Горский Антон Анатольевич

Москва и Орда

ВВЕДЕНИЕ

Отношения Московского княжества и Золотой Орды всегда привлекали большое внимание как исследователей, так и всех интересующихся русской средневековой историей. Это неудивительно, поскольку становление Московской Руси, предшественницы Российской империи и в конечном счете — современного Российского государства, происходило именно тогда, когда Северо-Восточная Русь соседствовала с Ордой — государством, в зависимости от которого находились с середины XIII в. русские земли. Само возникновение Московского княжества, его территориальный рост и усиление, выдвижение на ведущие позиции в Северо-Восточной Руси, объединение под властью московских великих князей значительной части северных русских земель происходили на фоне отношений с Ордой и в тесной связи с ними. Отношения эти не отличались однозначностью: полярно противоположными выглядят участие Ивана Калиты в ордынском карательном походе на Тверское княжество в 1328 г. и разгром его внуком Дмитрием Ивановичем войска Мамая на ордынской территории в 1380 г. Еще разительней контраст между положением Московского княжества и Орды в начале и в конце их одновременного существования. В конце XIII в., с одной стороны, — небольшое

княжество в бассейне р. Москвы (не имевшее даже выхода к Оке), с другой — огромная держава, раскинувшаяся в степях от Дуная до Иртыша. В начале XVI столетия, с одной стороны, — крупнейшее государство Европы, занявшее примерно половину территории Руси домонгольской эпохи, с другой — несколько десятков тысяч мечущихся по степи людей.

1 Традиционный термин "Золотая Орда" появляется только во второй половине XVI в. (когда обозначаемого им государства уже не существовало). В русских источниках ХШ в. для именования государства, управляемого потомками старшего сына Чингисхана Джучи, использовался преимущественно термин "Татары", т. е. в качестве хоронима применялся этноним (которым называли центральноазиатских завоевателей в Европе — сами они именовали себя монголами), подобно тому как это было в древнерусском языке с терминами "Ляхи", "Угры", "Греки" и т. п., также обозначавшими и народы, и населяемые ими государства. Но с XIV столетия преобладание получило название "Орда", которое и применяется в настоящей работе. Первоначальное значение термина "орда" — ханская кочевая ставка (т. е. как бы передвижной центр государства); в собственно ордынских и других восточных источниках преобладает именно такое значение, все государство в них именовалось термином "улус" в сопровождении имени хана либо того или иного эпитета (хотя в XV в. прослеживается и употребление термина "Орда" в значении "государство"). На Руси, наоборот, "Ордой" чаще называли именно государство Джучидов в целом, а не ханскую ставку, хотя во многих случаях (например, когда говорится, что тот или иной князь поехал "в Орду") семантику термина определить затруднительно (см.: Федоров-Давыдов ГА. Кочевая орда в улусе Джучи // Вести. МГУ. Сер. История. 1970. № 5; Он же. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973. С. 43–44, 63–67, 107, 111–122; Егоров ВЛ. Историческая география Золотой Орды в XIH-XIV вв. М., 1985. С. 151–158; Григорьев АП. Время написания "ярлыка" Ахмата // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Л., 1987. Вып. 10. С. 39–49).

В свете общепризнанной важности темы отношений Московского княжества с Ордой парадоксально выглядит тот факт, что она до сих пор не становилась предметом специального исследования, которое бы охватывало весь период одновременного существования этих государственных образований. Московско-ордынские отношения рассматривались в историографии вкупе с другими вопросами: во-первых, в обобщающих трудах — по русской истории в целом или по истории Северо-Восточной Руси; во-вторых, в работах по истории Золотой Орды; в-третьих, в исследованиях русско-ордынских отношений или международных отношений в Восточной Европе в целом. Специальные работы по истории именно отношений Москвы с Ордой посвящались только двум коротким историческим периодам: времени княжения Дмитрия Донского до 1380 г. включительно и эпохе Ивана Ш до 1480 г. включительно, т. е. внимание исследователей было

2 Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1992–1993. Т. 4–5; Соловьев сМ. Соч. М., 1988–1989. Кн. 2–3; Ключевский В.О. Соч. М., 1988. Кн. 2; Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. СПб., 1913. Ч. 1.

3 Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918; Череп-нин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960; Fennell J.L.I. The Emergence of Moscow: 1304–1959. L., 1968; Nitsche P. Die Mongolenzeit und der Aufstieg Moskaus (1240–1538) // Handbuch der Geschichte Russlands. Stuttgart, 1981. Bd. I/I; Crummey R.O. The Formation of Muscovy: 1304–1613. L.; N.Y., 1987.

4 Spuler B. Die Goldene Horde: Die Mongolen in Russland. 1223–1502. Leipzig, 1943; 2-е изд.: Wiesbaden, 1965; Греков БД., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.; Л., 1937; 2-е изд. М.; Л., 1952; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960; Егоров ВЛ. Указ. соч.

5 Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940; Vernadsky G. The Mongols and Russia. New Haven, 1953; 2-е изд.: New Haven, 1966; рус. изд.: Вернадский Г.В. Монголы и Русь. Тверь, 1997; Греков И.Б. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV–XVI вв. М., 1963; Он же. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975; Silfen P.H. The Influence of the Mongols on Russia: A Dimensional History. N.Y., 1974; Halperin ChJ. Russia and the Golden Horde. Bloomington, 1985; Idem. The Tatar Yoke. Columbus (Ohio), 1986; Hartog L. de. Russia and The Mongol Yoke: The History of the Russian Principalities and the Golden Horde, 1221–1502. L.; N.Y., 1996; Князький И.О. Русь и сте. пь. М., 1996; Каргалов В.В. На границах Руси стоять крепко! Великая Русь и Дикое поле: противостояние XIII–XVIII вв. М., 1998 (три последних работы носят научно-популярный характер).

6 См.: Горский АЛ. Куликовская битва 1380 г. в исторической науке // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983 (здесь о работах, вышедших до начала 1980-х гг.); Скрынников Р.Г. Куликовская битва: проблемы изучения // Там же; см. также: Куликовская битва 1380 г.: Указатель литературы // Куликовская битва. М., 1980.

7 См.: Назаров В.Д. Свержение ордынского ига на Руси. М., 1983; Алексеев Ю.Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л., 1989.

сконцентрировано лишь на двух ключевых эпизодах — Куликовской битве и ликвидации зависимости от Орды.

Задача данной книги — проследить развитие отношений Московского княжества с Ордой с 70-х годов ХШ в. (когда появилось Московское княжество) до первых лет XVI в., когда фактически прекратила свое существование так называемая Большая Орда, считавшаяся главным наследником распавшейся в XV столетии единой ордынской державы. Тематически исследование ограничивается политическими отношениями, а также их отображением в общественном сознании. Отношения с Ордой других русских княжеств затрагиваются постольку, поскольку проливают свет на основную тему исследования — московско-ордынские отношения. Это же ограничение распространяется на отношения Москвы с выделившимися из Орды в XV в. политическими образованиями — Крымским, Казанским, Астраханским ханствами, Ногайской Ордой: в центре внимания будут контакты Московской Руси с Большой Ордой. Отношения с Ордой русской церкви специально не изучаются, рассматриваются только факты конкретного воздействия ее деятелей на политику Московского княжества.

Книга состоит из девяти глав, построенных по хронологическому

принципу — каждая из них соответствует времени правления одного из московских князей.8

Из отечественных источников наибольшее количество информации о московско-ордынских отношениях содержат летописи.

Наиболее ранним памятником летописания Северо-Восточной Руси изучаемого периода является Лаврентьевская летопись (дошла в списке 1377 г.). Ее основной текст завершается известием от 23 июня 6813 г., поэтому традиционно протограф Лаврентьевской летописи определяется как "свод 1305 г.". Но 6813 год от С.М. в данном случае — ультрамартовский, т. е. соответствует 1304/05 г. от F.X. Следовательно, вернее говорить о "своде 1304 г.". Лаврентьевский список имеет две лакуны в тексте за вторую половину XIII в. — 6771–6791 и 6795–6802 гг. Создание свода связывается с переходом великокняжеского стола во Владимире к князю Михаилу Ярославичу Тверскому; обработка великокняжеской летописи в Твери в 1304 г. обусловила включение в нее ряда тверских известий.

Следующим по времени памятником северо-восточного летописания является Троицкая летопись начала XV в. Ее протографами были тот же свод 1304 г. (благодаря чему она сохранила фрагменты летописания конца XIII в. там, где в Лаврентьевской наличествуют лакуны) и так называемый общерусский свод начала XV в., созданный в Московском великом княжестве (возможно, Троицкая летопись передавала его текст непосредственно). Текст Троицкой летописи за XIV столетие содержал главным образом московское летописание. Рукопись летописи погибла в московском пожаре 1812 г., и текст частично восстанавливается по выпискам, сделанным из нее Н.М. Карамзиным.

Рогожский летописец (список середины XV в.) имеет своими источниками тверскую обработку свода начала XV в. и тверской свод второй половины XIV в.

В относительно поздней (конец XV в.) Симеоновской летописи^1 в части до 1391 г. непосредственно отразилась тверская редакция свода начала XV в., благодаря чему ее тексты за конец XIII–XIV в. дают возможность в значительной мере реконструировать ^утраченные известия Троицкой, а частично — и Лаврентьевской летописей.

Новгородская Карамзинская, Новгородская IV и Софийская I летописи восходят к общему протографу — своду (вероятнее всего, митрополичьему), датируемому, по разным оценкам, от конца 10-х до

30-х годов XV в.[2]. Он имел в основе общерусский свод начала XV в., новгородский и ростовский своды той же эпохи. В последнем источнике, отразившемся также в Московской Академической летописи и сокращенном своде второй половины XV в., содержится ряд уникальных известий за конец XIII столетия.

Московское великокняжеское летописание середины — второй половины XV в. (имеющее в основе Софийскую I летопись) представлено памятниками конца этого столетия — Никаноровской и Воло-годско-Пермской летописями и Московским сводом конца

XV в. (дошел в двух редакциях — 1479 и начала 90-х гг.), а также сводами 1497 г. (Прилуцкая летопись) и 1518 г. (Уваровская летопись). Великокняжеское летописание вошло также в Ермолинскую и Типографскую летописи конца XV в., но в первой отразился также особый (ростовский или белозерский) свод 70-х гг. (он лег в основу также Сокращенных сводов 1493 и 1495 гг.29), а во второй — ростовский владычный свод.

Ряд известий о московско-ордынских отношениях в конце XV в., восходящих к источнику 80-х гг., содержат Львовская и Софийская II летописи XVI в. Сведения о событиях 90-х годов XV и первых лет XVI в. дают также Софийская I летопись по списку Царского и Иоасафовская летопись.

В некоторых летописных памятниках XVI и XVII вв. имеются уникальные известия об отношениях с Ордой в XIV–XV вв. Это известия (тверские), содержащиеся в Тверском сборнике и так называемом Музейском фрагменте, отдельные записи Никоновской^36 и Воскресенской^37 летописей, Устюжской летописи^38, Новгородской летописи^убровского и Архивской, или так называемой Ростовской летописи (две последние восходят к общему протографу — своду 1539 г.).

Новгородское летописание конца XIII — первой половины XV в. представлено Новгородской I летописью старшего и младшего изводов. Старший извод доводит изложение до 30-х годов XIV в. (с лакуной за 1273–1298 гг.), младший — до 40-х годов XV в. Новгородский свод начала XV в., отразившийся в ШЛ младшего извода, был использован также при составлении протографа Новгородской IV и Софийской I летописей.

К исследуемой теме имеют также отношение ряд известий

42 43

псковского и волынского летописаний.

Прямые или косвенные данные об отношениях Москвы и Орды содержатся, помимо летописания, и в других памятниках русской средневековой литературы (некоторые из них дошли — полностью или частично — в составе летописей). Это "Повесть о Михаиле Тверском" (начало 20-х годов XVI в.)44, "Житие митрополита Петра" (1327)45, "Задонщина" (конец XIV в.), "Житие митрополита Алексея" (первая, краткая, редакция конца XIV в, вторая — середины XV в.), "Житие Сергия Радонежского" (1418), "Слово избрано от святых писаний, еже на латыню" (1461–1462), "Хожение за три моря" Афанасия Никитина (начало 70-х годов XV в.), "Повесть о убиении Батыя" (70-е годы

36 ПСРЛ. СПб., 1862–1901. Т. 9–12. (фототипич. воспроизведение — М, 1965).

37 Там же. СПб., 1856–1859. Т. 7–8.

38 Там же. Л., 1982. Т. 37.

39 Там же. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 470–536.

40 РГАДА. Ф. 181. № 20. Издана частично: Шахматов А.А. О так называемой Ростовской летописи. М., 1904.

41 Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

42 Псковские летописи. М.; Л., 1941–1955. Вып. 1–2.

43 ПСРЛ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 2 (фототипич. воспроизведение — М., 1962).

44 Кучкин В.А. Древнейшая редакция повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. М., 1999. [Вып.] 2.

45 Макарий. История русской церкви. СПб., 1886. Т. 4, кн. 1. С. 312–317; новое изд.: Макарий (Булгаков), митрополит московский и коломенский. История русской церкви. М., 1995. Кн. 3. С. 414–417. Исследование первой редакции Жития см.: Кучкин В.А. "Сказание о смерти митрополита Петра" // ТОДРЛ. М.; Л., 1962. Т. 18.

46 "Слово о полку Игореве" и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966. С. 535–556. О датировке памятника см.: Кучкин В.А. К датировке "Задонщины" // Проблемы изучения культурного наследия. М., 1985.

47 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 121–124; Т. 18. С. 119–121, Т. 25. С. 194–196.

48 Кучкин В.А. Из литературного наследия Пахомия Серба (старшая редакция Жития митрополита Алексея) // Источники и историография славянского средневековья. М., 1967.

49 Класс Б.М. Избранные труды. М., 1998. Т. 1: Житие Сергия Радонежского. С. 285341; Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV в. М., 1981. С. 256–429.

50 Попов А Н. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV вв.). М., 1875. С. 360–395; ПСРЛ. Т. 25. С. 253–261.

51 Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986.

XV в.)52, Житие Ионы, архиепископа Новгородского (70-е годы

XV в.)53, послания на Угру архиепископа Вассиана Рыло и других представителей духовенства (1480), "Сказание о Мамаевом побоище" (начало XVI в.), послание Сильвестра Ивану IV (середина XVI

в.), "Казанская история" (вторая половина XVI в.).

Богатую информацию о московско-ордынских отношениях дают актовые источники: в первую очередь духовные и договорные (между собой, с князьями других русских земель и Литвой) грамоты московских князей, а также договоры Новгорода (с русскими князьями и международные), жалованные грамоты, грамота духовенства Дмитрию Шемяке (1447)61.

Отношения Москвы и Орды на последнем этапе их одновременного существования (последняя четверть XV в. и первые годы

XVI в.) освещены в посольских книгах по сношениям с Крымским ханством и Польско-Литовским государством, а также в разрядных книгах. На отдельные аспекты московско-ордынских отношений проливает свет информация родословных книг.

Использованные в книге иностранные источники могут быть подразделены на:

литовские (в смысле созданные на территории Великого княжества Литовского) — Супрасльская летопись (середина XV в.), "Хроника Литовская и Жмойтская" (XVI в.), послания великих князей литовских Витовта и Александра Казимировича;

— 52 ПСРЛ. Т. 25. С. 139–141; Великие Минеи Четьи, собранные всероссийским

митрополитом Макарием. Сентябрь. Дни 14–24. СПб., 1869. Стб. 1305–1309.

53 Памятники литературы Древней Руси: Вторая половина XV века. М., 1982. С. 350375.

54 Там же. С. 521–537; РФА. М., 1987. Вып. 2. С. 222–232, 269–271, 275–277, 335–337.

55 Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 25–48; Памятники Куликовского цикла. М., 1998. С. 137–194.

56 Голохвастов Д.П, Леонид. Благовещенский иерей Сильвестр и его писания // Чтения ОИДР. М., 1874. Кн. 1. С. 71–72.

57 Казанская история. М.; Л., 1954. 58ДДГ. М.;Л., 1950.

59 ГВНП. М.; Л., 1949.

60 АСЭИ. М., 1952–1964. Т. 1–3; Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XV1 вв. М., 1951.4. 1.

61 АИ. М., 1841.Т. 1.№ 40;РФА. М., 1986. Вып. 1.№ 19.

62 Сб. РИО. СПб., 1884. Т. 41.

63 Там же. СПб., 1892. Т. 35.

64 Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1977. Т. I, ч. 1.

65 Временник ОИДР. М., 1851. Кн. X; РИИР. М., 1977. Вып. 2.

66 ПСРЛ. М., 1980. Т. 35. С. 36–67.

67 Там же. М., 1975. Т. 32. С. 15–127.

68 Monumenta medii aevi historica res gestas Poloniae illustranta. Krakdw, 1882. T. 6: Codex epistolaris Vitoldi.

69 АЗР. СПб., 1846. Т. 1; Monumenta medii aevi… Krakow, 1927. T. 19: Acta Aleksandra, Krola Polskiego, w. ksi^ia litewskiego (1501–1506); РГАДА. Ф. 389 (Литовская метрика). Кн. 5; Lietuvos Metrika (1427–1506). Vilnius, 1993. Kniga Nr 5.

польские — книги расходов королевского двора^70 и "История" Яна Длугоша(ум. 1480)71;

ордынские — ярлыки^72 ханов русским митрополитам (XIV в.)73, послания: Едигея великому князю Василию ^Дмитриевичу^74, Махмуда — турецкому султану, Ахмата — Ивану III, Муртозы — Ивану III и касимовскому хану Нурдовлату^77; Ших-Ахмета и Тевекеля — Александру Казимировичу^78;

крымско-татарские — ярлыки крымских ханов великим князьям литовским^79 и их послания в Москву и Литву^8?;

арабские — сочинения Рукн-ад-дина Бейбарса (конец XIII — начало XIV в.), Ибн Халдуна (конец XIV в.), Ибн Арабшаха (первая половина XV в.)83; персидские — труды Рашид-ад-дина (начало XIV в.)84, Кашани (начало XIV в.)85, Низам-ад-дина Шами (начало XV в.)86, Шереф-ад-дина Иезди (начало XV в.); "Муизз" (первая половина XV в.); сочинение продолжателя Рашид-ад-дина (первая половина XV в.);

70 Rachunki wielkorzadowe krakowskie z r. 1471. Krakdw, 1951.

71 loannis Dlugossii senioris canonic! Gracoviensis opera. Cracoviae, 1878. T. 14.

72 Термином "ярлык" в улусе Джучи обозначались документы, направленные от ханов к нижестоящим лицам; это могли быть как жалованные грамоты, так и послания (см.: Усманов М.А. Термин "ярлык" и вопросы классификации официальных актов ханов Джучиева улуса // Актовое источниковедение. М., 1979). В историографии русско-ордынских отношений ярлыками обычно именуются жалованные грамоты ханов русским князьям и митрополитам. В дальнейшем изложении для их отличия от ярлыков-посланий слово "ярлык" при характеристике последних заключается в кавычки.

73 ПРП. М., 1955. Вып. 3. С. 463–491; РФА. М., 1987. Вып. 3. С. 571–594.

74 РНБ. F. IV. 603. Л. 416 об.- 418; ПСРЛ. Т. 4, ч. 2, вып. 2. С. 406-^07.

75 Султанов Т.И. Письма золотоордынских ханов // Тюркологический сборник: 1975. М., 1978. С. 240–241.

76 ГИМ. Собр. Синодальное. № 272. Л. 401–401 об.; Базилевич К.В. Ярлык Ахмед-хана Ивану III // Вести. МГУ. Сер. История, 1948. № 1; Он же. Внешняя политика Русского централизованного государства во второй половине XV века. М., 1952. С. 164–165.

77 Сб. РИО. Т. 41. С. 68–70.

78 РГАДА. Ф. 389 (Литовская метрика). Кн. 5. Л. 247 об., 249 об.; Lietuvos Metrika (1427–1506). Vilnius, 1993. Kniga Nr 5. С. 179, 181.

79 Gole.biowski L. Dzieje Polski za panowania Jagiellonow. Warszawa, 1848, T. 3. S. 230233; A3P. СПб., 1848. T. 2. № 6.

8 °Cб. РИО. Т. 41; РИБ. СПб., 1910. Т. 27.

81 Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. СПб., 1884. Т. 1.С. 76-123.

82 Там же. С. 365–394.

83 Там же. С. 455-л174.

84 Там же. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 27–60, 63–79; Рашид-ад-дин. Сборник летописей. М.; Л., 1960. Т. 2; М.; Л., 1946. Т. 3.

85 Кашани. Тарих-е Улджаиту. Тегеран, 1969 (на перс. яз.).

86 Тизенгаузен В.Г. Указ. соч. Т. 2. М.; Л., 1941. С. 104–125.

87 Там же. С. 144–189.

88 Там же. С. 60–63.

89 Там же. С. 139–143.

Стр.10

византийские — патриаршие послания на Русь^3; немецкие — хроники^4, сочинения И. Шильтбергера (начало XV в.)[5] и С. Герберштейна (первая половина XVI в.)[6]; венгерские — хроники^7 и акты^8; итальянский — "Путешествие в Тану" И. Барбаро (вторая половина XV в.)[9].

Помимо материалов письменных источников, привлекались также нумизматические данные — монеты русской^10 и ордынской [11] чеканки.

Глава первая

МЕЖДУ САРАЕМ И ИСАКЧОЙ: ДАНИИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ (70-е годы ХШ в.-1303)

Московское княжество как самостоятельное политическое образование в пределах Северо-Восточной Руси (Владимиро-Суздальской земли — территории, находившейся под властью потомков Всеволода Большое Гнездо) появилось в 70-е годы ХШ в., т. е. в эпоху, когда система власти Орды над русскими землями, основными проявлениями которой были взимание дани (с XIV в. она обозначалась термином "выход") и право ордынского хана (именуемого на Руси "царем") утверждать русских князей на их столах путем выдачи ярлыков на княжение, уже давно сформировалась, а сама Орда, бывшая вначале западным улусом Монгольской империи, раскинувшейся от Дуная до Тихого океана, приобрела (в 60-е гг.) независимость от великоханского престола в Каракоруме. Первым московским князем стал младший сын Александра Невского Даниил (p. 1261). Начало его правления пришлось на время царствования в Орде хана Менгу-Тимура, когда, по выражению Волынской летописи, "бяху вси князи в воли в то-тарьскои"[12]. Но после смерти Менгу-Тимура и воцарения в 1281 г. Туда-Менгу произошло обострение ситуации. Старший брат Даниила и младший — великого князя владимирского и князя переяславского Дмитрия Александровича — городецкий князь Андрей Александрович отправился в Орду и привел оттуда войско против Дмитрия. Летописание СевероВосточной Руси датирует это событие 6789 (1281/82) годом, а согласно новгородскому летописанию оно имело место в 6790 г. Целью похода являлся Переяславль. К татарам, возглавляемым Ковадыем и Алчедаем, присоединились князья Федор Ростиславич Ярославский, Михаил Иванович Стародубский и Константин Борисович Ростовский. Были опустошены Муром, окрестности Владимира, Юрьева, Суздаля, Переяславля, Ростова и Твери. Дмитрий Александрович покинул Переяславль, и 19 декабря город был взят. Великий князь отправился в Новгородскую землю, думая укрепиться в Копорье, где двумя годами ранее он построил каменную крепость. Но новгородцы воспрепятствовали Дмитрию, и он был вынужден отказаться от этого замысла^13. Союзником великого князя выступил Довмонт, князь псковский, вывезший из Копорья "товар" Дмитрия^14; поэтому можно полагать, что Дмитрий нашел убежище именно в Пскове^15. Андрей Александрович, отпустив татар в Орду, приехал в феврале в Новгород, где был посажен на новгородский стол^16. К нему, таким образом, переходили прерогативы великого князя владимирского, т. е. верховного правителя княжеств Северо-Восточной Руси, чей сюзеренитет признавал Новгород Великий^17.

Но вскоре Андрей уезжает из Новгорода во Владимир, а оттуда отправляется в свой удельный Городец и затем в Орду; в то же время в Торжок (город, находившийся под совместным управлением Новгорода и великого князя) пытаются войти наместники Дмитрия. Против последнего выступают походом новгородцы в союзе с тверским (им был тогда Святослав Ярославич) и московским князьями. Войска встречаются у Дмитрова, и стороны приходят к мирному соглашению^18.

Это первое известие о самостоятельных действиях Даниила Александровича^19. Можно ли считать, что Даниил выступил как союзник Андрея Александровича, наведшего на Северо-Восточную Русь татар? Оснований для этого нет. Московский и тверской князья выступают как особая группировка, отличная от Андрея и его союзников (ими были князья ярославский, ростовский и стародубский). Кроме того, во время татарского похода были разорены окрестности Твери, т. е. владения одного из князей данной группировки.

Даниил Александрович примирился с братом Дмитрием, а тем временем Андрей, вынужденный покинуть Владимир, вновь отправился

в Орду. Здесь ему была придана новая рать — на сей раз под командованием Туратемира и Алыня". В условиях второго подряд вторжения Дмитрий Александрович принял решение, имевшее долгосрочные последствия: он "съ своею дружиною отъ-Ьха в Орду к царю татарскому Ногою". Ногай, внук одного из младших братьев Батыя — Бувала, являлся фактически самостоятельным правителем западной части улуса Джучи — от Нижнего Дуная до Днепра (ставка его находилась в районе г. Исакчи в низовьях Дуная). Приезд к нему великого князя владимирского был, по-видимому, первым серьезным контактом с князьями Северной Руси, позволившим Ногаю начать создавать там собственную сферу влияния.

В следующем (6791 — согласно северо-восточному летописанию, 6792 г. — по НШ) году Дмитрий вернулся на Русь. Андрей, несмотря на поддержку его новгородцами, вынужден был уступить великое княжение ("съступися брату своему"). Боярин Семен Тонильевич, один из зачинщиков и руководителей обоих татарских походов против Дмитрия, был убит по его приказу в Костроме. В конце года "приде Дмитрии князь с братомъ своимъ Андреемъ, ратью к Новугороду и с татары и со всею Низовьскою землею, и много зла учиниша, волости пожгоша… и створиша миръ; и седе Дмитрии в Новегороде на столе своемъ". Из этого сообщения прямо следует, что Дмитрий вернулся от Ногая с татарским отрядом, присутствие которого и вынудило Андрея отказаться от борьбы с братом и даже демонстрировать показное единство с ним, выступив против сочувствующего Андрею Новгорода. Ногай в то время еще не вступал в конфронтацию с саранскими ханами; можно полагать, что за время длительного пребывания Дмитрия в его улусе Ногаю удалось, используя свое влияние при дворе Туда-Менгу (которой вскоре после воцарения отошел от государственных дел), добиться подтверждения ярлыка на великое княжение, полученного Дмитрием прежде от Менгу-Тимура.

Разная датировка событий начала 80-х гг. в северо-восточном и новгородском летописании вызвала разногласия по поводу их хронологии. Н.Г. Бережков исходил из предположения, что Симеоновская летопись датирует эти события по мартовскому стилю, а Н1Л младшего извода — по ультрамартовскому; в этом случае первый татарский поход следует относить к концу 1281 — началу 1282 г., второй — к 1282 г., а возращение Дмитрия от Ногая — к 1283 г. Другое мнение высказал В.Л. Янин; в Н1Л обозначение лет от Сотворения Мира на единицу ниже мартовского. Соответственно первый поход Андрея и татар он отнес к концу 1283 — началу 1284 г., а второй — к 1284 г. При этом В.Л. Янин основывался на наблюдениях над текстом Никоновской летописи: в ней статья 6787 г. начинается с сообщения о лунном затмении 24 февраля и указания, что в ту же зиму "бысть знамение в солнце". Сочетание лунного и солнечного затмений могло иметь место только в конце февраля 1281 г.; отсюда вывод, что статья 6787 г. в Никоновской летописи повествует о событиях 1281 г., а последующие статьи, 6788–6790 гг. (которым в Н1Л соответствуют статьи 6789–6791 гг.) — о событиях 1282–1284 г. (т. е. их обозначение в Никоновской летописи двумя единицами ниже мартовского).

В Симеоновской летописи в статье 6787 г. имеются два сообщения о небесных явлениях: "Toe же весны бысть знамение въ луда и въ солнци" и (в конце статьи) "тое же зимы бысть знамение в луне, нощи погибе вся и не бысть ее долго, и явися до зори, и освелонь исполнися". Симеоновская летопись была непосредственным источником Никоновской. В этой последней приведены оба известия о небесных явлениях, одно — в начале статьи 6787 г., другое — в конце: "Бысть знамение в луне и погибе вся, и не бысть ея долго, и явився до зори и о СВЕТЕ не исполнився, месяца февраля въ 24 день. Тое же зимы бысть знамение в солнцъ… Того же лета бысть знамение въ луне въ нощи, и погибе вся, и не бысть ея до зори, и освело не исполнися".

Очевидно, что описания обоих лунных затмений — и датированного Никоновской летописью 24 февраля, и того, что помещено в конце статьи 6787 г., — основаны на известии Симеоновской летописи о затмении, происходившем в конце года, обозначенного как 6787. Перенесение его описания в Никоновской в начало статьи 6787 г. — результат работы редактора XVI в. Симеоновская же летопись (данные которой как сохранившей текстологически наиболее ранний дошедший до нас рассказ о событиях начала 80-х годов XIII в. из летописания Северо-Восточной Руси и следует анализировать) указывает на два лунных затмения — весной и в конце 6787 г. Весной 6787 г. (в конце марта) лунное затмение действительно имело место. Но зимой 1279/80 г., в конце 6787 мартовского года, затмения не было, оно произошло только 18 марта 1280 г. Не было затмения луны и зимой 1280/81 г., в 1281 г. это явление имело место 7 марта. На 24 февраля лунное затмение приходилось не в 1281 г., а в 1282 году. Но и это затмение, и затмение 7 марта 1281 г. были частными, а в Симеоновской летописи под 6787 г. описывается явно полное затмение — луна "погибе вся". Полным же было затмение 18 марта 1280 г. Остается полагать, что статья 6787 г. завершается сообщением именно об этом затмении, в действительности имевшем место уже не зимой, а в начале весны и в первый месяц 6788 мартовского года. Статья 6787 г., таким образом, содержит небольшое "забегание" в следующий год, но хронологического сдвига в ней не наблюдается, и в дальнейшем тексте Симеоновской летописи мартовский стиль, скорее всего, сохраняется. Точку зрения Н.Г. Бережкова на хронологию событий начала 80-х гг. следует признать наиболее вероятной. Первый поход татар и Андрея нужно в таком случае датировать зимой 1281–1282 гг., второй поход и отъезд ^Дмитрия к Ногаю — 1282 г., а возвращение Дмитрия от Ногая — 1283 г.

Новое обострение борьбы Александровичей произошло в 1285 г.: "…князь Андр-Ьи приведе царевича, и много зла сътворися крестья-номъ. Дмитрии же, съчтався съ братьею, царевича прогна, а боля-ры Андреевы изнима". По вероятному предположению А.Н. Насонова, "братьями", выступившими в союзе с Дмитрием, были его единственный кроме Андрея родной брат Даниил Александрович Московский и двоюродный брат Михаил Ярославич Тверской.

1 6 Бережков Н.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 286–287, 289, 356.

17 Янин ВЛ. О дате Новгородской Синодальной Кормчей // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 289–291.

18ПСРЛ. Т. 18. С. 77.

19 См.: Класс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М., 1980. С. 25–29.

20 ПСРЛ. Т. 10. М., 1965. С. 156–157.

21 Последующее "знамение в солнце" не было солнечным затмением: такового в 1279 г. не наблюдалось. Не было видно на Руси и затмения солнца в феврале 1281 г., на которое ссылается в обоснование своей датировки В.Л. Янин. См.: СвятскийД.О. Астрономические явления в русских летописях с научно-критической точки зрения. Пг., 1915. С. 12 (канон русских затмений М.А. Вильева).

22 Все данные о небесных явлениях исходят из расчетов, сделанных на основе таблиц, приведенных в книге Д.О. Святского (СвятскийД. Указ. соч. С. 76–82; см. также: С. 105–106).

23 Такие факты в летописании той эпохи встречаются, ср.: НШ. С. 327–328.

24 В статье "Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой" (ОИ. 1996. № 3. С. 75–76) я вслед за В.Л. Яниным ошибочно отнес "зимнее" затмение к февралю 1281 г. и на основании этого предположил, что статья 6787 г. повествует о событиях двух лет — 1279/80 и 1280/81, а далее обозначение лет с 6788 по 6791 в Симеоновской летописи на единицу ниже мартовского, что сдвигало все события начала 80х гг. на один год вперед. Но уточнение данных об астрономических явлениях (указанием на допущенную неточность автор обязан Н.Г. Гришиной) показало, что в конце февраля лунное затмение было не в 1281, а в 1282 г. и оно не было полным, как затмение, описанное в статье 6787 г.

25 ПСРЛ Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 246; Т. 5. С. 201; Т. 1. Стб. 526. "Царевичами" на Руси именовали представителей ханской династии (Чингизидов), не обладавших верховной властью.

Таким образом, хотя первое прямое известие о союзе Даниила с Дмитрием относится к 1293 г., есть основания полагать, что еще ранее, с 1282–1285 гг. московский князь стал союзником своего старшего брата и вошел в силу этого в группировку князей — вассалов Ногая. Пик успехов этой коалиции пришелся на 1291 г., когда Ногай устранил сарайского хана Телебугу, посадил на престол своего ставленника (Тохту) и достиг апогея своего могущества. Как показывает анализ событий, происходивших в Ростовском и соседних с ним княжествах, к этому времени следует относить переход под власть Дмитрия Александровича Углицкого княжества, ставшего в середине 80-х гг.

выморочным и бывшего поначалу предметом спора между ростовскими и ярославскими князьями.

В 1293 г. Андрей Александрович, Федор Ростиславич, Дмитрий и Константин Борисовичи Ростовские отправились в Волжскую Орду, после чего хан Тохта послал на Дмитрия Александровича и его союзников (главными из которых были Даниил Александрович Московский и Михаил Ярославич Тверской) войско во главе со своим братом Туданом (Дюденем). Великий князь бежал в Псков. Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич. К Москве Дюдень и Андрей подошли после взятия Переяславля — столицы собственного княжества великого князя Дмитрия — "и Московского Данила обольстиша, и тако въ-Ьхаша въ Москву и сътвориша такоже, якоже и Суждалю, и Володимерю, и прочим городом (которые были разграблены. — А.Г.), и взяша Москву всю и волости, и села"3. По-

26 Насонов А.Н. Указ. соч. С. 73. Попытку Волжской Орды вновь поменять великого князя владимирского следует, видимо, связывать с враждой между Ногаем и первым претендентом на престол Туда-Менгу Телебугой (занявшим трон в 1287 г.), начавшейся после их совместного похода в Венгрию в январе-марте 1285 г., который для войска Телебуги завершился катастрофой (см.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 888, 890–891; Тизенгаузен ВТ. Указ. соч. Т. 1. С. 106; Scriptores rerum Hungaricarum. Budapestmi, 1937. Т. 1. P. 213, 472; Budapestini, 1938. Т. 2. P. 44; Catalogue fontium historiae Hungariae. Budapestini, 1937. T. 1. P. 277, 474, 514, 787; FeierG. Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus ac civilis. Budae, 1830. Vol. V, 3. P. 282, 394–395, 399, 452–454; Documente privitdre la istona Romanilor. Bucuresti, 1887. T. 1. P. 462, 504, 520–522; Веселовский Н И. Указ. соч. С. 32–33; lumber P. Atacunle Cumano-Tatare asupra Transilvaniei In a doua jumitate a veacului al Xlll-lea // Anuarul institutului de istorie 51 arheologie Cluj-Napoca. Cluj-Napoca, 1974. T. XVII. P. 215219; Параска П.Ф. Внешнеполитические условия образования Молдавского феодального государства. Кишинев, 1981. С. 45–48).

27 См.: Тизенгаузен В.Г. Указ. соч. Т. 1. С. 106–108.

28 Подробно см.: Горский А.А. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой. С. 76–79.

29 Андрей княжил тогда, по-видимому, в Ярославле, а Федор — в Городце (являясь одновременно смоленским князем), см.: Там же. С. 76–77,79-80.

30 ПСРЛ. Т. 18. С. 82; Насонов А.Н. Указ. соч. С. 75–77.

31 ПСРЛ. Т. 18. С. 82.

видимому, татары и Андрей пообещали Даниилу (оставшемуся, в отличие от Дмитрия, в своем городе) не разорять Москву, и он, видя невозможность сопротивляться превосходящим силам, согласился на капитуляцию, после чего обещание было нарушено.

Обращает на себя внимание упоминание в списке взятых Дюденем городов Можайска. Традиционно считалось, что он был присоединен к Московскому княжеству в 1303 г., а до этого входил в состав Смоленской земли. Но смоленским князем в 1293 г. был тот же Федор Ростиславич, союзник Дюденя, шедший вместе с татарским войском. Если исходить из принадлежности Можайска Смоленскому княжеству, придется признать, что Федор навел татар на подвластный ему город, при том, что целью похода были, естественно, владения князей — противников Федора и Андрея.

Основанием для мнения о присоединении Можайска к Московскому княжеству в 1303 г. служит летописная запись под 6812 ультрамартовским годом: "И тое же весны князь Юрьи Данилович съ братьею своею ходилъ къ Можаеску и Можаескъ взялъ, а князя Святослава (брата тогдашнего смоленского князя Александра Глебовича. —А.Г.) ялъ и привелъ къ собъ на Москву"[20].

Весна 1303 г. — это время сразу же после смерти Даниила Александровича (5 марта). В конце предыдущего, 1302 г., Даниил занял Переяславль, ставший выморочным столом после смерти князя Ивана Дмитриевича (сына Дмитрия Александровича). Поскольку выморочные княжества должны были отходить в состав великого княжества Владимирского, действия Даниила (изгнавшего успевших войти в Переяславль великокняжеских наместников) противоречили норме. Тогдашний великий князь владимирский Андрей Александрович еще до захвата московским князем Переяславля отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Он возвратился только осенью 1303 г. Таким образом, весной того же года первой заботой Юрия Даниловича и его братьев, только что потерявших отца, был Переяславль — они ожидали возвращения Андрея с ханским решением и татарскими послами; ситуация была настолько напряженной, что Юрий, находясь в момент смерти отца в Переяславле, даже не приехал на его похороны. И вот в такое время, ожидая угрозы с востока, московские князья отправляются в западном направлении и захватывают (согласно традиционной версии) соседнее княжество, входившее в состав другого, очень крупного (в несколько раз большего, чем Московское) княжества — Смоленского, т. е. резко усложняют свое и без того тяжелое положение. Трудно найти более неблагоприятный момент для такой акции.

Сопоставление этих наблюдений с фактом упоминания Можайска в числе взятых Дюденем городов позволяет выдвинуть предположение, что Можайск вошел в состав Московского княжества не в 1303 г., а еще до 1293 г. В 1303 г. имел место не захват его Москвой, а попытка смоленских князей, воспользовавшись сложным положением в московском княжестве (смерть Даниила, сосредоточенность Даниловичей на проблеме удержания за собой Переяславля), вернуть себе Можайск. Поход московских князей был вынужденной акцией, после которой статус-кво на западных границах Московского княжества был восстановлен.

Отторжение Можайска от Смоленского княжества и присоединение его к владениям Даниила Александровича Московского произошло, вероятно, примерно в то же время, что и переход Углича под власть Дмитрия Александровича — около 1291 г., в момент наивысшего могущества Ногая. Подобно тому, как в начале 1294 г. Тохта награждал своих вассалов владениями сторонников Ногая, так двумя годами ранее Ногай наделял своих вассалов владениями сторонников Телебуги.

Зимой 1293–1294 гг. в Северо-Восточной Руси побывало еще одно татарское войско: "тое же зимы цесарь татарскыи приде въ Тферъ, имя ему Токтомерь, и много тягости людем учинивъ, поиде в своя си"[21]. Обычно поход Токтомера трактуется как военная акция Волжской Орды против Тверского княжества. Это казалось бы, логично: ведь Тверь не была взята Дюденем. Когда войско последнего находилось в Москве, в свою столицу вернулся пришедший из Орды Ногая Михаил Тверской: узнав о его возвращении, татары и Андрей, уже собиравшиеся напасть на Тверь, не решились этого сделать. Для приведения тверского князя в покорность был нужен еще один поход. Но по времени появление Токтомера практически совпадает с уходом из Северо-Восточной Руси Дюденя: войско последнего отправилось восвояси от Волока через Переяславль в феврале (Андрей, поехавший из Волока в противоположном направлении, в Новгород, был возведен на новгородский стол 28 февраля), поход Токтомера состоялся еще зимой, т. е. не позднее того же февраля. Таким образом, невозможно предположить, что это была акция, организованная Волжской Ордой после получения вести о неполном выполнении Дюденем поставленной задачи. Вряд ли отряд Токтомера мог быть и частью войск Дюденя: в этом случае у летописца не было бы оснований говорить, что татары не решились напасть на Тверь. Сомнительна и точка зрения, что Токтомер ходил на Тверь для взимания побора, которым Михаил оплатил ярлык на тверское княжение, добытый в Волжской Орде: если тверской князь был лоялен к Тохте, непонятно, почему Дюдень и Андрей намеревались напасть на Тверь, а Михаил, проезжая в свою столицу через Московское княжество, вынужден был скрываться от находившихся там татар (тем более, что врзвращение князя с ярлыком должно было происходить в сопровождении ханского посла). В то же время B.C. Борзаковский и Э. Клюг справедливо замечали, что указаний на военные действия Токтомера в Тверском княжестве ("овехъ посече, а ОВеХЪ в полонъ поведе") ранние летописи не содержат. Действительно, Лаврентьевская летопись говорит лишь о "тягости"4, а так именовалось не военное разорение, а поборы. Кроме того, если бы речь шла о военном походе против тверского князя, следовало бы ожидать предлог на или к, а в летописном известии говорится о приходе Токтомера "в" Тверь. Следовательно, остается полагать, что войско Токтомера пришло не из Волжской Орды, а из Орды Ногая. Оно двигалось вслед за поехавшим вперед Михаилом Тверским; именно приближение Токтомера заставило Дюденя отказаться от похода на Тверь (судя по хронологии, Токтомер продвигался на тверскую территорию практически одновременно с отходом Дюденя от Волока), а на плечи населения Тверского княжества легла "тягость" — обязанность содержать отряд Токтомера (а также, возможно, побор в счет платы за оказанную военную помощь).

Имя "Токтомер" Н.И. Веселовский трактовал как Токтемир^22. Это

соответствует монгольскому Тук-Тимур или Тука-Тимур. Так звали четверых потомков Джучи, чья деятельность приходится на рассматриваемый период: правнука Орды (старшего брата Батыя), внука Беркечара (младшего брата Батыя) и двух внуков еще одно го из младших братьев Батыя — Шибана. Возможно, один из них и есть "Токтомер" (поскольку Токтомер назван "цесарем" (=царем), искать его следует именно среди представителей ханского рода). Но в древнерусской транскрипции тюркских имен с составной частью "Темир" первая гласная о бычно не искажалась (ср. "Туратемерь" похода 1282 г.). Поэтому вероятным кажется другой вариант. Одного из внуков Шибана звали Токта-Муртад (он же Нама-Токта, Тама-Токта). Его кочевья располагались близ Дербента, на границе Орды с Хулагуидским Ираном. Во второй половине 90-х гг., когда между Тохтой и Ногаем шла дипломатическая борьба, последний по какой-то не названной в источнике причине требовал выдать ему Токта-Муртада. В приводимом Рукн-ад-дином Бейбарсом в рассказе о последней битве Тохты с Ногаем на исходе 90-х гг. перечне военачальников Тохты (в том числе принадлежащих к ханскому роду) первым назван "отступник Токта". Это, несомненно, Токта-Муртад: во-первых, еще одного Джучида с таким именем в то время не было, во-вторых, согласно Рашид-ад-дину, перед последним сражением с Ногаем Тохта вызвал к себе Токта-Муртада из Дербента. Невидимому, "отступником" он именован потому, что ранее служил Ногаю (в период вражды Ногая с Тохтой переходы представителей ордынской знати от одного к другому были частым явлением), и именно поэтому последний требовал его выдачи. Имя Токта-Муртад на Руси вполне могло трансформироваться в "Токтомер"- путем сокращения за счет последнего слова и мены у (которое при "русификации" в конечных слогах, как правило, не сохранялось — ср. трансформацию тюрк. — монг. bagatur в богатырь) на е. Дмитрий Александрович в марте 1294 г. попытался перебраться из

Пскова в Северо-Восточную Русь. Андрей с отрядом новгородцев приехал из Новгорода в Торжок с целью перехватить брата. Обоз Дмитрия достал нападавшим, но сам князь добрался до Твери. Отсюда он отправил в Торжок посольство, заключившее мирное соглашение между противоборствующими сторонами. В источниках зафиксирован лишь один его пункт: "А Волокъ опять Новугороду"[23] Исследователи, однако, уверенно делают вывод, что Дмитрию был возвращен Переяславль, а за Андреем осталось великое княжение (не комментируя при этом пункт о Волоке). Действительно, Федор Ростиславич в том же году сжигает Переяславль явно в отместку за вынужденное оставление города, Дмитрий из Твери отправляется в Переяславль, а Андрей как будто бы сохраняет права новгородского князя (после заключения мира посадник Андрей Климович возвращается в Новгород по его повелению), которые были составной частью великокняжеских прерогатив. Однако источники не дают оснований утверждать, что Дмитрий в 1294 г. перестал считаться великим князем. Летописи, восходящие к "своду 1304 г.", в рассказе о поездке из Пскова в Тверь и в сообщении о смерти Дмитрия в том же году близ Волока по пути из Твери в Переяславль наделяют его великокняжеским титулом (при том, что Андрей выступает как просто "князь"). Рогожский летописец также именует Дмитрия под 1294 г. великим князем, указывая, что Андрей стал таковым после смерти брата: "преста-вися великий князь Дмитрии Александровичу и по нем бысть князь великий брать его Андреи". Новгородская IV и Софийская I летописи тоже увязывают начало великого княжения Андрея со смертью Дмитрия, указывая при этом, что Дмитрий княжил 18 лет, т. е. с 1277 (когда он получил великое княжение) по 1294 г. включительно. Эти свидетельства, непонятные в свете традиционного представления о полной победе Андрея (благодаря поддержке Волжской Орды), вполне объяснимы, если принять предположение, что пришедший в Тверь отряд Токтомера был послан Ногаем.

Очевидно, в марте Токтомер находился в Твери. В руках противников Андрея, Даниила Московского и Михаила Тверского, оказался Волок — город, находившийся в совместном владении Новгорода и великого князя и в географическом отношении отделенный от Новгородской земли тверской территорией. Дмитрий Александрович попытался соединиться со своими союзниками; как законный, по старшинству, великий князь, он намеревался возглавить "контрнаступление" против Андрея. Последний после неудачной попытки не допустить проезда Дмитрия был вынужден, ввиду присутствия на стороне его противников татарских сил, пойти на заключение мира: он вернул Дмитрию великое княжение и Переяславль, сохранив взамен за собой новгородский стол; князья "проногаевской" коалиции возвратили также Новгороду Волок. Таким образом, вопреки обычному взгляду, поход Дюденя имел, по-видимому, ограниченный конечный успех — из-под власти Дмитрия Александровича удалось изъять только Новгородскую землю. На скорая смерть Дмитрия сделала Андрея "законным", по старшинству, великим князем владимирским. Территория великого княжества оказалась в его руках и тем самым перешла в сферу влияния Волжской Орды; противники Андрея, только что испытавшие татарское разорение, не решились сразу же выдвинуть ему конкурента, но потенциально таковым должен был стать Даниил Московский. Среди внуков Ярослава Всеволодича, за которыми закрепилось с конца 40-х годов ХПв. великое княжение владимирское, он был теперь вторым по старшинству после брата Андрея (Михаил Тверской приходился Александровичам младшим двоюродным братом, будучи сыном младшего брата Александра Невского — Ярослава).

И в 1296 г. произошло новое обострение борьбы двух княжеских группировок. Осенью этого года новгородцы изгнали наместников Андрея Александровича и пригласили на княжение Даниила. Московский князь прислал в качестве своего наместника сына Ивана (будущего Калиту). После этого был заключен договор о союзе между Новгородом и Михаилом Тверским. В том же году Андрей пришел из Волжской Орды в сопровождении татарского отряда, возглавляемого Олексой Неврюем. Поездка великого князя в Орду не была, однако, реакцией на лишение его новгородского стола, поскольку он отправился туда еще в 6803 г., т. е. до 1 марта 1296 г.; наоборот, противники Андрея воспользовались его отсутствием, чтобы начать наступление. Переход новгородского стола к Даниилу означал, что последний предъявил претензии на великое княжение или по крайней мере на овладение частью великокняжеских прерогатив.

О событиях, происшедших в 6804 мартовском году по возвращении Андрея из Орды, повествуют два летописных известия. Одно из них имеется в Лаврентьевской летописи: "Приде Андреи князь ис татаръ и совокупи вой и хотe ити на Переяславль ратью, да от Переяславля к Москве и ко Тфери; слышав же князь Михаиле Тферьскыи и Данило Московьскии князь, и совокупивъ вой и пришедше и стаста близъ Юрьева на полчищи, Андреи в Володимери, и тако не даста пойти Андрею на Переяславль; бяшеть Иван князь сьнъ Дмитриевъ, идя в Ворду, приказалъ Михаилу князю блюсти очины своее и Переяславля; и за мало бою не бысть промежи ими, и взяша миръ и придоша в своя си". Второго известия в Лаврентьевской нет, и наиболее ранний его вариант представлен Троицкой и Симеоновской летописями: "Бысть рать татарская, приде Олекса Неврюи, и бысть съездъ всемъ княземъ рус-скимъ въ Володимери и сташа супротив себя, со единой стороны князь великий Андреи, князь Феодоръ Черный Ярославскыи Ростиславичь, князь Костянтинъ Ростовскыи со единого, а съ другую сторону проти-ву сташа князь Данило Александровичь Московскыи, брат его князь Михаиле Ярославичь Тферскыи, да съ ними Переяславци съ единого. И за малымъ упаслъ Богъ кровопролитья, мало бою не было; и поделившеся княжениемъ и разъехашася въ свояси"[24]. При этом Симеоновская летопись содержит и первое известие, помещая его после рассказа о съезде во Владимире. Исследователи, комментируя эти данные, говорят о двух конфликтах княжеских группировок в 1296 г. Однако есть основания полагать, что перед нами две записи об одном и том же событии. Во-первых, в них обнаруживаются две общие черты: Владимир в качестве места пребывания Андрея с войсками и оценка ситуации как близкой к кровопролитию ("мало бою не бысть"). Во-вторых, если учесть, что занятие Даниилом новгородского стола произошло скорее всего в ноябре, то оставшиеся три месяца 6804 мартовского года — довольно сжатый срок для того, чтобы в него уместились приход Андрея с татарской ратью, приезд князей во Владимир, возвращение их после съезда "восвояси", уход Неврюя, сбор Андреем войск и поход на Переяславль. Наконец, согласно Лаврентьевской летописи, наиболее раннему источнику, Андрей двинулся на Переяславль сразу по приходе из Орды. Скорее всего, речь идет об одном конфликте: Лаврентьевская летопись передает известие о нем "свода 1304 г.", а в Троицкую вошла также запись из другого источника; поскольку внимание в ней было сфокусировано на иных деталях (татарский предводитель, перечень участвовавших в переговорах князей), сводчик решил, что речь идет о разных событиях.

Таким образом, в конце 1296 г. Андрей Александрович пришел из Волжской Орды с татарской ратью и двинулся к Переяславлю. Между тем Иван Переяславский находился в это время в Орде. Следовательно, его пребывание там частично совпадало по времени с пребыванием Андрея. Если считать, что Иван ездил в Волжскую Орду (т. е. считал себя вассалом Тохты), трудно объяснить, почему в то время, как он находится у хана, Андрей и Неврюй пытаются захватить Переяславль. Скорее всего, речь идет, как и в случае с поездкой Михаила Яросла-вича 1293 г., о разных Ордах: Иван ездил не к Тохте, а к Ногаю за поддержкой против Андрея в условиях, когда враждебная великому князю группировка готовилась к схватке с ним. В отсутствие переяславского князя его союзники Даниил Александрович и Михаил Ярославич выступили навстречу Андрею и Неврюю. Завязавшиеся между сторонами переговоры приняли форму княжеского съезда во Владимире — стольном городе Андрея. Обсуждались, вероятно, в первую очередь судьбы переяславского княжения, на которое претендовал Андрей (очевидно, за ярлыком на Переяславль он и ездил в Волжскую Орду), и новгородского, отнятого у великого князя его противниками.

В Софийской I и Новгородской IV летописях под 6806 г. стоит следующее сообщение: "Великый князь Андрей Александровичь поеха въ Переяславль, великий же князь Данило Московский и братъ его князь Михаиле не съступишася Переславля ему; онъ же еха въ Новъгородъ"[25]. Вряд ли §речь здесь идет о еще одной попытке Андрея овладеть Переяславлем; скорее всего, известие сообщает о тех же событиях 6804 мартовского года — Даниил и Михаил действуют в отсутствие Ивана (сомнительно, чтобы переяславский князь отсутствовал на Руси два года). В то же время данное сообщение явно попало в протограф Новгородской IV — Софийской I летописей не из Троицкой: от читающегося в восходящих к последней (или ее протографу) летописях рассказа о походе Андрея на Переяславль оно отличается текстуально и содержит дополнительное известие об отъезде Андрея в Новгород. По-видимому, это третье, новгородское, сообщение о событиях 6804 мартовского года. Оно свидетельствует, что во Владимире была достигнута договоренность о возвращении Андрею новгородского княжения.

Что касается Переяславля, то поскольку Иван Дмитриевич княжил там до своей смерти в 1302 г., очевидно, Тохта признал в конце концов его права на отчинное княжество. Поэтому кажется вероятным, что именно в конце 1296 или начале 1297 г. во Владимире старшие князья "проногаевской" группировки "отступились" от своего сюзерена, не оказавшего им на сей раз своевременной помощи (возможно, Ногай не смог этого сделать, поскольку уже готовился к непосредственному военному столкновению с Тохтой и не хотел отправлять часть сил в далекий рейд), признали себя вассалами Тохты и обязались не оспаривать великокняжеских прерогатив Андрея (что выразилось в возвращении ему новгородского стола); благодаря этому волжский хан по приезде их младшего союзника от Ногая не стал отнимать у него княжение

Не исключено, что одним из пунктов соглашения, заключенного во Владимире зимой 1296–1297 гг., было сохранение за московским, тверским и переяславским князьями права на самостоятельный сбор дани, которое, по убедительному выводу А.Н. Насонова, они приобрели, будучи вассалами Ногая. А.Н. Насонов полагал, что такое соглашение с Тохтой заключил Михаил Тверской при получении им ярлыка на великое княжение в 1305 г., после смерти Андрея Александровича. Но в этом случае остается непонятным, как собиралась дань с Московского, Тверского и Переяславского княжеств в период 1297–1305 гг.? Если сбор (как в "доногаевскую" эпоху) осуществляли ордынские чиновники, то что заставило Тохту в 1305 г. пойти на уступку (ведь Ногая давно не было в живых, Орда вновь стала единым государством, Михаил последние годы был союзником Андрея Александровича; на уступки мог тогда идти скорее тверской князь, так как у него был серьезный соперник в борьбе за великое княжение — Юрий Данилович Московский)? Вероятнее, что Тохта пошел на сохранение принятого в этих княжествах порядка сбора дани зимой 1296–1297 гг. в качестве одной из уступок за признание его сюзереном. С княжением во Владимире Михаила можно лишь связывать распространение этого порядка на всю территорию Северо-Восточной Руси.

В_699_г. хиджры (28.IX 1299 — 15.IX 1300) Ногай потерпел окончательное пюражение от Тохты и погиб. Это сразу же сказалось на соотношении сил в Северо-Восточной Руси: в 1300 г. состоялся княжеский съезд в Дмитрове, на котором рассорились Михаил Тверской и Иван Переяславский — "Михаиле с Ываном не докончалъ межи собою". С этого времени Михаил стал союзником великого князя Андрея.

Даниил же осенью того же 1300 г. двинулся походом в Рязанское княжество: "Данило князь московъскыи приходилъ на Рязань ратью и билися у Переяславля (Рязанского. — А.Г.), и Данило одолелъ, много и татаръ избито бысть, и князя рязанского Костянтина н-ькакою хитростью ялъ и приведъ на Москву". По-видимому, результатом этого похода стало присоединение к Московскому княжеству Коломны. Каковы причины данной акции Даниила?

Под 6808 ультрамартовским (т. е. 1299) годом в Лаврентьевской летописи читается фраза, в которой пропущено сказуемое: "Того же л-Ьта рязаньскыи князи Ярославичи у Переяславля"[26]. Ярославичи — это Михаил и Иван, сыновья умершего в предыдущем году Ярослава Романовича, старшего брата Константина, на которого в 1300 г. ходил Даниил Московский. Очевидно, после смерти Ярослава в Рязанском княжестве возник конфликт между его сыновьями и их дядей; в Пере-яславле-Рязанском вокняжился Константин, и после того как в 1299 г. подступившие к столице Ярославичи не смогли его одолеть, они обратились за помощью к Даниилу Александровичу. Поход последнего имел успех. Константин оказался в московском плену, а рязанским князем стал, видимо, Михаил Ярославич (в качестве такового он выступает в выписи из жалованной грамоты, предположительно датируемой 1303 г.). Коломну Даниил, вероятно, получил в качестве платы за поддержку, оказавшуюся определяющей для решения судьбы рязанского стола.

Примечательно, что московского князя не смутило присутствие на стороне Константина татарского отряда. Между тем на рубеже ХШ-XIV вв. такое присутствие является несомненным свидетельством поддержки князя правящими кругами Орды. Тем не менее Даниил нападает на такого князя на его земле и наносит удар по отряду ордынцев. Факт этот беспрецедентен: ранее только Дмитрий Александрович разбивал татарский воинский контингент (в 1285 г.), но, во-первых, это было действие, предпринятое в защиту своей территории, во-вторых, за Дмитрием стоял Ногай.

15 мая 1302 г. умер племянник Даниила, бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич. После этого великий князь Андрей послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же года отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Переяславль был занят Даниилом. Это являлось нарушением прав великого князя, под чью власть должны были по традиции отходить выморочные княжества.

Таким образом, несмотря на то, что Даниил лишился могущественного покровителя в Орде (1299–1300), князей-союзников — Михаила Тверского, перешедшего на сторону Андрея (1300) и умершего Ивана Переяславского (1302), именно в последние годы своей жизни он предпринимает активные самостоятельные действия, в том числе нелояльные по отношению к хану Тохте (нападение на князя, пользующегося поддержкой Орды, с разгромом выступающего на его стороне татарского отряда) и действует успешно. Что способствовало таким успехам? Есть основания полагать, что важным фактором мог быть приход на службу к Даниилу значительного числа служилых людей из других княжеств.

В летописных известиях о событиях конца XIII — начала XIV в. московские бояре не упоминаются. По более поздним же источникам выявляются имена лишь семи представителей знати, в отношении которых можно с достаточной степенью уверенности полагать, что они служили московским князьям уже в первой четверти

XIV столетия. Это Протасий (родоначальник Вельяминовых), Федор Бяконт (родоначальник Плещеевых), Нестер Рябец (родоначальник Квашниных), Окатий (родоначальник Валуевых), Мина (родоначальник Софроновских и Проестевых), а также Василий Кочева и Терентий Ртищ (упоминаемые в "Житии Сергия Радонежского" в качестве соответственно воеводы, посланного Иваном Калитой в начале 30-х гг. в Ростов, и радонежского наместника того же времени). О происхождении четырех последних данных нет. Протасий, возможно, вел свой род от бояр,

_95ПСРЛ. Т. 1.Сгб. 486. О дате см.: Бережков Н Г Указ. соч. С. 119–120,122. 96 ПСРЛ.

Т. 1. Стб. 486; Кучкин В.А Формирование государственной территории СевероВосточной Руси в X–XIV вв. С. 128–130. 97 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486.

98 См.: Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 211–212,230-231,237–238.

издревле живших во Владимиро-Суздальской земле^27. Что касается Федора Бяконта и Нестера Рябца, то они выступают в источниках как выходцы из других земель.

Согласно родословным книгам XVI в., Федор Бяконт пришел на службу в Москву из Чернигова. Наиболее ранний источник, упоминающий этого боярина — первая редакция Жития его сына, митрополита всея Руси Алексея, составленная вскоре после его смерти (1378), скорее всего между 1379–1382 гг. Этот памятник (так называемый рассказ "О Алексеи митрополите") сохранился в составе летописей, восходящих к общерусскому своду начала XV в. Фрагмент о происхождении Алексея встречается в них в двух вариантах. Один представлен в Московском своде конца XV в., Владимирском летописце и Ермолинской летописи: "Сей убо иже въ святых отець нашъ Алексеи митро-политъ бе родомъ от славных и нарочитых бояръ Черниговъскых. Преселшу же ся отцю его именемъ Феодору и с женою своею Мариею и съ всемъ домомъ своимъ въ славный и преименитыи град Москву, ту же и родиша сего освященнаго отрока". Другой вариант читается в Рогожском летописце и Симеоновской летописи: "Сии убо преподобный отець нашъ Алексии митрополить беаше родомъ боляринъ, славныхъ и нарочитыхъ бояръ (в Симеоновской добавлено — "ли-товскыхъ") отъ страны Русскыя, отъ области Московъскыя, благо-родну и благоверну родителю сыну отъ отца нарицаемого Феодора и матери именем Марии". Какой из этих вариантов первичен?

Рогожский летописец и Симеоновская летопись имели общий протограф — тверскую редакцию общерусского свода начала XV в.; общий протограф был и у Московского свода и Ермолинской летописи, а Владимирский летописец испытал влияние этих летописей. Следовательно, возможны два объяснения расхождения: 1. Первично чтение Рогожского летописца и Симеоновской летописи, а чтение "Черниговъскых" и указание на переселение родителей Алексея в Москву появились в протографе Московского свода и Ермолинской летописи под влиянием второй редакции Жития Алексея, составленной в 50-е годы XV в. Пахомием Сербом (о происхождении Алексея в этой редакции говорится так: "Случися судом божиим на град Черниговъ час-таа варварьская нахождениа, грех ради человечьскых бывающих, тем же и мнози мужи благочестивый по различнымъ странамъ нужди ради преселениа творяху, в них же бяше некто мужь благоверенъ Федоръ именемъ, съи убо въ дни благочестивого великаго князя Ивана

Даниловича, тогды тому великое княжение дръжаху, съи предпомяну-тыи Федоръ приде съ женою своею, Марьею именем, и ту пребываю-ще, родиста сынъ…[28]). 2. Первичным является чтение Московского свода-Ермолинской летописи-Владимирского летописца, а в протографе Рогожского летописца и Симеоновской летописи произошла замена "черниговъскых" на "отъ страны Русскыя, отъ области Московъ-скыя"[29] и было опущено сообщение о выезде Федора в Москву.

Второе объяснение представляется более вероятным по двум причинам. 1. Пахомиева редакция Жития, в целом не содержащая прямых текстуальных заимствований из рассказа "О Алексеи митрополите"[30], имеет след вторичности по отношению именно к тому варианту последнего, который читается в Московском своде и Владимирском летописце: в редакции Пахомия говорится, что Федор и Мария родили сына ”ту пребывающе"; имеется в виду Москва, между тем выше она не названа, в отличие от упомянутых летописей ("Преселшу… въ славный и преименитыи град Москву, ту же и родиша…"; в Ермолинской летописи текст подвергся редактированию: вместо этой фразы сказано коротко — "родися на Москве"). Раз Пахомий исходил из текста "О Алексеи митрополите", читающегося в Московском своде, Ермолинской летописи и Владимирском летописце, значит, в 50-е годы XV в. вариант с чтением "оть бояр Черниговъскых" уже существовал; между тем общий протограф Московского свода и Ермолинской летописи был создан не ранее 60-х годов XV в.[31]. 2. Эпитет "московский", часто употребляющийся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи^32, в выписках Н.М. Карамзина из Троицкой летописи (напомним, передававшей текст свода начала XV в.)[33], за период с начала XIV столетия (когда прекращается использование в Троицкой ее общего с Лаврентьевской летописью источника) практически не встречается (исключение — упоминание "протопопа московского" среди членов посольства в Константинополь претендента на митрополию Митяя). При этом есть случаи, когда в Симеоновской летописи это определение стоит там, где в Троицкой его точно не было: под 6811 г. в Троицкой — "благослови въ свое место князя Данила", в Симеоновской — "благослови въ свое место князя Данила Московского"; под 6812 г. в Троицкой — "князь Юрии Даниловичь съ братьею своею"; в Симеоновской — "князь Юрьи Даниловичь Московскыи съ братьею своею", под 6813 г. в Троицкой — "князя Юрья Суждале переимали да не изнимали", в Симеоновской — "князя Юрья Московскаго въ СуждалЪ переимали да не изнимали", под 6878 г. в Троицкой — "князь великий пославъ на Тферъ", в Симеоновской — "князь великий Дмит реи Ивановичь Московский пославъ на Тферъ". Очевидно, эпитет "Московский" не был характерен для общерусского свода начала XV в. (составленного в московских кругах) и появился только в его тверской редакции. Изменение под пером ее составителя текста о происхождении митрополита вполне понятно: тверичей не интересовали черниговские корни Алексея, для них было важно, что митрополит родился в семье московских бояр.

Таким образом, указание на черниговское происхождение отца Алексея, скорее всего, содержалось в первоначальном тексте рассказа "О Алексеи митрополите", и нет оснований подозревать эту версию в недостоверности.

Время приезда Федора Бяконта может быть определено, исходя из даты рождения Алексея. Все тексты рассказа "О Алексеи митрополите" говорят, что родился он уже в Москве, но дают для определения даты рождения противоречащие друг другу данные. Сначала говорится, что Алексей родился "въ княжение великое тферьское Михайлове Ярославича при митрополитъ Максиме, до убиения Акинфо-ва", что указывает на период до весны-лета 1305 г. (так как Акинф

погиб в 6814 ультрамартовском году до осени)116. Затем приводится свидетельство, что Алексей "старее сыи князя великого Семена 17 летъ". Поскольку Семен Иванович родился 7 сентября 1317 г., это указание позволяет датировать появление на свет Алексея 1300 годом. Но ниже сказано, что Алексей "въ черньци пострижеся 20-ти летъ, а въ чернецьстве поживе 40-те леть, а въ митрополиты поставленъ бысть 60-те легъ, а пребысть въ митрополитехъ 24 лета, и бысть всехъ дней и житиа его лът 85". Исходя из этих данных, годом рождения Алексея следует признать 1292 или начало 1293 г. (так как умер он в начале 1378 г. — 12 февраля). Однако в приведенном расчете лет вызывает подозрение преобладание круглых цифр: очевидно, все они приблизительны (в отличие от указания на срок пребывания Алексея в сане митрополита, продолжительность которого была хорошо известна); следовательно, приблизительно дается и общее количество прожитых Алексеем лет. Указание же на 17-летнюю разницу в возрасте Алексея с великим князем Семеном Ивановичем, скорее всего, передает наблюдение, сделанное при жизни этих людей (несомненно, тесно общавшихся друг с другом) и услышанное автором от самого митрополита или от кого-то из близких к нему лиц; иными причинами его появление объяснить трудно. Поэтому 1300 г. как дата рождения Алексея и, следовательно, terminus ante quern приезда его отца в Москву, выглядит более предпочтительным. С какими событиями может быть связан отъезд Бяконта с Черниговщины?

Во второй половине XIII в. черниговский стол занимали князья сильнейшего в ту пору в Черниговской земле Брянского княжества — Роман Михайлович, затем его сын Олег. Однако после пострижения последнего в монахи брянский и черниговский столы остались вакант-

116 Там же. Т. 18. С. 86, под 6814 г. ультрамартовским. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. — соч. С. 120, 351.

117 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Об. 121; Т. 18. С. 120; Т. 23. С. 121, примеч.; Т. 25. С. 194; Т. 30. С. 124.

118 Приселков МД. Указ. соч. С. 355 и примеч. 3.

119 Слова "о великом княжении Михаила" вряд ли можно рассматривать как противопоказание такой датировке. С ярлыком на великое княжение владимирское Михаил пришел из Орды осенью 1305 г., уже после гибели Акинфа (ПСРЛ. Т. 18. С. 86), поэтому следует отдать предпочтение чтению "великое княжение тверское" (так в Рогожском летописце, Симеоновской летописи. Владимирском летописце) или предполагать, что составитель рассказа "О Алексеи митрополите" ошибочно относил начало великого княжения Михаила во Владимире к более раннему времени.

120 Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 123–124; Т. 18. С. 121; Т. 30. С. 125; Т. 25. С. 195; Т. 23. С. 121 (в Ермолинской летописи общее количество прожитых Алексеем лет не указано).

121 Сходное "округление" имеется в летописях, восходящих к своду начала XV в., при подсчете лет, прожитых Дмитрием Донским: "жил отъ рожества своего всехъ летъ 40" (ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 156; Т. 18. С. 139); в действительности — 38 лет и 7 месяцев.

ными, и Брянск перешел под власть смоленских князей^34. Прямых сведений о причинах этого перехода нет. Но рассмотрение "брянских событий" в контексте русско-ордынских отношений 80-90-х годов ХШ в. позволяет полагать, что вокняжение смоленских князей в Брянске произошло при деятельном участии Орды; Роман и Олег были сторонниками Ногая, передача Брянска в руки представителей смоленского княжеского дома (лояльных к Сараю) являла собой составную часть наступления Тохты на сферу влияния Ногая в русских землях, начатого в конце 1293 г. (в Северо-Восточной Руси это наступление проявилось в походах Дюденя зимой 1293–1294 гг. и Неврюя 1296 г.) и имела место между 1294 и 1297 гг. Можно полагать, что отъезд видного черниговского боярина был связан именно с этой "сменой власти" в Черниговской земле, и, следовательно, датируется 1294–1297 гг. Даниил Александрович был в это время главой "проногаевс-кой" группировки князей Северо-Восточной Руси и естественно поэтому, что боярин князя-вассала Ногая перешел на службу именно к нему.

Московские князья в XIV в. не раз проявляли особый интерес к Черниговской земле, особенно к Брянску. Очень вероятно, что Юрий Данилович в 1309–1310 гг. поддерживал (еще не будучи великим князем владимирским) князя Святослава Глебовича в его борьбе за брянский стол с племянником Василием Александровичем; еще вероятнее поддержка Иваном Калигой в 1339–1340 гг. в аналогичной борьбе сына Святослава Глеба. В 1379 г. группа бояр Черниговской земли перешла на московскую службу (с князем Дмитрием Ольгердо — вичем). По-видимому, Федор Бяконт был не единственным представителем черниговско-брянской знати, отъехавшим в Москву в последние годы XIII в., и наличие у московских князей постоянных интересов в центральной и южной части Черниговской земли во многом обусловливалось тем, что часть московских служилых людей имела тесную связь с этим регионом.

Известие о приезде в Москву родоначальника Квашниных сохранилось в двух вариантах. Согласно ранним редакциям родословных книг (40-х годов XVI в.), Нестер Рябец пришел из Литвы к Ивану Калите. Второй, пространный, вариант содержит предание о начале рода Квашниных. Оно изложено (в виде нескольких вставок в погодные статьи) в так называемом летописном своде 1539 г. (дошедшем

в списке Дубровского Новгородской IV летописи и в Архивской летописи), составлении которого принимали участие представители этого рода. События здесь описаны следующим образом.

В 6840 (1332) г. киевский "вельможа" Родион Нестерович с сыном Иваном и двором численностью в 1700 человек пришел на службу к Ивану Калите. Великий князь дал ему "в вотчину" половину Волока Дамского. Через год Родион подчинил великому князю весь Волок. Иван пожаловал Родиону село на р. Всходне. Боярин Калиты Онкиф (Акинф) Гаврилович "не восхоте быти подъ Родиономъ в меншихъ" и убежал в Тверь. По его наущению тверской князь отнял у Ивана переяславскую волость Вьюлки. В 6843 г. великий князь посылал находившегося тогда в Торжке Родиона воевать против Литвы. В 6845 г. «подведе рать многу Онкифъ на великого князя Ивана Даниловича подъ Переяславль и осади великого князя во граде Переяславле, бе бо тогда князь велики со княгинею во граде Переяславле, а граду малу сущю и не тверду. Онкифъ же стоя тогда по[д] градомъ 3 дни; нелзе бяше собрати войско великому князю Ивану, понеже вести из града некуды послати. Тверичи облегоша градъ. Въ 4 же приспе тогда Родион Нестеровичь с воискомъ своимъ и посла к великому князю отъ своихъ домочадецъ верныхъ ему сущу Свербея глаголемаго и втораго Сарачю, и идоша нощию в градъ Переяславль сквозе полки тверския и ска[за]ша великому князю, яко Родионъ присла на помощь и ста отъ града за 5 верстъ, а с ним его дворъ, а иного войска мало присовокупишася, понеже вскоре не бе собратися. Князь же велики, слышавъ, радъ бысть и то же ноши отосла к Родиону единого Сарачю, а Свербея у себя остави, и повеле Родиону заутро, ополчася, прити ззади на тверичь, а самъ же заутра выела весь свои двор, кои с нимъ обретошася во граде. И поидоша противу себя, и сступиша [о]бои, а Родионъ тогда приспе ззади на тверичи. И бысть тогда подъ градомъ сеча зла, яко никогда тако бысть. И поможе Богъ великому князю Ивану, и побьены быша тверичи въ конецъ, яко ни одинь отъ нихъ остася; а самого Окинфа Родионъ руками своима уби, а главу его отсекъ привезе, взотнувъ на копие, к великому князю и рекъ: "се, господине, твоего изменника, а моего местника глава". Князь же великий боярина своего многими дары отдаривъ его и почтивъ, и рече, яко "подобаеть ти и всегда у меня начальникомъ быти, яко толико дръзновение и подвить по мне показа, яко никто отъ моихъ воин"». Как можно оценить степень достоверности составных частей этого предания?

Пожалование великокняжеской половины Волока в вотчину невозможно: не исключена лишь передача ее в кормление. Новгородская половина Волока оставалась за Новгородом до середины XV в.[35] Но как раз в 1332–1333 гг. Иван Калита "възверже ГНеВЪ" на новгородцев и занял ряд новгородских волостей; захват в этой ситуации его волоцким наместником новгородской части Волока вполне вероятен. Сообщение о пожаловании села на р. Всходне выглядит вероятным, так как известно, что сын Родиона, Иван, и его потомки имели там вотчину. Местнический конфликт Родиона и Акинфа вряд ли мог иметь место, так как для XIV в. местничество еще не характерно. Кроме того, несколько более ранний источник свидетельствует, что Акинф был боярином великого князя Андрея Александровича и отъехал к Михаилу Тверскому вместе с другими великокняжескими боярами после смерти Андрея в 1304 г. По-видимому, указания на местническую подоплеку столкновения Акинфа с Родионом и на измену Акинфа Ивану Калите были включены в родословную легенду для обоснования большей знатности Квашниных перед потомками Акинфа. Волость Вьюлки (Юлка) соседствовала с тверскими землями и, следовательно, могла быть захвачена тверским князем; но вряд ли это имело место в 1333 г., поскольку тогдашний тверской князь Константин Михайлович соблюдал лояльность к Ивану Калите. В 1335 г. Иван Данилович действительно посылал войска на литовские владения и именно из Т оржка.

Бой Ивана Даниловича с Акинфом под Переяславлем имел место в 1305 г., когда Юрий Данилович Московский и Михаил Ярославич Тверской находились в Орде, где оспаривали великое княжение, а Иван сел в Переяславле, с 1303 г. находившемся в руках московских князей: "Тогда бысть ему бои съ Акинфомъ Тферскымъ, съ княземъ же с Ываномъ съ единаго переяславская рать, къ тому же приспела и московская рать и бишася зело крепко, и поможе Богъ князю Ивану и уби Акинфа у Переяславля, и зятя его Давыда, и множество тферичь, и погнашася за ними и юстигающе, много тферичь побиша. Дети же Акинфовы, Иванъ да Федоръ, одна убежали въ Тферь"[36]. Родословная легенда, таким образом, ошибаясь в датировке, верно передает общий ход событий: пребывание Ивана в Переяславле, предводительство Акинфа тверской ратью, своевременный подход московских сил на помощь Ивану, сокрушительность поражения тверичей. В тексте свода 1539 г. подробный рассказ об этом бое отсутствовал, поэтому данные о нем не могли быть почерпнуты из основного летописного текста. Не мог рассказ родословной легенды восходить и к тексту летописей, родственных Троицкой-Симеоновской, так как он не содержит текстуальных совпадений с ними (кроме традиционной формулы "поможе Богъ").

Следовательно, этот рассказ можно считать в основе достоверным: очевидно, он восходит к родовому преданию, согласно которому родоначальник Квашниных возглавлял московскую рать в битве под Переяславлем и лично убил Акинфа. А это значит, что в 1305 г. он уже находился на московской службе. Поскольку сын Родиона Нестеровича, Иван, умер в 1390 г., вряд ли в событиях 1305 г. мог участвовать именно Родион; скорее всего, с его именем связаны те элементы родословной легенды, которые могут быть приурочены к 30-м годам XIV в. (захват новгородской половины Волока, поход на Литву), а предводителем московской рати в бою с Акинфом был Нестер Рябец, который и приехал, согласно ранним родословцам, на московскую службу.

Нет оснований усматривать противоречие в указаниях на выезд родоначальника Квашниных из Литвы или из Киева. Термин "Литва" уже в XV в. служил обобщенным названием для ^русских земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского, а Киев с 60-х годов XIV в. (т. е. в течение почти двух веков до времени составления родословных книг) находился в составе этого государства. Таким образом, можно с достаточной степенью уверенности полагать: боярин Нестер Рябец пришел на московскую службу из Киева до 1305 г.

История Киева второй половины XIII — начала XIV в. крайне скудно освещена источниками, но известно, что в 1299 г. там произошли трагические события: "Митрополитъ Максимъ, не терпя татарьского насилья, оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киевъ разбежалъся, а митрополитъ иде ко Бряньску, и оттоле иде в Суждальскую землю и со всем своимъ житьем". "Татарское насилие" над Киевом явно связано с происходившей в 1299 г. войной между Тохтой и Ногаем, поэтому исследователи не без оснований полагают, что Киев входил в сферу влияния Ногая и стал жертвой похода войск Тохты. В этой связи логично предположить, что видный киевский боярин после перехода Киева под сюзеренитет Волжской Орды ушел в Северо-Восточную Русь (возможно, вместе с митрополитом) и стал служить Даниилу Александровичу, главе "проногаевской" коалиции.

Но существует известие, которое правомерно считать самым ранним (собственно, единственным прижизненным) упоминанием Нестера Рябца. В рассказе Ипатьевской летописи о событиях 1285 г. говорится, что галицкий князь Лев Данилович послал на польского князя Болеслава "воеводы… Тюима, и Василька Белжянина, и Рябця". Крайне маловероятно, чтобы одновременно в Южной Руси были два боярина с одинаковым прозвищем (ни ранее, ни позже аналогий ему не встречается). Отождествление Рябца — боярина Льва Даниловича Галицкого с Нестером Рябцом, выходцем из Киева, ставит вопрос, каким образом он оказался в конце XIII в. в Киеве.

Не исключено, что Рябец мог просто перейти на службу к киевскому князю еще при жизни Льва Даниловича. Существует точка зрения (подкрепленная, правда, только косвенными соображениями), что галицко-волынские князья после окончания конфликта Тохты с Ногаем в качестве платы за поддержку сарайского хана получили контроль над Киевом. Если это так, то можно думать, что Рябец не хотел возвращаться на службу ко Льву и ушел к сильнейшему из бывших вассалов Ногая в Северной Руси. Но возможно и другое объяснение: Нестер стал в 1299 или 1300 г. наместником Льва Даниловича в Киеве, а уход его был связан со смертью этого князя,

147 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485. О дате см.: Бережков Н.Г Указ. соч. С. 122.

148 Ставиский В И "Киевское княжение" в политике Золотой Орды (первая четверть

XVI в.) // Внешняя политика Древней Руси. М., 1988. С. 97; Шабульдо Ф М. Галицко-Волынское княжество и Тырновская Болгария на пути к политическому сотрудничеству в начале XIV в. // Культурные и общественные связи Украины со странами Европы. Киев, 1990. С. 39.

149 дате см.: Грушевський М С Хронольопя подгй Галицько-волинсько! Л1тописи //Записки наукового товариства!м Шевченка Львив, 1901. Т. 41, кн. 3. С. 51–52.

150 ПСРЛ. Т. 2, Стб. 389. На это сообщение обращал внимание (без ссылки на источник) П Долгоруков (Долгоруков П Российская родословная книга СПб., 1857. Ч. 4. С. 117).

151 См.: Тупиков Н.М Словарь древнерусских личных собственных имен. СПб., 1903. С. 346; Веселовский С Б. Ономастикой. М., 1974. С. 275.

152 Шабульдо Ф М Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987. С. 17; Ставиский В И Указ. соч С. 97.

которую исследователи, исходя из косвенных данных, датируют концом 1299, 1300 или (самое позднее) 1301 годом. Возможно, Рябец не желал почему-либо служить его сыну, Юрию Львовичу, и ушел к Даниилу Московскому.

В любом случае (даже если допустить, что было два Рябца — галицкий и киевский) уход Нестера из Киева следует относить к периоду 1299–1301 гг., т. е. как раз ко времени, когда наблюдается военное усиление московских князей. Можно полагать, что в условиях, когда "весь Киевъ розбежался", на службу к Даниилу из Киевской земли пришли и другие служилые люди: им было естественно искать покровительства именно московского князя, так как другой бывший союзник Ногая — Михаил Тверской — в 1300 г. помирился с Андреем Александровичем (главой "просарайской" коалиции), а третий — Иван Переяславский — явно уступал по своему политическому весу московскому и тверскому князьям.

Итак, из трех представителей московского боярства первой четверти XIV в., чье происхождение можно проследить по источникам, два выехали из Южной Руси на рубеже XIII–XIV вв. Помимо того, что каждый из них, несомненно, привел с собой воинский контингент, косвенные данные позволяют полагать, что в это время выезжали в Москву и другие представители южнорусской знати. Таким образом, усиление военной мощи Московского княжества на рубеже XIII–XIV вв. во многом, по-видимому, было связано именно с приходом в это время на службу к Даниилу Александровичу значительного количества служилых людей из Южной Руси — Черниговского и Киевского княжеств. Численное увеличение двора московского князя и дало ему возможность вести активную внешнюю политику. Необходимость обеспечить содержание возросшего числа служилых людей, в свою очередь, явилась, очевидно, одной из причин активных экспансионистских устремлений Даниила (а позже и Юрия) в начале XIV в. (борьба за присоединение Коломны, Переяславского, а позже Нижегородского княжеств) — территории Московского княжества было недостаточно для удовлетворения их потребностей.

Таким образом, в княжение Даниила Александровича были заложены первые камни в фундамент могущества Москвы. Пользуясь поддержкой Ногая и великого князя Дмитрия Александровича, Московское княжество стало заметной силой, а обстоятельства, связанные с внутриордынскои борьбой и противостоянием ориентировавшихся на разных ханов княжеских группировок, способствовали резкому усилению московского служилого слоя. Это, в свою очередь, стимулировало тенденции к расширению подвластной московскому князю территории. В первые годы XIV в. Даниил хорошо подготовился к продолжению борьбы с братом Андреем за первенство в СевероВосточной Руси. Но смерть 41-летнего московского князя 5 марта 1303 г. разрушила эти планы.

153 См.: Шабульдо Ф.М Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. С. 156–157; Исаевич ЯЛ Галицко-Волынское княжество в конце XIII — начале XIV в. // Древнейшие государства на территории СССР. 1987 год. М., 1989. С. 71–72. Последние достоверные упоминания о Льве Даниловиче относятся к 1299 г. (FejerG Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus ас civilis. Budae, 1830. T. VI, 2. P. 216–217; Monumenta Germaniae historical Scriptores. Hannoverae, 1861. T. XVII. P. 718).

154 В связи с этим не исключено, что указанная в родословной легенде Квашниных дата выезда их родоначальника на московскую службу — 6840 г. — объясняется не попыткой приурочить выезд к эпохе великого княжения Калиты, а просто ошибкой при прочтении даты в какой-то родословной записи: 6840 вместо 6808 (т. е. 1300) г. Цифра н (8) при нечетком написании легко могла быть принята за Л (40).

155 ПСРЛ. Т. 1. Об. 486. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С 119–120,123.

Глава вторая

ОСЛУШНИК ДВУХ ХАНОВ: ЮРИЙ ДАНИЛОВИЧ (1303–1325)

Первым деянием нового московского князя Юрия, старшего из пяти сыновей Даниила Александровича, стал поход на Можайск. Как говорилось выше, Можайск перешел под власть Москвы, скорее всего, еще в 1291 г. После смерти Даниила смоленские князья (возможно, в союзе с Михаилом Тверским) попытались вернуть это владение; в Можайске обосновался Святослав Глебович (княживший тогда скорее всего в Ржеве, т. е. на границе с московскими и тверскими землями). Юрий с братьями занял Можайск, Святослав был взят в плен и отвезен в Москву^37.

Осенью того же года возвратился из Орды великий князь Андрей Александрович, после чего в Переяславле состоялся княжеский съезд. По его итогам Переяславль остался за Юрием, но, по-видимому, с условием, что после смерти Андрея Александровича он отойдет к его преемнику на великокняжеском столе. Такой итог съезда позволяет предполагать, что Даниил Александрович попытался каким-то образом подкрепить в Орде свои притязания на Переяславль и это имело успех, хотя и ограниченный; возможно, Тохта не захотел чрезмерно усиливать Андрея.

Великий князь Андрей скончался 27 июля 1304 г. Если бы Даниил Московский пережил брата, он, как следующий по старшинству среди князей Северо-Восточной Руси, имел бы преимущественные права на владимирский стол. В сложившейся же ситуации старейшим был Михаил Тверской: он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодича. Юрий Данилович правами на великое княжение не обладал: по родовому принципу он был младше не только Михаила Тверского, своего двоюродного дяди, но и сына Андрея Александровича Михаила — своего двоюродного брата, а по отчинному даже в перспективе не имел оснований претендовать на Владимир, так как Даниил, его отец, великим княжением не владел. Ранее были случаи, когда князь, не являвшийся "старейшим" среди потомков Ярослава Всеволодича, оспаривал великое княжение. Но во всех случаях это был второй по старшинству князь (имевший к тому же права на великое княжение "по отчине"): с Ярославом Ярославичем (1264–1271) боролся его младший брат Василий, с Василием (1272–1276) его старший племянник Дмитрий Александрович, с Дмитрием (1277–1294) его младший брат Айдрей, с Андреем — младший из Александровичей Даниил. Другие князья, независимо от того, насколько сильны они были, в борьбу за великое княжение не вступали. Теперь же Юрий нарушил традицию, предъявив претензии на великокняжеский стол.

Михаил в том же 1304 г., отправился в Орду, и следом за ним двинулся Юрий с братьями. Оба соперника при этом активно противодействовали друг другу. Юрия по пути в Орду пытались "переимать" в Суздале, но безуспешно. Московский князь послал своего брата Бориса в Кострому (входившую в территорию Владимирского великого княжества), но там последнего схватили и привели в Тверь. Тверичи послали наместников своего князя в Новгород, однако новгородцы их не приняли: дело едва не дошло до военного конфликта, но в конце концов было заключено перемирие "до приезда князей", т. е. до возвращения Михаила и Юрия из Орды с ханским решением о судьбе великокняжеского стола. Брат Юрия Иван Данилович (будущий Калита) приехал из Москвы в Переяславль, судьба которого в связи с предстоявшим появлением нового великого князя оказывалась неясной. Из Твери к Переяславлю подступило войско во главе с боярином Акинфом. Московская и переяславская рати разбили тверичей, Акинф погиб в бою.

Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Осенью 1305 г. тверской князь вернулся на Русь и еще в том же году ходил походом "къ Москве на князя на Юрья и на его братью"; результатом этого похода стало, очевидно, признание московским князем прав Михаила на Переяславль.

Под 6815 г. в Симеоновской летописи (и судя по выписке начала статьи Н.М. Карамзиным — в Троицкой) читается: "князь Юрьи выеха на Москву съ Рязани, а на осень бысть Таирова рать. Toe же осени князь Александр и Борись (младшие братья Юрия Даниловича. — А.Г.) отъехали въ Тферь съ Москвы. Toe же зимы князь Юрьи князя Ко-стянтина убилъ Рязанского. Toe же зимы въ Филипово говенье прес-тавися пресвященныи архиепископъ Максимъ, митрополитъ всеа Русии, месяца декабря въ 6, на память святого отца Николы". В отношении "Таировой рати" исследователи обычно отмечают, что направление ее и цели неясны; лишь Дж. Феннелл предположил, что "Таирова рать" была связана с визитом Юрия в Рязань и имела целью усилить его позиции на переговорах о присоединении к Московскому княжеству Коломны. Это предположение подразумевает поддержку Ордой Москвы; однако ни в последующие, ни в предшествующие годы факты такой поддержки неизвестны: наоборот, известно, что в 1305 г. Тохта поддержал противника Юрия Михаила Тверского. Сразу после "Таировой рати", "тое же осени", отъехали в Тверь братья московского князя — факт беспрецедентный, могущий свидетельствовать только о крайней непрочности положения Юрия (и непонятный, если допустить его поддержку ханом); зимой того же года Юрий убил рязанского князя, в 1300 г. тесно сотрудничавшего с Ордой. Скорее всего "Таирова рать" имела как раз антимосковскую направленность.

Статью Симеоновской летописи 6815 г. принято датировать по ультрамартовскому стилю, т. е. 1306/07 г. Но последнее ее сообщение — о смерти митрополита Максима — говорит о событии, имевшем место в декабре 1305 г. Поэтому правомерно поставить вопрос — не относятся ли и предшествующие события к 1305 г.?[38] В первом из известий, помещенных под 6815 г., обращает на себя внимание, что ничего не сказано о самом походе или поездке Юрия в Рязань, а упоминается только его возвращение. Этой неувязки не будет, если признать, что речь идет о возвращении Юрия через Рязань из Орды (про отъезд в которую говорилось выше, под 6813 г.). Но Юрий возвращался из Орды не в 1306, а в 1305 г., так как Михаил тогда ходил на Москву "на князя на Юрья". В этом случае следует предположить, что события, распределенные между статьями 6814 (возвращение Михаила с ярлыком на великое княжение и его поход к Москве) и 6815 гг., являют собой перечень происшедшего в конце 1305 — начале 1306 г. (перечень, возможно, сложившийся в результате компиляции сведений двух источников — московского и тверского). "Таирова рать" тогда — это действия приданного возвращающемуся с ярлыком Михаилу татарского отряда во главе с ханским послом. Скорее всего, Юрий, уехав из Орды ни с чем, задумал сопротивляться стремлению Михаила овладеть Переяславлем и постарался заручиться поддержкой рязанских князей — Ярославичей (которым в 1300 г. помог его отец). Ответом Михаила стал поход на Москву вместе с татарским послом, в результате которого Юрию пришлось поступиться Переяславлем.

Однако в последующие годы Юрий предпринял попытку спорить с Михаилом за княжение в Новгороде Великом: в 1307 г. Михаил с Юрием воевали по поводу новгородского княжения^39, а окончательно великий князь сел в Новгороде только 14 июля 1308 г. После этого он еще раз ходил походом на Москву. По-видимому, теперь Михаил рассчитывал окончательно сокрушить своего соперника и, возможно, посадить на московский стол одного из отъехавших в Тверь братьев Юрия^40. Но бой у стен Кремля 25 августа 1308 г. ("на память святого апостола Тита") не принес Михаилу успеха.

Вскоре Юрий Данилович сумел овладеть Нижегородским княжеством, ставшим выморочным после кончины князя Михаила Андреевича (сына Андрея Александровича). Тем самым московский князь вновь покусился на великокняжеские права. В 1311 г. старший сын Михаила Ярославича Дмитрий двинулся на Нижний Новгород "на князя на Юрия" походом, но эта попытка была парализована митрополитом всея Руси Петром, "не благословившим" Дмитрия во время его нахождения во Владимире (месте пребывания митрополита).

Митрополит Петр был поставлен в Константинополе в 1308 г., причем патриарх предпочел его другому кандидату — ставленнику Михаила Ярославича Геронтию. Вскоре по приезде в Северо-Восточную Русь (1309) Петр был обвинен союзником Михаила тверским епископом Андреем в симонии (поставлении на церковные должности за мзду). Обвинение разбиралось в присутствии посланника патриарха на соборе в Переяславле; Петр был оправдан, по-видимому, во многом благодаря поддержке московских князей. "Житие" Петра свидетельствует, что великий князь Михаил находился во время Переяславского собора в Орде. Очевидно, он был там и во время похода своего сына на Нижний Новгород: в противном случае необъяснимо, почему это предприятие возглавил не Михаил (это было бы естественно, так как в Нижнем находился сам Юрий), а 13-летний княжич. Переяславский собор датируется временем от конца 1309 до начала 1311 г., а поход Дмитрия имел место в начале 1311 г. Очевидно, что речь следует вести об одном и том же визите Михаила в Орду. Скорее всего, он был связан с освобождением нижегородского стола: выморочное княжество должно было отойти под власть великого князя владимирского, и Михаил отправился к Тохте за ярлыком. Но, как и в случае с Переяславлем в 1302 г., московский князь в отсутствие великого князя овладел пустующим столом. Основанием для этого был, разумеется, тот факт, что Даниловичи являлись ближайшими родственниками — двоюродными братьями умершего Михаила Андреевича. Поскольку Нижегородское княжество (бывшее Городецкое) было отчиной дяди Юрия и политического противника его отца — Андрея Александровича (предшественника Михаила Ярославича на великокняжеском столе), несомненно, что московский князь придавал большое значение такому приобретению. Очень вероятно, что он сам правил в Нижнем Новгороде не только в 1311 г. (когда его присутствие там прямо засвидетельствовано летописным известием о походе Дмитрия Михайловича), но и в течение всего периода 1310–1312 гг. Пребывание Михаила в Орде затянулось, и правящие круги Тверского княжества совершили в 1311 г. попытку своими силами изгнать московского князя из Нижнего Новгорода.

В 1312 г. Михаил был уже на Руси, и данных о том, чтобы он получил военную помощь Орды против Юрия, нет. Но все же можно полагать, что безрезультатной поездка великого князя не была. В 1312 г. митрополит Петр "сня санъ" с саранского епископа Измаила. Измаил известен как проводник политики Тохты: в 1296 г. он приезжал на Русь вместе с Неврюем и участвовал в княжеском съезде во Владимире. В Сарай Петр в 1312 г. не ездил, следовательно, его конфликт с Измаилом имел место на Руси. Возможно, саранский епископ приехал в качестве посланника хана с целью оказать воздействие на Юрия, и лишение его сана дружественным Москве митрополитом было вызвано антимосковской позицией Измаила.

В августе 1312 г. умер хан Тохта^41. В следующем году, после восшествия на престол нового хана — Узбека, великий князь Михаил отправился в Орду (как это было принято в подобных случаях). Для Юрия появился, казалось бы, шанс оспорить в данной ситуации великое княжение, но московский князь в Орду не поехал; очевидно, он опасался расправы за свое неподчинение прежнему хану.

Михаил вновь задержался в Орде надолго. Трудно судить, было ли это связано с какими-то разногласиями при ханском дворе по поводу того, вручать ли ярлык на великое княжение именно тверскому князю, и если да, то были ли эти разногласия связаны с действиями ордынских вельмож, сочувствовавших московским князьям, но бесспорно то, что задержка "переутверждения" Михаила великим князем оживляла надежды Юрия. И он возобновил борьбу за Новгород Великий (где имел немало сторонников). В 1314 г. Юрий прислал туда своего подручного князя Федора Ржевского (сына погибшего у Брянска в 1310 г. Святослава Глебовича): наместники Михаила были схвачены, а новгородцы с Федором двинулись к Волге. Навстречу им выступил Дмитрий Михайлович. Войска простояли друг против друга "до замороза", после чего был заключен мир, по которому Новгород отходил к Юрию: зимой 1314–1315 гг. московский князь приехал туда "на столъ" с братом Афанасием.

Новое покушение Юрия на права великого княза привело к тому, что он был вызван ханом в Орду и 15 марта 1315 г. выехал из Новгорода. С Юрием отправились и его сторонники из числа новгородских бояр, очевидно, рассчитывавшие добыть в Орде для московского князя ярлык на новгородское княжение (а может быть, и на владимирский стол). Между Михаилом и Юрием в Орде "бывши пре велице"[42]. Узбек принял решение в пользу Михаила: осенью 1315 г. великий князь после двухлетнего пребывания в Орде пришел на Русь в сопровождении посла Таитемера, возглавлявшего сильный татарский отряд. 10 февраля 1316 г. Михаил и Таитемер разбили под Торжком новгородцев, возглавленных Афанасием Даниловичем. Приступив после этого к городу, Михаил потребовал: "Выдайте ми князя Афанасья и Федора Жревьского (Ржевского. — А.Г.), а язъ с вами миръ докончаю". Новгородцы ответили: "Не выдаемъ Афанасья, но измремъ вси честно за святую Софью". Тогда Михаил потребовал выдачи одного Федора. Это было исполнено, и стороны заключили мир. Затем Михаил призвал к себе "по миру" Афанасия и новгородских бояр, вероломно захватил их и отправил в Тверь в качестве заложников ("в тали"). Новгородцы были вынуждены принять к себе посадников Михаила.

Победа великого князя казалась полной. Но в том же 1316 г. новгородцы вновь выступили против него. На этот раз поход Михаила окончился неудачей. А на следующий год ситуация коренным образом изменилась: Юрий, женившийся за время пребывания в Орде на сестре Узбека Кончаке (принявшей православие под именем Агафьи), получил ярлык на великое княжение владимирское и двинулся на Русь с послом Кавгадыем. Лишение князя владимирского стола при жизни в отсутствие каких-либо признаков неподчинения с его стороны — факт почти исключительный. Можно полагать, что сыграли роль влияние на хана его сестры и поддержка (в первую очередь материальная) Юрия новгородцами. Но главным было, по-видимому, стремление не допустить чрезмерного усиления Михаила, идущее в русле традиционной монгольской политики поддержания "баланса сил" между вассальными правителями.

Михаил встретил Юрия и Кавгадыя у Костромы. Здесь после переговоров он признал переход великого княжения к Юрию ("съступися великаго княжениа Михаилъ князь Юрию князю") и уехал в Тверь. Но, подобно тому, как в 1308 г. Михаил стремился добить побежденного соперника и ходил на Москву, так и теперь Юрий не удовлетворился достигнутым. В конце 1317 г. он вместе с Кавгадыем стал разорять Тверское княжество. Целью этого мог быть сбор средств на расплату с кредиторами, давшими ссуду для покупки великокняжеского ярлыка; не исключено, что Юрий подумывал и о том, чтобы лишить Михаила тверского стола, вынудить его бежать за пределы СевероВосточной Руси. Переговоры Михаила с Кавгадыем были безуспешны: послы от последнего приезжали "все съ лестию (неискренне. — А.Г.) и не бысть межи ими мира". В конце концов тверской князь вынужден был оказать сопротивление. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево (в 40 верстах от Твери) он нанес Юрию полное поражение: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис попали в плен. Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию: он "повел* дружин* своей стяги поврещи", ^а наутро заключил мир с Михаилом и отправился вместе с ним в Тверь. Тверской князь не желал ссориться с ханом: он "почтил" Кавгадыя и отпустил.

Юрий сразу же (в начале 1318 г.) выступил на Михаила вместе с новгородцами. Был заключен мир, по которому князья договорились, что оба пойдут в Орду.

Вскоре жена Юрия Кончака-Агафья умерла в тверском плену и появилась версия, что она была отравлена. Вряд ли это было так на самом деле: Михаил не стремился создавать себе новые сложности в отношениях с Ордой; хватало и того, что ему пришлось биться с войском, в состав которого входил татарский отряд. В том же 1318 г. Юрий и Кавгадый отправились в Орду. Прибыл туда по требованию хана и Михаил. В Орде ему были предъявлены обвинения в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич с санкции Узбека был казнен. Юрий Данилович

выступал одним из обвинителей Михаила, однако не был, по-видимому, самым активным участником трагедии. Даже пространная редакция "Повести о Михаиле Тверском", созданная в Твери вскоре после описываемых событий (скорее всего, духовником Михаила игуменом Александром) и изображающая Юрия в исключительно черных красках, называет главным виновником случившегося не его, а Кавгадыя. Казнь Михаила была скорее всего предопределена не утайкой дани (о справедливости этого обвинения данных нет), а оскорбительными для Узбека фактами смерти в тверском плену его сестры и пленения ханского посла (последнего, разумеется, не мог простить и сам Кавгадый).

В одной из статей недавно вышедшего сборника, посвященного Михаилу Ярославичу, высказывается мнение, что главной причиной казни был разгром Михаилом крупного татарского войска. В качестве аргумента, что под началом Кавгадыя были многочисленные силы, называется упоминание в Никоновской летописи еще двух предводителей — Астрабала и Острева, трактуемых как начальники туменов — десятитысячных отрядов. Некритическое восприятие известий Никоновской летописи о событиях, далеко отстоящих от времени ее составления (20-е годы XVI в.), порождало и, к сожалению, продолжает порождать немало необоснованных суждений. Они отпадают, если учесть историю создания текста этого памятника (обстоятельно изученную Б.М. Клоссом). Имя второго, помимо Кавгадыя, предводителя впервые фиксируется (в форме "Астрабыл") в Новгородской IV и Софийской I летописях, следовательно, оно содержалось уже в их общем источнике — своде 20-х годов XV в. Имя "Острев" ранее Никоновской встречается в Сокращенных сводах 1493 и 1495 гг.: там это также имя второго, помимо Кавгадыя, предводителя. Очевидно, что следует говорить о двух вариантах одного и того же имени (при этом "Острев" — его искаженный вариант, так как текст Сокращенных сводов испытал влияние протографа Новгородской ГУ — Софийской I летописей, а не наоборот). Составитель Никоновской скомбинировал известия двух имевшихся у него источников — Московского свода конца XV в. (он восходит к Софийской I летописи и там читается "Астрабыл")6 и текста, близкого к Сокращенным сводам^43, посчитав, что речь идет о разных лицах, в результате чего из двух предводителей стало три.

Известие протографа Новгородской IV — Софийской I летописей о наличии второго военачальника, скорее всего, достоверно. Но есть ли основания полагать, что Кавгадый и Астрабыл предводительствовали крупным войском, исходя из самого рассказа о Бортеневской битве? В нем говорится, что после бегства Юрия Кавгадый "повеле дружине своей стяги поврещи, а сам не любоуя поиде въ станы"[44]. Отдать приказ сложить стяги можно было только в случае, если у татар не был нарушен строй. Между тем русские силы, сражавшиеся на стороне Юрия, в это время находились в состоянии беспорядочного бегства. Такой контраст^45 заставляет полагать, что татарский отряд непосредственного участия в битве не принимал^46, рассчитывая, что Юрий справится своими силами (после чего можно будет заняться грабежом). Все это говорит об относительно небольшом воинском контингенте. В пользу того же свидетельствует и терминология, употребляемая при упоминании отряда Кавгадыя. Крупные татарские силы, приходившие на Русь, именовались "ратями" — "рать" Туратемира и Алыня 1282 г., "Дюденева рать", "рать" Неврюя 1296 г., "великая рать", посланная на Тверь зимой 1327–1328 гг. Про отряд Кавгадыя этого не сказано, а сам он определен как "посол". Имеющиеся сведения о численности отрядов, сопровождавших ордынских послов, дают цифры в 30, около 1000, 700, 600, 50 человек 2. Поскольку Кавгадый именуется "сильным" послом, можно полагать, что в его отряде было более тысячи воинов^47.

После возвращения Юрия из Орды в 1319 г. два года прошли для великого князя относительно спокойно. В 1320 г. умер его брат Борис, находившийся тогда на княжении в Нижнем Новгороде. Очевидно, в связи с этим фактом стоит отъезд в этом году в Орду Ивана Даниловича — необходимо было закрепить Нижегородское княжество за московской династией.

В следующем, 1321 г. вышли из повиновения тверские князья-сыновья Михаила. Юрий двинулся на Тверское княжество походом, и Михайловичи согласились уплатить великому князю "серебро выходное" (т. е. дань, предназначенную в Орду) в размере 2000 рублей, а старший из них, тверской князь Дмитрий Михайлович, обязался не оспаривать у Юрия великое княжение. Поскольку еще в предыдущем году Юрий поддерживал с Тверью мирные отношения (его дочь вышла тогда замуж за третьего из сыновей Михаила — Константина), а весной 1321 г. татары взимали какие-то долги со второго по значению города Тверского княжества- Кашина, надо полагать, что тверские платежи за предыдущие годы были собраны, и эти 2000 рублей являлись данью за один год, которую тверские князья отказывались отдать Юрию^48.

Но вместо того, чтобы отправиться навстречу ханскому послу и передать ему собранную дань, Юрий зимой 1321–1322 гг. уехал в Новгород. В историографии нет однозначного мнения о мотивах поступка великого князя. А.Е. Пресняков полагал, что Юрий стремился соблюсти свое право непосредственно выплачивать "выход" Орде. Это мнение разделил А.Н. Насонов. Л.В. Черепнин, напротив, предположил, что Юрий "сделал попытку освободиться от тягостной опеки Орды". По мнению Э. Клюга, Юрий скрылся в Новгороде от посла, которым был Ахмыл, дружественно настроенный к Твери. Последнее наименее вероятно, так как Ахмыл был послан на Русь позже; имени посла, навстречу которому не поехал Юрий, источники не называют (к тому же кем бы ни был посол, идущий к великому князю за "выходом", угрозы для последнего он не представлял). Что касается самостоятельного сбора дани, то Юрия никто не намеревался лишать этого права: посол должен был только взять уже собранный "выход" и отвезти в Орду. По-видимому, великий князь осознанно пошел на неподчинение Орде, стремясь использовать полученное "серебро" по своему усмотрению.

Поступком Юрия воспользовался Дмитрий Михайлович Тверской. Уже в марте 1322 г. он поехал в Орду. Узбек сначала отправил "по Юриа князя" посла Ахмыла; с ним был вынужден пойти по-прежнему находившийся в Орде брат Юрия Иван. Ахмыл "много створи пакости… много пос-Бче христьянъ, а иных поведе въ Орду". Юрий отправился из Новгорода в Северо-Восточную Русь, но по дороге на него напал брат Дмитрия Александр Михайлович: обоз великого князя достался нападавшим, а сам Юрий бежал в Псков, откуда вернулся в Новгород. Целью возвращения Юрия в Северо-Восточную Русь явно была встреча с Ахмылом: очевидно, что он не ожидал столь быстрой негативной реакции и, задерживая у себя "выход", не предполагал полностью разрывать вассальные отношения с ханом. Тверские же князья стремились воспрепятствовать встрече Юрия с послом, в результате которой он мог оправдаться, отдав "выход" (или заверив посла в скорой его передаче). Ахмыл вернулся в Орду, не встретившись с Юрием, и тогда, осенью 1322 г., Узбек отдал великое княжение Дмитрию Михайловичу. Зимой Дмитрий пришел на Русь с послом Севенчбугой и занял владимирский стол.

В 1322–1324 гг. Юрий Данилович пребывал в Новгороде. 12 августа 1323 г. он заключил со Швецией Ореховецкий договор, определивший шведско-новгородскую границу. Примечательно, что в этом договоре Юрий именуется "великим князем"[49]. О передаче великого княжения Дмитрию было, несомненно, уже давно известно. Следовательно, московский князь пошел на то, на что не решился Михаил Ярославич в 1317–1318 гг.: вопреки воле хана, он продолжал считать себя великим князем и выступал в этом качестве в международных переговорах. Юрий явно не намеревался расставаться с новгородским столом и тем самым самовольно сохранял за собой часть великокняжеских прерогатив.

В 1324 г. Юрий с новгородцами совершил поход на Устюг. Город был взят, и устюжские князья вынуждены были заключить мир. Мнение, что Юрий действовал в ордынских интересах, основано на словах Никоновской летописи: "и докончаша мир по старине и выходъ давати по старине во Орду". Согласно ранним летописным источникам, стороны "докончаша мвдъ по старой пошлине"; об ордынском выходе ничего не говорится. Термин пошлина в новгородских памятниках употреблялся для обозначения договорных обязательств, в которых одной из сторон выступал Новгород. Следовательно, речь шла о защите интересов Новгорода, а не Орды. Вызван поход был тем, что в предыдущем году устюжане схватили и ограбили новгородцев, ходивших на Югру.

С Двины Юрий, не возвращаясь в Новгород, по Каме отправился в Орду. Туда же в 1325 г. прибыли Дмитрий и Александр Михайловичи. В том же году "приде изъ Орды князь Олександръ Ми-хаиловичь, а татарове с ним должници, и много бысть тягости на Низовьскои земли" (т. е. в Северо-Восточной Руси). Александр, таким образом, выполнял поручение хана, как бы замещая брата, задержанного вместе с Юрием при ханском дворе.

Несмотря на то, что вина Юрия перед ханом была очевидной (налицо были невыплата дани и неподчинение ханскому решению о передаче великого княжения Дмитрию), Узбек медлил; возможно, его удерживало то обстоятельство, что Юрий был прежде его зятем. Тогда Дмитрий Михайлович "безъ цесарева слова" убил Юрия. Это случилось

21 ноября 1325 г. (накануне седьмой годовщины гибели Михаила Тверского). Узбек не простил Дмитрию самосуда, и 15 сентября 1326 г. (по-видимому, после долгих колебаний) казнил великого князя.

Распространенный взгляд на Юрия Даниловича как пособника Орды критики явно не выдерживает: он является следствием оценки деятельности этого князя сквозь призму одного эпизода — гибели в Орде Михаила Тверского. Рассмотрение же всей политики Юрия в отношении Орды открывает совсем иную картину.

В 1304–1305 гг. Юрий, как и Михаил Тверской, старался добиться милости хана и получить великое княжение, но потерпев поражение в соперничестве с Михаилом, повел себя отнюдь не как верный слуга Орды. В то время как в период великого княжения Михаила Ярославича Тверского последний не совершил ни одного действия, имевшего прямую или косвенную антиордынскую направленность, Юрий Данилович косвенно постоянно нарушал ханскую волю, ведя борьбу с Михаилом путем оспаривания части его великокняжеских прав: княжения в Новгороде Великом (до 1308 и 1314–1315 гг.) выморочного Нижегородского княжества (1310–1311). Конфронтация с Михаилом повлекла за собой враждебность ханов: в данный период против московских князей были организованы две ордынских военных акции

— в 1305 ("Таирова рать") и 1315–1316 гг. (поход Таитеме-ра). Московский князь не пытался домогаться в Орде ярлыка на великое княжение: он не поехал туда при воцарении нового хана, а в 1315 г. отправился не по своей воле, а по требованию Узбека. В сложившейся ситуации, однако, Юрий предпринял все, чтобы заслужить ханскую милость. Но данных о поддержке Ордой Москвы до получения Юрием в 1317 г. ярлыка на великое княжение нет (исключая временное оставление за ним Переяславля в 1303 г.). Другое дело, что у Юрия еще до 1317 г. могли быть в Орде благожелатели: согласно "Повести о Михаиле Тверском", во время первого, 1305 г., приезда московского князя в Орду, часть ордынских вельмож была склонна поддержать его претензии на великое княжение. Воз-

102 Там же; ПСРЛ. Т. 18. С. 89.

103 Там же. С. 90; Т. 15, вып. 1. Стб. 42. По мнению Н.С Борисова, убийство Юрия следует датировать 21 ноября 1324 г., а казнь Дмитрия- 15 сентября 1325 г. (Борисов Н.С. Политика московских князей. С. 201–209).

104 Его характеристику в таком духе см.: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1992. Т. 4. С. 102, 106, 112; Кучкин В.А. Повести о Михаиле Тверском. С. 255–258.

105 Кучкин ВЛ. Древнейшая редакция Повести о Михаиле Тверском. С. 131.

можно, союзнические отношения Юрия с Кавгадыем берут начало с 106 r этого времени.

В 1317–1318 гг. Михаил Ярославич подчинился ханскому решению о передаче Юрию Даниловичу великого княжения, но оказал сопротивление (как и Юрий в 1305 и 1308 гг.) вторжению в свое собственное княжество. "Слишком" решительная победа, одержанная им при этом, унижение, испытанное ордынским послом и смерть в тверском плену ханской сестры решили судьбу Михаила. Вина Юрия состояла в том, что он поддерживал обвинение. Исходя из нравов княжеской среды того времени, вряд ли можно было ожидать от московского князя иного: Михаил был его злейшим врагом, изменившим союзу с его отцом в 1300 г., не раз наводившим на Юрия с братьями татарские войска, добивавшимся его свержения в 1308 г.

Тот факт, что Юрий способствовал убийству русского князя врагами Руси, в начале XIV в. не имел звучания, свойственного позднейшим представлениям о постоянном непримиримом противостоянии Руси и Орды. Иноземная власть считалась в то время злом, посланным Богом за грехи. Ордынский хан рассматривался как в определенной мере законный сюзерен русских князей; он именовался "царем", т. е. более высоким титулом, чем кто-либо из них (подробно об отношении на Руси к власти хана см. в гл. 6). Примечательно, что "Повесть о Михаиле Тверском" осуждает Юрия не за пособничество "поганым", а за то, что он, вопреки традиции, выступил против "старшего" в роду князя, не имея законных, по старшинству, прав на великое княжение.

Говоря об ордынской политике Михаила Ярославича, можно утверждать, что характеристика его как борца с игом ошибочна -

106 Подход, при котором всякое выступление Юрия (или Новгорода) против великого князя априорно трактуется как происшедшее благодаря поддержке Орды (Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды. М., 1975. С. 38–44), представляется ошибочным. Главной целью ордынской политики было обеспечение регулярного поступления дани; великий князь владимирский являлся гарантом этого. Хотя в деятельности ордынских ханов (особенно Узбека) и прослеживается стремление не допустить чрезмерного усиления великих князей владимирских, разжигание на Руси войн против них не соответствовало интересам Орды, так как в подобных случаях осложнялась своевременная выплата "выхода" с мятежных территорий. Поэтому без наличия фактических данных предполагать поддержку Юрия Даниловича Ордой в период 1305–1317 гг. нет оснований. Факты же говорят о другом Тохта и Узбек в это время неоднократно оказывали поддержку Михаилу Ярославичу (для 1305 и 1315–1316 гг. источники свидетельствуют об этом прямо, а в отношении эпизода с епископом Измаилом 1312 г. в пользу такой трактовки говорят косвенные данные).

107 См.: Кучкин В А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников (XIII — первая четверть XIV в.) // Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн. М., 1990. Вып 1.

108 КучкинВА. Повести о Михаиле Тверском. С. 255–263.

109 См. определения такого рода: Ключевский В.О. Соч. М., 1958. Т. 2. С. 19–20; Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 66; Кучкин В А. Повести о Михаиле Тверском. С. 247–275; Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 35, 259; Юрганов АЛ. У истоков деспотизма // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX — начала XX в. М., 1991. С. 50–51,58-59.

тверской князь оказал сопротивление только однажды, когда попал в безвыходную ситуацию, в которой альтернативой была гибель; при этом он сделал все возможное, чтобы не обострять отношений с ханом. Действия Михаила в 1317 г. были не более "антиордынскими", чем действия Даниила Александровича в 1300 г. (когда тот осмелился биться с татарами, не угрожавшими его владениям) и Афанасия Даниловича в 1316 г. Торжок является своего рода аналогом Борте-нева: как и год спустя, великий князь владимирский с "сильным" татарским послом идет на князя-соперника (отличие состояло в том, что ситуация для Москвы в 1316 г. была более драматичной в силу того, что главный московский князь, Юрий, находился в это время при ханском дворе на положении фактического заложника). Мученическая смерть Михаила и панегирическое изображение этого князя в сочинении, написанном его духовником, не должны заслонять того факта, что Михаил не только никогда не помышлял о ликвидации ордынской власти над Русью, но и в течение 12 лет своего великого княжения ни разу не противился ханской воле.

Что касается Юрия Даниловича, то, став великим князем, он вскоре, в 1322–1323 гг., идет сначала на неуплату собранной дани, а затем на непризнание ханского решения о лишении его великокняжеских прав (Михаил Ярославич таких проступков против сюзерена не совершал). Говоря о деятельности Юрия за весь период 1303–1325 гг., следует тем не менее отметить, что в ней не просматривается осознанного стремления сбросить иноземную власть. Ханский сюзеренитет Юрием под сомнение не ставился (в этом отношении политика московских и тверских князей принципиально не отличалась). Борясь в период великого княжения Михаила за первенство среди князей СевероВосточной Руси, Юрий не пытался самостоятельно полностью овладеть великим княжением, право распоряжения которым принадлежало хану: он старался отнять у великого князя часть его прерогатив (княжение в Новгороде, право на выморочные княжества). Когда предоставилась возможность получить в Орде все великое княжение, Юрий ее использовал. Однако вскоре он пошел на неподчинение воле

110 Согласно Повести о Михаиле Тверском", после вторжения Юрия и Кавгадыя в Тверское княжество Михаил сказал- "Наипаче вижю, оуже головы моея ловят" (Куч-кин ВЛ Древнейшая редакция Повести о Михаиле Тверском С 135)

Стремление увидеть в деятельности Михаила проявления "борьбы с игом" отчасти, может быть, вызвано представлениями о князе-святом как борце с "неверными" (навеянном образом Александра Невского) Однако если бы позиция в отношении Орды была в ту эпоху главным критерием для канонизации, то Дмитрий Донской был бы признан святым не в конце XX столетия, а много ранее, и никогда бы не был канонизирован Федор Ростиславич Ярославский, который не только подолгу жил в Орде и женился на родственнице хана, но и не раз приводил на Русь татарские войска. Очевидно, что основания для признания того или иного князя святым были связаны с иными факторами В случае с Михаилом предпосылками канонизации были его мученическая смерть (в глазах современников отвратившая разорение Тверского княжества) и то, как он (в изображении автора "Повести о Михаиле Тверском") шел навстречу ей хана, а утратив ярлык, продолжал считать себя великим князем и княжить в Новгороде. Элементы сопротивления воле (именно воле, а не власти в принципе) Орды в деятельности Юрия Даниловича просматриваются в намного большей степени, чем в деятельности его современников — тверских князей.

В целом, благодаря твердости и решительности (часто граничившей с безрассудством) Юрия Московское княжество сумело выстоять в неблагоприятных обстоятельствах. Поддержкой ордынских правящих кругов Москва пользовалась при Юрии только в 1317–1322 гг., в остальное же время ситуация была взрывоопасной. Однако судьба до известного времени благоволила к Юрию Даниловичу: в 1305 и 1308 гг. ему удавалось избежать военного поражения и замириться с Михаилом ценой уступок, в 1312 г. разрешение конфликтной ситуации отсрочила смерть хана Тохты, в 1316 г. главный удар приняли на себя новгородцы, а затем Юрий обрел благосклонность хана. Переход к московскому князю великого княжения владимирского создал прецедент, после которого потомки Даниила Александровича уже могли с полным основанием претендовать на первенство в Северо-Восточной Руси.

Глава третья

РАСЧЕТЛИВЫЙ ВАССАЛ: ИВАН ДАНИЛОВИЧ (1325–1340)

В 1326 г., вскоре после гибели Юрия, Иван Данилович Калита приехал в Орду. Поездка, по-видимому, была связана с получением ярлыка на московское княжение. Возможно, Калита каким-то образом сумел повлиять на решение Узбека о судьбе Дмитрия Михайловича Тверского, хотя никаких данных на этот счет нет. Великое же княжение владимирское хан отдал брату казненного — Александру Михайловичу. Этот шаг был вполне логичен: если брат Ивана Юрий дважды пошел на неподчинение хану, то брат Александра Дмитрий, будучи великим князем, выполнял свои обязанности перед Ордой, а сам Александр продемонстрировал свою покорность в предыдущем году, собирая дань в Северо-Восточной Руси.

Александр Михайлович вернулся на Русь, а вскоре произошло событие, резко изменившее соотношение сил в пользу Москвы. 15 августа 1327 г. в Твери поднялось восстание против татар, пришедших туда с послом Шевкалом (Чолханом, сыном Тудана-Дюденя, двоюродным братом Узбека); татарский отряд был перебит. Это событие отражено в нескольких разнящихся между собой летописных рассказах (так называемые "Повести о Шевкале"), и в фольклорном произведении — "Песни о Щелкане"4. Источниковедческие исследования этих памятников показали, что в них наличествуют поздние наслоения. Это касается, во-первых, представления об экстраординарности миссии Чолхана, якобы имевшего целью погубить "князя великаго Александра" и "всехъ князей Рускихъ", "разорить христианство" (тверская версия), самому сесть в Твери на княжении, посадить в других русских городах татарских князей, а население обратить в мусульманскую веру (вторая версия, восходящая к своду — протографу Новгородской IV и Софийской I летописей); во-вторых, изображение восстания как регулярного сражения с татарами войска, возглавляемого князем Александром (вторая версия). Ранние достоверные свидетельства о восстании содержат Новгородская первая летопись старшего извода и вторая часть "тверской" версии, дошедшая в составе Рогожского летописца и Тверского сборника.

Прибытие на Русь отряда Чолхана не представляло ничего необычного. Сопоставление даты восстания (15 августа 1327 г.) со временем появления на Руси Александра Михайловича в качестве великого князя (не ранее зимы 1326–1327 гг., так как Дмитрий был казнен 15 сентября 1326 г.) заставляет предполагать, что Чолхан был либо тем послом, который пришел вместе с Александром для утверждения нового великого князя на столе, либо прибыл несколько позже для взимания поборов в счет уплаты за великокняжеский ярлык Александра. Что касается характера восстания, то, согласно тверской версии, оно носило стихийный характер, будучи ответом на чинившиеся татарами притеснения, а по новгородской — инициатива избиения татар исходила от великого князя. Последнее может быть интерпретацией новгородского летописца — современника событий, сделанной в начале 30-х годов XIV в., когда Александр сел в Пскове в качестве вассала великого князя литовского Гедимина, и Псков, таким образом, вышел из-под влияния Новгорода (признававшего своим сюзереном тогдашнего великого князя владимирского Ивана Калиту, а, следовательно, и ордынского хана). Но не исключено, что данное известие отображает тот факт, что Александр в условиях вспыхнувшего восстания, поняв необратимость случившегося (и так же, как и его подданные, будучи оскорблен поведением ордынцев), поддержал тверичей.

Иван Калита, узнав о случившемся, отправился в Орду. Узбек послал на Тверь зимой 1327–1328 гг. крупное войско; московский князь шел вместе с ним. Тверское княжество подверглось сильному разорению. Александр Михайлович бежал в Новгород; новгородцы его не приняли, и бывший великий князь отправился в Псков. По вопросу о великом княжении Узбек принял неординарное решение: оно было поделено между двумя князьями. Ивану Калите достались Новгород и

Кострома, а суздальскому князю Александру Васильевичу — Владимир и Поволжье. Очевидно, имевшие место акты неповиновения великих князей владимирских (Юрия Даниловича и Александра Михайловича) привели хана к мысли о нежелательности того резкого усиления одного князя, которое неизбежно происходило при получении всего великого княжения.

В 1329 г. Иван Калита двинулся походом на Псков против Александра Михайловича. Последний вынужден был бежать в Литву, но спустя два года вернулся оттуда и сел в Пскове "из руки" великого князя литовского Гедимина. Здесь он княжил 6 лет.

После смерти в 1331 г. Александра Васильевича Иван Калита вновь отправился в Орду. Здесь путем щедрых даров и обещания больших выплат ему удалось получить все великое княжение и вдобавок половину Ростова. В следующем году Иван для выполнения взятых обязательств запросил крупную сумму у Новгорода (что привело к конфликту с новгородцами).

Зимой 1332–1333 гг. Калита был вызван послом Сараем в Орду. В 1333 г. он благополучно вернулся, но о каком-либо "пожаловании" Ивану не говорится. Очевидно, вызов был связан с погашением долга и великий князь выполнил свои обязательства.

Следующая поездка Ивана Даниловича к Узбеку имела место в 1336 г. Зимой 1336–1337 гг. он "прииде изо Орды съ пожалованиемъ въ свою отчину". Как мы видели, всякий визит князя к ханскому двору имел конкретную причину, и указание на "пожалование" скорее всего свидетельствует, что результатом было приращение владений Ивана. Поэтому осторожное предположение В.А. Кучкина, что Иван ездил для того, чтобы купить ярлык на Галицкое княжество (одна из так называемых "купель" Калиты), князь которого Федор умер в предыдущем, 1335 г., выглядит вполне правомерным. Более того, представляется, что тогда же Калите удалось овладеть и Дмитровским княжеством.

Князь Борис Дмитровский умер в 1334 г., находясь в Орде. Его сын Дмитрий в 1360–1362 гг. княжил в Галиче, который тогда вновь был сделан Ордой центром отдельного княжения. В.А. Кучкин посчитал, что Дмитров перешел под власть московских князей в 1360 г., так как в духовной грамоте сына Калиты великого князя Ивана Ивановича (1359) он не упомянут. Но в духовной Ивана Красного оговаривалась судьба земель, входивших в Московское княжество; если Дмитровское княжество было включено в состав великого княжества Владимирского, оно никак не могло быть упомянуто в этом завещании (московский князь в 1359 г. не передавал великое княжение владимирское по наследству). Между тем до слияния при Дмитрии Донском Московского и Владимирского княжеств иного варианта быть не могло: во всех случаях присоединения к владениям московских князей цельных княжеств они включались в состав великого княжества Владимирского, а не собственно Московского княжества (Переяславское княжество в 1303–1305 гг. и Нижегородское княжество в 1310–1320 гг. оставались отдельными под властью князей московского дома, непосредственно к Московскому княжеству не присоединялись): духовная Ивана Ивановича не упоминает ни Юрьева, ни Галича, ни Переяславля, хотя эти бывшие центры княжений несомненно находились в 1359 г. под властью великого князя. Следовательно, хронологические рамки присоединения Дмитрова расширяются на период от

1334 до 1360 г. и наиболее вероятной датой выглядит именно 1336 г. Если это так, то примечательно, что Калите удалось (впервые) добиться присоединения к великокняжеским владениям княжества, не являвшегося выморочным.

Тем временем у Ивана Даниловича появилась новая забота — на политическую сцену Северо-Восточной Руси вернулся Александр Михайлович Тверской. Еще в 1335 г. он посылал из Пскова в Орду своего сына Федора (а Иван Калита в том же году думал идти походом на Псков, но не смог заручиться согласием новгородцев). На следующий год Александр сам наведался в Тверь и забрал в Псков вернувшегося от Узбека сына. Наконец, в 1337 г. Александр из Пскова приехал в Орду и повинился перед ханом: "Г осподине царю, аще много зло сътворих ти, во се есмь предъ тобою, готовъ семь на смерть. И отъвеща ему царь, аще тако еси сотворилъ, то имаши животъ полоучити, много бо послы слахъ, не приведоша тя. И приать пожалование отъ царя, въсприимъ отчину свою". Таким образом, Узбек вернул Александру тверской стол.

Под следующим, 6846 г. в Рогожском летописце и Музейском фрагменте упоминается вторая поездка Александра в Орду: "Князь

Александръ Михаилович Тферьскыи поиде во Орду. На ту же зимоу прииде князь великий Александръ изъ Орды во Тферь, а съ нимъ послы силны Киндякъ и Авдулъ, бъяше въ годину осеннюю и много сътворишеться тягости християномъ"[50]. Между тем Троицкая и Симео-новская летописи говорят только об одной поездке, датируемой как раз 6846 г.: "князь Александр Михаиловичь Тферьскыи поиде въ Орду, а не укончавъ съ князем съ великимъ с Ываном съ Даниловичемъ. На ту же зиму выиде изъ Орды в Тферь князь Александръ, пожалованъ животом отъ царя, а с нимъ прииде посолъ, именемъ Киндыкъ, а другыи Авдуля". Поскольку "пожалование живота" в Рогожском летописце упоминается в известии о поездке 6845 г., следует предположить, что под 6845 и 6846 г. в этом источнике перед нами два сообщения об одном и том же визите. В пользу этого можно истолковать и известия Н1Л: под 6845 г. там говорится об отъезде Александра в Орду из Пскова, а под 6846 г. — о его возвращении из Орды в Тверь с "пожалованием

Явно в связи с возвращением Александра из Орды, зимой 13381339 гг., туда отправляется Иван Калита с двумя старшими сыновьями Семеном и Иваном; третьего сына, Андрея, он направил в Новгород. В том же году "приде изъ Орды князь великий Иванъ, а въ свою отчину, пожалованъ Богомъ и царемъ". Можно полагать, что "пожалование" заключалось в подтверждении более высокого статуса Ивана по отношению к Александру.

После визита Ивана последовало резкое изменение отношения Узбека к тверскому князю: он был вызван в Орду, одновременно туда по требованию хана отправились князья Василий Давыдович Ярославский и Роман Михайлович Белозерский (оба, кстати, женатые на дочерях Калиты). Первый из них, видимо, был союзником Александра Михайловича — Калита попытался (безуспешно) "переимать" его по дороге в Орду^51.

Вслед за ними Иван Данилович послал в Орду всех трех своих сыновей, очевидно, чтобы еще раз подчеркнуть в критической ситуации свою лояльность хану. Согласно сохранившемуся в тверском летописании пространному рассказу о гибели тверских князей, судьба Александра Михайловича во время пребывания в Орде долгое время была неясна: одни татары говорили, что "княжение ти великое даетъ царь", а другие, что "оубиту ти быти". Вероятно, здесь отразилась реальная закулисная борьба группировок ордынской знати, поддерживавших тверского и московского князей. "Промосковская" партия пересилила, и 28 октября 1339 г. Александр Михайлович и его сын Федор были казнены. Калитовичи же были отпущены "и приидоша изъ Орды на Русь пожалованы Богомъ и царемъ"[52]. Видимо, и здесь упоминание "пожалования" — не штамп: могло иметься в виду пожалование Семену Нижнего Новгорода (через пять месяцев, в момент смерти Калиты, Семен находился там) или обещание передать ему великое княжение владимирское после смерти отца.

Зимой 1339–1340 гг. приближенный Узбека Товлубий, руководивший казнью тверских князей, возглавил поход на Смоленск. Русская часть отправившегося в это предприятие войска была послана Иваном Калитой, с ней шли князья суздальский, ростовский, юрьевский, друцкий и фоминский. Поход был связан с признанием смоленским князем Иваном Александровичем сюзеренитета великого князя литовского Гедимина. Очевидно, и сульбу тверских князей решили литовские связи Александра, подчеркнутые Калитой (с 1338 г. Орда находилась в состоянии войны с Великим княжеством Литовским). Во время смоленского похода Калите, по-видимому, удалось осуществить смещение со стола брянского князя Дмитрия Романовича (двоюродного брата смоленского князя) и посадить на его место Глеба Святославича, также князя из смоленской ветви (владевшего, скорее всего, Вязьмой). Смоленский поход (окончившийся безрезультатно) стал последним политическим деянием, в котором участвовал Иван Калита: 31 марта 1340 г. он скончался.

К последним годам жизни Калиты относятся две его духовные грамоты, составленные "ида въ Ворду"[53]. Скорее всего, первая из них появилась перед поездкой 1336 г., а вторая — 1339 г. В завещаниях упоминается возможность отнятия татарами каких-то волостей: "А по моимъ грехомъ, ци имуть искати татарове которых волостии, а отыимуться, вамъ, сыномъ моимъ, и княгини моей поделити вы ся опять тыми волостми на то место. Поскольку речь в духовных грамотах идет только о Московском княжестве, имеются в виду, по-видимому, Можайск и Коломна с окрестностями: великий князь допускал возможность, что Орда захочет вернуть их смоленским и рязанским князьям.

Иван Калита в историографии традиционно оценивается как верный вассал Орды. При этом одни авторы смотрят на это с осуждением, другие "оправдывают" такую политику, считая, что она объективно способствовала усилению Москвы (что в перспективе вело к освобождению от ига).

Действительно, Иван Данилович в период своего княжения соблюдал полную лояльность к хану (резко отличаясь в этом отношении от старшего брата). Но следует учитывать, что реальной альтернативы признанию ордынской власти в то время не видел никто. Тверское восстание 1327 г. не было продиктовано сознательным стремлением Александра Михайловича свергнуть власть хана, в 30-е годы не было даже стихийных проявлений непокорности. Вообще сопротивление иноземной власти в первой половине XIV в. вовсе не шло по нарастающей. Скорее наблюдается обратное: если до 1327 г. сильнейшие князья Северо-Восточной Руси время от времени позволяли себе неподчинение ханской воле, то позже этого не наблюдается. Очевидно, своеволие Даниила и Юрия (как и тверских князей) в какой-то мере было наследием эпохи двоевластия в Орде конца XIII в., когда князья могли выбирать себе сюзерена и оказывались соответственно в конфронтации с его противником. С укреплением единовластия в Орде при Узбеке это своеволие сошло на нет.

Что касается общей оценки эпохи Калиты в московско-ордынских отношениях, то полагать, что именно в его правление была заложена главная основа будущего могущества Москвы (а так традиционно считается в историографии, в том числе и в работах, где ордынская политика Калиты оценивается негативно) — значит впадать в преувеличение. Иван Данилович стал первым московским князем, который до конца своих дней сохранил за собой великое княжение владимирское. Но это не означает, что оно уже закрепилось за московскими князьями. Семен Иванович получил в Орде по смерти отца великокняжеский стол, но с утратой Нижнего Новгорода, а в 1360 г. ярлык на Владимир был передан иной княжеской ветви. Нельзя сказать, чтобы территориальный рост владений московских князей при Калите намного превзошел сделанное его предшественниками. Даниил присоединил к собственно Московскому княжеству Можайск и Коломну; Юрий овладел Нижегородским княжеством и (впервые) великим княжеством Владимирским; Иван закрепил достижения брата и расширил территорию великого княжества за счет Дмитрова, Галича, половины Ростова и, возможно, Углича; но эти приобретения не были прочны: они зиждились на зыбкой основе принадлежности великого княжения московским князьям, основе, которая в любой момент могла рухнуть по воле хана. При Калите усилился приток в Москву служилых людей из других княжеств, но он шел и ранее, и особенно важный прилив такого рода произошел на рубеже XIII–XIV вв. (см. гл. 1).

Родоначальником династии московских великих князей с большим основанием следует считать Даниила Александровича. Юрий Данилович был тем князем, при котором Московское княжество стало одним из двух (наряду с Тверским) сильнейших в Северо-Восточной Руси. При Иване Калите ситуация сложилась благоприятно по отношению к Москве, но нельзя сказать, что за относительно небольшой срок — 12 лет его великого княжения — Московское княжество окончательно вышло на первенствующие позиции. Едва ли меньше было сделано для этого в почти двадцатилетний период правления сыновей Калиты, а окончательное закрепление за Москвой главенствующей роли (когда последняя уже не зависела от воли того или иного ордынского правителя) произошло при Дмитрии Донском.

Глава четвертая

ПРИРАЩЕНИЕ СИЛ: СЕМЕН ИВАНОВИЧ (1340–1353)

Семен Иванович является "рекордсменом" среди московских князей по частоте поездок в Орду: за 13 лет своего княжения он побывал там 6 раз. Цели первых трех визитов ясны: в 1340 г. Семен ездил по смерти отца за ярлыком на великое княжение владимирское, в 1342 — за подтверждением своих прерогатив после вступления на ордынский престол нового хана Джанибека и в 1343 — чтобы оспорить права на нижегородское княжение. В отношении же причин остальных поездок (1344, 1347–1348 и 1350 гг.) единственное предположение было высказано Л.В. Черепниным: "Семен Иванович систематически ездил в Орду, очевидно, для внесения в ханскую казну дани и для выражения своего подданства хану". Такое объяснение явно неудовлетворительно. Во-первых, для отвоза дани совершенно не обязательно совершать вояж самому великому князю (в противном случае надо было бы допустить, что он должен был ездить в Орду ежегодно). Во-вторых, во всех трех случаях Семен и его братья возвращались "с пожалованием"[54]. Как было видно из изложенного выше (гл. 3), такая летописная формулировка говорит о конкретных приобретениях, которые получал ездивший в Орду князь. Следовательно, целью московских князей были не привоз дани и не некое абстрактное выражение покорности, а определенные владельческие притязания.

В момент смерти отца Семен находился в Нижнем Новгороде. 2 мая 1340 г. он отправился в Орду вместе с обоими братьями, Иваном и Андреем; одновременно и "вси князи тогда въ Орде были" — кончина верховного правителя Северо-Восточной Руси вызвала необходимость переутверждения владельческих прав. В Орде Семен получил ярлык на великое княжение владимирское и 1 октября взошел на владимирский стол. Ярлык, очевидно, стоил московскому князю дорого. Вскоре после возвращения он попытался собрать с входившей в Новгородскую землю Новоторжской волости ордынскую подать — "черный бор", что вызвало возмущение новгородцев. Одновременно вспыхнуло восстание в Брянске против московского ставленника Глеба Святославича: 6 декабря 1340 г. брянский князь был убит; очень вероятно, что эти действия также находились в связи с побором в пользу великого князя. С помощью военной силы и при поддержке митрополита Феогноста Семен привел Новгород в покорность. Брянск же вышел из-под контроля, вернувшись в зависимость от Смоленска и через него — Литвы.

Передачу Семену Ивановичу великого княжения Узбек сопроводил урезанием подвластной ему территории: в 1341 г. из великого княжества Владимирского было выделено особое Нижегородское княжество, переданное суздальскому князю Константину Васильевичу. Таким образом хан стремился избежать чрезмерного усиления московских князей; использовать для этого Тверское княжество оказалось опасным ввиду литовских связей его правителей и тогда был выведен на сцену другой князь.

В конце того же года Узбек умер, и на ордынский престол взошел, устранив двух своих братьев, его сын Джанибек. В мае 1342 г. Семен Иванович отправился в Орду, куда еще ранее выехали суздальско-нижегородский, тверской и ярославский князья. В том же году "выиде из Орды князь великий Семенъ Ивановичь"[55]; о "пожаловании" его не упоминается, следовательно, в Орде лишь был подтвержден status quo.

Но в следующем году Семен предпринял попытку вернуть под свою власть Нижегородское княжество: "Князь великий Семенъ Ивановичь сперъся съ княземъ Костянтиномъ Василиевичемъ Суждаль-скымъ о княжении Новагорода Нижнего и поидоша во Орду и яшася бояре Новогородскыи и Городечьскыи за князя Семена Ивановича, да съ нимъ и въ Орду поидоша. И бысть имъ въ Орде судъ крепокъ и до-стася княжение Новогородское князю Костянтину и выдаша ему бояръ, и приведени быши въ Новъгородъ въ хомолъстехъ и имение ихъ взя, а самехъ повеле казнити по торгу водя". Таким образом, попытка Семена полностью провалилась — новый хан не пожелал резко усиливать великого князя.

В 1344 г. "поиде въ Орду князь великий Семенъ Ивановичь, а съ нимъ братья его, князь Иванъ да Андреи, и вси князи тогды въ Ордъ были… Toe же осени м-Ьсяца октября въ 26, на память святого мученика Димитриа, выиде изъ Орды князь великий Семенъ Ивановичь, а съ нимъ братья его, князь Иванъ, князь Андреи, пожалованы Богомъ да царемъ". За каким "пожалованием" мог ездить великий князь? Естественно предположить, что его поездка, подобно поездкам Ивана Ка-литы 1331 и 1336 гг., стоит в связи с проблемой наследия каких-то умерших князей. В 1344 г. умер князь Ярослав Александрович Прон-ский, а годом ранее был убит другой представитель рязанской династии — Иван Иванович Коротопол. В 1342 г. между этими князьями имел место конфликт: Ярослав пришел от Джанибека с ярлыком на рязанское княжение в сопровождении посла Киндыка, Иван сначала затворился было в Переяславле-Рязанском, но затем бежал из города. Не вполне ясно, владел ли все последующие два года Ярослав рязанским княжением, так как в сообщении о его смерти этот князь назван "пронским". Может быть, поездка Семена в Орду была связана с приобретением каких-то владений рязанских князей? Такое предположение подкрепляется рядом обстоятельств. В 1350 г. умирает брат Ярослава Василий Александрович, и "тое же весны поиде въ Орду князь великий Семенъ Иванович, а съ нимъ братья его Иванъ, Андреи. Того же лета выиде изъ Орды на Русь князь великий Семенъ съ своею братьею и съ пожалованиемъ". В духовной грамоте Ивана Ивановича, младшего брата Семена, сменившего его на великокняжеском столе, упоминаются "отъменьныя места Рязаньская" — территории на левом берегу Оки, находившиеся в составе Московского княжества. Часть этих земель досталась Семену от его тетки княгини Анны. Как убедительно обосновал В.А. Кучкин, Анна была дочерью Даниила Александровича, выданной за одного из рязанских князей. Не были ли поездки Семена в Орду после кончин князей рязанского дома связаны именно с утверждением в какой-то форме его прав на рязанские левобережные земли Поочья, входившие в Московское княжество при его преемниках?

В духовной грамоте Ивана Ивановича "отъменьныя места Рязань-ская" упоминаются без конкретизации. Они названы в договоре Дмитрия Донского с Олегом Рязанским (1381). Здесь же упомянуты и бывшие московские владения ("что доселе потягло къ Москве") на правом берегу Оки, из чего следует, что именно на них были обменены ("отъменьныя" — значит обмененные) левобережные территории. К этим последним отнесены Новый Городок (в устье Протвы), Лужа, Верея, Боровск, а к бывшим московским владениям за Окой — Лопасня, уезд Мстиславль, Жадень городок, Жадемль, Дубок, Броднич; согласно тексту грамоты, эти земли были уступлены тарусскими князьями Федору Святославичу. Федор Святославич — это князь вяземский и дорогобужский, бывший в 1345–1346 гг. тестем Семена Ивановича, покинувший свое княжение, ушедший на службу к великому князю и получивший от него Волок. Очевидно, что получить от тарусских князей указанные территории Федор мог только в бытность свою владетельным князем. После его ухода на службу к Семену контроль над этими землями перешел к великому князю и они были обменены на рязанские территории на Левобережье. Хотя не все указанные в грамоте 1381 г. заокские территориальные единицы локализуются с уверенностью, не вызывает сомнений, что земли, полученные московскими князьями в обмен на них на левом берегу Оки, были во всех отношениях значительнее. Следовательно, обмен был неравноценным, по сути дела являлся уступкой рязанских князей Семену и его братьям. Чем могла быть вызвана такая уступка?

Поскольку поездки Семена и его братьев были связаны со смертью рязанских Александровичей, наиболее вероятным кажется, что Анна Даниловна, которой принадлежала часть заокских рязанских земель, была женой их отца Александра Михайловича Пронского, убитого зимой 1339–1340 г. Иваном Коротополом. Такое предположение хорошо укладывается в контекст отношений Даниила Александровича с рязанскими князьями (см. гл. 1). В результате вмешательства Даниила в 1300 г. в рязанские дела на стороне пронских Ярославичей в Переяславле-Рязанском вокняжился Михаил Ярославич; союз Даниила и Михаила мог быть тогда скреплен браком их детей. Подобно тому, как платой Даниилу за помощь против Константина Романовича Рязанского стала Коломна, так платой Семену за помощь против Ивана Ивановича Коротопола могла стать договоренность об обмене заокских владений Рязани, включавших удел тетки великого князя — матери Ярослава и Василия Александровичей — по смерти этих князей на менее значительные земли, входившие в состав Московского княжества. Возможно, при жизни Александровичи управляли двумя частями этого удела, чем и была вызвана двукратность обращения в Орду для утверждения перехода "мест Рязанских" к Москве — после смерти каждого из них.

Остается неясной причина одной поездки Семена в Орду — в конце 1347–1348 г. ("Того же лета (6855. — А.Г.) князь великий Семенъ хо-дилъ въ Орду… В лъ-то 6856 прииде изо Орды на Русь князь великий Семенъ Ивановичь с пожалованиемъ, а с нимъ брать его князь Андреи"). Известно, что в предшествующие два года умерли три князя — Василий Давыдович Ярославский (1345). Василий Ярославич Муромский (1345) и Константин Михайлович Тверской (1346). Но каких-либо данных о приращении владений московских князей за счет ярославских, муромских или тверских территорий для данного периода не существует. В то же время есть основания предполагать, что при Семене к великому княжеству Владимирскому был присоединен Юрьев-Польской. Последний раз самостоятельный юрьевский князь Иван Ярославич упоминается под 6747 г. в качестве участника ордынско-русского похода на Смоленск (зима 1339/40 г.). Не исключено, что поездка 1347–1348 гг. была связана именно с получением санкции на включение Юрьевского княжества в состав великого княжества Владимирского.

Самая острая ситуация в отношениях Москвы с Ордой при Семене Ивановиче имела место в 1348 г. Тогда великий князь литовский Ольгерд "послалъ въ Орду ко царю Чанибеку брата своего Корьяда и просилъ рати у царя себе въ помочь. И то слышавъ князь великий Семенъ, погадавъ съ своею братьею и съ бояры, и посла въ Орду Федора Глебовича, да Аминя, да Федора Шубачеева ко царю жаловатися на Олгерда. И слышавъ царь жалобу, оже Олгерд съ своею братьею царевъ улусъ, а князя великаго отчину испустошилъ, и выдалъ царь Корьяда, Михаила и Семена Свислочьскаго, и Аикша киличеемъ князя великаго, и далъ посла своего Тотуя, и посолъ Тотуи выдалъ Корьяда и дружину его князю великому"[56]. На следующий год Ольгерд "прис-лалъ послы свои къ князю великому Семену Ивановичю бита челомъ за своего брата Корьяда и за бояръ и за его дружину за Литву со мно-гыми дары, просяще мира и живота своей братии. Князь же великы Семенъ Ивановичь многое серебро отложивъ и приз любовь и миръ многь вземъ отпусти Корьяда и его дружину Литву восвояси. Того же лета прислал князь Любортъ (брат Ольгерда. — А.Г.) изъ Велыня своихъ бояръ къ князю великому Семену бити челомъ о любви и ис-просити сестричну его за себя оу князя Костянтина Ростовьскаго. И князь великий Семенъ Ивановичь приялъ въ любовь его челобитье, пожаловалъ и выдал свою сестричну въ Волынь. Того же л-Ьта князь литовськыи Олгордъ прислалъ свои послы къ князю великому Семену Ивановичю бити челомъ и просити за себе свести княжи Семеновы княжны Ульяны княжи дчери Александровы Михаиловича Тф-Ьрьска-го. И князь великий Семенъ Ивановичь, доложа Фегнаста митрополита, и выда свою свесть за Олгорда князя Литовьскаго"[57].

Ситуация 1348–1349 гг. связана с событиями 40-х гг. в западной

части Восточной Европы. После смерти в 1340 г. галицко-волынского князя Болеслава-Юрия Тройденовича развернулась борьба за юго-западные русские земли между Литвой и Польшей. В 1340 г. войска хана Узбека, призванные галицкими боярами, отразили попытку польского короля Казимира III завладеть Г аличиной. В Галицко-Волынской земле стал править брат Ольгерда Люборт Гедиминович. В 1345 г. Оль-герд в союзе с братом Кейстутом захватил литовский великокняжеский стол; свергнутый великий князь Явнут Гедиминович бежал через Смоленск в Москву. В 1346 г. Ольгерд с братьями разорил пограничные с Литвой новгородские волости; поводом, по словам великого князя литовского, послужило то, что новгородский посадник Остафий "лаял" его, назвал его "псом". Новгородцы посчитали Остафия виноватым в разорении их территории и убили на вече. В начале 1348 г. литовцы потерпели поражение от крестоносцев на р. Стреве, а в начале следующего года Казимир III заключил с Ордой антилитовский союз; во второй половине 1349 г. польские войска начали наступление на Волынь и Подолию.

Таким образом, посольство Ольгерда в Орду было направлено в ситуации, когда Литве угрожала опасность как от Ордена, так и от Польши. Ранние летописи не содержат указания, против кого просил Ольгерд у хана "рать"; лишь в сводах второй половины XV в. появляется уточнение — "на князя великого на Семена"[58]. Поэтому в литературе высказывались предположения, что в действительности великий князь литовский хотел получить помощь против Польши или Ордена. Но в этих случаях проявленное Семеном беспокойство было бы неоправданным: занятость Ольгерда войной на Западе ничем Москве не угрожала. По-видимому, речь шла действительно о провоцировании татарского похода на Северо-Восточную Русь. Но чтобы просить хана начать военные действия против собственного вассала, выполняющего свои вассальные обязательства (напомним, Семен только что вернулся из Орды "с пожалованием", т. е. явно пользовался благосклонностью Джанибека), нужны были веские основания. Не исключено, что таковыми могли быть какие-то контакты Семена с Орденом или с Казимиром III, которые литовская сторона представила хану как действия, враждебные Орде. Реальные же опасения Ольгерда были, скорее всего, связаны с пребыванием в Москве Явнута, чьи претензии на возвращение к власти в Литве, вероятно, поддерживались Семеном.

В ответ великий князь использовал факт похода Ольгерда в 1346 г. на новгородские владения (тогда резкой реакции Москвы не вызвавший, возможно, потому, что сами новгородцы оценили действия литовского князя как в определенной мере справедливую реакцию на нанесенное оскорбление): он был представлен как разорение "царева улуса и отчины великого князя", т. е. территории, находящейся под юрисдикцией Семена и таким образом опосредованно подвластной хану. Джанибек принял антилитовское решение. После же заключения в начале 1349 г. ордынско-польского союза и обострения конфликта с братом Кейстутом Ольгерду пришлось срочно искать мира с Москвой. То, что Ольгерд и Люборт испрашивали разрешение на браки с княжнами немосковских домов у Семена, показывает, сколь прочным было в этот период положение московского князя.

Новое обострение московско-литовских отношений пришлось на 1352 год. Тогда Семен с братьями и "всеми князьями", "в силе тяжце и велице" пошел на Смоленск. На Протве его встретили послы от Ольгерда. Семен заключил с Ольгердом мир, а сам двинулся к Угре, куда к нему приехали уже послы смоленского князя, с которым также было заключено мирное соглашение. Как убедительно показал Б.Н.Флоря, результатом этого похода Семена было признание Литвой сюзеренитета великого князя владимирского над Смоленским и Брянским княжествами, ранее входившими (с 30-х гг.) в сферу влияния Великого княжества Литовского. Весной 1352 г. польские войска вели военные действия на Волыни, а Орда как раз в это время приняла в литовско-польском конфликте сторону Литвы^59. Маловероятно, чтобы Семен действовал вопреки целям политики Джанибека; скорее можно предположить обратное: столь быстрое согласие Ольгерда на мир и уступка сюзеренитета над Смоленском и Брянском были обусловлены позицией Орды, став своего рода платой за поддержку против Польши. Орда была заинтересована в возвращении этих земель под верховенство великого князя владимирского, так как в этом случае они опосредованно оказывались под властью хана^60.

Оценивая деятельность Семена Ивановича и его отношения с Ордой в целом, следует отметить, что он старался, как и отец, соблюдать полную лояльность к "царю", и под ее прикрытием добился значительных успехов: к Московскому княжеству были присоединены рязанские владения на левом берегу Оки, к великому княжеству Владимирскому — Юрьевское княжество, под сюзеренитет великого князя владимирского перешло Смоленское княжество (вместе с Брянским), наконец, была нейтрализована Литва. Неудача постигла Семена только при попытке вернуть Нижний Новгород.

Глава пятая

СОХРАНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ: ИВАН ИВАНОВИЧ (1353–1359)

После смерти Семена Ивановича 26 апреля 1353 г.[61] встал вопрос о его преемнике на владимирском великокняжеском столе. Помимо следующего по старшинству сына Калиты — Ивана, занявшего московский стол, претендентом выступил князь нижегородский и суздальский Константин Васильевич. Оба соперника отправились в Орду, причем с целью поддержки Константина туда прибыла делегация от Великого Новгорода^62. Джанибек принял, однако, решение в пользу московского князя, и 25 марта 1354 г. Иван Иванович взошел на владимирской стол^63.

В отсутствие Ивана молодой рязанский князь Олег Иванович захватил Лопасню^64 Лопасня входила в число московских территорий, которые позже признавались отошедшими к Рязани взамен земель по Протве и Луже. Очевидно, после обмена, совершенного Семеном Ивановичем с рязанскими князьями, она по каким-то причинам была удержана Москвой. Иван Иванович, вернувшись из Орды, не стал пытаться вернуть Лопасню. Поскольку военной силы у великого князя для решения такой задачи было, без сомнения, достаточно, следует полагать, что в данном случае имела место благожелательная в отношении возвращения Лопасни в состав Рязанского княжества позиция Орды.

В 1355 г. произошли бурные события в жизни Муромского княжества. Оно, как и Рязанское княжество, не входило в систему княжеств Северо-Восточной Руси, во главе которой стояло великое княжество Владимирское, а издревле (с XII в.) управлялось особой династией. Муромское княжество было невелико по размерам, но с ним непосредственно граничило на юго-востоке Владимирское великое княжество, и владимирские князья всегда заинтересованно относились к муромским делам. В 1355 г. "князь Феодоръ Глебовичь и собравъ воя многы иде ратию къ Мурому на князя Юрья Ярославича и согна его съ города съ Мурома, а самъ князь Феодоръ седе на княжении въ Му-ромъ. А муромци яшася за него и поидоша съ нимъ въ Орду. А князь Юрьи Ярославичь приеха въ Муромъ за неделю после князя Феодора

и собравъ останочныя люди муромци и поиде за нимъ въ Орду. И бысть имъ судъ великъ предъ князми ординьскыми и досталося княжение Муромьское князю Феодору Глебовичи) а князь Юрьи выданъ бысть ему и съ истомы у него оумре". Дж. Феннелл отождествил князя Федора Глебовича с главой посольства в Орду 1348 г. по поводу Корьяда; высказавший затем аналогичное предположение В.А. Кучкин сделал на основе его вывод о вокняжении Федора как акции, направленной из Москвы. Мне представляется, кроме того, возможным, что князь Федор Глебович не принадлежал к династии муромских князей, а был сыном Глеба Святославича Брянского, союзника Москвы, убитого в 1340 г. Имя Федор было распространено в смоленской княжеской ветви: в частности, так звали родного брата Глеба Федора Святославича, тестя Семена Ивановича. Но такая идентификация Федора Глебовича остается, разумеется, не более чем догадкой: нельзя исключить, что это мог быть и князь муромской ветви, поскольку о представителях этой династии и их именослове мы почти не имеем сведений.

В 1357 г. в Орде вспыхнула междоусобица — "замятия", по выражению русских источников. Джанибек был убит своим сыном Берди-беком, который и занял престол. После этого великий князь Иван "и вси князи Роусьскыи" вынуждены были ехать в Орду к новому хану.

Иван Иванович пришел из Орды в начале следующего года. В Орде к нему вернулись московские бояре, бежавшие в предыдущем году в Рязань. Их бегство было связано с убийством 3 февраля 1357 г. в Москве фаворита великого князя — московского тысяцкого Алексея Петровича Хвоста (Босоволкова), вызванным борьбой московских боярских группировок. Поскольку бояре вернулись к Ивану именно в Орде, вероятно, что они приехали туда с Олегом Рязанским, бывшим у хана в числе "всех князей русских".

В том же 1358 г. "выиде посолъ из Орды царевъ сынъ именемъ Маматъ Хожа на Рязаньскую землю и много въ нихъ зла сотвори и къ великому князю Ивану Ивановичю присылалъ о розъезде (т. е. размежевании. — А.Г.) земля Рязаньскыя. Князь же великий не въпоусти его

во свою очину въ Роуськую землю и потомъ наборьзе оть царя въ Орду позванъ бысть Мамотъ Хожа, зане же къ царю въ коромолу вниде и ввъ Орьде царева любовника оубилъ и самъ побежалъ ко Орначю и гонъци постигоша его и яша и тамо оубьенъ бысть повелниемъ царевымъ". Предположение, согласно которому Иван Иванович знал о том, что действия Мамат-Хожи предприняты без ханской санкции, вполне вероятно, тем более, что буквально накануне великий князь побывал в Орде. Скорее всего, во время этого визита он и Олег Рязанский урегулировали перед ханом свои пограничные разногласия (в частности, Лопасня, видимо, была закреплена за Рязанью, а Коломна и левобережные "места Рязанские" — за Москвой), поэтому инициатива Мамат-Хожи вызвала подозрения. Тем не менее Иван Иванович ощущал непрочность приобретений своих предшественников на южных рубежах, связанную с изменчивостью ханской воли: в своей духовной грамоте (1359) он оговаривает возможность отнятия Ордой Коломны, "Лопастенских мест" и "отменных мест Рязанских".

В целом за время своего короткого правления Ивану Ивановичу удалось, продолжая политику в отношении Орды отца и брата, сохранить приобретенные предшественниками позиции. Утрата Лопасни компенсировалась установлением контроля над Муромским княжеством.

Глава шестая

К ПОБЕДАМ ВОЕННЫМ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИМ: ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (1359–1389)

Кончина Ивана Ивановича 13 ноября 1359 г. совпала с началом новой, теперь продолжительной, "замятии" в Орде. По смерти хана Бердибека сменивший его Кульпа царствовал всего пять месяцев и был убит Наврузом. К последнему и отправились "вси князи Роусьскыи". К этому их вынуждала как смена хана, так и кончина великого князя владимирского: требовалось подтвердить свои владельческие права. Главным же вопросом была судьба великого княжения. Новому московскому князю, сыну Ивана Ивановича Дмитрию было всего 9 лет (р. 12 октября 1350 г.), и Навруз предпочел ему нижегородского князя Андрея Константиновича (сына Константина Васильевича). Андрей (не имевший склонности к государственной деятельности) отказался от ярлыка в пользу своего младшего брата Дмитрия, князя суздальского; 22 июня 1360 г. Дмитрий Константинович занял владимирский стол.

Потеря великого княжения означала, что из-под власти московского князя уходит обширная территория великого княжества Владимирского (с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Юрь-евом-Польским, Дмитровом, Ярополчем). Одновременно Галицкое княжение было передано ханом Дмитрию Борисовичу, сыну последнего дмитровского князя, а Сретенская половина Ростова, которой завладел еще Иван Калига в 1332 г. (когда к нему отошло все великое княжение) была возвращена ростовским князьям. Фактически владения князей Московского дома вернулись почти к границам 1327 г. — времени до получения Иваном Калитой ярлыка на великое княжение владимирское (за исключением юго-запада — "мест рязанских", вошедших в состав именно Московского, а не великого Владимирского княжества).

Тем временем (еще до прихода Дмитрия Константиновича во Владимир) Навруз был убит другим претендентом на ордынский престол Хызром (Хидырем). В 1361 г. его посетили Дмитрий Московский, Дмитрий Константинович с братом Андреем и Константин Ростовский. Дмитрий Иванович уехал из Орды ранее других князей (о каких-либо

пожалованиях летописные известия молчат — очевидно, новый хан только подтвердил существовавшее положение), и тем самым избежал участи быть свидетелем новой вспышки замятии: Хызр был убит, и появилось сразу несколько претендентов на престол; сильнейшими из них стали Мюрид (Мурат) и Абдулла, от имени которого действовал эмир ("князь ординьскыи") Мамай. Кроме того, два представителя ордынской знати, не принадлежавшие к ханскому роду, стали фактически независимы от центральной власти: Болактемир начал править в Волжской Булгарии, а Тагай в Наручади (район современного Наровчата).

В следующем, 1362 г. Дмитрий Иванович и Дмитрий Константинович "сперлися о великом княжении", отправив каждый своих послов к Мурату. На этот раз московское влияние взяло верх "и принесоша яр-лыкъ княжение великое по отчина и по дедина князю великому Дмит-рею Ивановичю Московскому"[65]. Суздальский князь, однако, не собирался оставлять великого княжения, видимо, надеясь на перемену конъюнктуры в Орде. Но военное превосходство было явно на стороне Москвы — 30-летний период великого княжения Калиты и его сыновей не прошел даром. Дмитрий Константинович вынужден был удалиться в отчинный Суздаль, и в начале января 1363 г. Дмитрий Московский въехал во Владимир. Московское правительство (в котором ведущую роль играли, по-видимому, тысяцкий Василий Вельяминов и митрополит Алексей) подстраховалось, получив ярлык и от другого хана — Абдуллы. Не исключено, что именно факт обращения Москвы к сопернику Мурата привел к перемене настроения последнего — в 1363 г. он выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Константиновичу. Тот занял было Владимир в отсутствие там Дмитрия Ивановича, но вновь был вынужден отступить перед военной силой и, будучи осажден в своем Суздале, признать переход великого княжения к московскому князю. Тогда же была возвращена половина Ростова и Галицкое княжество. Таким образом, за три года, используя собственный накопленный потенциал и "неустроение" в Орде, Москва восстановила позиции, существовавшие до смерти Ивана Ивановича.

В Орде к 1363 г. ситуация несколько прояснилась: отныне в ее западной части — от Днепра до Волги правил, используя ханов-марионеток, Мамай. До 1370 г. ханом считался Абдулла, затем его сменил Мухаммед-Булак (Бюлек). В заволжской же части (со столицей Сараем) происходила частая смена ханов (от 8 до 13 с 1363 по 1380 г., согласно разным мнениям); Мамаю несколько раз удавалось захватить Сарай (1363, 1367–1368, 1372–1373), но удержать его он не смог^66.

Зимой 1364–1365 гг. сын Дмитрия Константиновича Василий пришел от сарайского хана Азиза с ярлыком отцу на великое княжение владимирское. Суздальский князь, однако, отказался от ярлыка в пользу Дмитрия Московского и попросил за это у последнего военной помощи против своего младшего брата Бориса. Борис взошел на нижегородское княжение после того, как старший Константинович — Андрей — окончательно устранился от политической деятельности. Дмитрий Константинович в это время был великим князем владимирским. Будучи в 1363 г. вынужден капитулировать перед Москвой, он отправился в Нижний, рассчитывая вступить на нижегородский стол. Но Борис "не съступися ему княжениа". Москва в лице митрополита Алексея выступила было в поддержку Дмитрия Константиновича, но когда его сын Василий "изнима бояр", посланных Борисом на переговоры в Москву, "мирный процесс" прервался; военной же силой Москва Дмитрия тогда не поддержала. Очевидно, после этого Василий Дмитриевич и был отправлен в Сарай с жалобой на действия Бориса и за ярлыком на Нижний Новгород. Но хан Азиз не захотел лишать Бориса нижегородского княжения, и решил, по-видимому, в пику Мамаю выдать собственный ярлык на великое княжение владимирское. Дмитрий Константинович не собирался возобновлять борьбу с Москвой за Владимир и предпочел, используя ярлык как козырь, добиться теперь от нее более реальной поддержки в возвращении отчинного нижегородского стола. Такая поддержка была оказана. Борис оказался

вынужден под угрозой нападения превосходящих воинских сил капитулировать и удалился на княжение в свой удельный городец.

В последующие три года контакты Москвы и Орды не засвидетельствованы источниками. Но именно в это время рязанские и нижегородские князья наносят военные поражения ордынским князьям-"сепаратистам", напавшим на их владения: в 1365 г. Олег Рязанский с Владимиром Пронским разбивают Тагая, а в 1367 г. Дмитрий Константинович Нижегородский прогоняет Болактемира. Это первые после 1327 г. случаи разгрома татарских воинских контингентов, и первые вообще за все время ордынской власти на Руси факты победы над "чисто татарскими" войсками в открытом сражении.

В 1368 г. обострились московско-тверские отношения. Князь Михаил Александрович, закрепившийся к этому времени на тверском столе, был приглашен в Москву на переговоры и "пойман". Но когда в Москве узнали о предстоящем приезде ордынского посла, с Михаилом было заключено докончание, и его отпустили в Тверь. По-видимому, посол шел от Мамая и его ставленника Абдуллы, так как в конце 1367

— начале 1368 г. они овладели Сараем и других реально властвующих правителей в Орде не было. В этой ситуации в Москве не хотели обострять отношения с Ордой. В том же году Дмитрий Иванович "посылал рать" на Михаила Тверского, последний бежал в Литву и инициировал поход Ольгерда (женатого на его сестре) на Москву, окончившийся трехдневной безуспешной осадой только что отстроенного каменного Кремля.

В 1370 г. Дмитрий Константинович Нижегородский совершил поход на княжившего "в Болгарех" Асана. Но это было действие, совершенное с ведома Мамая — войско сопровождал "царев посол" Ачихожа. Асан капитулировал, и на его место был поставлен ставленник Мамая. Обострение в том же году отношений Москвы с Тверью привело к новому отъезду Михаила Александровича Тверского в Литву (в августе). В его отсутствие ордынские послы привезли в Тверь ярлык Михаилу на тверское княжение. Необходимость обновления ярлыков была связана с тем, что в 1370 г. Мамай посадил на престол нового хана — Мухаммед-Бюлека. В сентябре великий князь Дмитрий повоевал тверские волости, и, узнав об этом, Михаил из Литвы отправился в Орду, "прииде к Мамаю, печалуя и жалуя, и тамо многы оукоры изнесе и многы вины изложи, паче же всего въсхотеся ему самому княжениа великаго и многы дары раздавъ и многы посулы рассуливъ княземъ ординскымъ и рядцам (сановникам. — А.Г.)"[67]. Мамай пошел навстречу Михаилу и выдал ему ярлык на великое княжение владимирское; поводом для недовольства московским князем могла быть неявка его послов к новому хану. Однако москвичи не дали Михаилу возможности вернуться в Тверь: "не тъкмо же не приаша его, но и переимали его по заставамъ и многыми пути гонялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозе дружине и прибъже пакы въ Литву"[68]. Тверской князь вынужден был вновь прибегнуть к помощи Ольгерда. Великий князь литовский опять сумел подступить к стенам Москвы и после восьмидневной осады пошел на заключение мира.

Не добившись успеха с литовской помощью, Михаил снова поехал в начале 1371 г. в Орду и 10 апреля пришел в Тверь с ярлыком на великое княжение владимирское в сопровождении посла Сарыхожи. Сарыхожа послал Дмитрию Ивановичу требование приехать во Владимир "к ярлыку". На это московский князь ответил: "Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю (Михаила. — А.Г.), а тебъ послу путь чист". Тем не менее Сарыхожу зазвали в Москву. После переговоров здесь с послом Дмитрий отправился 15 июня в Орду: настойчивость, с которой Мамай пытался лишить его великого княжения, требовала ответных мер и решено было прибегнуть к испытанному средству. Ценой богатых даров Дмитрий добился того, что Мамай вернул ему великое княжение, одновременно передав Михаилу следующее: "княжение есмы тебе дали великое и давали ти есмы рать и ты не понялъ (т. е. не взял. — А.Г.), реклъ еси своею силою свети, и ты сяди съ КеМЪ ти либо"[69]. Михаил отказался взять вспомогательное татарское войско, очевидно, опасаясь непопулярности такого шага: ведь с зимы 1327–1328 гг. земли Северо-Восточной Руси татарскими войсками не разорялись, а в условиях жесткого противостояния с Москвой военный конфликт был неизбежен. Но своих сил и поддержки Литвы для закрепления на великом княжении было недостаточно.

Осенью 1371 г. Дмитрий вернулся из Орды "съ многыми длъжни-кы"[70] — ярлык стоил дорого. Михаил продолжал удерживать за собой часть территории великого княжества Владимирского, и московско-тверской конфликт продолжался. Весной 1372 г. союзные Михаилу литовские войска повоевали Переяславль и Новоторжскую волость. В конце мая Михаил учинил разгром Торжку (городу, в котором имелись новгородская и великокняжеская половины), а в июле вместе с Ольгердом двинулся на Москву. На сей раз московские войска не пропустили Ольгерда к столице. Войска сошлись у Любутска (на Оке, между Калугой и Алексиным) и здесь был заключен мир^71. Текст перемирной грамоты сохранился. Договор содержит примечательную черту: великое княжение именуется "очиной" Дмитрия Ивановича. Великий князь литовский признавал права московского князя на Владимирское великое княжество, отказываясь от поддержки претензий своего шурина Михаила Тверского. Таким образом, впервые великое княжение было оценено как политическое образование, статус которого не зависит от воли ордынского хана.

Однако отношения Москвы с Мамаевой Ордой в 1372 г. были вполне дружественными. Послам Дмитрия удалось выкупить находившегося там сына Михаила Тверского Ивана, и его стали держать в Москве "в истоме". Князь Михаил Васильевич Кашинский, двоюродный брат Михаила Александровича, еще в 1371 г. перешедший на сторону Дмитрия, а в начале 1372 г. в условиях литовского наступления вновь подчинившийся тверскому князю, после Любутского мира приехал в Москву и оттуда отправился в Орду, очевидно, для закрепления своего независимого от Твери статуса.

Таким образом, Дмитрию Ивановичу в конце 60-х — начале 70-х гг. удалось с успехом выйти из сложного положения. Поначалу его наступление на тверского князя едва не привело к тяжелым последствиям: Михаил заручился поддержкой двух могущественных правителей — Ольгерда и Мамая и стал реально претендовать на великое княжение владимирское. Правда, Ольгерд и Мамай тогда напрямую не сотрудничали, а Михаил не решился прибегнуть к военной помощи татар, рассчитывая в этом отношении на литовцев. Дмитрию удалось отбить наступление Ольгерда и вновь обрести поддержку со стороны Мамая.

Мир с Литвой в последующие годы сохранялся, а вот отношения с Ордой вскоре изменились.

В 1373 г. татары "отъ Мамая" напали на владения Олега Рязанского. Дмитрий в связи с этим стоял на Оке "со всею силою", а его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховский специально приехал из Новгорода. Олег Иванович был в это время союзником Дмитрия. В декабре 1371 г. московские войска разгромили Олега под Скорнищевым, и на рязанский стол был возведен Владимир Прон-ский. Но вскоре Олег вернул себе власть, а в московско-литовском договоре июля 1372 г. и Олег, и Владимир выступают как союзники Дмитрия Ивановича. Известно, что во время похода Мамая на Русь 1380 г. Олег согласился платить Орде дань; следовательно, ранее он этого не делал. Возможно, как раз междоусобица в Рязанской земле 1371–1372 гг. вызвала приостановку сбора дани в Орду и поход татар Мамая был следствием прекращения выплат.

Зимой 1373–1374 гг. произошло примирение с Михаилом Тверским: в обмен на возвращение из московского плена сына Михаил отказался от претензий на великое княжение владимирское; тогда же новый кашинский князь Василий Михайлович признал себя вассалом Твери. А в 1374 г. "князю великому Дмитрию Московскому бышеть роз-мирие съ тотары и съ Мамаемъ"[72].

Никогда ранее термин "розмирие" не употреблялся при характеристике русско-ордынских отношений — он использовался только при описании конфликтов между русскими князьями. Не вызывает сомнений, что "розмирие" сопровождалось отказом от уплаты выхода. Но следует подчеркнуть, что это явно не было пассивное уклонение от поддержания даннических отношений (что случалось, как увидим, впоследствии): слово "розмирие" указывает на то, что разрыв был открытым. Что могло привести к этому?

В 1374 г. Мамай и Мухаммед-Бюлек потерпели поражение в войне с одним из претендентов на ордынский престол и потеряли Сарай, которым овладели в 1372 г. По вероятному предположению В.Л. Егорова, в связи с этой войной он послал Дмитрию "запрос" — требование экстраординарной выплаты, на что великий князь ответил отказом. Представляется, что факт требования Мамаем, "нелегитимным" правителем, средств для борьбы с Чингизидом мог сыграть роль последней капли, переполнившей чашу. Здесь уместно нарушить хронологическое изложение и обратиться к вопросу, как вообще воспринималась на Руси иноземная власть.

После похода Батыя и установления зависимости русских княжеств от монголо-татар к их правителю в русских источниках начинает применяться титул "царь" ("цесарь"). Первоначально так именуется преимущественно великий хан в Каракоруме, а с 60-х годов ХШ в., после утверждения полной самостоятельности западного улуса Монгольской империи — Орды — хан, правящий в этой последней. Факт этот примечателен, поскольку никогда прежде царский титул не применялся на Руси к предводителям кочевников; со времени принятия христианства "царством" в глазах образованных кругов Древней Руси была Византийская империя, именно к византийскому императору в русских источниках последовательно применяется титул "царь" ("цесарь"). Только силой монгольского государства и присвоением его правителем верховной власти над Русью перенос царского титула на ордынского хана объяснить трудно: вполне могло бы подойти и тюрко — монгольское слово "хан", тем более что в первые годы ордынского владычества оно встречается в русских источниках (как обозначение великого хана). Очевидно, решающим для присвоения монгольским ханам хорошо известного на Руси титула было другое обстоятельство.

В 1204 г. столица Византии Константинополь — "Царьград" — был захвачен крестоносцами. На Руси это событие было расценено как "погибель царства": "И тако погыбе царство богохранимого Костянти-няграда и земля Гречьская въ сваде цесаревъ, ею же обла-дають ф^язи",

— завершает свой рассказ автор "Повести о взятии Царырада". Нет данных, чтобы Никейская империя, наследовавшая Византийской в период, когда Константинополь находился в руках латинян (1204–1261), рассматривалась на Руси как полноценный преемник последней — для русских людей "царствующим градом" был Константинополь. Именно на этот период "отсутствия царства" пришлось монголотатарское завоевание. Перенос царского титула на правителя Орды, по-видимому, свидетельствует о том, что Орда определенным образом заполнила лакуну в мировосприятии, заняла в общественном сознании место "царства" (на момент завоевания пустующее).

Восстановление Византийской империи в 1261 г. не только не изменило положения, но скорее закрепило сложившуюся ситуацию: императоры и константинопольский патриарх вступили тогда с Ордой в союзнические отношения и тем самым как бы легитимировали положение этого государства в Восточной Европе, в том числе зависимость от него русских земель, подчинявшихся Константинополю в церковном отношении.

С появлением татарского "царства" появляются новые черты в применении термина "царь" к русским князьям. В домонгольский период он не использовался как официальный титул, но употреблялся иногда при прославлении князя (причем не обязательно верховного правителя Руси) с использованием византийских образцов красноречия, для подчеркивания политического престижа умершего князя, в связи с главенством князя в церковных делах и с культом князя — святого. Всего известно десять достоверных случаев употребления термина "царь" непосредственно к русским князьям. После нашествия картина меняется: в период середины ХП-XIV вв. современные русские князья поименованы "царями" всего три раза. Примечательно употребление термина "царь" галицким летописцем в рассказе об унижениях, которые пришлось испытать Даниилу Романовичу в ставке Батыя: "Дани-лови Романовичи), князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемъ со братом си, инеми странами, ньне седить на колену и холопом называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь татарская! Его же отець бе царь в Рускои земли, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны вс-Ь. Сынъ того не прия чести" — т. е. Роман Мстиславич, отец Даниила, был "царем", а Даниил, несмотря на все свое могущество, им не является, так как он стал вассалом хана. Утверждается, таким образом, представление о царе как правителе, не имеющем над собой сюзерена, а русские князья теперь не подходят под это определение.

До второй половины XIV столетия сюзеренитет Орды над Северо-Восточной Русью не оспаривался ни политическими деятелями, ни деятелями общественной мысли. Акты сопротивления татарам, как мы видели, были связаны с междукняжескими конфликтами на Руси (князья могли оказываться в конфронтации с ханом, поддерживавшим

их соперников), а не с осознанной борьбой на полное уничтожение зависимости. Лишь в "Повести о Михаиле Тверском" (1319–1320) можно усмотреть мысль о временном характере татарского господства над Русью, но проводится она крайне завуалированно, в виде намека, путем использования примеров из истории Древнего Рима и Византии.

В произведениях русской письменности второй половины XIII — первой половины XIV в. почти нет уничижительных эпитетов по отношению к законным правителям Орды — "царям". При этом в литературе Северо-Восточной Руси встречается всего два исключения из этого правила: в "Повести о Михаиле Тверском" хан Узбек именуется "беззаконным", "законопреступным" и "окаянным", а в тверском рассказе о восстании 1327 г. и последующем походе на Тверь — "беззаконным"[73]; два первых эпитета — достаточно мягкие, всего лишь констатирующие, что Узбек (сделавший государственной религией в Орде мусульманство) не знает истинного Закона, т. е. не является христианским "царем".

Но с началом в Орде замятии сложилась принципиально новая ситуация. Во-первых, обычным стало положение, когда в Орде было два "царя" (а временами и более). Во-вторых, самым могущественным политиком в этом государстве стал (впервые) человек, не принадлежавший к "царскому" роду. "Цари" при нем превратились в марионеток, которых Мамай менял по своему усмотрению. На Руси такая ситуация осознавалась очень четко. Хан, от лица которого правил Мамай, мог быть пренебрежительно назван "Мамаевым царем"[74], прямо говорилось, что Мамай "у себе въ Орде посадилъ царя другаго"[75]. Полновластие Мамая особо подчеркнуто в следующих летописных характеристиках: "…царь ихъ не владеяше ничимъ же, но всяко стар-ь-ишинство держаше Мамай"[76]; "Некоему убо у них худу цесарюющу, но все деющу у них князю Мамаю"[77].

Таким образом, к 1374 г. уже более десятилетия государственное устройство Орды находилось в "ненормальном" состоянии: цари реальной властью не обладали, она принадлежала узурпатору. После того как к этому факту добавилось стремление Мамая передать великое княжение Михаилу Тверскому и, наконец, потеря им Сарая, в Москве решились, вероятно, в ответ на денежный "запрос", пойти на разрыв и не соблюдать с незаконным, ненадежным в плане поддержки великого князя и к тому же не контролирующим всю территорию Орды правителем вассальных отношений.

В том же году Мамай отправил в Нижний Новгород тысячный отряд во главе с Сары-акой (Сарайкой). Очевидно, правитель рассчитывал, что нижегородский князь будет более сговорчив в отношении выделения средств в Орду. Но Дмитрий Константинович проявил солидарность с московским князем (с января 1367 г. являвшимся его зятем): татарский отряд был перебит, а Сарайка и его окружение взяты

67

в плен.

В ноябре 1374 г. в Переяславле состоялся княжеский съезд. Считается, что на нем русские князья договорились о совместной борьбе с татарами. Вероятно, что решения съезда касались все же более широкого круга вопросов, речь шла о совместных действиях вообще, в том числе и против Орды. Отношения с последней при этом, скорее всего, строились так, как это зафиксировано в следующем году в договоре Дмитрия с Михаилом Тверским: "А с татары оже будет нам миръ, по думе. А будет нам дати выход, по думe же, а будет не дати, по думе же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битися нам и тобе с единого всемъ противу их. Или мы пойдем на них, и тобе с нами с единого

69

пойти на них. С одной стороны, здесь допускается возможность мирных отношений с Ордой и уплаты выхода. С другой, это первый дошедший до нас факт договорного закрепления обязательств о совместных военных действиях против Орды, причем как оборонительных, так и наступательных.

В марте 1375 г. состоялся еще один княжеский съезд, место проведения которого неизвестно. Во время него Василий, сын Дмитрия Нижегородского, попытался ужесточить содержание Сарайки и его людей; татары оказали сопротивление (у них не было отнято оружие) и были перебиты. Во время схватки Сарайка выстрелил в епископа Дионисия, но стрела лишь задела мантию.

В ответ на избиение посольства отряды Мамая повоевали нижегородские волости — Киш и Запьянье.

Тем временем к Михаилу Тверскому перебежали Иван Васильевич, сын последнего московского тысяцкого Василия Вельяминова (умершего в 1374 г.) и Некомат Сурожанин. Михаил отправил их в Орду, и вскоре оттуда пришел посол Ачихожа (тот самый, что ходил с Дмитрием Нижегородским на Булгар в 1370 г.) с ярлыком тверскому князю на великое княжение владимирское. В ответ на Тверь двинулось невиданное по масштабам войско. Перечень участвовавших в походе князей дает возможность определить круг участников Переяславского съезда, т. е. князей, договорившихся о совместных действиях и признававших верховенство Москвы. Это (помимо самого Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского) суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович, его сын Семен и братья — Борис и Дмитрий Ноготь, ростовские князья Андрей Федорович и Василий и Александр Константиновичи, князь Иван Васильевич из смоленской ветви (правившей, в Вязьме), ярославские князья Василий и Роман Васильевичи, белозерский князь Федор Романович, кашинский князь Василий Михайлович (перешедший на сторону Москвы), моложский князь Федор Михайлович, стародубский князь Андрей Федорович, князь Роман Михайлович Брянский (Брянском он тогда уже не владел, тот был в руках Ольгерда), новосильский князь Роман Семенович, оболенский князь Семен Константинович и его брат тарусский князь Иван. Таким образом, сюзеренитет Дмитрия Ивановича признавали не только все княжества Северо-Восточной Руси (кроме Тверского, за исключением его кашинского удела), но также князья трех верховских княжеств Черниговской земли (новосиль-ского, оболенского и тарусского), Роман Михайлович, считавшийся великим князем черниговским и вяземский князь. Последний перешел под руку Дмитрия еще в 1371 г., когда его дядя и сюзерен — великий князь смоленский Святослав Иванович был союзником Литвы. Но в 1375 г. Святослав уже являлся союзником Дмитрия, поэтому если Иван и терял на некоторое время контроль над Вязьмой, к середине 70-х гг. он его наверняка вернул.

В результате похода Михаил Тверской признал себя "молодшим братом" Дмитрия Ивановича, а великое княжение — его "отчиной": "А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода

Великого, блюсти, а не обидети. А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, под нами не искати, и до живота, и твоим детем, и твоим братаничем". Он также отказался от сюзеренитета над Кашинским княжеством, взял на себя обязательство по совместным с Москвой действиям в отношении Орды (см. выше) и отказался впредь принимать ярлыки от татар на великое княжение (в обмен на обязательство Дмитрия не делать того же в отношении Твери)[78].

Ответом Мамая был удар по союзникам Москвы: в конце 1375 г. его отряды вновь повоевали Запьянье и разорили Новосиль — столицу князя Романа Семеновича. В 1376 г. великий князь "ходилъ за Оку ратию, стерегася рати тотарьское"[79]. Выход с войском за Оку, т. е. за пределы московских владений, — серьезная акция: очевидно, Дмитрий имел тогда основания ожидать ордынского похода на Москву и хотел встретить противника вне своей территории (как он сделал затем и в 1378, и в 1380 гг.).

В начале 1377 г. соединенные силы Московского и Нижегородского княжеств (московскую рать возглавлял сын Корьяда-Михаила Гедиминовича Дмитрий Боброк, перешедший на службу в Москву, нижегородскую — сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван) отправились в поход "на Болгары". Здесь правителями были тот же Асан, на которого был направлен поход 1370 г., и некий "Махмат-Солтан". Остается неясным, тождествен он "Салтан Бакову сыну", посаженному Дмитрием Константиновичем и Ачихожой в 1370 г., или самому хану Мухаммед-Бюлеку (который в сообщении о его воцарении в 1370 г. назван в летописи практически идентично — "Мамат Солтан"), и, соответственно, были ли Асан и Махмат-Солтан в 1377 г. зависимы от Мамая или самостоятельны^80. Булгарские правители вынуждены были капитулировать, выплатить контрибуцию (2000 рублей двум великим князьям и 3000 — "воеводам и ратемъ") и принять даругу (сборщика дани) и таможенника^81. Волжская Булгария, таким образом, оказывалась в зависимости от Нижнего Новгорода и Москвы.

Очевидно, что в отношении ордынских "князей" великий князь московский действовал так же, как в отношении русских князей. Фактически он попытался как бы занять в отношении первых место, какое занимал правитель Орды. Однако видеть здесь стремление Дмитрия стать равным "царю" было бы рискованно — скорее подобными действиями великий князь ставил себя на один уровень с Мамаем, семью годами ранее приводившим Волжскую Булгарию к покорности.

Летом того же года московско-нижегородское войско (московскую часть возглавляли воеводы, нижегородскую — Иван Дмитриевич), ожидая нападения пришедшего из Заволжья "царевича" Арабшаха (Арапши), пропустило удар татар из Мамаевой Орды и потерпело поражение на р. Пьяне (Иван Нижегородский погиб), вслед за чем ордынцы разорили Нижний Новгород. В том же году Арабшах повоевал Засурье^82.

Воодушевленный успехом, Мамай летом 1378 г. решил нанести удар непосредственно по Московскому княжеству, направив на Дмитрия Ивановича сильное войско под командованием Бегича. 11 августа на р. Воже, в пределах Рязанской земли, московско-рязанское войско нанесло Мамаевым татарам сокрушительное поражение. Несколько ранее,^в конце июля, ордынцам вновь удалось разорить Нижний Новгород. Остается, впрочем, неясным, были ли это татары из Мамаевой

Орды.

В отместку за поражение на Воже Мамай напал в том же году на Рязанскую землю. Ее столица Переяславль-Рязанский был сожжен, а великий князь рязанский Олег Иванович спасся, бежав за Оку^83.

Летом 1379 г. Мамай "ял" проезжавшего через степь на постав-леное в митрополиты в Константинополь Митяя — ставленника Дмитрия Ивановича. Вскоре, однако, Митяй был отпущен, причем Мамай (точнее, хан его "мыслию") выдал ему ярылк по типу тех, что предоставлялись ханами прежним митрополитам.

Относительно недавно в отечественной историографии имела место дискуссия по поводу того, какие позиции в вопросе об отношениях с Ордой занимали церковные партии, вступившие в конфликт в связи с вопросом о новом митрополите. Г.М. Прохоров высказал мнение, что митрополит Киприан (он был поставлен в 1375 г., еще при жизни Алексея, умершего 12 февраля 1378 г., в митрополиты русских земель, входивших во владения Великого княжества Литовского, с тем, чтобы по смерти Алексея распространить свою юрисдикцию на всю Русь), не принятый Дмитрием Ивановичем, и поддерживавшие его епископ Дионисий Суздальский, троицкий игумен Сергий Радонежский и игумен Феодор Симоновский, были сторонниками решительных антиордынских действий, а ставленник Дмитрия недавний священник Митяй выступал за соглашение с Мамаем. В начале 1379 г. великий князь под влиянием Митяя пошел на компромисс с Ордой, согласился платить ей дань в размерах, существовавших до "замятии" (почему перед Куликовской битвой Мамай и требовал того выхода, что шел при Джанибеке), но осенью (в отсутствие Митяя), под влиянием Сергия и Феодора вернулся к антиордынской политике. Это мнение было подвергнуто критике А.С. Хорошевым, который, наоборот, посчитал, что именно Киприан, Сергий, Дионисий и Феодор стояли за покорность Орде, а Митяй поддерживал освободительную борьбу Дмитрия. Насколько убедительно аргументированы эти точки зрения?

Аргументы Г.М. Прохорова следующие: 1) Дионисий Суздальский участвовал в редактировании Лаврентьевской летописи, во время которого в рассказ о нашествии Батыя было вставлено прославление погибших князей как павших за православную веру; 2) в Дионисия послал стрелу в 1375 г. посол Сарайка; 3) Митяй, оказавшись у Мамая, получил от него ярлык, не отличавшийся от прежних ханских ярлыков митрополитам, следовательно, признал власть Орды над Русью, и, продолжает Г.М. Прохоров, это скорее всего было сделано с санкции Дмитрия, желавшего мира с Ордой ввиду обострения отношений с Литвой; 4) указание раннего летописного рассказа о Куликовской битве, что Дмитрий отправился в поход "за всю землю Русскую" свидетельствует, что он принял программу Киприана — Сергия — Дионисия— Феодора, подразумевавшую единую русскую митрополию (включавшую русские земли, вошедшие в состав Великого княжества Литовского), отказавшись от плана создания митрополии только для Северной и Восточной Руси (что было бы реализовано, если бы митрополитом стал Митяй — западнорусские земли остались бы тогда под юрисдикцией Киприана).

Все эти аргументы представляются несостоятельными. Гипотеза о вставках в Лаврентьевскую летопись сомнительна, скорее всего дошедший до нас текст рассказа о нашествии Батыя был уже в своде 1304 г.[84] Сарайка и его люди стреляли не только в Дионисия; к тому же для людей, пытающихся спасти или хотя бы дорого отдать свои жизни, естественно желание вывести из строя наиболее заметные фигуры противоположной стороны. Если Митяй и принял от Мамая ярлык, находясь в Орде (не исключено, что ярлык был выдан ранее поездки Митяя, в феврале 1379 г.), то это было вызвано его желанием освободиться от плена, никаких указаний на то, что он специально ехал к Мамаю с политической миссией, источники не содержат; после успеха на Воже у великого князя не было причин идти на уступки, отношения с Литвой не носили в начале 1379 г. угрожающего для Москвы характера. Летописное "вся земля Русская" не имеет никакого отношения к проблеме единства митрополии: еще со второй четверти XIV в. это понятие стало (в литературе Северо-Восточной Руси и Новгорода) прилагаться не ко всем землям, входившим до Батыева нашествия в Киевскую Русь, а только к территориям, находившимся под властью великого князя владимирского, т. е. к Северо-Восточной Руси и Новгородской земле.

Оснований для того, чтобы предполагать в период между сражением на Воже и Куликовской битвой два резких поворота в политике Дмитрия Ивановича — от противостояния Мамаю к признанию его власти и затем вновь к борьбе с Ордой — у нас нет. 30 августа 1379 г. в Москве был казнен Иван Васильевич Вельяминов. По сообщению Никоновской летописи (источник которого неизвестен), Вельяминов был схвачен в том же году в Серпухове по пути из Орды. Возможно, он был послан в Тверь с целью, как и в 1375 г., посеять рознь между русскими князьями.

Но нет оснований и полагать, что Митяй был сторонником активной борьбы с Ордой, а его противники склонялись к необходимости ей покориться. А.С. Хорошев ссылается на "Сказание о Мамаевом побоище", в котором митрополит Киприан советует Дмитрию умилостивить Мамая дарами. Но, во-первых, митрополит, согласно тексту "Сказания", в конце концов все же благословил великого князя "противиться" татарам Во-вторых (и главное) "Сказание о Мамаевом побоище" создано (в дошедшем до нас виде во всяком случае) не ранее конца XV в., скорее всего в начале XVI в.[85] Наиболее же ранние источники, свидетельствующие о позиции одного из противников Митяя в московско-ордынском конфликте — "Житие Сергия Радонежского" (первоначальная редакция создана Епифанием Премудрым в 1418–1419 гг.) и Повесть о Куликовской битве Новгородской IV и Софийской I летописей (конец 10-х или 20-е годы

XV в.) говорят о благословении Сергием великого князя на сопротивление Мамаю^86.

В целом можно заключить, что водораздел между Митяем и его противниками проходил не по вопросу об отношении к Орде, и нет данных для предположений, что великий князь в конце 70-х гг. принимал решения о действиях против Мамая под решающим влиянием тех или иных лиц духовного звания — он продолжал политику в отношении правителя Орды, определившуюся ранее (еще при жизни митрополита Алексея).

К лету 1380 г. Мамай основательно подготовился к решающей схватке с Москвой. Не надеясь после Вожи только на собственные силы, он заключил союз с новым великим князем литовским Ягайлой Ольгердовичем. Власть Мамая признал Олег Иванович Рязанский, видимо, желая избежать нового разгрома своего княжества (в то же время он предупредил Дмитрия Ивановича о выступлении Орды). Поход Мамая по своей масштабности не имел прецедентов в XIV столетии.

В начале кампании, когда Мамай с войском кочевал за Доном, а Дмитрий находился в Коломне, Мамаевы послы привезли требование платить выход как при Джанибеке, "а не по своему докончанию. Христолюбивый же князь, не хотя кровопролитья, и хотн ему выход дати по крестьяньскои силн и по своему докончанию, како с ним докончалъ. Он же не въсхотн". Под "своим докончанием" имеется в виду определенно соглашение, заключенное Дмитрием с Мамаем во время личного визита в Орду в 1371 г. Но тогда Дмитрий преследовал цель задобрить Мамая, чтобы вернуть себе ярлык на великое княжение. Следовательно, он соглашался на большие выплаты, чем те, что имели место до 1371 г. По мнению В.А. Кучкина^ с начала "замятии" русские княжества вовсе перестали платить дань. Это вряд ли возможно: лояльность к Орде сохранялась и во время "замятии", в 1368 г. в Москве отнеслись с почтением к ордынскому послу. Скорее всего, выход платился, но в условиях наличия одновременно нескольких ханов и борьбы между ними выплаты были нерегулярными и размеры их сократились. В 1371 же году Дмитрий обещал постоянную выплату выхода в Мамаеву Орду, но оговоренный размер дани все же уступал тому, который существовал при Джанибеке. С 1374 г. Москва перестала соблюдать это докончание; теперь, в условиях приближения Мамая в союзе с Ягайлой, Дмитрий соглашался вернуться к его нормам. Но Мамай, рассчитывая на перевес в силах, не уполномочил своих послов идти на уступки, и в этом была его ошибка.

Остается не вполне ясным вопрос, какие князья принимали участие в Куликовской битве. Помимо Дмитрия Ивановича и Владимира Андреевича Серпуховского, из ранних источников (к которым относятся "Задонщина" и летописные повести Рогожского летописца — Симеоновской летописи и Новгородской IV — Софийской I летописей) следует, что в поход отправились белозерские и тарусские князья, а также братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи (перешедшие на службу к великому князю московскому соответственно в 1378 и 1379 гг.). Подробные перечни князей (и воевод) — участников сражения содер жат поздние источники — "Сказание о Мамаевом побоище", а также Новгородская летопись Дубровского (середина

XVI в.) и Архивская летопись (дошедшая в списке XVIII в.). "Сказание" содержит много недостоверных подробностей, в том числе явные анахронизмы в перечне князей^87. Иное дело — летопись Дубровского и Архивская летопись, восходящие к новгородскому своду 1539 г. В них содержится, по сути дела, разрядная роспись военачальников, участвовавших в

битве^88. Происхождение этой росписи неясно, и в литературе

112

высказывались разные мнения по поводу ее достоверности.

Перечень князей, сражавшихся на Куликовом поле, в летописях Дубровского и Архивской очень близок к перечню участников похода на Тверь 1375 г. (восходящему к Троицкой летописи). С одной стороны, это порождает подозрение, не сконструирован ли он на основе этого последнего (тем более, что в летописях Дубровского и Архивской перечень 1375 г. имеется)[89]. С другой стороны, отличия перечня летописей Дубровского и Архивской от списка участников похода 1375 г. довольно хорошо объясняются политической ситуацией 1380 г. Не названо все семейство суздальско-нижегородских князей, которые после двукратного разорения Нижнего Новгорода в 1377 и 1378 гг. должны были быть озабочены в первую очередь охраной своих

114

владений. Не названы два из трех князей ростовской ветви — сыновья Константина Васильевича. Именно этого князя свели москвичи с ростовского стола в 1363 г. и заменили Андреем Федоровичем; Константин вынужден был довольствоваться княжением в Устюге, здесь же правили его потомки^90. В походе 1375 г. на Тверское княжество Константиновичи участвовали, а при нашествии Мамая могли воздержаться от выступления в силу отдаленности своих владений от театра военных действий. Отсутствует также один из двух ходивших на Тверь ярославских князей (какой — неясно, так как в списке фигурирует лишь отчество — "Васильевич") и вместо Романа Новосильского в походе,

согласно летописям Дубровского и Архивской, участвовал его сын. Последнее весьма правдоподобно, так как Новосильское княжество лежало на пути Ягайлы (двигавшегося с запада к верховьям Дона на соединение с Мамаем), и Роману Семеновичу было естественно остаться оборонять свою землю, отправив в помощь Дмитрию отряд во главе с сыном.

Если перечень князей в летописях Дубровского и Архивской достоверен, можно констатировать, что возглавляемый великим князем московским союз князей Северо-Восточной Руси с участием части верховских и смоленских князей, оформившийся в 1374–1375 гг., продолжал существовать, но в Куликовской битве приняли участие несколько меньшие силы, чем в походе на Тверь. В войну с Мамаем, помимо великокняжеских войск и отрядов Ольгердовичей, вступили: Федор Романович Белозерский с сыном, Иван Васильевич Вяземский, Андрей Федорович Ростовский, Андрей Федорович Ста-родубский, один из ярославских князей Васильевичей, Федор Михайлович Моложский, Семен Константинович Оболенский, Иван Константинович Тарусский, Роман Михайлович (бывший князь Брянский), Василий Михайлович Кашинский и сын Романа Семеновича Новосильского.

Русское войско, стремясь не допустить соединения Мамая с Ягай-лой, выдвинулось в верховья Дона и 8 сентября 1380 г. полностью разгромило силы Мамаевой Орды. Бежав с поля битвы, Мамай собрал "останочную свою силу, еще въсхоте ити изгономъ пакы на великаго князя Дмитрея Ивановича и на всю Русскую землю", но вынужден был выступить против воцарившегося (с помощью Ти-мура) в заволжской части Орды Тохтамыша. Эмиры Мамая перешли на сторону нового хана, временщик бежал в Крым и был вскоре убит.

Противостояние Московского великого княжества с Мамаевой Ордой завершилось крахом последней. Дмитрий Донской не позволил Мамаю восстановить власть над русскими землями. Но другим, невольным результатом Куликовской победы стало нарушение существовавшего почти 20 лет неустойчивого равновесия между двумя частями Орды: разгром Мамая способствовал объединению их под властью законного хана. Объективно более всего конкретной политической выгоды от поражения Мамая на Куликовом поле получил Тохтамыш.

События, имевшие место в московско-ордынских отношениях в начале 80-х годов XIV в. в историографии всегда были как бы в тени Куликовской победы. Традиционно принято считать, что успешный поход Тохтамыша на Москву 1382 г. восстановил зависимость Северо-Восточной Руси, ликвидированную при Мамае. Поскольку до разрыва Дмитрием Ивановичем вассальных отношений с Мамаем зависимость от Орды существовала около 130 лет, а после похода Тохтамыша — еще без малого сто, этот последний выглядит при таком подходе по сути дела событием, сопоставимым по своим последствиям с нашествием Батыя. Между тем слабое исследовательское внимание к конфликту 1382 г. привело к тому, что недостаточно выясненными остались два комплекса вопросов: 1) каковы были отношения русских князей с Тохтамышем до похода и чем была вызвана военная акция хана; 2) почему последствия поражения оказались такими мягкими для Москвы — Тохтамыш не попытался лишить Дмитрия великого княжения владимирского (Мамай делал это трижды и, сумей он победить, наверняка реализовал бы на практике свое неотмененное решение об отнятии великого княжения у московского князя).

В самом конце 1380 г. Тохтамыш прислал послов к Дмитрию и другим русским князьям, "повадая имъ свои приходъ и како въцарися, и како супротивника своего и ихъ врага Мамая поба ди". Зимой и весной 1381 г. русские князья, отпустив послов "съ честию и съ дары", "отъпустиша коиждо своихъ киличеевъ со многыми дары ко царю Токтамышю"; в том числе Дмитрий Иванович "отьпустилъ въ Орду своихъ киличеевъ Толбугу да Мохшая къ новому царю съ дары и съ поминкы". Что означал этот акт? Свидетельствовал ли он о признании вассальных отношений с Тохтамышем? Положительный ответ

давали А.Е. Пресняков, Б.Д. Греков, Л.В. Черепнин^91, отрицательный — Н.М. Карамзин, А.Н. Насонов, И.Б. Греков^92. Полагаю, что посылка "даров и поминков" означала констатацию факта восстановления законной власти в Орде и формальное признание Тохтамыша сюзереном. Но вопрос о выплате задолженности по выходу, накопившейся за годы противостояния с Мамаем, московская сторона не собиралась поднимать (дары и "поминки" — не выход). Очевидно, после разгрома Мамая Дмитрий не спешил восстанавливать даннические отношения с Ордой, но в то же время не имел оснований не признать царское достоинство (и следовательно, формальное верховенство) нового правителя Орды, к тому же только что добившего его врага. Великий князь занял выжидательную позицию, решив посмотреть, как поведет себя хан.

В Никоновской летописи сообщается, что 1 ноября 1380 (6889 сентябрьского) г. "вси князи Русстии, сославшеся, велию любовь учи-ниша между собою". Источник этого свидетельства неизвестен; если оно достоверно, следует полагать, что после смены власти в Орде произошло подкрепление того союза русских князей, который сработал в 1375 и 1380 гг.[93]

Отношение московских правящих кругов к Орде в период между Куликовской битвой и столкновением с Тохтамышем отражено в договорной грамоте Дмитрия Донского с Олегом Рязанским. После поражения Мамая Олег, опасаясь удара со стороны Москвы, бежал, и Дмитрий посадил на рязанском княжении своих наместников. Но к лету 1381 г. союзнические отношения Москвы и Рязани восстановились, что было

128 — о ^ ______/Г

закреплено тогда договором. В нем имеется специальный пункт об отношениях с Ордой. При его сопоставлении с аналогичной статьей московско-тверского докончания 1375 г. (договор 1381 г. в целом является соглашением того же типа — Олег, как и Михаил, признает себя "молодшим братом" Дмитрия и "братом", т. е. равным, Владимиру Андреевичу Серпуховскому) выявляются расхождения.

Договор 1375 г. А с Договор 1381 г. А с татары

татары оже будет нам миpъ, оже будет князю великому п° думе. А будет нам дати Дмитрию миръ и его брату, князю выход, по думе же, а будет не Володимеру, или данье, ино и по дум-Ь же. А пойдут на князю великому Олгу миръ или нас татарове или на тебе, данье с единого со княземъ с ве-битися нам и тобе с оди-ного ликимъ з Дмитреемъ. А будет всемъ противу их. Или мы немиръ князю великому пойдем на ниx, и тобе ^нами Дмитрию и брату его, князю с единого пойти на них Володимеру, с татары, князю

великому Олгу быти со княземъ с великим съ Дмитриемъ и сь его братомъ с единого на

130

татаръ и битися с ними.

Договоренность по поводу дани при некотором словесном отличии принципиально не различается: возможность ее выплаты допускается, но не выглядит обязательной. А вот договоренность по поводу совместных военных действий сформулирована в московско-рязанском договоре по-иному: не оговорены отдельно оборонительные и наступательные действия, вместо этого применена формулировка общего характера "быти… с единого… и битися с ними" (последние слова в договоре 1375 г. относились к оборонительным действиям). Вероятно, предусматривать наступательные действия против Орды, возглавляемой законным правителем, казалось недопустимым.

Летом 1381 г. на Русь отправился посол "царевич" Акхожа с отрядом в 700 человек. Он дошел до Нижнего Новгорода "и возвратися воспять, а на Москву не дръзнулъ ити".

Вряд ли миссия Акхожи имела цель вызвать русских князей в Орду. Представляется, что наиболее естественной причиной появления посольства было то, что приспело время получить "выход" за

1380 год (в котором Тохтамыш, владея заволжской частью Орды, уже был вправе считать себя ханом). Однако в Нижнем к Акхоже поступила, по-видимому, информация, что Дмитрий Иванович не настроен выплачивать дань, посол вернулся и доложил Тохтамышу о сложившейся ситуации, после чего хан и стал готовиться к военным действиям. Его поход нельзя расценивать как месть за поражение Мамая на Куликовом поле (хотя среди бывших мамаевых татар, вошедших в войска Тохтамыша, такой мотив наверняка имел место), поскольку, разгромив узурпатора, Дмитрий фактически оказал (не желая того, разумеется) Тохтамышу услугу, облегчив ему приход к власти, и гневаться хану было не на что. Только когда Тохтамыш понял, что воодушевленные Куликовской победой москвичи не собираются выполнять вассальные обязательства (при том, что формально великий князь признал хана сюзереном), он решил прибегнуть к военной силе, чтобы заставить Дмитрия соблюдать их.

Тохтамышу удалось обеспечить внезапность нападения. Дмитрий Константинович Нижегородский, узнав о приближении хана, отправил к нему своих сыновей Василия (Кирдяпу) и Семена. Олег Рязанский указал Тохтамышу броды на Оке. Дмитрий Иванович покинул Москву и отправился в Кострому. Тохтамыш взял и сжег Серпухов и подошел 23 августа 1382 г. к столице. Оборону возглавлял литовский князь Остей, внук Ольгерда (он сумел прекратить беспорядки, возникшие в Москве после отъезда великого князя). После трехдневной безуспешной осады Тохтамышу удалось 26 августа обманом выманить Остея из города (ханские послы поклялись, что Тохтамыш не собирается разорять Москву, что его цель — найти Дмитрия; справедливость этих слов подтвердили находившиеся в войске хана суздальско-нижегород-ские князья), после чего он был убит, а татары ворвались в Москву и подвергли ее разгрому. После этого Тохтамыш распустил свои отряды по московским владениям: к Звенигороду, Волоку, Можайску, Юрьеву, Дмитрову и Переяславлю. Но взять удалось только последний. Отряд, подошедший к Волоку, был разбит находившимся там Владимиром Андреевичем Серпуховским. После этого Тохтамыш покинул Москву и двинулся восвояси, по дороге взяв Коломну. Переправившись через Оку, он разорил Рязанскую землю; Олег Рязанский бежал.

В трактовке событий лета 1382 г. сохраняются два спорных вопроса. Первый — относительно "розни в русских князьях" как причине поражения. Она упоминается ранее всего в так называемой пространной Повести о нашествии Тохтамыша, дошедшей в составе Новгородской IV и Софийской I летописей. Попытка на основе этого известия говорить о распаде возглавляемой Дмитрием Донским княжеской коалиции вызывает сомнение. Указание на "рознь" являет собой вставку в текст более ранней краткой Повести о событиях 1382 г. (дошедшей в составе Рогожского летописца и Симеоновской летописи), на основе которой была создана Повесть Новгородской IV — Софийской I летописей. Скорее всего, перед нами попытка объяснения хода событий, появившаяся в протографе этих летописей. Быстрота продвижения Тохтамыша исключала возможность какого-то широкого совета князей Северо-Восточной Руси.

Другой вопрос — мотивы поведения Дмитрия Донского, точнее — оставления им столицы. Здесь мнения колеблются от признания отъезда необходимым тактическим маневром, имеющим целью сбор

138 г^0 С _ 139

войск, до объявления его позорным бегством.

Если рассматривать действия великого князя на широком историческом фоне, так сказать, "истории осад", то его поведение оказывается типично. Известно немало случаев, когда правитель княжества в условиях неизбежного приближения осады его столицы покидал ее и пытался воздействовать на события со стороны. Очевидно, существовало представление, что правитель должен по возможности избегать сидения в осаде — наиболее пассивного способа ведения военных действий. Дмитрий действовал в соответствии с этими тактическими правилами. Белокаменный московский Кремль выдержал две литовские осады, и великий князь явно рассчитывал на его неприступность (собственно, расчет был верным — штурмом татары не смогли взять город).

На пути из Москвы в Кострому Дмитрий останавливался в Переяславле. Этот город в 1379 г. получил в держание перешедший на службу московскому князю Дмитрий Ольгердович. Внук Оль-герда Остей, возглавивший оборону Москвы, появился в столице уже после отъезда великого князя. Скорее всего, он был сыном Дмитрия Ольгердовича, которому Дмитрий Донской, находясь в Переяславле, поручил организацию обороны столицы (в самой московской династии кроме Дмитрия был тогда только один взрослый князь — Владимир Андреевич, перед которым была поставлена другая задача). Возможно, факт взятия татарами именно Переяславля после овладения Москвой связан с ролью Остея в ее защите.

Но есть другая сторона вопроса — как мотивировали отъезд Дмитрия современники после того, как его тактический план не удался — Москва была разорена и кампания проиграна.

Наиболее раннее повествование следующим образом объясняет поведение великого князя: "Князь же великий Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому". Это суждение летописца верно лишь в том смысле, что Дмитрий не стал принимать открытого генерального сражения, а не в том, что он вообще отказался от сопротивления: великий князь не поехал на поклон к хану, не пытался с ним договориться; Владимир Андреевич разбил татарский отряд у Волока; по словам того же летописца, Тохтамыш "въскоре отиде" из взятой им Москвы, "слышавъ, что князь великий на Кострома а князь Володимеръ у Волока, поблюдашеся, чая на себе наезда". Фактически московские князья "стали на бой" и "подняли руку" против "царя". Они отказались только от встречи с ним в генеральном сражении. Как же понимать летописное объяснение действий Дмитрия Донского?

Мнение, что данная характеристика содержит обвинение великого князя в малодушии (поскольку принадлежит, возможно, сводчику, близкому к митрополиту Киприану, враждовавшему с Дмитрием), не представляется убедительным. Весь тон летописного рассказа о нашествии Тохтамыша — сочувственный к московским князьям. Автор с симпатией говорит о победе Владимира Андреевича, о мести Дмитрия принявшему сторону хана Олегу Ивановичу Рязанскому, пишет даже фактически о страхе Тохтамыша перед московскими князьями, заставившем его быстро уйти из Северо-Восточной Руси ("чая на себе наезда, того ради не много дней стоявше у Москвы"); сочувственно изображено и возвращение Дмитрия и Владимира в разоренную Москву ("князь великий Дмитрии Ивановичь и брать его князь Володимеръ Андреевичь съ своими бояры въехаша въ свою отчину въ градъ Москву и видъша градъ взятъ и огнемъ пожженъ, и церкви разорены, и людии мертвых бещисленое множьство лежащихъ, и о сем з~Ьло сжалишася, яко расплакатися има…"[94]. Поэтому характеристику мотивов поведения Дмитрия Донского нельзя считать уничижительной. Речь может идти о том, что объяснение отказа от открытого боя нежеланием сражаться с "самим царем" было лучшим в глазах общественного мнения оправданием для князя, более предпочтительным, чем констатация несомненно имевшего место недостатка сил после тяжелых потерь в Куликовской битве. Заметим, что поход Тохтамыша был первым случаем после Батыева нашествия, когда в Северо-Восточную Русь во главе войска явился сам хан улуса Джучи; а если учесть, что Батый в современных русских известиях о его походах 1237–1241 гг. царем не называется, то это вообще первый приход на Русь "самого царя". Отношение русских авторов — современников событий к Тохтамышу — совсем иное, нежели к Мамаю. Последний, в отличие от прежних правителей (законных "царей") щедро награждается уничижительными эпитетами: "поганый", "безбожный", "злочестивый". По отношению к Тохтамышу такие эпитеты отсутствуют (причем не только в рассказе Рогожского летописца и Симеоновской летописи, но и в Повести Новгородской IV — Софийской I). Очевидно, что представление об ордынском царе как правителе более высокого ранга, чем великий князь владимирский, как о его законном сюзерене, не было уничтожено победой над узурпатором Мамаем.

Взятие столицы противника — несомненно победа, и Тохтамыш выиграл кампанию. Однако факт разорения Москвы несколько заслоняет общую картину результатов конфликта. Тохтамыш не разгромил Дмитрия в открытом бою, не продиктовал ему условий из взятой Москвы, напротив, вынужден был быстро уйти из нее. Помимо столицы, татары взяли только Серпухов, Переяславль и Коломну. Если сравнить этот перечень со списком городов, ставших жертвами похода Едигея 1408 г. (тогда были взяты Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород и Городец), окажется, что без учета взятия столицы масштабы разорения, причиненного Тохтамы-шем, выглядят меньшими. А события, последовавшие за уходом хана из пределов Московского великого княжества, совсем слабо напоминают ситуацию, в которой одна сторона — триумфатор, а другая — униженный и приведенный в полную покорность побежденный.

Осенью того же 1382 г. Дмитрий "посла свою рать на князя Олега Рязанского, князь же Олегъ Рязанскыи не во мнозе дружине утече, а землю всю до остатка взяша и огнемъ пожгоша и пусту створиша, пуще ему и татарьскые рати". Но главной проблемой был Михаил Тверской; поражение Дмитрия оживляло его, казалось бы, похороненные в 1375 г. претензии на великое княжение владимирское.

Опасность союза Михаила с Тохтамышем осознавалась в Москве уже в самый момент нападения хана: вряд ли случайно Владимир Андреевич Серпуховский находился со своими войсками не где-нибудь, а у Волока, т. е. на пути из Москвы в тверские пределы; скорее всего, его целью было препятствовать ордынско — тверским контактам. Серпуховский князь только частично справился с этой задачей: подошедшие к Волоку татары были разбиты, но посол Михаила сумел доб-

154

раться до Тохтамыша и возвратиться; после этого тверской князь выехал к хану, "ища великого княжения", но двинулся "околицею, не прямицами и не путма". Поскольку отправился Михаил в путь 5 сентября, очень вероятно, что он не знал об уходе хана из Москвы, и уж во всяком случае рассчитывал застать его еще в русских пределах, но будучи вынужден из опасения перед москвичами идти окольным путем, не сумел этого сделать.

Той же осенью к Дмитрию от Тохтамыша пришел посол Карач. Целью этого посольства, несомненно, был вызов великого князя в Орду, естественный в сложившейся ситуации. Таким образом, Дмитрий

после ухода Тохтамыша не только не поехал в Орду сам, но не отправил туда первым даже посла — фактически это означает, что великий князь продолжал считать себя в состоянии войны с Тохтамышем и ждал, когда хан сделает шаг к примирению. Не торопился Дмитрий и после приезда Карача — только весной следующего, 1383 г. он отправил в Орду своего старшего сына Василия, "а съ нимъ бояръ старе-иших"[95].

Этот ход был политически точен. Если бы великий князь отправился сам, во-первых, его жизнь была бы в опасности — если не от хана (что, впрочем, должно было представляться вполне реальным — Михаил и Александр Тверские были казнены за куда меньшие провинности, им и в голову не приходило воевать с "самим царем"), то от бывших мамаевых татар, желающих отомстить за позор Вожи и Куликова поля, или находившихся в Орде людей Михаила Тверского. В случае гибели Дмитрия Московское княжество попало бы в сложную ситуацию: его старшему сыну было 11 лет. В убийстве же Василия заинтересованных не было: для хана оно означало бы усугубление конфронтации с Дмитрием, для мамаевых татар не имело смысла, так как княжич не участвовал в Куликовской битве, для тверичей означало бы навлечь на себя месть Дмитрия, от которой, как показал пример Олега Рязанского, покровительство Орды не спасет. Во-вторых, поехав в Орду лично, Дмитрий поставил бы себя вровень с Михаилом Тверским и признал бы свое полное поражение. С другой стороны, послать кого-либо рангом ниже великокняжеского сына было бы в данной ситуации чрезмерной дерзостью.

Михаил Тверской, несмотря на личную явку, великого княжения владимирского не получил, оно было оставлено за Дмитрием Ивановичем. В качестве причин такого решения хана в историографии назывались богатые дары, полученные от москвичей, и реалистическая оценка Тохтамышем соотношения сил на Руси^96. Исходя из общих соображений подобного рода, можно еще вспомнить, что Тохтамыш уже готовился к войне с Тимуром^97 и ему невыгодно было иметь в тылу сильного врага. Но представляется, что сложившуюся в 1383 г. ситуацию можно рассмотреть более детально, обратив должное внимание на известие Новгородской IV летописи, что "Василья Дмитре-евича приа царь въ 8000 сребра"[98]. Что означает эта сумма? Известно, что в конце правления Дмитрия Донского дань с его владений (т. е. с территорий собственно Московского княжества и Владимирского великого княжества) составляла 5000 рублей в год^99, в том числе с собственно Московского княжества 1280 рублей (960 с владений Дмитрия и 320 с удела Владимира Андреевича)[100] или (если в этот расчет не входит дань с самой Москвы) несколько больше — около 1500 рублей^101. Цифра 8000 рублей близка к сумме выхода за два года за вычетом дани с собственно Московского княжества; последняя была равна за этот срок 2560 рублям или около 3000, а без учета дани с удела Владимира Андреевича — 1920 или немного более 2000. Следовательно, очень вероятно, что Василий привез в Орду дань за два года с Московского княжества (может быть, за исключением удела Владимира, особенно сильно пострадавшего от ордынских войск и потому малоплатежеспособного), а уже в Орде была достигнута договоренность, что Дмитрий заплатит за те же два года выход и с территории великого княжества Владимирского (8000 рублей)[102]. Таким образом, Москва признала долг по уплате выхода с Московского княжества за время правления Тохтамыша после гибели Мамая (6889–1381/82 и 6890–1382/83 мартовские годы). Выплата же задолженности выхода с великого княжества Владимирского была поставлена в зависимость от ханского решения о его судьбе: в случае оставления великого княжения за Дмитрием Ивановичем он гарантировал погашение долга, а если бы Тохтамыш отдал Владимир Михаилу Тверскому, Москва считала себя свободной от этих обязательств — выполнять их должен был бы новый великий князь владимирский. Тохтамыш предпочел не продолжать конфронтацию с сильнейшим из русских князей: передача ярлыка Михаилу привела бы к продолжению конфликта и сделала бы весьма сомнительными шансы хана получить когда-либо сумму долга. Настаивать на уплате выхода за 1380 г. и тем более за период правления в Орде Мамая Тохтамыш не стал. Таким образом, в 1383 г. был достигнут компромисс: Тохтамыш сохранил за собой позу победителя, но Дмитрий оказался в положении достойно проигравшего.

Произошло ли в 1383 г. возвращение к нормам выплаты дани, принятым при Джанибеке и Узбеке? Имеется единственное свидетельство о ее размере в "дотохтамышеву" эпоху: дань с Тверского княжества в начале 20-х гг. составляла 2000 рублей, причем, скорее всего, это сумма выхода за один год (см. гл. 2). Московское княжество было примерно одних размеров с Тверским, следовательно, вряд ли с него требовались меньшие выплаты. А это значит, что около полутора тысяч рублей, причитавшихся с Московского княжества при Тохта-мыше, были меньшей суммой, чем та, которая поступала в Орду при Узбеке и Джанибеке. По-видимому, это сумма, которую обязался платить Дмитрий по докончанию с Мамаем 1371 г., или несколько ббль-шая, о которой договорились Дмитрий и посол Тохтамыша в конце 1382 г. Вероятно, и дань с территории великого княжения уступала в размерах той, что выплачивалась до "замятии" в Орде.

Осенью 1383 г. во Владимире побывал "лют посол" Тохтамыша Адаш. Очевидно, он и привез Дмитрию ярлык на великое княжение. Михаил Тверской тогда еще находился в Орде: он вернулся 6 декабря, и вскоре после этого был убит Некомат Сурожанин, в 1375 г. добывший тверскому князю от Мамая великокняжеский ярлык: "тое зимы убьенъ бысть некий брехъ, именем Некоматъ, за некую крамолу бывшую и измену". По-видимому, эти два события связаны между собой: в Москве санкционировали устранение Некомата (из летописного известия неясно, была это казнь или убийство) тогда, когда стало окончательно ясно, что Михаил не получил в Орде желаемого.

Впрочем, тверской князь вернулся все же не с пустыми руками. 6 мая 1382 г. умер кашинский князь Василий Михайлович, а в 1389 г. в Кашине скончался сын Михаила Тверского Александр; следовательно, между 1382 и 1389 гг. Кашин оказался под властью тверского князя. Это противоречило одному из пунктов договора 1375 г.: "А в Кашин ти (Михаилу. — А.Г.) ся не въступати, и что потягло х Кашину, ведает то вотчичь князь Василеи. Ни выходом не надобе тобе ко Тфери Кашину тянути. А его ти не обидети. А имешь его обидети, мне его отъ тобе боронити". В грамоте не оговорена судьба Кашина в случае бездетной смерти Василия Михайловича; но поскольку его отчина высвобождалась из-под юрисдикции Твери и кашинский князь становился непосредственным вассалом Дмитрий Ивановича, в такой ситуации должно было действовать древнее право великого князя владимирского на выморочные княжества. Тем не менее Кашин достался не ему, а тверскому князю.

1399 г. датируется дошедший до нас текст докончания Михаила Александровича с Василием Дмитриевичем Московским. Здесь, в дотличие от договора 1375 г., тверской князь именуется просто "братом", а не "молодшим братом" московского; сохранено обязательство тверских князей не претендовать на великое княжение владимирское, даже если татары будут им его "давати". Поскольку дошедшая до нас грамота адресована Василием Михаилу, обязательства московских князей по отношению к тверским не сохранились. Но в договоре 30-х годов XV в. Василия II с Борисом Александровичем Тверским (в этом случае имеется, наоборот, грамота тверского князя московскому) теми же словами, какими в грамоте 1399 г. говорится об отказе тверских князей от претензий на Москву, великое княжение и Великий Новгород, декларируется отказ московских князей претендовать на "Тферь и Кашин"; поэтому можно полагать, что не сохранившаяся грамота 1399 г. с перечнем обязательств московских князей также содержала признание принадлежности Кашина Тверскому княжеству.

Таким образом, докончание 1399 г. касалось, по-видимому, обоих пунктов соглашения 1375 г., нарушенных Тверью после похода Тохтамыша. В отношении великого княжения владимирского была подтверждена договоренность 1375 г., пункт же о Кашине был сформулирован прямо противоположным образом. Кроме того, московский князь признавал независимость Твери: это выражалось в именовании Михаила Александровича "братом" и признании за ним права самостоятельных сношений с Ордой. Однако можно ли считать, что урегулирование московско-тверских отношений новым договором состоялось только в 1399 г.? Есть основания для отрицательного ответа на этот вопрос.

В докончании 1399 г. имеется пункт: "А что есмя воевал со царем, а положит на нас в том царь виноу, и тобе, брате, в том намъ не дати ничего, ни твоим детем, ни твоим внучатом, а в том намъ самимъ ведатися". У Василия было в XIV столетии лишь одно столкновение с Ордой — поход его брата Юрия Дмитриевича "на Болгары". Но, во-первых, это не была война с самим ханом, а договор 1399 г. в другом своем пункте четко разделяет вообще "рать татарскую" и рать, возглавляемую "царем": "А по грехом, пойдет на нас царь ратию, или рать татарьская…". Во-вторых, и главное, этот поход имел место в конце 1399 г., уже после смерти Михаила Александровича (26 августа

1399 г.). Очевидно, что упоминание "войны с царем" может иметь в виду только события 1382 г., когда действительно "сам царь" явился с войском в Северо-Восточную Русь, и московские князья, хотя и не приняли генерального сражения, оказали ему вооруженное сопротивле ние. Следовательно, пункт договора 1399 г. о возможных последствиях войны московского князя, от лица которого исходит грамота, с царем взят из докончания Михаила Александровича и Дмитрия Ивановича, заключенного после похода Тохтамыша. Нарушение Михаилом обязательства не претендовать на великое княжение и неясная после смерти Василия Михайловича судьба Кашина требовали обновления договора. Датировать это не дошедшее до нас московско-тверское докончание следует, скорее всего, 1384 г., временем вскоре после возвращения Михаила из Орды, где Тохтамыш отказался отдать ему великое княжение владимирское, но, очевидно, предоставил право на выморочное Кашинское княжество и дал санкцию на независимость Твери от московского князя. Михаил вынужден был подтвердить свой отказ от претензий на великое княжение, а Дмитрию пришлось признать равный статус тверского князя и его права на Кашин.

Примечательно, как в целом сказано в договоре 1399 г. (а следовательно, очень вероятно, уже в 1384 г.) об отношениях с Ордой: "А быти нам, брате, на татары, и на Литву, и на немци, и на ляхи зао-динъ. А по грехомъ, пойдет на нас (т. е. на московских князей. — А.Г.) царь ратию, или рать татарьская, а всяду на конь самъ и своею братьею, и тобе, брате, послати ко мне на помочь свои два сына да два бра-танича, а сына ти одного у собя оставити… А что есмя воевал со царем, а положит на нас в том царь виноу, и тобе, брате, в том намъ не дата ничего, ни твоим детем, ни твоим внучатом, а в том намъ самимъ ведатися". С одной стороны, оборонительная война с татарами, в том числе и с их царем, воспринимается как само собой разумеющееся дело. С другой стороны, наступательные действия (как в договоре 1375 г.) не предусматриваются, и разграничиваются два варианта татарских походов: просто "рать татарская" и поход, возглавляемый самим царем. Война с царем, несмотря на ее допустимость, расценивается как провинность перед сюзереном, за которую тот вправе потребовать особую плату ("вина" в данном случае имеет смысл именно платы за вину, т. е. штрафа за совершенную провинность).

Сопоставление "ордынских статей" договоров 1375 г. с Тверью,

1381 г. с Рязанью и 1399 (1384) гг. с Тверью показывает "медленное отступление" с позиции, занятой после "розмирья" с узурпатором-

Мамаем: от допустимости наступательных действий против Орды через формулировку общего характера (с уклоном в оборону) к чисто оборонительному соглашению. Тем не менее, это отступление не было возвратом к ситуации, существовавшей до "замятии": война с татарами рассматривается в общем ряду с войной против других иноземных соседей.

Таким образом, поход Тохтамыша, при всей тяжести понесенного Москвой удара, не был катастрофой. С политической точки зрения он не привел к капитуляции Москвы, а лишь несколько ослабил ее влияние в русских землях. Что касается сферы общественного сознания, то неподчинение великого князя Дмитрия узурпатору Мамаю еще не привело к сознательному отрицанию верховенства ордынского царя. С приходом к власти в Орде законного правителя, правда, была предпринята осторожная попытка построить с ним отношения, не прибегая к уплате выхода (формальное признание верховенства, но без фактического подчинения). Война 1382 г. привела к срыву этой попытки, но данный факт не оставил непоправимо тяжелого следа в мировосприятии: фактически было восстановлено "нормальное" положение — законному царю подчиняться и платить дань не зазорно.

Несмотря на то, что в 1384 г., явно для погашения взятых Москвой обязательств по уплате выхода, собиралась "дань тяжелая", Василий Дмитриевич продолжал удерживаться в Орде: вероятно, Тохтамыш опасался новых проявлений нелояльности со стороны Дмитрия Донского. В конце 1385 г. Василий сумел бежать в Подолию, оттуда перебрался в Литву и 19 января 1388 г. вернулся в Москву. После этого великий князь почувствовал себя раскованнее и сразу же вмешался в нижегородские дела, до этого находившиеся под контролем Тохтамыша.

Уходя из русских пределов в 1382 г., хан отпустил одного из находившихся у него сыновей Дмитрия Константиновича Нижегородского — Семена — со своим послом (ханским шурином Шихматом) к отцу, а другого — Василия — увел с собой. Это было в начале сентября, а еще той же осенью 1382 г. брат Дмитрия Константиновича Борис, княживший в Городце, поехал в Орду. На следующий год к нему присоединился сын — Иван Борисович, и тогда же Дмитрий Константинович послал в Орду Семена. По-видимому, Борис Константинович предъявил претензии на Нижний Новгород, стараясь обвинить старшего брата, тестя Дмитрия Донского, в союзничестве с московским князем, а Дмитрий Константинович пытался противодействовать проискам брата. Неизвестно, какое решение принял бы Тохтамыш, но 5 июля 1385 г. Дмитрий Константинович умер, и "царь же Тохтамыш то слы-шавъ въ Орде преставление его вдасть княжение Нижнего Новагорода князю Борису" [103]. Борис, как следующий за Дмитрием по старшинству среди князей суздальско-нижегородского дома, теперь с полным правом занял главный из столов, принадлежащих этой княжеской ветви.

Весной 1386 г. Борис Константинович вновь ходил в Орду и вернулся "тое же осени"; в том же году Василий Дмитриевич пытался бежать из Орды, но был схвачен. Очевидно, визит Бориса преследовал цель способствовать нейтрализации племянника — возможного соперника. Примерно в конце следующего, 1387 г. Борис послал в Орду своего сына Ивана, и после этого "прииде из Орды князь Василеи Дмитреевичь Суждальскыи, и поручи ему царь, вда ему Городець". Городец был прежде уделом Бориса Константиновича: очевидно, Борис хотел передать его сыну, но Тохтамыш не пожелал чрезмерно усиливать нижегородского князя и пожаловал Городец Василию. Сразу же после этого Василий и его брат Семен "собравше вой многи съ своей отчины, Суждальцы и Городчане, а у князя великого Дмитрия Ивановича испросиша себе силу, рать можайскую и звенигородскую и волотьскую, и приидоша къ Новугороду Нижнему на своего дядю въ великое говенье, марта въ 10 день, во вторникъ на похвальной недели, и стояша 5 день и умиришася; князь Борись сступися имъ волостей Новогородскихъ, а они ему отступишася его уделовъ". Исследователи единодушно считают, что после мартовского 1388 г. похода на Нижний Новгород нижегородским князем стал Василий Дмитриевич, а Борис вернулся в Городец. Но летописный рассказ не дает оснований для такого вывода — в нем говорится не о занятии Василием нижегородского стола, а об уступке Борисом племянникам "волостей новогородских", т. е. какой-то части территории Нижегородского княжества^104. В обмен Борису были возвращены "его уделы" — очевидно, какие-то территории в пределах Городецкого или Суздальского княжеств. Правда, существует серия монет, приписываемых Василию Дмитриевичу, в которых он именуется "великим князем". Но даже если их атрибуция Василию Кирдяпе верна (есть и точка зрения, что это монеты Василия Дмитриевича Московского), это может свидетельствовать не о вытеснении Василием Бориса из Нижнего Новгорода, а о том, что после получения "волостей новгородских" он стал считаться совладельцем Нижегородского княжества и тоже обрел право на титул великого князя.

Под 6897 г. в Рогожском летописце и Симеоновской летописи читается известие о новой поездке Бориса в Орду: "Того же лета князь Борисъ Костянтиновичь ходилъ въ Орду, а въ то время царь Токтамышь пошелъ на воину ратию на Темирь Аксака, князь же Борисъ стаже его на пути и иде съ нимъ въ дорогу 30 дней и потомъ царь, пощадевъ его, и уверну его отъ места, нарицаемого отъ Оурукътана, и повелъ ему безъ себе пребыти и дождати своего пришествиа въ Сарае, и самъ шедъ воева землю Темиръ Аксакову и

градъ его далнии повоева, а самого не возможе дойти и възвратися

201

пакы въ свои улусъ. Традиционно этот визит связывается со смертью Дмитрия Донского 19 мая 1389 г.: великий князь московский и владимирский в 1388 г. поддержал Василия и Семена Дмитриевичей, придав им воинскую силу для похода на Нижний Новгород, теперь, когда Дмитриевичи лишились своего зятя и покровителя, Борис отправился к Тохтамышу с целью отмены невыгодного для него соглашения с племянниками марта 1388 г. Но дело в том, что хотя в летописях о поездке Бориса говорится после сообщения о смерти Дмитрия Ивановича, на самом деле она имела место ранее: поход Тохтамыша на Тимура, в котором пришлось принять участие нижегородскому князю, датируется концом 1388 — началом 1389 г.; летописец поставил сообщение о поездке Бориса и походе Тохтамыша между известиями, имеющими даты 19 мая и 21 июля 6797 г., очевидно, потому, что именно в этот отрезок времени пришла весть о возвращении Тохтамыша "в свой улус". Таким образом, Борис отправился за помощью к хану вскоре после столкновения с племянниками в 1388 г., еще при жизни Дмитрия Донского. Очевидно, он нес жалобу на племянников и их зятя и покровителя — великого князя.

В Новгородской IV и Софийской I летописях под 6897 г. имеется известие: "Князь Василеи Дмитреевичь оуеха отъ царя Тахтамыша за Яикъ"[105]. На это сообщение недавно обратил внимание Я.С. Лурье. Не сомневаясь, что речь идет о сыне Дмитрия Донского, он предположил, что в момент смерти отца Василий Дмитриевич находился в Орде; с этим обстоятельством, по мнению Я.С. Лурье, связано ограничение наследственных прав Василия в духовной грамоте Дмитрия Ивановича: судьба его старшего сына была неясна. Но в Северо-Восточной Руси было два князя Василия Дмитриевича — московский и нижегородский; прежде всего нужно определить, какой из них имеется в виду.

И летописи, восходящие к Троицкой (или ее протографу) — Рогожский летописец, Симеоновская летопись, Московский свод конца XV в., Ермолинская летопись, — и Новгородская первая летопись младшего извода (содержащая новгородский свод начала XV в.), и Новгородская IV с Софийской I летописи, имевшие общий протограф, в котором был соединен материал новгородского свода начала XV в. с текстом, восходящим к Троицкой летописи, указывают, что сын Дмитрия Московского вернулся в Москву 19 января 1388 (6795 мартовского) года. 16 мая 1389 г., за три дня до смерти Дмитрия, у великого князя родился сын Константин, "и крести его князь Василеи, брать его старейший, да Мария Васильева тысяцского"[106]. Очевидно, что старший сын Дмитрия в момент кончины отца находился при нем, никакой неясности по поводу его судьбы не было. 15 августа 1389 г. Василий был посажен Тохтамышевым послом Шихматом на великое княжение Владимирское. Промежуток от 19 мая до 15 августа, может быть, и достаточен, чтобы совершить поездку за Яик и обратно. Но Тохтамыш летом 1389 г. был в Поволжье, и в это время уехать от него за Яик означало отправиться в противоположном от Руси направлении. Речь явно идет о ситуации конца 1388 — начала 1389 г., когда Тохтамыш находился в походе на Тимура и пребывал восточнее Яика.

Если предположение о том, что под Василием Дмитриевичем, уехавшим от Тохтамыша за Яик, имеется в виду московский князь, наталкивается на неразрешимые хронологические противоречия, то при допущении, что речь идет о Василии Кирдяпе, все становится на свои места. Василий отправился в Орду одновременно со своим дядей, Борисом Константиновичем, чтобы попытаться воспрепятствовать его перетензиям. Увидев благосклонное отношение Тохтамыша к Борису, он предпочел уехать и вернуться на Русь^107.

Пока Борис Нижегородский находился в Орде, а Тохтамыш ходил против Тимура, скончался великий князь Дмитрий Иванович; это произошло 19 мая 1389 г.[108]. В завещании Дмитрия (написанном незадолго до смерти) в связи с темой московско-ордынских отношений привлекают внимание два пункта. Во-первых, Дмитрий, в отличие от отца и деда, передает своему старшему сыну Василию власть не только над Московским княжеством, но и над великим княжеством Владимирским: "А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, вели кимъ княженьем"[109]. По мнению В.Д. Назарова, такой пункт не мог быть внесен без ведома Орды^110. Если речь идет об утверждении в Орде духовной грамоты, это явно невозможно: нет оснований говорить о подобном акте даже в отношении духовных Ивана Калиты. Если подразумевается ярлык, выданный Василию на великое княжение зара нее, при жизни Дмитрия (что не без оснований можно предполагать для Василия II и Ивана Ш), это также сомнительно: Василию пришлось бежать из Орды, после его возвращения в Москву нет данных об обмене посольствами с Тохтамышем, а вступление Василия на владимирский стол сопровождалось приездом посла (причем высокопоставленного — шурина Тохтамыша)[111]; последний, очевидно, и привез ярлык. Что можно предполагать — это то, что будущая передача великого княжения Дмитрием по наследству была оговорена соглашением, заключенным посольством Василия Дмитриевича в Орде в 1383 г. Передача великого княжения по завещанию в качестве отчины как бы завершила процесс слияния Московского и Владимирского княжеств, вехами которого были признание этого факта Литвой (1372) и Тверью (1375 и, после нарушения соглашения Михаилом Тверским, 1384).

Во-вторых, в духовную вошел следующий пункт: "А переменить Богъ Орду, дети мои не имуть давать выхода в Орду, и который сынъ мои возмет дань на своем уделе, то тому и есть"[112]. Незадолго до этого в докончании Дмитрия с Владимиром Андреевичем (25 марта 1389 г.) уже говорилось о возможном освобождении от власти Орды, но несколько иными словами: "А оже ны Богъ избавит, освободит от Орды, ино мне два жеребия, а тебе треть"[113] (речь шла о распределении доходов с территории Московского княжества). Таким образом, в 1389 г. впервые фиксируется надежда, что при жизни нынешнего или следующего поколения отпадет необходимость уплаты выхода. Имеется в виду, скорее всего, повторение ситуации, реально имевшей место в 1374–1380 гг.: новое "неустроение" в Орде должно будет повлечь прекращение платежа дани.

Дмитрий Донской был тем правителем, при котором первенствующее положение Москвы в северных и восточных русских землях перестало жестко, напрямую зависеть от позиции Орды. Усилия Дмитрия Ивановича по превращению великого княжества Владимирского в "отчину" московских князей увенчались успехом. Восемь лет, с 1374 по

1382 г., Дмитрий правил фактически независимо, в том числе шесть — с 1374 до 1380 — даже формально не признавал власти ордынского правителя, бывшего, по представлениям того времени, незаконным. Но идея верховенства законного и реально правящего в Орде хана — "царя", его более высокого в сравнении с великим князем владимирским статуса сомнению еще не подвергалась.

Значение военных побед Дмитрия Донского над Ордой — в первую очередь на Куликовом поле — вышло далеко за рамки конкретных политических последствий (которые как раз были неоднозначны — разгром Мамая ускорил восстановление единства Орды, а понесенные русскими войсками потери не позволили эффективно противостоять Тохтамышу); Куликовская битва стала на века примером воинской доблести и вообще одним из ключевых пунктов исторического самосознания великорусской народности. Но, как это ни парадоксально, фактическое признание Ордой своей неспособности поколебать главенствующее положение Москвы в Северо-Восточной Руси стало результатом не Куликовской победы, а в целом неудачного для Дмитрия конфликта с Тохтамышем: законный "царь" был вынужден сделать то, что отказывались делать как прежние легитимные правители, так и Мамай — признать закрепление великого княжества Владимирского за московскими князьями. Дмитрию удалось обернуть военное поражение крупнейшей политической победой.

Глава седьмая

ОТЦОВСКАЯ СТРАТЕГИЯ, СОБСТВЕННАЯ ТАКТИКА:

ВАСИЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ (1389–1425)

Василий Дмитриевич стал первым великим князем владимирским, который взошел на свой стол без того, чтобы по смерти предшественника лично съездить за ярлыком в Орду. Очевидно, в Москве были уверены, что у Тохтамыша просто не будет других вариантов, поскольку никто из русских князей не осмелится оспаривать у Василия великое княжение.

В 1391 г. на территорию Орды вторглась армия Тимура. Тохтамыш потерпел серьезное поражение, но жизненно важные центры его государства не подверглись разорению (Тимур не переходил на правобережье Волги). А в следующем году великий князь Василий Дмитриевич добился крупного успеха — ему удалось овладеть нижегородским княжением.

Нижегородским князем в это время оставался Борис Константинович. С конца 1388 г., как говорилось выше, он находился в Орде и вернулся в Нижний только в 1391 г. Источники молчат о каком-либо "пожаловании" полученном Борисом от хана, но можно допустить, что "волости", которых он "соступился" племянникам в 1388 г., были ему возвращены, так как позднее, в 1393 г., уже после утери Борисом Нижнего Новгорода, он сохранял владения в Посурье.

По поводу того, как происходило присоединение Нижнего Новгорода к владениям великого князя московского, среди исследователей существует расхождение во мнениях, связанное с тем, что одни летописи говорят об одной поездке Василия в Орду с целью получения Нижегородского княжества, а другие — о двух.

Н.М. Карамзин и С.М. Соловьев представляли присоединение Нижнего как однократный акт — в 1392 г. Василий Дмитриевич поехал к Тохтамышу, получил ярлык на Нижний Новгород, и осенью того же года Борис Константинович был сведен с нижегородского стола. А.В. Экземплярский, поначалу разделивший такую трактовку событий, позже склонился к мнению, что после овладения Нижним

Василий совершил еще одну поездку к Тохтамышу; если в результате первой он получил ярлык на Нижегородское княжение, то теперь хан "утвердил" за ним Нижний Новгород. Тезис об "утверждении" Нижегородского княжения за Василием в результате второй поездки был повторен А.Е. Пресняковым, причем возвращение великого князя из нее он отнес к 1394 г. Л.В. Черепнин высказался в пользу тезиса, что имела место одна поездка Василия в Орду. Из такого же представления исходит В.А. Кучкин. Я.С. Лурье, напротив, развил точку зрения о "двухэтапности" присоединения Нижнего Новгорода: приехав в Орду в первый раз, в 1392 г., Василий ярлыка не получил, а только заручился поддержкой какой-то части татарской знати; с ее помощью он захватил Нижний; после этого, в 1393 г., Тохтамыш задним числом выдал Василию ярлык.

Итак, главный вопрос, на который замыкается вся дискуссия, — один или два раза побывал Василий Дмитриевич в Орде по поводу Нижегородского княжения.

В Троицкой летописи, по свидетельству Н.М. Карамзина, речь шла об одной поездке, результатом которой и было получение ярлыка на Нижний Новгород. По всей видимости, близкий к Троицкой текст содержат Московский свод конца XV в. и Ермолинская летопись. В них события имеют точную хронологию: 16 июля 1392 г. Василий отправляется к Тохтамышу, 24 октября возвращается с пожалованием в Москву, 6 ноября приходит в Нижний Новгород и остается там до Рождества. Рогожский летописец и Симеоновская летопись (восходящие к тверской редакции общерусского свода начала XV в.) говорят под 6900 г. вроде бы о двух поездках Василия в Орду. Первая закончилась пространно описанным занятием Нижнего Новгорода, про вторую говорится кратко: "тое же осени месяца октября въ 20 день прииде князь великий Василеи Дмитреевичь на Москву, посажен Богомъ и царемъ. Тактамышь придасть ему царь къ великому кня-женью Новъгородъ Нижний съ всемъ княжениемъ, и бысть радость велика въ граде Москве о приезде его"[114].

Если полагать, что было две поездки, то той, которая описана в Московском своде и Ермолинской летописи, в Рогожском летописце и Симеоновской летописи соответствует вторая, из которой Василий вернулся 20 (по Рогожскому — Симеоновской) или 24 (по Московскому своду — Ермолинской летописи) октября. Следовательно, первая поездка должна была состояться до 16 июля, когда Василий отправился во вторую, окончившуюся в октябре. После первой поездки Василий, согласно Рогожскому — Симеоновской, приезжал в Нижний Новгород "по мале времени" после сведения посланными им от Коломны боярами и татарским отрядом со стола Бориса Константиновича, т. е. маршрут передвижений великого князя был таким же, как во время второй поездки (Москва — Орда — Москва — Нижний Новгород — Москва). Следовательно, первая поездка должна была занять примерно столько же времени, сколько вторая, длительность которой (без учета пребывания Василия в Нижнем) — 113 дней. Предположим, что Василий в первый раз был в Нижнем недолго и вся его первая поездка заняла 4 месяца. Это значит, что выехать во вторую 16 июля он мог в случае, если отправился в первую в начале марта, т. е. в первые дни 6900 мартовского года, и вернувшись из Нижнего в Москву, тут же, без передышки, вновь поехал в Орду. Слишком много натяжек. Гораздо проще объяснить наличие в Рогожском — Симеоновской двух известий о возвращении Василия из Орды (напомним, что второе известие говорит только о возвращении) тем, что первый, пространный рассказ о присоединении Нижнего, содержащий явную антимосковскую направленность, вышел из-под пера составителя тверской обработки свода начала XV в. (являвшейся протографом Рогожского-Симео-новской), а второе, краткое известие восходит к самому этому своду (т. е. Троицкой летописи или ее протографу). Поскольку об отъезде Василия в Орду и о приходе его в Нижний Новгород уже говорилось в пространном рассказе, составитель протографа Рогожского — Симеоновской не стал повторять эти сведения (они дошли в составе Московского свода и Ермолинской летописи), а оставил только сообщение о приходе Василия 20 октября в Москву с пожалованием и о радости в столице.

Но памятники, связанные с новгородским летописанием, также дважды говорят о поездках Василия в Орду. В ШЛ под 6900 г. сначала говорится, что "вышед из Орды князь великыи Василии Дмитриевиць и взя Нижний Новъгород и пойма князеи и княгинь в таль; а князь Семе-онъ бежа в Орду". Ниже (после нескольких известий о новгородских событиях) сказано, что "того же лета пошелъ князь великыи Василии Дмитриевич в Орду, позванъ цесаремъ". Но статья 6900 г. составлена из нескольких коротких сообщений, не выстроенных в строго хронологическом порядке: после второго известия о поездке Василия в Орду следует упоминание о событии, происшедшем в июне. Поэтому вероятно, что в новгородский свод начала XV в. (протограф HIJI) попало два известия о поездке Василия из разных источников. Поскольку в одном из них говорилось только об отъезде великого князя (с акцентом на то, что он был вызван ханом), а в другом только о возвращении и взятии Нижнего Новгорода, сводчик не разобрался, что речь идет о разных фазах одной поездки, и поместил их отдельно, при этом известие об отъезде оказалось поставлено позже известия о возвращении

Новгородская IV и Софийская I летописи (восходящие, напомним, к общему протографу — так называемому Новгородско-Софийскому своду) дают под 6900 г., после описания происшедшего в мае-июне (т. е. там, где в ШЛ помещено второе сообщение о поездке Василия в Орду), следующее известие: "Ходилъ князь великий Василеи Дмитриевичь въ орду къ царю Тахтамышю, и вышедъ из орды на великое княжение, и ходи подъ Нижний Новъгородъ ратью и взя градъ за себъ, а князей и княгинь пойма въ таль, а князь Семионъ Дмитриевичь оублЬжа в орду". Очевидно, что оно восходит к тому же источнику, что и первое известие в ШЛ. Кроме того, Новгородская IV летопись в начале статьи 6900 г. содержит сообщение о поездке Василия, дословно совпадающее с ШЛ: "Того же лЪта, вышедъ из орды, князь Василеи Дмитриевичь взя Нижний Новгородъ и пойма князи и княгинь в таль, а князь Семионъ бъжа в орду". В Софийской I его нет и, следовательно, Нов-городско-Софийский свод содержал под 6900 г. одно известие о поездке Василия в Орду и взятии Нижнего Новгорода, восходящее, как и первое известие НШ, к новгородскому своду начала XV в. Под 6901 г. в Новгородской IV и Софийской I летописях читается другое известие о поездке Василия, причем она подается именно как вторая поездка: "Ходи въ другеи рядъ князь Василеи в орду къ царю, и онъ ему далъ Новгородчкое княжение Нижняго Новагорода, Муромъ, Мещеру, То-русоу"[115]. Сразу же после этого говорится: "а Бектут царевичь взял ратью Вятку. И князь Борись преставися Костянтиновичь"[116]. Однако Троицкая летопись относит поход Бектута к 6899 г., а смерть Бориса — к 6 мая 6902; последнее подтверждается тем фактом, что еще 8 декабря 6901 г. Борис выдал жалованную грамоту на земли в Посурье. Похоже, что в Новгородской IV — Софийской I летописях под 6901 г. дан комплекс известий о "средневолжско-вятских" событиях, происшедших в разное время. В таком случае сообщение о пожаловании Василию Нижнего Новгорода и иных земель является еще одним вариантом известия о получении великим князем ярлыка на Нижегородское княжение, имевшем место в 1392 г.; составитель протографа Новгородской IV — Софийской I летописей принял его за известие о другой поездке Василия (возможно, потому, что в его общем с ШЛ младшего извода источнике говорилось о двух поездках).

Таким образом, нет оснований полагать, что подчинение Нижегородского княжения Василию I было двухэтапным. Была одна поездка Василия в Орду летом-осенью 1392 г. Тохтамыш в это время нуждался в средствах после удара, нанесенного ему Тимуром; поэтому известие ШЛ, что Василий был "позван цесарем", возможно, является свидетельством того, что инициатива переговоров о покупке ярлыка исходила от хана. Предложил ли Нижний Новгород Тохтамыш или это было "встречное предложение" оценившего ситуацию Василия, судить трудно. Во всяком случае московский князь имел определенные права именно на Нижегородское княжество. Во-первых, его мать, вдова Дмитрия Донского Евдокия, была дочерью Дмитрия Константиновича, т. е. Василий приходился внуком прежнему великому князю нижегородскому. Во-вторых, Нижегородское княжество только с 1341 г. находилось во владении князей суздальской ветви: до этого оно входило в территорию великого княжества Владимирского; таким образом, в 1392 г. Нижний был как бы возвращен в число великокняжеских владений.

Одновременно с нижегородским княжением Василием были получены Муром, Мещера и Таруса. Если в Мещере правили местные князьки типа мордовских (об одном из них, Александре Уковиче, упоминают московско-рязанские докончания), то Таруса и Муром были столицами русских княжеств. Тарусские князья упоминаются в договоре Василия с Федором Ольговичем Рязанским 1402 г. и более позднем (1434) московско-рязанском докончании. Очевидно, утратив самостоятельность, они стали служилыми людьми московского князя. О судьбе муромских князей ничего не известно. В 1385 г. Дмитрий Донской посылал войска одновременно на Рязань и Муром; вероятно, муромский князь в это время был союзником Олега Рязанского (вражда которого с Москвой не прекращалась с 1382 г., когда Олег помог Тохтамышу — примирение состоялось только после безуспешного московского похода на Рязань в 1385 г. при посредничестве Сергия Радонежского). Нет данных, было связано получение ярлыка на Муром с прекращением династии муромских князей или осуществлено при их жизни (как это было с Нижним Новгородом и Тарусой).

После перехода Нижнего Новгорода под власть Василия I в оппозицию к московскому князю встали недавние противники Бориса Константиновича — Василий и Семен Дмитриевичи, которые теперь лишались возможности самим овладеть нижегородским княжением. Новгородская I, Новгородская IV и Софийская I летописи сообщают

о бегстве Семена в Орду сразу же по занятии Василием I Нижнего Новгорода. Согласно Троицкой, Василий и Семен Дмитриевичи бежали в июне 1394 г., после смерти Бориса Константиновича, "изъ Суждаля къ Орде зело вскоре и гонишаря за ними и не могоша постигнута". В данном случае нет оснований подозревать дублировку известий. С одной стороны, датировка бегства Дмитриевичей подтверждается известием 1402 г., согласно которому Семен (вернувшийся в этом году на Русь) пребывал в Орде 8 лет, с другой — сообщение 1392 г. (восходящее к новгородскому своду начала XV в.) говорит о бегстве только младшего из братьев. По-видимому, Семен вначале бежал в Орду сразу после присоединения Нижнего к Москве, но вскоре вернулся (возможно, Василий Московский каким-то образом удовлетворил или пообещал удовлетворить его владельческие притязания). После же смерти Бориса Дмитриевичи, вероятно, рассчитывали на поддержку Тохтамышем их притязаний на владения умершего князя (в том числе, как показывают позднейшие действия Семена, и на сам Нижний Новгород).

Василий Дмитриевич после 1394 г. упоминается всего однажды — под 6911 г.: "тое же зимы преставися князь Василиии Дмитриевичь Суждальскии, иже на Городце был". Очевидно, он примирился с московским князем и продолжал княжить в Городце до конца дней. Семен же до 1402 г. служил "8 лет… въ Орде не почивая четыремъ царемъ: Тохтамышу, Темиръ-Аксаку, Темиръ Кутлую, Шадибеку, а все поднимая рать на князя великого, како бы налести свое 33 княженье

В 1395 г. в результате второго похода Тимура на Орду Тохтамыш был разгромлен; Тимур провозгласил ханом Орды Куюрчака, но вскоре тот был вытеснен Тимур-Кутлуком. Тохтамыш, вначале обосновавшийся было в Крыму, бежал в Литву. Формально власть перешла к Тимур-Кутлуку, но фактическим правителем Орды стал эмир Едигей. Он непрерывно оставался у власти до 1411 г., поставляя ханов по своему усмотрению^117. Как и в случае с Мамаем, это хорошо осознавалось и подчеркивалось на Руси: "Едегеи… преболи всехъ князи ординьскыхъ, иже все царство единъ держаше и по своей воле царя поставляйте, его же хотяше"[118].

Первым таким "царем" был Тимур-Кутлук (1396–1400). Главной задачей его и Едигея было продолжение борьбы с Тохтамышем, получившим поддержку великого князя литовского Витовта (тестя Василия Дмитриевича). Решающая битва произошла на р. Ворскле 12 августа 1399 г.: Витовт был разгромлен^119. Согласно Троицкой летописи, между великим князем литовским и Тохтамышем было заключено соглашение, что хан в благодарность за помощь в восстановлении его власти посадит Витовта "на княженьи на великом на Москве"[120]. Трудно судить, насколько это свидетельство отражает реальность. Возможно, перед нами домысел московского летописца: до завершения работы над протографом Троицкой летописи отношения с Литвой продолжали оставаться враждебными.

Что касается кануна битвы на Ворскле, то в это время Витовт активно претендовал на сюзеренитет над Новгородом Великим (в условиях, когда новгородцы вошли в конфликт с Василием Дмитриевичем из-за Двинской земли)[121]. В противовес действиям великого князя литовского Василий летом 1399 г. укрепил отношения с Тверским княжеством, обновив договор своего отца с Михаилом Александровичем: в новом докончании предусматривались совместные действия против Литвы. С Ордой, однако, в этот период сотрудничества не было. Напротив, вскоре после разгрома Витовта на Ворскле, 25 октября 1399 г., Семен Дмитриевич с ордынским царевичем Ентяком захватили Нижний Новгород. Вскоре им пришлось покинуть город, опасаясь приближения московских войск. Эти войска возглавлял брат Василия Юрий Дмитриевич. Он совершил трехмесячный поход на Среднюю Волгу, в ходе которого были взяты города Булгар, Жукотин, Казань, Кременчуг. Насколько Среднее Поволжье тогда подчинялось Едигею — неясно, но поскольку Ентяк позже был послом в Москву от Шадибека и Едигея, вероятно, и в 1399 г. он действовал с санкции последнего.

В конце 1401 г. Василий послал своих воеэод "искать" жену Семена Дмитриевича. Войска прошли через мордовскую территорию и "из-нимаша" княгиню "въ татарьскои земле". Узнав об этом, Семен в следующем году приехал из Орды в Москву, примирился с великим князем и был отправлен в ссылку на Вятку, где в конце того же года умер. В московских действиях не заметно какой-либо оглядки на позицию Орды, поддерживавшей Семена. В заключенном 25 ноября 1402 г. договоре Василия с Федором Ольговичем Рязанским содержится уникальная формулировка: "А отдалится от нас Орда, тобъ (Федору. — А.Г.) с нами учинити по думе"[122]. Очевидно, в условиях внутри-ордынской борьбы и пребывания там реальной власти в руках незаконного правителя в Москве возникли надежды, что отношения зависимости уйдут в прошлое сами собой.

Но в 1403 г. последовало посольство в Москву Ентяка, а в 1405 г. еще одного посла — "казначея царева"[123]. И позже (1406–1408) ордынские отряды принимали участие в военных конфликтах Василия с Витовтом. Очевидно, переговоры 1403 и 1405 гг. привели к заключению какого-то соглашения. В чем оно состояло, можно судить исходя из последующих событий.

В ноябре 1408 г. Едигей внезапно двинулся на Москву, введя Василия в заблуждение утверждением, что идет на Витовта. Узнав о приближении татар, великий князь отправил к Едигею посла Юрия, который был захвачен правителем Орды. Василий, не дожидаясь подхода противника к Москве, отъехал в Кострому. Подойдя к столице 1 декабря, Едигей распустил войско по великокняжеским владениям. Были взяты Коломна, Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Г ородец (два последних — вторгшимся в московские владения отдельно от главных сил отрядом). Погоня, предпринятая за Василием, оказалась безуспешной. Едигей простоял у Москвы 20 дней, не предпринимая штурма. На сей раз город был лучше подготовлен к осаде, чем в 1382 г.: в нем оставались дядя Василия Владимир Андреевич Серпуховский, а также братья великого князя Андрей и Петр. Очевидно, правитель Орды ждал возвращения разошедшихся отрядов и не спешил атаковать хорошо укрепленный Кремль. Но тем временем некий "царевич" попытался свергнуть оставшегося в Орде хана Булата (посаженного на престол Едигеем в предыдущем, 1407 г.). Получив весть об этом, Едигей решил вернуться; поскольку осажденные не знали о случившемся в Орде, правитель вытребовал у них "окуп" в 3000 рублей, после чего отправился восвояси.

Причины похода изложены в послании (так называемом ярлыке Едигея), наиболее ранний текст которого содержится в Новгородской Карамзинской и Новгородской IV летописях. Отсутствие внелетопис-ных списков этого произведения породило некоторую осторожность исследователей по отношению к нему. Так, Л.В. Черепнин именовал послание "литературно обработанным ярлыком", Я.С. Лурье то писал, что ярлык, по всей видимости, подлинный, то оговаривался, что до находки его списков, предшествовавших текстам Новгородской Карамзинской и Новгородской IV летописей, "мы не можем сказать, подлинный это документ или плод литературного творчества. Ч.Дж. Гальперин решительно, но без развернутой аргументации, высказался в пользу того, что послание является подделкой (forgery)[124].

Первое специальное исследование послания было предпринято востоковедом А.П. Григорьевым. Обоснованно указав вначале, что этот памятник неверно именовать ярлыком, автор в результате анализа текстов, содержащихся в Новгородской Карамзинской, Новгородской IV, Архивской, Никоновской летописях и в издании СГГД, пришел к выводу, что "письмо Едигея" — русский политический памфлет середины

XV в. Оно сочинено во время составления летописного "свода 1448 г.", легшего в основу Новгородской Карамзинской и Новгородской IV летописей.

В суждениях по поводу возможного времени появления текста послания А.П. Григорьев опирался на мнение Я.С. Лурье о составлении так называемого Новгородско-Софийского свода (протографа Новгородской Карамзинской, Новгородской IV и Софийской I летописей) в 1448 г. Но сам Я.С. Лурье позже отказался от такой датировки и отнес появление этого свода к 30-м годам XV в. Другие авторы датируют его 1423 или 1418 г.[125] Все соображения А.П. Григорьева о связи появления памятника с событиями в Московском великом княжестве в 1446–1447 гг. не имеют поэтому доказательной силы — текст появился гораздо ранее.

Не кажутся убедительными и аргументы автора, призванные показать несоответствие текста послания реалиям 1408 г. А.П. Григорьев считает ошибочным указание на укрывательство в Москве детей Тохтамыша (погибшего в 1406 г.), так как известие Ибн-Арабшаха об уходе Джелал-ад-дина и Керим-Берди "в Россию" не обязательно расценивать как бегство на территорию Московского великого княжества. Но даже если полагать, что в указанном случае речь шла об уходе этих двух Тохтамышевичей на русские земли Великого княжества Литовского, это не значит, что в Москве не мог временно укрываться никто из многочисленных детей Тохтамыша.

А.П. Григорьев видит противоречие между сообщением Рогожского летописца, что Едигей через своего посла уведомил Василия о своем намерении идти на Витовта и указанием письма на прием в Москве Тохтамышевичей как причину похода. Автор почему-то убежден, что в обоих источниках речь идет об одном уведомлении. Между тем очевидно, что ложная весть о походе на Витовта была отправлена в начале кампании, а изучаемое послание — тогда, когда уже произошла "гибель христиан" (упоминаемая в его тексте), т. е. во время осады Москвы или после отхода от нее.

А.П. Григорьеву кажется, что полон несуразностей раздел послания об отношениях Василия с ханами. Он начинается с упоминания о Тимур-Кутлуке, хотя Василий стал великим князем при Тохтамыше; Булат правил ко времени похода не третий год, а второй; утверждение, что Василий никого не посылал в Орду за период от Тимур-Кутлука до Булата включительно, не соответствует указанию Рогожского летописца и Симеоновской летописи, что послы великого князя в Орде бывали. Однако перечень ханов начинается с Тимур-Кутлука, поскольку речь в нем идет о нелояльности Василия к Орде при ханах — ставленниках Едигея; Тохтамыш таковым не был, и при нем великий князь нелояльности не проявлял. Неточности в указании срока правления Булата (хотя и ее наличие было бы недостаточным для подозрения в фальсификации — не исключена ошибка при переводе письма на русский язык или последующей переписке), вероятно, нет: речь может идти не об абсолютном количестве лет, а о конкретных годах; Булат был на престоле уже летом 1407 г., т. е., возможно, взошел на него еще в конце 809 г. хиджры, закончившегося 7 июня, а в декабре 1408 г. шел 811 год хиджры. Что касается посольств в Орду, то внимательное прочтение послания убеждает, что и здесь нет отступлений от реальности.

Согласно тексту, при Тимур-Кутлуке Василий "оу царя въ Орд* еси не бывалъ, царя еси не видал, ни князей, ни стареиших боляръ, ни менших, ни оного еси не присылывалъ", и действительно, в 1396–1400 гг. не фиксируется мирных контактов Москвы с Ордой. В отношении царствования Шадибека сказано только, что "у того еси тако же не бывалъ, ни брата, ни сына ни с которымъ словомъ не посылывал"; о "больших" и "меньших" московских боярах не говорится — очевидно, они в этом время в Орде бывали, через них и поддерживались контакты (установленные, по-видимому, во время посольства Ентяка 1403 г.). Про царствование Булата написано, что Василий у него "тако же еси не бывалъ, ни сына, ни брата и стареишаго боярина" (пропущено сказуемое "не посылывалъ"). Не названы "меньшие бояре", очевидно, потому, что после выступления Едигея в поход в Орду приехал Юрий, отнесенный именно к этой категории. Таким образом, послание абсолютно точно в описании деталей московско-ордынских контактов в 1396–1408 гг.

А.П. Григорьев считает, что боярин Федор Кошка, упомянутый в послании как сторонник подчинения Орде, не мог быть знаком Едигею, так как последний раз он упомянут в 1389 г., а его сын Иван Федорович, представленный как человек, дурно влияющий на Василия в вопросе отношений с Ордой, не занимал в действительности первенствующего положения при великом князе, так как в Тверском сборнике он упомянут лишь пятым в перечне бояр, оставшихся в 1408 г. сидеть в осаде. Вообще-то Федор Кошка упомянут последний раз под 1393 г. Но дело не в этом: Едигею не обязательно было знать его лично, он мог слышать о добром отношении этого боярина к Орде от татар, служивших прежде Тохтамышу (т. е. в период, когда дань исправно уплачивалась). Иван Федорович действительно не упомянут первым среди московских бояр, и не только в Тверском сборнике; в первой духовной грамоте Василия Дмитриевича (1406–1407') его имя стоит шестым в перечне свидетелей, в двух позднейших —»четвертым^126. Но из послания и не следует, что Иван являлся вторым человеком в государстве: его роль в отношениях с Ордой раскрывает указание на занимаемую должность — "казначей", т. е. тот, кто ведал финансами, и, соответственно, вопросом о выплатах в Орду. Очевидно, и отец Ивана (который в духовной грамоте Дмитрия Донского упомянут также далеко не первым) выполнял те же обязанности, и его "добрая дума к Орде" реализовывалась в исправной выплате выхода.

Приходится признать, что серьезных аргументов против подлинности послания Едигея не выдвинуто. Другое дело, что дошедшие до нас тексты являют собой его варианты, подвергшиеся редактированию. Сопоставление наиболее ранних текстов (в Новгородской Карамзинской и Новгородской IV летописях) с позднейшими вариантами (Архивской, Никоновской летописей и издания СГГД) показало, что в процессе своей литературной истории послание испытало значительные изменения; сводчики относились к нему так же, как к другим летописным текстам, внося исправления и дополнения, сообразуемые со своими представлениями. Поскольку даже наиболее ранние варианты послания

— результат по меньшей мере четырехкратного переписывания его текста (при переводе с тюркского на русский, при включении в оригинал Новгородско-Софийского свода, при перенесении в оригиналы Новгородской Карамзинской и Новгородской IV летописей, при перенесении в сохранившийся список первой и наиболее ранние списки второй), очевидно, что трудно ожидать от них абсолютного соответствия первоначальному виду письма.

Согласно посланию, причинами похода Едигея явились: 1) укрывательство Тохтамышевых детей; 2) плохое обращение с ордынскими послами и купцами; 3) неявка великого князя в Орду со времени Тимур-Кутлука (т. е. за все время правления Едигея); 4) уклонение от уплаты выхода под предлогом того, что "ся улоусъ истомилъ, выхода взяти н-В на чемь".

Исследователи^127 давно обратили внимание на одно противоречие между посланием Едигея и повестью о его нашествии, содержащейся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи и принадлежащей перу автора тверской обработки общерусского свода начала XV в. (Троицкой). Едигей упрекает Василия в игнорировании мнения "старцев земских", "бояр старейших", стоявших в отношениях с Ордой за "пошлину" (т. е. отношения "по старине"[128]). В Рогожском летописце и Симеоновской летописи, наоборот, как раз "старцы" упрекают Василия в дружбе с татарами. Когда татарские отряды приняли участие в войне с Литвой 1406 г., "старцы же сего не похвалиша, глаголюще: добра ли си будеть дума юныхъ нашихъ бояръ, иже приведоша половець на помощь… Да не будеть ли си пакость земли нашей на прочая дни, егда Измаильте оусмотривше нарядъ нашея земля на ны приидуть?" Автор подчеркивает, что "не бяшеть бо въ то время на МОСКВЕ бояръ старыхъ, но юнии св-вщевахуть о всемъ", а далее, говоря о нашествии Едигея, упрекает тех, кто хочет "любовь им-Ьти с иноплеменникы"[129]. Помимо разной вроде бы позиции старцев, контрастируют, казалось бы, также упреки Едигея Василию в нелояльности с утверждением автора свода 1412 г. (протографа Рогожского летописца и Семеновской летописи) о его хороших отношениях с Ордой (подкрепляемым фактами участия татар в московско-литовских конфликтах).

Как сказано выше, противоречий в описании московско-ордынских контактов между посланием Едигея и повестью Рогожского летописца

— Симеоновской летописи нет. Нет, следовательно, и оснований подвергать сомнению указание письма, что за весь период правления Едигея Василий не платил выход. В то же время из послания следует, что великий князь не выполнял своих конкретных обязательств по этому поводу. Очевидно, в результате переговоров 1403 и 1405 гг., Василий согласился возобновить уплату выхода, но не делал этого, отговариваясь неплатежеспособностью.

Что касается людей, которые, согласно Рогожскому летописцу и Симеоновской летописи, выступали против союзнических отношений с татарами, то нет оснований рассматривать их как сторонников вражды и борьбы с Ордой. Отношения с последней "по старине" — это признание подчинения царю и регулярная выплата выхода. Василий же и его окружение ("юные") вели себя с Ордой, возглавляемой Едигеем, по-иному — дань не выплачивалась, но поддерживался военный союз против Литвы. Это было новым явлением — ранее совместные военные действия с татарами происходили либо "по цареву повелению", либо отряды ордынцев привлекались для борьбы с русскими князьями (т. е. одни вассалы хана использовали их в конфликтах с другими). Сторонники же "старины", очевидно, стояли за выплату дани, но против появления в пределах Северо-Восточной Руси татарских войск даже в качестве союзников, т. е. за поддерживание ситуации, которая имела место при Иване Калите, его сыновьях и Дмитрии Донском до конфликта с Мамаем и после похода Тохтамыша 1382 г.

Таким образом, и послание Едигея, и повесть Рогожского летописца — Симеоновской летописи рисуют одну и ту же картину московско-ордынских отношений в 1396–1408 гг., только с разных точек зрения. В 1396–1403 гг. Василий Дмитриевич вообще на поддерживал контактов с Ордой и даже решился на два похода вглубь ордынских владений. После 1403 г., когда стало ясно, что Орда не "отдалилась", а претендует на ту же роль, что и прежде, политика великого князя сводилась к тому, чтобы уклоняться от уплаты выхода (формально признавая верховенство ханов), но поддерживать с Ордой союзнические отношения на антилитовской почве. Фактически это означало пассивное непризнание зависимости в условиях, когда реальная власть в Орде вновь, как и во времена Мамая, принадлежала узурпатору. Явным игнорированием сюзеренитета возглавляемой им Орды было принятие в Москве детей врага Едигея — Тохтамыша. Упоминание в послании Едигея о "поднимании на смех" ордынских послов и торговцев, возможно, является свидетельством конкретных проявлений политической линии Василия Дмитриевича, выразившихся в недоброжелательных действиях в отношении ордынцев со стороны великокняжеских людей, а может быть, и более широких слоев населения. Непризнание власти Орды выражалось также в помещении в первом десятилетии XV в. на оборотной стороне монет московской чеканки, где ранее упоминался Тохтамыш, надписи "князь великий Василий всея Руси" (при том, что на лицевой стороне помещалась надпись "князь великий Василий Дмитриевич"). Все эти действия в конце концов спровоцировали попытку Едигея восстановить власть Орды вооруженным путем.

Каковы были политические последствия похода Едигея? В историографии можно встретить утверждения, что зависимость от Орды после этого усилилась, Москве пришлось возобновить выплату дани. Иногда поездка Василия Дмитриевича в Орду в 1412 г. трактуется как следствие похода Едигея^130. Эти суждения представляются, однако, беспочвенными.

Поход Едигея не завершился каким-либо соглашением с Василием: Едигей был вынужден уйти от Москвы из-за обострения ситуации в Орде. Трехтысячная сумма "окупа", которую он взял с москвичей, в два с лишним раза меньше ежегодной дани с великого княжения, установившейся после присоединения Нижнего Новгород, Мурома и Тарусы — 7 тысяч рублей (а задолжал Василий, напомним, за 13 лет, т. е. 91 тысячу рублей). В 1412 г. Василий отправился в Орду не к Едигею, а к сыну Тохтамыша Джелал-ад-дину (Зеледи-салтан русских источников), который с помощью Витовта в начале 1412 г. разбил хана Тимура (поставленного в 1411 г. на престол Едигеем, но вскоре изгнавшего своего покровителя) и воцарился в Орде. Визит Василия, таким образом, был связан с возвращением на ордынский престол законного правителя и с прекращением власти временщика, т. е. с восстановлением "нормальной ситуации в царстве". Никаких оснований предполагать восстановление выплаты дани в Орду ранее прихода к власти Джелал-ад-дина нет. Отношения с Едигеем до его свержения оставались враждебными. Одним из результатов похода 1408 г. была выдача ярлыка на Нижний Новгород князю Даниилу Борисовичу (сыну Бориса Константиновича). Даниил реально вокняжился в Нижнем ив 1410 г. с "царевичем" Талычем совершил оттуда набег на Владимир. В январе

1411 г. московские войска во главе с братом великого князя Петром Дмитриевичем потерпели поражение от Даниила с братьями и поддерживавших его ордынских войск при Лыскове. Налицо аналогия событий 1408–1412 и 1380–1381 гг., с той разницей, что после воцарения Тохтамыша Дмитрий Донской, имея за плечами Куликовскую победу над временщиком Мамаем, не поехал в Орду и не пошел на возобновление выплаты ей дани, а Василий после воцарения Тох-тамышевича сделал это. Вело его, впрочем, не только сознание законности власти Джелал-ад-дина, но и прагматические соображения: необходимо было добиваться возвращения Нижнего Новгорода. Василий был несомненно хорошо лично знаком с сыновьями Тохтамыша, так как в юности около трех лет прожил в Орде.

Однако нижегородские князья приехали к Джелал-ад-дину раньше Василия и вернулись от него "с пожалованием". Когда же в Орде появился московский князь, на престол уже взошел другой Тохтамышевич — Керим-Берди убивший брата^131.

Удовлетворил ли он просьбу Василия? Если бы это было так, следовало ожидать восстановления московской власти в Нижнем Новгороде вскоре после визита великого князя в Орду. Но оно произошло только два с лишним года спустя, зимой 1414–1415 гг., когда Юрий Дмитриевич подступил к Нижнему с крупным войском, и нижегородские князья (Даниил и Иван Борисовичи, Иван Васильевич — сын Васи-лия-Кирдяпы Дмитриевича и Василий — сын Семена Дмитриевича) бежали за Суру. По-видимому, в 1412 г. Василий не добился пересмотра решения о судьбе Нижегородского княжества (Керим-Берди лишь подтвердил принадлежность московскому князю великого княжения владимирского) и вынужден был подчиниться воле законного "царя". Но в 1414 г. к власти в Орде вернулся Едигей, посадивший на престол своего ставленника Чокре (Чекри)[132]. Пожалование Джелал-ад-дина после этого утратило, с московской точки зрения, силу: власть узурпатора здесь по-прежнему не признавали и посчитали возможным провести военную акцию против нижегородских князей. В отличие от аналогичного предприятия 1411 г., завершившегося поражением под Лысковым, она имела успех.

В 1416–1417 гг. нижегородские князья приехали в Москву (надо полагать, из Орды), но через год Даниил и Иван Борисовичи бежали вновь. Василий Дмитриевич хотел посадить в Нижнем своего сына Ивана, но тот в 1417 г. умер. Тогда великий князь решил передать нижегородское княжение сыну Ивана Борисовича Александру, ставшему его зятем. Но не позже начала 1423 г… Нижний Новгород вновь непосредственно отошел в состав московских владений, так как в таком качестве он упоминается в духовной грамоте Василия Дмитриевича, датируемой этим временем.

После 1411 г. Едигей дважды возвращал себе доминирующее положение в Орде: в 1414–1416 (когда на царстве был Чокре) и 14171419 гг. (царствование Дервиша; на промежуток между этими ханами пришлось кратковременное правление Витовтова ставленника, сына Тохтамыша Джаббар-Берди). О каких-либо контактах с Москвой в этот период данных нет; военная активность Едигея была направлена на Великое княжество Литовское, так как Витовт поддерживал притязания на власть в Орде его противников. Очевидно, по этой причине нижегородские князья не получили на сей раз помощи от Едигея против Москвы. В конце концов в сражении с одним из ставленников Витовта, еще одним Тохтамышевичем Кадыр-Берди в 1419 г. временщик был убит, но пал и его противник, и ханом стал Улуг-Мухаммед, также ставленник великого князя литовского. У него сразу же появилось несколько соперников и закрепиться на ордынском престоле Улуг-Мухаммед смог только во второй половине 20-х гг. Как раз на время этой очередной "замятии" в Орде пришлась кончина Василия Дмитриевича (27 февраля 1425 г.) и вокняжение его десятилетнего сына Василия.

Источники не сообщают о ханской санкции на вокняжение Василия Васильевича. Известие о том, что в 1425 г. Василий и претендовавший на великое княжение его дядя Юрий Дмитриевич решили вынести свой спор на суд "царя" ("и доконча мир на том, что князю Юрию не искатв княженья великого собою, но царем, которого царь пожалует, то будет великий князь"[133]), указывает как будто бы на то, что такой санкции не было. Но когда в 1432 г. Василий и Юрий наконец оказались при дворе Улуг-Мухаммеда, боярин И.Д. Всеволожский (сторонник Василия) обосновывал преимущества юного князя тем, что "князь Юрии Дмитриевич хочет взята великое княжение по мертвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованию волняго царя, а ты воленъ во своем оулусе кого восхочет жаловати на твоей ВОЛЕ. А государь наш князь великий Василеи Дмитриевич великое княжение дал своему сыну великому князю Василию, а по твоему же жалованию волняго царя, а оуже господине, которой год седит на своем столе, а на твоем жаловании"[134] (выделено мной. — А.Г). А.Е. Пресняков резонно предположил, что противопоставляя духовной грамоте Дмитрия Донского "жалование" хана, Всеволожский имел в виду ярлык, выданный на имя Василия Васильевича еще при жизни его отца^135. К этому следует добавить, что ярлык этот был выдан именно Улуг-Мухаммедом ("по твоему же жалованию"). Когда мог быть получен такой ярлык?

Уже вскоре после воцарения Улуг-Мухаммеда, в 1422 г., доминирующее положение в Орде получил другой хан — Борак. Он сохранял его примерно до осени 1423 г. В первой половине 1424 г. первенство вновь было у Улуг-Мухаммеда (получившего помощь от Витовта), но затем он оказался вытеснен из степей ханом Худайдатом и в январе 1425 г. (т. е. за месяц до смерти Василия Дмитриевича) находился в Литве.

Оба соперника Улуг-Мухаммеда совершали походы в район Одоева — столицы одного из полусамостоятельных русских княжеств в верховьях Оки. Поход Борака имел место осенью 1422 г.: "и града не взя, а полону много повел в поле. И князь Юрье Романович Одоевский да Григореи Протасьевич, воевода мценскии, состих царя, в пол* били, а полонъ отъимали"[136]. Худайдат подступал к Одоеву в конце 1424 г.: "Царь Кудаидат поиде ратью ко Одоеву на князя Юрья Романовича. И слышав то князь великий Витофть, и посла на Москву к зятю своему к великому князю Василию Дмитриевичи}, чтобы послал помоч на царя, а сам послал князя Андрея Михаиловича, князя Андрея Всеволодича, князя Ивана Бабу, брата его Путяту, Дрючских князей: князя Митка Всеволодича, Григория и Протасьевича. Они же, шедше со князем Юрьем, царя Куидадата били, и силу его присекли, а сам царь оубежал, а царици поймали, одину послали в Литву к Витофту, а другую на Москву к великому князю. А московская сила не поспала. Тогды же оубили Ногчю, богатыря велика ТЕЛОМ". В письме Витовта магистру Ливонского Ордена от 1 января 1425 г. (где сообщается и о пребывании Улуг-Мухаммеда в Литве) содержатся дополнительные подробности об этом событии: пробыв три недели в Одоевском княжестве (зависимом, по словам Витовта, от Москвы), Худайдат двинулся к границе литовских владений (по-видимому, к Мценску, чей воевода участвовал в военных действиях), где пробыл 8 дней, а затем отправился в Рязанскую землю; здесь его и настигли литовско-русские отряды.

Вряд ли причиной двух подряд нападений на О доев была какая-то особая неприязнь Борака и Худайдата к Одоевскому князю, поскольку эти ханы сами враждовали друг с другом. Нет оснований и предполагать, что они думали обосноваться в верховских землях, как это пытался сделать в 1437 г. потерявший власть в Орде Улуг-Мухаммед, так как Борак и Худайдат в момент походов к Одоеву занимали в степи доминирующее положение — изгнанником являлся Улуг-Мухаммед. Действия Худайдата были направлены в первую очередь против Литвы: от Одоева он идет к литовским пределам и отступает от них вынужденно, в ответ на поход хана снаряжается литовское войско. В погоне за Бораком также участвовал служивший Витовту воевода Григорий Протасьев. Скорее всего, действия обоих ханов были связаны с уходом в Литву Улуг-Мухаммеда: они пытались нанести удары по литовским землям, очевидно, в местности, через которую двигался во владения Витовта их противник.

Таким образом, с достаточной степенью уверенности можно полагать, что Улуг-Мухаммед находился в Литве не только в конце 1424 — начале 1425 гг., но и осенью 1422 г., во время одоевского похода Борака. В марте следующего, 1423 г. митрополит всея Руси Фотий привозил Витовту духовную грамоту Василия Дмитриевича, в которой великий князь литовский объявлялся в случае смерти Василия гарантом прав его сына (своего внука). А сразу следом за Фотием в Литву отправились великая княгиня Софья Витовтовна, привезшая восьмилетнего Василия Васильевича на свидание с дедом в Смоленск. Очень вероятно, что именно тогда все еще находившийся в Литве (поскольку Борак доминировал в степи по меньшей мере до лета 1423 г.) Улуг-Мухаммед и выдал на имя сына великого князя ярлык. Инициатива в этом, можно полагать, исходила от Витовта, желавшего таким образом еще более оградить владельческие права внука от возможных притязаний со стороны его дядьев с отцовской стороны.

Последний период правления Василия Дмитриевича не был отмечен яркими политическими событиями в московско-ордынских отношениях, но именно к нему могут быть отнесены примечательные явления в общественной мысли, связанные с новым осмыслением побед Дмитрия Донского.

Наиболее ранним памятником Куликовского цикла является, повидимому, "Задонщина" — произведение поэтического склада, созданное в своем первоначальном виде еще до конфликта с Тохтамышем. Автор "Задонщины" вкладывает в уста бегущих с поля битвы татар слова "А на Русь нам уже ратью не хоживати, а выхода намъ у рускых князей не прашивати" — они были актуальны в 1380–1382 гг., отобразили тот общественный подъем, на гребне которого Дмитрий Иванович решился фактически не подчиняться и законному "царю" — Тохтамышу. Что касается летописного рассказа о Куликовской битве свода начала XV в. (дошедшего в составе Рогожского летописца и Симеоновской летописи), то он относительно невелик и не содержит подробностей хода сражения. Рассказ тех же летописей о битве на Воже, несомненно, менее масштабном событии, фактически равен по объему и лишь немного уступает по степени оценки важности победы.

Иное дело — повесть о Куликовской битве Новгородско-Софийского свода, созданная, скорее всего, в конце 10-х или в 20-х годах XV

в. Положив в основу рассказ свода начала XV в., ее автор расширил повествование в несколько раз, внеся в него множество подробностей (достоверность большинства из них не вызывает серьезных 115 сомнений) и усилив пафос оценки победы 116.

Другим произведением, создание которого относится к той же эпохе, явилось Слово о житии и преставлении великого князя

Дмитрия Ивановича, царя русьскаго". В нем также подробно говорится о победе над Мамаем, Дмитрий прославляется как победитель "поганых Агарян". Как и в Повести Новгородской IV — Софийской I летописей о Куликовской битве, Мамаю приписывается желание разорить церкви и извести христианство. Наиболее примечательным является неоднократное (не знающее аналогов во всей предшествующей русской истории) именование великого князя "царем": 1) в заглавии; 2) в словах доноса врагов Дмитрия Мамаю, что "князь великий Дмитрии Ивановичь себе именуеть Рускои земли царя"; 3) в обращении русских князей и вельмож к Дмитрию "Господине Рускои царю"; 4) в авторских словах "еще же дръзноу не срамно рещи о житии сего нашего царя Дмитрия"; 5) в плаче княгини над умершим мужем; 6) в словах "Егда же успе вечнымъ сномъ великий царь Дмитрии Рускыя земля"; 7) в авторском риторическом вопросе "Комоу приподоблю великого сего князя, Рускаго царя?"[137] Очевидно, в глазах автора "Слова" право на такое титулование давало независимое правление Дмитрия (в 1374–1380 гг.) при отсутствии реально правящего царя в Орде. У самого Дмитрия Донского такие претензии не прослеживаются, речь следует вести об осмыслении событий в конце первой четверти XV в. человеком, который был свидетелем еще одного периода отсутствия в Орде "нормальной ситуации" — времени правления Едигея (около 20 лет в общей сложности).

В целом Василий Дмитриевич по отношению к Орде продолжал политику отца, хотя предпочитал более осторожную тактику (возможно, под влиянием отроческих впечатлений от разорения Москвы Тохтамышем и пребывания в заложниках при ханском дворе). Он признавал свое вассальное положение по отношению к законным ханам. При правлении же временщика-узурпатора великий князь, не стремясь обострять ситуацию (и даже пытаясь использовать ордынскую военную помощь в своих интересах) фактически вел себя как независимый правитель. Главным приобретением Василия стало Нижегородское княжество; получив его в пожалование от ордынского хана, великий князь затем был вынужден отстаивать это приобретение от притязаний местных князей, поддерживаемых Ордой. И в периоды, когда в Орде не было, с московской точки зрения, "законной" власти, он делал это достаточно решительно (походы 1399,1402,1411,1414–1415 гг.).

Глава восьмая

В ПРЕДДВЕРИИ РЕШАЮЩИХ ПЕРЕМЕН:

ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1425–1462)

При вступлении Василия Васильевича на престол у него сразу же разгорелся конфликт со старшим из дядьев — Юрием Дмитриевичем; поводом для него послужила нечеткая формулировка механизма передачи власти на случай смерти Василия Дмитриевича в завещании Дмитрия Донского: "А по грехом, отьимет Богъ сына моего, князя Василья, а хто будет подъ тем сынъ мои, ино тому сыну моему княжь Василь-евъ оудел". В результате посредничества митрополита Фотия Юрий отказался от своих притязаний, но на время: стороны договорились вынести спор на суд "царя"[138]. Такое решение было принято в условиях, когда в Орде продолжалась борьба за власть между несколькими претендентами. Ни один из них не располагал серьезной военной силой: показательно, что Борак и Худайдат в период своего максимального могущества терпели поражения от относительно небольших литовско-русских воинских контингентов. Если бы в московских правящих кругах существовало стремление покончить с зависимостью от Орды, для этого был весьма подходящий с военно-политической точки зрения момент — средств для восстановления власти силой, как у Тохтамыша и Едигея, тогда не было. Но очевидно, при великокняжеском и удельнокняжеских дворах не возникало самой мысли такого рода: царь есть царь, как бы слаб он ни был — это сюзерен, верховенство которого надо признавать. И решение спора о великом княжении (доселе внутри московской династии не случавшегося), лучше всего вынести на суд сюзерена.

Однако в Орду Василий и Юрий отправились только шесть лет спустя. Поначалу этому, вероятно, мешала незавершенность борьбы за власть в Орде. Позже Юрий, скорее всего, не спешил реализовать договоренность, так как не рассчитывал на положительное для себя решение: в Орде утвердился Улуг-Мухаммед, выдавший Василию ярлык на великое княжение при жизни его отца, и был жив могущественный дед Василия и союзник Улуг-Мухаммеда Витовт — гарант интересов юного московского князя согласно завещанию Василия Дмитриевича^139. В марте 1428 г. был заключен договор между Василием Васильевичем и Юрием Дмитриевичем, в котором галицкий князь признавал себя "молодшим братом" племянника.

Зимой 1428–1429 гг. состоялся татарский набег на Галич и Кострому. Василий Васильевич послал на татар своих дядьев Андрея и Константина, которые гнались за противником по Волге до Нижнего Новгорода "иту не оугонившу их возвратися". Но двое воевод- князь Федор Стародубский и Федор Константинович — "оутаився оу князей и оу воевод, и своими полки погнаша за татары и оугониша зади них, побита татар и безсермен и полон весь отнята, а царевича и князя Алибабы не догониша". Эти события упоминаются и в договоре Юрия Дмитриевича с рязанским князем Иваном Федоровичем 1434 г.: "Тако же и царевич Махмут-Хозя был у тебя в Галич* ратью…". Неясно, действовали ли эти татары с санкции "центральной" ордынской власти: скорее всего, они ей не подчинялись, так как в последующие годы московские князья были в мире с Ордой. Судя по тому, что удар татар был направлен в верхневолжские земли, и по упоминанию "бесермен" (как часто именовали мусульман Среднего Поволжья), данная группировка пришла из Волжской Булгарии. В 1431 г. Василий Васильевич, очевидно, в качестве ответной меры послал "на Болгары Воложскии" того же князя Федора: "он же, шед, взя их, и всю землю их плени.

После смерти Витовта в октябре 1430 г. ситуация изменилась, шансы Юрия Дмитриевича в борьбе за власть повышались; после же того, как умер другой гарант завещания Василия I, митрополит Фотий (2 июля 1431 г.), наступило время, когда оба соперника в борьбе за великое княжение нуждались в поддержке хана. И 15 августа 1431 г. Василий Васильевич отправился в Орду. Следом, 8 сентября, выехал и Юрий Дмитриевич. После длительного разбирательства, в ходе которого одна группировка ордынской знати поддерживала Василия, а другая — Юрия, Улуг-Мухаммед летом 1432 г. отдал ярлык на великое княжение Василию, а Юрий получил в состав своего удела Дмитров (бывший ранее центром удела его брата Петра, умершего в 1428 г.).

Ханское решение не прекратило борьбы между племянником и дядей. Причем оба фактически не посчитались с волей "царя" (видимо, осознав за время своего пребывания в Орде, что реальных рычагов влияния на внутренние дела Руси у формального сюзерена нет). Сразу по возвращении из Орды Василий отнял у дяди Дмитров. Юрий Дмитриевич в 1433 и 1434 гг. дважды захватывал Москву. Когда он сделал это вторично, Василий Васильевич бежал сначала в Новгород, оттуда перешел на Волгу и оказался в Нижнем Новгороде. Посланные Юрием за ним в погоню сыновья, Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный, пришли во Владимир, а Василий "ВОСХОТЕ в Орду пойти", т. е. прибегнуть к помощи Улуг-Мухаммеда. Но весть о смерти Юрия сделала этот шаг ненужным: Юрьевичи не захотели видеть великим князем своего старшего родного брата Василия, Василий Васильевич вернулся на московский стол; последующие два года заняла его борьба с Василием Юрьевичем.

В 1437 г. в Орде произошел переворот: Улуг-Мухаммед был лишен власти Кичи-Мухаммедом. Одновременно в западной части Орды (к западу от Днепра) хозяином стал хан Сеид-Ахмет. Улуг-Мухаммед, вынужденный бежать вместе со своими оставшимися сторонниками, двинулся в верхнеокские земли (видимо, по опыту своих изгнаний первой половины 20-х гг.) и обосновался в Белеве — центре одного из верховских княжеств (возможно, по соглашению с местными князьями). Василий Васильевич послал туда крупное войско во главе с Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным: "Пришедше же им к Белеву, и царь оубоявся, вид-Ьв многое множество полков роуских, начат даватися во всю волю князем руским; они же не послуша царевых речеи". В бою у стен Белева татары потерпели поражение и вновь укрылись в городе. Наутро хан прислал своих послов, сказавших: "Царево слово к вам, даю вам сына своего Мамутека, а князи своих детеи дают в закладе на том, даст ми Богъ, буду на царстве, и доколе буду жив, дотоле ми земли Руские стеречи, а по выходы ми не посылати, ни по иное ни по что". Но ведшие переговоры воеводы Василий Собакин и Андрей Голтяев "того не восхотеша".

Очевидно, что хан намеревался, как и в 20-е гг., бороться за возвращение себе престола. На сей раз он думал закрепиться в верховьях

Оки и союзником своим сделать великого князя московского, обязанного ему ярлыком. Князья-Юрьевичи, однако, не пошли на соглашение. По-видимому, в Москве с самого начала были настроены не признавать "царя-изгоя", проявить лояльность к новому правителю Орды (не исключено, что уже имел место какой-то контакт с ним), поэтому и направили на Улуг-Мухаммеда войско с целью вытеснить его в степь; возможно также, что особенная несговорчивость Юрьевичей была связана с тем, что они помнили, как Улуг-Мухаммед отказал их отцу в ярлыке на великое княжение.

Вторая битва с Улуг-Мухаммедом закончилась разгромом московского войска (5 декабря 1437 г.)[140]. Тем не менее надо отметить, что в событиях под Беленым впервые московские войска осмелились вести наступательные действия против "царя". Однако это был не хан, реально правящий в Орде в данное время, а изгнанник.

В июле 1439 г. Улуг-Мухаммед внезапно подошел к Москве. Не успевший собрать войска Василий П отъехал за Волгу. Хан простоял у Москвы 10 дней и отступил, не причинив вреда городу, но разорил окрестности и сжег Коломну^141.

Война с Улуг-Мухаммедом нашла отражение в договоре московских князей (Василия Васильевича, Дмитрия Шемяки и Дмитрия Красного) с великим князем тверским Борисом Александровичем (конец 30-х гг.). Пункт о войне с "царем", повторяющий одно из положений московско-тверского договора 1399 г. (и восходящий, как показано в гл. 6, к более раннему договору 1384 г.), был "модернизирован" — единственное число заменено на множественное: "А что ея есте воевали со царемъ, а положить на вас (московских князей. — А.Г.) царь вину в том, и МНЕ вам, брате, не дати ничего в то, и моей братьи моло-дшеи, и моимъ братаничем, ни нашим детем, ни внучатом, а ведатися в том вамъ самим"[142]. Имелась в виду, разумеется, ситуация, когда Улуг-Мухаммед вернул бы себе престол (как и в отношении Тохтамыша в договоре 1399 г.).

В 1433 г. "Пришедшю царевичу Моустафе на Рязань со множеством татаръ ратаю, и повоева власти Резанскии, много зла учини. Слышав же то князь великий Василеи Васильевич, посла против ему князя Василья Оболеньского и Ондрея Голтяева, да двор свои с ними. А Мустафа былъ въ городов, резаньцы же выслаша его из города, он же вышедъ из града и ста ту же подъ городомъ. А воеводы князя великого приидоша на него, и бысть имъ бои крепокъ; и поможе Богъ хри-стияномъ; царевича Мустофу самого оубиша и князей с ним многих, и татаръ, а князя Махмута мурзу яли, да Азберъдея, Мишерованова сына, и иных татаръ многих поймали, а в великого князя полку оубили татарове Илью Ивановича Лыкова"[143]. Имена татарских предводителей, напавших на Рязань, нигде более не упоминаются. Вряд ли они принадлежали к орде Улуг-Мухаммеда (так как имена его главных сподвижников другие). Возможно, Мустафа был "царевичем", не подчинявшимся никому из "царей"; менее вероятно, что он был связан с Кичи-Мухаммедом или Сеид-Ахметом, так как с этими ханами в начале 40-х гг. поддерживались мирные отношения (см. об этом ниже).

Тем временем Улуг-Мухаммед продолжал проявлять антимосков-скую активность. В 1442 г. он, вероятно, выдал ярлык на Нижегородское княжение Даниилу Борисовичу. В конце 1443 г. "царь Махметь стоялъ на Беспуте (правый приток Оки, между Серпуховым и Каширой. — А.Г.) и князь великы ходилъ на него со всею братьею, да воро-тися, а онъ поиде прочь"[144]. Это был определенно не Кичи-Мухаммед^145, а Улуг-Мухаммед, так как именно последнего на Руси называли "Махметом", в то время как первый именовался "Кичи-Ахметом" или "Кичи-Махметом"[146].

Зимой 1444–1445 гг. Улуг-Мухаммед сам обосновался в Нижнем Новгороде и двинулся оттуда к Мурому. Василий Васильевич пошел на него через Владимир. Под Муромом и Гороховцом великокняжеские полки разбили татарские отряды, но Муром хан занял. Летом он послал на Василия войско во главе со своим сыном Махмутеком (Мамутяком). 7 июля 1445 г. под Суздалем московская рать (к которой не присоединились полки Дмитрия Шемяки) была разбита, великий князь попал в плен. После этого Улуг-Мухаммед отправил посла Бигича к Шемяке (очевидно, предполагая передать ему великое княжение), но затем предпочел отпустить Василия, обязав его огромным выкупом. Во время возвращения лн^ди великого князя перехватили и убили шедшего обратно к хану Бигича.

Обещание Василием большого выкупа и возвращение его в сопровождении крупного татарского отряда стали основанием для обвинений, которые выдвинул против великого князя Дмитрий Шемяка: "царь на том отпустилъ великого князя, а онъ ко царю целовалъ, что царю седети на Москве и на въсех градех руских и на наших отчинах, а самъ хочет свети на Тьфири". Хотя нет оснований видеть в этих обвинениях, явно фантастических, нечто большее, чем способ борьбы за власть, они отталкивались от реальных фактов — попыток Улуг-Мухаммеда обосноваться в окраинных русских городах (Белеве, Нижнем Новгороде).

В феврале 1446 г. Василий Васильевич был ослеплен, и Дмитрий Шемяка стал великим князем. Он ликвидировал Нижегородское княжение, которое после победы под Суздалем Улуг-Мухаммед отдал князьям Василию и Федору Юрьевичам Шуйским. Но после того, как Шемяка вновь был вынужден (на рубеже 1446–1447 гг.) уступить Василию великокняжеский стол и вернуться в свой удельный Г алич, он попытался заполучить орду Улуг-Мухаммеда в союзники. Последнего уже не было в живых: после того, как он отпустил Василия от Кур-мыша в Москву, хан пришел на Среднюю Волгу и обосновался в Казани, положив тем самым начало Казанскому ханству, но вскоре был убит собственным сыном Махмутеком. Два других сына Улуг-Мухам-меда, Касым и Ягуп, после этого бежали и, поскитавшись, пришли на службу к Василию Васильевичу (в то время, когда он еще только боролся за возвращение себе великого княжения). В 1447 г. Шемяка пошел с Махмутеком на переговоры о союзе против Василия, и в конце этого года казанский хан повоевал окрестности Владимира и Мурома^147.

Что касается "основной части" Орды, то с ней Москва в конце 30-х-середине 40-х гг. поддерживала мирные отношения. При этом и Василий Васильевич, и Дмитрий Шемяка признавали поначалу "царями" сразу двух правителей — Кичи-Мухаммеда и Сеид-Ахмета. В договоре Василия с Шемякой 1441–1442 гг. в пункте о раскладке ордынского выхода упоминается о посылке киличеев "ко царемъ к Кичи-Махметю и к Сиди-Ахметю"[148] Помимо исторического опыта двоевластий в Орде (период замятии 60-70-х годов XIV в.), такое признание "царями" обоих правителей было, очевидно, связано с тем, что, хотя Кичи-Мухаммед и контролировал "центральную" ордынскую территорию (между Волгой и Днепром) и поэтому считался в Москве несколько "главнее" Сеид-Ахмета (в договоре Василия с Шемякой он упоминается первым), большинство ранее знакомых Москве представителей ордынской знати оказалось на службе у Сеид-Ахмета. Об этом говорится в грамоте духовенства Дмитрию Шемяке от 29 декабря 1447 г.: "Не на том ли юрту отець твой, князь Юрьи Дмитриевич, был у царя в Орде с великим князем вместе и на пошлине стояли (речь идет о визите Василия и Юрия к Улуг-Мухаммеду в 1431–1432 гг. — А.Г.)1 Не 'те жо паки царевичи и великие князи у сего царя Седи-Ахмата, который тогды у того царя были да то же дело делали?"

Это же послание свидетельствует о перемене в отношении Шемяки к Сеид-Ахмету. Авторы упрекают Шемяку в том, что "от царя Седи-Яхмата пришли к брату твоему старейшему великому князю его послы, и он к тебе посылал просити, что ся тобе имает дати с своей отчины в те в татарские просторы, и ты не дал ничего, а не зоучи Седи-Яхмата царем". Упоминание о "царевичах и великих князьях", находящихся у Сеид-Ахмета, как раз было призвано продемонстрировать неправоту Шемяки в этом вопросе. Но, по-видимому, вскоре и правительство Василия Васильевича перестало признавать Сеид-Ахмета сюзереном. С 1449 г. начинаются систематические набеги татар его Орды на московские владения. Из всего предыдущего изложения видно, что походы на Русь, санкционированные правителями Орды, всегда имели под собой конкретные причины (прямо-названные в источниках или реконструируемые с высокой степенью вероятности), связанные с теми или иными нарушениями русскими князьями вассальных обязательств. Расхожее представление (свойственное и многим серьезным исследовательским работам), что ордынские ханы только и думали о том, как бы сходить походом на Русь, поразорять и пограбить, далеко от действительности. Чисто грабительские набеги исходили от татарских группировок, не подчинявшихся центральной власти, и, следовательно, не имевших даннических отношений с русскими князьями. Для правителя же, которого признают сюзереном и которому платят выход, посылка войск на выполняющего свои обязательства вассала — нонсенс, это означало бы губить собственную дань; такие правители организовывали походы только тогда, когда требовалось привести вассала в покорность, или, если для этого не хватало сил, хотя бы наказать за своеволие разорением его владений. Поэтому можно с уверенностью полагать, что к 1449 г. Сеид-Ахмета перестал признавать сюзереном не только Дмитрий Шемяка, но и Василий П. Очевидно, отказ Шемяки в конце 1447 г. прислать дань в Москву для этого хана (связанный, разумеется, с нежеланием подчиняться требованию своего врага — великого князя) подтолкнул к отказу от выплаты дани в его пользу и с великокняжеских владений. К 1449 г. Сеид-Ахмету стало ясно, что выход поступать не будет (а может быть, об этом и прямо было сказано его послам), и он открыл военные действия.

В 1449 г. "скорые татарове Седядахматовы" дошли до р. Пахры и были отбиты царевичем Касымом, вышедшим из Звенигорода. Вскоре после этого, 31 августа 1449 г., в договоре Василия II с Казимиром IV, королем польским и великим князем литовским, оговаривалась возможность совместных действий против татар,

нападающих на литовские и московские владения^34. Имелась в виду, несомненно, Орда Сеид-Ахмета, который в это время угрожал Литве, пытаясь помочь взойти там на престол сопернику Казимира Михаилу Сигизмундовичу (московские войска летом 1449 г., еще до заключения договора, оказали Казимиру поддержку против Михаила).

В 1450 г. татары под предводительством Малымбердея пытались подойти к Оке, но были разбиты посланными Василием, находившимся тогда в Коломне, войсками (включавшими служилых татар); скорее всего, это также были отряды из Орды Сеид-Ахмета. Примечательно, что бой произошел на р. Битюг, левом притоке Дона в его среднем течении— так далеко на юг, в степные владения Орды московские войска прежде не заходили.

В 1451 г. сын Сеид-Ахмета Мазовша сумел, пользуясь нерадивостью воеводы князя Ивана Звенигородского, беспрепятственно перейти Оку и 2 июля подошел к Москве. Великий князь со старшим сыном Иваном отправился за Волгу. Татары зажгли посады, но приступ к Кремлю был отбит. Ночью ордынцы поспешно отступили.

В 1455 г. Сеидахметовы татары переправились че^рез Оку ниже Коломны, но на сей раз были вовремя встречены и разбиты.

В 1459 г. татары Орды Сеид-Ахмета (сам их предводитель в это время уже обосновался в Литве) подошли к Оке, но войско во главе с сыном Василия II Иваном не позволило им переправиться.

В княжение Василия II появляется новая форма отношений с высшей ордынской знатью: принятие "царевичей"-изгоев на московскую службу (здесь Василий шел по стопам своего деда Витовта). Под 1445–1446 гг. упоминается служивший Василию Бердедат, сын Худайдата, претендовавшего на ордынский престол в 20-е гг. В 1446 г., как говорилось выше, к Василию перешли сыновья Улуг-Мухаммеда Касым и Ягуп. Касыму в середине 50-х гг. был дан во владение Городец Мещерский (будущий Касимов) на Оке: тем самым было положено начало так называемому Касимовскому ханству (царству) — зависимому от Москвы политическому образованию со служилым Чингизидом во главе,

34 ДДГ № 53 160–161.

35 См.: Kolankowski L. Dzieje Wielkiego KsiAstwa Litewskiego za Jagellondw. Warszawa, 1930. T. 1. S. 263–264; Флоря Б.Н. Орда и государства Восточной Европы в середине XV в. // Славяне и кочевой мир: средние века — раннее новое время. М., 1997. С. 138. (Славяне и их соседи: Тезисы 17 конференции).

36 ПСРЛ. Т. 27 С. 116; Т. 25. С. 271.

37 SpulerB. Die Goldens Horde: Die Mongolen in Russland. 1223–1502. Leipzig, 1943. S. 168.

38 ПСРЛ. T. 27. C. 116–117; T. 23. C. 154–155; T. 25. C. 271–272.

39Там же. Т. 27. С. 118; Т. 23. С. 155; Т. 25. С. 273.

28См28К° an ws L' Op. CiL S.

41 ПСРЛ. Т. 27. С. 120–121; Т. 25. С. 275–276.

42 Там же. Т. 27. С. 109; Т. 23. С. 153; Т. 25. С. 262.

просуществовавшему до второй половины XVII в^149. Его образование явно было связано с участившимися набегами сеидахметовых татар и преследовало цель противодействовать им силами татар служилых.

Относительно недавно была сформулирована гипотеза о принципиально разном отношении к Орде сторон, противоборствующих в так называемой "феодальной войне" в Московском великом княжестве второй четверти XV в. По мнению А.А. Зимина, Василий П был верным вассалом Орды, в то время как Юрий Дмитриевич "сознавал, что только в борьбе с Ордой можно добиться создания мощного единого государства", а Дмитрий Шемяка "сделал всё, что в его силах, чтобы объединить русские земли и нанести решительный удар ордынским царям", "прочно держал в своих руках" "знамя борьбы с татарскими насильниками"[150]. Прозвучавшие в литературе критические оценки такого взгляда^151 представляются вполне справедливыми. Юрий Дмитриевич — фигура, несомненно, яркая, но никакого осознания необходимости борьбы с Ордой в его деятельности не просматривается: в 1431–1432 гг. он не "поднимает знамя борьбы", а пытается получить от хана ярлык на великое княжение. Еще менее годится на роль борца с игом Дмитрий Шемяка. Воевал он с татарами всего однажды, в 1437 г. под Белевым, причем по повелению Василия П. В 1439 и 1445 г. Шемяка не помог великому князю против Улуг-Мухаммеда, после пленения Василия добивался ярлыка на великое княжение, а в 1447 г. заключил союз с Мамутяком. Василий П, напротив, много воевал как с ордой Улуг-Му-хаммеда, так и с ордой Сеид-Ахмета. Оба князя соперника признавали сюзеренитет "главного царя" — до 1437 г. Улуг-Мухаммеда, позже Кичи-Мухаммеда; в этом отношении разницы между ними не было^152.

В 1460 г. "царь Ахмуть Болшые орды Кичи-Ахметевъ сынъ (хан Махмуд, воцарившийся после смерти в 1459 г. своего отца Кичи-

Мухаммеда^153. — А.Г.), приходилъ ратью к Переяславьлю к Рязаньскому и стоалъ подъ городомъ три недели, на всякъ день приступая ко граду, бьющеся, граждане же, милостью Божиею и пречистыя его Матери, одолеваху ему и много у него татаръ побили, а отъ гражан ни единъ врежденъ бысть; и поиде прочь с великимъ срамомъ, а на Казать улана мирзу велико нелюбие држа, тотъ бо бяше привелъ его, не чающе отъ Руси ничего съпротивления"[154].

Рязань в это время управлялась наместниками Василия Васильевича — с 1456 г. малолетний рязанский князь Василий Иванович жил в Москве; только в 1464 г. он (женившийся на дочери Василия II) был отпущен на свое княжение. Скорее всего, после воцарения Махмуда обнаружился долг по выплате дани с Рязанского княжества, и хан по совету Казата решился на недостаточно подготовленную военную акцию с целью взять положенное силой.

К периоду правления Василия Васильевича относится примечательное явление: великий князь московский начинает при жизни именоваться "царем". Ранее всего этот титул прилагается к Василию II еще в на чале 40-х гг. Симеоном Суздальцем в первой редакции его "Повести о Флорентийском соборе" ("белый царь всея Руси") и Пахомием Сербом в третьей редакции "Жития Сергия Радонежского" ("великодержавный царь Русский", "благоразумный царь"), в обоих случаях при изложении конфликта великого князя с митрополитом Исидором по поводу решений Флорентийского собора конца 30-х гг. Применение царской титулатуры в этих произведениях связано с ролью Василия Васильевича как защитника православия в ситуации, когда "греческий царь" — император Византии согласился на унию с католической церковью, подразумевающую главенство римского папы. В начале 60-х гг. царский титул по отношению к Василию II неоднократно употребляется в "Слове избраном от святых писаний, еже на латыню", также посвященном Флорентийскому собору и его последствиям. Но тогда же, в 1461 г., митрополит Иона в послании в Псков упоминает Василия как "великого господаря, царя рускаго" уже вне связи с этими событиями.

Очевидно, в середине XV в. делаются первые шаги на пути становления идеи о переходе к московским великим князьям царского достоинства от византийских императоров. Разумеется, более сильным, чем согласие "греческого царя" на унию, стимулом здесь стало падение Константинополя в 1453 г., обозначавшее гибель христианского православного "царства". Если после падения Константинополя в 1204 г. возникли Никейская и Трапезундская империи, продолжали существовать такие независимые православные государства, как Болгария и Сербия, ряд крупных русских княжеств, то после 1453 г. единственным православным государством, представлявшим реальную силу, было Московское великое княжество. Оно имело, таким образом, все основания считать себя наследником места Византии в мире, т. е. "царством". Формированию представления о "царском" характере власти великого князя московского могло способствовать и установление тогда же автокефалии русской церкви. При поставлении митрополита теперь все решала воля великого князя, санкция Константине польского патриархата не требовалась: а верховенство в церковных делах считалось прерогативой только одного светского правителя — императора, "царя".

Но царь не может подчиняться другому царю, он должен быть полностью суверенным правителем. Идея о царском достоинстве московского великого князя неизбежно должна была прийти в противоречие с продолжавшимся признанием верховенства хана Орды.

Правление Василия Васильевича пришлось на период, когда ордынские "замятии", в отличие от прежних времен, стали заканчиваться не временной консолидацией под властью того или иного сильного правителя, а складыванием на окраинных территориях Орды особых, практически независимых политических образовании (в период его княжения оформилось не только Казанское, но и Крымское ханство, а также Ногайская Орда на левобережье Нижней Волги). "Центральная" часть, занимавшая пространство между Днепром и Вол гой, в русских источниках начинает именоваться "Большой Ордой"; ее правитель формально считался сюзереном остальных ханов. В

55 См.: Синицына Н.В Автокефалия русской церкви и учреждение Московского патриархата (1448–1589 гг.) // Церковь, общество и государство в феодальной России. М.,

1990. С. 126–137; Белякова Е.В Учреждение автокефалии русской церкви в политической мысли XV–XVI вв. // Римско-константинопольское наследие на Руси: идея власти и политическая практика. М., 1995.

56 См.: СафаргалиевМ Г. Указ. соч. С. 225–231,260-263.

57 Впервые термин "Большая Орда" употребляется в сообщении о походе Махмуда на Рязань 1460 г. Скорее всего, это перевод словосочетания "Улуг Орда" — "Великая Орда", которым именовалась после распада единого государства ставка хана, считавшегося главным среди правителей-Джучидов (см.: Усманов МЛ. Термин "ярлык" и вопросы классификазии официальных актов ханов Джучиева улуса. С. 229; Он же. Жалованные акты ханов Джучиева улуса XIV–XVI вв. С 60,175,193–194; Григорьев А.П Время написания "ярлыка" Ахмата // Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Л., 1987. Вып. 10. С. 38–49).

отношениях с этим "главным царем" при Василии II заметных перемен не произошло — он по-прежнему рассматривался как сюзерен великого князя. Изменения коснулись других сфер. Стала наконец четко действовать (с 50-х гг.) оборонительная линия на Оке. Получило распространение использование в московских интересах татарских "царевичей". Наконец, после падения православного царства — Византии — начала пробивать себе дорогу идея о "царском" характере власти великого князя московского, идея, несовместимая с признанием сюзеренитета ордынского царя.

Глава девятая

ОБРЕТЕНИЕ СУВЕРЕНИТЕТА: ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (1462–1505)

Василий Васильевич умер 27 марта 1462 г., и на престол вступил его сын Иван Васильевич (p. 1440). В Ермолинской летописи это событие подано как вокняжение Ивана "на столь отца своего на вели-комъ княжении в Володимери и на великом княжении в Новегороде Великомъ и Нижнем, и на всей Русской земли". По убедительному предположению В.Д. Назарова, здесь отобразился факт ханской санкции на вокняжение Ивана, так как с перечисленных территориальнополитических единиц шел в Орду особый выход. Автор полагает, что ярлык был получен в 1462 г. и явился своеобразным ответом на ярлык 1461 г. крымского хана Хаджи-Гирея польскому королю и великому князю литовскому Казимиру IV, в котором среди подвластных последнему городов назван был и Великий Новгород (на сюзеренитет над которым Казимир претендовал). Однако такая связь необязательна: Новгород издревле считался "отчиной" верховных правителей СевероВосточной Руси и для получения на него ярлыка не нужно было ждать проявления претензий со стороны Литвы. Отец Ивана, Василий II, получил ярлык от Улуг-Мухаммеда еще при жизни своего отца. После того, как он окончательно вернул себе великокняжеский стол, Василий Васильевич проявил большую заботу о закреплении права на наследование за своим старшим сыном: начиная с докончания Василия с Иваном Васильевичем Суздальским, датируемого от 15 декабря 1448 г. до 22 июля 1449 г., Иван именуется, как и отец, "великим князем", т. е. считается соправителем. Трудно предполагать, что Василий при этом проигнорировал возможность подстраховаться, получив (по примеру своего отца) для сына ярлык из Орды.

Начало именования Ивана Васильевича "великим князем" совпадает по времени с разрывом даннических отношений с Ордой Сеид-Ахмета (см. гл. 8). Можно предположить, что именно в 1448 г. были приняты принципиальные решения: дань, которую собирались отправить Сеид-Ахмету (и в которую отказался внести свою долю Дмитрий Шемяка) была присовокуплена к дани, посылаемой в Орду Кичи-Мухаммеда, став платой за ярлык на имя Ивана Васильевича.

Сразу же после вокняжения Ивана происходит примечательное изменение в формулировке пункта об отношениях с Ордой в договорных грамотах князей московского дома. Со времени завещания Дмитрия Донского (1389) в нем применялись слова "А переменить Богь Орду" — в этом случае предполагалось, что не будет выплачиваться выход. Эта формулировка сохранялась (как в духовных, так и в договорных грамотах) и при Василии Дмитриевиче, и при Василии Васильевиче. Лишь однажды — в договоре Василия Васильевича с Михаилом Андреевичем, князем верейским и белозерским, датируемом не позднее 1445 г., применяется иная формула: "А коли яз, князь велики, в Орду не дам, и мне у тебя не взята"[155]. Но в позднейших докон-чаниях Василия Васильевича и в его духовной продолжала применяться формула "А переменить Богь Орду". С началом же княжения Ивана Васильевича (и в течение всего его правления) применяется именно та, не привившаяся при Василии II, оговорка: "А коли яз, князь велики, выхода в Орду не дам, и мн-6 у тебе (удельного князя. — А.Г.) не взяти". Таким образом, возможность неуплаты выхода теперь связывается не с "переменой" Орды, а только с волей великого князя. Первой грамотой такого рода является докончание Ивана Васильевича с тем же Михаилом Андреевичем, заключенное до 13 сентября 1464 г., т. е. в первые два года правления нового великого князя. Есть основания полагать, что возможность не платить дань была тогда реализована на практике.

В 1465 г. "поиде безбожный царь Махмуть на Рускую землю со всею Ордою и бысть на Доноу; Божиею же милостию и пречистые Матери прииде на него царь Азигирей (крымский хан Хаджи-Г ирей. —

А.Г.) и би его и Орду взя, и начата воеватися промежъ себе. И тако

Богъ избави Рускоую землю отъ поганыхъ"[156]. Очевидно, что целью несостоявшегося похода было Московское великое княжество: если бы поход направлялся на Рязанскую землю, это было бы отмечено (как в сообщении о походе Махмуда 1460 г.), а русские территории, входившие в состав Великого княжества Литовского, летописцы СевероВосточной Руси "Русской землей" не называли.

Таким образом, впервые после похода Тохтамыша на Москву двинулся "сам царь" — правящий хан Орды. Очевидно, что для этого нужны были весьма веские причины. Полагаю, что неявка Ивана к Махмуду за ярлыком, если и могла быть одним из поводов (Василий Васильевич в свое время тоже долго не ехал, но у него был ярлык от того же хана, который продолжал править, Улуг-Мухаммеда, а у Ивана — не от Махмуда, а от его отца — Кичи-Мухаммеда), то не причиной. Скорее всего, после событий 1459–1460 гг. (смерть Кичи-Мухаммеда, неудачный поход Махмуда на Рязань) в течение нескольких лет не выплачивалась дань; возможно, это было связано с начавшимся соперничеством Махмуда с братом Ахматом, т. е. с наметившимся расколом Большой Орды: в Москве ждали, чем окончится эта борьба.

Вмешательство крымского хана сорвало планы Махмуда. Хан Большой Орды потерпел крупное поражение; очевидно, на некоторое время правителем Большой Орды стал считаться Хаджи-Гирей. Слова "начаша воеватися промежь себе", возможно, подразумевают и вмешательство в борьбу за престол Ахмата. К апрелю 1466 г., судя по письму к турецкому султану, Махмуд восстановил свое верховенство; но позже, когда Афанасий Никитин в начале своего путешествия в Индию спускался по Волге, Касым, сын Махмуда, был "царевичем" особого Астраханского ханства; следовательно, Махмуд к этому времени был вытеснен Ахматом в Астрахань. Начало путешествия Никитина обычно датируется тем же 1466 годом, но возможно, что оно имело место двумя годами позже^157. Следовательно, Ахмат возглавил Большую Орду во всяком случае не позднее 1468 г. Очевидно, после этого выход какое-то время выплачивался, так как окончательное прекращение его поступления произошло в 1472 г. (см. об этом ниже). Возможно, выход вновь стал платиться после двух военных акций татар Большой Орды — нападений на Рязанскую землю и на волость Беспуту (на правом берегу Оки, между Серпуховым и Каширой) в 1468 г. В это время в разгаре был конфликт с Казанским ханством, и Иван Ш мог в такой ситуации пойти на — возобновление выплаты выхода, чтобы обеспечить нейтралитет Большой Орды и безопасность южных границ.

Летом 1472 г. Ахмат совершил свой первый поход против Ивана III.

Согласно великокняжескому своду, хан пошел на Русь "со многими силами", "со всею Ордою", будучи "подговорен королем"[158], т. е. Казимиром IV. Другой летописный источник указывает, что Ахмат двинулся "со всеми силами своими", оставив дома только "старыхъ, и бол-ныхъ, и малыхъ детеи", и подошел к московским владениям с "литовского рубежа"[159], т. е. с территории, принадлежавшей Великому княжеству Литовскому (владения которого тогда включали верхнее течение Оки).

29 июля хан подошел к городу Алексину на правом берегу Оки. На следующий день татарам удалось сжечь упорно сопротивлявшийся город. Но их попытка переправиться на левый берег реки была отбита подоспевшими московскими войсками. В ночь на 1 августа Ахмат поспешно отступил ("побеже") и в 6 дней достиг своих зимних становищ. Летописцы 70-х годов XV в. связывают отход хана со страхом перед русскими войсками, вид которых описывается в выражениях, напоминающих поэтическую образность "Задонщины" и "Сказания о Мамаевом побоище": "И се и сам царь прииде на берегъ и видевъ многые полкы великого князя, аки море колеблющися, доспеси же на них бяху чисты велми, яко сребро блистающи, и въоружены зело, и начат от брега отступати по малу в нощи той, страх и трепет нападе нань"; "и бе видети татаромъ велми страшно, такоже и самому царю, множество воа русского. А лучися тогды день солнечный: якоже море колиблющеся или яко езеро синеющися, все в голыхъ доспесех и в шеломцехъ сь аловци"[160]. Причиной не самого отступления, но его небывалой поспешности великокняжеская летопись называет распространившуюся в татарском войске смертельную болезнь.

Из летописных рассказов следует, что поход хана был крупномасштабным предприятием и целью его была Москва. Результат конфликта оценивался великокняжеской летописью как "победа" и "избавление": "Сице бысть милосердие Господа нашего Исуса Христа на нас грешных, и толика победа на противных сыроядець… избави Господь род христианскы от нахожениа безбожных Агаренъ… и раз-зидошася кииждо въ свояси, благодаряше Господа Бога, подавшего имъ победу бес крове на безбожных Агарянъ"[161].

Чем был вызван гнев хана, заставивший его организовать столь крупный поход? В 1471 г. отряд вятчан, спустившись по Каме и Волге, разорил Сарай — главный город Орды. Но был ли этот набег согласован с Москвой — неясно. Вятская земля была тогда еще относительно самостоятельным образованием; в 1469 г. вятчане, будучи связаны договором с казанским ханом, сохранили нейтралитет в московско-казанской войне, несмотря на настойчивые требования Ивана Ш присоединиться к его войскам. В то же время нет оснований не доверять летописным указаниям на роль короля Казимира в инициировании похода Ахмата. Еще в 1470 г. Казимир прислал к хану своего посла, татарина Кирея Кривого, с предложением заключить военный союз против Ивана III. Ахмат год продержал Кирея у себя, не давая ответа. Возможно, хан просто не видел причин нападать на выполняющего свои обязанности вассала. Но в 1471 г. Кирей вернулся в Польшу "со царевым послом.

Вероятно, дипломатические усилия Казимира были во многом связаны с его развернувшейся в это время борьбой с Москвой за сюзеренитет над Новгородом Великим. Немного позже, в 1472 г., Казимир получил от крымского хана Менгли-Гирея ярлык, в котором (как и в ярлыке Хаджи-Гирея 1461 г.), помимо реально принадлежавших Великому княжеству Литовскому русских земель королю жаловался и Новгород^32. Скорее всего, в 1470–1471 гг. Казимир добивался от Ахмата, помимо военного союза против Москвы, того же — признания его прав на Новгород. Ярлыки, выданные крымскими ханами, более способствовали самоутверждению Гиреев в борьбе с Большой Ордой за "наследие" былой единой ордынской державы, чем имели реальную политическую значимость. Иное дело, если бы Новгород был пожалован Казимиру не крымским ханом, а ханом Большой Орды — это являлось бы волей правителя, традиционно признававшегося в Москве сюзереном. Ахмат после колебаний пошел, вероятно, навстречу этому желанию короля; на его решение мог повлиять набег вятчан на Сарай. Татарское посольство выехало в Польшу не позже начала июля 1471 г., так как в Кракове оно пребывало в августе. Именно в то время, пока "царев посол" находился в пути, Иван Ш нанес поражение войскам Новгородской республики (битва на Шелони 14 июля) и заключил мир на своих условиях; в момент отправки посольства Ахмат знать об этом, естественно, не мог (равно как и великий князь, отправляясь в поход, о решении хана поддержать претензии короля). Из-за собственного промедления хан оказался, таким образом, в довольно нелепом положении — его воля в отношении Новгорода оказывалась пустым звуком. Казимир, видимо, успел подчеркнуть факт своеволия московского князя, и тогда Ахмат решился на военный поход с целью наказания вассала. Иван III, вернувшись из-под Новгорода (а может быть, еще до Шелонского похода), не забыл о том, чтобы подстраховаться со стороны Орды: в 1472 г. в войске хана находился великокняжеский посол Григорий Волнин. Но это не смогло изменить намерений Ахмата.

Когда начались военные действия, великий князь действовал достаточно решительно; во всяком случае прямых данных о его колебаниях (в отличие от 1480 г.) мы не имеем. Но, по-видимому, какие-то разногласия в окружении Ивана имели место. Архиепископ Вассиан Рыло в своем "Послании на Угру" писал: "Прииде же убо въ слухы нашя, яко прежний твои развратници не престают, шепчуще въ ухо твое льстивыя словеса, и совещают ти не противитися сопостатом, но отступити" (выделено мной. — А.Г.). В этих словах можно видеть

32 Gotcbiowski L Dzieje Polski za panowania Jagiellondw. Warszawa. 1848. T. 3. S. 230–233; A3P. СПб., 1848. Т. 2. № 6. С. 5; Kolankowski L. Dzieje Wielkogo Ksiestwa Litewskogo za Jagiellondw. ^^^arsza’^^a, 1930. T. 1. S. 318, 327.

1 14,1 18,120. C. 408,412–415.

34 ПСРЛ. T. 27. C. 131–135; T. 25. C. 286–291.

35 Там же. Т. 23. С. 161; Т. 27. С. 279.

36 Памятники литературы Древней Руси: Вторая половина XV века. М., 1982. С. 524.

свидетельство того, что приближенные, советовавшие великому князю в 1480 г. не биться с ханом, уже когда-то прежде выступали с аналогичными предложениями. Сходная ситуация была только в 1472 г.

Результаты войны в Москве расценили как успех. Причем они получили даже более высокую оценку, чем итоги конфликта 1480 г.: тогда происшедшее расценили как "избавление", а в отношении событий 1472 г. говорилось не только об "избавлении", но о "победе"[162]. По-видимому, последствием этой победы было прекращение уплаты выхода.

В Вологодско-Пермской летописи (ее первая редакция датируется 1499 г.) говорится, что Ахмат в ходе переговоров, имевших место во время "стояния на Угре", заявлял следующее: "пришол яз Ивана деля, а за его неправду, что ко мне не идет, а мне челом не бьет, а выхода мне не дает девятой год". Данное сообщение было подвергнуто сомнению

В.Д. Назаровым, который пишет по его поводу: "Это, конечно, неточно. Выход… регулярно шел в Орду с начала 70-х годов XV века". Основанием для такого вывода являются летописные сообщения об обмене Ивана III и Ахмата посольствами в середине 70-х гг. Дань перестали платить, по мнению В.Д. Назарова, в 1479 г. Аргументом в пользу такой датировки выступает известие другого летописного рассказа о событиях 1480 г. (дошедшего в составе Львовской и Софийской II летописей XVI в., но восходящего к концу 80-х годов XV в.), согласно которому москвичи упрекали Ивана III: "Егда ты, государь князь великий, над нами княжишь в кротости и в тихости, тогда нас много в безлепице продаешь, а нынеча сам разгневив царя, выходу ему не платив, нас выдаешь царю и татаром"[163].

На мой взгляд, для такого построения оснований нет. В приведенном летописном сообщении сопоставляются период мира (когда великий князь княжит "в кротости и в тихости") с "нынешним" военным временем, т. е. "нынеча" в данном контексте относится к словам "нас выдаешь царю и татаром", а не к деепричастным оборотам "сам разгневив царя, выходу ему не платив"; последние представляют собой пояснение, что Иван сам виноват в сложившейся "ныне" ситуации, а не указание, что именно "нынеча" не выплачен выход (при расстановке запятых, в средневековом тексте отсутствующих, одну из них следует ставить после слова "нынеча"). Далее, В.Д. Назаров не попытался объяснить, чем вызвана столь существенная (девятый год неуплаты выхода вместо второго) "неточность" Вологодско-Пермской летописи. Данная летопись относится к числу созданных современниками событий 70-х гг. и достоверность ее рассказа о событиях 1480 г. в той части, где повествуется про переговоры Ахмата с Иваном, сомнений не вызывает.

Обмен с Ордой посольствами не может автоматически свидетельствовать о выплате выхода: к примеру, в 1480 г., когда Ахмат пребывал на Угре (и возможность откупиться выходом напрашивалась, тем более, что в Москве серьезно колебались по поводу способности противостоять хану), к нему был отправлен посол Иван Товарков с дарами, но не с выходом. Известия о посольствах середины 70-х гг. не содержат ни прямых, ни косвенных данных о выплате выхода; напротив, некоторые содержащиеся в них детали говорят скорее в пользу обратного. 7 июля 1474 г. вместе с послом Ахмата в Москву вернулся посол Ивана III Никифор Басенков. По-видимому, он был отправлен в Орду в 1473 г. и стал первым послом, побывавшим там после конфликта 1472 г. В рассказе о "стоянии на Угре" Софийской II и Львовской летописей про посольство Басенкова вспоминается следующее: "Тъй бо Микыфоръ был в Орде и многу алафу (дары. —А. Г) татаромъ дастъ отъ себе; того ради любляше его царь и князи его"4. Известно, что дары, в том числе и подаваемые послами "от себя", строго регламентировались в Москве перед отправкой посольства; следовательно, Басенкову было предписано произвести особо щедрые раздачи, которые надолго запомнились хану и его окружению. Если думать, что он при этом отвозил еще и выход, такая щедрость выглядит не вполне логично: в ситуации, когда военный успех был на стороне Москвы, отправка на следующий год выхода выглядит максимальной уступкой, и добавлять к нему еще и особо многочисленные дары было бы излишне. Можно, правда, допустить, что дополнительные подарки призваны были заставить хана не гневаться за оказанное ему военное сопротивление. Но если в 70-е годы XV в. в Москве сохранялась столь высокая степень пиетета к правителю Большой Орды (летописные рассказы о войне 1472 г., как было видно, обнаруживают совсем иное), то что могло побудить отказаться от уплаты выхода в 1479 г., когда Орда временно усилилась (Ахмату удалось привести в зависимость Астраханское ханство)? Вероятнее предположить, что богатые дары хану и его приближенным, привезенные посольством Басенкова, должны были сгладить факт неуплаты выхода (за 1471 и 1472 гг.). Вместе с Басенковым в Москву прибыл посол Ахмата Кара-Кучюк, "а с ним множество татаръ пословых было 6 сот, коих кормили, а гостей с коньми и со иным товаром было 3 тысячи и ДВЕСТЕ, а коней продажных было с ними боле 40 тысяч, и иного товару много"[164]. Относительная многочисленность официального посольства и невиданная — его "торговой части" производят впечатление сочетания демонстрации силы и одновременно расположения. 19 августа того же года Иван III отпустил Кара-Кучюка вместе с новым своим послом Дмитрием Лазаревым. Получил ли Ахматов посол выход? Очень сомнительно. 21 октября 1475 г. Лазарев "прибежал из Орды", следовательно, отношения начали вновь обостряться; возможно, дело в том, что Лазареву уже не удалось, подобно Басенкову, задобрить хана одними подарками и он оказался в таком положении, что вынужден был бежать. 11 июля 1476 г. в Москву прибыл посол Ахмата Бочюка, "зовя великого князя ко царю в Орду, а с ним татаринов 50, а гостей с ним с коими и с товаром всякым с полшеста ста" (550). Вызова великого князя московского в Орду не было с 1382 г. Если выход исправно поступал, какая была нужда в таком шаге? Предполагать, что вызов свидетельствовал о стремлении выдать Ивану ярлык на великое княжение из рук хана в Орде, как это происходило с его предшественниками, нет достаточных оснований. Во-первых, тогда надо допускать, что Ахмат очень поздно спохватился — ведь он занимал престол Большой Орды уже как минимум 8 лет. Во-вторых, ни Василий I, ни Василий П, вступая на престол, лично за ярлыком не ездили (в 1431–1432 гг. Василий П совершил визит в Орду по своей воле, а не по вызову). Наконец, у Ивана имелся ярлык, выданный отцом Ахмата Кичи-Мухаммедом. Смена хана также давно не считалась основанием для личного визита великого князя в Орду — Василий II не ездил туда после того, как место Улуг-Мухаммеда занял Кичи-Мухаммед (1437), да и Василий I после 1412 г. не совершал визитов, хотя, помимо ставленников Едигея, позже Джелал-ад-дина и Керим-Берди на престол вступали и "законные" ханы Кибяк, Джаббар-Берди и Улуг-Мухаммед. Очевидно, что для вызова великого князя в Орду должен был быть более серьезный повод. Как раз в 1476 г. Ахмат начинает активные действия, направленные на восстановление Орды в ее старых пределах: в этом году он захватил Крымское ханство, посадив там своего ставленника, позже возглавил коалицию (с сибирским ханом, Казахской и Ногайской Ордами), разбившую узбекского хана Шейх-Хайдара и привел в зависимость своего племянника — астраханского хана. Требование, предъявленное Ивану Ш, стоит в этом ряду акций, направленных на реставрацию власти Орды в регионах, вышедших из-под ее влияния. Оно понятно только в случае, если Московское великое княжество относилось к их числу, и бессмысленно, если считать, что с него регулярно шел выход, так как это было бы бесспорным свидетельством признания ханской власти.

Таким образом, подвергать сомнению прямое известие Вологодско-Пермской летописи нет оснований и следует признать, что ко времени похода Ахмата выход не выплачивался девятый год. Это хронологическое указание может иметь два толкования. Если летопись точно воспроизводит слова хана, нужно полагать, что речь идет о девятом годе по принятому в Орде мусульманскому календарю. В этом случае поход Ахмата приходится на 885 г. хиджры, начавшийся в марте 1480 г. Поскольку выход выплачивался за прошлый, а не текущий год, "девятым" годом неуплаты следует считать 884 г. хиджры, а первым, следовательно, — 876, приходящийся на 19 июня 1471 — 7 июня 1472 г. Но возможно, что слова Ахмата подаются уже в "русской редакции" — летописцу было известно, что хан обвинял Ивана III в длительной неуплате дани, а количество лет он назвал, исходя из своего знания о времени прекращения выплат. В этом случае речь идет о принятом тогда на Руси сентябрьском стиле летоисчисления. Начало похода Ахмата относится к 6688 г. Следовательно, девятым годом неуплаты будет 6687, а первым — 6679, приходящийся на сентябрь 1470 — август

1471 г. Сопоставление обоих вариантов позволяет прийти к заключению, что самый поздний срок отправки в Большую Орду последнего до событий 1480 г. выхода — 1471 год (выплата за 6678 г., закончившийся 31 августа 1470 г.). Таким образом, явно не поход Ахмата был вызван неуплатой выхода^165 (так как летом 1472 г., когда хан выступил в поход, делать вывод о неуплате за 1471 г. было еще рано, да и однолетние задержки выплат случались, по-видимому, нередко и не вызывали немедленной реакции), а наоборот — начало неуплаты было следствием неудачи хана.

Другим событием, последовавшим за конфликтом 1472 г., стало начало сношений с Крымским ханством. Первые дипломатические контакты с Крымом датируются концом 1472–1473 г. Зимой 14731474 гг. в Москву приехал посол хана Менгли-Гирея Хаджи-Баба (Ази-баба) с предложением установить отношения "братьев и друзей" (т. е. равных партнеров); хан отказывался от претензий на взимание дани и иных платежей. В марте 1474 г. в Крым отправился посол Никита Беклемишев с поручением заключить договор, в котором специально оговаривался этот отказ ("а пошлинам даражскимъ и инымъ пошли-намъ всемъ никоторымъ не быти") и предусматривался военный союз: "а другу другомъ быти, а недругу недругомъ быти". Если бы Менгли-Г ирей захотел вписать в этот пункт обязательство помочь ему в случае нападения Ахмата, послу поручалось соглашаться на это только при соблюдении двух условий: если одновременно будут вписаны обязательства об аналогичной помощи Менгли-Гирея в случае похода Ахмата на Ивана III и о совместных действиях против короля Казимира в случае возникновения войны между ними и Иваном. Если бы хан потребовал в качестве условия союза полного разрыва Москвой дипломатических отношений с его врагом Ахматом, послу предписывалось говорить следующее: "Осподарю моему пословъ своихъ къ Ахмату царю какъ не посылати? или его посломъ къ моему государю как не ходити? Осподаря моего отчина съ нимъ на одномъ полъ, а кочюетъ подле отчину осподаря моего ежелетъ; ино тому не мощно быть, чтобы межи ихъ посломъ не ходити"[166]. Аналогичный наказ был дан в марте 1475 г. следующему послу — Алексею Старкову. Камнем преткновения в переговорах стало нежелание крымского хана порывать сложившиеся у него дружественные отношения с Казимиром^167.

В 1476 г. войска Ахмата дважды вторгались на Крымский полуостров, и хан Большой Орды сумел посадить на престол Крымского ханства своего ставленника Джанибека (по-видимому, он приходился Ахмату племянником)[168]. Вопрос о союзе с Крымом против Ахмата оказался временно снят с повестки дня^169. Но когда в конце 1478 г. Менгли-Гирей с турецкой помощью вернул себе власть^170, он сразу же возобновил переговоры с Москвой^171, и отправившийся в Крым в апреле 1480 г. посол князь Иван Звенец заключил союзный договор, в котором были поименованы оба "вопчих недруга" — Ахмат и Казимир. При этом московская сторона по-прежнему не соглашалась отказаться посылать к Ахмату послов.

Таким образом, московские правящие круги в переговорах с Крымским ханством, имевших место до событий 1480 г., хотя и не желали резко рвать связи с Большой Ордой, тем не менее соглашались заключить военный союз против нее в случае соблюдения обоюдно выгодных условий. При этом в посольских документах нет намека на зависимое положение Москвы относительно Большой Орды: необходимость обмена послами с Ахматом объясняется близким соседством и традицией. В свою очередь, стремление крымской стороны заполучить в лице Москвы союзника против Ахмата свидетельствует, что последнего в Крыму не рассматривали как сюзерена московского

князя. Поскольку факт многолетней зависимости Руси от Орды для правящих кругов Крымского ханства не мог быть секретом, следует полагать, что во время предварительных контактов (т. е. в конце 1472—

1473 гг.) московская сторона дала понять, что отношений такого рода более не признает. Это — еще одно последствие московско-ордынского конфликта 1472 г.

Началом 1473 г. датируется изменение в формулировке пункта об отношениях с Ордой в договорных грамотах. До этого времени в них (и в духовных) термин "Орда" употреблялся исключительно в единственном числе. Множественное число — "Орды" — впервые появляется в договоре Ивана III с его братом волоцким князем Борисом Васильевичем, заключенном 13 февраля 1473 г.

Официально утвержденный текст, грамота Ивана Борису: "А Орды (в грамотах предшествующего времени в данном месте "Орда". -А.Г.), брате, ведати и знати нам, великим князем. А тобе Орды не знати… А коли, брате, яз в Орды не дам, и мне у тобя не взята"; грамота Бориса Ивану: "А Орды, господине, ведати и знати вам, великим князем. А мне Орды не знати… А коли, господине, князь велики, ты в Орды не дашь, и тебе у меня не взята"[172].

Правленый список с официально утвержденного текста, грамота Ивана Борису: "А Орды, брате, в-Ьдати и знати нам, великим князем. А тоб-fe Ордъ не знати… А коли, брате, яз в Орды не дам, и мн-Ь у тобя не взята"[173].

В официально утвержденных текстах наблюдается чередование единственного числа в слове "Орда" с множественным; в правленом списке единственное число устранено. В следующем по времени документе — докончании Ивана III с другим своим братом, углицким князем Андреем Васильевичем (14 сентября 1473 г.) единственное число "проскальзывает" лишь однажды (в семи сохранившихся экземплярах договора)[174]. В более поздних грамотах (исключая те, где пункт об отношениях с Ордой дословно повторяет сказанное в договорах тех же князей, заключенных до 1473 г.[175]) употребляется только множественное число. Данные факты имеют одно возможное объяснение: в феврале и в меньшей степени — в сентябре 1473 г. для писцов великокняжеской канцелярии множественное число в слове "Орда" было еще внове и они иногда по привычке проставляли единственное.

По мнению П.Н. Павлова, появление в 1473 г. множественного числа в слове "Орда" было связано с началом дипломатических отношений с Крымским ханством, в результате чего Орд, с которыми поддерживался контакт, стало две; Казанское же ханство, отношения с которым начались гораздо раньше (в 40-е гг.), "Ордой" не именовалось. Но, во-первых, еще в 40-е годы XV в. московские князья имели контакты с двумя Ордами — Кичи-Мухаммеда и Сеид-Ахмета (последняя распалась, напомним, во второй половине 50-х гг.). Во-вторых, задолго до 1473 г. были установлены контакты с Ногайской Ордой. Наконец, нет оснований считать, что Казанское ханство не включалось в число "Орд". В духовной грамоте Ивана III и в докон-чаниях его сыновей Василия и Юрия 1504 и 1531 гг. платежи в Крым, Астрахань, Казань и "Царевичев городок" (Касимов) обобщенно именуются "выходы ординские"; из договоров Василия с Юрием прямо следует, что нижеперечисленные образования являются "Ордами": "А тобъ Ордъ не знати. А въ выходы ти в ординские, и в Крым, и в Асторохань, и в Казань, и во Царевичов городок…". Поэтому и в духовной брата Ивана III вологодского князя Андрея Васильевича во фразе "что за меня в Орды давал, и в Казань, и в Городок царевичю" (на которую ссылается П.Н. Павлов как на свидетельство того, что Казань не считалась "Ордой") Казань и Городок следует понимать не как дополнение к "Ордам", а (аналогично грамотам 1504 и 1531 гг.) как раскрытие понятия "Орды" для данного конкретного случая: Андрей задолжал брату именно по выплатам в Казань и касимовскому хану.

Таким образом, традиция контактов с несколькими "Ордами" насчитывала к началу 70-х гг. три десятилетия, но изменение единственного числа на множественное в договорных грамотах произошло только в начале 1473 г. Очевидно, причина здесь в ином: до этого времени употребление единственного числа было следствием особого отношения к ханам Большой Орды — сюзеренам московских князей;

несмотря на фактический распад ордынской державы, в Москве продолжали признавать ее формальное единство под главенством этого правителя. В феврале же 1473 г. Большая Орда была приравнена к другим ханствам.

Польский хронист Ян Длугош, умерший в мае 1480 г. (т. е. до событий на Угре), под 1479 г. поместил (в связи с темой отношений Польско-Литовского государства с Москвой) панегирическую характеристику Ивана Ш. Начинается она с утверждения, что московский князь, "свергнув варварское иго, освободился со всеми своими княжествами и землями, и иго рабства, которое на всю Московию в течение долгого времени___ давило, сбросил"

(excusso ivigo barbaro, vendicaverat se in libertatem cum omnibus suis principatibus et terris, et iugum servitutis, quo universa Moskwa a temporibus diutumis… premebatur, rejecit)[176]. Таким образом, еще до событий 1480 г. в Польше существовало представление, что Иван Ш покончил с властью Орды. Источником такого впечатления могла быть информация, почерпнутая в ходе дипломатических контактов Польско-Литовского государства с Москвой (которые в 70-е гг. поддерживались постоянно).

В целом оказывается, что после конфликта 1472 г. имели место серьезные перемены в отношении к Большой Орде. Они отразились в следующем: 1) перестал выплачиваться выход (последняя выплата — в 1471 г.; очевидно, этот выход привез посол Григорий Волнин); 2) в отношениях с третьими странами Московское великое княжество стало, во-первых, считать для себя возможным (не позже марта 1474 г.) заключить военный союз против хана Большой Орды, во-вторых, по-видимому, заявлять о ликвидации зависимости от нее (в сношениях с Польско-Литовским государством и Крымским ханством); 3) в документах, регулирующих внутриполитические отношения, Большая Орда была приравнена к другим татарским ханствам.

К этому же времени, т. е. к первой половине — середине 70-х гг. относятся и примечательные явления в общественной мысли. Во-первых, в русском летописании появляются уничижительные эпитеты по отношению к ордынским ханам (чего прежде не допускалось). Махмуд в сообщениях о его походе на Переяславль-Рязанский 1460 г. и о несостоявшемся походе на Русь 1465 г. именуется "безбожным"; это определение было внесено в текст не позже начала 70-х гг. (которым, по-видимому, датируется общий источник содержащих его летописей). Ахмат в рассказе о его походе на Русь 1472 г., читающемся в летописях, восходящих к великокняжескому своду 1477 г.[177], именуется "злочестивым". Во-вторых, в летописании 70-х гг. начинают активно прилагаться уничижительные эпитеты ("безбожный", "окаянный") к основателю Золотой Орды — Батыю: они выступают в виде вставок в древние тексты о взятии Киева в 1240 г. и о убиении в Орде князя Михаила Черниговского в 1246 г. Тогда же получила известность составленная Пахомием Сербом так называемая "Повесть о убиении Батыя", в которой утверждалось, что Батый потерпел поражение в Венгрии от православного короля Владислава и был им убит; в этом произведении наблюдается особенно высокая концентрация негативных характеристик Батыя ("злочестивый", "злоименитый", "мучитель", "злейший", "губительный", "окаянный", "законопреступный", "лукав-нейший", "безбожный")[178]. В 1472 г. было создано Житие Ионы, архиепископа Новгородского. В нем упоминаются пророчества Ионы, якобы сулившего в начале 60-х гг. великому князю Василию П, а после его смерти — Ивану III, что именно в княжение Ивана Васильевича произойдет освобождение Руси от власти ордынских царей: «"Наипаче же свободу сынови твоему от ординьских царей приати от Бога испрошу"… О сем пророчестве святителя старца услади князь и воз-веселися ЗеЛО о обещании свободы сынови своему отъ ординьских царей, ведыи непогрешателное словесъ его… Святителя же тезоименная молитися светцаста о прошении князя, еже приати свободу отъ мучительства ординьских царей и татаръ…». "По преставлении же великого князя Василиа сынъ его Иванъ княжениа хоругви приемъ, абие посылаеть ко блаженному Ион* архиепископу в Великий Новъград, моля его молитвовати за нь ко всесилному Богови, яко же преже обещася, въ еже утвердити княжение его и възвысити десницу его надъ врагы и во всемъ поспешитися. Еще же и освобожения и мучительства отъ ординских царей и татаръ. Архиепископъ же Иона… запов-Бда не истязати ему дани и по изведении Орды на братии его. И яко Господь не презрит скорбящих слез и молитвъ многих, и име же весть судбами, проженет Орду, точию самъ да честиво поживет и тихима очима власть свою правити". В Житии, таким образом, впервые прямо говорится не только о возможности освобождения от ордынской власти, но и о желании великих князей (Василия II и Ивана III) освободиться и выражается убеждение, что это произойдет непременно в княжение Ивана III: Орда будет "проженена" (т. е. прогнана) или "изведена".

В отличие от других названных выше произведений начала — середины 70-х гг., датируемых приблизительно, Житие Ионы имеет точный

датирующий признак: И второму лету уже исходящу по успении его. Поскольку Иона умер в начале ноября 6979 сентябрьского, т. е. 1470 г., эти слова указывают на конец 6980 сентябрьского года, т. е. на лето 1472 г. — время столкновения с Ахматом.

Создается впечатление, что именно в начале — середине 70-х гг. происходит "идеологическое осмысление" необходимости обретения независимости от Орды, в окружении Ивана Ш складывается группировка, ратующая за непризнание ханского сюзеренитета, и ее мнение, судя по названным выше политическим шагам Москвы, оказывается преобладающим.

Очевидно, военный успех лета 1472 г. привел к серьезному решению — перестать признавать зависимость от Орды. Датируется такое решение промежутком времени от 1 августа 1472 г. (отступление Ахмата) до 13 февраля 1473 г. (дата договора Ивана III с Борисом Волоцким). Датировка может быть несколько сужена, если признавать достоверным свидетельство С. Герберштейна о роли в ликвидации атрибутов зависимости второй жены Ивана III, племянницы последнего византийского императора Софьи (Зои) Палеолог. Герберштейн (дважды — в 1517 и 1526 гг. — побывавший в России в качестве посла германского императора и австрийского эрцгерцога), рассказав об успешной деятельности Ивана III, писал: "Впрочем, как он ни был могущественен, а все же вынужден был повиноваться татарам. Когда прибывали татарские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя выслушивал их сидящих. Его гречанка-супруга так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла замуж за раба татар, а потому, чтобы оставить когда-нибудь этот рабский обычай, она уговорила мужа притворяться при прибытии татар больным"; далее автор рассказывает, что жена Ивана через своих послов уговорила "царицу татар" отдать ей татарское подворье в Кремле.

Это известие, приписывающее Софье Палеолог инициирующую роль в ликвидации атрибутов зависимости от Орды, обычно расценивается как не соответствующее действительности. Однако очень вероятно, что Г ерберштейн почерпнул приведенные сведения из своих бесед с Юрием Дмитриевичем Траханиотом, приехавшим в Москву в свите Софьи (его отец Дмитрий Траханиот возглавлял делегацию); если это так, есть основания полагать, что за данным свидетельством могут стоять реальные факты (хотя и в расцвеченном виде). Поскольку Софья прибыла в Москву 12 ноября 1472 г., уклонение Ивана от выполнения принятого при встрече ордынских послов ритуала может быть связано с посольствами от Ахмата 1474 и 1476 гг. (позже известны только посольства от хана Большой Орды 1487 и зимы 1501–1502 гг.).

Если допустить достоверность сведений Герберштейна, временной промежуток принятия решения о непризнании зависимости сужается до трех месяцев — от 12 ноября 1472 г. до 13 февраля 1473 г. Не исключено, что именно в конце 1472 г. в Москву прибыло посольство от Ахмата, ритуал приема которого шокировал новую великую княгиню. После этого под влиянием сторонников активного противодействия Орде (чье мнение, отобразившееся в памятниках литературы начала 70-х гг., во время похода Ахмата летом 1472 г. пересилило советы "развратников", упоминаемых Вассианом) Иван III принял решение отказаться от соблюдения атрибутов зависимости. Возможно, не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что действия хана в Москве были расценены как несправедливые, предпринятые при отсутствии какой-либо вины со стороны великого князя (новгородский поход московская сторона не могла рассматривать в качестве таковой, поскольку Новгород издавна считался "отчиной" великих князей и Орда всегда это признавала): а по тогдашним представлениям, если сюзерен чинит "неправду" и "обиду", отношения с ним могут быть разорваны. Отныне Москва перестала выплачивать дань и стала заявлять о своей независимости в отношениях с третьими странами. Стремление Менгли-Гирея к союзу с Москвой против Большой Орды и известие Длугоша о свержении Иваном Ш "ига" свидетельствуют, что независимый статус Московской Руси был официально признан Крымским ханством и фактически осознавался в Польско-Литовском государстве.

В то же время Иван Ш не стремился обострять отношений с ханом. Успех посольства Басенкова 1473–1474 гг. свидетельствует, что ему не было предписано делать резкие заявления; наоборот, богатыми дарами посол должен был по возможности компенсировать неуплату выхода за

1471 и 1472 гг. Но когда выход не поступил и со следующим посольством (во главе с Лазаревым), обстановка стала накаляться. А в 1476 г., когда шел уже пятый год неуплаты, последовало требование Ахмата великому князю лично явиться в Орду. Его невыполнение привело к разрыву отношений, и тогда хан принял решение восстановить порушенный порядок силой.

В 1477–1478 гг. он был занят военными действиями в Средней Азии, 1479 г. ушел на переговоры с Литвой об антимосковаюм союзе. Наконец, в 1480 г. хан подготовился к масштабному походу.

Ситуация осложнялась возможностью одновременного выступления Казимира и тем, что дело происходило во время конфликта Ивана Ш с братьями — Борисом Волоцким и Андреем Углицким. На сей раз хан обошел окский рубеж с запада и вышел к левому притоку Оки Угре, двигаясь по литовским владениям. Однако расчет на соединение с Казимиром не оправдался, а московские войска успели занять оборону. Попытки татар переправиться через Угру были неудачны. Тем временем мятежные братья примирились с Иваном. Великий князь 30 сентября приехал с театра военных действий в Москву, где пребывал около двух недель. В его окружении возникли разногласия: часть приближенных в сложившейся ситуации выступила за признание власти хана. Активный сторонник решительных действий против Орды архиепископ Вассиан в эти дни пишет свое знаменитое послание Ивану III, в котором отобразились как особенности политической ситуации, так и ее восприятие современниками.

Обосновывая необходимость активных действий, Вассиан обращается к истории. Вначале он приводит аналогию между нынеш-ними событиями и происходившими в 1380 г., призывая Ивана последовать примеру Дмитрия Донского, мужественно отразившего Мамая. Затем Вассиан переходит к рассуждениям по поводу главного пункта разногласий — права на сопротивление "царю": «Аще ли еще любопришася и глаголеши, яко: "Под клятвою есмы от прародителей,

— еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати", — послушай убо, боголюбивый царю, аще клятва по нужи бывает, прощати о таковых и разрешати нам повелено есть, иже прощаем, и разрешаем, и благословляем, яко же святейший митрополит, тако же и мы, и весь боголюбивый събор, — не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника, и богоборца. Тем же луче бе солгавшу живот получити, нежели истинствовавшу погибнути, еже сети пущати тех в землю на разрушение и потребление всему христьанству и святых церквей запустение и осквернение. И не подобитися окаанному оному Ироду, иже не ХОТЕ клятвы преступит и погибе. И се убо который пророк пророчествова, или апостол который, или святитель, научи сему богостудному и скверномусамому называющуся царю повиноватися тебе, великому Русских стран христьанскому царю! Но точию нашего ради согрешениа и неисправления к Богу, паче же отчааниа, и еже не уповати на Бога, попусти Богъ на преже тебе прародителей твоих и на всю землю нашю окааного Батыа, иже пришед разбойнически и поплени всю землю нашу и поработи, и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царьска».

По мнению Ю.Г. Алексеева, приписывание Вассианом Ивану Ш нежелания "поднимать руку против царя" (кстати, здесь у Вассиана дословное повторение летописного объяснения отказа Дмитрия Донского от открытого боя с Тохтамышем) является чисто литературным приемом, не имеющим реальной почвы. Но вряд ли в послании, непосредственно обращенном к великому князю, Вассиан мог бы приписывать ему мысли, которые никогда не посещали и не могли посетить его адресата. Психологический барьер, из-за которого было сложно заставить себя вести активные военные действия против "главного" татарского хана, в течение более чем двух столетий считавшегося правителем более высокого ранга, чем кто-либо из русских князей, продолжал существовать. Вассиан опровергает не вымышленный им, а реальный аргумент, который, скорее всего, высказывался напрямую группировкой "примиренцев" — "прежних развратников", советующих Ивану, по словам Вассиана, "не противитися сопостатом, но отступили". Чтобы опровергнуть этот аргумент, духовник великого князя осуществляет резкий разрыв с традицией, признающей легитимность власти татарских ханов. Он объявляет Ахмата самозваным царем ("сему богостудному и скверному самому называющуюся царю"), но не потому, что он является (подобно Мамаю) узурпатором (ханское происхождение Ахмата сомнений не вызывало), а потому, что и сам Батый, завоевавший Русь, не был царем, и не был царским род, к которому он принадлежал, т. е. род Чингисхана. Таким образом, чтобы подвигнуть Ивана III на активные действия, Вассиан не только объявляет его равным татарскому царю, но отказывает в царском достоинстве всем Чингизидам, т. е. объявляет нелегитимными все 230 лет их сюзеренитета над Русью.

Далее Вассиан пишет о необходимости покаяния, после которого Господь "свободит и избавит" от Ахмата, и, перечислив аналогии (наказание за грехи порабощением — покаяние — избавление от "работы") из библейской истории, подчеркивает, что в случае, "аще покаемся вседушевно престати от греха, и возставит нам Господь тебе, государя нашего, яко же древле Моисея и Исуса и иных, свободивших Израиля. Тебе же подасть нам Господь свободителя новому Израилю, христоименитым людем, от сего окаанного, хвалящегося на ны, новаго фараона, поганого Ахмата" 114

Ссылка на "порабощение" Руси Батыем и библейские параллели не позволяют согласиться с мнением, что речь у Вассиана идет о "метафорическом", а не "политическом" рабстве, о возможном порабощении в результате похода Ахмата, а не о многолетней зависимости. Но нет и оснований полагать, что Вассиан рассматривает состояние рабства ("работы") как сегодняшнюю реальность. Если, приводя библейские аналогии, он говорит об "избавлении от работы", то в отношении нынешних событий — об "освобождении и избавлении" от Ахмата. Можно, конечно, считать, что Ахмат персонифицирует собой "работу". Но приводимые Вассианом параллели с Мамаем, который пытался восстановить власть над Московским великим княжеством, фактически не признаваемую Дмитрием Ивановичем с 1374 г., и с библейским фараоном, окончательное избавление от которого пришло, когда он пытался вернуть народ Израиля в египетское рабство, свидетельствуют в пользу того, что и в данном случае имеется в виду угроза восстановления отношений, фактически уже отсутствующих. Об этом говорит и именование Вассианом Ивана III "царем", а его державы — "царством". Употребление такой терминологии было призвано подчеркнуть суверенность власти Ивана III и независимость возглавляемого им государства, внушая тем самым мысль, что претензии хана не должны порождать у великого князя сомнений на этот счет.

Вассиан явно исходил из "переходного характера" ситуации: Московская Русь фактически уже независима, но это еще по-настоящему не осознано, а нашествие Ахмата создает впечатление, что ничего не переменилось; чтобы разрушить это впечатление, необходимо действовать решительно и одержать победу над противником.

Между тем колебания великого князя были вполне реальны, более того, какое-то время он явно склонялся к позиции "примиренцев": согласно рассказу Львовской и Софийской II летописей, Иван Ш "ко царю… послал Ивана Товаркова с челобитьем и з дары, прося жалованья, чтоб отступил прочь, а улусу бы своего не велел вое-вати" — был готов в обмен на уход татарского войска признать, что Московское великое княжество является по-прежнему "царевым улусом" — зависимым от Орды государством. Но Ахмат не удовлетворился дарами и таким формальным признанием зависимости, требуя личного приезда великого князя. Когда стало ясно, что этого не произойдет, хан смягчил требование, предлагая прислать вместо себя сына или брата. Когда Иван не сделал и этого, Ахмат предложил прислать Никифора Басенкова. Предложение отправить посла-боярина было совсем уже мягким и неоскорбительным. Тем не менее великий князь не пошел и на это. По-видимому, за время, прошедшее с отъезда Товаркова, он поддался влиянию группировки, ратовавшей за решительный отпор хану. Возможно также, что поступили сведения о неготовности татарского войска продолжать кампанию в условиях подступавших зимних холодов.

В начале второй декады ноября Ахмат начал поспешное отступление. Отходя, хан разграбил верхнеокские владения Литвы, а отряд во главе с его сыном Муртозой пытался сделать то же с московскими волостями на правобережье Оки, но отряды братьев великого князя не позволили ему этого.

Говоря об отношениях Ахмата с Иваном III, нельзя пройти мимо документа, который принято именовать "ярлыком" Ахмата Ивану. В этом послании хан требует покорности и уплаты дани, в противном случае грозя походом. Ярлык сохранился в единственной рукописи первой половины XVII в., и ряд исследователей отвергает подлинность этого памятника. Подробно такую точку зрения обосновал Э. Кинан, отметивший несоответствия "ярлыка" формуляру джучидских грамот. Однако А.П. Григорьев (специалист как раз в области монгольской дипломатики) считает "ярлык" в основе подлинным, хотя и содержащим поздние интерполяции.

Предположение, что "ярлык" был сфальсифицирован в России в начале XVII в., кажется невозможным ввиду того, что никто в это время не мог располагать теми знаниями об ордынско-крымских отношениях, которые фиксируются в этом документе: "Кто нам был недруг, что стал на моемъ царстве копытом, и азъ на его царстве стал всеми четырми копыты; и того Богъ убил своим копиемъ, дети ж его

по Ордамъ розбежалися; четыре Карачи в Крыму ся от меня отсидели". Речь идет о поражении, нанесенном Большой Орде Хаджи-Гиреем в 1465 г. и о захвате Крымского полуострова войсками Ахмата в 1476 г. В русских источниках нет такой подробности этих событий, как осада четырех карачей (глав четырех знатнейших крымских родов, составлявших правительство при хане) в крепости Крым. Следовательно, если "ярлык" в дошедшем до нас виде и был оформлен в Московском государстве, то в основе его лежит подлинный документ. Исследователи, признающие "ярлык" в основе аутентичным, датируют его либо 1476 г., либо концом 1480 г. (временем после отхода Ахмата от Угры). Слова "А нынечя есми отъ берега пошол, потому что у меня люди без одож, а кони без попонъ", явно указывают на отступление Ахмата от Угры в ноябре 1480 г., когда татары были "наги и^босы, ободралися". С другой стороны, вполне резонно наблюдение, что в 1480 г. говорить о торжестве над Крымским ханством было анахронизмом: ведь Менгли-Гирей вернулся там к власти еще в 1478 г. Но никто из обращавшихся к тексту "ярлыка" не заметил, что в нем есть сразу несколько указаний на 1472 год, неуместных и в 1476, и в 1480 гг.

1) "А крепкие по лесом пути твои есмя видели и водския броды есьмя по рекамъ сметали". После грандиозной кампании 1480 г., когда войска два месяца стояли друг против друга, говорить, что положи — тельным для Орды результатом похода стала рекогносцировка, было бы абсурдно. Речь явно шла о походе 1472 г.: хан подчеркивал, что скоротечность его подступа к московским пределам (он, напомним, пребывал у Оки всего 3 дня) не помешала приметить пути и броды (и, значит, следующий удар будет более подготовленным).

2) "Меж дорог яз один город на" Ьхалъ, тому же такъ и стало". Речь идет, несомненно, об Алексине (в 1480 г. ни один московский город не пострадал). После похода 1480 г. вспоминать об этом эпизоде было явно не к месту.

3) "А Даньяры бы еси царевичя оттоле свелъ, а толко не сведешь, и аз, его ищучи, и тебе найду". О действиях касимовского царевича

Данияра в 1480 г. ничего не известно. А вот в 1472 г. в качестве одной из причин отступления Ахмата назывался страх, что служилые царевичи великого князя Данияр и Муртоза "возьмут Орду" (оставленную без прикрытия ханскую степную ставку). Под "оттоле" имеется в виду Касимов, стоящий на Оке, что косвенно указывает, что предшествующие посланию военные действия происходили именно на этой реке (как было в 1472, а не в 1480 г.).

4) Размер требуемой дани — 1800 руб. — слишком невелик, чтобы видеть в нем долг за девять (до 1480 г.) или даже за пять (до 1476 г.) лет; более вероятно, что это долг за один или два года (1471 или 1471 и 1472), который Ахмат требовал в конце 1472 г.

Таким образом, в тексте "ярлыка" есть указания на его связь с событиями трех лет — 1472, 1476 и 1480. Поэтому не исключено, что дошедший до нас текст представляет собой составленную на Руси компиляцию из трех посланий Ахмата Ивану III. Первое было привезено в конце 1472 г., второе — послом Бочюкой в 1476 г. или несколько позже, после отказа Ивана явиться в Орду, третье последовало за отступлением от Угры в конце 1480 г. Частично текст этих писем, видимо, совпадал, поэтому их и несложно было объединить в одно; при этом компилятор включил в сводный вариант и те (указанные выше) места, которые встречались только в одном из посланий.

Бесславный уход хана Большой Орды с Угры подстегнул к выступлению против него недавних союзников — правителей сибирских татар и Ногаев, которых не могло не беспокоить стремление Ахмата распространить свою власть на всю территорию Орды в прежних пределах. Сибирский хан Ивак и ногайские мурзы с 16-ю тысячами всадников переправились через Волгу и ранним утром 6 января 1481 г. вышли к большеордынскому зимовищу, расположившемуся близ Азова. Стан охранялся плохо, нападение было внезапным. Ивак и мурза Ямгурчей (правнук Едигея и троюродный брат Ахматова беклярибека Темира) ворвались в шатер не успевшего отойти от сна хана и последний, кто попытался возродить былое могущество державы Джучидов, получил смертельный удар. Застигнутые врасплох гибелью Ахмата, татары Большой Орды не оказали сопротивления (сыновья хана кочевали отдельно, и при нем было, видимо, относительно немного воинов) и лагерь подвергся разгрому.

В договорах Ивана III со своими братьями Андреем Углицким и Борисом Волоцким, заключенных 2 февраля 1481 г., появляется новое изменение формулировки пункта об отношениях с Ордой — указание размера выплат в 1000 рублей. Эта сумма много уступает размеру выхода, собираемого с территории Московского великого княжества в первой трети XV в. — 7000 руб. Поэтому представляется справедливым мнение, что включение упоминания о тысячерублевом размере выхода связано с событиями 1480 г.: после поражения Ахмата (причем еще до получения вестей, во всяком случае надежных, о его гибели) Москва перестала признавать даже возмоность выплаты прежнего выхода Большой Орде и под традиционным названием "выходов" фигурирует теперь общая примерная сумма издержек на отношения с татарскими ханствами. Ее содержание раскрывается в духовной Ивана III 1504 г.: "А дети мои, Юрьи з братьею, дают сыну моему Василью съ своих уделов в выходы в ординские, и въ Крым, и в Азтарахань, и в Казань, и во Царе-вичев городок, и в-ыные цари и во царевичи, которые будут у сына моего у Василья въ землъ-, и в послы татарские, которые придут къ Москве, и ко Тфери, и к Новугороду к Нижнему, и къ Ярославлю, и к Торусе, и к Рязани къ Старой, и к Перевитску ко князи Феодоровскому жеребью рязанского, и во вен татарские прото-ры, въ тысячю рублев… (далее распределение сумм между сыновьями. — А Г.)… А будет того боле или менши татарской протор, и сын мои Василеи, и мои Дети, Юрьи з братьею, и братанич мои Феодоръ, дают по розочту". Ликвидация Большой Орды в 1502 г. не изменила примерную сумму выплат: следовательно, издержки на Большую Орду в грамотах, появившихся между 1480 и 1502 гг., если и предусматривались, то в общем ряду с издержками на отношения с другими ханствами.

После гибели Ахмата Большая Орда существовала в условиях то усиливавшейся, то затухающей борьбы между его сыновьями. Первоначально власть перешла к Муртозе и Сеид-Ахмету. В первой половине 90-х гг. с ними стал активно соперничать Ших-Ахмет, в конце концов ставший верховным правителем.

Политика Ивана III по отношению к Орде Ахматовых детей сводилась к тому, чтобы нейтрализовать ее благодаря сохранявшемуся союзу с Крымским ханством. В 1485–1491 гг. (до 1485 г. Ахматовичи не проявляли активности, очевидно, из-за междоусобной борьбы) между Крымом и Большой Ордой происходили постоянные столкновения с переменным успехом. Менгли-Гирей неоднократно просил великого князя о военной поддержке, но Иван посылал войска очень неохотно, причем это были преимущественно не собственно русские отряды, а служилые татары, а также казанцы (в 1487 г. Казанское ханство перешло под московский протекторат). В 1487 г. великий князь посылал "под Орду" касимовских татар и своих людей под командованием брата Менгли-Гирея Нурдовлата, бывшего тогда касимовским "царем", а в 1490 и 1491 гг. — отряды его сына Сатылгана; в последнем случае в походе участвовали казанцы и русская рать. Но всякий раз до^реши-тельных столкновений с войсками Большой Орды дело не доходило.

Непосредственные дипломатические контакты Москвы и Большой Орды в "послеахматову" эпоху стали нечастыми. В августе 1487 г. в Москву приехали послы — "отъ Муртозы царя Хозомбердей, а отъ Седехмата царя Ботуй". Одновременно специальный посланник Муртозы Шихбаглул привез два письма от своего хана. Одно из них было адресовано Ивану III, другое — Нурдовлату^179. Последнего Мур-тоза задумал посадить на место своего злейшего врага Менгли-Гирея. Этому замыслу и подчинены оба письма.

Начальный протокол послания к Ивану III звучит как "Муртозино слово Ивану", т. е. письмо является ярлыком — посланием хана нижестоящему правителю. Однако видеть здесь свидетельство претензий Муртозы на роль сюзерена достаточных оснований нет. В переписке московского князя и Менгли-Гирея, отношения с которым изначально строились как "братские и дружеские", т. е. союзные, а не вассальные, прослеживается тем не менее целый ряд особенностей, подчеркивающих более высокий ранг хана (включая и именование его посланий

Ивану III "словами")[180]. Дело в том, что и Менгли-Гирей, и Муртоза, не будучи сюзеренами великого князя, продолжали считаться правителями более высокого ранга в системе международных отношений в целом, так как признавались (как на Руси, так и у ее западных соседей) "царями", т. е. носителями более высокого титула. В содержании же писем Муртозы нет претензий на отношение к московскому князю как к вассалу. В письме Ивану хан просит отпустить Нурдовлата к нему ("А нынеча… у тобя Нурдовлата царя просити… слугу своего послал есми"), пытается доказать, что воцарение последнего в Крыму будет выгодно и Москве: "Менгли-Гиреи царь тобе друг учинился, а Нурдовлать царь ведь тобъ не недругъ жо". В письме к Нурдовлату Муртоза, уговаривая адресата стать его союзником, пишет, что ему неприятно видеть Нурдовлата живущим "промеж неверных" (т. е. немусульман). Если бы хан Большой Орды считал себя сюзереном московского князя, было бы естественно посетовать на другое обстоятельство — что брату крымского хана приходится служить правителю, зависимому от Муртозы.

Письмо Нурдовлату датируется 891 г. хиджры, который закончился в декабре 1486 г., а посольство пришло только в августе 1487 г. Очевидно ег приезд задержали военные действия (во время которых войско под командованием Нурдовлата ходило в степь). Целью основного посольства от Муртозы и Сеид-Ахмета и было, по-видимому, прекращение состояния войны между Большой Ордой и Москвой, что должно было развязать Ахматовичам руки в борьбе с Крымом. Этого результата посольство явно не достигло, так как в наказе послу в Крым от 23 октября 1487 г. предусматривался как реальный вариант развития событий поход Муртозы и Сеид-Ахмета против великого князя. Не достигли цели и письма Муртозы: Иван III не допустил Шихбаглула к Нурдовлату, а копии обоих посланий переслал Менгли-Г ирею.

В 1492 г. в Москву приходило посольство от ордынских "князей" Азики и Тевекеля с предложением, "чтобы князь велики съ ордынскими цари былъ въ братстве и въ дружбе", как с Менгли-Гиреем. Посольство не имело результата, Иван III отпустил послов "ни съ чемъ". В том же году (видимо, незадолго до посольства) имел место первый после смерти Ахмата незначительный набег ордынских татар на московские владения. Они "пограбили" район Алексина; великокняжеский отряд пустился в погоню и нанес ордынцам поражение.

Вновь обострившаяся после 1492 г. междоусобная борьба и участившиеся голодовки продолжали ослаблять Орду. Последний акт ее двухсотшестидесятилетней истории наступил в первые годы XVI столетия.

В 1500 г. началась московско-литовская война. Московские войска заняли входившую в состав Великого княжества Литовского Черни-гово-Северскую землю и разбили литовские силы на р. Ведроше. После этого великий князь литовский Александр Казимирович стал активно побуждать Ших-Ахмета выступить против Москвы. И в следующем году хан двинулся к верхнему Дону. Сюда же отправился союзник Ивана III в войне с Литвой Менгли-Гирей. По его просьбе великий князь направил в помощь находившегося у него на службе бывшего казанского хана Мухаммед-Эмина (в 1496 г. он на время потерял престол; до января 1502 г. в Казани правил, тоже с санкции Москвы, другой сын царицы Нурсултан — Абдул-Латыф), князя Василия Ноздреватого и отряды рязанских князей. Но до битвы дело не дошло, так как Менгли-Гирей, простояв против Ших-Ахмета на р. Тихой Сосне всего пять дней, вернулся в Крым. Ших-Ахмет же после этого повоевал только что присоединенные к Московскому государству северские земли, после чего отошел зимовать в степь близ границ Киевщины и Северщины.

Сразу же после этих событий Иван Ш направил к "князю" Теве-келю (сыну Темира, второму в то время после хана человеку в Орде) послание, прося о посредничестве в переговорах с Ших-Ахметом. Как писал позже Тевекель Александру Казимировичу, великий князь изъявил готовность признать свою зависимость от хана: "ратаи и холоп его буду". Можно сомневаться в точности передачи слов Ивана Тевекелем, но сама готовность формально признать зависимость, видимо, действительно имела место. В результате в декабре 1501 г. в Москву прибыл посол Ших-Ахмета "князь Хазсогеря"; одновременно в Москве побывали послы от Ногаев, до этого враждебно настроенных к Ивану III и казанскому хану. В начале марта 1502 г. великий князь отпустил Хазсогерю и направил с ним своего посла ясельничего Давыда Лихорева. Поскольку Ших-Ахмет позже (летом 1502 г.) писал Александру Казимировичу, что Иван, желая разрушить ордынско-литовский союз, прислал ему выплаты, которых не давал его отцу и братьям, следует полагать, что посольство Лихорева привезло в Большую Орду сумму, равную прежнему выходу за один год или несколько лет. Что стоит за всеми этими событиями, выглядящими довольно парадоксально после тридцатилетнего непризнания ордынской власти и невыплаты дани?

Разумеется, Иван III не собирался добровольно восстанавливать отношения зависимости: одновременно с посольством Лихорева в Крым был отправлен посол Алексей Заболоцкий с наказом поднять Менгли-Гирея в поход на Большую Орду для нанесения ей решающего удара. Речь следует вести о дипломатической игре, которую вели втянутые в конфликт стороны. Ситуация для Ивана III осенью 1501 г. сложилась угрожающая. В этом году в войну против Москвы вступил Ливонский Орден; в октябре 1501 г. Александр Казимирович был избран королем Польши, что порождало возможность вступления в войну польских коронных войск; южному фронту угрожал Ших — Ахмет. Союзник же Москвы Менгли-Гирей был далеко и пока не проявил большой активности. В этих условиях необходимо было нейтрализовать Ших-Ахмета и, если удастся, посеять рознь между ним и Александром. В наказе Заболоцкому было предписано объяснить Менгли-Гирею, что посол Ших-Ахмета предложил Ивану отойти от союза с Крымом в обмен на отход хана от союза с Литвой; порвать с Менгли-Гиреем великий князь не согласился, а своего посла к Ших-

Ахмету направил, чтобы способствовать расстройству ордынско-литовского союза.

Ших-Ахмет также находился в сложном положении. Ему угрожали одновременно Крым и Москва, а Александр был полностью поглощен польскими делами. Хану необходим был мир с Москвой до тех пор,

пока не придет военная помощь от Литвы, о которой он настойчиво постоянно просил.

Однако примечательно, что ради достижения краткосрочных политических целей Иван III пошел на формальное признание зависимости от хана и выплату дани. Это выглядит особенно контрастно, если вспомнить, какое большое значение великий князь придавал атрибутам суверенности своей власти в сношениях с европейскими государствами. Очевидно, с Ордой все выглядело иначе — как ни слаб ее хан, по традиции он имеет право на сюзеренитет над великим князем и притворно признать это не зазорно.

В феврале-марте 1502 г. между Ордой и Литвой обозначилась рознь: вызвана она была, впрочем, не столько усилиями московской

дипломатии, сколько тем, что ордынцы в условиях суровой и холодной зимы стали опустошать пограничные приднепровские владения

Литвы^181.

В апреле ордынские татары перехватили крымского посла в Москву, везшего послание, из которого недвусмысленно следовало, что Иван

III активно поддерживает стремление Менгли-Гирея покончить с Большой Ордой. После этого изменилось отношение к посольству Лихорева — посол и его люди оказались в положении полупленников. В мае Менгли-Гирей наконец выступил в поход и в начале июня в районе рек Самары и Сулы (левых притоков Днепра) "взял" Орду Ших-Ахмета; остатки Большой Орды были выведены в Крым. Бежавший Ших-Ахмет прихватил с собой Лихорева, но вскоре отпустил его в Москву вместе со своим послом Чятырбаем, привезшим новые предложения (позже они были повторены еще двумя посольствами хана): в обмен на отход от союза с Литвой и нейтральное отношение к Крыму лишившийся подданных Ших-Ахмет просил великого князя "достать" ему престол Астраханского ханства. Переговоры относительно Астрахани не дали результата; после неудачной попытки антикрымского союза с ногайскими мурзами Ших-Ахмет укрылся (зимой 1503–1504 гг.) в Великом княжестве Литовском, где провел остаток своих дней на положении почетного пленника.

Таким образом, в правление Ивана III произошли решающие перемены в отношениях с Ордой. Уже в первые годы его княжения определился сдвиг к более независимой политике. В начале — середине 70-х гг. в "общественной мысли" начинает утверждаться идея возможности полного освобождения из-под власти ордынского "царя". По-видимому, немалую роль здесь сыграло крепнущее убеждение в "царском" (= суверенном) характере власти самого великого князя московского. Неудачный поход Ахмата на Москву 1472 г. послужил поводом для прекращения даннических отношений. Впервые в Москве не признали власти законного правителя Орды. Москва стала заявлять о своей независимости в сношениях с третьими странами, хотя и не решалась открыто рвать контакты с Большой Ордой. После второй военной неудачи Ахмата — в 1480 г. — независимый статус Московского государства определился окончательно. После 1480 г. наступающей стороной в московско-ордынских отношениях стало Московское великое княжество, хотя Иван III и предпочитал действовать против Орды преимущественно руками союзных, зависимых и служилых татарских правителей.

При всей бесспорной значимости 1480 года в истории ликвидации зависимости, он не выглядит более важной вехой, чем год 1472, поскольку именно тогда Иван Васильевич и его окружение перестали признавать зависимость от Большой Орды. В мировой практике обретение странами независимости принято относить ко времени, когда освобождающаяся от иноземной власти страна начинает считать себя независимой, а не ко времени, когда эту независимость признает "угнетающая сторона"[182]. Поэтому если ставить вопрос, какую из двух дат -

1472 или 1480 г. — считать датой начала независимого существования Московского государства, предпочтение следует, на мой взгляд, отдать

1472 году.

Надо в связи с этим заметить, что привычное представление о 1480 г. как дате ликвидации власти Орды сложилось не у современников, и, более того, даже за пределами русского средневековья вообще.

Источники конца XV и первой половины XVI в. не содержат трактовки случившегося в 1480 г. как освобождения от многолетней зависимости. Первый отечественный памятник, говорящий о самом факте освобождения, датируется серединой XVI в. — это послание к Ивану IV (вероятнее всего, написанное Сильвестром). О походе Ахмата на Русь здесь говорится в самых общих выражениях: "гордый царь Ахматъ Болшия Орды воздвигъ помыслъ лукавъ на Рускую землю, со многими орды, съ великими похвалами во многихъ силахъ вооружився, пришелъ на Русскую землю со множествомъ многимъ воинствомъ, великою гордостию дышюще, помысливъ высокоумиемъ своимъ и рече: избию все Князи Русские, и буду единъ властецъ на лицы всея земля, а не ведый, яко мечъ Божий острица на нь. И восхоте пленити всю Рускую землю…". Нет ни одной конкретной детали, указывающей на то, что речь идет именно и только о походе 1480 г. Далее (также в общих выражениях) упоминаются бегство и гибель Ахмата и последующее полное уничтожение Орды (в действительности имевшее место только спустя 20 с лишним лет), и после этого констатируется, что "православныхъ великихъ князей Господь Богъ рогъ воз выси и отъ нечестивыхъ поганыхъ царей свободи". В созданной несколько позже (не ранее 60-х годов XVI в.) "Казанской истории" события излагаются в следующей последовательности: Ахмат вступает на престол, посылает к Ивану III послов с требованием дани за прошлые годы, великий князь отказывается, и царь выступает в поход. В рассказе о походе упоминаются Угра и ряд конкретных деталей событий 1480 г. (включая дату), но кроме того, говорится о разорении "Орды" (в смысле оставленной Ахматом без защиты степной ставки) "служилым царем" великого князя Нурдовла-том и князем Василием Ноздреватым. В 1480 г. ничего подобного не происходило: возникновению такой легенды могли способствовать события, имевшие место в другие годы. В 1471 г. вятчане (спустившись, как и Нурдовлат с Василием Ноздреватым в "Казанской истории", в судах по Волге) разорили Сарай; в 1472 г. отступление Ахмата на Руси связывали, в частности, с боязнью, что служилые царевичи великого князя Данияр и Муртоза "возьмут Орду"; в 1481 г. зимовище Ахмата было разгромлено сибирским ханом и ногайскими мурзами; в 1487 г. Иван III посылал "под Орду" Нурдовлата, а в 1490 и 1491 гг. — его сына Сатылгана; в 1501 г. на Орду ходил Василий Ноздреватый; наконец, в 1502 г. с Ордой покончил брат Нурдовлата Mem^№ Гирей. Далее в "Казанской истории" говорится об отступлении и гибели Ахмата и подводится итог: "И тако скончашася цари ординстии, и таковым Божиим промыслом погибе царство и власть великия Орды Златыя. И тогда великая наша Руская земля освободися от ярма и покорения бусурманского".

Очевидно, что в Послании Сильвестра и "Казанской истории" события московско-ордынских отношений при Иване III (от вступления Ахмата на ордынский престол во второй половине 60-х годов XV

в. до гибели Орды в 1502 г.) не расчленены во времени и освобождение от ига связывается с их совокупностью. При этом два ордынских похода — скоротечный 1472 г. и более длительный 1480 г. — одинаковые по своему результату (бесславное отступление врага), в памяти потомков слились в один, а гибель Орды стала отождествляться с гибелью Ахмата. Следовательно, и для середины — второй половины XVI в. нет оснований говорить о возникновении представления, что

освобождение от ига связано именно и только с событиями 1480 г.;

этот вывод принадлежит уже исторической науке нового времени.

179 Предположение, что в летописях не сказано о походе Нурдовлата и Василия Ноздреватого из-за того, что они подверглись редактированию врагами Ивана III, стремившимися принизить его роль в событиях 1480 г. (Шенников АЛ. Червленый Яр: исследование по истории и географии Среднего Подонья в XIV–XVI вв. Л., 1987. С. 45–49), фантастично: каким это образом враги великого князя могли вымарать данное известие при его жизни, скажем, в великокняжеских сводах 90-х гг. (отразившихся в Московском своде по Уваровскому списку, Сокращенных сводах, Вологодско-Пермской, Симеонов-ской, Прилуцкой, Типографской летописях)? Кстати, митрополит Геронтий, которого "подозревает" А.А. Шенников, умер в 1489 г.

В рассказе Архангелогородского летописца об этом событии можно усмотреть параллель с "Казанской историей": согласно последней, Нурдовлат по совету своего улана Обляза не "разорил" Орду "до конца" (Казанская история. С. 56); по А'рхангело-городскому летописцу, Ивак повел "ордобазар" к себе в Тюмень, "не грабя" (ПСРЛ. Т. 37. С. 95).

181 Почти вековое "запаздывание" осмысления событий 70-х годов XV в. как освобождения от многолетней зависимости было вызвано, конечно, не непониманием того, что данный факт имел место, а нежеланием московских правящих кругов вспоминать о вассальных отношениях великого князя к хану в условиях, когда Московское государство стремилось занять достойное место на международной арене.

182 Первым его сформулировал Н.М. Карамзин, завершивший рассказ о "стоянии на Угре" словами: "Здесь конец нашему рабству" (Карамзин Н М История государства Российского. СПб., 1819. Т. 6. С. 160).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Анализ развития московско-ордынских отношений за два с лишним столетия позволил прийти к следующим выводам.

Необходимо внести существенные уточнения в такие устоявшиеся понятия, как "поддержка Ордой Москвы" и "борьба за свержение ордынского ига". В последние два десятилетия ХШв. молодое Московское княжество пользовалось, вместе с рядом других, поддержкой одного из двух соперничающих правителей Орды — Ногая — против княжеств, ориентировавшихся на саранского хана. В начале XIV в., после восстановления единовластия в Орде, московские князья до 1317 г. не пользовались ханским благоволением, а в 1322–1327 гг. вновь лишились его. Затем последовал 30-летний период, когда Орда лояльно (за единичными исключениями) относилась к деятельности правителей Московского княжества. Этот отрезок времени, безусловно, многое дал в плане накопления экономического и политического потенциала Москвы. Можно сказать, что традиционная ордынская политика недопущения чрезмерного усиления кого-либо из вассальных правителей, политика, не позволившая в первой половине XIV в. усилиться Твери (а еще ранее, в Юго-Восточной Руси — Брянску), в данном случае дала сбой. И последовавшие затем попытки отнять великое княжение владимирское у московского князя не дали результата ни в условиях "замятии" в Орде, ни при наличии в ней относительно сильного правителя

— Мамая. А Тохтамышу пришлось фактически признать верховенство Москвы в северных и восточных русских землях как необратимую реальность. Для последующего времени само понятие "поддержка Ордой Москвы" не имеет смысла (Едигей оказывал помощь против Литвы на союзнической основе, в 1431–1432 гг. оба претендента на великокняжеский стол были представителями московского дома).

Что касается борьбы за освобождение, то следует констатировать, что сознательная борьба за ликвидацию сюзеренитета ордынского хана — "царя" — не прослеживается вплоть до княжения Ивана Ш (это относится не только к Москве, но и к другим северным русским землям). Ранее можно говорить об актах сопротивления представителям иноземной власти, о случаях неподчинения князей ханской воле, о конфронтации с Ордой, возглавляемой узурпаторами, об обороне своих территорий от ордынских войск (в том числе в некоторых случаях — и во время походов законного правящего "царя") — но за всем этим не стояло стремление полностью покончить с зависимостью.

В глазах московских правящих кругов "царь" (если он реально правил в Орде) являлся легитимным сюзереном великого князя.

При Данииле Александровиче в 1282–1296 гг. сюзереном в Москве признавали Ногая, и соответственно Московское княжество вместе с союзниками оказалось в конфронтации с саранскими ханами. В начале XIV в. Даниил, а затем Юрий Данилович неоднократно шли на косвенное и прямое неподчинение ханской воле (чаще, чем тверские князья, которым нередко приписывается стремление в этот период "свергнуть иго" или во всяком случае более независимая позиция, чем у князей московских). Открытое неподчинение Орде, переросшее в вооруженную борьбу с ней, произошло в период, когда власть там попала в руки нелегитимного правителя (Мамая). С восстановлением "законной" власти была предпринята попытка ограничиться чисто номинальным, без уплаты дани, признанием верховенства "царя", но военное поражение 1382 г. ее сорвало. Тем не менее отношение к иноземной власти изменилось: стало очевидным, что при определенных условиях возможно ее непризнание и успешное военное противостояние Орде, была документально зафиксирована надежда на скорое прекращение зависимости. И во время нового периода правления узурпатора (Едигея) наблюдается также фактическое неподчинение власти Орды (хотя и в более пассивных формах, чем при Дмитрии Донском), прекратившееся не в результате похода 1408 г., а с восстановлением в Орде в 1412, а затем в 1420 г. власти "законных" ханов. Позднее до 1460 г. не было ни столкновений с правящим ханом Орды, ни кардинальных изменений в отношениях с ней.

К концу правления Василия II и в начале правления Ивана III, помимо общего усиления Московского великого княжества и некоторого ослабления Орды в результате борьбы двух сыновей Кичи-Мухаммеда, начала подспудно действовать идея перехода к московскому великому князю из павшей Византийской империи царского достоинства, несовместимого с признанием власти ордынского царя. После того, как к сочетанию этих факторов добавился "несправедливый" с московской точки зрения и удачно отраженный поход Ахмата 1472 г., в Москве возобладало мнение о возможности непризнания вассальных отношений с "царем" (впервые — ранее это допускалось только в отношении узурпаторов). Выплата дани была прекращена. Половинчатость решения заключалась в том, что, заявляя о своей независимости в дипломатических сношениях с третьими странами, московские правящие круги не делали этого в контактах с самим ханом Большой Орды, стремясь не доводить дело до нового военного столкновения. К 1480 г. оно все же стало неизбежным, но не принесло успеха Ахмату, несмотря на то, что во второй половине 70-х гг. он достиг пика своего могущества. Впоследствии Москва была уже "наступающей" стороной.

Непосредственные рычаги сдвигов в отношениях с Ордой кроются, таким образом, не столько в изменениях соотношения сил, сколько в переменах в восприятии иноземной власти общественным сознанием (другое дело, что эти перемены происходили, разумеется, под влиянием событий в политическом развитии Орды, Руси и Восточной Европы в целом). И имевшие место случаи длительного фактического непризнания ордынской власти (1374–1380, 1396–1411, 1414–1416 и 14171419 гг.) и само освобождение от зависимости были инициированы не ослаблением Орды (которая в 70-е годы XIV в. была сильнее, чем в 60-е, при Едигее — сильнее, чем в 20-е годы XV в., а в 70-е годы XV в. — сильнее, чем в 60-е), а неприятием, по тем или иным причинам, ее правителей в качестве законных сюзеренов московских князей.

Если говорить о роли отдельных правителей в становлении Московского государства, как она вырисовывается при рассмотрении московско-ордынских отношений, то деятелем, заложившим первые камни в основание московского могущества, оказывается Даниил Александрович. Его сыновья, при всем различии их действий (у Юрия — более рискованные, с меньшей оглядкой на Орду, у Ивана — более осторожные, при соблюдении полной лояльности хану), опирались на созданный Даниилом фундамент. Ивана Калиту неверно рассматривать как "создателя Московского государства". При нем не произошло более принципиальных сдвигов, чем при его предшественниках; переход по смерти Калиты великого княжения к Семену Ивановичу не означал его закрепления за московским княжеским домом. Действительно решительные изменения связаны с именем Дмитрия Донского. Он добился признания (в том числе Ордой) великого княжества Владимирского наследственным владением московских князей, в результате чего была создана основа государственной территории будущей России. Объем сюзеренитета ордынского хана при Дмитрии резко сузился: Орде продолжала уплачиваться дань, но она уже не могла, как прежде, серьезно влиять на внутреннюю структуру севернорусских земель (это влияние ограничилось попытками воссоздания в XV в. Нижегородского княжества). Другие кардинальные шаги — присоединение Новгорода (1478) и Твери (1485) и полная ликвидация зависимости от Орды — были сделаны в княжение Ивана III.

ПРИЛОЖЕНИЕ I

В научном творчестве моего отца, Анатолия Дмитриевича Горского (15.111.1923-8.VII. 1988) тема отношений с Ордой занимала видное место. Она рассматривалась как в специальных статьях (об отражении ига в актах, об обороне Москвы от войск Батыя, об историографии Куликовской битвы), так и в работах, посвященных истории русского крестьянства XIV–XV вв. И последним его публичным выступлением — на чтениях памяти В.Т. Пашуто в апреле 1988 г. — был доклад "Отражение русско-ордынских отношений в духовных и договорных грамотах великих и удельных князей XIV-начала XVI в." Работу над этой темой предполагалось продолжить. В сохранившемся виде она являет собой систематизированную сводку сведений об отношениях с Ордой, дошедших в текстах духовных и договорных грамот.

А.Д. Горский

ОТРАЖЕНИЕ РУССКО-ОРДЫНСКИХ ОТНОШЕНИЙ В ДУХОВНЫХ И ДОГОВОРНЫХ ГРАМОТАХ ВЕЛИКИХ И УДЕЛЬНЫХ КНЯЗЕЙ XIV-НАЧАЛА XVI ВЕКА

Духовные и договорные грамоты являются важнейшим источником по политической, социально-экономической и культурной истории Руси, по истории междукняжеских отношений, внешней политики,

1 Горский АД Отражение татаро-монгольского ига в русских актах XIV–XV вв. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе: Сб. статей, посвященных Льву Владимировичу Черепнину. М., 1972.

2 Он же К вопросу об обороне Москвы в 1238 г. // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978

3 Он же Куликовская битва 1380 г. (Некоторые итоги и задачи ее изучения в исторической науке)// Вести. МГУ. Сер. История. 1980. № 4, Он же Куликовская битва 1380 г. в исторической науке // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М, 1983

4 Он же Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV–XV вв М, 1960, Он же Борьба крестьян за землю на Руси в XV — начале XVI века. М., 1974. История крестьянства в СССР. М., 1990. Т. 2, ч. II. Раздел I, гл. 1, § 2,6; Гл. 2.

5 Датировки грамот в тексте даются в соответствии с изданием ДДГ, хотя в некоторых случаях они являются спорными (в том числе не все разделял и Анатолий Дмитриевич).

в том числе по истории русско-ордынских отношений XIV — начала XVI в. Чрезвычайно важно, что это документальные источники, дающие ценный материал конкретно-исторического характера для освещения не только тех социально-политических процессов, которые происходили как во внутренне-, так и во внешнеполитической жизни страны, но и отдельных событий и явлений. Многие из таких известий носят поистине уникальный характер. Достаточно вспомнить, что единственное по-настоящему документальное известие о Куликовской битве содержится в договорной грамоте (Дмитрия Донского с Олегом Рязанским 1382 г.); остальные известия относятся к источникам повествовательного характера (летописные повести, "Задонщина", "Сказание о Мамаевом побоище", Житие Сергия Радонежского).

Духовные и договорные грамоты подчас передают даже нравственную атмосферу той далекой эпохи, атмосферу иноземного ига, борьбы русского народа за освобождение, за создание Русского централизованного государства. Уже в наиболее ранней из сохранившихся духовных грамот князей Северо-Восточной Руси рассматриваемого периода — духовной грамоте Ивана Калиты — читаем (в обоих ее вариантах) удивительно выразительные и трагичные слова: "Се азъ, грешныи худыи рабъ божий Иванъ, пишу душевную грамоту, ида въ Ворду… Аже богъ что розгадаеть о моемъ животе, даю рядъ сыномъ своимъ и княгини своей". И это пишет сильный тогда московский князь, великий князь владимирский, союзник Орды: идя в Орду, он опасается за свою жизнь. Далее Калитой выражаются опасения (они повторены и в нескольких последующих документах), что татары сумеют отнять некоторые из распределенных Калитой между сыновьями и женой волостей (в таком случае он предписывает переделить земли княжества).

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей Руси рано вошли в научный оборот, но их данные о русско-ордынских отношениях сравнительно мало использовались в исторических исследованиях, даже специально посвященных проблемам монголо-татарского ига на Руси и борьбы с ним. Задача настоящей работы — очертить основные вопросы русско-ордынских отношений, получившие отражение в духовных и договорных грамотах и заслуживающие специального изучения с привлечением всех других видов источников.

1. Выплата дани-выхода, ее размеры, способ раскладки, порядок

1 ДЦГ. М.; Л., 1950. № 10. С. 30.

2ДДГ.№ 1.С. 7, 9.

3 Там же. № 1. С. 8, 10; № 4. С. 15–16, 18; № 12. С. 35.

4 Там же. № 12. С. 35–36 (1389); № 13. С. 38 (1390); № 16. С. 44 (1401–1402); № 17. С.

49 (1401–1402); № 20. С. 56 (1406–1407); № 29. С. 74 (1333); № 72. С. 254, 256–257, 262, 265, 267 (1481); № 73. С. 270, 272, 274–275 (1481); № 81. С. 313–321 (1486); № 82. С. 325, 328 (1486). Эволюция размеров дани добротно изучена П.Н. Павловым (Павлов ПН К вопросу о русской дани в Золотую Орду // Учен. зап. Красноярского пед. ин-та. Красноярск, 1958. Т. 13, вып. 2) сбора^183. Следует отметить, что обычно упускается из виду, что 1480 и даже 1502 годы не положили конец платежам (в меньших, может быть, размерах, чем выход в Золотую Орду) со стороны Русского государства Крымскому, Казанскому и Астраханскому ханствам и на содержание служилых татарских царевичей и их слуг. Это были реальные и не такие уж незначительные платежи, а не просто позднейшие подарки-поминки. Их выплата фиксируется в духовной грамоте Ивана III (1504) и договорах его сыновей Василия и Юрия-(1504 и 1531)[184].

В духовных и договорных грамотах отражены разные коллизии среди русских князей по поводу дани: уплата одними выхода в долг за других, предоставление льгот.

Многократно (начиная с духовной Дмитрия Донского и его последнего договора с Владимиром Серпуховским) высказаны в грамотах надежды на то, что русские князья перестанут платить дань Орде и все собираемые средства тогда останутся у них. При этом в одних случаях речь идет о том, что "переменит бог Орду", а в других (начиная с Василия II, а постоянно — с Ивана III) — что великий князь, через

М ((9

которого шла дань, ее не даст.

2. Другие повинности в пользу Орды — ям, обслуживание и содержание татарских послов.

3. Штат обслуживания ордынских интересов на Руси — "численные люди, ордынцы, делюи.

4. Опасения (реальные) по поводу возможного захвата русских земель татарами.

5. Обязательства оповещать друг друга о замыслах противников, в том числе ордынцев, против одного из договаривающихся князей, когда эти замыслы становятся известны другому ("А добра ти намъ хотети во всемь, в Орде и на Руси. А что ти слышевъ о нашем добре или о лисе отъ крестьянина или отъ поганина, то ти намъ пов-вдати в правду, безъ примышленья, по целованию, без хитрости").

6. Договоренности на случай, если татары станут "сваживать" русских князей, предлагая одному из них княжение другого: договаривающиеся князья обязуются не поддаваться на такие предложения.

7. Обязательства "не приставать" к татарам; характерны для московско-рязанских докончаний.

8. Договоренности относительно совместной политики по отношению к татарам: "А с татары оже будет нам миръ, по думъ. А будет нам дати выход, по думе же"[185].

9. Договоренности о совместных военных действиях против татар^186.

10. Упоминание отвоеванных у Орды (рязанскими или московскими князьями) земель.

11. Договоренность московских князей с рязанскими о пропуске через Рязанскую землю людей, идущих с Дона (видимо, отголоски Куликовской битвы) и бежавших из татарского плена.

12. Дипломатические сюжеты, внешнеполитические аспекты взаимоотношений князей разных рангов с Ордой. Здесь прослеживаются два варианта договоренностей: 1) когда подтверждается независимость договаривающихся сторон в отношениях с Ордой ("А к Орде ти, брате, путь чист"); 2) когда устанавливается, что отношения с Ордой может поддерживать только великий князь московский ("А Орда знати тобе, великому князю, а мне Орды не знати"; "А Орда знати мне, князю великому, а тобе Орды не знати").

13. Сведения о служилых татарских царевичах, их статусе и содержании.

Даже из краткого обзора сведений о русско-ордынских отношениях, получивших отражение в духовных и договорных грамотах, видно, насколько они богаты информацией, причем достоверной, документальной, по политической, экономической, социальной, культурной истории периода образования единого Российского государства. В комплексе сведений, имеющихся в духовных и договорных грамотах, просматривается ведущая роль Москвы, великих князей московских в формировании единой внешней политики в отношении Золотой Орды и образовавшихся на ее обломках ханств.

ПРИЛОЖЕНИЕ II

ПОСЛАНИЯ ПРАВИТЕЛЕЙ ОРДЫ В МОСКВУ

Документы, направленные русским князьям правителями Орды — очень плохо сохранившийся вид источников. Из ярлыков, выдаваемых в Орде на княжение, не дошел ни один (в отличие от ярлыков ордынских и крымских ханов правителям Польско-Литовского государства и ярлыков русским митрополитам). Из посланий сохранились (в русских переводах) только три — Едигея к Василию I, Ахмата и Муртозы к Ивану III. С посланием Муртозы к великому князю московскому тесно связано его же послание касимовскому хану Нурдовлату (собственно, оно и направлялось последнему через Москву, где было задержано, не дойдя до адресата); поэтому эти два документа публикуются вместе*.

№ 1

Послание Едигея великому князю Василию Дмитриевичу (декабрь 1408 г.)

Печатается по тексту, содержащемуся в Новгородской Карамзинской летописи: РНБ. F. IV. 603. Л. 416 об.-418 (список конца XV — начала XVI в. В примечаниях приводятся варианты из Новгородской

IV летописи (ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 406–407), имеющие содержательное значение.

О проблеме аутентичности послания см. в гл. 7.

л. 416 об. От^187 Едегеа поклон к Василью да много поклонов, како л. 417. ти поклоны приидуть II и царевъ ярлыкъ. Оучинилося та ково съ царевичи и съ князьми по думе: царевичев и князей и мене с ними послалъ Тахтамышевых детеи деля. Слышание учинилося таково, что Тахтамышевы дети у тебе; того Дети пришли есмя ратью. Да еще слы шание наше таково, что ся у тебе чинить в градех: тор-говци и послы царевы приездят, и вы царевых послов на

При публикации сохраняется е, ъ в конце слов, i заменяется на и, буквенные обозначения цифр — на арабские, титла раскрываются, выносные буквы (и пропущенные при выносных) вносятся в строку. Автор выражает признательность В.А Кучкину за помощь в подготовке к публикации послания Едигея.

СМеХ подымаете, а торговцовъ тако же на смех подымаете, да великаа имъ истома чинится оу тебе: и то не добро. А переже сего оулусь былъ, и сю дръжаву держал да и пошлину, инех царевых послов честилъ, а гостей дръжали без истомы и без обиды. И ты бы въспросилъ старцев, како ся деяло преже сего. И ты ся съ старцы не спрашиваешь; что добро было переже сего, а того не деешь

4 гр гр 5 _

тлеть. Тако Темирь селъ на царстве, учинился улусоу

господарь^6, тако от ТЕХ МеСТЬ оу царя въ Орде еси не бывалъ,

царя еси не видал, ни князей, ни стареиших бояръ, ни

менших, ни оного еси не присылывалъ. Тако ся то царство

минуло, и потом Шадибекъ осмь летъ царствовалъ; у того

еси тако же не бывал, ни брата, ни сына, ни с которымъ

словомъ не посылывалъ. Шадибе-ково царство тако ся

минуло, а нынечя Булатъ СеЛЪ на царствъ, оуже третий

годъ царствуеть; тако же еси не бывалъ, ни сына, ни брата

и стареишаго боярина. Над селикым царевымъ улусомъ

стареишии еси великыи князь, а вси твои дела II не добры.

Добрые нрави и добраа дела и добраа доума к Орде была от

Феодора от Кошки, добрый былъ человекъ; которые

добрые дела ордынс-кые, тотъ тобе поминалъ. И то ся

минуло, и нынеча пак у тебе сынъ его Иван, казначеи,

любовник и стареишина; и ты ныне ис того слова и думы не

выступаешь, которая его дума недобрая и слова, и ты ис

того слова не выступаешь и старцев земскых думы ни

слова не слушаешь, которые въ-дают; ино того думою

учинилася улусоу пакость. А опять бы еси такъ не Делалъ,

и ты бы своих бояръ стареиших събралъ и многых старцев

земскых, думал бы еси с ними добрую думу, каа пошлина

добро, чтобы твоим христианом многымь и великымь в

твоей дръжаве не погыбли бы до конца. Или пак всхочешь

не тако чинити, или осваиватися, ино ся робятити, како ти ся

пошлина ведати, како ти въ улусе сем княжити? А како к 12 12 намь шлешь ежелетъ жалобы и жалобные грамоты, а

ркучи тако, что "ся улоусъ истомилъ, выхода взяти не на чем"? Ино мы преже сего улуса твоего не видали, толко есмя слыхали; а что твои приказы или твои грамоты к намъ, то еси намь все лгалъ; а что еси ималъ в своей державе съ всякого улуса с двою сохъ рубль, и то пак серебро где ся девает? Како бы съзвати, како бы в твоемь отдан мужьскы по исправе, ино бы тое напасти улусоу не учинилось, II а христиане бы не погыбли.

№ 2

Ярлык-послание Ахмата великому князю Ивану Васильевичу

Печатается по единственной рукописи (первая половина XVII

в.): ГИМ, собр. Синодальное, № 272. Л. 401–401 об.

Ранее опубликовано: Леонид, архимандрит. Два акта XV в. с объяснительными примечаниями// Изв. РАО. СПб., 1884. Т. 10. Базилевич К.В. Ярлык Ахмед-хана Ивану III // Вести. МГУ. Сер. История. 1948. № 1; Он же. Внешняя политика Русского централизованного государства: Вторая половина XV века. М., 1952. С. 164–165.

О проблеме подлинности ярлыка и возможности компиляции дошедшего до нас текста на основе нескольких посланий Ахмата см. гл.9.

Ярьлык Ахмета-царя

л. 401 От высоких гор, от темныхъ лесов, от сладкихъ водъ,

от чистых поль. Ахматово слово ко Ивану. От четырех конец земли, от двоюнадесять Поморий, от седмадесятъ ордъ, от Болшия Орды.

Ведомо да есть: кто нам был недруг, что стал на моемъ царстве копытом, и азъ на его царстве стал всеми четырми копыты; и того Богъ убил своим копиемъ, дети ж его по Ордамъ розбежалися; четыре Карачи в Крыму ся от меня отсидели. А вам ся есмя государи учинили от Саина царя сабелным концемъ. И ты б мою подать въ 40 день собралъ: 60 000 алтын, 20 000 вешнею, да 60 000 алтын осеннюю, а на себе бы еси носилъ Ботыево

л. 401 об. знамение, у колпока верхъ вогнув ходил, II зане ж вы блужныя просяники. Толко моея подати в 40 день не зберешь, а на себе не учнешь Батыево знамения носити, почен тобою в головах и всехъ твоих бояр з густыми волосы и с великими борадами у меня будут; или паки мои дворяне съ хозовыми сагадаками и с софьяными сапоги у тебя будут. А крепкия по лесом пути твои есмя видели и водския броды есьмя по рекамъ сметили. Меж дорог яз один город наехалъ, тому ж такъ и стало. А Даньяры бы еси царевичя оттоле свелъ, а толко не сведешъ, и аз, его ищучи, и тебе найду. А нынеча семи отъ берега пошол, потому что у меня люди без одож, а кони без попонъ. А минеть сердце зимы девеносто дней, и аз опять на тебя буду, а пить ти у меня вода мутная.

№ 3

Ярлык-послание Муртозы великому князю Ивану Васильевичу

Написано в 1486 г., доставлено в Москву в августе 1487 г.

Печатается по рукописи: РГАДА. Ф. 123 (Посольские книги по связям с Крымским ханством). Оп. 1. Д. 1 (Посольская книга 1474–1499 гг.). Л. 81 об.-82. Ранее опубликовано: Сб. рИо. СПб., 1884. Т. 41. № 19. С. 68–69.

О рукописи см.: Бережков М.Н. Древнейшая книга крымских посольских дел (1474–1505 гг.) // Изв. Таврической ученой архивной комиссии. Симферополь, 1894. № 21.

Характеристику содержания посланий Муртозы Ивану III и Нурдовлату см. в гл. 9.

л. 81 об. Муртозино слово Ивану.

Сведомо буди, что тот Нурдовлат царь от отца моего до СеХ местъ со мною в любви был; опосле того пакъ с Менли-Гиреемъ были есмя правду свою учинили, и Менли-Гиреи въ той правде не устоял, поеле того опять против того собе нашолъ, таково жъ так ся над нимъ състало. А нынечя Менли-Гиреи нам недруг, в его МЕСТО Нурдовлата царя учиним, молвя, надею де-ржимъ. А нынеча СЕМ путемъ у тобя Нурдовлата царя просите, Шихбаглулом зовут, слугу своего послал есми.

л. 82 И сесь Шихбаглул доедет сего Нурдовлата царя, II кое

бы ти его къ нам отпустити, за то не постои; а жоны бы его и ДЕТИ у тобя были, коли богъ помилует, тотъ юртъ ему дастъ, и он ихъ у тобя после того тогды добромъ возмет. Менли-Гиреи царь тобе друг учи нился, а Нурдовлат царь ведь тобъ не недругъ жо; нам тотъ пригож, и ты сего пусти, нынечя его не заборони къ намъ отпустити. Молвя, ярлык послал есми.

№ 4 Послание Муртозы Нурдовлату

Написано в 1486 г., доставлено в Москву в августе 1487 г. Печатается по рукописи: РГАДА, Ф. 123. Оп. 1. Д. 1. Л. 82–83. Ранее опубликовано: Сб. РИО. Т. 41. № 19. С. 69–70.

Брат мои Нурдовлат царь. Дай, Господи, твое оспо-дарьство у тобя было, они бы твои вперед были на многие лета. Ближней еси нам брат святой и милосердой и прямой ведомой еси, промеж всехъ добръ правдою пра веден, а величьством еси велик и ко всемъ тщивець еси и приветлив. Милосердой государь, ты на семъ свете вере еси нашей подпора, бесерменом и бесерменьству на шему помочь ты еси и закону наказатель, милосердого Бога милостью истинной еси прямой осподарь. Ино, брате Нурдовлат царь, велика бы и счастна была твоя держава до второго пришествия, Магатметевы деля молитвы и учеников его. А поеле сего добра и похвалы, сведомо бы тобе то было, что из старины и до СеХ месть с вами мы одного отца ДеТИ есмя были. Правда, так есть после пак того прилучен таков състался, предние

об. наши II о кости о лодыжномъ мозгу юрта деля своего розбранилися, да того деля промеж ихъ много лиха и нелюбви было; а опосле того опять то лихо отъ себя отложили, и кои потоки кровью текли, те опять меж ихъ молоком протекли, а тот бранной огонь любовною водою угасили, а съ вашим юртомъ нашъ юртъ как бы один учинил, кои на Божеи покои пошол святой Ахмат царь. И как ся были уж есмя умирили, и тот бранной огонь опять зажог брат твои Менли-Гиреи царь, а право свое порушил, и нам не по мере силу учинил был; ино сотворитель всей вселенной Господь Богъ то лихо на него оборотил: сколко над ним дел състалося, то тебе сведомо. А нынечя отець мои Ахмат царь, милосердие Божие над нимъ было, он был то нам в прок учинил, а мы пак братья твои, инако учинити того у нас на мысли нет; а хто будет лих, тому противу Богъ самому отдасть нам вернымъ. Про твое величество, своего брата, что ты живешь промеж неверных, непригож ся видит такъ. Сем случяемъ величеству твоему тяжелой поклон съ лехкимъ поминком, Шихбаглулом зовут, слугу своего послал есми. А ещо сесь Шихбаглул доедет до твоего величества, лице твое увидить, и что будутъ у тобя твои тайные речи, и ты те речи про свое величество и

здоровье съ Шихбаглулом II ко мне прикажи, нас собе в любви держа. НЕЧТО ис тое из поганые земли избыти захочешь мысль твоа будет, ино яз к Ивану съ темъ жо Шихбаглулом о том же грамоту послал есми; а восе пак нечто не всхочешъ, мысли твоей не будет, и ты где ни будешъ, там бы еси здоров был, а нас в братстве не забывай. Молвивъ, грамоту послал есми, лета 891 писана.

л. 82

л 83

1

Там же. СПб., 1913. Т. 18.

2

См. (помимо работ, указанных в примеч. 9): Кучкин В.А. Тверской источник Владимирского полихрона // Летописи и хроники: 1976 г. М., 1976; Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 46; Он же Редакции Новгородской четвертой летописи //ТОДРЛ. СПб., 1999. Т. 51. Распространенное ранее мнение о составлении этого свода в 1448 г. ныне никто из исследователей летописания не отстаивает.

3

РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. 6.

4

Monumenta Germaniae historica: Scriptores. Hannoverae, 1861. Т. XVII (Henrici de Heimburg Annales); Catalogue fontium historiae Hungariae. Budapestini, 1937. T. I (Anonymi Leobiensis Chronicon; Chronica S. Petri Erfordensis; Chronicon Austriacum; Continuatio Vindobonensis).

5

Шильтбергер И. Путешествие по Европе, Азии и Африке с 1394 по 1427 г. //Зап. Новороссийского ун-та. Одесса, 1867. Т. 1.

6

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

7

Scriptores rerum Hungaricarum. Budapestini, 1937. Т. 1 (Chronici Hungarici compositio saeculi XIV; Chronicon Varadiense); Budapestini, 1938. T. 2. (Chronicon Posoniense).

8

Fejer G. Codex diplomaticus Hungariae ecclesiasticus ac civilis. Budae, 1830; T. V, 3; Budae, 1830. T. VI, 2; Documente privit6re la istoria Romamlor. Bucuresti, 1887. T. I.

9

Барбаро и Контарини о России. М„1971. С. 113–161.

10

Орешников А.В. Русские монеты до 1547 г. М., 1896; Федоров-Давыдов Г.А. Монеты Московской Руси. М., 1981; Он же. Монеты Нижегородского княжества. М., 1989.

11

9S Марков А.К. Инвентарный каталог мусульманских монет Эрмитажа. СПб., 1896; Федоров-Давыдов Г.А. Клады джучидских монет// Нумизматика и эпиграфика. М., 1960. Вып. I.

12

ПСРЛ. М., 1962. Т. 2. Огб. 872.

13

Приселков МЛ. Троицкая летопись: Реконструкция текста М.; Л., 1950. С. 339; ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 78 (под 6789 г.); НШ. М.; Л., 1950. С. 324 (под 6790 г.); ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 244 (под 6789–6790 гг.); СПб., 1851. Т. 5. С. 199 (под 6789–6790 гг.); М., 1962. Т. 1. Сгб. 525 (под 6789 г.).

14

НШ. С. 324.

15

В Псков Дмитрий Александрович бежит и в 1293 г., когда Андрей в третий раз вынудил его покинуть Северо-Восточную Русь (ПСРЛ. Т. 18. С. 82). Предположение, что Дмитрий в 1282 г. уехал в Швецию и вернулся затем со шведским отрядом (Феннелл Дж. Кризис средневековой Руси: 12001304. М., 1989. С. 191) безосновательно: оно исходит из слов Никоновской летописи, что Дмитрий ушел из Копорья "за море" и вернулся в Переяславль "из заморья". Ранние летописи таких указаний не содержат: вероятнее всего, здесь перед нами домысел сводчика XVI столетия (о вероятном происхождении ошибки см.: Пресняков А.Е. Образование Великорусского государства Пг., 1918. С. 82–84).

16

НШ. С. 324; ПСРЛ. Т. 18.С.78.

17

Номинально владимирский стол с середины XIII в. стал рассматриваться (с санкции Орды) как "старейший" на всей Руси (позднее, после овладения московскими князьями владимирским княжением, это служило им основанием для претензий на реальную власть над землями, лежавшими за пределами Северо-Восточной Руси и Новгородской земли), см.: Горский АЛ. Русские земли в XIII-

XIV веках: пути политического развития. М., 1996. С. 45–16,73-75.

18

9ИЛ. С. 325 (под 6791 г.).

19

О возможных причинах выступления новгородцев, тверичей и псковичей см.: Кучкин ВЛ. Первый московский князь Даниил Александрович // ОИ. 1995. № 1. С. 96–97.

20

ПСРЛ. Т. 18. С. 86. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 120, 351; О князе Святославе Глебовиче см.: Голубовский П.В. История Смоленской земли до начала XV века. Киев, 1891. С. 125, 173, 310 и родословная таблица. По мнению К.А. Аверьянова, первичным является чтение Московского свода конца XV в. "и можайски князь", превратившееся в более поздних Воскресенской и Симеоновской летописях в "и Мо-жаеск взял"; на этом основании высказывается догадка, кто был этот можайский князь, ходивший в поход на Можайск с Юрием Московским, и выдвигается предположение, что Можайск находился в совместном владении нескольких князей (Аверьянов К.А. Московское княжество Ивана Калиты. Присоединение Коломны. Приобретение Можайска. М., 1994. С. 37). Если бы автор не ограничился тремя летописями, а также учел генеалогию летописных сводов, ему бы не составило большого труда обнаружить, что чтение "и Можаеск взял" имеется не в двух, а во всех летописях, содержащих известие о походе Юрия 1303 г., кроме Московского свода конца XV в. по Эрмитажному списку (в Уваровском списке данный текст приходится на утраченную часть рукописи: ПСРЛ. Т. 25. С. 158, 313), в том числе в тех, которые имеют с Московским сводом по Эрмитажному списку общие протографы — Ермолинской, Типографской и Воскресенской (Там же. Т. 23. С. 96; Пг., 1921. Т. 24. С. 107; СПб., 1856. Т. 7. С. 183), а это значит, что чтение "и можайски князь" является индивидуальной ошибкой Эрмитажного списка

21

ПСРЛ. Т. 1. Огб. 483; ср.: Приселков МД. Указ. соч. С. 346.

22

Веселовский Н.И. Заметки по истории Золотой Орды // Изв. ОРЯС АН. Пг., 1915. Т. 21, кн. 1.С. 14–15.

23

НШ. С. 328; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 483. О датировке событий см.: Бережков Н.Г. Указ, соч. С. 290–291.

24

Приселков МЛ Указ. соч. С. 347; ПСРЛ. Т. 18. С. 83.

25

ПСРЛ. Т. 5. С. 202; ср. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 250. Титулование Даниила великим князем — явно позднейшее добавление, а не отражение его тогдашних претензий на великокняжеские прерогативы: в Софийской I летописи великокняжеский титул прилагается к московским (и тверским) князьям с начала 80-х годов XIII в. (Там же. Т. 5. С. 200, 202, 204).

26

89 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 486. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 119–120,122-123.

90Любавский М.К. Образование основной государственной территории великорусской народности: Заселение центра. Л., 1929. С. 40. Недавно высказано предположение о присоединении Коломны к Московскому княжеству только в 1325–1327 гг.; основанием для этого служит упоминание в московско-рязанских докончаниях XV в. границы между княжествами, начиная со времен Ивана Калиты и Ивана Ярославича Рязанского, одновременно правивших только в этот отрезок времени (Цепкое А.И. Время присоединения Коломны к Москве // Славянские хроники. СПб., 1996). Но отсылка к временам этих князей в договорных грамотах касается "Володимерьского порубежья", т. е. границы Рязанского княжества не с собственно Московским, а с великим Владимирским; Коломна же упомянута при описании собственно московско-рязанской границы, которое отсылок к прежним правителям не содержит (См.: ДДГ. М.; Л., 1950. № 19. С. 53; № 33. С. 84–85).

91 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 485.

92 См.: Экземплярский А.В. Указ. соч. Т. 2. С. 575, 578–579,626-627.

93 АСЭИ. М., 1964. Т. 3. № 309. С. 339.

94 Для предположения, что разбитые под Переяславлем-Рязанским татары были связаны с Ногаем (Борисов Н.С. Политика московских князей: конец XIII — начало XIV века. М., 1999. С. 75) нет достаточных оснований: с "проногайской" коалицией князей был связан, по-видимому, предшественник Константина на рязанском столе Ярослав (см.: Горский А.А. Политическая борьба на Руси в конце XIII века и отношения с Ордой. С. 81) и его сыновья; соответственно, можно полагать, что противник последних Константин был лоялен к Волжской Орде.

27

Воронцов-Вельяминов Б.А К истории ростово-суздальских и московских тысяцких // История и генеалогия. М., 1977.

28

Кучкин В.А. Из литературного наследия Пахомия Серба (Старшая редакция Жития митрополита Алексея) // Источники и историография славянского средневековья. М., 1967. С. 246.

29

Слово "литовскыхъ", имеющееся в Симеоновской летописи, явно вторично (это не было учтено О. Русиной, подвергнувшей на основе этого чтения сомнению черниговское происхождение Федора Бяконта — Русина О. Сиверська земля у склада Великого княз!вства Литовського. Кит, 1998. С. 140–14), так как оно вносит в текст противоречие — Алексей оказывается из рода "литовских бояр от области Московской". Составитель Симеоновской летописи (конец XV в.) имел в числе своих источников Московский свод конца XV в. (см.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Ч. 2. С. 56–57), где говорилось о черниговском происхождении митрополита; очевидно, поэтому он и внес в текст добавление, но вместо эпитета "черниговский" употребил обобщенное наименование земель, вошедших в Великое княжество Литовское (Чернигов пребывал в его составе с 60-х годов XIV до начала XVI в.).

30

Ср.: Кучкин В.А. Из литературного наследия Пахомия Серба. С. 246–250 и ПСРЛ.Т. 15, вып. 1.Стб. 121–124; Т. 18. С. 119–121; Т. 25. С. 194–196; Т. 23. С. 121;Т.ЗО. С. 123–125.

31

См.: Лурье Я.С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в "Словарь книжников и книжности Древней Руси" // Л., 1985. Т. 40. С. 201.

32

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 70–72,99; Т. 18. С. 85–86,93,98,101,109,122,138,143.

33

Рассматривая сюжет о происхождении Алексея, Карамзин использовал другой источник — Степенную книгу, поэтому чтение данного фрагмента рассказа "О Алексеи митрополите", бывшее в Троицкой, не сохранилось.

34

Зотов Р.В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 26, 82–86, 191,202–204.

35

См.: Чернов С.З. Указ. соч. С. 45–55.

36

141 ПСРЛ. Т. 18. С. 86; Ср.: Приселков МД. Указ. соч. С. 352. О дате см.: Бережков Н.Г. Указ. соч. С. 120, 351.

142 ПСРЛ Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 252; вып. 2. С. 479.

143 Это не значит, разумеется, что достоверны все детали рассказа: так, явно вымышлен диалог боярина с князем, вновь возвращающий к теме местнического спора Родиона с Акинфом.

144 Приселков МД. Указ. соч. С. 436.

145 Нет оснований принимать на веру указание родословных книг, что Нестер пришел к Ивану Калите. В XVI в. считалось престижным приурочивать выезд своего предка на службу именно к этому князю: так, Федор Бяконт, согласно родословцам, также выехал к Ивану (РИИР. Вып. 2. С. 123), между тем как источник конца XIV в. — рассказ "О Алексеи митрополите" — свидетельствует, что он оказался в Москве гораздо раньше, чем Калига стал самостоятельным князем, в годы его юности.

146 См.: ФлоряБ.Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XH-XV веках (к вопросу о зарождении восточнославянских народностей) // Славяноведение. 1993. № 2. С. 55–57.

37

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 86.

38

В отношении убийства Константина Рязанского такое предположение высказал Н.С. Борисов (БорисовН.С. Указ. соч. С. 113–114).

39

Кучкин ВА. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–X1V вв. С. 136–138.

40

Об Александре Даниловиче известно лишь, что он умер в конце 1308 г. (ПСРЛ. Т. 18. С. 87). Борис Данилович позже вновь выступает в союзе с братом

41

Согласно продолжателю Рашид-ад-дина, Тохта скончался на пути "в сторону Урусов" (Тизенгаузен В,Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.; Л., 1941. Т. 2. С. 141). Ранее я разделял основывающееся на этом сообщении мнение, что хан собирался в поход на Русь (Насонов А.Н. Указ. соч. С. 79; Егоров BJI. Указ. соч. С. 203) и предположил, что он должен был быть направлен против Юрия Московского (Горский А.А. Политическая борьба на Руси в начале XIV в. и московско-ордынские отношения. С. 107). Но известие продолжателя Рашид-ад-дина (автора первой половины

XV в.) восходит к непереведенной до сих пор на европейские языки "Истории Улджаиту" Кашани (современника событий начала XIV в.). А в этом источнике говорится, что болезнь и смерть Тохты произошли на пути в его "главный юрт" (Кашани. Тарих-е Улджаиту. Тегеран, 1969. С. 144 (на перс, яз.); переводом этого места автор обязан А.П. Новосельцеву). Следовательно, "сторона урусов" появилась под пером продолжателя Рашид-ад-дина, и похода хана на Русь не предполагалось. Соответственно отсутствуют и основания для домысла, что планировалась мирная поездка Тохты на Русь с целью неких реформ управления русскими землями (Вернадский Г.В. Монголы и Русь. Тверь, 1997. С. 201–202).

42

Кучкин ВЛ Древнейшая редакция Повести о Михаиле Тверском. С. 133.

43

Об источниках Никоновской летописи см.: Класс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII вв. М., 1980. С. 32–43, 148–152,156-157.

44

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Об. 38.

45

Неясно, из каких данных исходит Г. Пономарев, говоря, что Михаил "заставил бежать с поля боя ордынскую конницу, развеяв миф о ее непобедимости" (Пономарев Г. Указ. соч. С. 362). Источники ясно говорят, что татары остались на поле боя, капитулировали и были приглашены в Тверь.

46

Ср.: Чернышов А.В. Очерки по истории Тверского княжества XIII–XV вв. Тверь, 1996. С. 117–118. В противном случае об избиении татар летописцы вряд ли бы умолчали: когда Даниил в 1300 г. разбил рязанско-татарское войско, гибель "многих татар" была особо отмечена; под 1317 же годом говорится только, что тверичи "побита московскую рать" (ПСРЛ. Т. 18. С 88).

47

В.А. Кучкин, исходя из слов "Повести о Михаиле Тверском" "Прииде князь Юрии

ко Тфери ратью, совокупя всю землю Суздальскую и с кровопиицемъ с Ковгадыемъ множество Татаръ, и Бесерменъ, и Мордвы" (Кучкин В.А. Древнейшая редакция Повести о Михаиле Тверском. С. 134), полагает, что поскольку под началом Кавгадыя были мордва и бесермене, он являлся ханским наместником в Волжской Булгарии (Кучкин В.А. Последний договор Михаила Ярославича Тверского. С. 58). Но из приведенной фразы "Повести" не следует, что бесермене и мордва пришли с Кавгадыем: если бы это было так, при имени посла присутствовало бы сказуемое. В существующем виде фраза переводится на современный русский язык следующим образом: "Пришел князь Юрий к Твери войной с кровопийцей Кавгадыем, собрав войска всей Суздальской земли, а также множество татар, бесермен и мордвы". Все четыре этнических элемента войска "привязаны" здесь к Юрию, именно он "совокупил" их. Разумеется, не подлежит сомнению, что татары находились под непосредственным командованием Кавгадыя; но это не значит, что и другие иноземцы подчинялись ханскому послу. Можно предположить, что "бесермене" (этим термином на Руси называли мусульман) — это булгарские кредиторы Юрия, которых он вел с собой, чтобы дать им возможность собрать дань в счет погашения своих долгов, связанных с покупкой ярлыка ("бесермене" как кредиторы московских князей упоминаются еще при Дмитрии Донском- ДДГ. М.; Л., 1950. № 11. С. 31), а мордва — составная часть отряда брата Юрия Бориса, который княжил в Нижнем Новгороде, по соседству с мордовскими землями. Автор Повести о Михаиле не стал громоздить сложную фразу "Прииде князь Юрии ко Тфери ратью, совокупя всю землю Суздальскую, и с кровопиицемъ с Ковгадыемъ, и с нимъ приидоша множество Татаръ, а съ княземъ Юриемъ и множество Бесерменъ, а съ братомъ его, княземъ Бо-рисомъ, и множество Мордвы", а просто перечислил всех иноземцев, говоря современным языком, "через запятую", так как все они появились на Руси с приходом Юрия.

48

Это не означает, что они вообще не хотели вносить "выход" в Орду: вопрос стоял о том, как это будет делаться — самостоятельно или через великого князя (Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 132–133).

49

91 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Огб. 42.

92 Там же. Т. 18. С. 89.

93 ГВНП. № 38. С. 67–68. В латинском и шведском текстах — соответственно rex magnus, mykle konungher (см.: Шаскольский И Я. Борьба Руси за сохранение выхода к Балтийскому морю в XIV веке. Л., 1987. С. 104, ПО, 123). В новгородских документах данного периода великокняжеским титулом обозначаются исключительно великие князья владимирские, см.: ГВНП. № 4-14,34–35. С. 14–28 63-64 (грамоты 1296–1327 гг.).

94 Н1Л. С 97.

95 Насонов А.Н. Монголы и Русь. С 90.

96 ПСРЛ. Т. 10. С. 189.

97 НШ. С 97; ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 259.

98 См.: ГВНП. С. 9–10,12,15,17,19–21,24,27; НШ. С. 97, 350, 391–392,419.

99 Н1Л. С. 97.

100 Там же; ПСРЛ. Т. 18. С. 89.

111 Н1Л. С. 97.

50

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 48; ср.: Насонов А.Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII века. С. 39.

51

Н1Л. С. 350.

52

Там же. Т. 18. С. 92.

53

ДЦГ. № 1–2. С. 7–11.

4S См.: Кучкин В.А. Сколько сохранилось грамот Калиты // ИОИ: 1989 год. М.,

1989. Распространенное мнение, что вторая грамота была утверждена в Орде ханом Узбеком (Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М., 1948. Ч. 1. С. 15;

3. Горский А.А.

54

Приселков ММ- Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 366, 371; ПСРЛ. М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 55–56,58-59; СПб., 1913. Т. 18. С. 94–97.

55

9 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 54; Т. 18. С. 94.

56

Приселков МД. Указ. соч. С. 369; ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 58.

57

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 59; Т. 18. С. 96–97; Приселков МД- Указ. соч. С. 370.

58

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 177; СПб., 1910. Т. 23. С. 109.

59

Шабульда Ф.М. Указ. соч. С. SO. Поход Семена состоялся либо весной, либо летом 1352 г. (запись о нем — первая в статье 6860 мартовского года, затем следует рассказ об осенних событиях).

60

Напомним, что в 1339–1340 гг. Орда активно стремилась вернуть Смоленск (и Брянск) под свою власть, но тогда это не удалось.

61

О дате см.: КучкинВ.А. К датировке завещания Симеона Гордого // Древнейшие

62

государства на территории СССР. 1987 год. М, 1989. 2Н1Л.М.;Л., 1950. С. 367.

63

ПСРЛ. М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 63; СПб., 1913. Т. 18. С. 98–99.

64

Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 63; Приселков МЛ. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 374.

5 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 64; Т. 18. С. 99.

6Fennell JL.l The Emergence of Moscow: 1304–1359. L., 1968. P. 199,note3.

7 Кучкин В А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой // Куликовская битва. М., 1980. С. 52.

8 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Сгб. 66.

9 Там же.

10 Там же. Стб. 65; Приселков МД. Указ. соч. С. 375; Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 213–215.

" В то же время связывать убийство Хвоста с московско-рязанскими отношениями вряд ли есть основания. Бегство в Рязань было обусловлено враждебностью Олега к Ивану Ивановичу, в силу которой беглецы могли не опасаться выдачи в Москву (которая последовала бы в случае отъезда в какое-либо из княжеств Северо-Восточной Руси, так как здесь Иван был сюзереном).

12 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Об. 67; ср. Т. 18. С. 100.

13 Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1992. Т. 4. С. 172.

14 ДЦГ. М.; Л., 1950. № 4. С. 15, 18.

15 Л.В. Черепнин предполагал, что боярская группировка во главе с Алексеем Хвостом стояла за "постепенное освобождение… от опеки Орды" (Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М., 1948. Ч. 1. С. 22–23; Он же. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 546–548), исходя из факта возвращения противников Хвоста к Ивану именно в Орде. Однако этого обстоятельства для такой гипотезы недостаточно. По мнению Дж. Феннелла, внешняя политика Ивана была прямо противоположна той, которую вел его старший брат: если Семен враждебно относился к Литве и полностью покорялся воле Орды, то Иван стремился к миру с Литвой и "восстал против политики рабского подчинения Орде" (revolted aqainst the policy of servile submission to the Horde); лишь в 1357 г., после убийства Хвоста, великий князь под влиянием митрополита Алексея и старейших бояр вернулся к ордынской политике отца и брата (Fennell J.LJ Op. ciL P. 300–303). Если соображения автора о смягчении при Иване политики по отношению к Литве заслуживают внимания, то мысль об анти-ордынских настроениях великого князя осталась не подкрепленной фактами. С ней плохо согласуется предпочтение, отданное Джанибеком Ивану в споре с Константином Васильевичем за великое княжение в 1354 г. и поддержка в следующем году Ордой претензий московского служилого князя Федора Глебовича на Муром.

' О ее социально-экономических и политических корнях см.: Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973. С. 145–153.

2 ПСРЛ. М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 68; СПб., 1913. Т. 18. С. 100.

3 Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 68–69; Т. 18. С. 100.

4 Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 69; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 244–248, 269.

65

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 72; Т. 18. С. 101.

66

См.: Сафаргалиев М.Г. Указ соч. С. 124–133; Егоров ВЛ. Указ. соч. С. 191–192, 199–203; ГригорьевА.П. Указ. соч. С. 32–54.

67

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 93.

68

Там же.

69

Там же. Стб. 96–97.

70

Там же. Стб. 98.

71

35 Там же. Об. 99-104.

36 ДДГ. М.; Л., 1950. № 6. О дате грамоты см.: Кучкин В А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С 89–91.

37 ДДГ. № 6. С. 22.

38 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Огб. 104.

39 Там же. Огб. 98-100,104.

40 Флоря Б Н. Литва и Русь перед битвой на Куликовом поле // Куликовская битва. С. 151–152.

41 По мнению А.И. Плигузова и А.Л. Хорошкевич, в конце 60-х — начале 70-х гг. "Дмитрий Московский задумал нечто подобное Куликовской битве", а "Ольгердово нашествие сорвало эти планы" (Плигузов А.И… Хорошкевич АЛ. Русская церковь и антиордынская борьба в XIII–XV вв. (по материалам краткого собрания ханских ярлыков русским митрополитам) // Церковь, общество и государство в феодальной России. М.,

1990. С. 96). Аргументом в пользу такого предположения являются слова из послания константинопольского патриарха русским князьям, выступившим на стороне Ольгерда, что "князья русские все согласились и заключили договор с великим князем всея Руси кир Димитрием, обязавшись… чтобы всем вместе идти войною против… врагов креста, не верящих в Господа нашего Иисуса Христа, но скверно и безбожно поклоняющихся огню (См.: РИБ. СПб., 1908. Т. 6. Приложение. Стб. 117–120). Но в послании имеется в виду война с Ольгердом, о которой далее и говорится в тексте (патриарх упрекает своих адресатов, что они нарушили вышеуказанный договор, поддержав литовского князя); "враги креста, поклоняющиеся огню", т. е. язычники, — это, разумеется, литовцы, а не татары (последние уже давно являлись мусульманами).

72

42 ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 104.

43 Там же. Стб. 98–99; Т. 18. С. 111–112.

44 Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 100; Т. 18. С. 112; ДДГ. № 6. С. 22.

45 ПСРЛ. Л., 1925. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 314.

46 Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 105.

47 Там же. Стб. 106.

48 Ср.: Кункин В.А. Русские княжества и земли перед Куликовской битвой. С. 96.

49 См.: Насонов А.Н. Указ. соч. С. 131; Егоров ВЛ. Указ. соч. С. 201. Перипетии этого конфликта остаются не вполне выясненными (см.: Григорьев А.П. Указ. соч. С. 44–45).

50 Егоров ВЛ. Указ. соч. С. 204–205.

73

Там же. С. 251–252; ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 38–39, 42–43.

74

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1, Стб. 74, 95.

75

Там же. Стб. 92; Приселков МЛ. Указ. соч. С. 389.

76

Приселков МД Указ. соч. С. 416.

77

Н1Л. С. 376.

78

ДДГ. № 9. С. 25–26.

79

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 112–113,116.

80

В.А. Кучкин уверен в тождестве Мухаммед-Бюлека и "Махмата Солтана" (Кучкин В.А. Ханы Мамаевой Орды. С. 121). Но последний в летописном известии назван без титула и после Асана, поименованного "князем Болгарским" ("И выела изъ города князь Болгарьскыи Осанъ и Махматъ Солтанъ и добиста челом князю великому…" — ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 116). Крайне сомнительно, чтобы так было сказано о "царе". Скорее всего, мы в данном случае имеем дело с двумя разными Мухаммедами; вторая же половина имени — "солтан" — является титулом, русским эквивалентом которого был "царевич" (См.: Усманов МЛ Жалованные акты Джучиева улуса. Казань, 1979. С. 197). Не исключено, что "Махмат Солтан" 1377 г. — сын Мухаммед-Бюлека, носивший то же имя, что и отец.

81

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1.Сгб. 116–117; Т. 18. С. 117–118.

82

ПСРЛ.Т. 15, вып. 1.Сгб. 118–119; Т. 18. С. 118–119.

83

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 135; Т. 18. С. 127.

84

См.: Лурье Я С Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С 28–32,5556,97–99.

85

См.: Кучкин В.А. Победа на Куликовом поле // ВИ. 1980. N» 9. С. 7; Он же. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 109–114; Класс Б.М. Об авторе и времени создания "Сказания о Мамаевом побоище" // In memoriam: Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997.

86

Там же. С. 369–370, ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 316; СПб., 1853. Т. 6. С. 94. Упомянутое в Житии Сергия благословение во время поездки Дмитрия в Троицкий монастырь, возможно, имело место перед битвой на Воже 1378 г., а с Куликовской битвой было связано только в "Сказании о Мамаевом побоище" (См.: Кучкин В.А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы; Он же. Сергий Радонежский // ВИ. 1992. № 10. С. 85–87; Это мнение оспорено Б.М. Клоссом: Класс Б.М. Избранные труды. Т. 1.С. 58–59). В летописной же Повести говорится о присылкб Сергием грамоты с благословением на Дон накануне битвы.

87

См.: Бегунов Ю.К. Об исторической основе "Сказания о Мамаевом побоище" // "Слово о полку Игореве" и памятники Куликовского цикла. М.; Л., 1966. С. 492–494; Кучкин В.А. Победа на Куликовом поле. С. 7; Он же. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы. С. 109–113.

88

ПСРЛ. Л., 1925. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 496; РГАДА. Ф. 181. № 20. Л. 366 об.-367.

89

Скрынников Р.Г. Указ. соч. С. 64.

90

См.: Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. С. 270, 276–279.

91

Пресняков А Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918. С. 325; Греков БД, Якубовский А.Ю. Указ. соч. С. 323; Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 628, 630.

92

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 5. С. 47; Насонов А.Н. Монголы и Русь. С. 136; Греков И

93

И.Б. Греков (Греков И.Б Указ. соч. С. 147) датировал этот факт (именуемый им "съездом" князей) 1 ноября 1381 г. и увязывал с переменами в Литве (поражением Кейстута от Ягайлы). Единственное основание — невозможность участия в этом мероприятии Олега Рязанского до установления им мира с Дмитрием Донским летом 1381 г. Но слова о "всех князьях" не следует понимать как указание на всех до единого лиц, носивших княжеский титул, включая непременно и Олега; речь идет, скорее всего, о князьях Северо-Восточной Руси, входивших в коалицию, возглавляемую Дмитрием. При этом княжеского съезда не было — князья "сослались" друг с другом, т. е. обменялись мнениями через послов.

94

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 146; ср. Т. 18. С. 133. В пространной повести о нашествии Тохтамыша некоторые черты позитивного изображения московских князей оказались сняты: там не говорится, что разбитые Владимиром Андреевичем татары прибежали к Тохтамышу "пострашены и биты", что царь ушел от Москвы, "чая на себе наезда" (Там же. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 337).

95

Там же. Т. 15, вып. 1. Стб. 148; Т. 18. С. 134.

96

Черепнин Л.В. Указ. соч. С. 648–650; Клюг Э. Княжество Тверское (1247–1485 гг.). Тверь 1994. С. 221.

97

63 См.: Егоров В Л. Историческая география Золотой Орды в ХП-Х^ вв. М., 1985. С. 218–219.

98

ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 339.

99

ДДГ. № 12. С 35–36 (духовная Дмитрия Донского).

100

ДДГ. № 11. С. 31 (договор Дмитрия с Владимиром Андреевичем).

101

См.: Павлов П.Н. К вопросу о русской дани в Золотую Орду // Ученые записки Красноярского пед ин-та. Красноярск, 1958. Т. 13, вып. 2. С. 101.

102

Для выплаты этой дани, по-видимому, брались деньги в долг у русских и му сульманских купцов (Водов В. "Долгь бесерменьскыи и проторъ и русский долгь" в договорной грамоте Дмитрия Донского с Владимиром Андреевичем Серпуховским // Russia mediaevalis. Munchen, 1977. Т. III). Примечательно, что во время своего похода на Новгород зимы 1386–1387 гг. Дмитрий требовал с новгородцев за различные провинности общую сумму именно в 8000 рублей (ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 345–347); очевидно, он стремился таким образом восполнить собранную в 1383–1384 гг. с разоренной войной территории великого княжения и ушедшую в Орду сумму. При принятии предположения о "сопряженности" этих двух выплат делается понятным, почему известия о них обеих содержатся именно в Новгородской IV летописи (т. е. у новгородского летописца конца первой трети XV в.): в Новгороде, видимо, хорошо осознавали наличие связи памятных для новгородцев событий зимы 1386–1387 гг. с задолженностью великого князя хану.

103

Приселков ММ- Троицкая летопись. С. 427 и примеч. 1.

104

Возможно, речь идет о землях по р. Суре, которые позже, в 1393 г., уже после перехода Нижнего Новгорода к московскому князю, находились под властью Бориса (см.: Акты феодального землевладения и хозяйства М., 1951. Т. 1. № 229).

105

ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С 367; Т. 5. С. 243.

106

ПСРЛ. Т. 25, С. 215; Т. 15, вып. 1. Стб. 155–156; Т. 18. С. 138 (точная дата в Московском своде; в Рогожском летописце и Симеоновской летописи указано только время года — весна). Сообщение о рождении Константина помещено в статье 6896 мартовского года, но в перечне событий, происшедших позже зимы, т. е. весной уже 6897 (1389/90) г.

107

Для этого из крупных рек Василию Кирдяпе действительно надо было форсировать только Яик, так как далее до Нижнего и Городца можно было добраться по Волге; а вот московскому князю пришлось бы переправляться и через последнюю, поэтому в отношении него указания об отъезде "за Яик" было бы явно недостаточно.

108

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Сгб. 156; Т. 18. С. 138.

109

ДДГ. № 12. С. 34.

110

История России: С древнейших времен до конца XVII века. М., 1996. С. 284.

111

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 157; Т. 18. С. 139.

112

ДДГ.№ 12.С. 36.

113

Там же. № 11. С. 31.

114

ПСРЛ. СПб., 1913. Т. 18. С. 142–143; М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 162–164.

115

Там же. С. 373; Т. 5. С. 245.

116

Там же. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 373; Т. 5. С. 245.

117

См.: Сафаргалиев М.Г. Распад Золотой Орды. Саранск, 1960. С. 161–178; Егоров ВЛ. Указ. соч. 221–223. Поход Тимура затронул и русские пределы: его войско дошло до Ельца (где правили князья козельской ветви черниговского дома), Василий Дмитриевич выступил с войском к Оке, в Москве ожидали нападения, но среднеазиатский завоеватель повернул обратно в степь (ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 165). Для предположения, что Тимур имел намерение разорить русские земли, иногда постулируемого в литературе, вряд ли есть основания: его целью был разгром Орды, углубляться в лесные области Руси н с политической, и с чисто военной точки зрения было бессмысленно (ср.: Князький И.О. Русь и степь. М., 1996. С. 108–109).

118

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1. Стб. 179. Как и к Мамаю, к Едигею применяются уничижительные эпитеты: "лукавый", "враждолюбительный", "кровожелательный", "зломысленный", "окаянный" (Там же. Стб. 179,182,185; Т. 18. С. 156–158).

119

ПСРЛ Т. 15, вып. 1. Стб. 165; Т. 18. С. 143; Т. 4, ч. 1, вып. 2. Стб. 385–386.

120

Приселков МД- Указ. соч. С. 450.

121

См.: ЧерепнинЛ.В. Указ. соч. С. 696–701,709-710.

122

ДДГ.№ 19.С53.

123

Приселков МЛ Указ. соч. С. 456, 459.

124

Halpenn ChJ. The Tatar Yoke. Columbus (Ohio), 1986. P. 134, 165.

125

Кучкин В А. Тверской источник Владимирского полихрона // Летописи и хроники: 1976. М., 1976; Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. // ТОДРЛ. СПб., 1993. Т. 46. Дата 1448 год была предложена А.А. Шахматовым на основе не анализа общего материала летописей, восходящих к Новгородско-Софийскому своду (он заканчивается 1418 годом), а интерпретации летописной записи о совпадении Пасхи с Благовещением, интерпретации явно ошибочной (См.: Бобров А.Г. Указ. соч. С. 10); сам Шахматов отказался затем от этой датировки, отнеся составление Новгородско-Софийского свода к 30-м гг. (Шахматов А.А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. с. 366).

126

ДДГ. № 20. С. 57; № 21. С. 59; № 22. С. 62.

127

Черепнин Л.В. Указ. соч. С. 724–731; ЛурьеЯ.С. Две истории Руси 15 века. С. 54–55.

128

См.: СрезневскийИ.И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т. 2. Стб. 1333.

129

ПСРЛ. Т. 15, вып. 1 Стб. 180–186; ср.: Т. 18. С. 155–159.

130

Карамзин Н.М Указ. соч. Т. 5. С. 113; Кирпичников А.Н. Куликовская битва. Л., 1980. С. 121; НазаровВД. Свержение ордынского ига на Руси. М., 1983. С. 19–20.

131

ПСРЛ Т. 11. С. 219, 221; СафараалиевМ.Г. Указ. соч. С. 189.

132

Сафараалиев М.Г. Указ. соч. С. 190–192. В историографии распространено мнение (основанное на данных Длугоша, писавшего во второй половине XV в.), что вплоть до 1417 г. у власти оставался Керим-Берди it Едигей его поддерживал (Наттеа-PurgstaW. Geschichte der Goldenen Horde in Kiptszak. Pest, 1940. S. 376377; Zdan M. Stosunki Litowsko-tatarskie za czasow Witolda // Ateneum Wileadoe. Wilno, 1930. T. 7. S. 565–569; Spuler B. Die Goldene Horde: Die Mongolen in Russland. 1223–1502. Leipzig, 1943. S. ISO-153). Но свидетельства современников (Шильтбергера, Шереф-ад-дина Йезди) и данные нумизматики рисуют иную картину: Керим-Берди царствовал менее года, его сменил литовский ставленник Кибяк (Кепек), а последнего в 1414 г. — Чокре, возведенный Едигеем (Шильтбераер И. Путешествие по Европе, Азии и Африке с 1394 по 1427 г. // Записки Новороссийского ун-та. Одесса, 1867. Т. 1. С. 37; Тизенгаузен В.Г. Указ. соч. Т. 2. С. 146; Марков В.К Инвентарный каталог мусульманских монет Эрмитажа СПб., 18 %. С. 501; Федоров-Давыдов Г.А Клады джучидских монет // Нумизматика и эпиграфика. М., 1960. Вып. 1. С. 176). Вступил ли Керим-Берди в период своего короткого правления в союзнические отношения с Едигеем (на антилитовской почве) — данных нет (если полагать, что это так, то решение не возвращать Василию Нижний Новгород можно приписать влиянию Едигея). Известна монета Керим-Берди, чеканенная в Орде в 818 г. хиджры (9.11.1415-30.11.1416) (Федоров-Давыдов ГА. Клады джучидских монет. С. 173). Возможно, он контролировал в это время какую-то часть ордынской территории. Но Едигей в 818 г. поддерживал Чокре, следовательно, тогда во всяком случае не был союзником Керим-Берди.

133

Там же. Т. 27. С 101; Т. 25. С. 247.

134

Там же. Т. 27. С 103; ср.: Т. 25. С 249.

135

Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 387. См. также: Лурье Я.С. Две истории Руси 15 века. С. 87–88.

136

ПСРЛ. Т. 25. С 245 (под 6930 г. мартовским); Т. 27. С 100 (под 6931 г.).

6. Горский А. А

137

См.: ПСРЛ. Т. 4, ч. 1, вып. 2. С. 351–366.

138

ПСРЛ. М.; 1962. Т. 27. С. 100–101 ("И доконча мир на том, что князю Юрью не искати княжения великого собою, но царем, которого царь пожалует, то будет великий князь Владимирьскии, Новугороду Великому и всей Русии"); М.; Л., 1949. Т. 25. С. 247.

139

ДДГ. № 22. С. 62.

140

См.: КромММ Меж Русью и Литвой М., 1995. С. 44–46.

141

Там же. Т. 27. С 107; Т. 25. С. 260.

142

ДДГ. № 37. С. 106. В последующих московско-тверских докончаннях этот пункт был снят (см.: Там же. Л» 59,63,79).

143

ПСРЛ. Т. 27. С. 108, см. также: Т. 25. С. 262, 394; СПб., 1912. Т. 12. С. 61–62.

144

ПСРЛ. СПб., 1910. Т. 23. С. 151

145

Так думал А.А. Зимин (Зимин АЛ Указ. соч. С 96).

146

ПСРЛ. Т. 27. С 103, Т. 25. С. 250, ДДГ. № 38. С. 108, 111,113,116.

147

АИ. СПб., 1841. Т. 1. № 40. С. 80; РФА. М., 1986. Вып. 1. № 19. С. 110–111; ПСРЛ. Т. 27. С. 114; Т. 25. С. 269. Дальнейшие отношения Москвы с Казанским ханством выходят за рамки темы настоящей работы.

148

ДДГ. № З8.С. 108, 111,113,116.

149

См.: Вельяминов-Зернов В.В. Исследование о касимовских царях и царевичах. СПб., 1863–1867. Ч. 1–4. Датировку образования Касимовского царства серединой 50х гг. см: Зимин А А. Указ. соч. С. 171–172. Здесь же убедительная критика традиционной датировки- 1452 г. (Вельяминов-Зернов В.В. Указ. соч. Ч. 1. С. 26–27; Вер над-кий Г.В. Указ. соч. С. 338) и предложения о создании ханства в 1445 г. по инициативе Улуг-Мухаммеда (Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. С 256–257; недавно эту точку зрения повторил

В.В. Трепавлов: Трепавлов В.В. Статус "белого царя": Москва и татарские ханства в XV-

XVI веках // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. М., 1993. Ч. 1. С 304).

150

Зимин АЛ. Указ. соч. С. 68, 158,195–196.

151

Лурье Я.С. Две истории Руси 15 века. СПб., 1994. С. 93; История России с древнейших времен до конца XVII века. М., 1996. С. 298; Скрынников Р.Г. История Российская IX–XVII вв. М., 1997. С 181.

152

Вообще противопоставление А.А. Зиминым "яркого" Шемяки "ничтожному" Василию

II (Зимин АЛ. Указ. соч. С. 202–203) выглядит неубедительно. Первый не выиграл в жизни ни одной битвы (а из поражений чего стоит один Белев!). У Василия II были как военные неудачи (в том числе против татар), так и успехи; он проявил недюжинную твердость духа в тяжелых для себя условиях, будучи ослеплен и сослан. Особенно сомнительно подчеркивание А.А. Зиминым в подкрепление своего тезиса фактов отсутствия вокруг Шемяки талантливых сподвижников и наличия таковых вокруг Василия. Обычно в истории как раз яркие сподвижники окружали яркого лидера, а серые — себе подобного (сравнить хотя бы "птенцов гнезда Петрова" и брежневское Политбюро).

153

47 См.: Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. С. 264.

48 ПСРЛ. Т. 23. С. 156; более краткий вариант известия о событиях 1460 г. см.: Там же. Т. 27. С. 122; Т. 25. С. 277.

49 ПСРЛ. Т. 27. С. 120, 123; Т. 25. С. 275, 278.

50 Под "Ахмутом" (в Типографской летописи-"Махмут") имеется в виду несомненно Махмуд (Сафаргалиев М.Г. Указ. соч. С. 264–265). Летописцы, как правило, четко не различали татарские имена "Махмуд" и "Ахмад", исключение (из летописей конца XV в.) — Типографская летопись (ср.: ПСРЛ. Пг., 1921. Т.24.С. 184, 186,192–193,194-200).

" Павлов А С. Критические опыты по истории древнейшей греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878. С. 207.

52 Класс Б М. Избранные труды. М., 1998. Т. 1: Житие Сергия Радонежского. С. 437–438. Редакция датируется "около 1442 г." (Там же. С. 168).

53 Попов А Н Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (Х1-ХУвв.). М., 1875. С. 360, 365, 376–377, 379–382, 384, 392–393, 395; ПСРЛ. Т. 25. С. 259–260.

154

54 РИБ. СПб., 1908. Т. 6. Стб. 674.

155

Там же. № 43. С. 126.

156

ПСРЛ. Пг., 1921. Т. 24. С. 186.

157

Семенов Л.С. Хронология путешествия Афанасия Никитина // Там же.

158

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 297; М.; Л., 1963. Т. 28. С. 133; М.; Л., 1959. Т. 26. С.

249.

159

Там же. Т. 23. С. 160; Т. 27. С 278.

160

Там же. Т. 23. С. 160; ср.: Т. 27. С. 278.

161

Там же. Т. 25. С. 298; Т. 28. С. 134.

162

Заметим, что летописные рассказы о первом походе Ахмата ненамного короче повествований об "Угорщине", при том, что события 1472 г. заняли (считая с момента выступления хана) около двух месяцев, а 1480 г. — около пяти; впечатление, произведенное отражением похода Ахмата 1472 г., сопоставимо, таким образом, с воздействием на современников "стояния на Уфе", хотя масштаб военных действий во втором случае был значительней.

163

Назаров В Д. Свержение ордынского ига на Руси. С. 33–34,42,61.

164

ПСРЛ. Т. 25. С. 302.

165

Такое предположение высказал Ю.Г. Алексеев (Алексеев Ю.Г. Государь всея Руси. Новосибирск, 1991. С. 86).

166

Сб. РИО. Т. 41, № 1. С. 1–5.

167

Там же. N» 2. С. 10–12.

168

ПСРЛ. Т. 24. С. 195; Базилевич К.В. Указ. соч. С. 111–113; Некрасов A.M. Указ, соч. С. 45–17.

169

Тем не менее между Иваном III и Джанибеком состоялся обмен посольствами, причем хан, очевидно, сознавая непрочность своего положения в Крыму, просил у великого князя в случае чего дать ему убежище ("опочив") в своей земле; Иван дал на это согласие. В наказе московскому послу к Джанибеку Темешу предусматривается возможность, что "умнеть царь посылати къ великому князю съ пошлины и съ пошлинными людми" (т. е. в отличие от Менгли-Гирея, станет претендовать на получение выхода): предписывалось категорически не соглашаться на это (Сб. РИО. Т. 41, № 3. С. 13–14).

170

См.: Некрасов A.M. Указ. соч. С. 50–51.

171

Сб. РИО. Т. 41, № 4. Примечательно, что Джанибек после восстановления Менгли-Гирея у власти некоторое время находился в Москве (в соответствии со своей ранее высказанной просьбой и просьбой Менгли-Гирея): Там же. С. 15.

172

ДДГ. № 69. С. 226, 228.

173

Там же. J* 69. С. 231.

174

Там же. № 70. С 234,?36,?38,?40,?44,?46,?49_

175

Таковы договоры Ивана III с Михаилом Андреевичем Белозерским и докончание с тверским князем (ДДГ. № 75. С. 279, 282; № 78. С. 295; № 79. С. 297).

176

loannis Dlugossii senioris canonici Cracoviensis opera. Cracoviae, 1878. T. 14.

P. 697.

177

См.: Лурье Я.С. Две истории Руси 15 века. С. 188.

178

ПСРЛ. Т. 25, С. 139–141; Т. 23. С. 82–83; Великие Минеи Четьи, собранные всероссийским митрополитом Макарием. СПб., 1869. Сентябрь. Дни 14–24. Стб. 13051309. Подробно об этой "Повести" см.: Горский АЛ. "Повесть о убиении Батыя" и русская литература 70-х гг. XV в. // Средневековая Русь [Вып.] 3 (в печати).

179

Сб. РИО. № 19. С. 62–69. Тексты писем Муртозы см. в Приложении II, № 3,4.

180

Усманов М.А. Термин "ярлык" и вопросы классификации официальных актов Джучиева улуса//Актовое источниковедение. М., 1979. С. 223–230; Он же. Жалованные акты Джучиева улуса XIV–XVI вв. Казань, 1979. С. 186–205.

181

Kiiiiynski S M. Op. cit. S. 331–332.

182

173 Например, в США годом обретения независимости считается 1776, хотя война за освобождение продолжалась после этого еще семь лет и Англия признала независимость североамериканских колоний только в 1783 г.

174 На это обратил внимание Ч.Дж. Гальперин (Halperin ChJ Russia and the Golden Horde. P. 7073).

175 См.: Словарь книжников и книжности Древней Руси: Вторая половина XIV–XVI вв. Л., 1989. Ч. 2. С. 325–326.

176 Голохвастов Д.П… Леонид Благовещенский иерей Сильвестр и его писания // Чтения ОИДР. М., 1874. Кн. 1. С. 71.

177 Там же. С. 71–72.

178 Казанская история. М., 1954. С. 55–56.

183

ДДГ. № 11. С. 31 (1389); № 17. С. 48–49 (1401–1402); № 66. С. 215 (1472).

184

Там же. № 89. С. 362; № 90. С. 365, 367,369; № 101. С. 417, 419.

185

Там же. № 9. С. 26 (1375 г., Дмитрий Иванович с Михаилом Александровичем Тверским).

186

2(1 Там же. № 9. С. 26; № 10. С. 30 (1382 г., Дмитрий Донской с Олегом Рязанским); №

15 С. 41 (1396 г, Василий I с Михаилом Александровичем Тверским); № 37. С. 106 (1439 г., Василий II с Борисом Александровичем Тверским); № 47. С. 142 (1447 г., Василий II с Иваном Федоровичем Рязанским); № 59. С. 187 (1456 г., Борис Александре — вич Тверской с Василием II), № 63. С. 202 (1462–1464 гг., Иван III с Михаилом Борнео — вичем Тверским).

187

Нет. 2~2делъ детии. Зделя. 4Доб. тако ли то добро, что тако даешь. 5Доб. Коутлуи. 6государь. 7в-6даль. 8'8сына ни брата. 9 Пропущено сказуемое, по смыслу — "не посылывалъ" или "не присылывалъ". 10Hem. 11–11Яет 12~12ежелегъ шлешь.

Content

Горский Антон Анатольевич Москва и Орда

ВВЕДЕНИЕ

Глава первая МЕЖДУ САРАЕМ И ИСАКЧОЙ: ДАНИИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ (70-е годы ХШ в.-1303)

Глава вторая ОСЛУШНИК ДВУХ ХАНОВ: ЮРИЙ ДАНИЛОВИЧ (1303–1325)

Глава третья РАСЧЕТЛИВЫЙ ВАССАЛ: ИВАН ДАНИЛОВИЧ (1325–1340)

Глава четвертая ПРИРАЩЕНИЕ СИЛ: СЕМЕН ИВАНОВИЧ (1340–1353)

Глава пятая СОХРАНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ: ИВАН ИВАНОВИЧ (1353–1359)

Глава шестая К ПОБЕДАМ ВОЕННЫМ И ДИПЛОМАТИЧЕСКИМ: ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ (1359–1389)

Глава седьмая ОТЦОВСКАЯ СТРАТЕГИЯ, СОБСТВЕННАЯ ТАКТИКА: ВАСИЛИЙ ДМИТРИЕВИЧ (1389–1425)

Глава восьмая В ПРЕДДВЕРИИ РЕШАЮЩИХ ПЕРЕМЕН: ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (1425–1462)

Глава девятая ОБРЕТЕНИЕ СУВЕРЕНИТЕТА: ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ (1462–1505)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ I

ПРИЛОЖЕНИЕ II

1