Мэннинг.

В груди разрастается боль. Нет… она… она никогда… Я качаю головой, и мне кажется, что сердце вот-вот разорвется на части. Как она могла?.. Для чего ей это понадобилось?

Остановившись под деревом в конце дорожки, она слегка наклоняет зонтик, и в тусклом свете далеких фонарей я вижу на ее лице гнев и раздражение, даже страх. А перед глазами у меня стоит картина того, как она покидала Белый дом… и как президент держал ее за руку, когда они шли к вертолету ВМФ. Она сама говорила: когда речь идет о том, чтобы остаться у власти, можно пойти на что угодно.

Она что-то коротко бросает стоящему рядом мужчине, но я слишком далеко, чтобы разобрать, что именно. Ей здесь явно не нравится. Что бы она ни сделала, совершенно очевидно: она сожалеет об этом. Я прячусь глубже в тень, глаза режет от напряжения. Но Бойл… Если первая леди здесь и рядом с ней мужчина с забинтованной правой рукой (это что, пистолет?), и если это Римлянин… Я чувствую, как в груди возникает горячая волна, кровь приливает к лицу. Я прижимаю руку к щеке, и она горит — совсем как тогда, когда меня ранили.

Я закрываю глаза, и мысленно прокручиваю кадры черно-белой хроники, на этот раз другие. Тогда, в доме Мэннинга, она знала, что я смотрю на нее… когда она плакала, показывая мне письмо Бойла… а потом я нашел записку на лобовом стекле машины. Вот почему почерк совпадал. Она… и Римлянин… О боже!

Я перевожу взгляд на Лизбет, которая шокирована ничуть не меньше меня. Это была ее идея: поменяться местами, пока не покажется Бойл. Я должен был исполнять роль приманки, ради которой он придет сюда, а она будет играть роль дружески расположенного репортера, который убедит его остаться. Но Бойл не придет. Он и не собирался этого делать.

Римлянин делает шаг к Лизбет, и она выпрямляется, пытаясь выглядеть гордо и независимо. Но то, как она смотрит на его оружие… и как пятится, натыкаясь на высокое светло-коричневое надгробие… Она понимает, что нарвалась на крупные неприятности. Впрочем, как и все мы. Если только я не смогу позвать на…

Я разворачиваюсь к забору, который совсем недалеко, в конце кладбища, достаю из кармана сотовый и изо всех сил бегу в ту сторону. Но не успеваю нажать и одной кнопки, как с разбегу врезаюсь в высокого, стройного мужчину, который смотрит поверх моей головы на свет далеких фонарей. У него тонкие невыразительные губы, черные растрепанные волосы и крошечные шоколадные глазки, посаженные слишком близко друг к другу… Щека у меня вспыхивает, словно ее обожгло огнем. Я моментально узнаю его. Ночные кошмары оживают и встречают меня на кладбище.

Нико вырывает у меня из рук телефон, швыряет его на землю и яростно втаптывает в грязь. Протянув руку и ухватив меня за ухо, он прижимает ствол револьвера к моей щеке, упирая его прямо в переплетение шрамов, которые сам же мне и оставил много лет назад.

— Зверь заразил тебя разложением, Уэс, — спокойно, почти дружески говорит он. — А теперь скажи, где Рон Бойл, или тебе снова придется испытать на себе гнев Божий.

Глава сто пятая

— Так вы не знали, что она была четвертым членом? — спросил Бойл.

— Я сказал хватит! — снова выкрикнул охранник, сжимая пистолет обеими руками. Сложением — и выражением лица — он напомнил носорога, но когда он придвинулся ближе, то Рого заметил, что он в нерешительности переступает с ноги на ногу. Восемь лет назад Рон Бойл был простым бухгалтером. Сегодня он явно пребывает в более высоком статусе.

— Кто, по-вашему, это был? Президент? — с издевкой поинтересовался Бойл.

— Неужели он был обо мне такого плохого мнения? — спросил Дрейдель.

— Как ты думаешь, почему тебя уволили? — полюбопытствовал Бойл.

— Меня не уволили. Меня повысили.

— Ну да, конечно.

— Я считаю до трех! — предупредил охранник Бойла.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — взмолился Рого, оборачиваясь к охраннику. — Вы должны вызвать полицию… моего друга могут убить!

— Ты слышишь меня, Бойл? — сказал охранник.

— Неужели вы не понимали, с кем и чем столкнулись? — заорал Бойл на Рого. — Вам давным-давно следовало вызвать полицию.

— Мы так и сделали! Мы думали, что сделали это! — огрызнулся Рого. — Михей и О'Ши сказали, что они и есть…

— Один! — выкрикнул охранник.

— Или, по крайней мере, предложить сделку, — добавил Бойл, многозначительно глядя на Дрейделя.

Отвернувшись, тот промолчал.

Рого вопросительно изогнул бровь.

— Два! — продолжает охранник.

Бойл внимательно посмотрел на обоих, поцокал языком, недвусмысленно демонстрируя нешуточное раздражение. Он проработал в Белом доме почти четыре года. И подобный взгляд был ему хорошо знаком.

— А ведь ты побежал за помощью, верно? — требовательно спросил Бойл.

— А разве ты поступил по-другому? — парировал Дрейдель. — Так что не тебе осуждать меня.

— Подождите… Что? — ошарашенно спросил Рого. — Ты обратился за помощью, не сказав нам ни слова?

Прежде чем Дрейдель успел ответить, охранник взвел курок своего револьвера.

Все так же глядя в упор на Дрейделя, Бойл проигнорировал новую опасность.

— К кому ты побежал в первую очередь? В Агентство национальной безопасности? ФБР? Или еще куда-нибудь?

— К маршалам, — признался Дрейдель. — Я обратился в Службу федеральных маршалов.[40]

При этих словах охранник развернулся к Дрейделю. И перестал следить за Бойлом.

И допустил ошибку.

Рванувшись вперед, Бойл обхватил охранника левой рукой за шею, а правой вцепился ему в редкие волосы.

— Ты что? Отпусти! — взревел охранник. Он изогнулся, пытаясь освободиться, но Бойлу только этого и надо было.

Улучив момент, он откинулся назад, падая на спину вместе с охранником. И только когда они почти коснулись пола, тот сообразил, что его ждет.

— Бойл, нет!

В последнее мгновение Бойл рванулся влево и вверх, развернувшись вполоборота, так что теперь охранник падал лицом вниз. Прямо в выложенный розовой мраморной плиткой пол. Бойл еще успел рвануть его за волосы, подобно кормчему, разворачивающему судно наперекор урагану, чтобы охранник встретился с полом не лбом, а ухом.

— Отпусти меня, проклятый лунатик…

Подобно сложенной ковшиком руке, ударяющей по поверхности воды, охранник приложился к мраморной плитке ухом, издав громкий и гулкий хлопок. Мгновением позже раздался лязг, сопровождающийся громовым раскатом, — это его пистолет ударился об пол и выстрелил. Бойл, Рого и Дредель отскочили в сторону. Пуля вылетела из ствола, пробила ножку регистрационной стойки и застряла в мраморной стене. Не успели они сообразить, что, собственно, произошло, как потерявший сознание охранник сломанной куклой вытянулся на полу. Из лопнувшей барабанной перепонки через щеку тянулась тоненькая струйка крови.

— Ты что, накачался наркотиками?! — взвизгнул Дрейдель, когда Бойл поднялся на ноги.

Не тратя времени на разговоры, Бойл махнул рукой в сторону двери.

— Нужно сматываться отсюда. Он вызвал подкрепление.

Растерянный и ошарашенный Рого не двигался с места, перебегая взглядом с Бойла и Дрейделя на обмякшие фигуры О'Ши и охранника.

— Я не… я не…

— Дрейдель, ты ведь не живешь здесь? — спросил Бойл.

— Нет, но я могу…

— Я хочу, чтобы ты показал кратчайшую дорогу к кладбищу, — повернулся Бойл к Рого.

Рого послушно закивал, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, а потом уставился на Дрейделя, который бросился к нему, чтобы все объяснить.

— Рого, прежде чем ты скажешь что-нибудь…

— Ты заключил с ними сделку, не так ли? — резко бросил Рого.

— Сначала выслушай…

— Что тебе предложили маршалы?

— Рого…

— Что они тебе предложили, маленький вонючий засранец? — во весь голос заорал Рого.

От неожиданности у Дрейделя отвисла челюсть, и он лишь покачал головой.

— Полную неприкосновенность.

— Так я и знал! — воскликнул Рого.

— Но это не то, о чем ты…

— А что ты предложил взамен? Что ты будешь шпионить за нами — поможешь им изловить Троицу — в качестве способа доказать нашу невиновность?

— Я невиновен! — выкрикнул Дрейдель.

— И Уэс тоже! И я! Но мы не кинулись сломя голову к властям, давясь слезами и соплями, не предлагали им втихаря заключить сделку, а потом не стучали на своих друзей, не сказав им об этом ни слова!

— Рого… вы оба… нам надо уходить отсюда, — напомнил Бойл.

Рого кипел от ярости, но при этом прекрасно отдавал себе отчет в том, в какой ситуации оказался Уэс. Он молча повернулся и бросился к главному входу. За ним последовали Бойл и Дрейдель, отстававший на несколько шагов.

Когда они выскочили на парковочную площадку, под проливной дождь, Дрейдель догнал их, так что теперь они бежали вместе, направляясь к фургону Бойла.

— Я не закладывал вас, — выдохнул Дрейдель.

— Ты хочешь сказать, что не докладывал им, что мы собираемся делать? — огрызнулся Рого.

— У меня не было другого выхода, Рого. После того как Уэс пришел ко мне в номер в отеле в тот день… мне нужна была помощь. Они сказали, что если я буду присматривать за тобой и Уэсом — информировать их о том, что вы делаете и где находитесь, — они постараются защитить нас и не допустят, чтобы наши имена попали на страницы газет.

— И это называется не шпионить за своими друзьями?

— Послушай, только не надо злиться на меня за то, что у меня одного хватило ума понять, что в случае аварии надо разбить стекло и позвать на помощь. Рого, подумай хорошенько. Я не могу позволить себе… — Когда они подошли к белому фургону, он пояснил: — Я же баллотируюсь в Сенат.

Рого почувствовал, как пальцы его непроизвольно сжались в кулак. Он чуть не прокусил себе губу, стараясь справиться, с яростью.

— Поехали, открывайте дверь! — крикнул он Бойлу.

— Клянусь, Рого, я не желал вам зла, — продолжал убеждать, его Дрейдель.

Щелкнули замки. Рого рванул на себя дверцу со стороны пассажира, прыгнул в кабину и потянулся назад, чтобы запетереть скользящую дверь фургона.

— Что ты делаешь? — возмутился Дрейдель. — Открой!

Рого не сказал ни слова, устраиваясь на переднем сиденье, заваленном папками, фотографиями, старыми газетами. Поверх этого хлама лежала новенькая видеокамера. Протиснувшись в дверцу, Дрейдель сунул руку за сиденье пассажира, чтобы открыть замок. Не раздумывая ни секунды, Рого рванул дверь на себя. Дрейдель попытался отскочить, но двигался недостаточно быстро. С глухим чавканьем шестидесятифунтовая дверь захлопнулась, вонзив металлические зубы в наманикюренные пальцы Дрейделя.

— А-а-а-а-а! Открой ее! Открой дверь, ты, сукин…

— Ой, извини, пожалуйста, — лицемерно покаялся Рого, отодвигая дверь. Дрейдель сунул пострадавшую руку подмышку. — Клянусь, я тоже не хотел сделать тебе больно.

С высоты пассажирского сиденья Рого метнул на Дрейделя такой взгляд, словно собирался всадить ему нож в спину.

— Только, козлиная морда, не делай вид, что ты друг Уэсу.

Фургон вздрогнул, мотор чихнул и завелся, оглашая окрестности мерным рокотом. Рого захлопнул дверцу. Дрейдель остался снаружи, под дождем.

— Так мы едем или нет? — повернулся Рого к Бойлу.

— Не ори. Раскомандовался тут, — проворчал Бойл. — Это не я выстрелил твоему другу в лицо.

— Но если бы вы…

— Я не стрелял в него, Рого. Это они стреляли в меня. И если бы я действительно хотел, чтобы Уэс пострадал, то сейчас не мчался бы ему на помощь, — отрезал Бойл, сдавая машину задом и нажимая на газ.

Пока они выруливали со стоянки, Рого глядел перед собой, выпятив челюсть и готовясь к ссоре. Но, как ни старался, не мог найти повода для этого.

— Лучше скажите мне одну вещь… — начал он, махнув рукой назад в сторону модернового здания с камерами наружного наблюдения. — Что, черт возьми, это за место и почему у них спальня соединяется с конференц-залом и туалетом?

— Ты разве не слышал, с кем Дрейдель заключил сделку? — Постукивая по рулю большими пальцами рук, Бойл кивнул на четырехэтажное здание, находящееся на расстоянии всего двух миль от аэропорта. — Доктор Энг — это всего лишь вывеска, которая позволяет им прятаться у всех на виду. Забудь о том, что написано на входной двери. Это убежище БС.

— БС?

— Программа обеспечения безопасности свидетелей.

— Вы хотите сказать, такая же, как и программа защиты свидетелей?

— В точности такая же. И которая, кстати, вместе с необходимой юридической поддержкой, осуществляется исключительно силами…

— …Службы федеральных маршалов, — закончил вместо него Рого и покачал головой, сообразив наконец, почему Дрейделю так не хотелось ехать сюда.

— Ага, начинает пованивать, правда? — заметил Бойл. — Но такой уж у них стиль работы. У них свои конторы в каждом городе Америки. Единственная разница заключается в том, что они используют улучшенный вариант программы защиты свидетелей, версию 2.0, так сказать. Они не только прячут тебя, но и делают так, что все думают, будто ты умер…

У них над головами тишину ночного неба вспорол «Боинг-747», с ревом снижаясь в сторону аэропорта. Гул его моторов заглушил последние слова Бойла.

Рого молча смотрел на здание с матовыми стеклами, чувствуя, как утихает бурлящий в крови адреналин. Напряжение после столкновения с Дрейделем оставляло его, но вместо этого на сердце свинцовой тяжестью ложилось отвращение, вызванное новым открытием.

— Получается, когда охранник схватился за рацию, он…

— …вызывал не просто своих приятелей-сменщиков, — подхватил Бойл, когда зловещее здание осталось позади. — Он вызывал на помощь Службу федеральных маршалов Соединенных Штатов Америки. И если мы не уберемся отсюда как можно быстрее, то сведем с ними личное знакомство.

Глава сто шестая

Пятясь назад, Лизбет больно ударилась локтем об иззубренный гранит светло-коричневого надгробия с кельтским крестом наверху.

— Говори, где прячется Уэс! — потребовал Римлянин. Пистолет оказался так близко от ее головы, что Лизбет увидела на срезе ствола собственное искаженное отражение.

Она не ответила, и он повторил вопрос, но Лизбет почти не слушала его. Она во все глаза смотрела поверх плеча Римлянина на первую леди, которая пребывала, пожалуй, в не меньшей растерянности.

Промокнув под дождем, Лизбет попыталась было отступить еще дальше, но надгробие помешало, заставив остаться на месте.

— Уэс? — подобно разъяренной кошке, прошипела первая леди, обращаясь к Римлянину. — Вы привели меня сюда, чтобы увидеться с Уэсом?

— Я же просил вас не вмешиваться, мэм, — ответил Римлянин, не сводя глаз с Лизбет и держа ее на мушке.

— А я просила никогда больше не обращаться ко мне… но это не помешало вам появиться у меня дома — прийти в мой дом! Вы хотя бы представляете, какому риску подвергли?.. — Она оборвала себя на полуслове, сообразив, что к чему. — Святой боже! Он… Уэс прячется где-то здесь? — Она встревоженно оглядывалась по сторонам, обводя взглядом каменные надгробия и вымощенную каменными плитами дорожку. — Вы привели меня сюда, чтобы… Вы поэтому заставили меня отдать ему ту записку?

Римлянин, оторвав гневный взгляд от Лизбет, раздраженно оглянулся через плечо.

— Не играйте на руку репортерше, Ленора.

— Не играйте! Это… Почему вы мне ничего не сказали?! — взорвалась первая леди, яростно размахивая зонтом.

Римлянин негромко рассмеялся. Голос его напоминал царапанье железом по стеклу.

— Все точно так же, как и десять лет назад, а? Вы хотите сказать, что действительно хотите знать все?

Первая леди умолкла, и в наступившей тишине был слышен лишь стук дождевых капель по ее зонту. В нескольких шагах от нее с непокрытой головой стояла Лизбет, и рыжие волосы, намокшие от дождя, мокрыми прядями свисали ей на лицо.

— Прошу вас, скажите, что они шантажировали вас, — срывающимся голосом взмолилась Лизбет.

Первая леди проигнорировала ее просьбу — она по-прежнему осматривалась по сторонам в поисках Уэса. Стоя вплотную к Лизбет, Римлянин скупо улыбнулся.

— И это все? Вы просто пошли им навстречу? — спросила Лизбет.

— Я не сделала ничего, — ровным голосом ответила доктор Мэннинг.

— Но вы знали. Ведь он только что сказал… даже если вы делали вид, что ничего не замечаете…

— Я не сделала ничего! — пронзительно вскрикнула первая леди.

— Потому что не хотели ничего делать! — обвиняюще воскликнула Лизбет.

Доктор Мэннинг постаралась взять себя в руки.

— Они пришли ко мне как сотрудники Службы, сказали, что могут помочь в вопросах безопасности… что наши старшие сотрудники держат нас в неведении… и что они вообще оказали нам медвежью услугу, не заплатив за информацию «Черный дрозд» и другие хорошие наводки. В то время я… нам нужно было продемонстрировать свою силу и уверенность. Я думала, что помогаю мужу!

— И поэтому вы просто делали то, о чем они вас просили?

— Вы меня слушаете? Они сказали, что являются агентами Службы! Они были на нашей стороне! — упорствовала первая леди, и голос ее эхом разносился над притихшим кладбищем. — Я решила, что им виднее… вы понимаете? Мне и в голову не могло прийти, что они… Я помогала!

— И когда же вы прозрели? Когда Бойл неожиданно погиб, и вы сообразили, что вас просто подставили? — поинтересовалась Лизбет.

Похоже, дело и вправду могло обстоять именно так. Но это отнюдь не объясняло, почему первая леди хранила молчание потом, когда в Белом доме все буквально стояли на ушах, потому что полным ходом шло внутреннее расследование смерти Бойла и поиски группы людей, называвших себя Троицей. Или почему, когда к ней впервые обратился со своим предложением Римлянин, она проявила такую наивность и даже не проверила, что же именно он продает. Не то чтобы вопросы национальной безопасности были ее любимым коньком. В сущности, на пороге перевыборов — особенно учитывая, что их рейтинг резко упал, — единственным, что могло интересовать первую леди, был второй президентский срок правления ее супруга…

— Вы хотели победить любой ценой, — выпалила Лизбет обвиняющим тоном.

— Римлянин, я ухожу, — заявила первая леди и отвернулась, поглаживая ремешок зонта.

— Вот почему вы никогда и никому не рассказывали о нем, верно? Может быть, вам хотелось верить тому, что он вам наплел. Может быть, вы просто сделали вид, что вас это не касается. Но покуда он помогал вам в вопросах безопасности… если он мог повысить ваш рейтинг, хотя бы только в этот раз…

— Вы слышали, что я сказала? — закричала первая леди, обращаясь к Римлянину и чуть не плача.

— Случай с Бойлом сыграл им на руку, не так ли? С вами они использовали мягкий подход, не настаивали и не угрожали. А потом вдруг Бойла застрелили…

— Римлянин, скажи ей, что я ничего не знала! Я и предположить не могла, что ты пойдешь на это!

— И теперь все было в их руках, — продолжала Лизбет. — Рейтинг действующего президента падает… а тут вдруг такой удобный, почти стопроцентный случай с инсценированным покушением нанятого полоумного на его жизнь… Если бы все прошло гладко, и президента не захлестнула толпа на стадионе, Троица могла бы распрощаться с Бойлом. Он им был больше не нужен. И тогда они выдвинули бы вас, своего нового члена, о чем вы, конечно же, даже не подозревали, на первый план, чтобы вы могли и дальше помогать своему супругу бесценными советами…

Римлянин резко взмахнул рукой и рукояткой пистолета ударил Лизбет в лицо. Из верхней губы у нее хлынула кровь, а голова мотнулась назад, врезавшись в надгробие. Задыхаясь и хватая воздух широко открытым ртом, она проглотила какие-то мелкие острые осколки. Проведя языком по губам, она убедилась, что это был передний зуб. Лизбет согнулась пополам, рвотные позывы сотрясали ее тело, а из разбитого рта на туфли и влажную траву под ногами текла кровь.

В двух милях от них послышался первый, пока еще слабый шум приближающегося поезда.

Глядя в землю и ощущая, как кровь прилила к лицу, Лизбет даже не услышала гудка локомотива. С ее волос, подбородка и носа, как из неисправного крана, капала вода, льющаяся с небес, и единственным звуком, который уловила Лизбет, был шорох травы под ногами Римлянина, когда он сделал шаг вперед.

— Ей понадобится карета «скорой помощи», Уэс, — спокойно проговорил он в темноту. Протянув руку, он схватил Лизбет за волосы и толкнул вперед, так что она согнулась, словно в поклоне.

— Отпустите меня! — закричала Лизбет.

— Продолжай прятаться, Уэс! — крикнул Римлянин, еще крепче сжав ее волосы и отступая на полшага назад. Он словно задался целью заставить ее опуститься на колени.

Последнее, что увидела Лизбет, были брызги воды и комочки грязи на носках туфель Римлянина. И его стремительно приближающееся колено, которое врезалось ей в лицо.

Глава сто седьмая

От него пахнет больницей и тухлым мясом. Но когда Нико тычет мне в щеку ствол револьвера, меня едва не выворачивает отнюдь не от запаха. Я изо всех сил сдерживаю подступающую тошноту, и кажется, что в горле у меня застрял здоровенный булыжник.

— Как ты мог помогать ему? Как ты мог? — настойчиво спрашивает он. — Ты хотя бы понимаешь, что наделал?

Глаза его бегают из стороны в сторону. Он не принимал лекарства вот уже два дня.

— Отвечай! — шипит он и так сильно упирается револьвером мне в щеку, что я вынужден отступить на шаг. Капли дождя падают Нико на лицо, но он их не замечает.

Споткнувшись и потеряв равновесие, я едва не падаю на ближайший куст. Спину мне больно колет обломанная ветка, но я не чувствую ее. Оттого, что я вижу и слышу Нико, кажется, что я опять очутился на гоночном треке. Сотня тысяч болельщиков снова вскакивают на ноги, они приветственно размахивают руками и тычут пальцами. В нас. В меня. И шмель. Хлоп, хлоп, хлоп. За Бойлом захлопываются дверцы кареты «скорой помощи».

— Ты слышишь?

Голос Нико возвращает меня к реальности. Ствол револьвера царапает мне щеку, но я по-прежнему ничего не чувствую. Совсем ничего. Вот уже много лет.

— Где Бойл? — спрашивает он.

— Я не зна…

Его левая рука бросается вперед, как кобра, вонзающаяся в грудь. Он хватает меня за рубашку и тянет к себе. Потом Нико разворачивается влево, делает мне подножку, и я, разбрызгивая грязь, падаю на спину прямо в лужу. Нико садится сверху, придавив коленями мои руки. Револьвер от моей щеки он так и не убрал.

— Я нашел твое письмо, — рычит он, и я вижу уголок меню китайского ресторанчика, торчащий из внутреннего кармана его армейской куртки. — Где Бойл?

Я хочу сказать ему, что письмо ненастоящее… что Римлянин… и первая леди… и что я не хочу умирать. Но после того как я восемь лет представлял себе это мгновение, представлял, как наконец столкнусь с Нико лицом к лицу… и что я ему скажу, и где буду стоять, и как скрещу руки на груди, и что сделаю, если он попытается ударить меня… Как я уклонюсь от его удара в последнюю секунду, как на этот раз я буду готов, и он промахнется… А потом, не успеет он даже глазом моргнуть, я подскочу и вцеплюсь ему в горло обеими руками, и стисну его изо всех сил, и он захрипит и начнет задыхаться… И как под моими пальцами захрустит его трахея, и мы упадем на землю, и он будет молить меня о пощаде… Но с моих губ срываются единственные слова, которые я хотел сказать ему с того самого дня, как он изуродовал мое лицо. Тот единственный вопрос, ответить на который не могли ни врачи, ни психотерапевты, ни президент, ни моя семья, ни друзья, ни родители, ни даже я сам.

— Нико, — выдыхаю я, — почему ты поступил со мной так?

Он склоняет голову к плечу, словно прекрасно понимает, что я имею в виду. Потом на лбу у него собираются морщинки. Он не слышал ни слова из того, что я сказал.

— Я знаю, что ты поддерживаешь с ним связь, — говорит он. — Вот почему Господь направил пулю в твою сторону. Рикошет. Вот почему ты сломался.

— Это неправда! — кричу я, ощущая, как во мне поднимается новая волна слепой ярости.

— Это правда! Книга Судеб уже написана! Все происходящее предопределено! — упорствует Нико, обдавая меня горячим, смрадным дыханием. — Ты встал на одну сторону со Зверем! Пуля, которую ты получил в лицо… твоя судьба уже написана… такова воля Господа!

— Нико, они обманули тебя!

— Разве ты не разговаривал с ним? Разговаривал?! Видишь… это правда! — кричит он, прочитав ответ у меня на лице и тыча стволом револьвера в мою щеку. — Господь дал тебе шанс на искупление, но ты наплевал на него! Вот почему Он привел меня сюда — чтобы я закончил Его работу! И увидел твою кровь! — безумствует Нико, и палец его начинает сгибаться на спусковом крючке.

Я пытаюсь сопротивляться, но он слишком силен. Все, что я вижу, это неясный силуэт Нико надо мной, тусклый свет фонарей позади него… Его голова защищает меня от дождя, а четки на шее раскачиваются, как карманные часы в руке гипнотизера. Он взводит курок.

— Тебе будет больно, Уэсли.

Он приподнимает меня и тянет к себе.

Я зажмуриваюсь от неожиданной вспышки света и слышу…

— О боже! О-он у т-тебя тоже есть, — запинаясь, шепчет Нико, и рука его начинает дрожать. Я вижу, как блестят в темноте его глаза.

— О чем ты? Что случилось? — не понимаю я.

— На фотографии этого не видно… но с такого расстояния… — бормочет он, в упор глядя на мое лицо. — Теперь мне все понятно, — заявляет Нико. — Твои шрамы! То, как они пересекаются… как они располосовали твою плоть… один врезается в другой. В газетах писали, что они похожи на перекрещивающиеся железнодорожные колеи, но на самом деле это безупречный… безупречный… безупречный… безупречный крест! — вскрикивает он. — Ну конечно! Матерь Божья, как же я мог не… Ты не должен был умереть в тот день, Уэсли, — ты должен был родиться! — Запрокинув голову и глядя в темное небо, он добавляет: — Ты изменил и преобразил его, правда? Мои действия… подчинялись Твоей воле. В этом и состояла его роль — крестоносец, — упорствует он, по-прежнему задрав голову к небу и пробормотав короткую молитву.

Во внезапной тишине до меня издалека доносится голос первой леди. Лизбет что-то кричит ей в ответ. Они слишком далеко от меня, чтобы я мог разобрать слова, но Нико, с его острым слухом, уже давно должен был…

Глаза у него расширяются, как будто он услышал собственное имя. Он медленно опускает голову, глядя на…

— Это неправда, — шепчет он, втягивая живот, как если бы кто-то воткнул в него штопор.

Я не слышу, что говорит Лизбет, но, подняв глаза на Нико, догадываюсь. Это нетрудно.

— Нет… Троица никогда бы не…

Нико по-прежнему прижимает коленями мои руки к земле, но его вес больше не давит мне на грудь. Внезапно его начинает бить крупная дрожь, тело вздрагивает и содрогается в страшных конвульсиях. Нико попадает в эпицентр собственного землетрясения. Позади нас, в нескольких милях слева, ночной воздух прорезает слабый шум локомотива.

У Нико дрожит подбородок; глаза его полны слез. Он сжимает голову обеими руками, наклоняется, хватается за уши и тянет их в стороны, словно намереваясь оторвать от черепа.

— Прошу тебя, Господи, — умоляет он. — Скажи мне, что они лгут…

— Ей понадобится карета «скорой помощи», Уэс, — доносится издалека голос Римлянина.

Лизбет.

Я резко взмахиваю руками, стряхивая его с себя, и пытаюсь встать на ноги. Нико не оказывает ни малейшего сопротивления. Соскользнув с моей груди, он, как тряпичная кукла, обессиленно валится на сырую траву и сворачивается клубочком. Перемена, произошедшая в нем за какие-то десять секунд, просто разительна.

— Не говори так, Господи, — всхлипывая, умоляет он и зажимает ладонями уши. — Пожалуйста… не… не отворачивайся от меня! Помоги мне выполнить волю Книги! Пожалуйста!

— Продолжай прятаться, Уэс! — еще громче кричит Римлянин.

С трудом поднявшись на ноги, я всматриваюсь в переплетение ветвей, пытаясь разглядеть что-либо на выложенной каменными плитами дорожке, по обеим сторонам которой растут деревья. В самом ее конце в тусклом свете фонарей видны две неясные фигуры. Впрочем, я различаю, как Римлянин коленом бьет Лизбет в лицо и как она падает. В нескольких шагах позади, повернувшись к ним спиной, стоит первая леди. При виде ее я должен, по идее, испытывать ярость, кипеть от гнева. Но, глядя на ее склоненную голову, я испытываю лишь мертвящий холод внутри. Мне надо спасти Лиз…

— Я знаю, ты где-то здесь! — продолжает издеваться Римлянин.

И вот тут я впервые чувствую, как меня охватывает бешенство.

— Ей больно, Уэс! — кричит Римлянин. — Можешь спросить у нее сам!

Я хочу бежать к ним, но кто-то останавливает меня, потянув сзади за рубашку. И еще я слышу знакомый щелчок.

Позади меня с земли поднимается Нико — сначала он встает на одно колено, потом на другое, и его длинная, нескладная фигура выпрямляется, словно собранная из деталей детского конструктора. Черные волосы намокли и облепили его лицо, но револьвер по-прежнему смотрит мне в грудь.

— Нико, отпусти меня.

— Ты — мой крестоносец, Уэсли, — говорит он, вытирая слезы с глаз. — Господь избрал тебя. И послал мне на помощь.

— У нее идет кровь, и очень сильно, Уэс! — надрывается Римлянин.

Лизбет что-то кричит, но все мое внимание приковано к Нико, и я ничего не слышу.

— Нико, послушай меня. Я знаю, ты слышал, о чем они говорили…

— Крестоносец берет на себя всю тяжесть ноши! — Улыбнувшись, он приставляет ствол револьвера к собственному виску. — Ты подхватишь мое тело, когда я упаду?

— Нико, не делай….

— Ты подхватишь меня, когда я упаду? Когда я лишусь милости и покровительства… крестоносец станет свидетелем…

Он опускает револьвер, затем поднимает его снова и прижимает к виску. Я слышу, как стонет Лизбет.

— Господь послал тебя, чтобы ты спас и ее, не так ли? — Он как зачарованный смотрит на меня, по-прежнему держа револьвер у виска. — Спаси же и меня, мой ангел.

Позади нас взревывает гудок локомотива. Он так близко, что сирена почти оглушает. Нико крепко сжимает губы, чтобы показать, что не дрогнет. Но я вижу, как набухают желваки у него на скулах. Для меня рев сирены — всего лишь источник непривычного шума. Но Нико потрясен до глубины души, он растерян, ему страшно, и он не знает, что делать дальше. Глаза у него расширяются, и он направляет револьвер на меня, чтобы не дать мне убежать.

Но мне плевать.

— Я невиновен, — говорю я и делаю шаг к нему. Он знает, что это предостережение.

— Невиновных не бывает, папа.

Папа?

— Да смилуется Господь над моим сыном, — продолжает он, и ствол револьвера смотрит мне в грудь, потом поднимается к голове и снова опускается к груди. Нико плачет. Ему больно.

— Ты ведь понимаешь меня, папа? — рыдает он. — Я должен был так поступить. Они сказали мне… Мама сказала, чтобы я следовал предначертаниям Книги! Пожалуйста, скажи мне, что понимаешь меня!

— Д-да, — бормочу я, положив руку ему на плечо. — Конечно, я понимаю. Сынок.

Нико громко смеется, хотя слезы по-прежнему ручьем текут у него по щекам.

— Спасибо тебе, — говорит он, едва сдерживаясь и сжимая в ладони четки. — Я знал… Я знал, что ты станешь моим ангелом.

Развернувшись, я смотрю в просвет между кустами. Римлянин целится из пистолета в лежащую на земле Лизбет.

— Нико, за мной! — говорю я и отступаю от него. Все, что мне нужно, это…

Б-ба-бах!

Я отпрыгиваю назад. Это грохочет пистолет Римлянина. Там, в самом конце тропинки, в кромешной темноте на мгновение вспыхивает сверхновая и тут же гаснет.

Я бегу изо всех сил. Бегу так быстро, как только могу.

И слышу, как страшно кричит от боли Лизбет.

Глава сто восьмая

— А ведь ты мне не веришь, правда? — спросил Бойл у Рого, когда белый фургон вылетел с парковочной площадки и свернул на Гриффин-роуд.

— Какое это имеет значение — верю я вам или нет? — ответил Рого, вцепившись в подлокотник между ковшеобразными сиденьями и глядя прямо перед собой в лобовое стекло. — Просто мне больше ничего не хочется слышать, так что можете не утруждать себя объяснениями.

Фургон проскочил перекресток с 25-й авеню, и Рого посмотрел в боковое зеркальце, чтобы проверить, не преследует ли их кто-нибудь. Но пока все было чисто.

— Ты все равно должен выслушать меня, Рого. Если со мной что-нибудь случится… Кто-то должен узнать о том, что они натворили.

— А вы, конечно, не могли написать письмо редактору, как делают в таких случаях все остальные? — Когда Бойл не ответил, Рого покачал головой и снова бросил взгляд в боковое зеркальце. Белое здание превратилось в едва видимую точку на горизонте. — Получается, все это время вас прикрывала программа защиты свидетелей?

— Я уже говорил, это версия 2.0. Программа обеспечения безопасности свидетелей. Впрочем, никто и никогда не признается в ее существовании. Но я однажды рассказал Мэннингу о том, что происходит… Обычно президенту требуется один-единственный телефонный звонок, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. В этот раз, чтобы засунуть меня внутрь, Мэннингу пришлось звонить целых три раза.

— И часто они это проделывают? Я имею в виду, часто они заставляют членов семьи поверить в то, что их близкие умерли?

— А как, по-твоему, правительству сдается доводить до конца уголовные дела против маньяков-самоубийц, обвиняемых в терроризме? Ты думаешь, кто-нибудь из свидетелей решился бы дать показания, если бы наше министерство юстиции не гарантировало им абсолютную безопасность? Мы живем по законам джунглей, Рого. Если бы Троица, или Четверка, или как там они себя называют… если бы они знали, что я жив и скрываюсь, они бы перерезали горло моей жене и детям, а потом отправились в ближайший бар выпить пива.

— Но так лгать людям…

— Не я выбрал себе такую жизнь. Троица сделала выбор вместо меня. И как только это произошло, как только я получил отставку, а мое место заняла первая леди, у меня не было другого выхода, если я хотел сохранить жизнь жене и ребенку… обоим детям.

— Но все равно вы могли…

— Мог что? Взять семью с собой, чтобы скрываться вместе? Подвергнуть риску всех и надеяться на лучшее? Единственным абсолютно безопасным убежищем остается то, о котором никто не знает, что ты в нем прячешься. Кроме того, Троица в одиночку скомпрометировала три наших лучших правоохранительных органа. Они напропалую использовали в личных целях наши секретные базы данных, под предлогом гонораров за ценную информацию о готовящихся террористических актах прибрали к рукам тысячи долларов — и при этом мы даже не подозревали, кто, черт возьми, они такие!

— До тех самых пор, пока два дня назад они не ударились в панику и не начали охоту на Уэса.

— Они не ударились в панику, — мрачно сказал Бойл и нажал на тормоза.

В двух кварталах впереди трехполосная Гриффин-роуд сужалась до размеров одной полосы. Две другие были намертво заблокированы.

— Что там, какая-то стройка? — спросил Рого, прищуриваясь и до рези в глазах вглядываясь в темноту.

— Думаю, это авария.

— Вы уверены?

— Вон там, разве это не «скорая помощь»?

Бойл кивнул на видневшиеся впереди автомобили — карету «скорой помощи», тягач-эвакуатор и серебристую малолитражку, перевернувшуюся от полученного при столкновении удара. Бойл взглянул налево, обшаривая взглядом боковые улочки и переулки.

— Вы чего-то опасаетесь? — поинтересовался Рого.

— Просто проявляю разумную осторожность. — Бойл продолжил: — Как бы там ни было, Троица не запаниковала. Они стали жирными и жадными — главным образом, благодаря Римлянину.

— Тогда выходит, что первая леди сказала Уэсу правду, — заметил Рого. — Что они начинали с небольших наводок — смертоносный газ «Ви-Экс» в Сирии, тренировочные лагеря в Судане, — зарабатывая кредит доверия, который позволил бы им найти действительно серьезную угрозу и огрести на ней такие деньги, чтобы можно было спокойно уйти на пенсию.

— Нет, нет, нет! Ну как ты не понимаешь!.. — воскликнул Бойл, выруливая из вереницы машин, выстроившихся в длинную очередь, и еще раз оглядывая место аварии. Но все было нормально. Карета «скорой помощи». Тягач-эвакуатор. Разбитый серебристый автомобиль. Открыв крышку консольного отделения, Бойл быстро проверил маленькую коробочку размером с видеокассету, а потом так же быстро закрыл ее. Он попытался прикрыть ее локтем, но Рого заметил надпись «Хорнади», сделанную ярко-красными буквами на боку коробки. Он вырос в Алабаме, поэтому это слово было ему известно от отца-охотника. Крупнокалиберные патроны фирмы «Хорнади». — Как только они сделали Римлянина крупным и заслуживающим доверия информатором, надобность в серьезной угрозе отпала. Почему, по-твоему, разумные люди так опасаются тесного сотрудничества между агентствами? Все было очень просто. Римлянин приносил в клювике информацию в Секретную службу, а потом Михей и О'Ши еще раз выдавали ее как полученную от своих источников в ЦРУ и ФБР. Классический случай круговой поруки, они просто подтверждали данные друг друга. Именно так и проверяют всех информаторов — обращаются за помощью к другому источнику. И как только все три агентства приходили к единому мнению, выдумка превращалась в реальность. Так было в деле о якобы планируемых взрывах бомб в нью-йоркской подземке несколько лет назад — в той истории не было ни грана правды, но информатор все равно получил свое вознаграждение. Кстати, мы не можем по-другому выехать на шоссе И-95?

Рого отрицательно покачал головой и озадаченно нахмурился.

— Я чего-то не понимаю… Получается, они все выдумывали?

— Не поначалу, во всяком случае. Но как только они создали надежную репутацию Римлянину, то получили возможность разбавлять настоящие наводки выдуманными, чтобы заработать побольше денег. И даже если речь идет о крупном деле — ты думаешь, кто-то просто так возьмет и принесет тебе шесть миллионов долларов на блюдечке?

— Но придумать серьезную угрозу…

— Это все равно, что украсть Статую Свободы, — фокус из разряда тех, что удаются один раз в жизни, а потом ты ложишься на дно и ждешь, пока уляжется пыль. Поэтому, когда их первая попытка…

— «Черный дрозд».

— …когда был спланирован «Черный дрозд», они все прекрасно рассчитали и подготовили: взяли в заложники один из компьютеров Агентства национальной безопасности и стали ждать, пока им перепадет большой куш. Затея была достаточно серьезной, чтобы рассчитывать на изрядные деньги. При этом в отличие от угроз взорвать здание, они могли не бояться разоблачения или подозрений, если Белый дом откажется платить. Поэтому, когда операция «Черный дрозд» провалилась, и мы действительно не заплатили, они оказались достаточно умны, чтобы понять, что им нужен свой человек во внутреннем круге Белого дома, способный обеспечить прохождение следующей наводки.

— И тогда они обратились к вам, угрожая расправой в случае отказа.

— Они одновременно обратились ко мне, угрожая расправой в случае отказа, и опробовали более мягкий подход на другом человеке, обладавшем, по сравнению со мной, большей властью и большими возможностями.

— Но рассчитывать на то, что вы и первая леди согласитесь на их условия… да еще и будете способствовать выплате шестимиллионных гонораров снова и снова…

— Ты когда-нибудь удил рыбу, Рого? Иногда бывает полезно забросить сразу несколько лесок с разными наживками и посмотреть, на какую из них рыба клюет лучше. Это единственная причина, из-за которой они предложили сотрудничество сразу нам обоим. И хотя она, естественно, будет все отрицать — в сущности, она до сих пор уверена, что не сделала ничего предосудительного, — но именно первая леди и поплыла к крючку, — пояснил Бойл. — Что касается того, как они собирались получить следующие шесть миллионов долларов, или даже десять, то достаточно взглянуть с исторической точки зрения на любую администрацию Белого дома. Самой большой властью обладают не те, у кого самый громкий титул. Это те, кто имеет возможность нашептывать президенту на ушко. У меня такая возможность появилась, когда мне исполнилось двадцать три. Единственный человек, обошедший меня в этом смысле, — это особа, на которой он женат. Поэтому, что бы они ни придумали в другой раз — если бы первая леди решила, что это может помочь администрации в вопросах обеспечения безопасности, и приложила к этому руку, — поверь мне, эта информация прошла бы без сучка и задоринки. И Троица получила бы то, что хотела.

— Но я все равно кое-чего не понимаю. После того как накрылась операция «Черный дрозд», разве не нужно было им получить хоть какие-нибудь результаты, прежде чем предпринимать вторую попытку сорвать грандиозный куш?

— А я, по-твоему, не годился на эту роль?

Рого посмотрел на него, но не сказал ни слова.

— Рого, для того чтобы афера со змеиным ядом увенчалась успехом, людям достаточно один раз убедиться в эффективности противоядия. И именно это и предоставила им Троица… всадив мне в грудь две пули.

Выпрямившись на сиденье, Рого внимательно рассматривал Бойла, который, в свою очередь, не сводил глаз с раскрытых дверей кареты «скорой помощи», находившихся от них не далее чем в десяти футах.

— За двадцать минут до покушения на веб-сайт Секретной службы поступила информация о том, что человек по имени Нико Адриан намеревается убить президента Мэннинга, когда тот выйдет из своего лимузина на гоночном треке «Дайто на Интернэшнл Спидуэй». Она была подписана «Римлянин». Начиная с этого момента, все, что он сообщил бы им… особенно в случае подтверждения данных ЦРУ и ФБР… в общем, ты знаешь, в каком параноидальном мире мы живем. Забудь о наркотиках и торговле оружием. Информация — вот главный дурман для военных. Что же тогда говорить о сведениях, что у нас дома готовится террористический акт? Можно смело включать печатный станок и грести деньги лопатой, — продолжал Бойл. — И, ловко используя первую леди втемную, им даже не пришлось бы делить полученное вознаграждение на четыре части.

Проезжая мимо кареты «скорой помощи», оба повернулись налево и попытались заглянуть в ее раскрытые дверцы. Но прежде чем они успели увидеть, что внутри почему-то нет ни пострадавшего, ни каталки, ни вообще ни единого медицинского прибора, от задней двери их собственного фургона донесся глухой удар. За ним последовал еще один, на этот раз на крыше. С обеих сторон фургона появились федеральные маршалы США, высыпавшие из перевернутого серебристого автомобильчика и тягача-эвакуатора. Они окружили кабину и взяли на прицел Рого и Бойла. Федеральный маршал с густыми усами постучал стволом револьвера по стеклу со стороны Бойла.

— Очень рад тебя снова видеть, Бойл. А теперь выметайся к чертовой матери из этого фургона.

Глава сто девятая

— Ей очень больно, Уэс! — крикнул в притаившуюся темноту Римлянин, снова укрывшись от надоедливого дождя под зонтом. — Можешь спросить у нее сам!

— О-он н-не такой дурак, — прошептала Лизбет, которая сидела на мокрой траве, широко раскинув ноги. Упираясь спиной в надгробие с кельтским крестом, она прижимала обе руки к глазу, в который Римлянин ударил ее коленом. Она чувствовала, что разрастающаяся опухоль почти закрыла его.

Первая леди, стоящая под деревом в двух шагах от нее, холодно разглядывала Римлянина.

— Зачем вы привезли меня сюда? — требовательно спросила она.

— Ленора, это не то, что вы…

— Вы сказали, что дело срочное, и привезли меня на встречу с Уэсом!

— Ленора!

Первая леди с непроницаемым выражением продолжала смотреть на Римлянина.

— Вы собирались застрелить меня, не так ли? — поинтересовалась она.

Услышав ее слова, Лизбет подняла голову.

Слегка повернувшись вправо, Римлянин, прищурившись, осматривал извилистую, вымощенную каменными плитами дорожку. Как учили в Службе, он визуально разбил окружающее пространство на сектора и теперь внимательно изучал их один за другим. Проводил «поиск по квадратам», как они называли это.

— Ленора, не говорите глупостей. Если бы я хотел убить вас, то застрелил бы еще в машине.

— Если только он не хотел придать этому видимость… тьфу… — отчаянно сказала Лизбет, сплевывая кровь и слюну на землю. Неподалеку сирена локомотива разразилась пронзительным воем, возвещая о скором прибытии поезда. — Видимость того, что якобы Уэс убил вас, а он в ответ пристрелил Уэса. Т-тогда он стал бы героем, и уже некому было бы указать на него обвиняющим жестом.

Раздраженно покачивая головой, Римлянин, впрочем, ни на шаг не отходил от густых кустов.

— У нее идет кровь, и очень сильно, Уэс!

Первая леди взглянула на могилу Бойла, потом вновь повернулась к Римлянину. Судорожно теребя ремешок зонтика, она негромким и полным сдерживаемого бешенства голосом поинтересовалась:

— А ведь девчонка права, не так ли?

— Она всего лишь пытается вывести вас из себя, Ленора.

— Нет, она… Вы обещали, что никто не пострадает! — взорвалась первая леди. Она резко развернулась в сторону главного входа на кладбище.

За спиной у нее раздался металлический щелчок.

— Ленора, — предостерегающим тоном заговорил Римлянин, поднимая пистолет, — если вы сделаете хотя бы шаг, я думаю, у нас будут очень большие проблемы.

Первая леди застыла на месте.

Снова повернувшись к Лизбет, Римлянин глубоко вздохнул. Все должно было пройти быстро, чисто и аккуратно. Но если Уэс предпочитает и дальше скрываться… Тщательно прицелившись, он заявил Лизбет:

— Прошу вас, поднимите руку, пожалуйста.

— Что вы говорите? — удивилась девушка, по-прежнему сидя на земле.

— Поднимите свою чертову руку! — прорычал Римлянин. — Ладонью ко мне, — скомандовал он, демонстрируя Лизбет свою забинтованную кисть.

Невозможно было не заметить тугую белую повязку, в самом центре которой расплывалось кроваво-красное пятно. Лизбет поняла, что он задумал. Как только будет обнаружено ее тело с такой необычной раной в руке — фактически подписью-стигматом, во всем обвинят…

Лизбет перестала чувствовать дождь. Ее трясло мелкой дрожью.

— Поднимите руку, Лизбет, или, клянусь Богом, я вышибу вам мозги.

Испуганно прижав руки к груди, она бросила взгляд на первую леди, которая снова сделала попытку удалиться.

— Ленора… — не оборачиваясь, предостерег Римлянин. Первая леди остановилась.

Лизбет чувствовала, как от сырости промокли брюки, но по-прежнему отказывалась повиноваться.

— Отлично, — сказал Римлянин и прицелился Лизбет в голову. — Сейчас я посмотрю, как ваши мозги разлетятся по…

Лизбет подняла левую руку вверх. Римлянин нажал на спусковой крючок. Револьвер дернулся, и в тишине кладбища разнеслось громкое эхо выстрела.

С тыльной стороны кисти Лизбет, как раз под костяшками пальцев, толчком выплеснулась кровь. Не успела она ощутить боль и закричать, как кровь потоком хлынула вниз по запястью, заливая локоть. Она в шоке смотрела на маленькую дырочку с рваными краями, как будто эта ладонь принадлежала кому-то еще. Девушка попыталась согнуть пальцы в кулак и почувствовала настоящую боль. Очертания руки расплывались у нее перед глазами, словно исчезая в темноте. Она вот-вот могла лишиться чувств.

Не говоря ни слова, Римлянин прицелился в трясущуюся голову Лизбет.

— Стойте! — прокричал откуда-то из-за кустов знакомый голос.

Римлянин и первая леди повернулись, пытаясь разглядеть на обсаженной деревьями дорожке того, кому принадлежал этот голос.

— Не трогайте ее! — крикнул Уэс, и его тонкий силуэт рванулся сквозь кусты. — Я иду.

Все получилось именно так, как и планировал Римлянин.

Глава сто десятая

Стоя в дальнем конце тропинки, я смотрю на Римлянина, освещаемого тусклым светом фонарей. Он тоже не сводит с меня глаз, но пистолет его по-прежнему направлен на Лизбет.

— Ты сделал правильный выбор, Уэс, — все так же стоя под деревом, говорит он. Голос его звучит тепло и приветливо, как если бы мы сидели за дружеским столом.

— Лизбет, вы меня слышите? — кричу я.

Она лежит на земле в пятидесяти ярдах от меня. В переплетении теней, отбрасываемых ветками кустов и гигантской смоковницы, Лизбет кажется крошечной черной кляксой, затерянной среди могил.

— С ней все в порядке, — уверенно заявляет Римлянин. — Хотя, если ты срочно не поможешь ей, боюсь, она потеряет сознание.

Он старается заставить меня подойти ближе, а при том, что Лизбет, истекая кровью, распростерлась на земле, особого выбора у меня нет.

— Сначала я должен убедиться, что с ней действительно все в порядке, — говорю я и направляюсь к дорожке. Он понимает, что я просто тяну время. — Отойдите в сторону и дайте мне пройти.

— А не пошел бы ты к чертовой матери, Уэс! — огрызается он, поворачивается к Лизбет и снова поднимает пистолет.

— Нет! Подождите, я иду!

Я бегу по вымощенной каменными плитами дорожке, подняв руки над головой, чтобы он видел, что я сдаюсь.

Он опускает ствол пистолета, но палец его остается на спусковом крючке.

Если бы у меня в голове была хоть капля мозгов, я бы продолжал следить за ним, но, спотыкаясь о выщербленные плиты под ногами, я бегу между двумя рядами надгробий и смотрю на первую леди. Ее широко раскрытые глаза умоляют меня, а во всей позе ощущается безмолвная просьба простить ее.

В этот раз ее слезы искренние. Но, пожалуй, первая леди ошиблась и ждет помощи не с той стороны, откуда следовало бы.

— Ничего личного, Уэс, просто бизнес, — пожимает плечами Римлянин, перехватив мой взгляд.

Приближаясь к Лизбет и глядя под ноги, чтобы не упасть, я все-таки уголком глаза слежу за Ленорой Мэннинг. В течение восьми лет она прекрасно знала, что я виню себя в том, что в тот день посадил Бойла в президентский лимузин. В течение восьми лет она смотрела на то, что осталось от моего лица, и делала вид, что я — часть ее семьи. На мой день рождения три года назад, когда все начали подтрунивать надо мной, говоря, что мне надо почаще ходить на свидания, она даже поцеловала меня в щеку, прямо в переплетение шрамов, чтобы я поменьше обращал на них внимания. Я не мог ощутить ее губ, поскольку они коснулись моей щеки в том самом месте, где она утратила чувствительность. Покинув офис, я проплакал всю дорогу домой, совершенно очарованный ее красивым и заботливым поступком.

И сейчас, проходя мимо погруженной в тень каменной крипты с дверями из сине-красного мозаичного стекла, я вновь чувствую, как глаза мои наполняются слезами. Но не от жалости, печали или страха. Я отчаянно зажмуриваюсь, но слезы все равно текут по щекам. Но сейчас глаза у меня щиплет от ярости.

Стоя слева от меня, Ленора Мэннинг складывает губы трубочкой, словно собираясь свистнуть. Она уже готова окликнуть меня по имени.

Я со злостью смотрю на нее, давая понять, что она может не утруждать себя.

Даже на полутемном кладбище она прекрасно разбирается в выражении лица своих сотрудников. И я понимаю, что всегда оставался для нее лишь сотрудником, наемным работником… и никем более. Не членом семьи. Не другом. Даже не раненым щенком, которого вы приютили, чтобы успокоить свою совесть и постараться забыть о нелицеприятных поступках, совершенных в своей жизни. Как ни трудно мне с этим примириться, но это правда.

Мне хочется заорать, выругаться, накричать на нее за то, что она сделала со мной. Но в этом нет необходимости. Чем ближе я подхожу, тем яснее первая леди видит это сама. Кажется, что мое лицо превратилось в застывшую маску, и она понимает, что это значит.

На мгновение она удивленно приподнимает брови, а потом делает крохотный шажок назад и опускает зонтик, чтобы я не увидел ее лица. Я воспринимаю это как свидетельство своей победы и ее поражения. Ленора Мэннинг видела в жизни все и ни разу не уклонилась от схватки. Но сейчас она не может заставить себя взглянуть мне в глаза.

Я поворачиваюсь к Римлянину, который теперь всего в сорока футах от меня.

— Иди сюда, — говорит он.

Я останавливаюсь. Справа от меня, наискосок, между двух приземистых надгробий стоит на коленях Лизбет, баюкая и прижимая раненую руку к груди. В призрачном тусклом свете фонарей я вижу, что волосы у нее намокли, а глаз уже заплыл. И я почти пришел.

— Мне очень жаль, — стуча зубами, шепчет она, словно извиняясь за что-то.

— Я сказал: «Иди сюда», — настаивает Римлянин.

— Не подходите к нему! — перебивает его Лизбет. — Он убьет вас.

Римлянин не спорит.

— Пообещайте, что отпустите ее, — говорю я.

— Конечно, — легко соглашается он.

— Уэс! — вскрикивает Лизбет, и я слышу, как тяжело она дышит. Она изо всех старается не потерять сознание.

Вдали не слышно сирен, никто не спешит нам на помощь. Так что теперь, чтобы помочь Лизбет уйти отсюда живой, я должен сделать шаг вперед и попробовать заключить сделку.

Шум приближающегося поезда становится громче. За спиной у меня раздается чей-то шепот. Я оборачиваюсь, но вижу только свое отражение в красно-синем мозаичном стекле дверей крипты. Но я готов поклясться, что внутри, за ними, что-то движется.

— Тебе что, уже призраки мерещатся? — смеется Римлянин. Шепот за моей спиной становится громче, но я продолжаю шагать по тропинке. Мне осталось пройти не больше двадцати футов. Дождь ослабевает, когда я вхожу под сень огромного дерева. Его ветви простираются надо мной, как руки кукловода. Я уже так близко, что слышу, как дрожит Лизбет… и как нервно теребит ремешок зонтика первая леди… и как Римлянин большим пальцем опускает взведенный курок.

— Прекрасно, — говорит он с кривой улыбкой.

И прежде чем я успеваю отреагировать, он поворачивается и снова прицеливается. Прямо в сердце Лизбет.

Глава сто одиннадцатая

— Нет! Стойте! — кричу я и бросаюсь вперед.

В воздухе слышится громкое шипение. Но это не выстрел из пистолета Римлянина. Этот звук раздается у меня за спиной.

Не успеваю я сообразить, что, собственно, происходит, как из правой руки Римлянина ударяет фонтан крови. Ярко-красная жидкость толчками брызжет с тыльной стороны его ладони, как раз под костяшками пальцев. Его ранили. От шока и неожиданности Римлянин нажимает на курок.

Краем глаза я замечаю, как Лизбет хлопает себя по плечу, словно убивает комара. Я вижу, как между пальцев у нее сочится что-то темное, кровь… подобно воде, вытекающей из треснувшей чашки. Она отнимает руку от плеча и подносит ее к глазам, растопырив пальцы. Когда Лизбет видит кровь, лицо у нее покрывается смертельной бледностью, а глаза закатываются. Все, готово, она лишилась чувств.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо! — вопит Римлянин, согнувшись пополам. Тело его странно подергивается, раненую руку он бережно прижимает к груди. Справа от него первая леди срывается с места, бежит к главным воротам кладбища и скоро исчезает из виду. Римлянину слишком больно, чтобы он попытался остановить ее. Дыра в его ладони размерами не больше пенни. Но подпись со стигматами распознается безошибочно.

— Ты обманул меня! Он — ангел! — доносятся из кустов в задней части кладбища завывания Нико.

Он ломится к нам сквозь темноту, держа перед собой револьвер, готовый убивать. Я не вижу его лица, в тусклом неверном свете фонарей угадывается только силуэт. Но рука у него не дрогнула.

— Т-ты попадешь в ад, — шепчет Римлянин, отчаянно пытаясь использовать последний шанс. — Как Иуда, Нико. Ты стал Иудой, и ты попадешь в ад.

Нико вздрагивает всем телом, и я понимаю, что он расслышал обращенные к нему слова. Но они не останавливают его.

— Законы Божьи живут дольше тех, кто их нарушает! — выкрикивает он, собираясь с силами. — Твоя судьба переписана заново!

Выйдя на дорожку, он одной рукой стискивает деревянные четки у себя на шее, а другой сжимает револьвер.

— Нико, вспомни о своей матери! — умоляет его Римлянин.

Нико кивает, и по лицу его текут слезы.

— Я помню, — хрипит он.

И вдруг, когда он уже поднимает револьвер, прицеливаясь, из-за забора кладбища доносится громкий свист рассекаемого воздуха. На рельсах появляется серебристый поезд — он мчится так быстро, что, кажется, возникает из ниоткуда. Его грохот и лязг оглушают. В уши мне как будто вставили ватные пробки. А что чувствует Нико с его обостренным слухом, мне страшно даже представить.

Он сопротивляется изо всех сил и, стиснув зубы, нажимает на курок. Но грохот и лязг делают свое дело. Рука Нико вздрагивает, раздается короткое шипение, и пуля, скользнув над плечом Римлянина, вырывает щепки из ствола ближайшего дерева. Должно быть, впервые в жизни Нико Адриан промахивается.

На лицо Римлянина возвращается мрачная улыбка. А поезд все грохочет и грохочет за оградой. Не в состоянии удержать пистолет в правой руке, агент Секретной службы отшвыривает зонтик и перехватывает оружие забинтованной левой. Судя по тому, как трясется его правая кисть, он испытывает сильную боль. Но не обращает на нее внимания. Римлянин расправляет плечи, колени у него больше не подгибаются. Когда он поднимает пистолет на уровень глаз и прицеливается, я уже бегу к нему. Как, впрочем, и Нико, но он отстает на добрых тридцать футов.

У Римлянина остаются считанные секунды на один-единственный выстрел. И никаких сомнений относительно того, кто из нас наиболее опасен.

Ба-а-ах!!

Раздается грохот выстрела пистолета Римлянина, но он тонет в шуме пролетающего мимо поезда. Позади меня, за моим правым плечом, слышится глухой стон — это пуля попадает Нико прямо в грудь. Он по-прежнему бежит к нам. Но недалеко. Через два шага ноги у него начинают заплетаться, а чересчур близко посаженные глаза испуганно расширяются, превращаясь в круглые блюдца. Он спотыкается и падает на землю лицом вниз. Четки вырываются у него из руки. Тело его замирает, и он не делает попытки встать.

Покончив с Нико, Римлянин направляет пистолет на меня. Но я двигаюсь слишком быстро для него. Я налетаю на Римлянина, который стоит неподвижно, как манекен в витрине, и с разбегу обхватываю его руками. От удара он отшатывается влево. Я с удивлением понимаю, что на груди у него металлическая пластина. Он научился этому у Бойла. Пуленепробиваемый жилет. Впрочем, хорошо уже то, что, получив ранение в руку, он ослабел. Мы спотыкаемся о его зонтик и валимся на землю. Я крепко вцепился в него, как лесоруб в падающее дерево.

Мы оказываемся на земле, пистолет падает у него из рук и скользит по мокрой траве. Спиной он врезается в выступающий из земли корень, а головой с размаху ударяется о булыжник с неровными краями. Жилет помогает ему уберечь спину, но лицо Римлянина, когда он прикладывается затылком о камень, кривится от боли.

С трудом выпрямившись, я упираюсь коленом Римлянину в живот, левой рукой хватаю его за воротник рубашки, тяну на себя и изо всех сил бью кулаком ему в лицо, чуть повыше глаза. Голова агента снова со стуком ударяется о камень, а над глазом появляется небольшая рваная рана. Римлянин скрипит зубами от боли и плотно зажмуривается. В крови у меня бурлит адреналин, я бью его снова и снова. Рана над глазом расширяется и кровоточит все сильнее.

Однако настоящую боль ему причиняет булыжник под головой. С каждым ударом я слышу тошнотворный хруст — мне кажется, что череп его вот-вот расколется и в руках у меня останется лишь его скальп с черными, как вороново крыло, волосами. После недавнего ранения он явно потерял ориентацию в пространстве, но все-таки с трудом закидывает забинтованную руку за голову, пытаясь защититься от ударов о камень.

Я не могу унять бушующую в груди ярость и бью его снова. И еще раз. Это ему за все те операции, что мне пришлось перенести. И за то, что я вынужден был научиться жевать левой стороной рта. И за то, что я больше не могу облизывать губы…

Лежа на земле, Римлянин просовывает забинтованную руку между затылком и камнем. Моя рука взлетает в воздух для очередного удара, и тут я понимаю, что он не просто защищает голову. Он пытается ухватить камень. Ах ты, черт возьми! Собрав последние силы, я снова бью его в лицо. Римлянин взмахивает левой рукой, как бейсбольной битой. В кулаке у него зажат булыжник. Я двигаюсь быстро. Но он — еще быстрее.

Острый край камня, рассекая кожу, врезается сбоку мне в скулу, и я отлетаю вправо, ударившись плечом о сырую траву, растущую по краям дорожки. Римлянин уже предвкушает окончательную победу. Ему даже удается подняться на ноги. Я тоже вскакиваю с земли, стараясь отодвинуться как можно дальше, прежде чем он…

Он опять обрушивает на меня свой камень, как свайный молот. И попадает очень точно, как раз в основание черепа. Голова у меня гудит, руки и ноги слабеют. Спотыкаясь, я делаю неуверенный шаг вперед, к нему… Перед глазами все плывет, подступающая чернота грозит захлестнуть меня с головой. Нет, не смей терять сознание…

Я падаю на землю, успев выставить перед собой руки, и в ладони мне впиваются мелкие камешки, которыми усыпана дорожка. Римлянин слепо идет на меня. Он тяжело дышит, жадно хватая воздух широко открытым ртом. Он спотыкается о край плиты, и вылетевшая из-под ноги щебенка больно ударяет меня в спину.

— Ты… — Римлянин хватает меня сзади за рубашку. Я пытаюсь вырваться, но он намного сильнее. — Ты покойник, чертов урод! — рычит он, резким рывком переворачивает меня на спину и, подобно метателю молота, отправляет в сторону крипты из шлифованного камня, двери которой из красно-синего мозаичного стекла защищены перекрещивающимися металлическими прутьями. Если я врежусь в них спиной… Нет, лучше не думать об этом.

Прутья встречают мой позвоночник душераздирающим хрустом. Примерно с полдюжины витражных стекол с треском, очень похожим на рождественский фейерверк, разлетаются на куски, когда моя голова врезается в них. По затылку у меня течет что-то теплое и мокрое. Проклятье! Если я чувствую кровотечение, значит, оно очень сильное.

Римлянин хватает меня и тянет на себя, шейные мускулы у меня расслабляются, голова бессильно клонится набок. Сверху, как в замедленной съемке, падает дождь, и капли его напоминают мелкие хрустальные иголки. Перед глазами у меня снова все плывет. Небо становится темно-синим…

— О-о-о-о-о-х, — слышу я собственный стон. Я упорно стараюсь не потерять сознания, пока Римлянин оттаскивает меня от крипты в темноту. Не выпуская из рук моей рубашки, он на мгновение останавливается и оглядывается по сторонам. Неподалеку без сознания лежит Лизбет. Первая леди исчезла. Нико убит. Какие бы планы ни строил Римлянин перед этой встречей, теперь ему придется импровизировать. Он обводит глазами мрачный пейзаж и находит то, что искал.

Римлянин, дергая за рубашку, поднимает меня на ноги, и я, спотыкаясь, делаю неуверенный шаг вперед. Он обхватывает меня за шею рукой и ведет по тропинке, как собаку, которую за ошейник вытаскивают из столовой. Он так сильно сжимает меня своей здоровенной ручищей, что я начинаю задыхаться. Я пытаюсь остановиться, зарываясь каблуками в землю, но силы окончательно оставили меня. Тем не менее, только когда мы пересекаем дорожку, вымощенную каменными плитами, я вижу конечную цель нашей прогулки. По диагонали от небольшого уютного захоронения, в котором упокоились муж и жена, я замечаю небольшой пятачок травы, которая кажется более зеленой по сравнению с остальной растительностью. В одном месте пятачок дерна морщится, как задравшийся ковер. О боже! Это же искусственный газон. Он тащит меня… к свежевырытой могиле.

Глава сто двенадцатая

Он чуть ли не волоком тащит меня к открытой могиле, а я упираюсь, пытаясь остановиться. Но все напрасно. Римлянин еще крепче стискивает мою шею, и вот мы уже совсем рядом с разверстой ямой.

— Отпусти меня! — кричу я, вцепившись в его руку и стараясь оторвать ее от своей шеи. Но все мои усилия тщетны, а Римлянин только усиливает нажим. Мы уже сошли с мощеной дорожки, ноги мои скользят по мокрой траве, и я судорожно размахиваю руками и ногами, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Около одинаковых прямоугольных надгробий над могилами мужа и жены под руку мне попадается далеко выдающаяся вперед ветка куста. Я хватаюсь за нее, но мы продвигаемся так быстро, что она ломается, а ее острый конец впивается мне в ладонь. Боль на удивление сильная. Грязно выругавшись, Римлянин толкает меня вперед, и мы идем дальше.

Свежевырытая могила уже прямо перед нами, но, когда мы протискиваемся между надгробиями, я подаюсь влево и обхватываю один из могильных камней обеими руками. Пальцы мои скользят по гладкой мраморной поверхности и застревают в выемке выгравированной «Г» в слове «СУПРУГ».

Взбешенный Римлянин сильнее сдавливает мою шею. Я чувствую, как лицо наливается кровью, но по-прежнему изо всех сил цепляюсь за надгробие. Он дергает снова, и пальцы мои начинают скользить по камню. Острое гранитное навершие прямоугольного надгробия царапает мне руку и подмышку. Римлянин дергает так сильно, что мне кажется, будто голова моя вот-вот оторвется от шеи. Плечо горит, как в огне. А пальцы все скользят и скользят по гладкому камню. Поверхность гранита, и без того отшлифованная, намокла под дождем, и мне не удержаться за нее.

Подойдя к вырытой могиле, Римлянин ударом ноги отшвыривает прикрывающий ее дерн. Я бросаю туда беглый взгляд и вижу семифутовую дыру… неровные грязные стены, с которых осыпается земля…

Я делаю последнюю отчаянную попытку удержаться за надгробие, но пальцы мои уже выскользнули из выемки выгравированной буквы и бессильно елозят по камню.

Правая рука Римлянина плетью висит вдоль тела, и кровь из раны промочила рукав пиджака. Вне всякого сомнения, она причиняет ему сильную боль. Но он знает, что поставлено на карту. Подавшись вперед, он усиливает нажим. Мои ноги медленно скользят по мокрой траве к краю могилы. Я пытаюсь сделать вдох, но воздух не идет в легкие — Римлянин сдавливает мою шею слишком сильно. Рука у меня онемела, пальцы давно утратили чувствительность. На меня опять надвигается сплошная чернота. Господи, позаботься о маме и отце…

Ба-ах! Ба-ах!

В лицо мне ударяют мелкие крошки камня. Хватка Римлянина ослабевает, и я падаю на мокрую траву, отплевываясь и кашляя, когда живительный кислород попадает в легкие.

У меня над головой край одного из надгробий, задетый пулей, разлетается на куски. Я во все глаза смотрю на Римлянина, который поворачивается ко мне лицом. Его взгляд перескакивает с одного предмета на другой, пытаясь обнаружить неожиданную опасность. В рубашке у него появилась новая дыра, прямо в центре груди, но крови нет. Пошатываясь, он пятится назад, но недолго.

Слева от меня, всего в нескольких футах, Лизбет встает на ноги. Она тяжело дышит, и кровь сочится из раны в руке, которой она сжимает пистолет Римлянина. Девушка опускает оружие. Она думает, что выиграла.

— Лизбет… — откашливаюсь я, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. — Он в жилете!

Глаза у Лизбет от удивления лезут на лоб.

Взревев, как раненый медведь, Римлянин бросается на нее.

Лизбет в панике поднимает пистолет и нажимает на курок. Звучат еще два выстрела. Обе пули попадают Римлянину в грудь. Но он движется так быстро, что они не останавливают его. Подскочив к девушке почти вплотную, Римлянин пытается вырвать оружие у нее из рук. Лизбет нажимает на курок в последний раз, и пуля задевает шею Римлянина. Но он настолько ослеплен яростью, что, похоже просто не замечает нового ранения. Вскрикнув, Лизбет отступает на шаг. Еще мгновение, и Римлянин врезается в нее.

Вырвав пистолет у нее из рук, он по инерции увлекает ее за собой. Они падают на вымощенную каменными плитами дорожку, и голова Лизбет со стуком ударяется о бетонный бордюр. Тело ее бессильно обмякает. Не желая рисковать, Римлянин локтем давит ей на горло. Ноги ее даже не подергиваются, руки безвольно раскинуты в стороны.

Стряхнув с себя оцепенение, я вскакиваю на ноги и принимаюсь шарить в траве. Пальцы мои натыкаются на острые, но мелкие осколки гранита. В любой другой день у меня не было бы никаких шансов против прошедшего специальную подготовку, крепкого и мускулистого мужчины ростом в шесть футов и весящего двести фунтов. Но только что Римлянин получил рану в шею, и совсем недавно у него была прострелена правая рука. Наконец мне попадается большой и острый кусок гранита. Сжав камень в кулаке, я бегу к Римлянину, который склонился над Лизбет. Я не уверен, что справлюсь с ним. Но точно знаю, что в башке у агента появится новая вмятина.

Отведя назад руку с куском гранита, я стискиваю зубы и, собрав последние силы, бью Римлянина по затылку. Осколок треугольной формы, с выступающим острым концом. Он попадает агенту чуть повыше уха. Я буквально впитываю вырвавшийся у Римлянина громкий стон, который он даже не пытается сдержать.

К его чести надо сказать, что он не свалился без чувств и даже не опрокинулся на спину. Вместо этого он зажимает рукой ушибленное место, поворачивается ко мне и с трудом поднимается на ноги. Не давая ему возможности прийти в себя, я снова размахиваюсь и наношу очередной удар, на этот раз по лицу. Он пятится и садится на землю. Но я не останавливаюсь на достигнутом. Повторяя его же действия, я левой рукой хватаю его за грудки, тяну на себя и снова бью по лицу, целясь в рану над глазом. Потом размахиваюсь и бью еще раз. Из рассеченной брови ручьем хлещет кровь, заливая ему лицо.

С нижней губы у меня свисает струйка слюны. Это из-за него у меня не закрывается рот, говорю я себе, размахиваюсь и снова опускаю кусок гранита в рану у него над глазом. Одна сторона лица Римлянина превратилась в кровавую маску. Это ему за меня. Теперь он узнает, каково это — жить с полупарализованным лицом.

Глаза у него закатились под лоб. Я снова бью его по лицу, намереваясь причинить как можно более сильную боль и увеличить рану. Струйка слюны, свисающая у меня с нижней губы, дотягивается до руки, я смахиваю ее и в бешенстве продолжаю избивать его. Я хочу, чтобы он узнал, каково было мне. Я хочу, чтобы он боялся смотреть на себя в зеркало! Новый удар срывает очередной кусок кожи. Я хочу, чтобы он жил с этим. Я хочу, чтобы он каждый день смотрел на свои шрамы. Я хочу, чтобы он…

Я замираю с рукой, занесенной для удара. Грудь у меня тяжело вздымается, мне не хватает воздуха. Опустив кулак, я вытираю слюну с губы и замечаю, что дождь еще не закончился. Капли его по-прежнему падают на мое разгоряченное лицо, стекая по щекам и срываясь с подбородка на землю.

Глазам моим предстает неаппетитное зрелище.

Я отпускаю рубашку Римлянина, и он, не издав ни звука, мешком валится мне под ноги.

Кусок гранита выскальзывает у меня из рук и с глухим стуком ударяется о бетон бордюра. Я поворачиваюсь к Лизбет, которая по-прежнему недвижимо лежит на земле. Одна рука у нее неловко запрокинута за голову. Я опускаюсь на колени и осторожно кладу ей руку на грудь. Ничего.

— Лизбет, с тобой… Ты меня слышишь? — кричу я.

Никакого ответа.

О господи! Нет. Нет, нет, нет…

Я хватаю ее за руку в надежде нащупать пульс. Его нет. Не тратя времени, я запрокидываю Лизбет голову и припадаю к ее губам, чтобы сделать искусственное…

— К-кх-х!

Я испуганно отстраняюсь, а Лизбет тяжело откашливается. Правой рукой она инстинктивно прикрывает рот. Но левая, раненая, остается в прежнем положении — неловко запрокинутая за голову.

Она отплевывается, тело ее сотрясают рвотные позывы, кровь приливает к лицу.

— Ты-ты в порядке? — спрашиваю я.

Она натужно кашляет. Это хорошо. Не поворачивая головы, краем глаза она замечает в нескольких футах от нас тело Римлянина.

— Но мы должны…

— Расслабься, — успокаиваю я.

Она качает головой, отнюдь не убежденная моими словами.

— А что… что с…

— Успокойся. Все нормально. Мы его сделали, понимаешь?

— Не его, Уэс… ее.

От дурного предчувствия у меня сжимается сердце. Слабый дождик по-прежнему моросит с темного неба.

— Где первая леди?

Глава сто тринадцатая

Быстро шагая по тротуару и по-прежнему держа зонтик над головой, первая леди оглянулась через плечо. Позади нее, на кладбище, прозвучали еще два выстрела. От неожиданности она подвернула ногу, но не замедлила шаг. Только расправила плечи и, прихрамывая, устремилась вперед. От пережитого волнения ее трясло мелкой дрожью.

Первая леди знала, что все должно было закончиться именно так. Даже когда все было тихо, даже когда она впервые осознала, с кем связалась, пусть и невольно, даже когда, казалось, для беспокойства не было никаких причин, она знала, что добром это не закончится. Она знала, что за эту страшную ошибку ей придется заплатить дорогой ценой.

Сзади прогремели еще два выстрела, а потом прозвучал последний, эхом отразившийся от высоких деревьев. При каждом выстреле первая леди испуганно вздрагивала. Кто стрелял? Римлянин или… Она не хотела, чтобы Уэс погиб.

Прошло столько лет, а она так и не смогла избавиться от чувства вины за смерть Бойла и ранение Уэса тогда, на гоночном треке. Вот почему она всегда старалась поддерживать его… и не сказала ни слова против, когда муж снова взял его к себе. Но теперь, когда Уэс узнал правду… Она тряхнула головой. Нет. Ее обманом ввели в заблуждение. Она ни в чем не виновата. И только старалась помочь.

Первая леди свернула направо, за угол, и ее каблучки застучали по асфальту, когда она вышла на небольшую парковочную площадку, протянувшуюся вдоль южной стороны кладбища. В этот час здесь было пусто — если не считать блестящего черного внедорожника, в котором они с Римлянином приехали сюда.

Подбежав к водительской дверце, она распахнула ее и забралась на сиденье, мысленно репетируя свои будущие показания. С учетом того, что Нико по-прежнему скрывается где-то рядом… и простреленная рука Лизбет… да, все должно получиться. Америка очень любит во всем винить психопатов. И даже если Уэс умудрился остаться в живых…

Прикидывая различные варианты, первая леди протянула руку, чтобы поправить зеркальце заднего вида. Сзади раздалось резкое шипение. В тыльной стороне ее ладони появилось маленькое черное отверстие, а зеркальце разлетелось вдребезги. Поначалу она даже не почувствовала боли. В уцелевших осколках она увидела на заднем сиденье знакомую фигуру, перебиравшую пальцами деревянные четки.

— Я видел, как вы приехали, — спокойно сообщил ей Нико.

— О боже… моя рука, — всхлипнула первая леди, зажимая рану. Теперь пришла боль, огненной иглой ударив в локоть и предплечье.

— А вы, оказывается, выше ростом, чем я думал. Во время предварительных слушаний о моей вменяемости вы сидели.

— Пожалуйста! — взмолилась она, и глаза ее наполнились слезами. Рука онемела до плеча. — Пожалуйста, не убивайте меня!

Нико не пошевелился, его правая рука с револьвером лежала на коленях.

— Я удивился, когда увидел вас с Номером Первым. Как они его называли? Римлянин? Он и мне сделал больно.

В расколотом зеркальце первая леди увидела, как Нико опустил голову, глядя на то место в груди, куда попала пуля.

— Да… да, конечно, — поспешила согласиться она. — Римлянин сделал больно нам обоим, Нико. Он угрожал мне — он силой заставил меня поехать с ним, иначе…

— Господь тоже причинил мне боль, — перебил ее Нико. Его левая рука стиснула четки, и большим пальцем он стал медленно перебирать их, подбираясь к бусинке с выгравированным изображением Девы Марии.

— Господь отнял у меня мать.

— Нико, вы… — Голос у первой леди сорвался. — Господь… пожалуйста, Нико… мы все запутались…

— Но отца у меня отняла Троица, — добавил он, поднимая револьвер и упирая его ствол в затылок первой леди. — Это была моя ошибка. Моя вина. Судьба тут ни при чем. И масоны тоже. Это Троица забрала его у меня. Когда я присоединился к ним… то, что я совершил ради них… неужели вы не понимаете? Я неправильно истолковал пророчества Книги. Вот почему Господь вынужден был послать ко мне своего ангела.

Ее била крупная дрожь. Первая леди подняла руки, одновременно пытаясь оглянуться назад. Если бы только она смогла обернуться… посмотреть ему в лицо… чтобы он увидел в ней человеческое существо…

— Пожалуйста… пожалуйста, не делайте этого! — взмолилась она, стараясь подавить слезы.

Прошло почти десять лет с тех пор, как она в последний раз плакала по-настоящему. С того самого дня, когда они, покинув Белый дом и вернувшись во Флориду, устроили маленькую пресс-конференцию на своей лужайке. И когда все разошлись, они вдруг поняли, что картонные стаканчики из-под кофе, разбросанные репортерами, кроме них убирать некому.

— Я не хочу умирать вот так, — заплакала она.

Ее слезы не произвели на Нико никакого впечатления. Он по-прежнему держал дуло револьвера у ее затылка.

— Но ведь они перестали быть Троицей? Я слышал, что сказала девушка-репортер, доктор Мэннинг. Я знаю. Четверка. Она ведь это имела в виду, верно? Один, два, три, и вы — четвертая.

— Нико, это неправда.

— Я слышал это своими ушами. Вы — Номер Четвертый.

— Нет… для чего мне?..

— Один, два, три, и вы — четвертая, — упорствовал Нико, перебирая пальцами деревянные четки.

— Пожалуйста, Нико, выслушайте меня…

— Один, два, три, и вы — четвертая.

Пальцы его спокойно отсчитывали бусинки четок, одну за другой. Он уже добрался до половины. Осталось всего шестнадцать бусинок.

— Один, два, три, и вы — четвертая. Один, два, три, и вы — четвертая.

— Почему вы не слушаете меня? — всхлипывала первая леди. — Если бы вы… я могу… я могу помочь вам…

— Один, два, три, и вы — четвертая.

— Я могу… я даже… — Торопясь, она заговорила быстрее: — Я могу рассказать, как умерла ваша мать.

Нико замер. Голова его склонилась к плечу, но выражение лица осталось таким же спокойным, как и раньше.

— Вы лжете.

Его палец скользнул к спусковому крючку, и он нажал на него. Легким и плавным движением.

Раздалось резкое шипение, за которым последовал негромкий хлопок, как будто лопнул воздушный шарик. Лобовое стекло внедорожника окрасилось изнутри-красным.

Первая леди повалилась набок, а то, что осталось от ее головы, уткнулось в рулевое колесо.

Глядя перед собой ничего не видящими глазами, Нико поднес револьвер к виску.

— Ваша судьба — это и моя судьба, доктор Мэннинг. Я иду, чтобы присоединиться к вам в аду.

Даже не зажмурившись, он нажал спусковой крючок.

Клик.

Он нажал снова.

Клик.

Барабан пуст… патроны кончились, — понял он, глядя на револьвер. Из горла у него вырвался короткий, неуверенный смешок. Он поднял глаза вверх, потом снова опустил взгляд на револьвер, очертания которого быстро потеряли четкость, — это на глаза у него навернулись слезы.

Разумеется. Это было испытание. Чтобы проверить крепость его веры. Посланное ему Господом.

— Один, два, три, и вы — четвертая, — прошептал он. Палец его добрался до последней деревянной бусинки с изображением Девы Марии. На лице у Нико заиграла улыбка, сдержать которую он был не в силах. Он снова поднял глаза вверх, потом поднес четки к губам и поцеловал их.

— Спасибо тебе… благодарю тебя, Господи.

Наконец-то он выдержал испытание. И теперь мог закрыть Книгу.

Глава сто четырнадцатая

На следующее утро, в десять минут восьмого, когда небо еще затянуто хмурыми облаками, я сижу на заднем сиденье черного сверкающего внедорожника. Здесь так сильно ощущается запах новенького автомобиля, что я сразу же догадываюсь, что он не из нашей конюшни. Обычно это служит лишним поводом для радостного волнения. Но только не сегодня. Особенно после того, что случилось прошлым вечером.

Впереди сидят два агента. Во время поездки в салоне царит неловкое молчание. Нет, естественно, мы перекинулись парой слов. Как ваша голова, в порядке? Как вы себя чувствуете? Но я достаточно долго имел дело со Службой, чтобы понимать, когда им приказывают держать рты на замке.

Мы поворачиваем налево, на Лас-Бризас-авеню, и я сразу же замечаю фургоны радио- и телекомпаний и репортеров, стоящих с микрофонами перед объективами. При нашем приближении они бросаются к желтой ленте, но около, полудюжины агентов в штатском легко удерживают их на месте. Наш автомобиль подъезжает к ухоженным кустам, и слева от меня распахиваются высокие деревянные ворота. Но я еще успеваю услышать, как какая-то азиатка-репортерша, повернувшись к нам спиной, вещает в микрофон: «Повторяю еще раз: бывшая первая леди Ленора Мэннинг обнаружена мертвой…» — а потом любезно делает шаг в сторону, уступая нам дорогу.

Репортерам и прессе известно лишь, что ее нашли мертвой в машине и что застрелил ее Нико. Если бы они узнали о том, к чему она причастна… или о том, что она успела натворить… то настырных охотников за сенсациями не смогла бы сдержать и армия агентов. Представители Службы, делая вид, что пребывают в полном неведении, заявили мне, что поскольку Нико все еще на свободе, то будет лучше, если меня доставят на место в служебном автомобиле. По-моему, предлог выбран вполне удачный. И когда агенты сегодня утром постучались в мою дверь, я почти поверил им.

Когда ворота медленно закрываются за нами, я даже не делаю попытки обернуться. У меня нет ни малейшего желания увидеть свое лицо в выпуске утренних новостей — особенно учитывая порез на носу и синяк под заплывшим глазом. Вместо этого я внимательно изучаю вымощенную каменными плитами подъездную дорожку, ведущую к знакомому бледно-голубому особняку. По обе стороны нашего внедорожника как из-под земли вырастают шесть агентов, которых я никогда не видел, и бдительно следят за тем, чтобы никто не просочился внутрь, пока ворота еще не закрылись. Когда я открываю дверцу и выбираюсь наружу, все как по команде устремляют взгляды на меня. К чести агентов надо сказать, что они быстро отводят глаза, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но меня можно считать экспертом экстракласса, когда речь идет о том, чтобы ловить брошенные искоса любопытные взгляды. И когда я иду к передней двери, то спиной чувствую, что они смотрят мне вслед.

— Уэс, правильно?

Стриженный наголо агент афроамериканской наружности открывает дверь и знаком приглашает меня войти. Как правило, внутри дома не бывает дежурного поста. Но сегодня особый день.

— Он ждет в библиотеке, поэтому прошу вас пройти…

— Я знаю дорогу, — обрываю я и делаю шаг в сторону, чтобы обойти его.

Агент заступает мне дорогу.

— Я и не сомневался, что вы ее знаете, — с деланной улыбкой заявляет он.

Подобно агентам, несущим охрану снаружи, на нем стандартный деловой костюм с галстуком, вот только микрофон в петлице… Поначалу я даже не замечаю его. Он совсем крошечный, не больше булавочной головки. Я не помню, чтобы охране бывшего президента выдавали столь высокотехнологичное оборудование. Но кем бы этот человек ни был, он не из отделения Службы в Орландо. Он явно прибыл из округа Колумбия.

— Будьте так любезны пройти со мной…

Он поворачивается и ведет меня по центральному коридору в гостиную для официальных приемов, мимо обитой золотистым бархатом софы, на которой еще вчера лежали искусственные глазные яблоки Лейланда Мэннинга, изготовленные в музее мадам Тюссо.

— Прошу вас, — говорит агент, останавливаясь у двойных застекленных створчатых дверей в дальнем углу комнаты. — Я подожду здесь, — добавляет он, указывая в сторону центрального коридора. Его слова не добавляют мне уверенности, да он на это и не рассчитывает.

Глядя ему вслед, я прикусываю щеку изнутри в том месте, где она утратила чувствительность, и протягиваю руку к медной дверной ручке в виде американского орла. Но не успеваю я коснуться ее, как она поворачивается и дверь открывается. Я так внимательно следил за агентом, что не заметил его. Наши взгляды встречаются. На этот раз, однако, когда я вижу его карие глаза с голубыми искорками, желудок у меня не протестует. А он не убегает от меня.

Стоя в дверном проеме и почесывая отросший короткий ежик волос, Бойл выдавливает робкую и неубедительную улыбку. Судя по тому, что рассказывал вчера Рого, я должен был догадаться, что встречу его здесь. Но — увы и ах! — я почему-то, непонятно почему, рассчитывал оказаться здесь первым. И в этом, опять-таки, заключается моя всегдашняя проблема в отношениях с президентом.

Делая шаг вперед и закрывая за собой дверь, Бойл загораживает мне дорогу почище любого агента Секретной службы.

— Послушай, Уэс, у тебя… э-э… найдется пару секунд для меня?

Президент ждет меня в библиотеке. Но впервые с того момента, как я оказался на личной орбите Лейланда Мэннинга, я решаю… в общем, в кои-то веки ему придется обождать.

— Конечно, — отвечаю я.

Бойл кивает в знак благодарности и принимается скрести щеку. Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

— Тебе не помешает теплый компресс, — наконец говорит он. Видя на моем лице непонимание, он добавляет: — На глаз, я имею в виду. Все почему-то считают, что лучше прикладывать что-нибудь холодное, но на второй день от тепла больше пользы.

Я пожимаю плечами. Мне все равно, как я выгляжу.

— Кстати, как поживает твоя подруга?

— Моя подруга?

— Репортерша. Я слышал, что ее подстрелили.

— Лизбет? Да, она была ранена, — подтверждаю я, глядя на заострившиеся черты Бойла. — И ранение в руку оказалось самым опасным.

Бойл кивает, глядя на старый шрам-стигмат в центре ладони. Впрочем, смотрит он на него недолго.

— Уэс, я… я прошу прощения за то, что держал тебя в неведении. В Малайзии, когда я попытался добраться до Мэннинга… Все эти годы я думал, что он мог подставить меня — что он запросто мог оказаться Номером Четвертым… А потом я нашел кроссворд… и понял, что это она… Когда же я увидел тебя, то просто… запаниковал. А потом Михей и О'Ши начали на тебя охоту…

Он ждет, чтобы я закончил его мысль — стал бы кричать, обвиняя в том, что он использовал меня в качестве подсадной утки. Обвинил бы его во лжи и обмане… за каждую унцию вины, которую он тяжкой ношей взвалил на мои плечи восемь лет назад. Но сейчас… я вижу темные круги у него под глазами и глубокую вертикальную морщинку на лбу, между бровей… Вчера вечером Рон Бойл одержал победу. Он отомстил всем — Римлянину… Михею и О'Ши… даже первой леди — словом, всем, за кем так долго охотился. Но сейчас, глядя, как он нервно облизывает губы, мне его жаль. В его лице не заметно ни радости, ни удовлетворения. Через восемь лет после начала его одиссеи от Бойла остался лишь пожилой мужчина с носом картошкой, острым подбородком, загнанным выражением глаз и бессознательной потребностью оглядываться на окна и двери, что он проделывает уже третий раз с начала нашего разговора.

Страдание плохо само по себе. Страдание в одиночестве — еще хуже.

В горле у меня встает комок, когда я пытаюсь найти нужные слова.

— Послушай, Рон…

— Уэс, не надо меня жалеть.

— Я не жалею…

— Нет, жалеешь, — упорствует он. — Я стою перед тобой, но ты все равно оплакиваешь меня, словно я — покойник. Это написано у тебя на лбу крупными буквами.

Он имеет в виду слезы, которые закипают у меня на глазах. Но он ошибается. Я отрицательно качаю головой и хочу объяснить ему, что он неправ, но слова, похоже, застревают у меня в горле.

Он говорит что-то еще, стараясь успокоить меня, но я не слушаю его. Все, что я слышу — это слова, которые эхом звучат у меня в голове. Слова, которые я говорил во сне по ночам — каждую ночь… и перед зеркалом по утрам — каждое утро… прекрасно сознавая, что никогда не смогу произнести их. До этого самого момента.

Я проглатываю комок в горле и снова слышу приветственные крики толпы на гоночном треке. Все счастливы, все радостно машут руками, пока не раздаются эти проклятые хлопки — хлоп, хлоп, хлоп… и женский крик в тональности си-минор, и закрывающиеся дверцы кареты «скорой помощи». Я встряхиваю головой, и наконец крики начинают стихать вдалеке, и первые слова слетают с моих губ.

— Рон, — начинаю я, задыхаясь от волнения. — Я… я…

— Уэс, ты не должен ничего…

Я отчаянно трясу головой и заставляю его умолкнуть. Он ошибается. Я должен это сказать. Спустя почти десять лет, когда слезы ручьем текут у меня по лицу, я наконец получаю такую возможность.

— Рон, я… я прошу прощения за то, что посадил тебя в тот день в лимузин, — говорю я ему. — Я знаю, это глупо… просто я… мне нужно, чтобы ты знал, что я сожалею об этом. Хорошо? Прости меня, Рон, — прошу я, и голос у меня срываются, и слезы текут по щекам, капая с подбородка. — Прости меня за то, что я посадил тебя в лимузин.

Рон молчит. Он как-то странно приподнимает плечи, и на мгновение кажется, что передо мной тот самый, старый Бойл, который зло кричал на меня в далекий душный июльский день. Я вытираю щеки, а он все так же смотрит на меня и ничем не выдает своих чувств. Я не могу понять, о чем он думает. И никогда не мог. Особенно когда он не хочет, чтобы его понимали.

Он потирает нос, пытаясь скрыть волнение, но я замечаю, что у него дрожит подбородок, а брови болезненно изогнулись.

— Уэс, — наконец говорит он, — не имеет значения, в какой автомобиль ты меня посадил или когда это случилось. Рано или поздно, но та пуля все равно попала бы мне в грудь.

Я поднимаю голову, все еще тяжело дыша. Все эти годы мать, Рого, психотерапевты, Мэннинг, даже следователь из Службы… все они говорили мне то же самое. Но я должен был услышать эти слова именно от Рона Бойла.

Тягостное молчание длится еще несколько секунд, и на губах у меня появляется робкая и неуверенная улыбка. Я ловлю свое отражение в стеклянных панелях французских двустворчатых дверей. Улыбка кривая, сломанная, она приподнимает только один уголок рта. Но впервые за долгие годы мне этого достаточно.

Вдруг я замечаю какое-то движение и знакомый силуэт по другую сторону стекла. Медная дверная ручка в форме орла снова поворачивается, и за спиной Бойла приоткрывается дверь. Бойл оборачивается, а я поднимаю глаза. Президент Мэннинг просовывает в дверь голову и неловко кивает мне. Его седая грива растрепана ровно настолько, что я сразу понимаю — он голову не мыл. Глаза у него покраснели и слезятся. Вчера вечером погибла его жена. И сегодня ночью он не сомкнул глаз.

— Я должен идти, — извиняется Бойл.

Я слышал, что вчера он возложил всю вину за свою мнимую гибель и воскрешение на Нико и Троицу. Не на Четверку. Уже за одно это Мэннинг сделает его героем. Я не могу его винить. Я даже понимаю его. Но, как прекрасно известно Мэннингу, я смотрю на вещи по-другому, во всяком случае не так, как Бойл.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Бойл протискивается мимо меня, на ходу хлопнув по плечу, и спокойно выходит из комнаты, словно направляется на ленч. Проблема лишь в том, что сейчас съедят именно меня.

В любой другой день Мэннинг просто вернулся бы в библиотеку, ожидая, что я последую за ним. Сегодня он распахивает дверь пошире и жестом приглашает меня войти.

— Добро пожаловать, Уэс, — говорит президент. — Я уже начал беспокоиться, что ты не придешь вообще.

Глава сто пятнадцатая

— Я благодарен, что ты смог прийти так рано, Уэс.

— Поверьте, я хотел прийти еще вчера вечером.

Торжественно кивнув головой в знак согласия, Мэннинг предлагает мне занять кожаное кресло перед его письменным столом. А сам поворачивается и обводит взглядом фотографии в рамочках и книги в кожаных переплетах, выстроившиеся на встроенных полках из кленового дерева, которые окружают нас со всех сторон. На этих фотографиях он снят вместе с Папой Римским, обоими президентами Бушами, с Клинтоном, Картером, даже с восьмилетним мальчиком из Эритреи, который весил едва двадцать фунтов в то время, когда Мэннинг встретился с ним во время одной из наших первых заграничных поездок. В отличие от своего рабочего кабинета, где обоев на стенах практически не видно — мы увешали их всевозможными снимками и знаками отличия, — здесь он выставил на обозрение только свои самые любимые фотографии — свидетельства его собственных величайших достижений. И только опустившись в антикварное кресло эпохи королевы Анны, я замечаю, что на столе его осталось одно-единственное фото, на котором он снят вместе с женой.

— Сэр, я сожалею о том, что…

— Похороны в среду, — перебивает он меня, не сводя глаз с полок, словно надеется среди премий мира, кирпичиков отеля «Ханой Хилтон» и эстампов Стены Плача отыскать некий правильный ответ. Сидя напротив, я тоже смотрю — на бронзовый кулак Авраама Линкольна, который стоит на углу его письменного стола.

— Мы бы хотели, чтобы ты нес конец покрова во время траурной церемонии, Уэс.

Президент по-прежнему не поворачивается ко мне лицом. Он говорит медленно, запинаясь и останавливаясь, и я понимаю, как ему тяжело. И то, как он резко сует задрожавшую руку в карман, свидетельствует о том же самом. В качестве президента Лейланд Мэннинг похоронил триста двух американских солдат, девять глав государств, двух сенаторов и одного Папу Римского. И ничто из этого не подготовило его к похоронам собственной супруги.

— Я? Нести конец траурного покрова? — переспрашиваю я.

— Таково было ее желание, — отвечает он, пытаясь собраться с силами. — Из ее контрольного списка.

Когда президент и первая леди покидают Белый дом, одна из первых обязанностей, которые им необходимо выполнить, как будто мало того угнетенного состояния, в котором они пребывают, — это сделать необходимые распоряжения на предмет собственных похорон. Похороны государственного масштаба являются важным событием в жизни нации, их следует организовать всего за несколько часов и почти всегда без предварительного уведомления — вот почему Пентагон вручает президенту контрольный перечень печальных подробностей. В нем следует отметить, хотите ли вы, чтобы ваш гроб был выставлен для прощания в Капитолии или доступен широкой публике, хотите ли вы быть погребенным в собственной библиотеке или же на Арлингтонском кладбище… Сколько друзей, членов семьи, родственников и государственных деятелей должно присутствовать на похоронах… Кто должен произносить элегии и панегирики, кого не следует приглашать и, разумеется, кто будет нести концы траурного покрывала вашего гроба.

Однажды умники из Пентагона даже прислали почетный караул в библиотеку Мэннинга, чтобы попрактиковаться в выносе гроба, в котором он когда-нибудь будет возлежать. Я пытался уговорить Мэннинга не приходить в этот день в офис. Но он меня не послушался и смотрел из окна, как солдаты выносили накрытый американским флагом гроб с кирпичами внутри в садик позади дома.

— По-моему, я для них слишком тяжелая ноша, — попытался он свести все дело к шутке. Тем не менее, когда караул проходил мимо, президент умолк и вел себя очень тихо. Впрочем, сейчас он потрясен намного сильнее, чем тогда.

— Господин президент, я не уверен, что это хорошая мысль. После того, что случилось вчера вечером…

— Она поступила так, как сочла нужным и должным, Уэс. И ты знаешь об этом. Она действовала сообразно своим представлениям. И пострадала за них. — Его голос снова срывается.

Президент изо всех сил старается выглядеть сильным — быть Львом — но я-то вижу, как он вцепился в спинку коричневого кожаного кресла, чтобы не упасть. Что бы ни случилось, речь по-прежнему идет о его жене. Он выглядит бледной тень человека, которого я знал и уважал. Тяжело вздохнув, он опускается в кресло. И мы оба сидим и молчим, глядя на бронзовый кулак Линкольна.

— У Службы появились какие-либо новости о Нико? — наконец спрашиваю я.

— В машине повсюду обнаружены его отпечатки пальцев. Кровь на заднем сиденье тоже принадлежит ему. Никаких сомнений в том, что именно он нажал на курок. Но пока им еще не удалось установить, куда он скрылся, — поясняет президент. — Но если ты опасаешься, что он будет преследовать тебя, то я уже просил руководителя Службы…

— Нет, он не охотится за мной. Больше не охотится.

Мэннинг окидывает меня внимательным взглядом.

— Получается, на кладбище… ты с ним разговаривал?

— Да.

— И заключил с ним мир?

— Мир? Нет. Но… — Я делаю паузу, обдумывая ответ. — Он больше не вернется.

— Хорошо. Я рад за тебя, Уэс. Ты заслужил хотя бы некоторое душевное спокойствие.

Он выказал неожиданную любезность, говоря такие слова, но мыслями президент где-то далеко. И это нормально. Я его понимаю, потому что сам нахожусь в таком же положении.

— Сэр, я понимаю, что сейчас не лучшее время для разговора об этом, но я подумал, что… — Я умолкаю на полуслове и напоминаю себе, что мне не требуется его позволение. Я поднимаю голову и смотрю Мэннингу прямо в глаза. — Я бы хотел поговорить с вами о моем статусе.

— Каком статусе?

— О моей работе, господин президент.

— Конечно, конечно… нет… конечно, — бормочет он. Мои слова явно застали его врасплох.

— Я подумал, что при данных обстоятельствах…

— Не нужно ничего говорить, Уэс. Каким бы ни оказался конечный результат, ты все равно остаешься членом нашей семьи. Поэтому если ты беспокоишься о своей работе, то могу заверить, что твое место по-прежнему ждет тебя…

— Собственно говоря, господин президент, я подумал о том, что, пожалуй, пришло время мне двигаться дальше.

Наши взгляды встречаются, но он не отводит глаз. Думаю, больше всего он поражен тем, что в моих устах это прозвучало не вопросом, а утверждением.

В конце концов он негромко смеется.

— Очень хорошо, Уэс, — говорит он, шутливо грозя мне пальцем. — Скажу откровенно, я давно жду, когда же ты это скажешь.

— Я очень ценю ваше доброе отношение, сэр.

— Если тебе нужна помощь в поиске работы, или рекомендации, или что-нибудь в этом роде… не забывай, на моей почтовой бумаге все еще стоит гриф «Президент Соединенных Штатов Америки». Будем надеяться, в стране еще остались люди, на которых это может произвести впечатление.

— Я уверен, что так оно и есть, сэр, — с вежливым смехом отвечаю я. — Благодарю вас, господин президент.

Он кивает мне, как гордый отец. Между нами установилось полное взаимопонимание, теплые и дружественные отношения. Самое время, чтобы уйти. Но я не могу. Не сейчас, во всяком случае. Сначала я должен узнать правду.

— Итак, что ты намерен делать дальше? — интересуется он.

Я не отвечаю. Поерзав в кресле, я говорю себе, что будет лучше забыть обо всем.

— Уэс, у тебя уже есть какие-либо конкретные планы относительного своего?..

— Вы знали? — выпаливаю я.

Он вопросительно приподнимает брови.

— Прошу прощения?

Я смотрю ему прямо в лицо, пытаясь сделать вид, что вопрос, который я только что задал, не вызывает у меня чувства страшной неловкости. Собравшись с духом, я повторяю его:

— Вы знали о первой леди, сэр? О вашей жене?

Сидя напротив меня, он складывает пальцы в замок и опускает их на стол. Я знаю его характер. Бикфордов шнур подожжен. Но он лишь молча сидит и смотрит на меня — взрыва до сих пор нет. Наконец он размыкает губы, замок из пальцев распадается. Он вовсе не зол. Он уязвлен.

— После всего, что нам с тобой пришлось… ты действительно так думаешь? — спрашивает он.

Под его взглядом я съеживаюсь в кресле, чувствуя себя жалким пигмеем. Но это не значит, что я не хочу получить ответ на свой вопрос.

— Я видел кроссворды с вашими пометками — даже в самые первые дни вы были явно обеспокоены. Не означает ли это… Вы знали, что она была Номером Четвертым?

Вот и наступил момент, когда он имеет полное право вцепиться мне в горло, закричать, что она невиновна и что ее обманули. Но он просто сидит, оглушенный моим вопросом.

— Уэс, не делай из нее леди Макбет. У нее были свои недостатки и достоинства, но тайным агентом и преступным гением она не была никогда.

— Я видел ее вчера вечером. Даже в самом лучшем случае — даже если она не подозревала о том, кто такой Римлянин, когда он впервые обратился к ней, — неужели после того, как застрелили Бойла, за все эти годы она ничего не сказала? Это как-то не вяжется с образом человека, которым манипулировали без его ведома.

— А я и не утверждаю, что ее использовали втемную. Я всего лишь хочу сказать, что то, что ты нашел в этих кроссвордах… даже то, что ты видел своими глазами… — Он деликатно подносит руку ко рту и откашливается. — Я отнюдь не дурак, Уэс. Ленора — моя жена. Мне прекрасно известны ее слабости. И когда речь зашла о том, чтобы задержаться в сверкающем белом замке… Сынок, ты все видел сам. Ты же был там с нами… когда летаешь так высоко, что смотришь на облака сверху вниз… единственное, что страшило ее, — это перспектива упасть с высоты на землю.

— Но это не давало ей права…

— Я не защищаю и не оправдываю ее, — прерывает меня Мэннинг. Он практически умоляет меня понять, почему не спал всю ночь. Он не может поделиться своими мыслями ни с агентами Службы, ни с кем-либо еще из сотрудников аппарата. Лишившись жены, он может поговорить об этом только со мной. — Ты знаешь, в каком отчаянии она пребывала. Остаться на второй срок хотят все. Без исключения. Даже ты, Уэс.

— Но вы только что сказали… об облаках и о том, что знали ее слабости… если вы знали все это…

— Я ничего не знал! — повышает он голос, и кончики ушей у него краснеют. — Я знал, что она испугана. Я знал, что она страдала манией преследования. Я знал, что в первые дни нашего прихода к власти она подбрасывала репортерам мелкие подробности… вроде небольших внутренних разногласий… Или того, что с ней не посоветовались, когда приступили к переделке Овального кабинета… Потому что она верила, что если сумеет понравиться им, если они ее полюбят, то нас не вышвырнут из Белого дома и не отнимут у нас все. Так что да, эту часть я знал. — Он опускает голову и потирает виски. — Но, — добавляет он, — я никогда и предположить не мог, что она позволит втянуть себя в нечто подобное.

Я киваю, делая вид, что все понял. На самом деле мне по-прежнему ничего не ясно.

— После того как вы покинули Белый дом и все успокоилось, почему же?.. — Я пытаюсь подобрать слова помягче, но не нахожу и спрашиваю прямо: — Почему вы остались с ней?

— Она моя жена, Уэс. Она была рядом еще в ту пору, когда мы вручную рисовали плакаты для первой избирательной кампании в гараже моей матери. С тех пор как мы… — Он поднимает голову и закрывает глаза, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. — Я бы хотел, чтобы ты задал свой вопрос Джеки Кеннеди, или Пэт Никсон, или даже Клинтонам. — Он оглядывается на фотографии, на которых снят со своими коллегами-президентами. — Все идет легко… пока не возникают осложнения.

— Поэтому, когда застрелили Бойла…

Он пристально смотрит на меня, пока я произношу эти слова. Ему ничего не надо говорить мне. Но он знает, что я отдал ему за все эти годы. Чем пожертвовал. И что это — единственная услуга, о которой я прошу взамен.

— Мы знали, что это может случиться, но понятия не имели, когда, — не раздумывая, отвечает он. — За несколько недель до покушения ко мне подошел Бойл и рассказал о предложении, которое сделала ему Троица. Начиная с этого момента… в общем, ты знаешь, как оперативно работает Служба. Я сделал все, что мог, чтобы защитить друга. Ему дали пуленепробиваемый жилет, загрузили его кровь в карету «скорой помощи» и постарались сохранить ему жизнь.

— До тех пор пока я не посадил его в лимузин.

— До тех пор пока Нико не всадил ему по пуле в грудь и в руку, — возражает президент, поворачиваясь лицом ко мне. — Оттуда Бойла спешно доставили в офис федеральных маршалов, где его заштопали, начали перебрасывать из города в город и в конце концов возвели на самые верхние уровни безопасности по программе защиты свидетелей. Естественно, он не хотел никуда уезжать, но при этом сознавал, что другого выхода нет. Даже если при этом разрушаются семьи, эта программа позволяет сохранить больше жизней, чем ты думаешь.

Я киваю, а президент тем временем выбирается из своего огромного кресла. Судя по тому, как тяжело он опирается на ручку перед тем, как выпрямиться во весь рост, Мэннинг устал намного сильнее, чем хочет показаться. Но он не просит меня уйти.

— Если тебе станет от этого легче, Уэс… я думаю, что она сожалела о своем поступке. Особенно о том, что случилось с тобой.

— Я благодарен вам за добрые слова, сэр, — откликаюсь я, пытаясь вложить в свой ответ хоть немного энтузиазма.

Мэннинг пристально смотрит на меня. Я хорошо знаю его. Но он знает меня еще лучше.

— Я говорю это не просто так, Уэс.

— Господин президент, я никогда не думал иначе…

— Мы вместе молились перед тем как лечь спать. Ты не знал об этом? Это стало привычкой, ритуалом, если хочешь, с тех самых пор, как мы поженились, — поясняет он. — А первый год она молилась за тебя каждую ночь.

Самая крупная ошибка, которую совершают большинство людей, встречаясь с президентом, заключается в том, что они стараются затянуть беседу как можно дольше. Они считают, что такой шанс выпадает раз в жизни, потому говорят всякие глупости, чтобы продлить удовольствие.

Я встаю с кресла и делаю шаг к двери.

— Мне пора идти, сэр.

— Понятно. Ну что же, ступай и делай то, что должен, — говорит Мэннинг, выходя из-за стола. — Впрочем, я хотел сказать тебе еще кое-что, — добавляет он, провожая меня до двери. — Я рад, что она захотела, чтобы ты нес ее траурное покрывало. — Он останавливается, и у него перехватывает дыхание. — Нести ее должны только члены семьи.

Я останавливаюсь на полпути к двери. Поворачиваюсь. Эти слова я запомню на всю жизнь. Но это не значит, что я поверю им.

На прощание он сжимает мою ладонь обеими руками. Я удостаиваюсь почести, которую он обычно приберегает для глав государств и доноров уровня президента. Мэннинг даже на мгновение задерживает мою руку, чем приводит меня в смущение.

Может быть, они не говорили об этом прямо. Может быть, это так и осталось недосказанным. Может быть, он сам догадался обо всем. Хотя откуда мне знать, она могла и посвятить его во все подробности. Но одно мне совершенно ясно, и из всего сказанного им только это и невозможно оспорить: Лейланд Мэннинг вовсе не дурак. Он знал, что Рон Бойл скажет «нет» Троице. Поэтому когда Бойл сошел со сцены, он обязательно должен был заподозрить, что ему нашли замену в его ближайшем окружении.

Я выхожу в гостиную и иду к входной двери, и тут замечаю огромную черно-белую фотографию с видом, открывающимся с его места за президентским столом в Овальном кабинете. Нет вопросов, эти четыре года были просто замечательными. Но следующие четыре стали бы просто великолепными.

— Дай знать, если понадобится что-нибудь, — окликает меня президент из гостиной.

Я машу ему рукой на прощание и вежливо откланиваюсь.

Может быть, Трусливому Льву недостает мужества. Но в уме ему не откажешь.

Он знает, что меня повсюду сопровождала репортерша. Он знает, что она ждет моего звонка. И самое главное: он знает, что когда речь заходит об оказании политического давления, то самым лучшим является способ, когда ты его не ощущаешь.

В течение восьми лет я действительно не ощущал ничего. Но сейчас оно тяжким грузом давит мне на плечи.

— Как все прошло, нормально? — интересуется лысый агент, открывая передо мной переднюю дверь.

— Да, спасибо.

Выйдя, я достаю из кармана телефон, набираю номер больничной палаты Лизбет и спускаюсь на выложенную красным кирпичом дорожку. Когда Герберт Гувер покидал Белый дом, он заявил, что величайшая услуга, которую бывший президент может оказать своей стране, заключается в том, чтобы самоустраниться от политики и общественной жизни. Пожалуй, для меня настало время сделать то же самое.

— Ты говорил с ним? — спрашивает она, сняв трубку после первого звонка.

— Естественно, я разговаривал с ним.

— И?..

Поначалу я не знаю, что ответить.

— Уэс, кончай, я больше не работаю редактором рубрики светских сплетен. Что ты думаешь о Мэннинге?

С другого конца тропинки, от гаража, полдюжины новых агентов в штатском пристально следят, ближайший из них старается ненавязчиво оттеснить меня к внедорожнику. Там, за воротами, волчья стая репортеров скорбно качает головами, монтируя репортажи, посвященные памяти погибшей первой леди. После ее смерти комментаторы, при жизни поливавшие ее грязью, рассыпаются в соболезнованиях и сожалениях. Мне кажется, я слышу их приглушенные, торжественно-благоговейные голоса. Они любили ее. Их зрители любили ее. Весь мир любил ее. Все, что от меня требуется, — это держать язык за зубами.

— Все нормально, — говорит Лизбет. Она знает, во что превратит мою жизнь пресса, если я ненароком открою рот и вынесу сор из избы. — Я просто скажу им, что они могут удовлетвориться официальным вариантом истории.

— Но как же быть с?..

— Уэс, ты уже выиграл свою битву. Никто не вправе требовать от тебя большего.

Я подношу телефон к губам и в который раз напоминаю себе, что все возможности, которые были у меня в жизни, предоставила мне чета Мэннингов. И произношу еле слышным шепотом:

— Попроси, чтобы тебе передали портативный компьютер. Я хочу, чтобы ты написала свою статью. Люди должны знать о том, что она сделала.

Лизбет выдерживает паузу, предоставляя мне время обдумать это решение и отказаться от него.

— Ты уверен? — наконец спрашивает она.

Агент Секретной службы с приплюснутым носом открывает заднюю дверцу черного внедорожника. Не обращая на него внимания, я иду мимо автомобиля к высоким деревянным воротам и бурлящей толпе плакальщиков снаружи.

— Лизбет, ты меня слышишь? — говорю я, когда двери распахиваются и в лицо мне смотрит расстрельный взвод телекамер. — Поторопись, пожалуйста. И ничего не утаивай.

Глава сто шестнадцатая

Две недели спустя

С тусклого неба лениво сыпался редкий итальянский снежок. Мужчина, спрятав подбородок в воротник шерстяного пальто в «елочку», перешел на другую сторону Виа Маццарино. Теперь у него были светлые волосы — короткие, едва начавшие отрастать, — но он все равно соблюдал меры предосторожности, подходя к Санта-Агата-деи-Готи, церквушке пятнадцатого века, притаившейся на узкой, вымощенной булыжником улочке.

Мужчина миновал центральные ворота, не входя, впрочем, внутрь, и принялся разглядывать фасад. Прямо над дверью красовалась старинная фреска, на которой Святая Агата несла на подносе свою грудь, отрезанную мучителями после того, как она отказалась отречься от веры.

— Восхвалим же Его, — прошептал мужчина, резко сворачивая направо. Следуя указателям, он направился к боковому входу на Виа Панисперна, а потом неторопливо зашагал по неровной кирпичной подъездной дорожке, укрытой одеялом легкого снега.

В конце дорожки он тщательно вытер ноги о потрепанный коврик, толчком распахнул коричневые двойные двери и поморщился, когда петли протестующе взвизгнули. Его встретил запах сырого дерева и розового масла, отчего мужчина мыслями унесся на много лет назад, в старую каменную церковь, в которой вырос, в снежные зимы Висконсина его детства, в то проклятое время, когда умерла его мать.

Петли опять скрипнули, и он снова поморщился, когда дверь гулко захлопнулась за спиной. Не тратя времени, мужчина обвел взглядом незанятые скамьи, пустой алтарь, а потом устремил взор между колоннами восточного гранита, подпиравшими свод вдоль центрального прохода. В церкви никого не было. Прищурившись, он стал прислушиваться. Тишину храма нарушал лишь приглушенный шепот. Восхвалим же Его. Все так, как и должно быть.

Ступая по выцветшим плиткам мозаичного пола и чувствуя, как бешено забилось сердце в груди, мужчина устремился к цели — кабинке красного дерева в дальнем правом углу от алтаря.

Приблизившись, он пошел на шепот, доносившийся изнутри. Мужчина никогда не бывал здесь раньше, но, увидев фотографию в туристическом проспекте, понял: в судьбу надо верить.

Расстегнув пальто и в последний раз оглядевшись по сторонам, он опустился на колени. Шепот стих. Чья-то рука задернула бордовую занавеску, прикрывавшую вход в исповедальню, и священник внутри перестал молиться.

И только тогда, в звонкой тишине церкви Санта-Агата деи Готи, Нико благочестиво склонил голову.

— Благослови меня, отец, потому что я согрешил. Последний раз…

— Все, Нико, пошли, и пошевеливайся! — дыша перегаром сладкого лука, громко скомандовал высокий санитар.

Оглянувшись через плечо, Нико обвел взглядом дешевый ковер бежевого цвета, невзрачный дубовый аналой и дюжину или около того складных металлических стульев, составлявших внутреннее убранство небольшой часовни на четвертом этаже павильона Джона Говарда лечебницы Святой Елизаветы. У единственной двери его поджидали два рослых санитара. Прошло почти две недели с того момента, как его обнаружили в Висконсине. Но следует сказать спасибо новому адвокату: впервые за очень-очень долгое время ему разрешили посещать часовню.

Не говоря ни слова, Нико вновь повернулся к деревянному кресту, украшавшему голую стену комнаты. Не прошло и нескольких секунд, как ковер, аналой и складные стулья растаяли, а на их месте проступил мозаичный пол, древние скамьи и исповедальня красного дерева. В точности такие, как в проспекте, который дал ему адвокат.

— …я исповедовался очень давно.

Он глубоко вдохнул запах розового масла — им всегда пахло от матери — и крепко зажмурился. Остальное было делом техники.

Господь спас его от гибели. И привел домой, для нового начала.

Эпилог

Самые глубокие раны мы наносим себе сами.

Президент Билл Клинтон

Палм-Бич, Флорида

— Вы один? — спрашивает официантка, подходя к моему столику в углу маленькой террасы кафе.

— Вообще-то я жду приятеля, — отвечаю я, и она ставит стакан с водой на картонную подставку, чтобы ветер не унес ее. Мы находимся по меньшей мере в двух кварталах от океана, но по узкой улочке всегда гуляет свежий бриз.

— Будете заказывать еще что-нибудь, кроме во… — Она испуганно замолкает, когда я поднимаю голову. Она впервые видит мое лицо. К ее чести, она быстро приходит в себя, выдавливая фальшивую улыбку… но сделанного не воротишь.

— Подождите… вы тот самый парень! — вдруг радостно щебечет она.

— Прошу прощения?

— Ну, тот самый, с этой штукой на щеке… с президентом… Это ведь были вы, не так ли?

Я легонько наклоняю голову в знак согласия.

Она внимательно разглядывает меня, несмело улыбается, заправляет за ушко прядь выбившихся светлых волос и спокойно отправляется на кухню.

— Святые угодники, что это было? — слышу я знакомый голос с тротуара.

Слева от меня к низенькому кованому ограждению, окружающему внешнюю террасу кафе, устремляется Рого.

— Рого, не вздумай прыгать через…

Не успеваю я договорить, как мой друг перекидывает одну ногу, потом перелезает и плюхается на стул напротив меня.

— Разве ты не умеешь пользоваться дверью, как все прочие двуногие? — обращаюсь я к нему.

— Нет, нет, не увиливай. Так что это было за рандеву с официанткой?

— Рандеву?

— Не строй из себя дурочка — я все видел собственными глазами: тоскующий страстный взгляд… фокус с якобы выбившимся локоном… как она прижала мизинчик к ушку, имитируя телефон, и прошептала: «Позвони мне». Я все видел!

— Ничего она не шептала.

— Она узнала тебя, правильно?

— Слушай, ты не мог бы оставить меня в покое?

— Где она тебя видела, в «Шестидесяти минутах»? Точно, наверное, именно там! Девчонкам нравится Морли Сэйфер.

— Рого…

— Не спорь со мной, Уэс, это непреложный факт: официантка способна превратить процесс принятия пищи в удовольствие или безнадежно испортить его. Обрати внимание на знаки, которые она тебе подает. Она пытается тебя снять. Снять. Сня-я-я-ть, — сценическим шепотом сообщает он, закатывая глаза, а потом ловко выхватывает у меня из-под носа стакан с водой и делает глоток. Заметив меню, он интересуется: — А здесь подают фахитас?

— Здесь подают панини.

— Панини?

— Это такой хлеб с…

— Прошу прощения, у тебя что, колики в яйцах?

Поскольку я не смеюсь, он опускает соломинку в стакан и начинает помешивать воду, не сводя с меня глаз. И тут до меня доходит, к чему он стремится.

— Послушай, Рого, все в порядке. Можешь не стараться рассмешить меня во что бы то ни стало.

— Я вовсе не стараюсь рассмешить тебя, — возражает мой приятель.

Он снова принимается помешивать воду в стакане, и тут возвращается официантка с еще одной картонной подставкой и столовыми приборами. Пока она раскладывает их на столе, Рого упорно молчит. Официантка уходит, и я смотрю на него.

— Все еще пытаешься придумать остроумную реплику, чтобы поднять мне настроение? — интересуюсь я.

— Я пытался, но ты все испортил, — притворно хмурится он, втыкая соломинку в воду, как копье.

Я по-прежнему не поддерживаю его шутку, и он качает головой, сдаваясь.

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты просто бука.

— И это все? На большее ты не способен?

— Еще как способен! — возражает он, тыча в меня пальцем. — Способен… способен… способен… — Он обрывает себя. — Ну ладно, — вздыхает Рого, — улыбнись, пожалуйста. Если ты улыбнешься, я закажу апельсиновый сок и попробую развеселить официантку. У меня есть пластмассовые зубы вампира. Я думаю, ей понравится. И тебе тоже.

— Это очень любезно с твоей стороны, Рого. Но мне нужно… словом, подожди еще немножко, ок?

— А чем, по-твоему, я занимался последние две недели? А вот ты похож на сосуд вселенской скорби… целыми днями слоняешься по дому с постным выражением лица. Причем нельзя сказать, что твоя жизнь пошла прахом: ты раздаешь интервью направо и налево, ты стал героем дня, чуть ли не спас страну от заговора спецслужб, тебя узнают симпатичные официантки и приносят воду с долькой лимона. Это были лучшие четырнадцать дней в твоей жизни. Так что хватит стенать и посыпать голову пеплом: горе мне, горе!

— Я вовсе не посыпаю голову пеплом. Мне просто…

— …жаль смотреть, как они горят синим пламенем. И вчера, и позавчера я слышу одно и то же: «Они дали столько возможностей…». А ты чувствуешь себя Бенедиктом Арнольдом.[41] Я все понимаю, Уэс. Можешь мне поверить. Но, как говорят все твои сотрудники в офисе, при том, что Мэннинги сделали для тебя, они не оставили тебе выбора. Так что замок, в котором ты жил, построен на песке.

Я молча смотрю на пешеходов, снующих по тротуару.

— Я знаю. Но все равно… Я оставался рядом с Мэннингом почти десять лет. Я был с ним, когда он еще не стал президентом, и я уходил только после того, как он шел спать. И не только в рабочие дни. Каждый день. Почти десять лет! Ты хотя бы понимаешь, что это такое? — Я закрываю глаза, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. — Я не присутствовал на свадьбе сестры. Когда мои родители отмечали тридцатилетие совместной жизни, я был в Украине. У моего соседа по комнате в колледже родился ребенок, а я его до сих пор не видел.

— Ее, если на то пошло, у него девочка. Но ведь ты не виноват.

— В том-то все и дело, Рого: сначала было каждый день, а теперь никогда… Я не просто уволился. У меня такое чувство, словно позади осталась целая жизнь. Моя жизнь.

В ответ Рого качает головой и смотрит на меня, как на несмышленыша.

— Ты разве никогда не играл в УНО? — спокойно спрашивает он. — Иногда нужно сбросить все карты, чтобы выиграть.

Опустив глаза на свой стакан, я смотрю, как кубики льда сталкиваются и с легким звоном касаются стенок.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что я прав, — заявляет Рого.

Внезапно один из кубиков, погрузившись на дно, с шипением раскалывается надвое. А те, что плавали на поверхности, резко устремляются вниз.

— Или хотя бы посмотри на случившееся с другой стороны, — добавляет Рого. — По крайней мере, ты — не Дрейдель.

Я гоняю кубик льда соломинкой. На этот раз моя очередь качать головой.

— Я бы не стал проливать слезы по Дрейделю. — Видя непонимание на лице Рого, я поясняю: — Не забывай, за что он получил свое прозвище.[42] Пусть даже в следующем году он не будет заседать в Конгрессе, но, помяни мое слово, очень скоро окажется где-нибудь на самом верху.

— А как же Виолетта или как там ее зовут на самом деле? Когда об этой истории станет известно…

— Поначалу Дрейдель залег на дно, и в самые первые дни его не было ни слышно, ни видно. А потом он предпринял стратегический маневр и начал потихоньку сливать в прессу историю о том, как замечательно помогал федеральным маршалам во время проведения расследования по делу Троицы. Поверь мне, в тот день, когда я увидел его в отеле с подружкой, он уже отрабатывал улыбку, которую наденет перед телекамерами в свой звездный час.

— Но как же… Виолетта… ведь он избил ее… и он…

— …единственный из нас, кто заранее заключил сделку с правительством. Да благословит Господь Америку! Я слышал, его пригласили ведущим нового ток-шоу на радио. И сейчас, пока мы с тобой разговариваем, полным ходом идет подготовка к его первому выходу в эфир. А вчера он продал права на книгу обо всей этой истории за семизначную цифру плюс вознаграждение, которое он получит, когда она войдет в список бестселлеров. А потом, когда книга выйдет в свет, я готов заложить голову, что он благоразумно вставит в нее упоминание о Виолетте, признав тем самым свою вину перед ней только для того, чтобы продать несколько сот тысяч лишних экземпляров.

— Подожди! Получается, издатель, который приобрел права на книгу, — это тот самый парень, который звонил тебе на прошлой неделе?

— Тот самый. И предложение он мне сделал то же самое, включая вознаграждение за попадание в список бестселлеров.

— Разрази меня гром! — запрокинув голову, орет Рого. Посетители кафе и пожилая женщина на тротуаре поворачиваются в нашу сторону. — И ты позволил Дрейделю обокрасть себя?

— Он ничего у меня не украл. Кроме того, еще в самый первый день я пообещал президенту, что никогда не стану зарабатывать деньги на его имени.

— Да его жена чуть не… — Оборвав себя на полуслове, Рого поворачивается к мужчине, неодобрительно взирающему на нас из-за соседнего столика: — Сэр, ваш суп стынет. Кушайте на здоровье. Благодарю вас. — Снова развернувшись ко мне, Рого понижает голос и подается вперед: — Его жена чуть не сделала тебя козлом отпущения, умник. Дохлым козлом отпущения. Пусть даже ты ничего не можешь доказать, но он мог знать обо всем с самого начала. И я уверен, что, несмотря на ваш несчастный кодекс чести, под которым подписался и Дрейдель… можешь поверить, мамочка научила меня хранить верность… попытка преднамеренного убийства — достаточно веский повод, чтобы счесть себя свободным от всех обязательств. И больше не присылать друг другу поздравления с днем рождения. И не терзаться чувством вины!

Неподалеку от нас девушка-счетчица за рулем закрытого автомобильчика, в котором игроки в гольф перемещаются по полю, мелом, укрепленным на конце длинного шеста, делает пометки на шинах припаркованных автомобилей.

— Давай прекратим бесполезную дискуссию, — говорю я Рого. — Я не стану наживаться на них.

— Держу пари, Дрейдель продал и права на фильм, хотя вряд ли он будет пользоваться большим успехом.

— Рого, повторяю специально для тебя: я не буду наживаться на них. Никогда.

— А что думает по этому поводу Лизбет?

— По поводу прав на книгу или ток-шоу Дрейделя?

— По поводу всего.

Я смотрю на девушку, которая выписывает штрафной талон бледно-желтому новенькому «Плимуту-Бельведер». Проследив за моим взглядом, Рого тоже поворачивает голову и оглядывается через плечо.

— Я все равно добьюсь отмены штрафа, Ричи! — кричит Рого.

— Только в том случае, если хозяин окажется таким дураком, что наймет тебя! — спокойно парирует его выпад девушка.

— Думаю, Лизбет понимает, почему я поступаю именно так, — говорю я.

— А что еще она понимает? — любопытствует Рого, по-прежнему пожирая взглядом желтый «плимут».

— И что это должно означать?

— Ты прекрасно знаешь, что это означает. Вы вдвоем прошли через такую мясорубку и уцелели — плюс ты сделал ей царский подарок, разрешив-таки написать статью.

— Ну и?..

— Ну и я знаю, что ты каждый вечер разговариваешь с ней по телефону.

— Откуда тебе это известно?

— Просто я поднимаю трубку, чтобы узнать, с кем это ты любезничаешь. — Повернувшись наконец ко мне, он добавляет: — Перестань, Уэс. Как дела у нашей любимой рыжеволосой красотки? Ты очарован ею? Уже начал считать ее веснушки, чтобы понять, складываются ли они в созвездия?

— Прошу прощения?

— Не будь таким наивным, это тебе не идет. Ты уже начал собирать моллюсков или все еще сидишь на пляже?

Я закатываю глаза.

— Рого, ты не мог бы выражаться…

— Ловец устриц!

— Нет. Прекрати. Разумеется, ничего такого я не делал.

— Честно?

— Честно.

Он откидывается на спинку стула и закидывает руки за голову.

— Очень хорошо.

Я с любопытством приподнимаю брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего, — отвечает Рого.

— Рого, что ты нашел в этом хорошего?

— Ну, не знаю, — дурачится он. — Просто я подумал, что если ты не плаваешь в этом бассейне, то, может быть, мне стоит попробовать нырнуть туда и, может быть — всего лишь может быть, — поплавать там нагишом.

Я не могу удержаться и смеюсь.

— Подожди. Ты? Ты собираешься пригласить Лизбет на свидание?

— А что, ты думаешь, у меня нет шансов?

— Буду с тобой честен. — Я стараюсь подбирать слова очень осторожно. — У тебя нет ни малейшего шанса.

— О чем ты говоришь? Я невысокий и толстый; она тоже не худышка. Мы подходим друг другу.

— Ну да, разве что в этом смысле. И сейчас самое время пойти и купить обручальные кольца.

Набычившись, он опускает голову и упрямо двигает нижней челюстью.

— Ты же не станешь мешать Братцу Кролику насладиться его «Триксом»?

— Послушай, ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится. Но хочу предостеречь тебя: думаю, она встречается с другим.

— Лизбет? Встречается с другим? Она? Или это ты так шутишь?

— Точно тебе говорю… Я догадался об этом по ее голосу.

— Она не говорила, с кем именно? — Рого сникает на глазах. — Это Дрейдель, не так ли? О, я выколю себе глаза, если он…

— Это не Дрейдель. Только не он, — утешаю я его.

— Ты думаешь, это кто-нибудь с ее работы?

Я бросаю взгляд поверх плеча Рого на желто-зеленый «мустанг», который мчится по улице, но притормаживает, приближаясь к кафе.

— Что-то в этом роде, — бормочу я, глядя как автомобиль заруливает на специальную полосу, предназначенную для пожарных машин, прямо напротив нашего столика. Желто-зеленый красавец останавливается. Не узнать водителя по ярко-рыжим патлам просто невозможно.

— Эй, бутербродники! — весело окликает нас Лизбет, высунувшись из окна. — Здесь действительно подают эстроген, или вы укололись перед тем, как прийти сюда?

Рого смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня, потом опять на нее.

— Нет… но ты же сам сказал…

— Я сказал, что еще не начал считать созвездия, — возражаю я. — Но это не значит, что я оставил попытки, — добавляю я, тянусь через стол и ласково треплю его по щеке. — Но ты, по крайней мере, прищемил Дрейделю пальцы дверцей.

Прежде чем он успевает переварить услышанное, я встаю с места, перепрыгиваю через ограду и направляюсь к лимонного цвета автомобилю.

— Святая матерь Гарри Трумэна! — ошарашенно бормочет Рого, перелезая вслед за мной через ограждение. — Уэс, подожди!

Но я не оборачиваюсь.

На открытии своей президентской библиотеки Мэннинг заявил, что в детстве его любимым комиксом был «Принц Вэлиэнт». На следующий день в газете вышла огромная статья, в которой упоминалось о том, что в этом комиксе принц Вэлиэнт однажды заявил, что никогда не довольствуется достигнутым. И в этом, дескать, заключается проклятие любого действующего и бывшего президента. Так оно и есть. Но для меня это больше не проклятие.

Обойдя машину сзади, я открываю дверцу со стороны пассажира и просовываю голову внутрь, чтобы поздороваться с Лизбет.

— Я что-то пропустил, или бутерброды у нас теперь женского рода? — любопытствую я.[43]

— Точно так же вы поступили с яблочным мартини. И с «Фольксваген-Кабриолет», — влезает в наш разговор Рого, отталкивает меня в сторону и забирается на заднее сиденье. — Тебе следует читать дамский журнал «Джейн», как делаю я. О-о, очаровательный запах новенького автомобиля.

— И тебе доброго здоровья, Рого, — приветствует его Лизбет.

Сидя на заднем сиденье и оглядываясь по сторонам, Рого удивленно приподнимает бровь.

— Подожди, откуда у тебя взялась такая тачка? Или ты тоже продала права на книгу?

Не обращая на него внимания, Лизбет поворачивается ко мне. Глядя на выражение ее лица, я понимаю, что у нас очередные неприятности.

— У меня есть две новости — хорошая и плохая, — объявляет она. — С какой начать?

— С плохой, — в один голос отвечаем мы с Рого.

Я бросаю на него недовольный взгляд через плечо.

— Начинай с плохой, — повторяю я для Лизбет.

Она сосредоточенно поправляет повязку у себя на руке, не поднимая глаз и отнюдь не торопясь выкладывать нам новости. Значит, дело действительно серьезное.

— Помнишь то предложение перейти на работу в газету «Сан-Франциско кроникл», о котором я тебе говорила? — спрашивает она. — В общем, они зовут меня к себе — вести колонку настоящих новостей, а не светских сплетен. Но при этом они настаивают — и я не могу сказать, что удивлена, — что я должна переехать в Сан-Франциско.

— Как, уехать отсюда насовсем?

— Да, так получается, — отвечает она, глядя в лобовое стекло невидящим взором.

— А хорошая новость? — спрашиваю я.

Она обеими руками сжимает рулевое колесо, потом медленно поворачивается ко мне.

— Хочешь поехать со мной?

Одна половинка рта у меня неудержимо ползет вверх. Кажется, теперь уже я улыбаюсь, как собака мясника.

— Эй, эй, подождите минуточку, — раздается с заднего сиденья голос Рого. — Прежде чем мы примем поспешное решение, о котором впоследствии можем пожалеть, может быть, кто-нибудь из вас посвятит меня в положение вещей с выпиской там штрафных талонов за превышение скорости? Потому как человек, обладающий моим опытом в этой области…

Я поворачиваюсь к Рого и улыбаюсь еще шире.

— Я уверен, что мы сможем решить эту проблему.

— И попрошу не забывать об идиотских правилах уличного движения и весьма расплывчатой законодательной базе, на которой они основываются. Как обстоят дела с этим в Сан-Франциско? Лично для меня это очень важно.

— Неужели тебя и вправду волнуют такие вещи? Это же Калифорния.

— Плюс ко всему, — добавляет Лизбет, — я готова держать пари, что у них просто нереальный процент дорожно-транспортных происшествий… с такими-то холмами.

— Ваши слова мне прямо как бальзам на душу, — юродствует Рого на заднем сиденье. Он довольно улыбается, пока Лизбет петляет по узким улочкам. — Кстати, сделайте мне одолжение! — просит он. — Ты не могла бы подъехать вон к тому «плимуту» со штрафным талоном за парковку на ветровом стекле? Если я намерен оплатить переезд, то нам понадобятся новые клиенты. — Достав из бумажника визитку, он наклоняется и пытается просунуть ее в открытое стекло с моей стороны. — Уэс, будь так добр, наклони спинку своего сиденья вперед.

— Эй, давай сделаем по-другому! — останавливает его Лизбет и нажимает какую-то кнопку на приборной панели. С негромким жужжанием крыша автомобиля, складываясь, откидывается назад, открывая ярко-синее небо. Теперь у Рого есть полная возможность сделать то, что он задумал.

Он свешивается наружу и засовывает свою визитную карточку в щель дверцы водителя.

— Запомните, моя компания называется downwithtickets.com! — кричит он прохожим, которые застыли на тротуаре и с неподдельным интересом наблюдают за операцией. — А теперь можете возвращаться к своей благополучной и пресной жизни! Ступайте! Размножайтесь! Потребляйте!

Лизбет нажимает на газ, покрышки вгрызаются в дорожное покрытие, и в лицо нам ударяет встречный ветер. Верх автомобиля опущен, и я бездумно смотрю, как исчезают позади королевские пальмы, которыми обсажена улица. Машина легко и без усилий взлетает на мост Ройял-парк-бридж, откуда открывается великолепный вид на воды Берегового пролива. Под нами лениво катятся полированные волны, и их сияние ослепляет. Я запрокидываю голову и, подставив лицо солнечным лучам, смотрю в пронзительную голубизну неба, а встречный ветер ласковыми пальцами перебирает мои волосы.

Нико ошибался. Книга судеб еще не написана. Она пишется каждый день.

Некоторые шрамы остаются на всю жизнь.

Впрочем, некоторые все-таки заживают.

Послесловие автора

История полна преувеличений, поэтому я бы хотел сказать несколько слов о франкмасонах. В основе приведенных здесь исторических данных лежат результаты исследований, которыми я занимался на протяжении трех лет. Принадлежность исторических фигур — таких как Вольтер, Уинстон Черчилль, Моцарт, а также некоторых президентов Соединенных Штатов Америки — к масонскому ордену имеет документальное подтверждение. В среде историков ходят упорные слухи о том, что и Томас Джефферсон тоже был масоном, но имеющиеся на сегодня доказательства, как о том говорится в романе, не позволяют утверждать этого со всей определенностью. Тем не менее Джефферсон, Вашингтон и архитектор Пьер Шарль Ланфан, разрабатывая планы застройки столицы в округе Колумбия, действительно встроили самый знаменитый масонский символ (циркуль и угольник) и пятиконечную пентаграмму в расположение городских улиц. Существуют некоторые разногласия относительно того, кто из них оказал наибольшее влияние на окончательный план города, но, полагаю, его структура говорит сама за себя. На протяжении более двухсот лет эти символы оставались скрытыми и тайными, находясь в то же время на самом виду. Также не вызывает сомнений и тот факт, что 13 октября 1792 года Масонская ложа номер 9 Мэриленда действительно заложила угловой камень Белого дома с соблюдением франкмасонского ритуала. То же самое можно сказать и о закладке углового камня здания Капитолия, когда масонскую церемонию проводил сам Джордж Вашингтон. Масонский мастерок Вашингтона был использован при закладке углового камня одноименного мемориала, здания Верховного суда США, Библиотеки Конгресса, Кафедрального собора и Смитсоновского института. Откровенно говоря, именно эти факты заинтриговали меня и подвигли на проведение дальнейших исследований.

Тем не менее все вышесказанное ни в коей мере не свидетельствует о том, что масоны пытаются свергнуть правительства разных стран, открыть дверь дьяволу либо осуществить тайные сатанинские заговоры.

Итак, к чему отделять правду от вымысла — особенно в художественном произведении? Имеет ли это какой-либо смысл и значение? В общем, в этом мире факты соседствуют и легко уживаются с вымыслом — это подтверждается тем, что для написания шести романов мне пришлось провести обширные поиски и исследования, которыми я чрезвычайно горжусь. Посему я счел себя обязанным в качестве автора и кабинетного историка не вносить еще бóльшую путаницу в умы читателей, которые потрудились ознакомиться с моим творчеством.

Поэтому я могу только посоветовать вам самостоятельно изучить соответствующие исторические документы. Любое тайное братство, членами которого в разное время были Джон Уэйн, Уинстон Черчилль, Бенджамин Франклин, Гарри Гудини, пять судей Верховного суда США, пятнадцать президентов и мой дядя Берни, заслуживает того, чтобы на него обратили внимание. Кроме того, вы должны своими глазами увидеть, какие символы они встроили в план города Сандаски в штате Огайо. Поверьте, вы не пожалеете о затраченных усилиях.

Искренне ваш,

Брэд Мельцер

Форт Лодердейл, Флорида, 2006 год

Примечания

1

Престижная английская стипендия для учебы в Оксфордском университете, предназначенная для талантливых молодых людей из США и стран Содружества — бывших английских колоний. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Национальная ассоциация автогонок на серийных автомобилях.

3

Актер кино и телевидения, настоящее имя — Дэвид Дэниел Комински.

4

Прозвище президента Эйзенхауэра.

5

Да.

6

Прошу прощения, мадам, почему вы обратились ко мне по-английски?

7

Мой датский просто ужасен.

8

Вы ведь из Дании, не так ли?

9

Эмерил Лагасс, знаменитый кулинар, ведущий одноименного телешоу.

10

Сокращенно от Беверли.

11

В просторечии — умственное расстройство, сопровождающееся потерей координации движений.

12

Члены американского тайного братства «Древний арабский орден благородных адептов Таинственного храма». Деятельность братства заключается в развитии связей между его членами, заботе о здоровье и благосостоянии друг друга и благотворительности.

13

Настоящее имя — Малколм Литл. Считается героем борьбы афроамериканцев за свои права.

14

Младший член ложи.

15

Парламент Израиля.

16

Тест Снеллена: нижний ряд офтальмологической таблицы Нико видел на расстоянии двадцати футов, тогда как обычный человек мог разглядеть его только с шести футов.

17

Национальный мемориал, гранитная скала в горах Блэк-Хиллс, штат Южная Дакота, на которой скульптор Г. Борглум высек профили четырех президентов — Дж. Вашингтона, Т. Джефферсона, А. Линкольна и Т. Рузвельта. Высота каждого портрета около 20 м.

18

Герои знаменитых комиксов.

19

Разновидность картотеки: небольшие файлы с указанием имени, адреса и телефонных номеров, которые состоят из карточек, прикрепленных горизонтально к вращающемуся цилиндру.

20

Корреспонденты газеты «Вашингтон пост», чье журналистское расследование привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Р. Никсона.

21

Нефтяное месторождение в штате Вайоминг, вокруг которого в 1921–1922 гг. разразился крупнейший до Уотергейта скандал в политической истории США. В нем оказались замешаны члены администрации президента Гардинга, которые содействовали незаконной передаче этого месторождения, находившегося на государственных землях и к тому же считавшегося топливным резервом Военно-морского флота, нефтяной компании «Мэммот ойл».

22

Коррумпированная группа политиков Таммани-холл, контролировавших ключевые посты в администрации Нью-Йорка в течение 21 года. Создана по инициативе У. Твида. Члены шайки систематически разворовывали казенные средства, украв и получив взятки на общую сумму до 200 млн. долларов. Группа разоблачена в 1871 г. Твид был осужден на 12 лет и умер в тюрьме.

23

Прозвище источника информации, использовавшегося журналистами Р. Вудвордом и К. Бернстайном в расследовании Уотергейтского дела. Личность его была раскрыта только в мае 2005 г., когда бывший заместитель директора ФБР У. М. Фелт сделал заявление, что он и является «Глубокой глоткой».

24

Адрес Белого дома.

25

Отравляющее вещество нервно-паралитического действия.

26

В английском языке фамилия «Олбрайт» начинается с буквы «А».

27

Восемнадцатилетняя девушка-детектив, героиня компьютерных игр.

28

Патентованное средство от головной боли и простуды (заменитель аспирина).

29

Глобальная система навигации и определения местоположения.

30

Название стратегического самолета-разведчика СР-71.

31

Консультативный орган при президенте США по вопросам внутренней политики. Создан в 1970 году президентом Никсоном.

32

Телевизионный сериал в жанре «балаган».

33

Кроссворд, распространяемый газетным синдикатом в периодических изданиях, входящих в него.

34

Крупнейшая английская энциклопедия. Впервые издана в трех томах в 1768–1771 гг. в Эдинбурге; в 1974 г. вышла в 30 томах. С 1929 г. издается в США.

35

Игра, участники которой должны найти и собрать за ограниченное количество времени определенные предметы.

36

Индейское племя, родственное племени апачи.

37

Сводчатое подземное или полуподземное помещение в культовых зданиях.

38

Специальный наборный знак, хранящийся в памяти в цифровом виде.

39

Прозвище президента Авраама Линкольна.

40

Федеральный маршал назначается президентом с последующим утверждением Сенатом на четырехлетний срок. Его должность соответствует по функциям должности шерифа в окружном суде (суде первой инстанции).

41

Герой войны за независимость, генерал, ставший позднее предателем и изменником.

42

Dreidel — разновидность волчка, юлы.

43

Обыгрывается значение слова «эстроген» — женский стероидный половой гормон.

Content

Брэд Мельцер
«Книга судьбы»

Благодарности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Глава семьдесят седьмая

Глава семьдесят восьмая

Глава семьдесят девятая

Глава восьмидесятая

Глава восемьдесят первая

Глава восемьдесят вторая

Глава восемьдесят третья

Глава восемьдесят четвертая

Глава восемьдесят пятая

Глава восемьдесят шестая

Глава восемьдесят седьмая

Глава восемьдесят восьмая

Глава восемьдесят девятая

Глава девяностая

Глава девяносто первая

Глава девяносто вторая

Глава девяносто третья

Глава девяносто четвертая

Глава девяносто пятая

Глава девяносто шестая

Глава девяносто седьмая

Глава девяносто восьмая

Глава девяносто девятая

Глава сотая

Глава сто первая

Глава сто вторая

Глава сто третья

Глава сто четвертая

Глава сто пятая

Глава сто шестая

Глава сто седьмая

Глава сто восьмая

Глава сто девятая

Глава сто десятая

Глава сто одиннадцатая

Глава сто двенадцатая

Глава сто тринадцатая

Глава сто четырнадцатая

Глава сто пятнадцатая

Глава сто шестнадцатая

Эпилог

Послесловие автора

Примечания