Татьяна Юрьевна Соломатина

Естественное убийство. НЕВИНОВНЫЕ

Глава первая

– Всеволод Алексеевич?

– Да.

– Нужна ваша помощь!

Чёрт, ну почему он не отключил эту бесовскую погремушку?! И что за дурацкая привычка – отвечать на все звонки, даже если входящий неизвестен?! Любопытство? Вряд ли. В пятьдесят лет, да при его профессии… Какое, к дьяволу, любопытство?! Стёрлось уже всё, истрепалось, вслед за способностью удивляться. Заработок? Деньги лишними не бывают, кто бы спорил. Ну да он уже достаточно обеспечен, чтобы позволить себе хотя бы два выходных провести на даче, лёжа в гамаке в компании бессмертного Гоголя. Никаких женщин, никаких дел… Ну какого чёрта он не отключил телефон? Рефлекс, мать его! Десятилетиями выработанный дисциплинарный рефлекс, мать-мать-мать!.. Да, кстати, мать неплохо бы навестить. Суббота так хорошо началась, что Всеволод Алексеевич о том, чтобы навестить разлюбезную Маргариту Пименовну (по прозвищу Рита Бензопила), ни разу и не подумал! Вернее – подумал, совсем не думать о Рите сыну не удавалось. Но твёрдо решил именно сегодня к ней не заезжать. Хотя у них было принято. Нет! В воскресенье. Или – ещё лучше – в понедельник. Понедельник всегда день тяжёлый, так что завершить его нанесением визита Рите Бензопиле было бы самое оно. Старуха стала окончательно невыносима с тех пор, как умер отец, но если не заезжать к ней хотя бы три раза в неделю, изведёт неотложными нуждами «старой и больной» женщины. То ей выпивать одной религия не позволяет, то какой-то омолаживающий на четверть века крем необходимо срочно подвезти, то у неё на хлеб денег не осталось из-за покупки жизненно необходимой ей триста сороковой сумки под двести тридцать вторые туфли. Совершенно непонятно, зачем ей деньги на хлеб, если она его лет двадцать как не ест? У других матери как матери – уже с правнуками возятся… Но вот об этом лучше старухе ни слова! Иначе: «У всех всё как у людей, только ты – старый бобыль! Ни жены, ни детей…» Если он старый бобыль, то почему её нельзя называть старухой? Сама как с добрым утром: «старая и больная», но если он пусть даже в шутку под рюмку скажет «старуха», что тут начинается!.. Нет, ну какого чёрта он не выключил мобильный?! Никогда не стройте планов! Особенно на такой коварный день, как суббота. Лишнее свидетельство в пользу того, что бога нет. Будь он на самом деле, разве позволил бы портить субботу, им же самим и созданную для бездумного созерцания? Не бойтесь воды, высоты и понедельников. Бойтесь не чтящих субботу!

– Всеволод Алексеевич! – напомнили о себе из телефона. – Нужна ваша помощь! Номер нам дал Семён Петрович… Мы сможем подъехать за вами в течение получаса.

Кому «нам»? Ну да если Семён Петрович – Сеня, – значит, помощь действительно нужна. Он парень умный и серьёзный, не смотри, что заводной и заполошный (хотя – это лучшее, что может дарить молодость). Но очень уж по-армейски прозвучало это «нам», тут не до шуток. Ему, Всеволоду Алексеевичу Северному, отлично известна такая публика. И эта известная публика в определённых ситуациях с места в карьер лишается чувства юмора, не говоря уже о чувстве священности субботы. Так что тут не отшутишься и на выходные не сошлёшься. Всеволод Алексеевич мысленно попрощался с дачным гамаком, «Мёртвыми душами» и прекрасным виски. А трубке сказал лишь:

– Я на машине. Сэкономим время. Диктуйте…

Записывать не стал, у него отличная память. Тем более, названа была громкая фамилия. Живописный адрес. Они все там гнездятся. Он завёл «Дефендер». Эх, такие выходные обломали! А ведь так хорошо начиналось утро…

Утро одинокого, немолодого уже мужчины. Высокого, стройного, в отличной физической форме, красивого, умного, немолодого уже мужчины. С профессией холодной и отчасти трагической. Некогда идеально пришедшейся ко двору его складу ума и особенностям характера. Хотя маменька видела Севу только и только хирургом, а отец так и не простил, что сын этим самым хирургом не стал. А стал тем, кем и был сейчас, – одиноким, немолодым уже судебно-медицинским экспертом. Высоким, стройным, в отличной физической форме, красивым мужчиной, с привычками не столь экстравагантными, сколь выдержанными, а следовательно – качественными. Мужчиной, свою внешнюю привлекательность и импозантность осознающим и при необходимости умело использующим, но не злоупотребляющим. Мужчиной, нежно любящим своё трудолюбивое, вкусное, наполненное содержанием одиночество. Особенно по субботам, когда одиночество отвечает взаимностью.

Выспался на пять с плюсом. Пробежался. Принял душ. Позавтракал. Для одинокого мужчины завтрак выходного дня – понятие сакральное. И если одинокий мужчина уже не так чтобы юн, то этот незамысловатый и частенько суматошный для самцов подвида «окольцованный» утренний приём пищи обрастает ритуалами, как остов затонувшего парусника – ракушками. Что понимают женатики в завтраке?! Им бы газетой-журналом (или – в нынешней модификации – Интернетом) от своих многочисленных домочадцев прикрыться. От них самих, от их просьб и понуканий, от гомона детей и внуков, от вечно недовольного голоса и заведомо-осуждающего взгляда супруги. Этим «счастливчикам» и затаиться-то негде, кроме как в туалете. И то только в том случае, если туалет не в квартире, а в собственном доме. За бронированной дверью. Вон, недавно приятель, тот самый Сеня, любящий отец четверых деток, проект архитектору заказал. Спальня хозяйская, спальня гостевая, каждому отпрыску – по отдельной комнате, а себе – отдельный флигель. Прихожая, кабинет, спальня, санузел. За бронированной дверью. Кроме шуток, так и наказал: «Здоровенный дом, чтобы каждой твари и гостям место. Санузлов штуки четыре зае… запроектируй. Надоело в очереди толкаться! А мне в самом дальнем крыле – отдельную квартиру. За бронированной дверью! Туалет мне там размером с кабинет, с книжными полками, с журнальным столиком, с розетками под телефоны-телевизоры и прочие спутники, чтобы законно несколько пепельниц, доступных с любого места. И бар. Да-да, прямо в моём отдельном санузле моей отдельной квартиры в этом бардаке! Всё равно бардак получится, я-то знаю. И камеру наблюдения, чтобы видеть, когда любимые жена и детки ко мне подкрадываются, козлищи!!! И в самом санузле чтобы дверь бронированная! Тоже!» Архитектор заказчика жалел, обещал всё исполнить в лучшем виде и просил его не нервничать. Но как Сеня может не нервничать, если к нему уже сейчас, в пусть не маленькую, но всего лишь квартиру, каждую субботу приезжают то тёща, то собственная мамаша с визитами вежливости, чтоб их! И не просто приезжают, а остаются ночевать! А если не приезжают, то жена начинает ныть: «Давай уже, просыпайся, завтракай, к маме поедем!..»

Не-не, Северному такое счастье не сдалось. Ни в целом, ни в частностях архитектурно-пространственных решений. Свою квартиру в «престижном элитном комплексе» – что на месте одной из недавних деревень – он всю под себя перекроил так, что дверей и самых обыкновенных-то почти нет, не считая входной. Он бы и в санузел дверь снёс, да бывающие здесь дамочки креативность могут не оценить. И друзья-приятели с жёнами. Точнее – жёны друзей-приятелей. А совсем уж без дамочек и друзей-приятелей как-то… Хотя, если подумать!..

Квартиру Северного – стометровую, на последнем этаже, с видом на Гребной канал – те самые дамочки называли «студией». Это его жутко бесило, но виду он не подавал. «Студия» – это рабочее помещение с походной койкой и такой же мойкой-плитой в задрипанном углу. Затворился скульптор, записался художник – наскоро слопал бутерброд, «чернилами» или беленькой запил – и в раскладушку кинулся. «Студия» равно «мастерская». Во всяком случае, для Северного. Что там эти модные девицы имели в виду – он не понимал. Потому что работу на дом не брал. Судебно-медицинские эксперты в мастерских и студиях не работают. Случись такое – дамочки первые не одобрят. Не говоря уже о психиатрах. Так что квартира Северного была местом обитания одинокого сибарита. Рай для отдохновения. Никаких «студий» или «мастерских». Но второе слово ассоциируется у дамочек в лучшем случае с учительницей по труду, а первое – вызывает просто физический трепет и добавляет владельцу «сту-у-удии» двадцать баллов к опции «сексуальная привлекательность». Кому не хватает – может, и на руку. А Северного раздражало. Поэтому юных фей, желающих постичь глубину психоанализа от шикарного мужского образчика, Всеволод Алексеевич без тени улыбки приглашал в однокомнатную «хрущобу» на первом этаже в Кузьминках. Меркантильные, допив свой капучино с привкусом несправедливого мироустройства, исчезали. Подвлюбившиеся – принимали как должное. И гипотетические Кузьминки. И фактическую Рублёвку. Приоткрывавшую за входной дверью лишённое перегородок большое помещение, бар на любой вкус и весьма обнадёживающий секс.

Пол добротный, паркетный. Дубовый. Рисунок с подбором. Посреди – ковёр, удобный диван, пара кресел и пуфики. По периметру – окна и книжные полки. Вся кухня – вокруг единственной колонны, которую не дали снести – сказали: «Сева, это же монолит! А ты хочешь последнюю, ёпть, несущую конструкцию подпилить!» Ну и ладно. Пусть себе несёт. Когда что-то на что-то опирается – это не может не радовать. О людях такое не часто скажешь. Поверху кухонной зоны никаких полок. Холодильник с морозилкой – и те внизу порознь. Только разглядев плиту и мойку, умело не афиширующих себя, и можно было догадаться, что это – кухня. Стол скорее напоминал письменный, разве что без ящиков. Задрапированная гардина скрывала балкон. А лоджия как раз вся открыта. Стекло и пустота. Видовая территория, так сказать. Или созерцательная. По настроению. На лоджии – удобное кресло-лежанка, лампа, столик для кофе и пепельницы.

Кровать в нише – спальня. Гардеробная встроена. Санузел – сегментом в углу. Девять метров стены – книжный стеллаж от пола до потолка. Любимая библиотека. И пространство, пространство, пространство. С любой точки. В любом направлении. Семейные такого не любят. Духа не хватает. Оправдываются, конечно, не этим. Но размах – удел одиночек. А у прочих в малогабаритных денниках должны учить уроки неразумные отпрыски и в чуть больших вольерах – изредка совокупляться их владельцы. Хотя как можно совокупляться, когда кто-то тут же, за иллюзорной, практически условной стенкой, учит какую-нибудь химию?! Или вообще ещё в куклы или машинки играет. Переиначенный большевиками на лукавый манер принцип «Разделяй и властвуй» уместил сознание граждан в необходимую и достаточную ячейку, а их быт – в квадратно-перегородочную схему. Так и привыкли: чем уже личное пространство – тем более оно кажется личным. Иллюзия. Но сработало. И до сих пор работает.

В обстановке же квартиры Всеволода Алексеевича Северного чувствовался изысканный вкус и ненависть к квадратно-гнездовому проживанию. Он был одиночкой. Такие встречаются чаще, чем принято полагать. Просто далеко не все могут позволить себе такую роскошь – самостоятельное проживание в полном, законченном комфорте действительно личного пространства. Где-то там, подальше – все они: родные и близкие, любимые и случайные, друзья-приятели с жёнами и без. А здесь – только я. И пусть весь мир удавится вместе со всем своим сильно семейным и прочим совместно-стадным счастьем!

Северный своего молодого приятеля, мечтающего о бронированной двери в санузел, изредка вытаскивает то в теннис поиграть, то в сауну попариться:

– Ну что, друг, ты счастлив?

– По-настоящему счастливы бывают только слабоумные и безнадёжные. И я, значит, тоже! – постоянно отвечает Всеволоду Алексеевичу его очень не по годам семейный и, видимо, по тем же меркам мудрый приятель. И вздыхает.

В гробу видал Северный такое «семейное счастье». Он только в том самом блаженном одиночестве прекрасно себя чувствует. Женским вниманием не обделён – только моргни, любого фасона молодухи накидываются. Бывало, соринка в глаз попадёт – так и моргнуть боязно. Не отобьёшься потом. Ну, такова она, особенность нормальной физиологии органа зрения: глазное яблоко двигается в глазнице; слёзная жидкость увлажняет и смазывает склеру, облегчая это движение; когда веко моргает – в интервале от двух до десяти секунд, – слёзная жидкость распространяется по всему глазному яблоку. Большая часть женщин даже этот, мягко сказать, неромантичный процесс воспринимает как любовную прелюдию. Да ладно там физиология органа зрения! Это ещё цветочки. Недавно вот сидел за барной стойкой далеко не пафосного кабака, никого не трогал, минералку попивал, телевизор смотрел и не моргал ни разу. Тут к нему подходит блондинка неземной красоты лет на тридцать его моложе. Мол, огоньку не найдётся? Классика. Прям таёжная заимка и усталая путница, а не барная стойка и очередное дитя мегаполиса, воспитанное квадратными километрами глянцевых страниц. Ну, нашёл он блондинке «огонёк», чего уж там на ровном месте философию разводить. Далее по плану. Та, разумеется, нет чтобы отойти, скромно поблагодарив и потупив густо унавоженные очи, водрузилась на соседний табурет и давай Северному отдых портить. Де, и скучно ей, и грустно…

– Кстати, как вас зовут?

– Всеволод Алексеевич.

И, заметьте, он не спросил, как зовут блондинку! Так она дематериализовалась? Держи карман шире!

– Ах, расскажите мне, Всеволод Алексеевич, что-нибудь интересное!

Джентльмен он или где? Заказал ей рюмку мятного ликёра, потому что детям виски с утра наливать бесполезно, и рассказал. С интересом рассказал про то, что существуют два хорошо охарактеризованных пути апоптоза: с участием рецепторов клеточной гибели – внешний путь, и с участием митохондрий – собственный путь. И что апоптоз индуцируется связыванием специфических лигандов из группы TNF со своими рецепторами – рецепторами клеточной гибели. Обычно после таких «интересных» рассказов мухи дохнут. Причём прямо в том мятном ликёре. Но кто же знал, что юная блондиночка – студентка биофака МГУ. Пришлось быть джентльменом до конца – провести с ней всё утро, весь день и даже всю ночь. Хотя в планы Всеволода Алексеевича не входило уестествление этого полевого цветка мироздания. В баре он ждал букиниста. Что, впрочем, не помешало. И Северный отчалил в своё идеальное холостяцкое гнездо не только с биологически подкованной студенткой, но и с четырнадцатью томами полного собрания метаний Николая Васильевича Гоголя, созданного асами препарирования словесности, 1940–1952 гг. издания. Метаний Гоголя в достижении недостижимого в сочинительстве – совершенства.

Впрочем, оно было хорошо, это биологически подкованное существо. Особенно умытое. Хотя, как обычно все они, нарушила гармонию. С каким омерзением он отмывал от лохани для омовений полоску, оставленную пеной. С каким отвращением выбрасывал её помаду, забытую ненароком на полочке в ванной комнате. Все они, что ли, страдают этим «ненароком»? У семейных, поди, бабы ещё и прокладки разбрасывают где ни попадя? И что, так трудно, поплескавшись в ванне, смыть за собой? Или эти создания под названием «женщины» полагают, что «забытая» помада – это метка? Простите, дамы, это территория самца, отрицающего брачные игры. А «пенная» кайма – это вообще… Эпидермис, кожное сало, щетинистые и пушковые волосы. О нет! Никакой профессиональной деформации! Сплошная констатация фактов… Почему он должен смывать чужое кожное сало, сторонний эпидермис, не говоря уже о щетинистых волосах, со своей ванны?..

Ну да бог с ней, этой девицей. И с ними – все они одинаковые! Сегодня – без никаких! У Северного суббота. Размеренный завтрак – и на дачу. С Гоголем. Совершенство требует самоотречения. Можно даже сказать – радостного, первобытного самоотречения. Так что – сперва кофе с сигареткой на лоджии. Насыпать щедро в турку. Турку слегка прогреть. Налить холодной воды. Размешать. Дать подняться. Снять. Дать подняться. Снять. Дать подняться. Снять. Чайную ложку мёда и полдольки чеснока. Настоять две минуты. Вынуть чесночину, налить в фарфоровую чашечку, поставить на деревянный поднос «под Прованс» – и немедленно выйти на балкон. Там на столике прописана пепельница, и никто её оттуда не выживет с воплями: «Не кури на балконе! Закрой окно! Открой окно! Тут же дети! Как ты не понимаешь…» А тут и понимать нечего. Собрать всех детей в кучу, сверху на них – пепельницу размером с ванну, и курить, курить до посинения… Так что с кофе можно выкурить не одну, а две сигаретки, свысока посматривая на город, полный «некурящих» детишек, их «ненароком» попивающих мамашек и плаксивых «глав семейств». Хорошо жить на последнем этаже! Хорошо быть холостым и бездетным! Хорошо делать только то, что тебе по душе. И только тогда, когда тебе этого хочется! Его молодой приятель пьёт наспех залитый кипятком порошковый суррогат, так же наспех давясь никотином на лестничной клетке. Не-не-не, Всеволод Алексеевич может курить где угодно в своей собственной просторной квартире, где всё на своих местах и никакой неразумный щенок не потянется своей шкодливой грязной ладошкой к многочисленным редким книгам из кропотливо собираемой десятилетиями библиотеки. Ни к каким редкостям, ценностям и просто памятным безделицам. Никто не запачкает твою льняную рубаху цвета топлёного молока и не наступит грязной сандалией на нежнейшей выделки телячьей кожи мокасины. И никому в голову не придёт использовать твои запонки, например, вместо глаз у пластилинового снеговика. Старшая дочурка приятеля как-то попыталась запонку Всеволода Алексеевича просто-напросто проглотить. Причём вместе с манжетой. Всего слюнями вымазала, брр!!! Слизью, лизоцимом и птиалином. Хорошая девочка! Отличная даже. Когда далеко. Хорошо, сейчас уже подросла и обожает «дядю Севу» большей частью на достаточном расстоянии, не входя в непосредственный телесный контакт. И больше не слюнявит и не пытается отобедать предметами его туалета.

После медитативного балконного кофе с сигаретой – вернуться на кухню, соорудить пару бутербродов из белого хлеба, сливочного масла и малосольной форели. С ржаными сухариками форель пусть едят те, для кого фигура – это жизнь впроголодь. Для Северного фигура – это жизнь с нагрузками. И нехай молодые приятели – те, что с четырьмя детьми и на десять с лишком лет моложе, – завистливо уточняют за теннисом:

– Сева, ну как это тебе удаётся?!

– Пять раз в неделю – утренняя пробежка пять километров. Три раза в неделю спортзал. Раз в неделю теннис и сауна. Раз в неделю, понимаешь? Не три раза в год сделать на корте вид, что у тебя тоже есть шорты и ракетка, как у всех, а раз в неделю именно теннис. После тех трёх раз – в неделю! – когда спортзал. И после пяти ежеутренних пробежек по пять километров. А потом жри свои любимые пельмени вёдрами. Тебе расписать индивидуальную программу?

Всеволод Алексеевич пельмени не любил. Пельмени любил его молодой многодетный приятель, который всё собирался пойти в спортзал. Но не шёл и потому уже обзавёлся выдающимся круглым животом, как будто четыре раза рожала не его жена, а он сам. Жена же как раз была если не в отличной, то, как минимум – в хорошей форме. Живот у неё был меньше, чем у мужа, а одышки не было вовсе. Молодой же приятель Всеволода Алексеевича после пары сетов выглядел не очень молодым и совершенно точно – не здоровым: красный, потный, задыхается, глаза безумные, волосы во все стороны торчат. Северный же пружинисто прыгал, излучая бодрость и готовность, вроде как ещё и игру-то не начинал. Об азарте и речи не шло – игра с молодым другом была скорее актом благотворительности. Толерантность в отношении альтернативно-гармоничных личностей.

– Ты с полгодика в настольный хоккей в доме престарелых поиграл бы для начала! – подначивал его Всеволод Алексеевич.

– Я-то… в доме… престарелых… ЫХ! – задыхаясь, язвил друг-приятель. – Никогда… не окажусь! ЫХ!.. У меня дети… А вот ты!..

Так вот, оказывается, для чего люди заводят детей! Ну да, если вспомнить, для чего он нужен Рите Бензопиле… Спиртного подвезти по требованию да закуски покошерней. Зудёж послушать. Может, сдать Риту в дом престарелых «побогаче»? Там людно, мозги можно медсёстрам компостировать. Правда, зачем Рите медсёстры? Она здорова как бык.

Так, ну к чёрту семейных, дамочек, Риту и далее по списку. Сегодня суббота! День, чтобы святить!.. В том числе – трапезу!

Белый хлеб, сливочное масло, слабосолёная форель, греческие маслины, пара ломтиков брынзы, розовощёкий красавец помидор, ароматный базилик – и достаточно. Допить кофе с ещё одной сигареткой. Финал, завершающий субботний размеренный завтрак. Кофе с сигареткой прямо здесь, на кухне. И никакая мелюзга под ногами не крутится, требуя коктейль с бананом. И никакая «жена и мама» не прогнусавит: «Сева, не кури на кухне! Сева, ты что, не видишь, что у меня в руках блендер? Сева, вытри Грише сопли и дай Даше её зайца!» Нет-нет, только покой и умиротворение кофе и сигареты. Тарелку с чашкой вымыть, одеться – и в путь! Ему не сложно вымыть за собой тарелку с чашкой, так что совершенно непонятно, зачем мужчины женятся? Чтобы вытирать сопли, подавать зайцев и делать вид, что тёща – тоже человек? Некоторые говорят, что заключают браки по любви. Надо бы как-то уточнить у молодого приятеля, по любви ли он женился и по любви ли четырьмя детьми обзавёлся. По любви, по любви… Северный сам к этой любви руку приложил в нужном месте в нужное время. И хотя всё было достаточно грубо и очевидно, но молодой друг искренне уверовал, что сам пришёл к этой очевидности. А как иначе? Хорошие дамочки – большой дефицит. Такие экземпляры, как его молодой дружище, – тоже. Отчего бы и не ощутить себя создателем, если в данной конкретной точке вселенной все исходные данные к созданию же и подталкивают? Ну, пусть не создателем – главным технологом вполне пока, тьфу-тьфу-тьфу, успешного «Family Engineering». Это потом думают, что они сами себе технологи. Никакой благодарности не испытывают, все не ими придуманные правила за свои собственные выдают. Это потом.

– Я понял, Северный! – орал друг после рождения первенца. – Я понял! Для тебя любовь – это бог! А для меня любовь – это план!

Какой, к чертям, бог для судмедэксперта? Тот, что ли, который «есть любовь»? Насмотрелся он на кадавров, умерщвлённых по сильно большой любви. Из ревности, по пьянке или потому что любимая жена картошку сажать не хотела. Ага, и такое было. Муж с женой выехали по весне на свои шесть соток. Приняли национального русского напитка для огороднического вдохновения и… И тут она не захотела картошку сажать, курва такая! Слово за слово – всё о любви, поди, были слова-то… И привет – муж её ножичком и потыкал в разные жизненно важные органы типа сердца, лёгких и печени. И, там, «по мелочи» – кишечник, селезёнка… Куда же без них, без «мелочей», при проникающем ножевом в брюшную полость? Слегка протрезвев, фигурант вспомнил, что любит жену. Вызвал «Скорую». В больнице сильно любимая жена померла. А труп – уже к ним, в судебку. Криминальный потому что. Муж на суде очень плакал. Раскаивался, что сильно любимую жену холодным оружием умертвил. «Как такое вышло, сам не пойму! Не, ну а чего она?.. Ненамеренно я! По неосторожности!» Грамотный, сукин сын.

Хотя, да. Прав молодой друг. Всеволод Алексеевич верил в любовь. Примерно так же, как верил он в бога, зелёных человечков и вселенский разум. То есть существование подобного допускал. Но если, как фибрин плетёт свою сеть вокруг захваченных эритроцитов, Всеволод Алексеевич видел, пусть даже и через электронный микроскоп, то бога, зелёных человечков, вселенский разум он не наблюдал даже через самый мощный телескоп. Хотя, разумеется, будучи мужчиной весьма неглупым и очень хорошо образованным, понимал, что если человек пока чего-то не открыл, то это вовсе не значит, что этого «чего-то» не существует. Существует, существует, будьте покойны! Существует – открыли мы это или оно ещё для нас закрыто. Так что Всеволод Алексеевич верил. Спокойно верил в то, что «проживёшь подольше – увидишь побольше». А вот когда увидишь, тогда и разговор конкретный будет. И за любовь в том числе.

Вот полное собрание сочинений Гоголя – это да! Это пусть не любовь, но вполне себе страсть, и уж куда более сильная, чем к блондинкам, брюнеткам, шатенкам и рыжим самых разнообразных фасонов и возрастов. Как там букинист-добытчик сказал: «Отличный выбор. И состояние прекрасное – все пятьдесят с лишним лет книги просто стояли на полке. Причём – на одной и той же. И, судя по всему, никто их ни разу так и не открыл. А ведь именно это собрание незаменимо для любителей Гоголя! Оно считается академическим, выходило в течение более десяти лет и стало первым наиболее полным сводом художественных текстов и писем Николая Васильевича. Ни прижизненные собрания, ни первые посмертные не были и не могли быть настолько полными, как это. Тексты для этого собрания очень скрупулёзно готовились текстологами, стремившимися восстановить подлинные гоголевские строки. Подобная “реставрация” – всегда сложная, тончайшая работа. В случае же с Гоголем – особенно. Известно, что он и другим советовал, и сам много раз переделывал черновики, и не бросал работы, даже если произведение уже увидело свет, не успокаивался, пока не достигнута гармония. А иллюстрации?! А факсимиле рукописных страниц?! Но это всё ерунда по сравнению с тем, что готовилось это издание с 1937 года, пережило войну, и редакторов-корректоров и прочих специалистов регулярно отстреливали и те и эти, и красные и чёрные. Но несмотря на это… Раритет, Сева, как есть – раритет!»

А то Северный сам этого не знал! Иначе чего бы он заказывал старому пройдохе именно это издание, включавшее даже «Ганса Кюхельгартена»! Cтатьи, словари, вклейки… Так что не надо цены набивать сверх прежде оговорённых. Впрочем, старый пройдоха-букинист любил своё дело и продавал книги только в хорошие руки, частенько выручая из рук плохих или ослабевших. И о дальнейшей судьбе иных раритетных изданий беспокоился. В должных ли условиях проживают? Не тесно ли им на полке? Не влажно ли им в нездоровой атмосфере? Ни дать ни взять – добрый дядюшка-опекун.

Суббота. Дача. Гамак. Никаких блондинок. Никаких друзей-приятелей, их жён и детей. Никакой Риты Бензопилы. Блаженное дачное одиночество и том Гоголя – с любимыми «Мёртвыми душами», бутылка односолодового виски. Вечером – камин и всё тот же Гоголь всё с тем же виски. Круговорот классики в отдельно взятой человеческой природе.

«В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки: отставные подполковники, штабс-капитаны, помещики, имеющие около сотни душ крестьян, – словом, все те, которых называют господами средней руки…»

Всеволод Алексеевич выехал на проспект и сосредоточился. То есть перестал думать о гамаке, Гоголе, виски, великом и могучем русском языке, любви – и вообще перестал думать. Просто двигался в нужном направлении.

Глава вторая

Вскоре Северный был на месте. Без проблем проехал шлагбаум. Ворота предупредительно распахнулись метров за пятьдесят. «Интересно, автоматика или обученный “номер” на кнопке перед видеомонитором?» – мелькнула мысль. В любом случае его ждали. К машине тут же подскочил форматный парень – охранник из бывших кадровых, хоть и, разумеется, по гражданке. Показалось даже, что еле сдержался, чтобы не козырнуть. Дисциплинарные рефлексы хоть и условные, но въедливые.

– Всеволод Алексеевич? Прошу. Вас ждут.

Они прошли по ухоженной дорожке, петлявшей среди ровно подстриженных газонов, поднялись по лестнице на каменную террасу, обнесённую вычурной ковкой под «райские яблочки», и сквозь большие стеклянные двери вошли в просторный холл, на удивление – для иных богатых – со вкусом обставленный. К тому же – никаких росписей на стенах, никаких зарослей из пальм. Всё стильно и неброско. И очень дорого. На бежевом кожаном диване сидел заплаканный молодой мужчина. Смазливый, но из серии «никакой». В мужчине только внешняя привлекательность редко бывает достаточной. Необходимо что-то ещё. Интеллект. Характер. Личность. Желательно – три в одном. Тогда никакая красота не помешает. Что правда, триединству «Интеллект. Характер. Личность» никакая внешняя непривлекательность не повредит. Для мужчин фенотип куда менее самоценен, чем для женщин.

«Смазливая рохля», как про себя сразу же окрестил Всеволод Алексеевич молодого человека, всё ещё периодически всхлипывал. У распахнутого окна, спиной к входной двери, стоял другой – седой и покрепче. Охранник подошёл именно к нему и тихо, но чётко отрапортовал:

– Леонид Николаевич, господин Северный прибыл.

Стоявший у окна развернулся и… Перед Северным предстал сильный пожилой мужчина, как будто только справившийся с предательской мимикой. Такие мужские лица – несущие на себе неявные для прочих, но очевидные для опытного глаза следы волевого овладения собой, – куда страшнее ликов истерики и гримас слёз. Вот он, истинный потерпевший, если применим этот протокольный термин к страданию. Вовсе не диванная плакса, а именно этот человечище с углублёнными морщинами на лбу, с оконтуренными складками носогубного треугольника, со скатившимися со скул желваками. Северный мог поспорить на свою профессиональную репутацию, что несколько часов назад этот человек выглядел иначе. Но что-то царапнуло, какой-то неуловимый диссонанс. Хотя, навидавшись за свою долгую профессиональную жизнь ликов скорби, горя и беды, Всеволод Алексеевич уже ничему не удивлялся. Иных именно спасательный круг злобы выручает от гибели в бездне отчаяния. Сложные экспертизы, в коих господин Северный спец, не выносят преждевременных выводов, а также симпатий и антипатий. Только факты. Итак, есть рыдающая смазливая рохля помоложе, есть удручённый злой сильный мужик постарше и, значит, где-то тут есть дорогое им обоим тело. Если бы в теле всё ещё была душа, то вместо судмедэксперта тут была бы «Скорая». Это и есть первый смысл прочитанной мизансцены. Самый правильный. Хотя и поверхностный.

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич. Я – Корсаков. Леонид Николаевич. Около часа назад мой зять обнаружил… – Голос чуть дрогнул, но тут же выровнялся и окреп. – Около часа назад мой зять обнаружил труп моей дочери. В ванной комнате её спальни. Он позвонил мне. Мои люди связались с вами. Мы хотим, чтобы вы осмотрели место… – Леонид Николаевич запнулся, – …место, где всё произошло, раньше милиции. Прошу прощения, что побеспокоили вас в выходной, но, как вы понимаете, дело не терпит отлагательств.

– Разумеется, – коротко ответил Северный.

Молодой парень на диване громко разрыдался.

– Прекрати истерику! – припечатал Корсаков.

Тот немедленно заткнулся.

– Саша, проводи Всеволода Алексеевича, – спокойно сказал он охраннику, встретившему Северного, и снова повернулся к окну.

Охранник жестом пригласил судмедэксперта следовать за ним на второй этаж.

– Это спальня хозяйки, – Саша открыл дверь. – Справа – гардеробная, налево – ванная комната. Я вам нужен?

– Вы не хотите заходить в ванную комнату, Саша? – уточнил Всеволод Алексеевич.

– Если честно, то не очень. Я там уже был, но если я вам нужен…

– Нужны, Саша. Мне нужна информация. Но вы можете оставаться в комнате.

Спальня была просторная. Совершенно женская, если не сказать «девчачья». Розовые занавеси, бледно-розовый толстый ковёр, покрывало на кровати цвета, что называется, «варёного мяса», светильники-бабочки, обои – ожившая мечта куклы Барби, вышедшей замуж за разбогатевшего в колониях сквайра: эдакий микст из мелких розочек и тускло отсвечивающих хаотично-геометрических линий на фоне цвета ядовитых пионов. Дорогущая итальянская «потёртая» мебель совершенно невменяемого, на вкус Северного, колеру. Наверняка обозначенного в каталоге как-нибудь претенциозно, типа «rosy antique». На кровати валялись тряпки. Фирменные платья, отличные джинсы, ночные рубашки и пижамы. Как будто кто-то просто выкидывал вещи из шкафа. Но шкафа в самой спальне не было. Комод. Столик с зеркалом. Прикроватные тумбочки. «Справа – гардеробная». Кто-то выкидывал вещи из гардеробной в спальню? Может, и сама хозяйка. Куклы Барби такие неряхи. На одной стене – неожиданно – молитва «Отче наш» на холщовом полотнище. На стене напротив – выдержка из «Упанишад» на каком-то домотканом ковре:

Где есть экстаз, там есть творение;

Где нет экстаза, там нет творения.

В безграничном есть экстаз;

Нет экстаза в ограниченном.

На прикроватной тумбочке лежала книжица в переплёте. Северный открыл её на случайной странице и пробежал первый попавшийся абзац:

«На восьмом месяце формируется центр белого цвета, который находится в 70 см над макушкой головы, центр Ангела-Хранителя. На девятом – центр Святых Водителей, располагающийся приблизительно в 9 метрах над головой, он золотистого цвета. Если ребёнок родился семимесячным, то физиологически он уже сформирован, но у такой личности не будет ни Ангела-Хранителя, ни Святого Водителя. Такой человек вполне жизнеспособен, но какова его судьба?»

– М-да. Полная эклектика на розовом фоне… – пробубнил он про себя и обратился к охраннику: – Саша, хозяйка всего этого спала с мужем?

– Что? – опешил тот. – А-а-а… Ну да, они, конечно же, спали. Наверное. Раз она забеременела.

– Я имею в виду – здесь. Именно здесь, посреди экзистенциальных ковров на розовом фоне.

– Я не вдавался в подробности их отношений – это не моя работа. В доме есть и его и её спальня. Но тут вообще много комнат. Так что в каких из них они спали вместе, а в каких – порознь, я не знаю.

– Понятно, понятно, – Северный замолчал. – А какая работа – ваша?

– Ну, я всегда при Леониде Николаевиче… Настя была хорошая, вежливая! – чуть не простонал охранник Саша. Видимо, его угнетала тишина. Не вообще тишина – таких парней, как этот Саша, редко что угнетает, – а тишина в данном конкретном месте. И вообще – угнетало данное конкретное место. Не ясна была причина. Неужто охранник такой трепетный, что смерть дочери хозяина напрочь выбила его из колеи? Может, был влюблён? Такое случается. Нет, на влюблённого не похож. Что-то другое. Сейчас не важно.

Всеволод Алексеевич прошёл в ванную и уже оттуда спросил:

– Эта дверь была открыта, когда вы приехали?

– Нет.

– Саша, будьте любезны, принесите мне мой саквояж. Он на заднем сиденье машины. Спасибо.

Охранник явно был рад сорваться отсюда не только за саквояжем, но и в кандалах по этапу. И тут Северный мог его понять. Даже если парень и повидал немало, то такого он явно не видел никогда. На лацкане пиджака мокрое пятно. Очевидно, что его неожиданно стошнило и он был вынужден отмывать завтрак со своих «доспехов». Если эту ванную комнату видели муж и отец, то… То понятно, отчего муж рыдает. И остаётся только восхищаться самообладанием отца покойной. Крепкий мужик этот Корсаков. Но как-то слишком, на первый взгляд. Олигархи, конечно, «нелюди по определению», если верить яростной народной молве, но обстоятельства, подобные случившимся, уравнивают всех. Исключение может составить патология. Но её, как правило, сразу видно. Не тот случай.

Зять, рыдающий взахлёб?.. У всех по-разному – статистика у Северного накоплена немалая. Но не всё и не всегда умещается в статистические рамки. Особенно такое. Пока непонятно, невнятный он какой-то…

Ванная комната побольше иных гостиных. И тоже – в безумно-розовых тонах и всевозможных их оттенках. Пол весь залит кровью. Тело Насти Корсаковой – в наполненной почти до краёв ванне. Голова на специальном подголовнике. На полу, невдалеке от красивой вместительной лохани на чугунных лапах – плацента с культёй пуповины. Для тех, кто понимает. Для человека же, медицинского образования не имущего и с родами не сталкивавшегося, это – как омерзительная груда чего-то окровавленного, бордово-слизистого, с выползающим оттуда огромным, толстым, витым, белёсым, дохлым глистом. По периметру ванной комнаты, отделанному широким керамическим бордюром, расставлены толстые ароматические свечи – чёрт, розовые! – почти все оплывшие, но в некоторых ещё продолжают теплиться огоньки.

– Я принёс ваш саквояж! – раздался голос охранника из комнаты.

– Отлично! Спасибо, Саша.

Северный вернулся в спальню, закатал рукава рубашки, открыл саквояж, достал пакет, разорвал его, надел длинные резиновые перчатки и вернулся в ванную комнату. Сперва внимательно осмотрел волосистую часть головы, лицо и шею трупа. Молодая женщина. Примерно двадцати семи – тридцати лет. Rigor mortis[1] не наблюдается. Да и откуда ему взяться в тёплой воде у упокоенной не более двух часов назад? Более ничего – до приезда официальных компетентных лиц при погонах и полномочиях. Радости инвазивных и биохимических исследований оставим тем, кто сегодня в судебке дежурит.

Северный запустил правую руку в кровавую ванну и принялся её тщательно обшаривать. Спустя несколько минут он окликнул охранника:

– Саша, где ребёнок?

– Какой ребёнок?

– Саша, когда женщина умирает подобным образом, то где-то поблизости непременно должен быть ребёнок. Живой или, как я предполагал, мёртвый. Но у нас нет никакого ребёнка.

– Подобным образом? – эхом отозвался парень. – Разве она не вскрыла себе вены?

– Нет, Саша. Она умерла сама, но вены для этого она себе не вскрывала. Я, разумеется, не рискну сказать на все сто, но уверен, как минимум, на девяносто девять и девять, что воды в лёгких не будет. Так что это и не утопление. Она умерла от кровотечения. Все ремесленно-протокольные подробности выяснят на секционном столе и в лаборатории. Но должен быть ребёнок. Или его тело… – Всеволод Алексеевич с треском содрал перчатки, вышел из комнаты и быстро спустился вниз.

– Олег, вы обнаружили жену?

– Да, я прилетел… приехал… Зашёл в дом. Позвал Настю – никакого ответа. Она всегда выходила меня встречать, даже если я не звонил…

– В этот раз вы ей не звонили? – перебил Северный.

– Нет. Я не хотел её беспокоить.

– Во сколько точно вы её обнаружили? «Около часа» при таких обстоятельствах…

– Я что, должен был смотреть на часы?! – взвизгнул Олег. – Ещё в ежедневник прикажете вбить, да? Я увидел жену в таком виде, а вы…

– Какой у неё был срок? – спокойно перебил его Северный.

– Она считала, что уже пора…

– Вы знали, какой у неё срок? В неделях! – Всеволод Алексеевич повысил голос.

– Нет! Она не наблюдалась у врача… Я пришёл, позвал. Ни Насти, никого… Я поднялся наверх, зашёл в её спальню и… – Олег снова начал всхлипывать. – Я увидел там…

– И что вы сделали?

– Я сразу позвонил Леониду Николаевичу…

– Вы не кинулись к жене, не стали её тормошить? Не вызвали «Скорую»? Не искали ребёнка? Возможно, что его ещё можно было спасти. Плацента не в ванне, а на полу. Пуповина перерезана. Сомневаюсь, что ваша жена, коль скоро она уже рожала в воду, стала бы вставать из ванны и перерезать пуповину. Она бы таскала на себе новорождённого вместе с плацентой до полного и окончательного загнивания последней! И я сильно сомневаюсь, что она, даже перерезав пуповину самостоятельно, встала из ванны, вышла, куда-то спрятала ребёнка, а затем снова улеглась в воду. Тут был кто-то ещё! С вашей женой кто-то был! Плод, новорождённый, ребёнок – называйте как угодно! – не мог испариться! – Всеволод Алексеевич посмотрел на подозрительно чистый костюм зятя господина Корсакова.

– Разве ребёнок не утонул? – несколько растерянно спросил безутешный муж. И тут же продолжил взбешённо: – Я испугался и позвонил Леониду Николаевичу. Я не подумал о ребёнке. Настя в последнее время была немного не в себе, как-то слишком, знаете ли. Ставила на место шишковидную железу, открывала каналы ясновидения и… – Олег всхлипнул. – Не важно! Я испугался, позвонил… И – да! – я переоделся. Не знаю почему! Я ещё и кофе выпил, пока ждал. Я не помню, что ещё делал…

– Вы не нашли ребёнка, Всеволод Алексеевич? – раздался ровный голос Корсакова.

– В том-то и дело, что нет… Вызывайте уже милицию-полицию, Леонид Николаевич. Я останусь, пока они не приедут, разумеется. И они, и коллеги. Где у вас можно курить?

– На террасе. И на задней веранде.

Северный вышел через заднюю дверь.

– Чёрт, тело ребёнка наверняка где-то там, в комнате. И скорее всего, это именно тело. Так что пусть уж лучше менты его обнаружат… – бормотал он про себя, доставая пачку, вытряхивая из неё сигарету и прикуривая. – Хотя… Да нет. Эти привратники Галактического Родового Портала, если что, – ноги в руки и в сторону. А если это всё-таки ещё живой ребёнок, а не тело? Смерть девушки предположительно наступила меньше двух часов назад. Это по времени обнаружения, звонков, приездов. Тайминг, так сказать, со слов. Но кто же людям на слово верит? Если по температуре тела, то ничего не скажешь. Водичка как раз, что называется, «комнатная». Сколько ей времени надо, чтобы остыть «с» – «до»? Со скольки до двадцати пяти по Цельсию? Может, там горячая вода была? Очень тёплая, в смысле. А то и подливал кто уже после? Да плюс закрытое помещение – эффект сауны… В общем, не столь важно. Плюс-минус совсем недавно. Тогда же, видимо, и ребёнка куда-то упаковали. Младенцы – они выносливые, хоть и хрупкие. Так что, если не колошматить ими о кафельные стены, то вынесут и достаточно долгое переохлаждение. В доме тепло. Но куда же могли его засунуть? На психозе фантазия такие кренделя выкидывает! Но это если сама родильница. Но рано для психоза… Да и ортостатические дела никто не отменял – стала бы она прыгать из ванны наружу и обратно, наверняка бы коллапс поймала. И сама бы тут на полу валялась, и ребёнка бы уронила. Тут бы был. А если не она? Кому здесь могло понадобиться, чтобы младенец тихо загнулся где-нибудь в коробке? В коробке… Вот чёрт!

Бросив сигарету, Всеволод Алексеевич быстро вернулся в дом. Взбежал на второй этаж и дальше – через Настину спальню в гардеробную. Следом тут же появился охранник Саша.

– Спокойно, молодой человек! – прикрикнул на него Северный. – Не думаете же вы, что я хочу порыться в нижнем белье покойной удовольствия ради?! Но не уходите, свидетели лишними не бывают. Стойте тихо и не шевелитесь. Даже не дышите!

Саша замер как вкопанный и, кажется, всерьёз собрался исполнить все приказания в полном объёме. Всеволод Алексеевич подошёл к обувному стеллажу, оглядел внимательно и прислушался. Тихо. Пробежался намётанным глазом по коробкам на стеллаже, потом по нескольким парам сапог, стоявшим на стойке внизу. И опять по коробкам.

– Так-так, вряд ли хозяйка ботфортов, которые иные девицы носят в Монако и летом в тридцатиградусную жару, будет хранить от них коробку, – пробубнил Северный про себя, снимая со стеллажа глянцевый малиновый бокс. – Тяжёленькая. Начинайте дышать, Саша. И поглубже – я открываю.

– Господи, боже мой! – по-бабьи взвизгнул охранник.

– Ну что вы, Саша, это не он, – Всеволод Алексеевич приложил ухо к грудной клетке, прощупал роднички. – Это, Саша, всего лишь младенец доношенный пола женского, весом около четырёх килограммов.

– Он… мёртвый?

– Друг мой, будь это создание земноводным – я бы сказал, что оно в анабиозе. Впрочем, это недалеко от истины. Знаете ли вы, Саша, что в белых жировых клетках новорождённых практически отсутствует жир? И младенцы вырабатывают тепло за счёт расщепления жировых молекул на жировые кислоты внутри бурых клеток, присутствующих исключительно вокруг, не вдаваясь в подробности, главных органов. Но жировые кислоты не покидают бурые жировые клетки, как в случае с клетками белыми, а остаются внутри них. И аденозинтрифосфорная кислота, полученная путём расщепления жировых кислот внутри, собственно, клеточных митохондрий сугубо внутри же и расходуется. Бурому жиру всё равно, что будет со всеми остальными органами, кроме тех, что он заботливо окружает. И в данном случае ему за такой махровый индивидуализм – низкий поклон. – Всеволод Алексеевич говорил, но это не мешало ему сосредоточенно осматривать детское тельце. – Так что, Саша, эта «мышь» всё ещё жива, хотя и в «спячке».

Северный достал мобильный: «Детскую реанимационную бригаду, срочно сюда!» – продиктовал адрес и сразу после этого взял ребёнка пятернёй поперёк живота. Ручки и ножки безвольно повисли. Он стукнул его по пяткам. Пощипал за щёки. Приложил палец к младенческому ротику. Младенец в ответ едва заметно загримасничал.

– Жить будет, – удовлетворённо прошептал Северный. – Срочно грелку, тёплое одеяло… – Раздался звук падающего тела. – Тоже мне, бойцы хреновы! Теперь что, собой младенцев отогревать на старости лет?

Он быстро расстегнул рубашку и прижал к своей груди новорождённую девочку. Затем схватил первую попавшуюся тряпку с кровати и примотал ею младенца. И сразу же известный бабник, сибарит-одиночка, ценитель классической литературы и хорошего виски Всеволод Алексеевич Северный, а в свободное от сибаритства время – ещё и высококлассный судмедэксперт стал похож на нищую чумичку-побирушку, которой и предложить-то своему отпрыску нечего, кроме тёплого тела и биения сердца.

Новорождённая вяло замяукала.

– Понимаю! Моё тело красивее, а сердце – здоровее, чем у каких-то там женщин индийских, индейских и прочих посёлков, не забывая о субсахариальной Африке, с которой вот уже многие годы борется ООН! – Северный переступил через лишившегося чувств охранника и быстро спустился вниз.

– Поздравляю вас с внучкой, Леонид Николаевич! – Всеволод Алексеевич подошёл к мраморному изваянию у окна и показал ему свою находку. – Хорошая здоровая девочка. Отличные комочки Биша[2]. Слегка переохладилась, но не до степени выравнивания температуры тела с окружающей средой. Наверняка немного наглоталась… всего, – он неопределённо покрутил головой. – Неонатологи позаботятся – и через пару дней будет как новенькая. Новорождённые очень чувствительны к гипотермии, да только у вас тепло. Слишком не успела. К тому же младенцы, особенно девочки, – очень живучие. Аспирационная пневмония если и есть, так нынче всё лечится…

– Почему она у вас за пазухой? – только и спросил сдержанный и мужественный Леонид Николаевич – и упал, как подкошенный.

– Надо же, и этот рухнул, – сказал Всеволод Алексеевич, обращаясь к малышке. – Надеюсь, что не инфаркт или инсульт. Похоже, обычный обморок. От избытка чувств-с, что называется. Уж прости, дорогая, за цинизм, но, кажется, у твоего деда чувств сегодня было действительно в избытке. А где же твой счастливый папаша? – спросил он у девочки, внезапно открывшей неожиданно ясные, молочно-голубые глаза. – Как бы вены себе не вскрыл! С виду малохольный какой-то. Впрочем, истерики – они крепкие. Не в пример сильным мужчинам. Ладно, идём, дядя Сева передаст тебя в руки ангелов с проблесковым маячком вместо крыльев. Поговорить ещё успеем. Ты будешь приходить в себя в больнице, в удобном таком пластиковом корытце, а дяде Севе будет с кем словеса разводить. Скоро тут будет много-много взрослых дядь в фуражках и без, в форме и по гражданке. Жаль, что ты не можешь мне рассказать, лапочка, кто тебя в коробку для обуви положил и почему. Ну да не беда, сам разберусь. Не то для чего тогда вообще нужны взрослые, умные дяди?.. Удивительно, но мне кажется или я раскачиваюсь? Так и до лактации рукой подать! Оно мне надо?..

Телефон грянул «Рамштайном». Вот только Риты Бензопилы сейчас не хватало!

– Мама, я очень занят! – рявкнул Северный в трубку.

– Объятиями очередной блондинки? – не заржавело за матушкой. Голос Маргариты Пименовны назвать старческим язык ни у кого бы не повернулся. Это было яркого тембра молодое контральто.

– Я не уверен, что она блондинка, но на сей раз ты попала в десятку – я именно что обнимаю особь женского пола! Я тебе больше скажу – она буквально примотана к моей груди и вот-вот начнёт искать губами сосок.

– Чёртов циник! Ничего святого! Избавь меня от прямой трансляции твоих извращённых половых утех! – брезгливо выкрикнула мать Всеволода Алексеевича. – Ну да мне плевать! Мне плевать, даже если ты будешь занят чёрт знает чем, где и с кем, когда меня будут хоронить чужие люди! Плевать. Мне плевать на то, что я так никогда и не дождусь внуков. Знаешь, Севушка, на что мне не плевать? – В Ритином голосе зазвучали подозрительно торжествующие нотки. – Мне не плевать, кому достанется твоя раритетная библиотека, когда ты будешь так занят, что и не заметишь, что сдыхаешь в одиночестве, как бездомный пёс! – Старуха ехидно хмыкнула, и связь прервалась.

– Старуха крепка рукой, бьёт точно в цель, – пробормотал Всеволод Алексеевич. – А я просил её меня рожать?! – громко спросил он у малышки, покоящейся на его форматной груди. Та в ответ слабо сгримасничала. – О! Ты реагируешь на раздражители! Слышишь?.. Как что?! Сладостные звуки близкой сирены, предвещающие скорое наступление должного температурного режима, достаточной оксигенации, живительных физрастворов, глюкоз и всяких там дексаметазонов и антибиотиков. Сдам тебя куда более добрым и менее циничным дядям. Я и так слишком долго ношу женщину на себе – это совсем на меня не похоже! Прости, дорогая. Я бы и поинтересовался, как тебя зовут… Но – в следующий раз, в следующий раз!

Глава третья

Спустя пару часов Северный выхаживал взад-вперёд по гостиной всё того же особняка.

Тело покойной увезли в морг бюро судебно-медицинской экспертизы. Следователь с подручными, осмотрев и опросив, тоже отправились восвояси со скептическими выражениями на лицах. В доме остались Леонид Николаевич, его зять Олег, охранник Саша и Всеволод Алексеевич. Леонид Николаевич стоял у камина и курил. Несколько остекленевший Олег сидел в кресле у журнального столика. Саша принёс из кухни поднос с тремя чашками чёрного кофе.

– Итак, Леонид Николаевич, как вы уже поняли, наша доблестная милиция… Прощу прощения, уже полиция – не склонна считать произошедшее убийством. И тут я с господином следователем абсолютно согласен. Что касается вашей внучки, обнаруженной вашим покорным слугой в коробке из-под обуви, то и на этот счёт у господина следователя имеется вполне удобоваримая версия. Женщина родила и по не понятным ни для кого причинам решила встать и упаковать своё новорождённое дитя именно в такую тару – мало ли что там секта, в которой она состояла, проповедовала? Может, как раз то, что именно картонные коробки из-под «одноразовых» ботфортов – единственное вместилище, не нарушающее связь «мать-дитя-космос», уж простите господину следователю его несколько горький сарказм и упоминание премии Дарвина. Затем женщина снова прилегла в ванну и отошла в мир иной, хотя первоначально и не собиралась. Всё, дело закрыто, если вскрытие не обнаружит ничего доказывающего обратное. И я могу старого служаку понять – у него огромное количество куда более важных мероприятий, уж будьте снисходительны к нему, Леонид Николаевич. Если кого и винить в преступном бездействии «до», то скорее вас – мужа и отца покойной, но никак не следователя – «после». Надеюсь, вы это понимаете?

Вместо ответа Корсаков опорожнил стакан с виски.

– Но я почему-то уверен, что ваша дочь рожала не одна. И в картонную коробку не она свою дочь уложила. Никаких посторонних следов пока не обнаружено. Может быть, криминалисты что-нибудь нароют. Но вряд ли. А у меня вот – импульс. Интуиция. Называйте как угодно… Олег, у вас часто бывали гости? – внезапно обратился Северный к зятю Корсакова.

– Нет, не часто. Не знаю… Настя в последнее время дружила с какими-то странными людьми. Я… Я не знаю!

– Леонид Николаевич, лучшее, что мы можем сейчас сделать, – это позволить несчастному вдовцу отдохнуть. Да и вам отдых просто необходим. Когда вы упали в обморок, я был готов предположить всё что угодно – от инфаркта до отравления. Хорошо, что обошлось, но вы уже немолоды. И смерть дочери… – Северный впился взглядом в Корсакова.

– Со мной всё в порядке, Всеволод Алексеевич, – голос был твёрд и трезв. – Я хочу, чтобы вы прояснили всё – от и до. И если для этого надо выпотрошить нас прямо сегодня – мы в вашем распоряжении. Жаль, что придётся вскрывать Настю. Она этого точно не хотела. Мы, разумеется, никогда не говорили на такие темы, – тут же добавил он. – Но я хорошо знаю свою дочь.

– Выясняется, что не очень хорошо, – как бы нейтрально проговорил Северный в сторону. – Ну что ж… – обратился он к мужчинам. – Начнём с молодого отца.

Всеволод Алексеевич присел в кресло напротив безутешного вдовца.

– Олег, вы знали, что ваша жена – поклонница такого небезопасного вида спорта, как одиночные роды на дому?

– Как вы можете быть таким бессердечным?! – тот внезапно взвизгнул. – Моя жена, моя любимая Настя… умерла, а вы… ёрничаете!

– Отвечайте на вопросы, Олег. Я не ёрничаю. Я скорблю. Ваш способ скорби – истерика. Мой – сарказм. В любом случае наши стилистические предпочтения не имеют никакого прикладного значения.

– Но есть же какие-то общечеловеческие нормы…

– Отвечай на вопросы, тряпка несчастная! – железным тоном приказал зятю Корсаков.

– Ну хорошо, Леонид Николаевич. Только из уважения к вам… Да, я знал, что Настя ходила в какое-то собрание… Школу, что ли? Кружок? Не знаю… Никакая это не секта!

– Ну разумеется! Ни один психокульт не будет настолько откровенен со своими подопечными. Бокор[3] не откровенничает с зомби – он лишь задаёт программу. Название? Адрес? Вы ходили с ней?

– Я не знаю! Я ничего не знаю. Я много работал. И я доверяю своей жене. И что бы она ни делала, чем бы она ни занималась – я всегда доверял ей. Я и представить себе не мог, что она – образованная, современная женщина – всерьёз дойдёт до такого вот…

– То есть вы понятия не имели, с кем общалась ваша жена? Хорошо. Она состояла на учёте в женской консультации? Это была желанная беременность? Хотели ли вы ребёнка?

Северный вёл себя в худших манерах киношных следователей. Уж кто-кто, но судмедэксперт знает, что худшие манеры киношных следователей куда лучше лучших манер следователей реальных. Точнее сказать – совсем другие. И он сейчас просто цепко наблюдал за реакциями Олега. Тот повёл себя так, как и ожидалось – в худших манерах киношных же подозреваемых. Зять Корсакова, заломив руки, надрывно выкрикнул:

– Она не ходила к врачам. Она не считала беременность болезнью. И – да, да, да! – я хотел ребёнка!!! Что вы от меня хотите?

– Ну, уж точно не ребёнка, – Всеволод Алексеевич криво усмехнулся. – Удобная позиция, Олег, вы не находите? Ничего не вижу, ничего не знаю, я ей доверяю…

– Своему отцу она рассказывала больше, чем мне! – он с ненавистью героя немого кино посмотрел на тестя. – Я свободен в своих передвижениях или мне уже предъявлено обвинение?! – Олег вскочил с кресла.

– Пусть идёт, – сказал Корсаков. – Вы не против, Всеволод Алексеевич?

– Леонид Николаевич, я – всего лишь частное лицо, пребывающее в этом доме по вашему приглашению. И я – судмедэксперт, а не юрист. Случайный самаритянин, а не представитель компетентных органов со всеми соответствующими полномочиями. Если ваш мальчик хочет пройтись и состояние его костно-суставного и мышечно-связочного аппаратов обеспечивают ему свободу передвижений – как дядя Сева может быть против?

– Иди, – коротко кинул Олегу Корсаков.

Зять вынесся из гостиной.

– Саша, сделай так, чтобы за ним проследили… Ненавязчиво. И тоже пойди подыши воздухом.

Охранник кивнул и вышел вслед за Олегом.

– В чём вы подозреваете вашего зятя? – Северный удивлённо посмотрел на Корсакова.

– Ни в чём… Я не подозреваю. Я – опасаюсь за него. Как бы чего… Олег – действительно безвольная тряпка, подкаблучник, всегда во всём с Настей соглашался и слова никогда кривого против не говорил. Он работает в моей компании, но, несмотря на то, что у него такие, сами понимаете, возможности – он даже до топ-менеджера завалящего региона не дослужился. Так… на подхвате. Он безынициативен, нерасторопен, не слишком умён, не способен к решительным действиям в самых обыкновенных ситуациях, куда уж там стрессовых. Олег – ленивое дерьмо, альфонс и истеричка, но, как ни странно это прозвучит, он любил мою дочь. Его совершенно не в чем подозревать. Тем более и следователь, и вы сами, Всеволод Алексеевич, сказали, что мою дочь никто не убивал.

– Это предварительные выводы. Всё-таки предварительные. В заповедях есть «Не убий», но нет: «Не окажи помощи ближнему своему». Последнее, что правда, в несколько иной интерпретации, – есть в УК РФ. И как раз за неоказание. Но на первый взгляд все, кроме вашей дочери, невинны, аки агнцы, а следователю некогда доказывать обратное. Себя она и так уже приговорила и даже привела приговор в исполнение… Но младенец в коробке… Леонид Николаевич, что было в собственности вашей дочери? Не чем вы позволяли ей пользоваться, а что находилось в её законной собственности.

– Этот дом. Две машины. Пара квартирок там-сям. Счёт, куда деньги переводил я, так что никаких особых миллионов у неё не было… Кажется, какие-то драгоценности были. Но не камни с именами и историей – ничего слишком ценного, ради чего можно было бы… К чему вы клоните, Всеволод Алексеевич? И как можно подстроить такое специально? Вы сами себе противоречите!

– Ни к чему не клоню. Я просто собираю информацию. Честно говоря, дорогой Леонид Николаевич, мне очень интересно докопаться до того, кто перепутал вашу внучку с парой обуви. Я попросил ментов проверить сапоги и коробку на предмет отпечатков пальцев. Хотя?.. Что дадут те отпечатки? Мы сможем сличить их с отпечатками пальцев вашей дочери, вашего зятя. С отпечатками пальцев Саши-охранника, простите, вашими и даже моими, но там могут оказаться чьи угодно отпечатки. Например, прислуги. Кстати, почему у вашей дочери нет прислуги? Она сама убирала этот дом? Тут всё вылизано, как в пятизвёздочном отеле. Так не бывает, когда в таких хоромах живут всего двое.

– Моя дочь не любила посторонних! Она всё делала сама!

– Даже беременная? Беременная дочь олигарха – и не белоручка?! Ну что ж, похвально. Вернёмся к отпечаткам. Чьи ещё могут быть? Неизвестной нам подруги вашей дочери, примерявшей её сапоги. Но и подруг у вашей дочери не было. А если были, то об этом не знаете ни вы, ни ваш зять, заявивший, что вы с дочерью близки. И отпечатки продавца, эти сапоги в коробку упаковывавшего, найти вероятнее, чем отпечатки близких людей. Зачем близким людям оставлять отпечатки на коробке из-под обуви? И – главное! – все эти отпечатки нам ровным счётом ничего не дадут…

– Вы, господин Северный, несёте ересь, не соответствующую вашей репутации! – ледяным тоном произнёс Корсаков.

– Ересь?.. Возможно, возможно… Ваша дочь оставила завещание?

– Насколько мне известно – нет. Молодым девушкам редко когда приходят в голову такие вещи. Вы что думаете?!. Да нет! Олег никогда ничего такого бы не сделал! И даже не потому, что он любил Настю, а потому, что как огня боялся меня! И не только меня. Он по жизни – трус… И вообще, что за примитивный подход?! Агата Кристи давно не в моде.

– Не напирайте, Леонид Николаевич. Во-первых, не стоит выходить из себя по пустякам, только что потеряв единственную дочь. Во-вторых, вы вызвали меня не потому, что мои соболезнования особенно важны для вас. Но если я всё-таки ошибаюсь и за маской сильного уравновешенного человека скрывается обычный неврастеник – вам нужен специалист иного профиля, – жёстко отчеканил Северный.

– Простите. – В Корсакове вдруг, кажется, отпустило какую-то пружину, он судорожно вздохнул и начал говорить…

Глава четвёртая

Настя была единственной дочерью Леонида Николаевича Корсакова. Единственной, любимой, обожаемой. От единственной, любимой, обожаемой жены. Он растил дочь сам – с грудного возраста. Настина мать умерла в родах.

– По какой именно причине ваша жена «умерла в родах»? – уточнил Всеволод Алексеевич. – Полагаю, вы выясняли у врачей? Если она, конечно, рожала в родильном доме.

– Разумеется, моя жена рожала в родильном доме. Я – не пещерный человек, чтобы… – осёкся, поймав взгляд Северного. – Конечно, я выяснял. В родах что-то случилось, её потащили на операционный стол и с него уже не сняли. Это было давно, у меня были какие-то выписки, бумаги, но я их не сохранил. Точно могу сказать, что было кровотечение, и хирург говорил, несмотря на то, что они сделали всё, что могли… И вы знаете, я свято верил, что они сделали всё, что могли.

– Вера – это хорошо. Тем более что эти – могут! Могут сделать всё, что могут, и ещё сверх того. И уж если в родильно-операционном блоке не сняли со стола, то… Да любой оперирующий акушер-гинеколог не задумываясь свою почку отдаст, чтобы незнакомая или малознакомая ему баба на столе кони не двинула! Это ж материнская смертность! М-да… Так какой диагноз, уважаемый Леонид Николаевич? Напрягитесь, вы же наверняка знали – значит, вспомните.

– Да-да, я стараюсь… Врач называл что-то… Какую-то фамилию… – Корсаков потёр пальцем переносицу. – Матка… Матка… Что-то французское вертится.

– Матка Кувелера?

– Точно!

– Понятно. Хватит об этом. Рассказывайте дальше о жизни и любви. И прочем вашем семейном одиночно-отцовском анамнезе. Вы позволите мне здесь курить, Леонид Николаевич? Мне проще думать, когда я курю.

– Курите ради бога. Уже всё равно. Раньше и я здесь курил, но с тех пор как Настя забеременела… Или нет, даже раньше… С тех пор как она стала активно ратовать за слишком здоровый образ жизни… Забавно, но когда в пятнадцать лет я поймал её с сигаретой, то чуть не поколотил. А она мне кричала, что я всю жизнь курил и фотографии покойной матери все как одна с сигаретой, так почему ей нельзя, что за лицемерие!.. Господи, да пусть бы дымила как паровоз и пила как биндюжник, но была бы жива!!! – Он отвернулся.

Северный встал, налил себе на глоток виски и прикурил сигарету. Он молча пережидал. Говорить хоть что-нибудь – глупо и нелепо. Через пару минут Корсаков взял себя в руки и продолжил.

Они жили с Настей вдвоём. В известные годы Корсаков удачно занял, что называется, «свою нишу», и они, мягко сказать, ни в чём не нуждались. У Насти были лучшие няньки, отличные школы, престижные вузы. У него если и случались женщины, то в дом не допускались. Своё он уже отлюбил, когда похоронил Настину мать. Так что вполне удовлетворялся недолгими лёгкими романами, а то и вовсе… ну вы понимаете. Дочь подрастала здоровой, красивой и неглупой. Окончила школу почти с одними пятёрками. Затем стала менять университет за университетом – и на родине, и за границей – ей нравилось учиться. Слава богу, папино состояние позволяло Насте искать, так сказать, себя, не заботясь о хлебе насущном. Вероятно, он во многом виноват. И слишком большая его любовь к дочери, и чрезмерная забота о ней – наверняка не оправдание. Если вовсе не отягчающие обстоятельства… Получив три высших образования, Настя как-то так ни к какому берегу и не прибилась. «Балет и керамика». Чёрт, опять кругом он, отец, виновен. Ведь отлично понимал, что человеку необходимо в первую очередь ремесло. Хорошее такое ремесло. Уметь делать что-то руками. Сапоги, как Лев Толстой. Или чемоданы – как Менделеев. Человеку, в голову которого уложено теоретического книжного сумбура под завязку, ремесло необходимо вдвойне. Да и то не факт, что с катушки не съедет. Если уж и Толстому умение сапоги тачать не помогло, то что уж говорить о его девочке с её косорылыми тарелочками и прочим «декупажем». МГУ и всякие бизнес-школы – ещё ладно. Но вот обучение дизайну в Лондоне… Это такая, знаете ли, господин Северный, учёба ни о чём. Вероятно, МАРХИ когда-то и выпускал дельных архитекторов… Но теперь архитектора, сопровождающего строительство и знающего всё – от марки бетона, технологий заливки фундамента до уместного фасона и цвета занавесей – можно встретить лишь в романе «Сага о Форсайтах». Нет? Ну, может быть, может быть… Неважно. Всё равно и МАРХИ давно не тот. Ровно с тех пор, как при нём кафедру дизайна организовали – Корсаков как раз в тот год сие заведение окончил. И после трёх лет, проведённых в унылом проектном бюро, архитектурой никогда уже не занимался. Разве что дома сам себе придумывал… Да-да, Лондон. Лондон и выпускной сильно модно-продвинутых курсов. Был он у Насти на выпускном этом сильно дизайнерском, сильно лондонском. В качестве дипломной работы у неё был проект-макет какого-то странного дома из, ёлки-палки, сладких перцев. В нашу бытность юнцами эти перцы назывались «болгарскими», Всеволод Алексеевич. Дом из болгарских перцев, бляха-муха. Светильники-оливы. Коврики из газонной травы. Баловство. Концепция «естественного дома», где ничего неестественного. И ничто тогда его, идиота, не насторожило! Шутил даже: с электричеством и сантехническими коммуникациями что делать будешь? Светлячков в банки сажать и арыки посреди гостиной копать? Обижалась. Он дочери – мол, зачем всё это, если самые естественные до окончательного и победного конца солнечный свет и овраг за овином всегда к твоим услугам? Сердилась. Ты, папа, говорила, не понимаешь! Мы выбираем всё только самое лучшее из лучшего. Кто «мы»? Что лучшее? Несла, в общем, какую-то ересь, сваливая в одну кучу идолопоклонство с христианскими догматами. Джеймс Фрезер в кратком изложении для детишек вспомогательных школ. Как «дети цветов», вроде того. Только без марихуаны и ЛСД. Похудела сильно. В веганство ударилась. Это вегетарианство, только без яиц, брынзы и молока. Чисто лютики-цветочки, коренья-лепесточки. Знаете? Ну да… А папаша, старый дурак, не обратил внимания на дочерние забавы. Чего такого? Сам когда-то Кастанеду конспектировал и даже, в отличие от благоразумной – как ему казалось – дочери, расширителями сознания немного баловался. Чего такого там Настя ему ещё несла? Он особо и не слушал. Обычная каша в голове у беззаботной скучающей девушки. Слишком много лишнего времени и почти неограниченные возможности. Чем бы дитя ни тешилось. А дитя к тому времени было уже вполне себе великовозрастное. Три вуза за плечами как-никак. Двадцать семь. Всегда одевалась, как нормальная дочь богатого отца. Как-то даже сумку эту безмерно дорогую из крокодилов-страусов у него выпросила. На двадцать пять лет, да. И не то что ему жаль, но он человек рациональный. Машину какую подороже купить, картину известного художника, достойный бриллиант, наконец, – это он понимает. Но за обычную торбу?! Ваш «Дефендер», Всеволод Алексеевич, дешевле, чем модель сумы от этой… чёрт, на бэ… что Настя захотела, вы уж простите.

– Да за что же мне вас прощать? – Северный выдал реплику. Просто потому, что Корсаков замолчал. И Всеволод Алексеевич опасался, что безутешный отец сейчас будет выдавать стандартные реакции нормального безутешного отца. А господин Северный судмедэксперт, а не психоаналитик и не священник. Хотя судмедэксперт тоже человек и, само собой, сочувствует чужому горю. Особенно – такому горю. Так что иногда можно и о «Дефендере» поговорить. Ингибиторный трёп. Замедляет горение души потерпевшего. Так что он продолжил: – Я не знаю ни одной сумки, что могла бы исполнить трюк «Прохождение сквозь стену». А «Дефендер», да если ещё и слегка тюнингованный, – как с добрым утром. Так что вас прощать за свой «Дефендер» мне не приходится, а ему я давно простил всё на свете, даже жёсткую подвеску. Он у меня хоть и суровый мужик, но к девочкам богатых папенек претензий не имеет. Мой «Дефендер» и сумки из страусов – сущности из сильно параллельных измерений. Так что оставим мой дешёвый железный чемодан и вернёмся к…

– Да-да, конечно. Я обычно не страдаю словоблудием и…

– Будем считать сегодняшний день достаточно необычным. Продолжайте.

Разодетая «от последних коллекций» Парижа и Милана Настя никак не могла устроить личную жизнь. Сумками, шляпами, обувками и драгоценностями можно поразить лишь воображение подруг. Мужчинам требуется нечто иное. Нормальным мужчинам. Но где они, те нормальные мужчины? Настя, разумеется, периодически встречалась с какими-то «мальчиками». Впервые, помнится, ухажёр у неё завёлся лет в семнадцать. Длинноволосое неухоженное создание на десяточку её старше. Сильно творческая, знаете ли, личность. Художественный оформитель какого-то театра. Такой, из «сильно талантливых». Иногда начинает казаться, что слово «талант» в нашем наизнанку вывернутом мире уже не просто обыкновенное существительное, а диагноз. «Он – талант!» – и всё. Можно уже ничего не делать. Потому что кругом агрессивные бездари. У таких «талантов» заранее все индульгенции выписаны. Вот и у художественного сильно талантливого оформителя была «бездарная» сожительница. Которая, пока он, «талант», по полгода лёжа на диване обдумывал концепцию очередных нелепых декораций к очередному же нелепому «артхаусу», вламывала не за страх, а за совесть на ниве аэрографии, росписи стен особняков и в конце концов тех самых декораций, что «талант» так и не удосуживался в своём диванном «творческом процессе» натворить и сдать к сроку. И вот такой подарок «под тридцатник» стал за его Настенькой, с позволения сказать, ухаживать.

– Откуда же вы узнали? Про сожительницу «таланта»? – поинтересовался Северный.

– Тогда Настя со мной ещё всем делилась. Рассказала об ухажёре и о том, что у него есть «девочка», но он её не любит…

– Ну да. Любовь – дело такое, мало кому известное. Другое дело – пожрать. Тут даже «таланты» всегда в курсе, что, как и в какое отверстие организма добытый не тобой хлеб насущный – желательно с маслом и икрой осетровых – запихивать.

– Ваша правда, Всеволод Алексеевич. Но – это мы с вами. А много ли девочкам надо? Пара слов ласковых, за ручки подержаться… В общем, разыскал я этого декоратора и разок засветил ему в челюсть не фатально, но чувствительно. И объяснил, чем ему угрожает ещё один подход к моей дочери. Она и сама невдолге успокоилась… Первая влюблённость, знаете ли…

– Знаю, знаю. Правда, уже не помню. Ни первой, ни второй, ни последующих. Но знаю. «Память тела» – как знаток Кастанеды знатоку Кастанеды. Стрессовая память тела самая сильная. Влюблённость – это что-то типа: «шёл по улице Донской – меня стукнуло доской!». Со всеми случается. И?

– И потом лет до девятнадцати никаких увлечений – сплошная учёба, танцы, книги…

– Балет и керамика. Понял уже. Ближе к сути, дорогой Леонид Николаевич.

После девятнадцати лет до Настиного берега приплывали «если не говно, то сраная треска», как выразился сам господин Корсаков. Нет, ну бывает же так? Вот есть девушки и не слишком красивые, и совсем нищие, да и то везёт куда больше. И к тому же, уж поймите, господин Северный, отцовские опасения… Обычных девочек обыкновенно любят за самих девочек. А тут – полная упаковка и папа не просто с деньгами, а с деньгами, количество которых… В общем, набирается ФИО «Корсаков Леонид Николаевич» в бесовской Сети – и на тебе, хочешь – по релевантности, хочешь – по дате, а желаешь – так и в картинках. Он своё состояние никогда ни от кого не утаивал, налоги платил и платит исправно, да и списки «Форбс» никто не отменял. Вот как тут понять – нужна ли очередному «пылко влюблённому» юноше «со взором горящим» сама Настя, или же счета Настиного папы обладают невероятной сексуальной привлекательностью и способностью вызывать любовь? Богатые – тоже люди. И если и плачут на публике только в бразильских телесериалах, то в жизни самой обыкновенной сомнения их гложут гораздо чаще смазливой бесприданницы, кою хотят исключительно и только за неё саму. Ох, сколько раз он собирался держать доченьку в ежовых рукавицах, да только так ни разу и не смог. Ну как тут сможешь, если она – единственная дочь от единственной любимой женщины… Да-да, простите. Мои неуместные рефлексии. Теперь уже и вовсе неуместные… Итак, двадцать семь. Диплом о третьем высшем – дизайнерском. Нелепый макет нелепого дома из болгарских перцев. И его Настя, всегда очень трепетно следившая за модой, – вдруг в каких-то этнических тряпках. В каком-то рубище в турецкий огурец, в сандаликах. Он и внимания, честно говоря, не обратил. Ну мало ли какой очередной поиск себя. Вот, спрашивается, что это за поиск себя такой бесконечный? Потерял себя? Подойди к зеркалу – там всегда ты и только ты. Но врут же себе, ладно бы другим! Заигрываются! Нужен был бы ей кусок хлеба с колбасой – не было бы времени на поиски себя. Его вина… Но он и предположить не мог!.. Нет, что-то неявно тревожило, и он поставил Насте ультиматум: домой! Купил участок на её имя, быстро построил дом. Он бы и не строил, и не покупал бы. Да с ним она жить отказалась, мотивируя тем, что он, отец, пьёт-курит, да и вообще её взглядов не придерживается и ест котлеты из трупов, а не из моркови.

– Так какие же у неё были взгляды? – перебил Всеволод Алексеевич своего уже достаточно накачанного вискарём собеседника. Сам он после первых ста граммов не пил. Ему ещё за руль, как ни крути. Пора этого Корсакова на финишную прямую выводить.

– Ну, у меня в доме – мясо. А она – веганка. Я курю – а она бросила. Я выпиваю, а она – только коктейли из травяных сборов. Да и не против я был отдельной её от меня жизни. Тем более что мой дом недалеко от этого. Десять минут на машине. И к тому же я рассудил, что если она будет жить одна, то…

– То и личную жизнь наконец устроит?

– Ну да.

– Тема приданого и страхов по этому поводу к тому моменту уже отпустила?

– Я думал: «Была бы Настя счастлива». Встречаются же в конце концов вменяемые молодые люди!

– Самонадеянно, но логично, да. Так откуда появился Олег?

Олег появился из какого-то уездного городка. И он даже не собирался «покорять столицу». Настя познакомилась с ним на вечеринке у подруги. Что за подруга – Леонид Николаевич толком не знал. Он к тому моменту старался не вмешиваться в жизнь дочери. Хотел ей дать некоторую свободу и независимость…

– Иллюзию свободы и независимости.

– Что?

– Вы хотели дать ей иллюзию свободы и независимости. Свободным и независимым может быть только абсолютно самостоятельный человек. Впрочем, неважно… Извините, что перебил.

Олег был двоюродным братом Настиной подруги и просто приехал в гости, посмотреть столицу. С той вечеринки они ушли вместе. Всю ночь бродили по городу… Олег не пил, не курил и… И сделал Насте предложение руки и сердца. Без тисканий, без поцелуев-объятий. Просто сказал, что никогда не встречал такой красивой, такой умной девушки. Ну и так далее… Она согласилась, потому что он ей тоже очень понравился. И она привезла его в этот дом. Парень пришёл в замешательство. И… убежал. Сказал, что ему надо побыть одному – и уехал в свой уездный городишко. Настя искала его через двоюродную сестру, свою подругу. Но подруга сказал ей, что Олег не может жениться на Насте, хотя очень и очень любит её. Не может, потому что Настя богатая, а он – ничто, какой-то инженер-строитель. Дочь Корсакова была безутешна – и папа подключился к разрешению ситуации. Вот оно! То есть – он. Тот самый бессребреник, которому нужны не деньги Настиного папы, а сама Настя! Разумеется, что он раскопал подноготную этого Олега. Олег Иванович Плотников. Ничего особенного в биографии не наблюдалось. В том уездном городишке он и родился. У матери-одиночки. Простой женщины, всю жизнь проработавшей на полиграфическом комбинате в отделе кадров. После школы поступил в строительный институт. Не в Москве. Москвы боялся. После окончания вернулся домой и исправно трудился в каком-то уездном СМУ. Женат не был. Детей нет. На два года моложе Насти. Ни красавец ни урод, вы, Всеволод Алексеевич, уже имели возможность наблюдать.

– Вполне смазлив. Странно, что ваш зять не женился, учась в строительном институте. Мужчины всегда в дефиците. Особенно непьющие, некурящие, всю зарплату до копейки домой приносящие.

– Что бы там ни было – он не женился. Друзья-товарищи говорили, что была какая-то роковая первая любовь. Была да сплыла. Покорять Москву укатила, вроде как.

– Да, женщины смелее…

– Настя к нему приехала. Разговор у них состоялся. Он рыдал у неё в ногах, говорил, что она – королева, а он – никто и ничто, ноль без палочки. В общем, всё у них получилось. Он согласился переехать в Москву…

– На какие только жертвы ради любви не пойдёт мужчина, – не удержался от саркастического комментария Северный.

– Он был совершенно искренен, так что зря иронизируете, Всеволод Алексеевич, – сказал Корсаков. – Я уже говорил вам, что Олег – человек слабый. Но при этом он неплохой слабый человек. Так что он…

– Вашу дочь никто не убивал, Леонид Николаевич. Это ненасильственная смерть. Глупая, мракобесная, но ненасильственная.

– Но я хочу, чтоб вы раскопали всё. Всё, что можно. О тех, кто втянул её в это безумие… Как моя внучка оказалась в коробке из-под обуви и… – Корсаков неопределённо помахал рукой. – Что ещё там, чёрт возьми?! Вам лучше знать.

– Как-то вы стали слишком… драматичны. Спиртное?.. Кстати, внучка, да. Она лежит здесь. – Северный достал из кармана блокнот и ручку, написал адрес больницы. – Спросите о состоянии младенца Корсаковой. Я не знал фамилию вашего зятя. Да и к тому же он так страдал, – Всеволод Алексеевич состроил многозначительную мину, – что мне было не до политесов. Вы уж там сами разбирайтесь, кто заявит на неё права – неплохой слабый законный отец или хороший сильный дедушка, – это не моё дело. Моё дело, как вы справедливо заметили, – раскопать всё, что можно. Или закопать – всё, что нужно. В рамках законодательства, разумеется.

– Ваши услуги будут щедро оплачены в любом случае.

– Не сомневаюсь. Тем более я как раз хотел подарить своей матушке сумочку из страуса. Сумочки из страусов очень дорого стоят, не правда ли? Мне будет проще с вашей помощью откупиться от её дражайшей заботы, чем постигать её истинные причины. Тем паче моя матушка в том благословенном возрасте, когда не то что родить в корыто, но и забеременеть-то уже никак, даже приди ей в голову пара-тройка шальных мыслей по этому поводу…

– Вы, Всеволод Алексеевич, немного забываетесь! Меня, конечно, предупреждали о вашей, как бы это сказать, невоспитанности…

– Я никогда не забываюсь, Леонид Николаевич. И уж тем более я не забываю, что вы только что потеряли дочь. Вы сами ещё это до конца не осознали. Так что сегодня вызовите врача, друга, проститутку… Пойдите в спортзал или в бассейн. Или седация, или физическая нагрузка. Транквилизаторы и спиртное тупо оглушают. А вот физическая нагрузка повышает уровень эндорфинов. Эндорфины блокируют боль. Раковому больному морфин – не кайф, но облегчение мук. Вам сейчас эндорфины – не удовольствие, но лекарство. И ещё… Мне нужна информация. И вы, Леонид Николаевич, и этот ваш Олег Плотников – напишите мне на бумаге всех Настиных знакомых, с которыми она общалась в последнее время. Да и не в последнее тоже. Всё, что знаете. Знаете имя? Пишите имя. Если ещё и фамилию – отлично! Адрес, где работает, – вообще прекрасно. И пусть ваш Саша мне эти списки как можно скорее доставит. И ещё мне нужно ваше разрешение вот на что: кровь. На ДНК-анализ. Настину и так возьмут. Но и Олега кровь нужна.

Корсаков молчал. Северный не торопился прерывать затянувшуюся паузу. Наконец, не меньше чем через минуту, Леонид Николаевич приглушённо выдавил:

– Его-то зачем?

– Надо знать, до какой степени ваша дочь пользовалась предоставленной ей свободой и независимостью.

– Вы полагаете?.. Из ревности убил в родах? Но как?!

– Я пока ничего не полагаю. Просто хочу знать наверняка.

– Хорошо.

– Я облегчу вам задачу. Скажите ему, что это нужно для коррекции лечебной схемы его ребёнка.

– И всё же неужели вы допускаете?..

– Успокойтесь, Леонид Николаевич. Аллели, локусы, хромосомы… Вопросы отцовства-материнства иногда простые, а иногда сложные. Думаю, в данном случае это окажется простой формальностью. Но вы сами просили всё выяснить от и до. То есть досконально и наверняка. Так что прошу вас, помогите мне выполнить вашу же просьбу.

Всеволод Алексеевич поднялся с кресла, давая понять, что на сегодня всё.

– Могу я вам звонить, если что?

– В любое время, господин Северный.

Корсаков тоже поднялся, но вместо дежурного рукопожатия просто отошёл к окну.

Уже подойдя к двери, Северный обернулся и спросил:

– Такой большой дом… Слишком чисто и ухожено всё. Особенно территория. Газоны тоже стригла беременная Настя или ваш чудесный зять?

– За газонами-деревьями ухаживал мой садовник. Я же сказал вам, что живу в десяти минутах. Он приходит нечасто, работает быстро и уходит.

– Понятно. И последний вопрос на сегодня, Леонид Николаевич: зачем всё-таки вы меня пригласили?

Северный вышел за дверь, не дожидаясь ответа.

Он дружелюбно пожал ошивавшемуся во дворе охраннику Саше руку, задал пару вопросов об организации охраны посёлка, о соседях, соседской прислуге и отчалил с места кровавых событий.

Всеволод Алексеевич рулил и думал о том, сколько смертей произошло в этом городе в тот временной отрезок, что он провёл в этом особняке. Сколько людей именно за сегодняшние сутки будет убито тем или иным способом? А сколько ненасильственных смертей произойдёт? Статистика-то известна, и она совсем невесёлая. Но ещё страшнее становится, когда в голове твоей беспрестанно крутится мысль о том, что пользуйся люди элементарным здравым смыслом, дарованным им от природы, – то ничего противоестественного с ними бы не происходило. Впрочем, что это он, стареет?.. Дело есть дело. Попросили всё выяснить? Выяснит. В том числе – зачем попросили. Кто дал контакты Всеволода Алексеевича? Сеня. Вот Сеню он сейчас и выдернет из его семейной субботы, чтобы не слишком расслаблялся, лишая отдыха друзей.

Северный достал телефон:

– Семён Петрович, приветствую. Я чертовски голоден и по такому случаю приглашаю тебя отведать пельменей всех возможных модификаций, включая салат из пельменей, мороженое из пельменей… в смысле, мороженые пельмени тоже включая. И никаких детей, запечённых под соусом родительских ошибок.

– Привет, – уныло протянул Сеня. – Я бы рад, но Леська будет только через пару часов. У неё не то танцы, не то йога… Нянька отпросилась. Сказала, что не может. Хотя я готов ей был отвалить такие сверхурочные, что… Я просто хотел поработать! Но если бы знал, что ты меня в ресторан позовёшь, я предложил бы няньке руку и сердце за дополнительное время «отсидки» с моими головорезами.

– Она бы за тебя не пошла, не смотри что страшная и толстая. Какая нормальная баба пойдёт за мужика, который клепает детей каждый год!

– Это не я! Она сама!.. Севка, приезжай, а? Ну пожалуйста! – заканючил Сеня.

– Хорошо. Мне всё равно надо дать тебе ногой по печени за то, что ты мои телефоны кому ни попадя раздаёшь! Жди и не вздумай уйти от ответственности, покончив жизнь самоубийством.

Глава пятая

Северный познакомился с Семёном Петровичем почти десять лет назад.

Как-то жарким-жарким июлем Всеволод Алексеевич шёл коридорами Министерства обороны по своим делам – вернее, по делам одного из чиновников данного ведомства. И в этот момент из дверей одного из кабинетов выскочил красный потный парень в синем деловом костюме, белой рубашке, скособочившемся галстуке и с портфелем.

– Блядь, если бы вы знали, какие они тупые!!! – прошипел он в лицо Всеволоду Алексеевичу.

– Они не тупые, молодой человек. Но некоторые из них очень удачно под тупых косят. Своего рода, если вам угодно, актёрское мастерство высочайшего класса.

– Я им битый час объяснял, что тендер на поставку реанимобилей дальше уже не пилится!

– Так то не от тупости, а от жадности… Но вы бы поосторожней, юноша. Выбегаете из кабинета и первому встречному рассказываете, мол, чиновники взятки берут. Может, я в доле?

– Это вряд ли, – усмехнулся молодой человек и завистливо оглядел Северного буквально с ног до головы. Всеволод Алексеевич был одет в майку-боксёрку, льняные штаны и теннисные туфли. – А кстати, как вас сюда пустили-то без костюма?

– А может, я тупой родственник тупого взяточника?

– Правда?

– Всеволод Алексеевич Северный. С кем имею честь?

– Семён Соколов. Семён Петрович! – Парень схватил руку Северного и долго и горячо тряс её. Немного испугавшись, но искренне. Северному это понравилось. Быть честным, но не чуждым хитринки – это не каждый может себе позволить.

Почему люди столько всего – от высококачественной поэзии до низкопробных песенок – посвятили любви с первого взгляда, а о таковой же дружбе информации ноль?

Забавный Семён Петрович очень заинтересовал Всеволода Алексеевича. И справедливо рассудив, что чиновник подождёт, потому что чиновников много, а такие экземпляры, как этот паренёк, судя по всему, большая редкость – не будь у него, Северного, наследственной мощнейшей интуиции Риты Бензопилы! – Всеволод Алексеевич пригласил эмоционального юношу в ресторан.

В заведении много выше средней руки Семён Петрович затребовал ведро пельменей – никуда не делись, исполнили. Не то слепили, не то до ближайшего продуктового магазина сгоняли, неизвестно. Но Всеволод Алексеевич старый клиент, да и хозяин кабака ему кое-чем обязан, так что ведро пельменей Соколову обеспечили. И под это ведро пельменей и шкалик водки парень вывалил на Северного не только презентацию реанимобилей с экрана извлечённого из портфеля лэптопа, но и всю свою жизнь. Благо её хватало пока только ровно на тот самый шкалик. Родился-учился. Окончил медицинский институт… Ну да, ну да… Где же ещё судьба может столкнуть двух выпускников – пусть и с разрывом в десять с гаком лет – медицинских вузов, как не в коридорах Министерства обороны?.. Затем – интернатура. Денег нет ни черта. Последние – на деловой костюм ушли, раскудрить его, этот дресс-код! Встречают по одёжке, пока ты не докажешь, что и в шортах, сука, умный. Квартира – съёмная. Жрать нечего. Перспектив в медицине никаких. Короче, ушёл в фирму, торгующую медицинской техникой. Хотя в фармацевтических зарплата больше была. Зарплата и всякие там машины-командировки. Но как-то таблетки-пипетки-флакончики – не то. Муторно и несолидно. Всё равно что презервативами торговать. Нет-нет, дело, разумеется, нужное. Куда же без презервативов? Но хотелось чего-то более значимого. Интеллектуально ёмкого. И даже значительного, чёрт возьми! Конечно, фармакологический бизнес тоже весьма интеллектуально ёмкий, но… Этих «но» у Семёна Петровича роилось во множестве. На самом деле торговать медицинской техникой ему казалось красивее… И вообще!

Мыслей в весьма неглупой, стоит отметить особо, голове Семёна Петровича роилось больше, чем пчёл на цветущем гречишном поле. Мысли его сталкивались друг с другом, противоречили друг другу, частенько страдали маниловщиной и были деятельны, как Чичиков в первые дни пребывания в губернском городе NN. И думал Семён Петрович преимущественно вслух. Для своего возраста Соколов был немного полноват, как-то рыхловат и бледноват – как и свойственно блондинам, ведущим преимущественно гиподинамичный образ жизни. Но при всём при этом вокруг молодого человека витала аура необъяснимого обаяния и тонкой интеллигентности. Последнее было особенно странно и непонятно, учитывая, что матерился Семён Петрович, как какой-нибудь забулдыга-сапожник из сильно прежних времён. Чёрт его знает! Граф Толстой тоже сапоги тачал, да. Но кто бы назвал его неинтеллигентным? К тому же чувствовалось, что этот самый Соколов, горячо осуждавший «распильщиков» из Минобороны, и сам, в общем-то, при случае сорвёт куш, ни на секунду не задумавшись. Но при этом – весь полон прожектов о честном, прозрачном, социально-ответственном бизнесе. И хочет на пустыре построить парк культуры и отдыха. Если, конечно, разбогатеет. А разбогатеет непременно! Хотя сейчас живёт в съёмном сарае и лопает пельмени и тушёнку. «Интересное дело!» – воcклицал Семён Петрович, перед тем как пуститься в очередной поток взаимопротиворечащих и даже взаимоисключающих сентенций. А Северный любил интересные дела.

Всеволод Алексеевич и Семён Петрович как-то моментально стали «Севой» и «Сеней». И пару раз в месяц стали встречаться.

– Мы с тобой, как два старых пидораса! – орал Семён Петрович на весь зал загородного спортивного клуба.

– Почему как два старых? Опять у тебя проблемы с анализом и классификацией информации. Точнее было бы сказать: «Как старый и молодой».

– Да какой ты старый? На тебя девки вешаются, как игрушки на ёлку!

– Игрушки на ёлку, Сеня, не вешаются. Игрушки на ёлку вешают.

– Ну тогда они на тебя вешаются, как… Как…

– Учитесь, учитесь, друг мой, точно формулировать свои мысли! Это для бизнеса – самое оно.

– О'кей, о'кей, о'кей! – окейкал Сеня. – Сейчас, сейчас! Бабы на тебя вешаются, как зелёные мухи на говно!

– Ну, во-первых, зелёные мухи на говно не вешаются, а садятся. А во-вторых, точность формулировки не отменяет красоту и эстетику оной, – поучающе вещал Сева, легко разделываясь с другом на корте.

– Ещё одна попытка!!! Сейчас… Уф! – Сеня упругим киселём плавился, но не сдавался. – Сейчас я выдам!!! Девки на тебя вешаются, как… Нет, ракушки липнут к днищу корабля… Как пальто на крючки гардеробной во время аншлага!

– Пальто тоже вешают. Само ничто никуда не вешается, кроме девок и деток. Так что девки вешаются на меня, как девки, вешающиеся на меня. Я полагал, ты догадаешься. А ещё стихи пишешь!.. Всё, тебе хватит! А то до коллапса допрыгаешься!

Да, Семён Петрович писал стихи. «Стихи» – это, конечно, слишком громко сказано. Сенины рифмы были незамысловаты и писались только по поводу влюблённости или неизбежно следующего за влюблённостью разочарования в её объекте. «Что я могу тебе дать? У меня есть только старая кровать. Одинокой душе не прикажешь уже. Я жую свой пельмень – мне страдать очень лень…» – строчил Семён Петрович в свой ежедневник, заседая на статусном совещании у крупного дистрибьютора, не забывая изредка вставлять разумные комментарии по делу. Вскоре он уже возглавлял отдел комплексных проектов весьма солидной фирмы, торговавшей всем – от одноразовых перчаток до высокотехнологичного оборудования вроде компьютерных томографов и ядерно-магнитно-резонансных установок. У Семёна Петровича Соколова были несомненные организаторские таланты – он мог сводить воедино огромное количество входящих потоков информации и формировать из них все заинтересованные стороны удовлетворяющее предложение. На мониторе его компьютера было открыто одномоментно не менее пятнадцати окон – тут тебе и функциональные таблицы «Эксель» со скрытыми ячейками процентов «фантастической» маржи будущего миллионера Соколова, и договора на трёх языках, сканы сертификатов на оборудование, условия растаможки, сведения о предполагаемом поставщике и его ближайшем конкуренте, а также – обо всей линейке продукции всех известных производителей. Почта рабочая, почта личная. И – непременно! – сайт знакомств и ещё какой-нибудь чат. Семён Петрович мог разговаривать по нескольким телефонным линиям одновременно. И сразу же после бежать на балкон покурить с сервисным инженером. Чтобы узнать сплетни о бухгалтерше, попутно выяснив, что не так с поставленным туда-то и сюда-то оборудованием. Он был ярок и полон талантов, этот Соколов. Его метало, что называется, от края до края. И при этом – не рвало вдребезги пополам. Он был удивительно цельным.

Всеволода Алексеевича он просто обожал. Можно сказать, был влюблён в него, как маленькая девочка в киноактёра – платонически, пылко, неистово…

– Никогда не женюсь!!!

Кажется, это был один из тех редких дней, что у нормальных людей именуются «выходными». И у Северного не случилось никакой «сверхурочной» оказии. Он лежал на диване с книгой, но Соколову дверь открыл. Он любил своего молодого друга.

– Отчего же ты никогда не женишься? – лениво поинтересовался Всеволод Алексеевич. Сам он никогда и никому, включая себя самого, подобных заявлений не делал. Просто не женился. Как-то так.

– Все бабы – дряни!

– Какое свежее наблюдение! – Северный вытряхнул из пачки сигаретку и вытянул длинные ноги. – Что случилось?

– Случилась гонорея! У меня!!! У выпускника медицинского вуза, у почти уже топ-менеджера… Осталось подсидеть там одного, не важно… Он и так идиот. Сам спалится… Случилась гонорея!

– У идиота? – ехидно поинтересовался Северный.

– Нет, не у идиота. У меня! – Соколов запнулся. Хихикнул. – Да, я тоже идиот. Я трахнул какую-то тёлку в поезде.

– Романтика! – съязвил Всеволод Алексеевич.

– Сева, я трахнул её не просто в поезде, в поездном туалете! Я трахал тёлку в сральне паровоза! О-о-о!!! – завыл Сеня и схватил себя за волосы так сильно, как будто хотел содрать скальп.

– Виски, как я понимаю, тебе не предлагать? – уточнил Северный.

– Смеёшься, да? Издеваешься? Ты представляешь, что такое гонорея, а?! Это бесплодие, стриктуры уретры, сепсис, в конце концов!!! – Сеня упал на колени и стал биться головой о толстый ковёр. Не слишком сильно, но, как всегда, вполне искренне.

– Ты что, не собираешься её лечить? – спокойно спросил Северный, вернувшись на диван со стаканом виски и взяв в руки книгу.

– Собираюсь, конечно! Я её уже лечу – вот, посмотри схему. Там всё правильно? Ты же действующий врач, а я врачом-то так никогда и не был толком, интернатура по терапии не в счёт.

– Сеня! – Северный и не подумал отложить книгу и стакан. – Я не венеролог. И даже не уролог. Я, Сеня, судебно-медицинский эксперт. Мои «пациенты» как-то не слишком беспокоятся на предмет своего мочеполового здоровья. Равно как и нездоровья.

– Да? – совершенно серьёзно переспросил Сеня, неуверенно глядя то в бумажку с расписанной ему схемой лечения, то на Всеволода Алексеевича.

– Друг мой, ты уверен, что у тебя всего лишь острая гонорея, а не, к примеру, третичный сифилис? Потому как первая, насколько я помню, на интеллект особо не влияет, в отличие от второго.

– Сева, но что же делать, что же делать?!! – возопил Соколов с ковра, на коленях подполз к дивану и, обессиленно прислонившись к нему спиной, заплакал.

– Фу! Тебе двадцать восемь лет! А ты плачешь, как маленький мальчик, из-за какой-то острой гонореи!

– Я плачу из-за того, что я занимался половой еблей в санузле поезда! – тут же перестал плакать Сеня. – Никогда не женюсь! Все они – суки. И бляди.

– А ты, поди, принц на белом коне?.. Так, не мешай мне пить, закусывая духовной пищей. Холодильник и софа в дальнем углу в твоём распоряжении… И не вздумай вытираться моим полотенцем, сопляк! – опершись на локоть, проорал Всеволод Алексеевич в спину помчавшегося на кухню Сени.

– Северный!!! Я с такой девкой познакомился, отпад!!! – проорал ему в ответ уже грохочущий кастрюлями Соколов. – Только я её тебе не покажу. Я как только тебе кого-то покажу – всё. Они меня уже не хотят – они тебя хотят! Так что фигу тебе… Я сейчас кошу под высокодуховного юношу. Типа, на первом свидании не целуюсь, с места в карьер не совокупляюсь. Надо поближе узнать друг друга, акт физической любви сакрален и подобная хрень. Она вся так и млеет… Северный, а когда гонорея уже перестаёт быть заразной?

– Гондон! – донеслось до Соколова.

– Ты чего обзываешься?! – опешивший Сеня подбежал к дивану поближе, размахивая мокрыми руками.

– Уйди, тварь неряшливая! – рявкнул Северный, прикрывая книгу от брызг. – Я не обзываюсь. Я рассказываю тебе, взрослому дяденьке, каковое средство является не столько барьерной контрацепцией, сколько способом предохранения себя и партнёрши от заболеваний и инфекций, передающихся половым путём. Кстати, где в поезде твоя голова была?

– В отключке. Я был на конференции по аппаратам искусственной вентиляции лёгких и кардиомониторам. Ну и, там, прощальный банкет, и сразу на поезд, и в вагоне-ресторане…

– Понятно. Продолжение банкета. За столиком – очаровательная фея, и Сеня уже достаёт свою волшебную палочку из штанин… Ты уже написал оду на это событие? – Всеволод Алексеевич отложил книгу, щедро отхлебнул из стакана, нахмурил брови и, откинув голову на подушки, с пафосом продекламировал:

Рельсы-шпалы и прочий колёсный стук

Как шальные летели мимо.

Я тебя обнимал и ласкал, милый друг,

Неизбывно, неутомимо…

Опершись на сидушку, стояла ты

В характерной для этого позе.

Не дарил я тебе никогда цветы,

Не писал посвящений в прозе…

Водопадом слилась, как вода, любовь,

Я похмельем жестоким страдаю.

На анализ сданы уж моча и кровь —

Рифм, прости, я иных не знаю…

Был коварными чарами лона сражён —

И поднять кое-что не смею…

Я истерзан, раздавлен, я опустошён…

Я лечу в КВД[4] гонорею!

– Очень смешно! – обиделся Сеня. Но тут же завистливо заметил: – Крут ты, Севка, стихи ваять! Эх, мне бы так, экспромтом, на любую тему…

– Это не стихи, балда! Это низкокачественное рифмоплётство.

– Но как ты их молотишь! Ух… Не буду тебя со своей новой дамой знакомить.

– Ты сперва гонорею вылечи, рыцарь! – засмеялся Северный и вернулся к книге.

– Сева, кроме шуток, я так недоволен тем, что случилось!..

Всеволод Алексеевич понял, что Семён Петрович ему покоя не даст, встал с дивана, поставил книгу на полку и даже, кажется, ласково погладил её. Как погладил бы, наверное, любимую, уснувшую в спальне после любовных утех. Если бы у него была настолько любимая женщина, что ей бы позволялось засыпать в Севиной спальне-нише, не рискуя вызвать при этом его недовольство.

– В этом основная проблема живых людей – они всегда чем-то недовольны. Ты недоволен тем, что подцепил спьяну гонорею, я недоволен тем, что ты отвлекаешь меня от хорошей книги.

– Ну, ты, брат, сравнил!

– Вот-вот! Именно об этом я и говорю. Люди всегда – всегда! – чем-то недовольны. Ты недоволен моим сравнением. А кто-то сейчас недоволен тем, что скончалась его любимая кошка. Или отошла в мир иной бездетная тётя, оставив домик в Тверской губернии почтительно здоровавшемуся с ней сельскому почтальону, а вовсе не единственному племяннику. Именно в это мгновение кому-то наступили на ногу – и этот кто-то недоволен. Недоволен и тот, кто наступил, – на него, видите ли, криво посмотрели. А кому-то минутой прежде сообщили результаты биопсии опухоли. «Простите, батенька, злокачественная…» И «батенька» недоволен. Причём недоволен не только результатами биопсии, но ещё и тем, как именно ему об этом сообщил врач. Кто-то прямо сейчас крайне недоволен тем, что ему паяльник в жопу суют…

– Северный, это уже не модно!

– …а кто-то недоволен именно тем, что совать паяльник в жопу – уже не модно. Люди всегда чем-то недовольны. Чего не скажешь о книгах или, например, о трупах. Собственно, это одна из причин, по которым я всё ещё не женился. Я постоянно был чем-то недоволен. Даже во время занятий любовью, я уже помолчу про после.

– Сева, но чем можно быть недовольным во время занятий любовью?!

– Чем угодно. Занимаешься ты, к примеру, любовью в поездном туалете. И даже получая некое сомнительное нехитрое удовольствие, ты недоволен тем, что стучат. Или ботинки жмут. И в голове твоей постоянно семафорит недовольная мысль: «Зачем я это делаю посреди чужого дерьма?!»

– Не мог не укусить?!

– Видишь? Вот ты и снова недоволен. Между тем я вовсе не кусал тебя, а просто взял самый близкий пример. Но если ты недоволен, то вот тебе другой: занимаюсь я, к примеру, любовью с прекрасной почти юной девой на белоснежных шёлковых простынях. И страшно недоволен идиотом, придумавшим шёлковые простыни, и толпой его последователей, вбивших себе в голову, что для секса нет ничего лучше, чем разъезжаться во все стороны при попытке зафиксировать ускользающую партнёршу. Недоволен чёртовой юной девой, которая ни хрена ещё не соображает в искусстве любви, но не хочет в этом признаться. И на мои ласковые прикосновения – по сути ещё прелюдию прелюдии – стонет и плачет, как будто её бьют о борт корабля, и симулирует оргазм. Который ещё не умеет симулировать. Потому что, для того чтобы симулировать оргазм, надо его хотя бы пару раз испытать. Что имеем? Я недоволен всем от и до. От простыней до девы. Ну, или от девы до простыней – как тебе угодно. Я даже своим оргазмом недоволен, потому что акт на шёлковых простынях был, по сути, так же механистичен и бездушен, как и твои экзерсисы в поездном санузле под перестук колёс.

Соколов всегда знакомил Северного со своими пассиями. Как будто похвастаться хотел. Причём не перед ним. А Севой – перед ними. И пассии тут же переключались на так расхваливаемого Сеней Всеволода Алексеевича. Если они были ничего себе, то… Нет-нет, ничего такого Северный себе не позволял. Если они были ничего себе, то Всеволод Алексеевич вполне мог позволить себе поддержать застольную беседу. Иногда девушки продолжали с Сеней встречаться, но лишь для того, чтобы: «Когда же мы ещё раз встретимся с твоим другом?» «Никогда!» – бурчал в ответ умный и благоразумный Сеня.

Но однажды Семёном Петровичем заинтересовалась девушка и сама вполне умная и благоразумная. Сеня тут же потащил её ужинать с Севой. И она не обратила на Северного никакого внимания!

– Сеня, женись! Заведи детей. Эта Леся – именно то, что тебе надо.

– Вот ещё. Никогда!.. Я – как и ты – никогда не женюсь!

– Я никогда не говорил, что никогда не женюсь. Я просто никогда не женился – вот и вышло, что я не женат. А ты говорил, что никогда не женишься. Мысль изречённая есть ложь. Поверь классику русской поэзии. Я же, поскольку поэтического дара лишён, поработаю пророком: ты – женишься на этой девушке. И отчего бы тебе не жениться? Ты на двенадцать лет моложе меня – и значит, на двенадцать лет уживчивее. Она – самое то!

– С чего ты взял? Это потому, что она не уставилась на тебя взглядом восторженного щенка?

– Ну отчего же – не уставилась? Уставилась. Просто у неё хватило ума этот взгляд скрыть. Из чего я делаю вывод, что она умна. Умная женщина – большая редкость. Впрочем, как и умный щенок. Женись на ней, Сеня!

Семён Петрович не послушался своего старшего друга. И целый год пытался не жениться на девушке Лесе. Но ровно триста шестьдесят пять дней спустя Северный был приглашён свидетелем на свадьбу. Откуда невдолге ретировался по-английски, чтобы его не разорвали в клочья многочисленные подружки невесты.

И вот спустя каких-то смешных десять лет Семёну Петровичу уже тридцать восемь и у него четверо детей. Вместо рыхлой подкожной клетчатки – плотное солидное пузо. Вместо позиции топ-менеджера – свой бизнес. Парк культуры и отдыха он пока не воздвиг, но приличную детскую площадку справил. И вовсе не для того, чтобы уклониться от налогов, а по доброте душевной и сильно заводному характеру. Поехал к товарищу в гости, увидел, посреди чего играют дети на улице… И, психанув, обустроил горками-качелями-песочницами совершенно чужой ему двор, где в мусоре, как на окраинах Каира, забавлялись чьи-то человеческие детёныши. Не вынесла душа поэта. Вот так-то! Не ошибся Северный, не пройдя мимо незнакомого юнца чиновничьими кабинетами. Много ли лиц при должностях за свои кровные, или хотя бы за попиленные, детские площадки хрен знает где и неизвестно зачем справляют? Почти не осталось их, мальчиков с большой душой. И бог с ним, с солидным пузом.

Семён Петрович к настоящему моменту времени был отнюдь не беден, хотя привычка к пельменям осталась. Сейчас он строил дом – но Всеволод Алексеевич заранее знает, что и там, как и в нынешней немаленькой квартире, будет царить бардак, и никакая прислуга или бронированная дверь в собственный флигель в собственной крепости не поможет. Но ещё Северный знал, что посреди этого беспросветного бардака, как и прежде, будет царить счастье, а на совместном счету Сени и его жены – благополучие и процветание. Жена его друга – Олеся Александровна – женщина, как и прежде, очень умная. Что большая редкость. Кроме того, только она может справиться с перенапряжением в ментальной и психической энергосети своего благоверного. При этом супруг её наивно полагает, что глава семьи – именно он. Соколов ездит на роскошном белом авто. Жена его ездит на роскошном белом авто. И они оба, как и прежде, смотрят на Всеволода Алексеевича взглядами восторженных умных щенков. Просто она это умело скрывает.

А в жизни Северного за истекшие десять лет почти ничего не изменилось, разве что библиотека стала полнее. Ему всего лишь пятьдесят. Выглядит он максимум на тридцать пять – причём изнутри: по результатам тестов и анализов. Что снаружи – его мало волнует. Зато волнует юных и не очень дев. Что касается машин – он просто меняет предыдущий «Дефендер» на последующий. В классическом «болотном» окрасе.

И ещё… Пару лет назад с лёгкой Сениной руки он оказался вовлечённым в некую авантюру – и с тех самых пор в свободное от основной работы время изображает из себя не пойми что… Решателя ребусов. Чёрт бы побрал этого Соколова! Хотя решение ребусов неплохо оплачивается, да и фокусником-одиночкой себя не назовёшь. Потому что многие помогают, и тот же Сеня каждый раз под ногами вертится, пыля хвостом и кидаясь на каждую бабочку и даже тень от бабочки. Как у него на всё энергии хватает? И почему никуда не девается пузо?! Но это не ребус. Счастье полнит.

Всеволод Алексеевич нажал на кнопку дверного звонка. Выждал – и нажал ещё. Тишина.

– Ну, разумеется. Было бы странно, если у Соколова работал бы звонок. Разве может в доме хоть что-то работать, когда там четверо детей, у папы руки, в отличие от головы, растут из жопы, а голова занята такими глобальными проблемами, что подумать о том, чтобы вызвать специально обученного чинить звонки специалиста – некогда! – пробурчал себе под нос Всеволод Алексеевич, доставая мобильный.

– У тебя звонок не работает три года. Так же, как и ручка на двери тамбура. Ты – идиот! В каком-то Люмпен-сити ты оплатил целую детскую площадку! А в собственной квартире три года как не можешь починить звонок!

– Сева, ты уже здесь?! Сейчас открою!

– Будь любезен. Я выпил слишком много кофе под задушевные рассказы одного милейшего олигарха.

Через минуту в коридоре тамбура послышались шаги, дверь распахнулась, и Всеволоду Алексеевичу в глаза ударил свет яркого налобного фонарика.

– Извини, извини! – Сеня изменил угол падения света, крякнув вращательным механизмом. – Просто у нас тут лампочка перегорела, и я…

– Скажи мне, отчего я не удивляюсь тому, что у тебя лампочка перегорела? И скажи мне, как такой полный бытовой кретин может нормально вести серьёзные дела, а? Последнему я очень удивляюсь…

– Дядя Се-е-е-е-ева!!! – кто-то с боевым кличем вынесся из тамбура и врезался Северному крепкой башкой прямо в полный мочевой пузырь.

Кофе! Кофе и пробки…

– Дарий, скотина, тебе конец!!! – рявкнул Всеволод Алексеевич и схватил пацана за шиворот.

Тот в ответ лишь залился счастливым смехом:

– Дядя Сева, расскажи страшную историю!

– Жил-был маленький мальчик. Его звали Дарий. Однажды он лёг спать и не проснулся.

– Почему? – заинтересованно уточнил детский голосок.

– Синдром внезапной детской смерти![5] – страшно пробасил Всеволод Алексеевич.

Дарий испуганно взвыл. Что-то упало. Сеня разразился потоком идиом в адрес того, что упало, а вовсе не по поводу текстов Северного, как сделал бы любой порядочный родитель.

– А мораль той страшной истории такова, – зловеще продолжил Северный, извлекая восьмилетнего Дария из-под рухнувшего на него велосипеда, – синдром внезапной детской смерти, причём в иных случаях – насильственной, может наступить в результате того, что чей-то папа вовремя не вкручивает лампочки и ставит велосипеды прямо поперёк захламлённого сарая, что по какому-то недоразумению именуется «тамбуром». – Он взял мальчишку на руки. – Ну что, испугался?

– Не-а! – помотал головой мальчик со странным именем и крепко-крепко обнял Всеволода Алексеевича за шею.

– От тебя пахнет какой-то кислятиной! – сказал пацану Северный.

– Я тебя очень люблю, дядя Сева, – ответил ему Дарий.

– Алёна, открой дверь, она захлопнулась! – вдруг заорал Сеня и заколотил в дверь собственной квартиры.

Глава шестая

– Алёна? Последний раз, когда я виделся с вашей сумасшедшей семейкой, твою жену всё ещё звали Леся… – Северный присмотрелся к другу внимательнее. И несколько озадаченно спросил: – Соколов, чем у тебя пузо перемотано? Антицеллюлитный компресс? Шоколадное обёртывание? И говнецом потягивает. Или это от Дария? Дарий, ты воздух испортил?

– Это не я!!! – обиженно проорал Дарий. – Это она обосралась! Только и делает, что жрёт и срёт! – и мальчик-ябеда торжествующе потыкал пальчиком в нашлёпку на папином пузе.

– Дарий, засранец! – педагогически прогрохотал Сеня. – Я тебе сколько раз говорил, что не «жрёт и срёт», а «ест и какает»!

– Ты сам, папа, так говоришь! Почему это у тебя она жрёт и срёт, а у меня она должна есть и какать?

– Потому что «жрёт» и «срёт» – это взрослые слова! А маленьким мальчикам вроде тебя надо ещё говорить детские слова. Ест и какает.

– Дядя Сева!!! – опять оглушил мальчишка Северного. – Это она покакала! Но воняет по-взрослому, как будто насрала! – торжествующе резюмировал Дарий.

– Какой он, сука, сообразительный! Какая скорость мыслительных реакций! – умилился Сеня. – За словом в карман не полезет, весь в меня!

– Прекратить морочить мне мозг! – скомандовал Всеволод Алексеевич. – Чётко и быстро объяснили мне, кто насрал, пардон, накакал? Папино обёртывание?

– Это не обёртывание, это – Георгина. Так просто удобнее её носить, – извиняющимся тоном сказал Сеня. – В слинге. Леська слинг купила как-то по случаю, ещё когда Жорыча родила. Пару раз поносила и больше не стала. Георгину не носила. Да и когда ей детишек в слинге носить? Она всё время за рулём. На работе и, вот, в Академии бизнеса теперь. А нянькам как зарплату ни поднимай, они с ними сверхурочно не хотят оставаться… Алёна!!!

– Колоти громче. Ты же сам, идиот великовозрастный, установил там ещё одну свето-водо-звуко-воздухо-тепло-холодонепроницаемую дверь. Полагаю, чтобы ужас из твоей квартиры не распространялся в ноосферу, не проникал в мир нормальных людей… Только заботой обо всём мирном человечестве я могу объяснить подобный поступок. А если учесть, что звонок у тебя исключительно и только бутафорский, то…

– Сева, ну всё как-то руки не доходят! Клянусь, я сделаю!

– Ты клянёшься уже давно. Ты или не клянись, или крест сними. Вместе с Библией с прикроватной тумбочки. Руки у него не доходят…У тебя вообще только одно место до дела доходит… Так, Дарий, слазь с меня немедленно. Георгине всего четыре месяца, так папка потому и носит её в тряпке. Ну и потому что папка. А ты мне – никто. И к тому же чуть не спровоцировал у меня разрыв мочевого пузыря от внешних воздействий. Ваша Алёна что-то долго не идёт… Кто она такая, кстати?

– Папина однокурсница!!!

– О, папина однокурсница? Слава богу. Пожилые женщины меня не интересуют!

– Она красивая! – обиделся за неизвестную Алёну Дарий. – Когда вырасту, я на ней женюсь!

– Геронтофилия ненаказуема, если по обоюдному согласию сторон. Но я бы на вашем месте, Семён Петрович, показал бы отрока психиатру.

– Папа сам бы на той Алёне женился в своё время, – хмыкнул Сеня. – Да от ворот поворот дали.

– Как же Олеся Александровна допускает присутствие в вашем доме этой роковой женщины?! – делано ужаснулся Всеволод Алексеевич.

– Ты сам всегда настаивал на том, что Леся – умная. Кроме того, она любит Алёну. И Алёна, между прочим, тоже умная. И кроме того, её всегда интересовали мужчины совсем иного типа.

– И какого же?

– Такого, как ты!

Если бы в этот момент не сдохли батарейки в налобном фонарике, внезапно ставшем из чрезмерно яркого слишком тусклым, Северный увидел бы, что у его молодого друга какая-то слишком жизнерадостная мина.

– Даже китайские батарейки подчиняются космогоническим законом бытия и перед окончательным угасанием могут имитировать жизнь якобы осознанными и осмысленными действиями. Но агония есть агония… Сеня, друг мой, если нам в ближайшие пару минут не откроют дверь, то я помочусь прямо здесь. Дарий, – обратился он к довольному мальчишке, мечтавшему, чтобы дверь не открывали никогда и он так бы стоял и стоял, держа за руку большого, красивого, умного, таинственного дядю Севу, – что ещё расскажешь про неведомую мне прежде Алёну? Смотри, оказывается, я не всё знаю про твоего папку, хотя почти десять лет регулярно выношу его словоизвержения.

– У Алёны на руке татуировка. Рогатая лошадь и пятнистая кошка.

– Единорог и леопард? Как интересно… Единорог – мифическое существо, символизирующее целомудрие, а леопард – символ жестокости, свирепости, агрессивности, неустрашимости и неусыпности. Эта Алёна – толстая старая дева? Хуже старухи может быть только толстая, злобная старуха-девица с недремлющим оком.

– Я тебе уже сказал, что она – красивая! – Дарий топнул ногой и вырвал руку у дяди Севы.

– Вот оно, брат Дарий. Не из-за дихотомии добра и зла теряют друзей мужчины, а банально из-за баб. Стоять тебе теперь в темноте этого заваленного хламом коридора без моей руки, а всего мгновением прежде мечтал ты о том, что дверь не откроется никогда, и будешь ты ладонь к ладони с дядей Севой, и на вас нападут пираты или вампиры, но ты спасёшь дядю Севу ценой собственной никчёмной мальчишеской жизни, а теперь готов растереть его в порошок из-за какой-то…

– Откуда ты знаешь, о чём я мечтал? – восхищённо спросил пацан и снова уцепился за руку Северного, забыв об Алёне.

Но тут наконец дверь открылась. Вот всегда бедным детям кто-то обламывает мечты. И – конечно же! – первой в очереди на облом вашей мечты будет ваша же младшая сестра!

– Даша – дура! – сообщил ей Дарий.

– Сам дурак! – ответила ему семилетняя сестрёнка. И, кинув плотоядный взгляд на Всеволода Алексеевича, раскраснелась, как спелый арбуз.

– Ты эдак когда-нибудь до апоплексии себя доведёшь любовью ко мне, деточка! – сказал крохе Северный. Затем наклонился к ней и поцеловал в щёку. Даша аж взвизгнула от счастья и тут же скрылась в недрах соколовской квартиры. И уже оттуда прокричала:

– Дядя Сева, я вам сегодня нравлюсь?

– Ты мне всегда нравишься, котик. Ты единственный оазис чистоты под этой загаженной крышей. Я всё заметил, не волнуйся. И новое платье, и бусы, и причёску волосок к волоску, как у английских леди из сериалов. Ты – прелесть, и я уже жду не дождусь, когда ты вырастешь и бросишь своих засранцев маму и папу. – Всеволод Алексеевич говорил негромко. Повышать голос не было необходимости. Маленькая Даша Соколова всегда очень ждала его. Всегда принаряжалась, причёсывалась и украшалась. Выходила его поприветствовать. А затем – пряталась за ближайшим дверным косяком и млела от присутствия дяди Севы. Млела и подслушивала. Подслушивала – и млела.

Интерьер и обстановка Сениной квартиры потрясали воображение даже самых стойких, повидавших на своём веку немало эклектики. Дорогущая мебель в коридоре была вся измазана пластилином и исцарапана. Обои – ох, лучше не вспоминать, сколько Семён Петрович отдавал за рулон, – размалёваны гуашью, акварелью, фломастерами, цветными карандашами и чем только можно и нельзя представить. Кожаный диван и кресла гостиной были истыканы, изорваны, ошельмованы, как будто не милые детки тут жили, а стая безумных котов. В детскую без дрожи могли бы зайти разве что бойцы войск специального назначения. Спальня Сени и Леси отдалённо напоминала помещение, приспособленное для проживания. Но ровно полчаса после того, как её убирала приходящая домработница. Детишки всё равно врывались в оазис родительского обитания, скакали по кровати, испоганив уже не один ортопедический матрас, качались на гардинах и поливали соком и газировкой клавиатуру родительского компьютера. Игрушки (а также скелеты игрушек, остовы игрушек и игрушечная крошка) ровным слоем усыпали все горизонтальные поверхности в квартире. Включая ту самую родительскую спальню и родительское же ложе. Детское тряпьё висело даже на люстре.

Но если бы человек с хорошо развитым воображением мог представить себе, что в квартире семейства Соколовых пусть ненадолго, на каких-нибудь пять минут, наступил бы порядок, то этот человек непременно бы вспомнил всё того же Гоголя:

«В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной стояла прекрасная мебель, обтянутая щёгольской шёлковой материей, которая, вероятно, стоила весьма недёшево; но на два кресла её недостало, и кресла стояли обтянуты просто рогожею… Ввечеру подавался на стол очень щёгольской подсвечник из тёмной бронзы с тремя античными грациями, с перламутным щёгольским щитом, и рядом с ним ставился какой-то просто медный инвалид, хромой, свернувшийся на сторону и весь в сале, хотя этого не замечал ни хозяин, ни хозяйка, ни слуги…»

Сегодня вечером по коридору плюс ко всему ещё и кружился лебяжий пух. И кажется, отец семейства Соколовых заметил это только сейчас. Поскольку на этот пух уставился его друг – чистюля, педант, любитель открытых пространств, законченных форм и гармонии.

– Перед твоим приходом Дарий с Дашей на подушках подрались! – коротко пояснил Сеня.

Всеволод Алексеевич в ответ только махнул рукой. И тут же заскочил в туалет, в который раз подивившись, как можно так изгадить дорогущие сантехнику и плитку и почему у Семёна Петровича такое замурзанное зеркало, несмотря на регулярно, чуть не каждый день, приходящую домработницу.

Пожалуй, только на кухне ещё можно было относительно спокойно посидеть, не опасаясь, что из неожиданной точки пространства на тебя свалится флакончик шампуня, прихваченный из какого-нибудь пятизвёздочного отеля, или ребёнок. Хотя кухня тоже была территорией небезопасной для психики эстета. На столешнице из натурального дерева, сделанной на заказ, всегда была липкая лужа. Современный кухонный комбайн, ещё не так давно сверкавший никелем, стал похож на битого жизнью пропойцу-забулдыгу: тусклый, развалившийся на части, покоящиеся среди завалов из почерневшей банановой кожуры, баночек из-под йогуртов и конфетных обёрток. Дорогие занавеси были грязными. Оконное стекло – запятнанным, некогда белоснежный холодильник – весь в прорехах из-под магнитиков. Там, откуда вездесущие детские ручонки срывали «цацу», привезённую мамой-папой из очередных заграниц, виднелись фрагментарно-белые поля среди серого налёта.

Но обычная лекция на тему организации себя и пространства, прочитываемая Северным Соколову каждый раз, когда он оказывался здесь, сегодня застряла у Всеволода Алексеевича ещё на подходе к голосовым связкам. Потому что за кухонным столом сидела юная особа с совершенно правильными чертами лица и брезгливо взирала в стоящую перед ней тарелку желтоватой кашицы с вкраплениями бурых фрагментов варёной мышечной ткани какого-то животного…

Девушка была так ослепительно хороша, что… Ну, нет. Дух у Северного не захватило. У судебно-медицинского эксперта пятидесяти лет от роду, циника, сибарита и эстетствующего материалиста, дух не может захватить по определению. Но если бы в Палате мер и весов наряду с эталонами метра и килограмма выставлялся бы эталон женской красоты, то, несомненно, это был бы именно такой соразмерный лик. А Всеволод Алексеевич очень уважал выверенные пропорции. Вроде бы ничего особенного, но всё гениальное – просто… Видимо, у творца было какое-то особенное лекало для очень отдельно взятых любимиц. Никаких вычурностей типа чрезмерно выдающихся высоких скул или пухлых губ. Слишком лохматых или слишком тонких бровей. Линия к линии, изгиб к изгибу. Идеальный овал лица, совершенный разрез глаз, пропорции, расстояния между и между… Канонический нос… Светлые волосы, собранные на затылке, открывали не менее идеальную шею и аккуратные нежные ушки. Длинные тонкие серьги с камнями голубого цвета оттеняли радужку и вообще… Завершали образ. Эта девушка знала, что она красива, и знала, что ей носить, как причёсываться и как не надо краситься. Она не была «хорошенькая» или «сексапильная». И уж точно никто и никогда не назвал бы её «смазливой» или «привлекательной». Эта девушка лишь всего-навсего была окончательно, законченно красива.

– Какая красивая! – невольно вырвалось у Северного.

– Оставьте! К тому же – не вы первый, кто в такой экспрессивной форме сообщает мне об этом прискорбном факте, – спокойно, совершенно не кокетничая, сказала незнакомка низким голосом, оторвавшись от брезгливого созерцания содержимого тарелки. – Это овуляторная красота. Любая человеческая самка безумно хороша именно в эту неделю цикла. Блеск глаз, сияние кожи, всё такое… Призвано лишь привлечь человеческого самца в самый удачный для оплодотворения период. Всё просто и функционально устроено в природе. Вам ли не знать. Спустя неделю я буду выглядеть как несвежая утопленница – у меня отёчная форма ПМС… Так что любуйтесь прямо сейчас. Следующая возможность выпадет лишь через месяц, не раньше. Вы, я полагаю, тот самый легендарный Всеволод Алексеевич Северный? Алёна Дмитриевна Соловецкая, старинная подруга этого увешанного детьми безумца. Настолько старинная, что видимся очень редко. Поэтому мы с вами до сих пор и не познакомились.

– Вам правда тридцать восемь лет?! – Всеволод Алексеевич уже справился с собой. Хотя, кажется, переборщил с иронией. Нет, ну что он тут как прыщавый юнец, а? «Какая красивая!» Сейчас она обидится. Или начнёт нести банальности о том, что у женщин неприлично такое спрашивать.

– Мне тридцать девять. Наш друг Сеня был жестокосердными родителями отдан в школу на год раньше положенного. Но и мои тридцать девять меньше чем через месяц станут неправдой, потому что мне исполнится сорок. А пока мне тридцать девять. И это – такая же истинная правда, как и то, что вам уже пятьдесят, – Алёна Дмитриевна усмехнулась. – Присаживайтесь, Всеволод Алексеевич. Хотите, я за вами поухаживаю, пока наш друг не вытрет сопли Жорычу, не поменяет памперс Георгине и не выдаст «вредную» компьютерную игру Дарию? Кажется, в этом доме только Даша немного похожа на человека, а не на надоедливую обезьяну… Могу предложить вам безвкусный слипшийся рис с перепаренным мясом. Этот оболтус обещал мне плов. Я, разумеется, давно знаю, что ни он, ни наша разлюбезная и умнейшая Олеся Александровна не умеют готовить, но что на сей раз настолько всё плохо… В общем, если вы хотите рисовую кашу из меню-раскладки дома престарелых, то могу за вами поухаживать.

– Я был очень голоден, Алёна Дмитриевна, пока ехал сюда, но что-то как-то… Лучше я ещё немного потерплю… Где-то в этом бардаке должен быть нерастворимый кофе, сварю-ка я нам по чашечке, пока суд да дело. Уверен, вы не будете против.

– Я никогда не против хорошей чашечки кофе.

– Как это наш словоохотливый друг не предупредил меня заранее, что у него такая гостья?

– Когда наш друг выступает в роли интригана, то он умеет сдерживать словоизвержение.

– О, так вы – интрига?

– Я бы сказала, что наше с вами «случайное» знакомство – интрига. Хотя и внеплановая – Сеня не знал, что я заеду. Но он давно пытается меня вам подсунуть. Себе жизнь не получилось испортить, так хоть товарищу…

Северный хотел как-то саркастически парировать её наглое «подсунуть», но аккурат в этот момент в кухню забежал трёхлетний Жорыч и стал стаскивать со стола бутылку с кокосовым ликёром. Алёна Дмитриевна выхватила тару из рук малыша.

– Дай, дай, дай!!! Это моё… Дай-дай-дай!!! – завизжал Жорыч и для усиления эффекта заплакал, пустил слюни и уткнулся лицом в колени Алёны Дмитриевны. Точнее – в чудесные джинсы оттенка «кофе с молоком».

– Ненавижу детей! – прошипела Алёна Дмитриевна, отдирая Жорыча от своих колен. – Ну вот, на джинсах пятна…

– Жорыч! – рявкнул на него Всеволод Алексеевич. – Вон отсюда! Иди-иди, доставай папу Сеню!

– Ни хачу!!! Дядя Сева, дай!!! – завыл Жорыч. – Дай-дай-дай…

– Сейчас дам!

Северный развернул карапуза лицом к выходу и дал ему лёгкий шлепок под зад. Жорыч тут же перестал плакать, а счастливо захохотал и унёсся прочь.

– Надо было сильнее пнуть! – скривилась Алёна Дмитриевна. – Сейчас снова принесётся и будет требовать продолжения игры в пинки, как бешеная заводная собачка.

– Я вижу, любезная Алёна Дмитриевна, мы с вами единомышленники. Я тоже не люблю детей. Но сильно пинать Жорыча я не буду. В конце концов, все маленькие собачки в этом доме послушны моим «Фу!» и покорно лижут руки, вовремя унося мячики в свой уголок. Дарья Семёновна, к вам это не относится! – чуть повысив голос, Всеволод Алексеевич повернул голову к двери в коридор. – Вы, маленькая леди, тут единственный человек разумный!

– Даша за дверью? – шёпотом спросила Северного Алёна Дмитриевна.

– Всенепременно! Даша будет сидеть за дверью до тех самых пор, пока не вырастет и не женится на мне. То есть – я на ней.

– Господи, как они справляются с такой оравой детей? – вздохнула Алёна Дмитриевна. – И вот снова-здорово, только недавно узнала, что они опять за своё – назвали дочь Георгиной. Ну отчего не Хризантемой или Рододендроной? Или хотя бы Катей или Сашей, а? Ну что за нелепое имя – Георгина!

– Да, странные они ребята, наши друзья.

– Я думала, с возрастом пройдёт, а оно вон что… Умные, славные, деньги умеют заработать. Но этот бесконечный бардак и эти имена…

У Семёна Петровича Соколова действительно было к настоящему времени ни много ни мало четверо детей. Старшего, восьмилетнего, звали Дарием. Следующую за Дарием – ныне семилетнюю девицу – назвали Дарьей. Ещё через четыре года родился Георгий, коему с лёгкой руки и острого языка Алёны Дмитриевны было дано прозвище Жорыч. И вот совсем недавно, три месяца назад, Олеся Александровна как-то между делами забежала в роддом и вышла оттуда с чудесной девочкой. И её назвали Георгиной.

– Хорошо хоть не Шваброй Засараевной! – ворчал тогда Северный. – Я надеялся, что вы на Дарии уже за всех про всех оторвались. Несчастный мальчик! Нет, им захотелось, чтобы потомство было не только в равных гендерных пропорциях, но чтобы и симметрия детского страдания была сохранена! Страшные люди. Безжалостные и жестокие! Что будет с юнцами в школе? Что за дикость, назвать мальчонку Дарием? Чем вам не угодили Пети, Васи, Коли и Серёжи тоже? Максимы, Леониды, Игори и Олеги? Хотели попретенциознее? Будьте любезны – Эдуард, Всеволод, Ярослав, Давид, чёрт возьми! Откуда вылез этот Дарий?!

Откуда на самом деле вылез этот Дарий, было понятно – Леська рожала легко и незамысловато, как и положено рожать здоровым женщинам на этой планете. А вот откуда в её голове возникло подобное имя – до сих пор оставалось загадкой. Она ещё тогда, поделившись с Северным задуманной для наследника кличкой, мямлила в ответ на его возражения что-то о гороскопах, нумерологии и прочей околоэзотерической ерунде.

– Это прогестерон! Прогестерон бьёт по крыше! Никакой мистики – обычное для беременных прогестероновое слабоумие! Ты родишь – и тебя попустит. Только сразу не беги в ЗАГС регистрировать. Расслабься, отдохни, подумай…

Но безумие прогестероновое сменилось безумием пролактиновым. И Леська назвала сына Дарием. Северный взывал и к молодому другу, убеждая его не портить ребёнку жизнь, раз уж всё равно родили, попортив какой-нибудь сущности карму. Витал бы себе в этом… В этой… Как её… Вселенской биомассе, короче. Катился бы себе счастливой лепёшкой, прилипшей к колесу Сансары… Так нет! Родили. И ещё теперь хотят всю жизнь испортить.

– Как ты его коротко будешь называть? Даша?

Назвали. Ничто не переубедило. Хотя и Семён Петрович и Олеся Александровна были вполне успешными людьми, занимавшимися весьма непростым бизнесом – медицинским оборудованием и имевшими в анамнезе высшее медицинское образование.

Родившуюся меньше чем через год девочку назвали Дашей.

– Дарий и Дарья?! Они вам что, цирковые обезьянки?! – орал на счастливое семейство Всеволод Алексеевич. – Ну, вы кретины! Вы – дремучие непроходимые тупицы! Вы что, так устаёте на работе, что кроме как на делать детей и давать им просто нелепые в своей симметричности наименования сил уже ни на что не остаётся? Нашли себе игрушки. Я не люблю детей, но когда я вижу, что люди над детьми издеваются, – это не помещается у меня в голове!

Когда Леся была беременна в третий раз, Северный не говорил уже ничего. Он был шокирован самим фактом того, что его друзья вот так вот, посреди – тогда ещё – кредитов и построения бизнеса уже собственного, взяли да и замесили третьего ребёнка.

– Ты их просто нумеруй! – сказал он своему молодому другу. – Хрен ли там!

– Я б нумеровал. Но называть можно как угодно, при условии, что в имени не будет цифр. Я в ЗАГСе проконсультировался.

– Ты что, серьёзно размышлял над вариантами типа Дарий Второй или просто: Третий Ребёнок?!

– А что?..

Всеволод Алексеевич сильно удивился, узнав, что Сеня и Леся назвали своего очередного ребёнка просто и незамысловато – Георгием. Он вздохнул и перекрестился. Решил, что его друзья, обзаведясь собственным жильём, машинами и сделав уже вполне приличные успехи в жизни деловой, немного поумнели.

И вот, произведя совсем недавно на свет ребёнка под номером четыре – девочку, – эти шалопаи назвали её Георгиной.

– Дарий и Дарья, Георгий и Георгина! – мрачно хохотал господин Северный. – «В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова….

– Какие миленькие дети, – сказал Чичиков, посмотрев на них….

– Фемистоклюс! – сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение… Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом…» Ты идиот, Соколов! Фемистоклюс и Алкид. Дарий и Георгина. У-у-у… Как я зол! Твой старший сын и младшая дочь не кролики, а люди! Какого чёрта ты дал им какие-то безумные клички?!

Впрочем, детей Семёна Петровича Всеволод Алексеевич видел достаточно редко, хотя молодого друга частенько подкалывал не только на предмет даденных отпрыскам имён, но и по поводу того, что и современный, реальный Соколов, вслед за давным-давно выдуманным Маниловым, уже с самых младых соплей прочит своим детям большое будущее. На все Сенины: «Слушай, Дарий такой умный, что весь пиздец. Точно тебе говорю! Вот показываю ему сегодня там одну хуйню, прикольную такую штуку типа ему в Париже купил, электронную… А у него глазёнки забегали – всё, сука, понимает! Отправлю его учиться в Англию! Или в МГИМО!» Сева отвечал: «О, вы ещё не знаете его… У него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазёнки и забегают… Я его прочу по дипломатической части…» И у Семёна Петровича хватало ума весело рассмеяться, ни капли не обидевшись. Маниловым Соколов не был – интерьер не в счёт, из громадья безумных идей он умел выдернуть здравую и сосредоточиться на её реализации. Детей своих он любил, так что «безумие» этой семейной пары было не таким уж и фатальным – подумаешь, Дарий и Георгина! Вот, для равновесия есть ещё и Дарья с Георгием.

– Они славные ребята, и я их люблю! – повторила Алёна Дмитриевна Всеволоду Алексеевичу, так и не ответившему на её выпад с «подсунуть», когда он поставил перед ней чашку кофе. – Спасибо.

Хотя, с другой стороны, это был вовсе и не выпад. Кажется, это была скорее самоирония. И Северный уже успел подумать, что она не только красива и умопомрачительно хороша, эта Алёна Дмитриевна, но ещё и умна. Потому что, по его разумению, только умные люди могли позволить себе самоиронию. Умные и уверенные в себе люди. Уж не влюбился ли он? Ну да, ну да. В его возрасте, с его опытом – да вдруг влюбиться со скоростью курьерского поезда? Тпру, птица-тройка! Опомнись, старец! Это уже возрастное тление коры головного мозга, последний всплеск гормонального фона.

Ох, что сказать? У женщин – самоирония. А вот у мужчин – чаще всего самококетство.

– Простите! Надо было Георгише попу помыть и переодеть! – в кухню ворвался Сеня с отмытой дочерью, висевшей всё там же – в широкой тряпке у него на груди. – Алёна, это Всеволод Алексеевич Северный! Сева, это – Алёна Дмитриевна Соловецкая!

– Да мы уже сами познакомились.

– Сева, Алёна – врач акушер-гинеколог.

– Неужели? – Северный с интересом посмотрел на Соловецкую. – Вы меня всё больше и больше интересуете.

– Что такого интересного в женщине акушере-гинекологе?

– Не в «женщине», а в «такой женщине»…

– Ага. Знаем, знаем… «Вы могли бы стать моделью, женой богатого человека… Зачем вы пошли в медицинский!» Доктор Хаус, M.D.

– Алёна уехала из Москвы, у неё есть…

– Сеня! – резко перебила Алёна своего друга-однокурсника. – Всеволод Алексеевич пришёл к вам явно не для того, чтобы узнавать, куда уехала какая-то Алёна и что у неё есть. – Соловецкая встала из-за стола. – Я пойду, носик попудрю в твоём сантехническом сарае… Вы пока обговорите свои дела, у вас есть пара минут. Потом я пойду с Северным курить.

– На балкон не ходите, на меня Леська потом шипеть будет! Вам-то она, конечно, ничего не скажет…

– Да пойдём, пойдём на вашу чёртову лестничную клетку, не волнуйся! – Алёна Дмитриевна встала. Всеволод Алексеевич галантно подскочил, пропуская гостью своего друга «на выход».

– Что там за тайны мадридского двора?.. – скорее просто тихонько озвучил собственную мысль, чем поинтересовался у Соколова Северный. – Ладно! – прервал он открывшего было рот Соколова: – К делу. И быстро. Потому что я намереваюсь пригласить твою Алёну Дмитриевну в ресторан с нормальной едой и пепельницами прямо на столе. Мне говорили, такие ещё есть. Итак! Вкратце – что за пряник этот Корсаков? У меня времени не было погуглить. И какого чёрта ты дал ему мой телефон, даже не предупредив?

Сеня часто-часто заморгал и стал усиленно баюкать и без того крепко спящую Георгину.

– А, Корсаков! Вспомнил. Я с ним познакомился на почве благотворительности. Его, разумеется. Он хотел одарить одну больницу кое-чем из дорогостоящего оборудования, ну я и помог ему и администрации с оформлением документов и прочим таким. После он пригласил меня к себе в офис, мы посидели-выпили-поболтали, ничего особо личного. А сегодня мне позвонил какой-то мужик и, представившись охранником Корсакова, попросил твой телефон. Я давай сначала динаму заводить, но он как-то так беспомощно мямлил про «катастрофу», про «очень надо» и «очень срочно»… Хотел предупредить, а тут нянька отказалась выйти в выходной, закрутился. Забыл, короче. Извини. Я Корсакову под рюмку, каюсь, проболтался, что есть у меня друг – судмедэксперт. Лекции следакам читает, то да сё… Ну и ту историю, помнишь, два года назад – семья Залесских?.. Я ему рассказал, как ты здорово, элегантно и просто, на одних голых умозаключениях – факты-то у всех перед носом лежали, – вычислил убийцу горячо любимого всеми дедушки…

– Голые умозаключения? Ну, ты болван! И трепло!

– Я ему никаких фамилий не называл. Да он, мне показалось, и слушал-то вполуха!

– Эх, Соколов, Соколов. Тебе повезло родиться в эпоху переодевания советской власти в костюм новобуржуазных лозунгов и соответствующих стереотипов. И ты – классическая жертва новых иллюзий в старых конюшнях. Торговцы пушками со времён неолита с царями вась-вась. Ты думаешь, кто-то из них хоть на секунду может позволить себе расслабиться? Такие не просто не слушают вполуха. Такие слушают и запоминают всё без исключения внутренним ухом. И никогда ничего не забывают. Иначе им не выжить.

– Да не пушками он торгует! Не то чугун, не то цветмет, не то строительство. Не то всё сразу. Я не вникал, конечно…

– Думай что хочешь.

– Так что случилось-то?!

– Дочь у него умерла. Зять обнаружил ещё тёпленькое тело в тёпленькой же ещё водичке. Чисто Древний Рим – не для впечатлительных особ.

– Убили? – ахнул Сеня. – Вены вскрыла?!

– Да нет. Из естественных отверстий кровью истекла. Рожала она в ванне.

– Ни фига себе! – Соколов присвистнул.

– Не свисти, а то денег будет больше, чем сможешь унести. А это обиднее, чем когда их вообще нет. Короче, у меня для тебя, Семён Петрович, особо важное задание. Я вот что обнаружил на туалетном столике претендентки на премию за самую глупую смерть.

Всеволод Алексеевич достал из кармана брошюрку и передал её Сене.

– «Мир естественного естества – центр “Благорожана”», – прочитал Соколов на титуле. – Чушь какая-то.

– Читай, читай дальше!

Сеня раскрыл глянцевую книжицу и продолжил:

– «Бегите от тех, кто утверждает, что знает вашего ребёнка лучше, чем вы! Выключите телевизор, не будьте винтиком в руках государства, перестаньте быть пациентом! Прислушайтесь к себе и всё делайте так, как вам велит ваше сердце для блага ваших же детей! И к вам придёт желание неразрывного контакта с вашим ребёнком, совместный сон, кормление исключительно грудью, слингоношение, натуропатия и единственно правильное отношение к жизни – благорожановское.

Приходите к нам – и вы благородите! Приходите к нам – и вы благоприслушаетесь к себе и вашему ребёнку. БЛАГОдарите мудрость природы и не позволяйте врачам вмешиваться в ваше и только ваше БЛАГО, БЛАГОрожайте дома…»

– Спасибо, достаточно! Я так, чтобы ты был в теме. Ключевое словосочетание «рожайте дома». Остальное изучишь без меня.

– Я слышал, конечно, о таких, но… как-то не сталкивался.

– Вот и столкнёшься. Главное, что в этой брошюрке есть мейлы, телефоны и адреса. Заявишься в этот центр и скажешь, что твоя жена не желает никакой натуропатии, хотя акушеры-гинекологи страшно надругались над ней в первых родах, разрезали на немецкий крест, прыгали на животе, не давали пить, есть, спать и тебя на роды не пустили. Теперь ваш первый ребёнок никакое не индиго, а так себе – обычный засранец, каких тьма тьмущая, и аура у него цвета детской неожиданности. И уточнишь, что тебе со всем этим делать, потому как твоя жена беременна во второй раз, срок маленький, время на облагоразумливание есть.

– А почему я? – испугался Сеня.

– Друг мой! Посмотри на меня внимательно и беспристрастно.

Сеня честно вытаращил на Всеволода Алексеевича глаза.

– Теперь скажи, я похож на человека, хотящего образумить жену? Я вообще похож на человека, пекущегося о благе своего потомства? Я хоть чем-нибудь напоминаю человека, у которого это самое потомство есть?

– Нет! – энергично замотал головою Сеня.

– Не говоря уже о том, что именно из-за тебя у меня пропали чудесные выходные, и вместо гамака, виски и книги я должен был возиться с… с… чёрт, ничего, кроме «с дохлой девкой», в голову не лезет. Но мне простительно. Кому не нравятся голые факты, может спрятаться под куст профдеформации. Разве может судмедэксперт изобразить мужа, жаждущего, чтобы его милая жена рожала в какую-нибудь благостную естественную среду? Вопросы есть?

– Нет, – обречённо промямлил Соколов.

– Ну-ну, не унывай, добрый молодец! Кроме того, твоё актёрское мастерство ни в какое сравнение не идёт с моим жалким его подобием.

– Правда?! – обрадовался Сеня.

– Правда, – уверенно соврал Всеволод Алексеевич.

– Что правда? – уточнила вернувшаяся Алёна Дмитриевна.

– Чистая правда, что вы, Алёна Дмитриевна, ранили меня в самое сердце, и если вы не согласитесь со мной отужинать, то мне грозит тампонада этого самого органа, что практически в ста процентах случаев приводит к смертельному исходу.

– Я с удовольствием отужинаю с вами, Всеволод Алексеевич. И хотя я собиралась дождаться мою подругу, разлюбезную Олесю Александровну, но всё-таки я не настолько горячо люблю её, чтобы терпеть рисовую кашу-размазню, сеанс одновременной игры со всем соколовским приплодом и курение на бетонных сквозняках. Этого оболтуса я повидала, – Алёна Дмитриевна подошла к Семёну Петровичу и нежно поцеловала его в щёку. – А Лесю – как-нибудь в другой раз.

– А что мне там конкретно?.. – заныл Сеня, провожая друзей до двери.

– Пока ничего. Пока ничего… Послушаем, что тебе скажут.

– У вас секреты, господа?

– Ну что вы, Алёна Дмитриевна, ну что вы! Какие могут быть секреты у господ. В отличие от дам, жизнь которых как раз полна секретами, не правда ли?..

В ответ Алёна Дмитриевна лишь состроила на лице саркастическую ухмылку.

Глава седьмая

– Прошу вас, Алёна Дмитриевна! – Всеволод Алексеевич любезно распахнул перед своей спутницей дверцу «Дефендера». – Не самый комфортный на свете автомобиль, но другого под рукой нет. Зато в нём можно курить!

– Ничего-ничего, у меня крепкая задница и здоровые почки без малейшего птоза[6]. Так что… – Алёна Дмитриевна лишь для плезиру прикоснулась к любезно поданной руке и легко запрыгнула на сиденье.

– Куда изволите? – устроившись на водительском месте, поинтересовался Северный.

– На ваш вкус. Отужинать очень хочется. Пошамать мы и у Соколовых могли.

– Договорились.

Всеволод Алексеевич вырулил из новостроек и двинулся в направлении центра города. Алёна Дмитриевна молча смотрела вперёд, а он никак не мог найти тему для разговора. Или их было слишком много, этих гипотетических тем, и все завязки имели вопросительную интонацию. «Ну что, Алёна Дмитриевна, как ваши дела?» Или: «Вы же не замужем, Алёна Дмитриевна, не правда ли? Вы просто не можете быть замужем! Вы обязаны быть не замужем!» Или ещё лучше так: «Алёна Дмитриевна, надеюсь, вы замужем? Я как-то не расположен к браку, так что было бы отлично, чтобы у вас имелось какое-нибудь неприметное пивное пятнышко на диване, не слишком сующее нос в вашу личную жизнь, так как мне хотелось бы встречаться с вами, как только мне захотелось…» Да уж. Мне хотелось – мне захотелось. Но это так верно отражает суть… Лучше уж о погоде.

– Прекрасный вечер, Алёна Дмитриевна, вы не находите?

Алёна Дмитриевна усмехнулась.

– Отличный вопрос! Но мне понравился ход ваших мыслей. Дорогой Всеволод Алексеевич, не стоит так напрягаться. К тому же вы, как я наслышана, – знаток классической литературы! Сто раз уже могли пошутить про старушку-процентщицу. Я же Алёна Дмитриевна! Мы бы стали перекидываться сарказмами и влюбились друг в друга. Или всерьёз поговорили бы о Достоевском и ни разу после не встретились. Но вы не волнуйтесь, Всеволод Алексеевич. Я из тех барышень, коих не надо развлекать беседой. Сейчас выпьем, закусим – и само покатится. Куда-нибудь. Не ожидали же вы, в самом деле, что я воскликну в ответ на ваш «прекрасный вечер»: «О да, прекрасный вечер! Именно это я и нахожу!» И что дальше? Каков бы был ваш следующий мяч? Орхидеи ещё не расцвели?

Северный уже подумывал, как бы остроумнее пошутить о собаке Баскервилей, как телефонная трубка разразилась «Рамштайном». Казалось, мелодия звучала куда громче, чем утром. Разумеется, только казалось. А вот то, что настроение Риты Бензопилы ближе к ночи стало куда более трагическим, – было несомненно.

– Мать умирает! – вместо приветствия сообщила Маргарита Пименовна бессовестному, бессердечному сыну о состоянии своего здоровья. В третьем лице, как это у неё и было принято именно ближе к ночи. – У матери с утра рюмки коньяку во рту не было!

– Мама, ещё раз здравствуй! И чтобы рюмка коньяку оставалась на утро, не надо выхлёбывать бутылку до дна вечером. Тебе семьдесят лет… с гаком! Могла бы уже быть поумеренней в страстях!

Алёна Дмитриевна из вежливости отвернулась и сделала вид, что наблюдает пробегающее за окном триумфальное шествие буржуазной распущенности по суровой советской земле. Но Всеволод Алексеевич отлично понимал, что эта ненормальная Алёна сейчас смеётся! Как мультипликационные дьяволята. Вот так, значит? Такая самоуверенная нахалка без малейших признаков пиетета к чему бы то ни было?! Ну, он ей сейчас устроит представление! Сарказма ей недостаёт? Извольте! Нет, ну где вы видали, чтобы тридцатидевятилетняя пигалица потешалась над зрелым пятидесятилетним мужчиной?! Ни в какие ворота… Сейчас Рита Бензопила с Алёны Дмитриевны спеси-то подсобьёт. Эх, была не была!

Крепко прижав трубку щекой к плечу – ну, не мог он терпеть всех этих новомодных устройств для разговора «без помощи рук», – он прошептал Алёне Дмитриевне:

– Матушка при смерти.

– Ты меня слушаешь, скотина неблагодарная?! Что ты там шепелявишь?.. Сева, или ты ко мне сейчас заедешь!.. Через супермаркет, разумеется. Или я лишу тебя наследства! Купи мне хорошего коньяка! И…

– Угу… Угу… Угу… – Всеволод Алексеевич выслушал весь список «И».

– Алёна Дмитриевна, не откажите пожилому человеку, прошу вас, – обратился к своей пассажирке Северный, попрощавшись «до скорого» с Ритой Бензопилой. – Немного изменим программу вечера. Сейчас заскочим в магазин за «пенсионерским пайком», завезём его моей древней матери, а затем уже – как и планировали. Вы как?

– Обожаю знакомиться с древними матерями пожилых людей! – неожиданно легко согласилась Алёна Дмитриевна. Глаза её не просто смеялись. Эти всего лишь органы зрения, призванные всего лишь фиксировать визуальную информацию на манер фотоаппарата, имели такое выражение, что…

«Ах ты, гадюка!» – невольно восхитился Северный. Но вслух, разумеется, ничего такого не сказал.

– Я нечасто приглашаю девушек в отчий дом на первом же свидании, – прикинувшись несколько обиженным, озвучил он.

– Я оценила.

– Вы издеваетесь надо мной, Алёна Дмитриевна, не так ли?

– Ни в коем случае! Я – гуманист. И не имею привычки издеваться над людьми, – очень серьёзно ответила она. – Без повода.

«Я тебе устрою “без повода”! И тебе, и Рите заодно. Из неё тоже не мешало бы командной пыли повыбить. Одним махом! Манеру взяли над мужиками издеваться! Над мужиком, то есть!»

Плотно набив несколько пакетов привычным набором «№ 2» на случай «матушка при смерти» и прикупив цветы – два букета, всё красиво и по правилам, – Всеволод Алексеевич в полчаса донёсся до «отчего дома», который был всего лишь квартирой. Неплохой, просторной, в историческом центре, – но всего лишь квартирой. Припарковавшись во дворе, мухой выскочил из машины и понёсся открывать Алёне Дмитриевне дверцу. Такой у него был старорежимный пункт: открывать дамам дверцы кареты. Нынешние дамы делились на две категории: первые – стремительно выносились сами, вторые – сидели и слишком манерно ожидали. Первые, вероятно, стали таковыми не от излишней эмансипированности, а просто по отвычке от заботы. Вторые переигрывали с женственностью, возводя её в фарс. Раздражение Всеволода Алексеевича вызывали и первые, и вторые. Отчего он так стремительно нёсся? Да чёрт его знает. Чтобы попытаться снова выработать полезную привычку у первых и не слишком долго наблюдать обезьянничанье вторых. Алёна Дмитриевна не вынеслась и не дожидалась. Сидела себе спокойно и разглядывала что-то под глазом в откинутое зеркальце козырька. «Женщина, – подумал Северный. – Каждая новая сцена как выход на подиум – надо быть во всеоружии». Алёна Дмитриевна очень нравилась Всеволоду Алексеевичу. Чем ужасно его раздражала. Старые холостяки набиты парадоксами.

– Что-то в глаз попало?

– Да нет. Любуюсь, как в переменчивых обстоятельствах ведёт себя моя анизокория. Это очень любопытно, хотите посмотреть?

– Анизокория? В сорок лет?! И давно?

– Пока в тридцать девять. Давно. Очень давно.

– Вы должны были умереть от неоперабельной опухоли мозга, от тромбоза сосудов, от аневризмы, от чёрт знает какой ещё патологии, которая вызывает анизокорию! Вы знаете, что с вами?

Вместо ответа Алёна повернулась к Северному и, как две ромашки, распахнула глаза. Правый зрачок был в норме, с учётом освещённости. Левый – с бусинку бисера.

– На самом деле я умерла давным-давно. Точнее – меня убили. Я – зомби! – и расхохоталась.

– Чудеса! – Всеволод Алексеевич подал ей руку, про себя в очередной раз хорошо подумав о Сене – при всей его болтливости, он не сливает чужих «интересных дел». Во всяком случае, «интересных дел» тех, кто ему дорог. За десять лет мог бы и найти время, и повод, и место!.. Она же сказала, что Сеня давно пытался. Но Семён Петрович никогда и ничего об Алёне Дмитриевне не рассказывал!

Из динамика домофона на дежурное приветствие «Мам, это я!» ничего не ответили, но магнитный замок издевательски щёлкнул.

– Второй этаж. Маму зовут Маргарита Пименовна.

Рита Бензопила стояла в коридоре.

– Здравствуй, мать! – Всеволод Алексеевич чмокнул её в щёку и вручил букет.

– Здравствуйте, Маргарита Пименовна! – вежливо сказала Алёна Дмитриевна и доброжелательно улыбнулась.

– Заходите! – только и бросила матушка Северного.

Ритин внезапный речевой минимализм, обычно так нехарактерный для неё, был обусловлен тем обстоятельством, что вот уже лет десять её, мягко сказать, великовозрастный сын не приводил в дом матери ни девушек, ни женщин, никого вообще. Если бы Рита Бензопила была чуть более подвержена стрессовым внешним воздействиям, можно было бы сказать, что она в шоке. Но поскольку шок – это клиническая категория для обозначения критических состояний, в результате которых развивается кризис макро– и микроциркуляции, а также синдром полиорганной и полисистемной недостаточности, то, в общем-то, при виде всего лишь женщины, пусть даже и такой красивой, как Алёна Дмитриевна, шок не возникнет ни у кого. Так что если у кого-то на лбу просто написано: «Я в шоке!» – это всего лишь литературщина. Вот если бы матушка Всеволода Алексеевича рухнула к его ногам, то стоило бы проверить ЧСС и АД. Иди знай, не в шоке ли?

– Можете не разуваться! – обратилась Рита Бензопила к Алёне Дмитриевне.

Это прозвучало как: «А ты кто такая?!»

Матушки могут сколь угодно хотеть устроить судьбу своих давно уже выросших, если не сказать – стареющих, сыновей, но любое вот такое внезапное вторжение самки, наверняка претендующей на полновластное и единоличное владение её кровиночкой, в девяносто девяти, запятая, девяносто девяти процентах случаев вызовет именно такую реакцию: «А ты кто такая?!» Этот раздражитель совершенно одинаково действует на матерей. И даже за безобидным по форме: «Можете не разуваться!» – кроется всё та же донельзя обидная суть.

Больше всех от «Можете не разуваться!» обалдел именно Всеволод Алексеевич. Потому что матушка изводила своим иезуитски-вежливым: «Будьте любезны, разуйтесь!» даже бедолагу участкового терапевта. Хотя сама полжизни пропахала таким же участковым. Педиатром. И понятно, какие чувства испытывала прежде, особенно в периоды эпидемий гриппа и прочих ОРЗ, ОРВИ, когда вызовов за день – лошадь копыта отбросит. А у лошади-то никто не требует всякий раз снимать подковы. А ещё Рита Бензопила маниакально блюла чистоту в этой огромной квартире, напиханной всякими особо ценными ненужностями, преподнесёнными некогда её мужу – отцу Всеволода Алексеевича. Почётное место занимал, например, сувенирный скальпель в двадцать натуральных величин, выполненный из осколков какой-то мины, преподнесённый майором войск «Дяди Васи»[7]. Отец Всеволода Алексеевича был известным хирургом. Известным военным хирургом. Хирург-полковник. Это ещё хуже, чем эсквайр-оленевод. Так что матушкина психика была крепка – поживите с военным хирургом, узнаете, почём продление времени активации рецепторов нейротрансмиттерами в постсинаптической мембране! Такой стимулирующий эффект, что никакого кокаина не потребуется! Но отец и матушка любили друг друга нежно и трепетно всю свою долгую совместную жизнь, хотя стороннему наблюдателю иногда могло показаться, что они друг друга ненавидят. Так, бывало, разорутся… Маргарита Пименовна очень страдала после смерти мужа, и потому квартира эта была как бы не совсем квартира, а практически музей полковника, доктора медицинских наук, академика Северного Алексея Всеволодовича. А в музее положено надевать холщовые тапки. Так что у Всеволода Алексеевича практически отвисла челюсть на материно: «Можете не разуваться!» Но, как тут же выяснилось, это относилось только к гостье. На сына Рита зашипела:

– Башмаки сними! Куда прёшь в грязных валенках, чушка?! Отец себе никогда такого не позволял, а у него работа потяжелее твоей была. Это ты в своих трупах ковыряешься, никаких нервов, сто лет проживёшь!

Всеволод Алексеевич покорно стянул бежевые вполне чистые мокасины.

– Девушки, проходите на кухню! – бодро проговорил он, уже начиная сомневаться в собственной затее. – Не создавайте заторов. Сейчас будете пить и закусывать. Тем более что и повод есть.

Рита Бензопила прошла в кухню, нервно оглядываясь на Алёну Дмитриевну.

Алёна следовала за Маргаритой Пименовной, преданно хлопая ресницами.

– Познакомься, мама. Это Алёна Дмитриевна Соловецкая, – представил девушку Всеволод Алексеевич, поставив пакеты с провизией на столешницу. – Моя будущая жена.

Алёна Дмитриевна, не моргнув глазом, присела в книксене. А матушка села на стул и тут же потребовала:

– Сева, налей мне рюмку! Нет, не рюмку. Севастопольскую стопку! До краёв…

– А мне, Сева, налей стакан! Гранёный, если есть, – елейно промолвила Алёна Дмитриевна.

– Она алкоголичка? – уточнила у Всеволода Алексеевича Рита Бензопила.

– Нет, мама, ну что ты! Алёна – всего лишь бытовая пьяница, как и ты.

– Такая молодая – и уже пьяница? – снова обратилась почему-то к сыну Рита Бензопила.

– Молодая была уже немолода! – отрапортовала Алёна Дмитриевна в пространство огромной кухни с высокими потолками. – Маргарита Пименовна, – обратилась она уже непосредственно к матери Северного, – мне тридцать девять лет. Последний приступ молодости. Ваш сын – последний же шанс. Он, конечно, немолод, но неплохо сохранился. Так что я не против. А вы? Даёте нам ваше материнское благословение? Мне лично оно ни к чему. Я просто иду навстречу Севе.

Всеволод Алексеевич тем временем разлил дамам коньяк. Маме – в высокую севастопольскую стопку. Алёне Дмитриевне – в гранёный стакан.

– Но дети! Как же дети?! – охнула Рита Бензопила, принимая у сына ёмкость. И даже не сразу выпила, что за ней водилось крайне редко.

– Какие дети? – уточнила у неё Алёна Дмитриевна и требовательно протянула руку к замешкавшемуся было Всеволоду Алексеевичу: – Сева! Ты же знаешь, у нас на Пересыпи за задержку тары и убить могут.

– Где у вас?

– Это присказка такая. Но вообще-то я провинциалка. За сто первым живу. У меня там домишко в деревне. Старенький, конечно. Но зато свежий воздух, колодец через дорогу… Какая там вода, чистый восторг! Куры у меня, коза… Огород… Так какие дети, Маргарита Пименовна?.. Ваше здоровье! – Алёна Дмитриевна протянул гранёный стакан в направлении Риты Бензопилы.

– И ваше! – Маргарита Пименовна на автомате протянула свою стопку навстречу. Дамы чокнулись и опрокинули. Рита Бензопила – стопку. До дна. Алёна Дмитриевна – стакан. Гранёный. До дна. Не морщась.

Всеволод Алексеевич переводил взгляд с матери на Алёну Дмитриевну.

– Ну дети! Дети – они такие! – Рита Бензопила закусила коньяк засохшим на блюдечке лимоном и потянулась за сигаретой. – Сева, где моя пепельница?! Чёрт, куда всё время в этом доме деваются пепельницы и зажигалки?! Тут же никого, кроме меня и этого мерзавца, не бывает!

– Фух! – Алёна Дмитриевна не стала закусывать, а лишь шумно выдохнула и достала из кармана джинсов пачку сигарет и зажигалку. – Сева! Найди нам с матерью пепельницу! – скомандовала она.

– Дети! – продолжила Рита, опять же автоматически прикуривая от пламени протянутой девушкой зажигалки. – Цветы жизни. Если оба э-э-э… огорода престарелые, с истощённой уже почвой – у цветочков куда больше шансов взойти с синдромом Дауна!

– Алёнушка, мама – врач! – торжественно объяснил Всеволод Алексеевич. – Педиатр. На пенсии. Мама! – не менее торжественно обратился он к Маргарите Пименовне. – Алёна – врач. Акушер-гинеколог.

– Начмед Ульяновской ЦРБ[8]! – дополнила Алёна Дмитриевна, выпуская дым кольцами. – Уважаемый на селе человек! На работу – на велике. Икроножная мышца – второе сердце!

– Акушер-гинеколог? Ульяновская ЦРБ? – недоумённо переспросила Рита Бензопила. – Она что, действительно не москвичка?

– Я – действительно не москвичка! – подтвердила Алёна Дмитриевна. – Но Сева меня к себе пропишет. И на работу в столице устроит, у него же есть связи? У вас уже, наверное, не осталось. Все померли… – Алёна Дмитриевна печально вздохнула. – А о детях не беспокойтесь, Маргарита Пименовна! На моём «огороде» уже давным-давно вырос «цветок». Ему уже восемнадцать лет, и он абсолютно здоров! Она. Девочка у меня. Безотцовщина. Трудный характер. Папа Сева очень кстати придётся. Так что вы, считайте, уже бабушка, Маргарита Пименовна! И, очень может быть, скоро даже станете прабабушкой!.. «Монтаж», как говорилось в старом добром кино. И мы вот что тут с Севой на нашем семейном совете решили… Зачем вам такие хоромы в центре, Маргарита Пименовна? Совершенно ни к чему такая роскошь дряхлой пенсионерке. Мы с Севой, Маргарита Пименовна, переезжаем на вашу жилплощадь. В Севкиной хате поселяется моя дочь…

– На семейном совете? Какая наглость! А я? – опешила Рита Бензопила.

– А вы, Маргарита Пименовна, – на ульяновский воздух, подальше от смога, шума и инфаркта! Яйца свежие всегда на завтрак. Козу подоили – стакан парного молока выпили, остальное дачникам продали. Огородик полили – и здоровье, и день промелькнул. Окрепнете, лёгкие провентилируете, нейроны головного мозга будут медленнее и не так массово отмирать. Там всё способствует укреплению тела и души. И душ, к слову, во дворе имеется, всё как у людей! Бочка за день нагрелась – вечером купайтесь, сколько влезет. Сколько в бочку воды влезет. Главное – не лениться наполнять. Из колодца да по лесенке – кардиотренировки, и всякие степ-аэробики отдыхают!

– А если день холодный? Или вообще зима? – глупо уточнила Маргарита Пименовна.

– Ну, тогда в дом из колодца натаскали, печку растопили, воды нагрели – и в тазике полощетесь, сколько влезет в тазик. Да и сколько вам там надо? Вы старушка сухонькая.

– Я – стройная, а не сухонькая!

– Ну, это вы в столицах стройная, а на периферии будете сухонькая. Главное что? Здоровье! Вы тут, на своём Бульварном кольце, чем дышите? Чистая двуокись углерода. И изотопы гроздьями с не допиленных большевиками деревьев свисают. Вот так вот, Маргарита Пименовна. Всё для блага пожилого человека!

– Сева… Сева… Сева… – пыталась завестись Рита Бензопила.

– Что, мама?

– Сева, налей мне ещё стопку.

– А мне – ещё стакан!

– Девочки, девочки! За знакомство, я считаю, достаточно! Мама, тут всё, что ты хотела, и сверх того, – Всеволод Алексеевич ткнул подбородком в пакеты. – Алёнушка, идём!

– До свидания, Маргарита Пименовна! – вежливо сказала Алёна Дмитриевна. – Можно я буду называть вас мамой? – совсем уж приторно уточнила она.

Всеволод Алексеевич вытолкал Алёну Дмитриевну в коридор.

– А это у неё что, татуировка? – донеслось из кухни вдогонку.

– Татуировка, татуировка! Настоящая, чернильная. Знали бы вы, как больно было! И это я ещё бухая была! Как вспомню тот страшный подвал где-то во дворах Невского… Только не помню, как меня туда занесло! – крикнула Алёна Дмитриевна. – А картинка символизирует собой единство и борьбу детской непосредственности с кошачьей изворотливостью! Так мне тот мужик, что накалывал, сказал…

В подъезде Алёна Дмитриевна не рассмеялась.

Молчала она, и когда Всеволод Алексеевич усаживал её в машину.

И когда выезжал со двора.

– Алёна Дмитриевна, простите меня за дурацкий розыгрыш! – уже выехав на один из бульваров, выдавил из себя Всеволод Алексеевич. – Что-то я слишком… Я не думал…

– Ничего! – холодно ответила она. – Я поняла, что вы не думали. Точнее – слишком много думали, вот и перемудрили.

– У тебя правда есть дочь восемнадцати лет и ты на работу на велосипеде ездишь? И коза? – почему-то он перешёл на «ты», хотя такого за ним не водилось. Просто когда у человека, который тебе нравится, есть коза – это сближает.

– Ну, ты пошутил, я тоже посмеялась. Квиты. Но ты не волнуйся – есть у меня коза или нет, а равно и дочь, на велосипеде я на работу езжу или на роликах – это совершенно не твоё дело, Всеволод Алексеевич.

Он проглотил. Поделом. Взрослый мужик устроил бабам спарринг. А это ж всегда чистым балаганом оборачивается, ему ли не знать. В детство впал, что ли?..

– Тогда поехали ужинать? – сказал Северный одним из самых своих безотказно действующих на женщин голосов.

– Поехали, – спокойно, без признаков подступающей к краям эйфории, ответила Алёна Дмитриевна. На неё голос не подействовал. – Поехали, а то очень жрать хочется после двухсот граммов коньяка. Слишком мощный аперитив. Даже для меня.

В ресторане Всеволод Алексеевич опять не знал, о чём вести разговор, а Алёна Дмитриевна ничем и никак ему не помогала. Она, похоже, действительно просто ужинала. Единственное, что, перейдя на «ты», к «выканью» они уже так и не вернулись.

– Сева, отвези меня, пожалуйста… – Алёна назвала адрес.

– Но…

– Но ты думал, что за шоу и еду, а также ради твоей отличной фигуры я немедленно поеду к тебе и буду всю ночь отдаваться в разных позах?

– Была такая мысль… – Всеволод Алексеевич виновато-обаятельно улыбнулся.

– Улыбка номер тридцать три из арсенала безотказно действующих?.. Голос на мне уже опробован… Прости, Сева. Сегодня не твой сценарий развития событий. Да и всю ночь ты уже не сможешь. Всё-таки полвека – это срок, согласись.

– А куда… ты едешь? – он пропустил шпильку мимо ушей. Ну не стучать же по капоту этим самым, демонстрируя возможности.

– Я еду по указанному адресу, дорогой жених. Никаких объятий в подъезде. У меня хоть и не имеется приличной, хорошо выдержанной во всех смыслах матушки, но я сама по себе девица строгих правил.

Надо ли говорить, что Всеволод Алексеевич чувствовал себя последним глупцом, ругал себя «идиотом», «старым козлом», и вообще, ему было стыдно, что ли? Чёрт бы побрал эту Алёну Дмитриевну! Никогда ему перед бабами стыдно не было!

В Кунцеве, у подъезда дома, построенного ещё военнопленными – не то немцами, не то румынами, Северный, краснея – про себя! – как прыщавый юнец, выдавил:

– Алёна Дмитриевна, не изволишь ли оставить мне номер своего телефона?

Она звонко рассмеялась.

– Не изволю!

Затем подошла к нему вплотную и поцеловала в губы. Ну, как – поцеловала? Слегка дотронулась. Губами. А затем указательным пальцем. Мол, заткнись. Ничего не говори. И исчезла за дверью.

Ещё минут пять он стоял у подъезда осёл ослом. Подсматривая, в какой квартире загорится свет. Свет нигде не загорался. Или окна выходят на другую сторону?.. Что он тут как мальчишка!

Северный сел в «Дефендер» и громко хлопнул дверью на всю окрестную тишину.

На обратном пути он позвонил судмедэксперту, занимавшемуся трупом дочери Корсакова:

– Ну что?

– Некриминальный труп, Сева. Некриминальный. Сама уморилась. Без посторонней помощи. Атоническое кровотечение. Картина аутопсии – типичная для тяжёлого геморрагического шока, тканевого кислородного голодания и прочего подобного. Спавшиеся сосуды. Ишемические инфаркты. Полиорганная недостаточность. Гистология – ничего неожиданного.

– Биохимия?

– Всеволод Алексеевич, некриминальный труп. Без всяких уточнений. Или с миллионом оных. Глупый труп, но некриминальный. Очевидно всё. Девка рожала в корыто. После родов – кровотечение. И, как следствие, геморрагический шок. Дважды два – четыре.

– А кто ребёнка в коробку положил? – скорее у себя, чем у собеседника, спросил Северный.

– Это уже следака дело. Если есть ему, следаку, до этого дело. Сама положила. Каждой умалишённой заниматься – никаких сил не хватит. Спокойной ночи, Всеволод Алексеевич.

– Спокойной ночи…

Глава восьмая

Ночь у Северного выдалась неспокойная. Чёртова Алёна Дмитриевна Соловецкая не шла из головы. Он крутился с боку на бок, хотя бессонница не была его темой. И уж тем более было странно, что уснуть он не мог из-за какой-то бабы! Он взял в руки разлюбезного своего Гоголя и раскрыл на случайной странице:

«– Вам нужно мёртвых душ? – спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.

– Да, – отвечал Чичиков и опять смягчил выражение, прибавивши: – несуществующих.

– Найдутся, почему бы не быть… – сказал Собакевич.

– А если найдутся, то вам, без сомнения… будет приятно от них избавиться?

– Извольте, я готов продать, – сказал Собакевич, уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду».

Северный захлопнул книгу, встал с кровати и пошёл на кухню. Сварил себе медово-чесночный кофе. Медленно, с наслаждением затянулся сигаретой… Что-то крутилось в голове. Ощущение, не более. Несуществующие души. Будет приятно от них избавиться…

Ладно, Настя Корсакова умерла ненасильственной смертью. Хорошо. Понеслась эта самая по кочкам разнообразных естественно-двинутых и естественной же смертью – точнее сказать, «ненасильственной» – без пособничества врачей-убийц, – и скончалась же, истекая кровью в канализацию. Отлично. Но всё это невмешательство близких ни во что выглядит, мягко говоря, как преступная халатность. С чего бы это? Неужели кто-то всё же имеет выгоду от того, что нынче она так естественно-мертва? Кто? Безутешный отец? Вряд ли. А насколько он безутешен? How many pain? Она же ни фига не much! Боль – её в газовый анализатор не закачаешь, в центрифуге на предмет фракций не прокрутишь и на рентген-аппарате не просветишь. Может отец желать смерти дочери? Насколько известна человеческая природа доброму обывателю – никогда. Но насколько известна человеческая природа судмедэксперту – случается. Так что даже самые безумные версии отрицать не стоит. В конце концов, это всего лишь ночные игры разума. И думать он может всё что угодно. Уж лучше думать об этом, чем об Алёне Дмитриевне. Почему лучше? Потому что лучше думать о чём угодно, но только не о бабе! Вот ещё, с какой такой радости на старости лет ему из-за баб ночами не спать? Другое дело – из-за дела! Гоголя на него нет… Стилистику дум править бесконечно. Так… Допустим, безутешный отец. Предположим – ему выгодно. Но почему? Финансы отпадают – он сам и есть их источник. Тогда что? Психопатия – не годится. Слишком долгоиграющий план – с её детства играть в отцовские чувства. Шизофрения? Шизофреникам по жизни, всем вместе взятым, такие бабки не светят. Нет. Версия «отец-главгад» никуда не годится. Единственная дочь. Мать, она же – любимая и всё ещё единственная женщина, побывавшая у Корсакова в жёнах, умерла в родах. Он создаёт дочери все условия для бездумно-золотого существования, а потом вот так вот? Аффект? На аффективного Корсаков похож так же, как Соколов на «Мистер Олимпия». Нет, это совершенно ненаучная фантастика. Не говоря уже о том, что инстинкт сохранения рода является лишь разновидностью инстинкта самосохранения – и убить родное дитя не может почти никто. Разве что люмпены по бытовухе. Или кое-кто со сдвигом по фазе из психиатрических архивов. Корсаков – не из этих категорий. Сложно представить холёного Леонида Николаевича, гоняющегося за дочерью с топором по подворью или с ножом – по коммунальной кухне. Хотя образ Корсакова как-то не выстраивается. Какой-то он невнятный. Целостности нет. Крепость есть, а целостности – нет. Целостности образа. Вроде и желваки ходят, и в обморок разок рухнул… Ну да человеческая психика – такой тёмный зверь… Кто-то себя до театральной истерики может спокойно довести. Сколько раз было, что самые бьющиеся головой о стены и падающие за гробом в могилы оказывались убийцами. Стоп! Но убийцу рождает убийство. А Настя Корсакова умерла ненасильственной смертью. Вскрывавший её специалист ошибается очень редко. И если он сказал «без уточнений или и с миллионом оных», то миллион не миллион, а уточнений у него запротоколировано в достаточном количестве. Почитаем.

Олегу Плотникову? Выгодна ли ему смерть Насти Корсаковой, его жены? На первый взгляд, нет. Пока дочь жива – он у папаши в фаворе. Бестолочь, но при высокооплачиваемой работе. Живёт, как плавленый сырок в масле. Откуда он вообще взялся, этот Олег? Что за подруга, у которой он так вовремя оказался на вечеринке? Что у Насти за друзья такие? Мажоры тусуются в своём достаточно замкнутом кругу, так откуда у подруги Насти Корсаковой на вечеринке появился «паренёк из провинции», да ещё и в «двоюродных братьях»? Бедных родственников там не очень жалуют. Вдруг это вовсе не «сестра», а первая любовь, удачно устроившаяся в Москве и вновь воспылавшая к былому возлюбленному? И это её идея – сплавить Настю Корсакову на тот свет и зажить на этом со своим Олегом долго и счастливо? Нет, слишком сложно. Тогда бы уже «сестра» появилась со стороны мужа, а не «двоюродный брат» со стороны подруги. Хотя чего только в жизни не бывает. Ни один писатель не придумает. Разве что с натуры спишет, слегка разукрасив, а читатели будут говорить: «Так не бывает!»

Вопросов много. И все – без ответов. Для него, Северного, без ответов. Нужны ли ему эти ответы? Да на кой?! Кроме того, Настя Корсакова умерла именно что – и ещё раз о главном! – ненасильственной смертью. Потому и все вопросы лишние. Но почему? Почему Леонид Николаевич Корсаков готов платить немалые деньги за то, чтобы Северный всё выяснил? Что – всё? Готов платить немалые деньги за то, чтобы Северный всё выяснил, или в том случае, если Северный всё выяснит? А зачем звал? Нет, нелогично. А такие, как Корсаков, – логичны. Так что, скорее всего, чисты и отец и муж, – кроме безразличия, а оно ненаказуемо, – и Корсаков действительно хочет выяснить, что случилось с его дочерью. Или: почему так случилось именно с его дочерью и кто в этом виноват. Кто эти небезразличные люди, помогшие ей отправиться в морг и, далее по маршруту, на кладбище. Так?

Да к чёрту! Ещё не хватало – на старости лет бессонницей страдать. Причины бессонницы чаще всего какие? Психологические. С чем, с чем – а с психологическим равновесием у Всеволода Алексеевича нет и не было никогда никаких проблем.

Он вернулся в постель и продолжил читать. Вскоре он уже крепко спал. Медленные и быстрые фазы сна сменяли друг друга в нужное время и в нужном соотношении. Сновидения его, увы, были преимущественно перцепционные, а не концептуальные. Северному снилась Алёна Дмитриевна, и это вызывало у него очень сильные эмоции – радость, страх, гнев. И, увы, совершенно не возникало никаких мыслей на предмет дела Корсакова. Так что Всеволод Алексеевич мог с полным основанием считать себя человеком чувственным, а не ментальным, как какой-нибудь Менделеев.

Проснулся он в пять утра, несмотря на воскресенье. После пробежки принял душ и развил бурную телефонную деятельность. Он позвонил в морг судебки, Сене, охраннику Саше и вдовцу Олегу. Знакомому следователю с рядом теоретических вопросов и частному детективу – с серией практических заданий. Только до Корсакова не смог дозвониться, хотя абонент вчера клялся быть доступным в любое время.

– Он срочно улетел в Лондон! – ответил охранник Саша. – Кроме того… Кроме того, меня уволили, господин Северный. Так что я вряд ли смогу быть вам полезен.

– Саша, позвольте узнать, почему вас уволили?

– Меня уволили без объяснения причин, Всеволод Алексеевич.

– А что вы сами думаете по этому поводу?

– Я ничего не думаю, Всеволод Алексеевич. Какой смысл думать, если я точно не знаю?

– Да, действительно. Спасибо, Саша. Вы мне очень помогли. Вы ещё будете доступны по этому номеру?

– Да. Это мой телефон.

– Тогда я с вами не прощаюсь.

– До свидания, Всеволод Алексеевич.

Северный подумал, что для робота, коим охранник Саша выглядит большую часть времени, он слишком по-человечески реагировал на мёртвую девушку в кровавой ванне. У этого должна быть причина. И что срочный отлёт в Лондон – весьма странное действие для человека, только-только потерявшего дочь. Хотя он сам, только-только найдя Алёну Дмитриевну, уже пытается себя занять выше крыши, чтобы не думать о ней… Не очень-то получается. Интересно, у Корсакова в Лондоне получается не думать о мёртвой дочери?.. Соколов был бы недоволен аналогией… Он снова набрал номер своего молодого друга.

– Да иду уже, иду я в твою «Благорожану»! – пропыхтел тот в трубку. – Вот сейчас только детское кресло присобачу – и отправляюсь!

– Идёшь? А должен уже ехать! Но я не поэтому… Слушай… – Северный на секунду замялся. – Дай мне номер Алёны Дмитриевны.

В ответ раздалось Сенино довольное ехидное ржание.

– Неужели неотразимому плейбою пришлось проводить ночь в одиночестве?! Мало того, так баба даже телефончик ему не оставила!!! Продинамила тебя Алёнка, да? Ой, не могу!

– Дашь номер или нет?! – рявкнул Северный.

– Я ей позвоню и дам твой. Идёт?

– А это удобно, чтобы она мне первой звонила?

– Да только так и удобно, разве нет? Понравился – позвонит. Нет – молчок. Твоё дело мужское – тихо мучиться…

– С каких это пор яйцо стало курице лекции читать о культуре сексуальных отношений на селе? – съязвил Северный. – И ты уж, пожалуйста, обойдись без развёрнутых комментариев на тему того, как я у тебя просил её телефон, а ты надо мной потешался, как детсадовец над воспитательницей, севшей в кусок пластилина.

– Да за кого ты меня принимаешь?! – притворно обиделся Соколов.

– За тебя. Вот именно, что за тебя! К слову, почему ты мне о ней никогда ничего не рассказывал?

– Потому.

– Вот за то, Соколов, тебя и люблю. До связи.

С полчаса ещё Северный бродил по квартире, как маятник, и думал. Поехать на дачу? А вдруг Алёна Дмитриевна позвонит? Пока что телефон разрывало только «Рамштайном» – Рита очухалась от первых впечатлений и жаждала кровавых разборок, по всей вероятности. Отключить телефон, избавившись от назойливой маменьки, он не мог. Вдруг Алёна всё-таки позвонит?

Глава девятая

Она позвонила как раз по окончании того самого получаса.

– Привет, Всеволод Алексеевич! – сказала она дружелюбно и непринуждённо. – Приезжай к тому самому подъезду, у которого ты оставил меня вчера. Мы поедем в центр, припаркуем машину и будем гулять пешком, есть, пить и снова гулять пешком. А поздно вечером поедем к тебе.

– Скоро буду, – коротко ответил Северный, колоссальным усилием подавляя радость и не разрешая ей заявить о себе вслух.

И уже когда выскочил из дверей квартиры, успел возмутиться, что могла бы хоть спросить, не против ли он за ней заехать? Не занят ли? Он мог простудиться, в конце концов, сломать ногу… Да и хер с ним! Подумаешь, ногу сломать. Главное, что она позвонила! К тому же его всегда возмущали картонные дуры с этим их вечным: «Ты можешь за мной заехать?» Настоящая женщина не просит, а принимает как должное знаки внимания. И готовность. Что это за готовность, если какая-то сломанная нога может помешать проявить то самое внимание. Это как-то не по-мужски. Женщины сами разбаловали мужчин! Блин, что за глупые рассуждения! У него-то нога не сломана. Вот до чего додумался Северный, пока катился по широкому шоссе почти без пробок, что удивительно.

– Я надеюсь, у тебя кровать не с водяным матрасом в шёлковых простынях? – спросила она вечером, едва переступив порог его квартиры.

– Нет!

День, что называется, удался. Давно Северному не было так хорошо. Нет, не так. Хорошо Северному бывало достаточно часто. Но с Алёной Дмитриевной было не просто хорошо. Ну, что такое «хорошо»? Это когда не плохо. Хорошо – это не жарко и не холодно, а комфортно. Хорошо – это когда не голоден, но и не объелся. Хорошо – это когда мышцы требуют нагрузки и радуются после получения «дозы». Хорошо – это порция эндорфинов и энкефалинов. К Алёне Дмитриевне чисто физиологические определения не подходили. И слово «удовольствие» тоже ничего бы не отразило, потому что являлось бы лишь одним из показателей состояния, но не самим состоянием. Удовольствие – это хорошая книга, отличное виски и ощущение, что на сегодня что-то уже сделано, завтра – что-то предстоит, но сейчас – порядок. С Алёной даже посреди людного центра столицы было как на берегу моря в детстве. Нет, Северный не «впал в детство», а просто так сформулировал для себя: «как в детстве», имея в виду свежесть восприятия, новизну ощущений и какой-то беспрерывный… уют. Хотя уж на кого-кого – но на так называемую «уютную женщину» Соловецкая вовсе не походила. Она была достаточно иронична, к месту – саркастична. С удовольствием мелкого хулигана не стеснялась есть на скамье в Александровском парке бутерброды из «Макдоналдса», смеясь и роняя себе на джинсы капусту, а затем – отбирать у толстой вороны картонный контейнер, который та всё время вытаскивала из мусорки. Ворона вытаскивала – Алёна прогоняла ворону и снова заталкивала коробочку в урну, наконец скомкав её и запихав чуть не на дно. В ней чувствовалась в хорошем смысле детская непосредственность. Она не боялась показаться глупой или смешной, хотя иногда внезапно и сильно обижалась, чтобы через пять минут шлёпнуть его по заднице и сказать: «Северный, сам дурак!» И в то же время в ней чувствовались и острый ум, и глубокое чувство, и даже хитрость. Хитрость, впрочем, тоже была какой-то детской, а отнюдь не женской. Или даже собачьей. Ей-ей, к Алёне Дмитриевне так и просился виляющий хвост и выражение глаз «мы все понимаем, что я немного лукавлю, но это просто такая игра…». Такой женщиной мужчины должны увлекаться пачками, звать замуж, безумно ревновать, холить и лелеять, скандалить и нежничать. И любить, любить, любить…

Любой наводящий на жизнь вопрос она или переводила в шутку, или… Или в её глазах появлялся жёсткий стальной блеск – и из женщины-дитя она становилась злой и колючей бабой, которая лопатой зарубит, если попробуешь без спроса передвинуть забор.

Такого хорошего выходного дня у Северного давно не было. Хотя и не любил он прогулки по центру. Особенно в жару. Что уж говорить о жрачке из «Макдоналдса»….

– Я понимаю, как тебя раздражает людское море, – смеялась Алёна. – Оно меня саму раздражает. Но, знаешь, я так люблю здесь гулять… А возможность сейчас выпадает не часто… Я действительно живу за сто первым километром, – кидала она после паузы и не давала никаких дальнейших пояснений.

Северный не спрашивал. Кто он такой, чтобы в душу ей лезть? Хотя очень хотелось залезть именно в душу и вытащить оттуда этот самый злой колючий бабий взгляд, и кремировать его во избежание рецидивов, но… кто он такой?

– А давай пройдёмся по ГУМу! – Алёна хватала Северного за руку и действительно тащила его в ГУМ. – Я когда была маленькая, то так любила ходить и в ГУМ, и в ЦУМ, и особенно в «Детский мир»! Там было мороженое и… И какой-то особенный запах. Я всё время ищу, с детства, этот запах. Ищу его в ГУМе, в метро и… И не нахожу! – совсем по-детски искренне расстраивалась почти сорокалетняя Алёна Дмитриевна. – Мне кажется, что он где-то у меня в голове. Я тяну носом и чую, что он есть. В метро он точно ещё есть иногда. Особенно зимой… Чёрт! Хочу в «Макдоналдс»! И есть на скамейке! И не вздумай смеяться!

Северный и не думал смеяться. Он с ужасом размышлял о том, что влюбился. И с ещё большим ужасом – что и не влюбился вовсе, а полюбил. Надо это ему на старости лет? Он же о ней ничего не знает! Но почему-то выяснять в привычной, характерной для него манере не хотелось. Именно о ней, об Алёне – не хотелось. Можно расспросить Сеню. Но не нужно… Можно уточнить у знакомых из структур, по долгу службы обязанных всё знать. Но не нужно… Алёна Дмитриевна была настолько самоценной, что ему ничего не хотелось, кроме неё самой. Хотелось медленно и вкусно, со всеми её скамейками, запахами, вывалившейся из гамбургера на джинсы капустой… Хотелось нежно, и долго, и немного терпко. И чтобы она ничего не делала. Совсем-совсем ничего. А потом – бесконечно гладить, единолично получая от этого удовольствие, потому что она уснёт моментально. А когда проснётся – болтать, болтать за утренним кофе. И пусть примет ванну. И постоит под душем. Раскидает по дому помады и ничего не смывает после себя. У неё такой чудесный золотистый пушок на удивительно красивых, ровно в меру для женщины рельефных руках. Иногда она выглядит на двадцать пять максимум. А иногда, если не знает, что на неё смотришь, – видится смешной старушкой, ругающей их терьера за то, что он погрыз тапки. Новые красивые домашние туфли-тапки, которые она так жутко хотела, что они, два старых дурака, пилили с дачи через весь город в какой-то магазин за этими тапками, которые она нашла в Интернете, но с доставкой на дом отказалась, потому что «знаю я, как они по области доставляют!». Она была так счастлива этими тапками, эта старушка-дитя, а их пёс погрыз в первый же вечер, и она чуть не впервые в жизни его всерьёз отшлёпала, а потом плакала и расстраивалась – не из-за тапок, а потому что отшлёпала собаку по ерундовому поводу. И вот она уже со злостью, со всей своей мимолётной, но сильной злостью выбрасывает эти изжёванные комнатные туфли в мусорное ведро и кричит ему:

– Сева! Отвези это проклятое ведро на помойку, видеть не могу эти тапки!

А вечером они выпивают на дачной веранде, и она сперва немножко плачет за всё про всё – и за то, что отшлёпала, и из-за тапок, которые ей и правда сильно нравились. Терьер ластится к ней, а она то гладит его, то берёт его за бородатую морду и говорит прямо в нос:

– У-у-у!!! Скотина паршивая!!! Дрянь неблагодарная!

Терьер лижет старушку Алёну в нос. И она весело смеётся и требовательно извещает:

– Сева! У меня рюмка пустая!

И позже они в спальне смотрят какое-нибудь кино. Он смотрит, а она – сразу засыпает у него на плече. Он заботливо укладывает её на бок и гладит ей спинку. У неё всё ещё красивая спина, у его старушки-ребёнка Алёнушки…

Как же?! Как же имя терьера?! Дьявол, никак не придумывается! Это неудивительно. У Северного никогда не было собак. И Алён у него никогда не было. В смысле, может быть, Алёны и были – кто там помнит, как их зовут, и кто придаёт значения их именам? Но Алёны у него не было. И как же зовут этого чёртового терьера?!

– Сева! – дёрнула его за рукав свободной белой рубахи далеко ещё не старушка, а очень красивая и молодая Алёна Дмитриевна. – Ты куда выпал? О чём задумался?

– Ничего такого, извини, – он предложил ей руку, церемонно согнув её в локте. – Придумывал имя собаке.

Алёна посмотрела на него как-то странно. С опаской, что ли? С сожалением? С опаской грядущего сожаления? Или даже – о нет, только не это! – с разочарованием?

– Не стоит, – почти холодно сказала она. Но тут же сменила тон и шутовски взяла его под предложенную руку. И тут же потащила его дальше, прискакивая, как девчонка.

Северный усмехнулся про себя, вспомнив Дария с его частым: «Откуда ты знаешь, о чём я мечтал?» Оттуда! Говоришь им, говоришь, что – на лбу написано! А они не верят.

Так что никаких разговоров о чём-то… О чём-то там. Никаких пафосных ресторанов. Особенно после его предложения отужинать в…

– Киса хочет поразить Лизу широтой размаха? – тут же насмешливо бросила она. – Я не люблю рестораны. Особенно именно такие. Я с удовольствием зайду с тобой в супермаркет из приличных. И если ты хочешь доставить мне удовольствие – то разреши мне накупить всего, чего я пожелаю, даже если потом я к этому не притронусь. Ладно? Всё равно «на круг» выйдет дешевле, чем три искусно поданных корочки хлеба в этом заведении. И – да-да, – не маши руками. Я знаю, что деньги не важны. Я бы не гуляла сейчас с тобой, если бы для тебя были важны деньги, вне зависимости от того, есть они у тебя или нет. Для нормального мужчины деньги не важны. Именно поэтому нормальный мужчина, как правило, вполне нормально зарабатывает, – она улыбнулась. – Но так уж характерен это павлиний выкрик: «Деньги не важны!» – без него нормальный мужик не мужик. Никуда не денешься. Поехали в приличный магазин тратить твои не важные деньги.

После её весьма ехидного: «Я надеюсь, у тебя кровать не с водяным матрасом в шёлковых простынях?» – Северный чуть не скончался от счастья и решил, что к чёрту всю аналитику, потом… Потом.

– О боже мой!!! – вдруг ахнула Алёна Дмитриевна. – Это он, да? – она кивнула подбородком в сторону книжных полок. – Он, Гоголь, которого издали, несмотря на войну, тюрьму и прочие «кризисы»? Можно я потрогаю? – спросила она, ну совсем как внезапно поражённый восторгом ребёнок.

– Ну конечно! – с готовностью откликнулся Всеволод Алексеевич.

Алёна Дмитриевна подошла к полке и с благоговением погладила корешки книг.

– Это то самое издание? С арестованными, пущенными в расход, убитыми на войне, но частично выжившими и сделавшими это до конца текстовиками-редакторами-корректорами? Всё-всё-всё полностью? Можно?..

На сей раз, не дожидаясь разрешения, она бережно достала один из томов и раскрыла его.

– Ух ты! – в идеальном почти состоянии! Я как-то искала такое… Букинист нашёл, но… И состояние не такое хорошее, и цена… Не то чтобы слишком уж неподъёмная, но для меня в моём нынешнем… – Алёна Дмитриевна замялась, как будто подбирая точные слова. – В настоящее время для меня не слишком доступная. Хотя иногда хочется стать эгоисткой и ни о чём и ни о ком не думать, а просто взять и купить то, что тебе нравится. То, что тебе нужно. Но у меня дочь, домик, велосипед… – Она рассмеялась, неловко пряча своё смущение от того, что, кажется, наговорила лишнего. И тут же состроив потешную старушечью мину, проговорила скрипучим голосом:

– …Душ-то в ней, отец мой, без малого восемьдесят…да беда, времена плохи; вот и прошлый год был такой неурожай, что Боже храни.

– Однако ж мужички на вид дюжие, избёнки крепкие. А позвольте узнать фамилию вашу. Я так рассеялся… приехал в ночное время… – подхватил Всеволод Алексеевич.

– Коробочка, коллежская секретарша, – отбила подачу Алёна Дмитриевна и рассмеялась.

– Я дарю его тебе! – неожиданно для самого себя брякнул Северный.

Ещё секундой прежде он не собирался дарить ни чёрту, ни дьяволу, ни даже Алёне Дмитриевне четырнадцать томов полного – самого полного! – собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя.

– Нет, спасибо, дорогой. Мне вполне достаточно того, что у тебя не шёлковые простыни, – она поставила книгу на место.

Алёна подошла к нему и крепко-крепко прижалась. Всеволод Алексеевич обнял её и, нежно гладя по волосам, ждал… Ждал, когда можно будет. Того самого момента между «ещё нельзя» и «ты уже опоздал». Слишком юные или слишком глупые мужчины почти никогда не чувствуют этого тонкого-тонкого недолгого момента. Им кажется, что женщина всегда готова, как придурковатый пионер. А если не готова – то уж они-то заставят её испытать страсть! Заставить испытать страсть нельзя! Поймать момент наибольшего благоприятствования женского желания мужскому – всё равно что приготовить японскую рыбу фугу как следует. Требуется большое мастерство. Иначе – кураризация[9]. Со всеми её неблагоприятными последствиями.

Северный момент не упустил. И на сей раз это не было ремеслом. Это стало искусством.

– Сева… – прошептала она почти два часа спустя. И тут же уснула.

А он не мог заснуть, сидел на кухне, курил, пил виски и думал, что ему теперь делать. И как же, чёрт возьми, зовут терьера?

От этих мыслей Северного отвлёк телефонный звонок. Он мельком глянул на часы. Ещё совсем не поздно, двадцать пять минут одиннадцатого. Звонил Соколов.

– Сева! Я был там!!! Я сейчас к тебе приеду!!!

– Где там? – удивлённо уточнил Всеволод Алексеевич.

– Ну, в «Благорожане»! Примотал к себе Георгишу для благонадёжности и заявился туда чадолюбивым отцом, жаждущим наставить супругу на путь истинный. Я сейчас буду, жди!

Северный совсем забыл и о Корсакове, и о теле его дочери в кровавой ванне, и вообще обо всём на свете. Но тут дадут поблаженствовать, как же!

– Сеня, давай до завтра! – он попытался было избежать визита друга, но Соколов уже нажал отбой.

Всеволод Алексеевич поставил на плиту кофе.

Глава десятая

– Сева!!! Это капец! Истину реку тебе – капец, капец, капец!!! – вместо приветствия с порога заорал Соколов, едва дверь квартиры Северного отворилась у него перед носом.

Семён Петрович был взъерошен и сильно возбуждён. Даже больше, чем обычно.

– Не ори! Пошли на лоджию кофе пить.

– Чего это? Да всё равно. На лоджию так на лоджию! Я сегодня у Леськи к тебе отпросился ночевать, так что можешь и чего покрепче налить!

– Какого ты мне тут сплющился ночевать?! – вырвалось у Всеволода Алексеевича, но Соколов даже не заметил, продолжая на ходу извергать слова.

– Прихожу такой туда, короче, Георгиной обмотанный, чтобы, значит, для натуральности. Типа как есть я естественный папаша, двинутый на дальнейшем поголовном уестествлении своего семейства. «Где тут, – говорю, – у вас принимают в желающие рожать на дому?» Девочка там такая с точкой на лбу, как в индийском кино, ласково так на меня глянула – и говорит тихим нежным голосом: «Мир прекрасен, все люди готовы прийти тебе на помощь, общение с нами придаст тебе больше жизненных сил и радости осознания себя! Проходите-садитесь, снимайте обувь, пусть нежелательная энергетика заструится с ваших стоп прямо в этот ламинат, топорно выполненный под паркет! Сейчас я пятидесятым псалмом почищу вашу энергетическую структуру, а также поставлю блок-защиту на ваше биополе и закодирую пространство личности. Издаваемые мною звуковые вибрации прочистят вашу горловую чакру и позволят определиться с целями и задачами!»

– Горазд ты брехать, Сеня! – скептически усмехнулся Северный и вытолкал своего болтливого друга на лоджию. – Садись! – толкнул его в кресло, поставил перед ним чашку кофе и открутил крышечку с бутылки виски, всегда стоящей тут же, наготове. Разлил в два стакана. И сказал:

– Теперь медленнее и правдивее.

– Сева, бля буду! – возмутился Соколов. – Вот те крест! – вышла баба с намалёванной на лбу точкой и стала нести ахинею про энергетику, псалмы и даже тут же, с ходу, сказала, что у моей Георгины неправильно сформирован центр ангела-хранителя. – Он хлебнул виски.

– Медленно пей, смакуй! Восемнадцатилетнее односолодовое, а ты его – как дешёвую водку! Никакого вкуса к жизни! Восемнадцатилетнее… Виски длиною в жизнь. Чёрт!

Семён Петрович не обратил на ремарку многоопытного друга никакого внимания и продолжил:

– Я, обувь снимая, ей и говорю, мол, дорогая тётенька, спасите-поможите! Сами же видите, порченый ребёнок! Что только с центром ангела-хранителя понаделано – про другие центры вообще промолчу! – потому как жена, сука такая, в родильном доме кроху родила. Я её так уговаривал дома, а она – ни в какую! А сейчас, падла, беременная! Так ещё одну безвинную душу хочет загубить – собирается рожать в родильном доме. А девка с точкой мне: «Злыми словами вы сбиваете с ритма центр Святых Водителей! Наполнив душу греховными энергиями, вы не сможете напрямую общаться с Создателем!.. Ну да ничего, мы вам карму почистим! Сейчас я проникну к вам в район расположения проекции энергетического зрительного канала и открою вам третий глаз!» И лапы свои, все в этнических браслетах и красных ниточках, реально давай к моей башке тянуть! Я ей: «Стоп, гражданочка! С моим третьим глазом потом разберёмся! Что с женой, дурой неразумной, делать? Как наставить на путь истинный, чтобы родами в лечебно-профилактическом учреждении не покалечила ясновидения, яснослышания и яснонюхания не рождённой ещё души?»

Всеволод Алексеевич молча слушал, рассудив, что Сене надо дать высказаться. Да и рассказывает, скорее всего, если не близко к тексту, то уж точно – к реально происходившему. Врать Сеня не умел. Приукрашивать – сколько угодно. Но не врать.

– «Горю твоему, – отвечает, – можно помочь. У нас тут как раз сегодня сильно групповое занятие выходного дня для семейных пар, одиночек, отмотавших разные сроки гестации, и вообще для всех желающих, вроде вас! Вы, я так понимаю своим яснопониманием, желающий? Так что можете принять участие. Велк-ОМ!». Я её заверяю, что, ясно небо, я желающий, и спрашиваю: «Сколько стоит?» – так она на меня руками замахала, мол, что вы, что вы! Бесплатно! И да не посетит чёрная луна, сделав очередной девятилетний виток, ваш соляр! Аллах акбар! Вон там у нас, что правда, есть такой волшебный ящичек Пандоры, так туда, если вам не жалко, бросьте сколько можете, тем более, как я вижу всеми своими тремя глазами прямо через окно, вы на «Вольво» за семьдесят тысяч евро прикатили. Так что, если не хотите, чтобы ваш стойкий энергообмен стал вялым и нежелающим, киньте кроху малую, и да святится Яхве Твое.

Бесплатно так бесплатно. Десять рубликов я в сундук с прорезью кинул. И отвела меня босоногая тётенька в большую комнату. Там по стенам голуби-иероглифы, облачка, Будды, Иисус Яхвович, распятия, магендовиды, полумесяцы, матерь божья с младенцем и кошкой, молитвы и веды, трещотки и свистульки в ассортименте и схемы каких-то сантехнических трубочек. Я к схемам поближе подошёл, а под ними подписи: «Зрительный канал, обеспечивающий ясновидение. Позиции: “Эпифиз на месте, канал в рабочем состоянии”, “Эпифиз деформирован, канал закрыт”». Ну и всякие плакаты, как в анатомическом зале, но как будто альтернативно-одарённый малыш срисовывал. «Строение сердечной чакры», например. Вот ты знаешь, где у тебя совесть? – хитро глянул Сеня на Всеволода Алексеевича.

– Понятия не имею.

– Ха! Совесть у тебя, Севка, сзади. На уровне примерно пятого или седьмого позвонка грудного отдела. У них там позвонки неясным таким импрессионистическим гребнем…

– Антураж ясен, ближе к делу.

– Ближе так ближе. Сам учил меня ничего из виду не упускать. Никаких мелочей. Растворяться в пространстве, сливаться с ним, быть им. Чтобы в нужный момент память воспроизвела…

Ох как желалось Всеволоду Алексеевичу, чтобы его друг сейчас растворился в пространстве. На кровати по-детски сопела Алёна Дмитриевна – и меньше всего сейчас Северному хотелось проматывать в режиме воспроизведения память Семёна Петровича. Ну да он был фаталистом. Только это иногда и спасало от реализации желания размозжить кому-нибудь голову. Например, другу.

– Ты какой-то чудной сегодня, – Соколов вдруг прервался и внимательно посмотрел на Всеволода Алексеевича. – Что-то произошло?

– Рассказывай, рассказывай, – Северный прикурил.

– Что он тут тебе рассказывает? – раздался хриплый спросонья низкий голос Алёны Дмитриевны, и она собственной персоной ввалилась на лоджию и шлёпнулась на колени к Северному. – Дамам виски наливают или это чисто мужские посиделки? – она потянулась за сигаретой. – Сева, ничего, что я порылась в твоём белье? Надевать мужские рубашки – такая пошлость!

На Соловецкой были трусы и майка Всеволода Алексеевича.

– Ёбаная тётя! – выскочило у Соколова.

– Как ты постарела! – подхватила Алёна Дмитриевна, довольно захихикавши.

– Семён Петрович! Когда вы прекратите сквернословить?! Тебе же уже разъяснили про греховные энергии, а ты опять снова-здорово! Да ещё кому?! Такой красавице, такому чуду природы, как любезная Алёна Дмитриевна! – вздохнул Всеволод Алексеевич.

– Как же я не заметил?!

– Ты с самого порога упивался собой. И никуда не смотрел, разве что Севке в рот. Соколов, ты единственный человек – из тех, кого я знаю, – который может упиваться собой, одновременно глядя в рот предмету обожания. И темно там, в нише…

– Вы что тут? Это самое?.. Не, ну а что я должен сказать? Я помню чудное мгновение, передо мной явилась ты – в трусах и майке, как видение… И выпучил я вмиг шнифты.

– Алёна Дмитриевна явно положительно влияет на ваши способности к рифмовке, друг мой. И – да. Мы тут именно оно, это самое. Алёна, этого великовозрастного оболтуса его жена и мама отпустила к нам переночевать. Увы и ах. И мы не можем его выгнать. Тем более он тут как бы по делу, а не потому, что скрывается от малолетних отпрысков и понуканий «вынеси мусор!» в дебрях нашей просторной чистой квартиры. К тому же отпустила его жена-мама вполне заслуженно – он целый день таскал Георгину на себе, совмещая полезное с полезным. Нагрузки с информацией.

Тут у Соколова и вовсе отвисла челюсть, а не только глаза выкатились, и он даже забыл руку до стакана с виски донести. Так и сидел – с отвисшей челюстью и застывшей протянутой рукой. Его поразило даже не то, что Алёна Дмитриевна сидит на коленях у Северного, да ещё в его трусах и майке. Нет-нет. Не это. Он не раз и не два наблюдал на коленях у Северного разных девиц, кстати – да! – пошло выряженных в его же рубашки. Но неприступный Северный никогда, никогда-никогда, не употреблял при сидящих у него на коленях девицах словосочетания типа: «к нам переночевать», «наша квартира». Алёна Дмитриевна, конечно же, всегда творила с мужиками странное, но не с Северным же! Это уже было за пределами Сениного понимания.

– Первым делом, первым де-е-ло-о-м самолё-о-о-ты!.. – пропела Соловецкая, насмешливо глядя на своего однокашника.

Северный налил ей виски, и она сползла с его колен на пол.

– Не сиди на полу, простудишься!

– Да тут толстое покрытие. И в эту жару простудиться? Я тебя прошу!

Северный встал и вышел с лоджии. Видимо, давая возможность старым друзьям объясниться. Хотя нет. Для этого он слишком быстро вернулся. Сеня только и успел из себя выдавить: «Это…», как Всеволод Алексеевич уже снова был на лоджии – с подушкой и пледом.

– Ну-ка приподнимись! – пересадил Соловецкую на подушку и прикрыл ноги пледом. – Вот так. Теперь у всех всё есть, и если наш друг от стресса не утратил способность к соображению, то предлагаю продолжить.

– Не утратил! – обиженно сказал Сеня.

– Алёна, вкратце: я попросил Семёна Петровича помочь мне в одном деле. Именно с этой миссией – помощь вольнонаёмному следствию – он сегодня и посетил центр естественного родительства «Благорожана». И ты застала нас в самом начале отчёта. Возможно, это будет тебе интересно не только из праздного любопытства, но и как специалисту.

Судя по выражению лица, а также по кошачьему расположению тела в пространстве пледа, Алёне Дмитриевне было глубоко наплевать не только на профессиональный, но и даже на праздный интерес. Тем не менее она мяукнула что-то вроде: «Мдау». И Семён Петрович, выпив и немного оправившись от потрясения, продолжил, поначалу слегка заикаясь и потряхивая головой, но постепенно входя, как обычно, в раж.

– Ну, в общем, по той комнате ещё всякие беременные бродят. При некоторых – мужики. Большая часть друг с другом знакома. Но были и новенькие. Женщины. И только я был мужчиной, да ещё и с ребёнком. Бабы все ко мне потянулись по очереди знакомиться, сюсюкать с Георгиной, говоря мне, какой я молодец. Я каждой жаловался на Леську, мол, совместный сон отрицает, младенца Георгину, жестокосердная, держит не то что в отдельной кроватке, а и вовсе – в отдельной комнате.

– Да-да-да, эти «естественники» сильно любят гнездоваться! – подала с пола голос Алёна Дмитриевна. – На пол – шкуры, дитя – на грудь, а если кто мешает, муж там или врач детской поликлиники, – ату их! Совместный сон и грудное молоко заменяют прививки, врачей и здравый смысл. Я их наелась в своё время, этих тётенек и дяденек. Когда ещё в Москве работала. Смешно… Хотя нет, конечно, грустно, а не смешно. Бабы сельские в роддома ходят рожать. А городские, сильно компьютеризированные, переживают очередной эволюционный виток ереси: роды в воду, роды под шаманский бубен, роды под родовым дубом. Пуповину не перерезать – хоть бы они физику учили элементарную, прежде чем про оттоки-притоки разглагольствовать! – плаценту за щеку, никаких памперсов, никаких сосок, никаких колясок, исключительно грудное вскармливание вплоть до смерти одного из участников процесса. Увы, иногда смерть наступает достаточно скоро. И, увы, не мамаш-идиоток.

– В смысле, плаценту за щеку? Кому за щеку? – удивился Северный.

– Родильнице!

– Зачем это?!

– Знаешь, Сева, что в животном мире млекопитающие плаценты съедают? Так вот нынешние «естественники» тоже уже до этого дошли. Будет время и желание, набери в Интернете «рецепты приготовления плаценты» – ты сильно удивишься. Не скажу, что ты будешь шокирован, но удивление я гарантирую. Ну так среди них ещё и сыроеды встречаются. Термическая обработка, понимаешь, гормон убивает.

– При чём здесь животный мир? Млекопитающие ещё и дерьмо за своими щенками подъедают. Так что теперь?..

– Ну, может, особо просветлённые уже и подъедают. Раз уж никаких памперсов.

Алёна Дмитриевна вскочила, поставила стакан на журнальный столик, затушила бычок и, прикрыв глаза и протянув руки к Всеволоду Алексеевичу и Семёну Петровичу, торжественно-утробным голосом провещала:

– О-у-у-у-м! Роды – это мощнейший энергетический процесс, о-у-у-ум! Сёстры, активизируйте чакры и усиливайте свечение ауры! Как только аура сильно посинеет, вплоть до фиолетового оттенка, знайте – это открывается духовный родовой канал! Любые неоправданные вмешательства врачей и чуждое вам место – родзал – растрачивают вашу драгоценную энергию, необходимую вашему ребёнку, о-у-у-м! Энергоструктура «мать и дитя» разрушается от любого воздействия извне, и только у нас вы обретёте прямую связь с Вселенской Матерью. «Благорожана» – универсальная концентрированная иньская энергия – поможет вам. Она и только она!.. Тьфу! – Алёна Дмитриевна снова шлёпнулась на пол, взяла с журнального столика стакан и прикурила новую сигарету.

– О! Откуда ты знаешь? Примерно то же нам всем несла тётка, которую вывела к собравшимся та, с пятном на лбу, – Сеня аж подпрыгнул на месте.

– Я же всё-таки акушер-гинеколог, – усмехнулась Соловецкая. – И с благорожановскими клиентками дело имела, к сожалению. Я вам сразу историю свою расскажу, чтобы не повторяться, потому что ни один из вас её не знает. Всеволод Алексеевич со мной ещё очень мало знаком, нам как-то не до задушевных разговоров было. А ты, Сеня, знаешь только то, что предпочитаешь знать. Ты же тогда решил, что у Алёны крыша поехала – и она какого-то хрена из столицы за сильно сто первый отправилась. И ты, знаешь, где-то прав. Крыша тогда сильно поехала. И надоело! Надоело всё! Что дочь растёт по продлёнкам, дежуркам, кабинетам, коридорам и подругам. Что старею от дежурства к дежурству… Но как-то ещё справлялась. Это ж романтика какая! Распрекрасная мать-одиночка семимильными шагами хирургическую карьеру делает! «Москва слезам не верит», да и только! В тридцать семь – она уже заместитель главврача по акушерству и гинекологии крупной ГКБ[10] на одном из широких московских проспектов! Больница с отдельно стоящим родильным домом – считай, главный врач, а не просто начмед. Мечта! Эдакая доктор Кади, умереть – не встать! То да сё, да пятое-десятое – нормально. Решаемо. А тут как полоса сплошная какая-то – кровотечение за кровотечением. Кровотечение за кровотечением. Перинаталка[11] на перинаталке. И тут привозят… Из женщины кровь льётся, как если бы открыли кран с водой – с нормальным таким напором. Зрелище не для слабонервных. А я как раз собиралась в отпуск. С дочерью куда-то слетать. Не помню уже… Ну а тут поступает эта, после домашних родов. Эритроцитарной массы в больнице недостаточно. Про цельную кровь промолчу. Пока мечешься по станциям переливания, городу, области, по чёрт знает каким сусекам – льёшь всё, что есть жидкого в стерильных флаконах. И кто там уже считает эти соотношения коллоидов, кристаллоидов и эрмассы в такой обстановке? Лишь бы давление удержать! А оно падает до сорока, и вот… – Алёна Дмитриевна замолчала.

– И вот остановка, – продолжил Всеволод Алексеевич очень серьёзно и очень тихо, с щемящей нежностью глядя на эту красивую женщину, внезапно ставшую очень взрослой. Не дитя и не злобная баба, а горьким опытом умудрённая сорокалетняя женщина предстала сейчас перед ним.

– Да. Остановка, понимаешь? ОСТАНОВКА! Не где-нибудь, а в акушерско-гинекологическом стационаре. Вы-то, Всеволод Алексеевич, знаете разницу между ответственностью врача за смерть хирургическую и смерть материнскую. Потому в последнем случае хоть зомби на выходе – но оживляй! Разумеется, массаж, искусственная вентиляция лёгких, дефибрилляция. Завели! Ура! Подвезли ещё плазмы, подоспели доноры, влили кровь, давление держится, но симпатомиметики[12] вводятся с большой скоростью. Мочи всё меньше… И, наконец, анурия. Родильница в коме. В глубокой коме.

– Пиздец! – вымолвил притихший Сеня.

– Ага, Семён Петрович, это он. Когда натрий в крови сто шестьдесят миллимоль на литр, ну и креатинин, мочевина, калий – соответственно, всё равно ты ничего не помнишь, ты ж бизнесмен, – это, Сеня, он! Что делаем? Срочно свистать наверх искусственную почку. Умоляю провести гемодиализ, мотивируя тем, что за материнскую смерть не только моя голова полетит, но и главврача, и так далее. На коленях буквально ползаю, минет «пурпурная дымка» по пятницам в течение десяти лет клятвенно обещаю. Но на «остром» диализе – у нас в больнице аппарат давно поломан. А «хронический» – своими страдальцами забит. И заведующий отделением гемодиализа не готов их под свою ответственность прямиком в морг перевести даже ради несравненной госпожи Соловецкой. И тут вступают трубы… Слышите?

Алёна Дмитриевна показала в тёмное небо за окном лоджии. Мужчины внимательно посмотрели туда.

– Нет, вы не слышите. Потому что через унижения, скандалы, угрозы и жалобы я выбиваю пусть не гемодиализ, но гемофильтрацию. И – спасибо, господи! – за несколько процедур мы выводим пациентку из комы. Ждём… Если не случится сепсиса, то она выживет. С головой, может, не очень будет дружить после такого, но, видимо, и прежде не очень дружила, раз дома рожала. Если не случится сепсиса – она выживет! Если не случится сепсиса – она выживет!.. Случился сепсис… Родственники гонят на больницу, на меня лично, на дежурного врача, на анестезиолога и даже на заведующего отделением гемодиализа. Гонят на всех, кроме себя. А кругом – как раз показательная шумная травля «убийц в белых халатах». Меня показательно снимают из заместителей главного врача крупной городской клинической больницы с отдельно стоящим в большом парке родильным домом – как не соответствующую занимаемой должности. Это клеймо на всю жизнь – такая формулировка. Показательно лишают высшей категории. И – спасибо богам! – хоть не сажают. Главный врач после демонстративных порицаний тихо, не показательно, пьёт со мной коньяк, жалуясь на жизнь и принося свои извинения, мол, что мог… И я понимаю – ничего и не мог. Я говорю всем «спасибо» и увольняюсь по собственному желанию. Потому как работать простым смертным врачом там, где ты уже немножко запятнал себя администрированием, – это для умных и смиренных. А я – птица сильная. Как та ворона из старого анекдота. Потому я продаю квартиру побольше, покупаю – поменьше. А на разницу приобретаю домик сильно за городом. Тем паче в Ульяновской ЦРБ вакантное место. И в начмеды туда меня берут и с первой квалификационной категорией. Впрочем, больница дышит на ладан, и её скоро закроют. Годовой бюджет всего ульяновского здравоохранения такой же, как стоимость моего… – Алёна Дмитриевна запнулась, – моего велосипеда… Ну вот, теперь вы оба всё знаете. Ничего такого необыкновенного. Я даже рада. Американцы – те вообще справедливо полагают, что раз во сколько-то там лет жизнь надо кардинально менять.

Мужчины молчали. У Всеволода Алексеевича в голове роились вопросы. Семён Петрович, как парень впечатлительный, был и вовсе придавлен. Пока он был сегодня там, где эти – с точками на лбу, и та, позже подошедшая, харизматичная вполне себе тётка, несшая не такие уж страшные, местами – забавные, а иногда – так и вовсе разумные, вроде, вещи, – ему все эти домашние роды не казались такими ужасными. И даже то, что чья-то дочка была обнаружена мужем и отцом в собственной ванне мёртвой – тоже не казалось так ужасно. А вот в кратком изложении бывшей одногруппницы, в которую когда-то был пылко влюблён, и пил с нею кофе, и дурацкие шуточки шутил, и вообще много чем и сильно привязан – все эти: «Остановка!.. Завели!.. В глубокой коме… Случился сепсис…» – приобретали зловещий личностный смысл. Сеня представил себе – иногда живое воображение скорее недостаток, чем достоинство, – как из его драгоценной Леськи, матери его четверых детей, хлещет кровь, и диаметр вытекающей струи ограничен только диаметром родовых путей и работоспособностью – пока ещё! – сердца. Ему стало жутко. Алёну, мечущуюся между родильным домом и главным корпусом ГКБ, он себе тоже очень живо представил. Ругающуюся с заведующим отделением гемодиализа, звонящую на станции переливания, главному врачу, объясняющуюся с родственниками… Вообразил себе Соколов дорогих ему женщин и очень любимых своих детей. И стало Семёну Петровичу не по себе. Это когда оно где-то там, с кем-то там, в кино-книжках, в газетах и по телевизору или у едва знакомых происходит – так это информационный повод. А когда с теми, кто дорог, с теми, кого долго знаешь, с кем крепко связан…

Сеня тряхнул головой.

Всеволод Алексеевич молча отпил из стакана. Он был куда спокойнее своего друга. Не то возраст, не то опыт, не то характер другой. Или же уже воображение стёрлось. Хотя, скорее всего, просто умение владеть собой. Всегда. И о смерти он всё знал. А может, и не было Северному никакого дела до судеб регрессивной части уже, считай, безразмерного по сегодняшним меркам человечества? И в голове у него катался туда-сюда ком вопросов, касающихся вовсе не смерти Насти Корсаковой и не неестественных в своей чересчур нарочитой «естественности» идей, а только и только Алёны Дмитриевны Соловецкой. Где муж? От кого дочь? Где, кстати, дочь? И почему она, такая болтушка, ничего действительно важного ему за целый день, проведённый вместе, так и не поведала? Даже о профессиональном её анамнезе он маленький кусочек узнаёт, уже когда она в его трусах и его майке сидит на его же лоджии. И почему он так хочет, чтобы всё это называлось «наше»?

– Что пригорюнились, мужички?! – Алёна Дмитриевна присвистнула, и взгляд её из печального стал лукавым. – Эй! Вы тут что-то сильно весёлое рассказывали.

– Да уж, – пробормотал Сеня. – Весёлое…

– Да ладно тебе! – Алёна хлопнула его по колену. – Давай, валяй дальше. У тебя отлично получается. Я всегда говорила, что ты – отменный рассказчик.

– Правда? – просиял Семён Петрович, и все зловещие видения тут же выветрились из его буйной головы.

– Правда-правда! Что дальше-то было?

– Ну, после общего собрания, где внимающей публике сообщили, что… – Семён Петрович достал из кармана помятый блокнот и, отставив стакан, зачитал: – «Естественный подход помогает установить крепчайшую эмоциональную связь с ребёнком; использование слинга помогает женщине вести активную и разнообразную жизнь…» Фуф! – оторвался Сеня от чтения. – Вот тут я бы поспорил. Насчёт активной и разнообразной жизни. Мне Георгину хватило сегодня потаскать. Не знаю уж, на сколько я похудел, но разнообразить свои передвижения, когда на тебе висит ребёнок, – это они гонят.

– Не отвлекайся! – строго сказал другу Северный.

– Да… Так, что там дальше? – Соколов продолжил зачитывать из блокнота: – «Частое ношение ребёнка на руках или в слинге, совместный сон, исключительно грудное вскармливание экономят время и материальные средства…» – Хм! – несмотря на указание не отвлекаться, не отвлекаться Сеня, по-видимому, не мог. – Хм! – ещё раз хмыкнул он. – Что-то я там сильно обездоленных и нищих не заметил. И перед центром этим машины вполне приличные стояли. Чего это они со всем своим естественным подходом не откажутся от автомобилей и Интернета? Там эта баба-атаманша несла что-то о консультациях по скайпу. Что в том скайпе естественного? Это, к тому же, ещё комп надо иметь, к Сети подключённый, программы там…

– Сеня! – хором воскликнули Алёна Дмитриевна и Всеволод Алексеевич.

– Да-да, простите! Дальше главная под слащавые улыбки той, меченой, несла такое вот. – Семён Петрович зашелестел страницами: – «Женщины, которые спали со своими родителями, когда были детьми, имеют более высокую самооценку, чем те, кто не спали». – Он снова прервался и взглянул на своих друзей. – Это Дарье и Георгине пиздарики, да? Они теперь лузеры по жизни из-за того, что мы с Леськой их к себе в койку не тащили?

– Соколов! Во-первых, прекрати материться! Во-вторых – перестань пороть чушь ещё и от себя!

– Материться, материться! Чего прицепились со своим «материться»? Это у меня, между прочим, детская травма. От бабушки! Как-то летом, годков семь мне было, я соседскому пацану проорал: «Иди к чёрту!» Бабушка как услыхала, как ко мне подскочила: «Ты зачем, тля, – орёт на меня, – нечистого поминаешь?!» Я ей: «Не, ну а как я ему, тупому, объясню, чтобы свалил отсюда?» Бабка строго так: «Ты ему скажи: “Пошёл на хуй!”, а нечисть лишний раз не поминай!» – и перекрестилась. А вы мне – не матерись, не матерись! Ханжи! – Сеня насупился.

Северный с Соловецкой переглядывались, еле сдерживая смех. Долгой паузы Сеня не выдержал.

– Не, ну а чего вы, а? Целый день там как дурак скачешь с Георгиной и блокнотом, изображаешь из себя, пока они тут любовь крутят в своё удовольствие. И что в благодарность? «Не неси чушь, не матерись!» Злые вы, уйду я от вас! – Сеня сам хихикнул. – Не радуйтесь! Не дождётесь!

– Знаем, что не дождёмся! – притворно-несчастно вздохнула Алёна Дмитриевна. – Сеня, зря ты мучился, записывая эту фигню в блокнот. Хотя, если для маскировки… На самом деле вся эта ботва давно известна. Все эти благорожановцы, благоценности, благорождественцы, ньюлайфовцы, а также представители дружественных сект данного психокульта, как то: «Мистический ребёнок», «Люлька», «Вырождение», «Клуб переосознанного материнства» и даже, прости господи, учреждение «Национальная высшая школа бабичьего дела» несут плюс-минус одно и то же. Все они заявляют, что естественное родительство – это метод, основанный на традициях и принципах живой природы и ранних культур. И суть этого метода состоит в том, чтобы внимательно наблюдать за коммуникативными знаками новорождённых – рождённых, естественно же, дома – и стараться максимально удовлетворить их эмоциональные и физические потребности. Звучит красиво, не придерёшься…

– Ну, «ранние культуры» – не так уж и красиво звучит, дорогая моя Алёна Дмитриевна, – подал голос Северный. – В ранних культурах был вполне себе распространён инфантицид. Благополучно процветавший с глубокой древности до четвёртого века после Рождества Христова. Да-да, – обратился Всеволод Алексеевич к удивлённо вскинувшему брови Соколову, – лишь в 374 году детоубийство стало считаться человекоубийством. А до этого так – плюс-минус пара килограммов мяса или столько же – проблем.

– Ну, наши, современные отечественные сторонники естественного родительства иногда занимаются самым настоящим что ни на есть инфантицидом. Он, что правда, не прямой, а скорее опосредованный. Неоказание помощи, например. Там, где нужны мощнейшие антибиотики, желательно из брандспойта, – они мажут детям попу календулой и проводят сеанс ингаляции парами кофе, – вставила ремарку Алёна Дмитриевна.

– Друзья мои, вы меня сейчас совершенно лишаете веры в человеческий разум! – чуть не взвыл Сеня.

– Они очень хорошо умеют промывать мозги. Ещё на пару занятий сходишь – нам и тебя придётся лечить, так ты уверуешь в их идеи. Вот увидишь! – скептически нахмурилась Соловецкая. – В общем, короче, пока не сильно далеко ушли… На деле таковой подход означает, что дитя все двадцать четыре часа в сутки привязано к матери. А она – привязана к нему. Днём младенца таскают в слинге, куда бы мать ни пошла, а хоть бы и в туалет. Ночью он спит вместе с родителями…

– Всегда? – перебил Сеня.

– Всегда!

– А как же секс?

– Какой секс, Соколов?! Ты что, ополоумел? Естественно совокупляться только для того, чтобы размножаться! Вот мы сейчас с Северным совокуплялись неестественно!

– Да? Ах, какие затейники! – прошипел Семён Петрович.

– His colour mounted[13]! – несколько деревянным голосом произнёс Всеволод Алексеевич.

– Чего? Ах, да… Покраснел. Сева, но ты не покраснел!

– Ты так наблюдателен, мой юный друг, что даже в этом полумраке, в котором мы парим на этой лоджии над ночным городом, смог разглядеть цвет моих кожных покровов? Ну да, не покраснел.

– А чего вдруг на английском заговорил?

– От смущения. И, кстати, в английском языке есть чудесная замена и интернациональному чёрту, и русскому мату. Теперь, если что, говори бабушке о соседском пацане: «I will see him somewhere first!»[14]

Алёна Дмитриевна явно получала удовольствие от нелепости диалога Всеволода Алексеевича и Семёна Петровича. Северный уже начинал понимать, что по-детски забавная и трогательная Алёна, нежная и трепетная наедине с ним, на публике становилась едкой на язык провокаторшей. Но ещё не знал, что с этим делать. И позволит ли она ему что-либо вообще с этим делать. Раз уж почти до сорока одна… Одна ли? Он даже этого не знал.

– Не в том смысле, болван! А в том, что мы с Северным занимались этим не с целью воспроизведения себе подобных.

– А эти… естественные… что, в перерывах между деторождением вообще не занимаются сексом?

– Ну, за всех не скажу, возможно, кто-то и сидит на абстиненции как на противозачаточном методе, но многие и многие этим самым делом очень даже занимаются. Вот вам, парни, история из первых уст, так сказать… – Алёна Дмитриевна снова подскочила и стала изображать: – Ах, девочки! Это такой кайф! Он меня сзади, а малышка грудь сосёт – прямо дополнительная стимуляция!!!

– В смысле? – опешил Сеня.

– В прямом! – Алёна снова опустилась на пол и жестом попросила Северного обновить её порцию виски. – Спят они все вместе, в одной кровати. Тут мужу захотелось. Он её – сзади, а спереди на груди ребёнок навечно повис. Вот и получается…

– Не говори! – тут уже вскочил Сеня. – Даже не говори мне, что получается. Я, конечно, матерщинник и вообще, что называется, ничего святого, но то, что ты рассказала… Это я такому названия не придумаю. Это какое-то… Это какая-то… – Сеня запустил руки в волосы. – Это инцестопедогруппофилия. А-а-а!!!

– Сеня, сядь и успокойся! – властно прикрикнула на друга Соловецкая. – Кто-нибудь следит за нитью повествования? Хотя… У нас тут ночные посиделки под вискарик, всё можно… Так вот, днём ребёнок в слинге, ночью – в родительской кровати, питается исключительно грудным молоком, причём – по первому требованию и пока сам не откажется. В среднем – два-четыре года. Но бывает, что и до семи кормят. А то и до двенадцати. Некоторые собираются до армии. Или до замужества. От пола ребёнка зависит. Это в русских сёлах и прежде бывало, от голодухи. Много прежде. В общем, все сторонники и последователи этих сект стоят на позиции эдакого гнездования…

– Это уже не гнездование. Птица – та из гнезда вылетает без птенца. Червячков поискать… Снискать, так сказать, хлеб свой насущный. Кстати, откуда эти естественники берут хлеба насущные, если они по двадцать четыре часа вместе с птенцом кукуют?

– Ну, двадцать четыре часа – только мать. Так что отец вполне может себе полетать. И за хлебом заодно.

– Да какой мужик такое выдержит?

– А я думала, ты спросишь, почему все бабы дуры. Не все и выдерживают. «Благорожана» вообще считает, что отцы только вредят после рождения. Отцы вредят, а если что с ребёнком не так – виновата мать. «Благорожана» и «Люлька» – самые опасные из всех. Другие ещё хоть как-то с мозгом дружат. А эти – агрессивные, самоуверенные. И, подозреваю, нормальных счастливых и довольных женщин просто-напросто ненавидят. Хотя, надо признать, не матерятся, – Алёна Дмитриевна вздохнула, – всё у них сюсеньки-пусеньки, ребёночки-солнышки, какашечки-пузики, беременяшки-молитвочки. Твари! А если что – в кусты. Одна недавно своего ребёнка уморила с прямой трансляцией в Интернете. Они же ещё и в сообществах гнездятся. И прямо с ребёнком, примотанным слингом к сиське, из кровати в Сеть заходят. Сеть им почему-то неестественной не кажется, хотя у наших бабок такого счастья не было, – Алёна Дмитриевна скривилась. – Так вот, одна недавно в одно из этих тематических сектанских сообществ пост настрочила, где сообщила подельщицам, что малышка её посинела, грудь выплюнула, плачет, сопит и температурит. В общем, все симптомы пневмонии перечислила подробно. А они ей давай советы советовать в комментариях. Молитесь, дорогая мама, а там как бог даст. К врачу ни в коем случае – сразу начнут колоть богопротивные антибиотики и вообще прервут вашу эзотерическую связь отлучением от слинга. Это ж у них прям джедайский меч, а не просто удобная тряпка для переноски младенца. Слинг – сосредоточение эманаций посильнее сисечных. У них же, если кто из сообщниц, бывало, грудью не может кормить, по объективным причинам, – они на такую всей сворой и давай грызть. Гнойный мастит? Корми! Рак молочной железы? Корми! Детские смеси – адские смеси… Простите, понесло сивку-бурку по любимому полю. В общем, через четыре часа прямо вот так вот, on-line, малышка и загнулась. Что и понятно, при такой дыхательной недостаточности. Пневмония у новорождённых и младенцев – страшная штука. Если не лечить.

– И что? Ей ничего за это не будет?

– Скорее всего, нет. Даже наверняка ничего не будет. Средства массовой информации пошумели, что там дальше – не знаю. Кто-то их научил ещё и на участкового педиатра в суд подать, мол, патронаж на дому недостаточно осуществлял. А то, что они ему дверь не открывали, – дело десятое. Адвокат научит. Не двери не открывали, а гуляли. Что ж он, петрушка, приходит каждый день именно тогда, когда мама с малышом на прогулке! Педиатру, конечно, тоже ничего не будет, кроме нервов. Никому ничего не будет. А девочка умерла. От пневмонии. В начале второго десятилетия двадцать первого века, – Соловецкая глубоко вздохнула. – А ты, Сева, говоришь, что инфантицид отменили почти тысячелетие назад. И бабы дохнут. На дому, на диванах, в ваннах. Недавно в Новосибирске одну нашли. Совсем сама рожала. Ну полные соло-роды! Так в кровавой ванне и нашли. И ребёнок на полу себе лежит. Живой, отходили. Хорошо недолго. Мамаша покойницы разволновалась. Знала, что у чокнутой дочурки такая идея – дома рожать. Жили отдельно. Каждый день звонила отговаривать. Дочь трубку бросала. А в тот день даже не взяла. Мать через пару часов к ней – не открывает. Мать поколотила-поколотила в двери, да и вызвала милицию. Милиция поначалу на мать нашумела. Та им поплакалась, рассказала, что у дочери на сносях – ни мужа, ни ума. Менты соседей в понятые – и дверь выломали. А там… Роженица уже окоченевает в стылой водичке, а новорождённый на старом прабабушкином грязном битом кафеле отдыхает, зато – безо всякой внутрибольничной инфекции. Мамаша поплакала, малыша в больницу увезли, тело – в морг. И всё. Преступление в отношении новоявленного крохотного человека есть, а виновных уже нет. Преступница самостоятельно привела в исполнение высшую меру наказания. Каждый сам себе идиот. Я бы на месте Минсоцздрава разрешила, к такой-то матери, роды на дому. Хочешь что-то развалить? Организуй и возглавь! В роддомах – палаты специальные – естественные – вагонкой обшитые, мухи летают, птички чирикают, говнецо там-сям по углам разбросано для натуральности… Всё надёжнее. Хоть «Скорые» наши многострадальные, откатами по тендерам донельзя усушенные, не мучить, когда припрёт кого под летальный исход себя подвести…

– Так, вы тут мне за всё человечество страдать собрались?! – рявкнул Северный. – Уже один парень постарался две тысячи с лишним лет назад. Как видите, не помогло. А он именно для того и рождён был и специально этому делу обучен. Да не кем-нибудь, а прямо самим ректором Академии Мироздания…

– Стой! – вдруг заорал Семён Петрович, хотя никто никуда не бежал. А сам как раз сорвался с лоджии, проскакал через помещение и скрылся из квартиры, хлопнув дверью.

– Что это было? – Алёна Дмитриевна посмотрела на Северного. – Неужели он нас покинул? – она подошла к нему и обняла за шею. – Мне с тобой очень хорошо. Не хочется уходить…

– Насколько я знаю нашего друга, – Всеволод Алексеевич прижался лицом к её плечу, – он так просто нас не оставит. Наверняка что-то забыл в машине… И мне с тобой… Не уходи!

Алёна отстранилась и снова стала чуть-чуть насмешливой.

– Сейчас не уйду. Утром уйду. Да и тебе на работу.

– Я могу и не ходить. У меня репутация иногда может вместо меня на работу ходить.

Она молча села на Сенино место, вытянула ноги, полюбовалась ими и прикурила сигарету.

Он тоже молчал.

– Мы с тобой два дня знакомы.

– Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.

– Не горячись. К тому же меня не одобрит твоя матушка.

– Меня это волнует в самую последнюю очередь. Я уже взрослый мальчик.

– Я бы даже сказала, слишком взрослый.

– Так вышло.

– Ещё скажи, что ты всю жизнь меня ждал.

– Не скажу. Я никого не ждал.

– Так не бывает.

– Как видишь.

– Мы с тобой говорим короткими фразами.

– И?

– Психологи наверняка прокомментировали бы.

– Я судмедэксперт. Мне, может быть, ещё были бы интересны слова психиатра.

– И что бы сказал психиатр?

– Обычно мы с ним почти молча пьём водку. Я тебя с ним познакомлю. Ты ему понравишься.

– А он мне? Или это она?

– И он тебе понравится… Это он.

– …

– Ты пропустила ход.

– Со мной это иногда бывает. Когда я не знаю как, какой фигурой и куда ходить.

– Я не буду говорить тебе, что ждал тебя всю жизнь. Я скажу тебе, что моя постель ждала тебя всю жизнь. Моё тело. Мой мозг. Мой вкус. Моё обоняние, моё осязание…

– Как романтично! А твои стремечко и наковальня? А слизистый гребень органа равновесия?

– Да, и они тоже. И я заранее умел не реагировать на твою иронию…

Северный опустился на колени перед креслом, в котором сидела Алёна, и поцеловал её колено… Она потрогала его густые, чуть поседевшие волосы…

Глава одиннадцатая

– Вот!!! Забыл в машине!!! – возопил Соколов, уже вносясь на лоджию и шурша газетой. – Ты послушай, послушай, что пишут! Свежак. «Известия», вторник, двадцать первое июня 2011 года! Сегодня! То есть уже вчера! Я, когда к тебе ехал, сигарет выскочил купить, поблизости – газетный ларёк. Я прочитал: «Нелегальных повитух призвали хотя бы к порядку» – и тут же газетку потребовал. Слушай, слушай! – Сеня зашелестел страницами, попутно раздражаясь на их непокорность, и начал читать скороговоркой, взахлёб: – Московские гинекологи требуют прекратить пропаганду домашних родов, но пока не получается…

– Я пойду сварю ещё кофе. Всё равно, пока всё не прочитает, – не угомонится. А ты отдохни, – шепнул Всеволод Алексеевич Алёне Дмитриевне, встал, поцеловал её в щёку, поднял плед с пола, накрыл ей ноги и тихонько пошёл в «кухонный сектор» своей большой квартиры.

Сеня тем временем продолжал «чтение с листа»:

– Запретить домашние роды в столице пока не планируется – депутаты призвали нелегальных повитух к сотрудничеству. «На сегодняшний день лучше наладить отношения с этим сообществом и привести такую акушерку вместе с женщиной в родильный дом», – заявила «Известиям» глава комиссии Мосгордумы по здравоохранению Людмила Стебенкова на депутатских слушаниях 20 июня.

Около тысячи родов в год проходит в домашних условиях в Москве. Но сторонники альтернативных способов деторождения официальную статистику по гибели младенцев «на дому» не признают.

Недовольные диагнозом.

Акушерская агрессия, вмешательство в процесс родов и недостаточная психологическая поддержка – вот те из немногих причин, по которым будущие роженицы пренебрегают помощью опытных врачей и отдают себя в руки так называемых «домашних акушеров», заявляют сторонники домашних родов.

Многие роженицы недовольны тем, что на сухом врачебном языке их приятное положение звучит как диагноз, а сами они называются пациентками. Такая терминология, по словам главы межрегиональной общественной организации «МАМА» Екатерины Перховой, сильно давит на психику. «Ведь материнство – это счастье, а не болезнь», – считает она.

Интересно, что «неласковая тётка-акушерка» может вызвать смущение у будущих мам, а вот отсутствие медицинской лицензии у домашних акушерок, а зачастую ещё и должного медицинского образования – нет.

На данный момент система родовспоможения в России не предполагает наличия лицензии у акушерок, которые занимаются домашней практикой приёма родов. Фактически такой медицинский «частник» не несёт никакой ответственности за результаты своей деятельности, кроме моральной.

«Вся ответственность ложится на тех врачей, которые как раз разрешают проблемы, возникшие уже вследствие домашних родов», – говорит Людмила Стебенкова.

«Наших мам никто не зомбирует».

Пропагандистов «родов на дому» отсутствие законодательной базы не пугает. «Наших мам никто не зомбирует. Они обо всем предупреждены. Если бы я боялась заниматься домашними родами, я бы ими не занималась», – мгновенно парирует Наталья Котлар, акушерка и основатель центра «Наш Аист».

Домашней практикой родовспоможения Котлар занимается уже на протяжении 18 лет. По её словам, она приняла около 2 тыс. родов, однако точную цифру по случаям с осложнениями в ходе родов так назвать и не смогла. «За всю мою практику после домашних родов в медучреждения обратилось около четырёх процентов пациентов, о количестве летальных случаев точно сказать не могу», – неуверенно сказала акушерка.

Рожденные без регистрации.

Согласно данным главного акушера-гинеколога Департамента здравоохранения города Москвы Марка Курцера, прохождение родов в условиях стационара под наблюдением опытных специалистов снижает риск мёртворождения приблизительно в пять раз по сравнению с «родами в домашних условиях», а также исключает рождение детей «без регистрации». «Многие мамы скрывают неудачные роды, проведённые в домашних условиях», – рассказывает он.

За последние 8 лет в столице в условиях домашнего родовспоможения зафиксированы 20 случаев летального исхода среди новорождённых, в условиях стационара – только 4. «Мы прислушиваемся к мнению будущих мам, стараемся меняться, учитывать все их требования. Надо понимать, что роды должен принимать опытный медик с образованием, который сможет оказать должную помощь в случае возникновения критической ситуации», – призывает к разумности будущих рожениц главный столичный акушер.

По мнению Курцера, вопрос о лицензировании домашнего родовспоможения целиком и полностью лежит на совести государства. Однако сам врач считает, что выдавать такие лицензии всё-таки не стоит. «Потому что это очень опасно», – кратко резюмирует медик.

Согласно официальным данным, за последние семь лет рождаемость в столице увеличилась приблизительно на 35 %, также возросла доля вторичных родов, при этом соотношение новорождённых мальчиков к младенцам противоположного пола не изменилось. «Мальчиков и по сей день рождается больше, чем девочек», – отмечают специалисты.[15]

Всеволод Алексеевич как раз успел сварить кофе.

– Сеня! – судя по рассеянному взгляду, Алёна Дмитриевна не то заскучала, не то мысли её были очень-очень далеко. – Роды бывают повторными. Вторичными роды не бывают. Нельзя запихнуть обратно и снова родить того же ребёнка.

– Это не ко мне! Это к журналюгам. Но по сути-то…

– По сути вполне достаточно было сказать, что главный городской акушер-гинеколог против лицензирования принятия младенцев на дому и ограничиться одной-единственной цитатой: «За последние восемь лет в столице в условиях домашнего родовспоможения зафиксированы двадцать случаев летального исхода среди новорождённых, в условиях стационара – только четыре». Садись, успокойся, испей прекрасного напитка…

Вернувшийся на лоджию Северный разлил кофе по трём фарфоровым чашкам.

– И это ещё только в абсолютных цифрах! – не желал успокаиваться Соколов. – Прикиньте цифры относительные и представьте себе истинные масштабы катастрофы!

– Сеня, что-то маловато – четыре за восемь лет по всей Москве, – вернулась в реальность Соловецкая, судя по менее отвлечённому тону. – Мало, мало! У нас одних три года назад две по данным годового отчёта было. И это мы ещё двоих недоношенных посчитали как поздняки… Поздние аборты, – пояснила Алёна Дмитриевна, наткнувшись на недоумённый взгляд Семёна Петровича. – Я всё время забываю, что у тебя всего лишь диплом медицинского вуза. Да… Так что сильно приукрашивают медицинскую действительность твои журналисты. Что, впрочем, не отменяет картины мира. В домашних родах действительно больше детей гибнет. А вообще-то, друзья мои, какая-то странная ночная беседа получается. У нас с Северным зарождаются, можно сказать, некоторые отношения. Ну, во всяком случае, первая сексуальная сессия уже состоялась. И пусть нам и помешал наш на всю голову обязательный и всем подряд сильно увлекающийся друг, но всё-таки мы могли бы поговорить о жизни, о любви или даже об отдельно взятом конкретном преступлении, а мы тут за всё про всё родовспоможение и вытекающую из него неонаталогию, педиатрию и танатологию несём. Мы с Сеней. Всеволод Алексеевич всё больше отмалчиваться изволят.

– Ну а что я могу сказать? Я пока на этапе сбора информации по конкретному… случаю. Не будем называть преступлением дело о трупе Корсаковой. Презумпция невиновности всегда остаётся презумпцией невиновности. Даже по отношению к делу. А пока – информация понемногу поступает в мозг и как-то там сама себе ворочается, формируя различные идеи – от самых очевидных до весьма странных.

– И какие же, какие же у тебя идеи?! – не удержался Соколов.

– Семён Петрович, ты отлично осведомлён, что я никогда раньше времени не делюсь своими соображениями с миром. Но всё равно каждый раз напоминаешь маленького ребёнка, который выклянчивает у папки сказку на ночь. Хотя прекрасно знаешь, что маленькие дети и тем более рассказывание им на ночь сказок вовсе не входят в круг моих интересов.

– Ночную сказку. Уже ночь, – подала голос Алёна Дмитриевна.

– Ты хочешь спать? – как-то уж слишком заботливо спросил Всеволод Алексеевич.

– Нет. А ты что, хочешь рассказать мне на ночь сказку? – слишком поспешно и слишком ехидно брякнула Алёна.

– Эй! Никаких семейных сцен при мне! Давайте я буду дальше рассказывать, пока вы не подрались. Или не начали совокупляться прямо при мне. Уж и не знаю, что хуже. Если согласны – кивните! Только молча!

Его друзья молча кивнули.

– В общем, после всех прокламаций-агитаций и прочей идеологической работы все присутствующие сегодня в «Благорожане» – то есть, уже вчера! – уселись в круг, прямо на пол, и началось что-то вроде заседания общества анонимных алкоголиков. Каждая тётка, а иногда и дядька делились негативным опытом, приобретённым в роддоме, страхами и так далее. Вот вам избранные цитаты, – Сеня снова набросился на свой блокнот:

– Некая Анна. Двадцать девять лет. Сейчас беременная вторым, рассказывает, как рожала первый раз. – Сеня стал зачитывать нарочито-страдальческим тонким голосочком: – «Терпела до трёх часов ночи. Потом меня перевели в родильное отделение. Акушерка ужасная, ко мне вообще не подходила. Её постоянно не было. Меня рвало, хотела в туалет и пить, но пить мне так и не дали. Ни глотка. Порезали так, что я неделю ходить не могла…» Оля, двадцать пять лет: «Акушерку Ольгу готова была просто убить прям там!!! Врач ко мне вообще не подходил, роды безводные, четырнадцать часов, двойное обвитие пуповины вокруг шейки малыша. Наверняка они виноваты!», а ведущая заседание гуру Олю комментирует, – Сеня загудел густым уверенным баритоном: – «Да-да! Если бы вы находились в атмосфере заботы и внимания, если бы каждая клеточка ваших половых органов была наполнена счастьем и любовью, обвития никогда бы не случилось, не говоря уже о безводном периоде. Какой может быть безводный период при родах в воду!» – Семён Петрович откашлялся и снова запищал: – «В самый ответственный момент врач вообще ушла в приёмный покой, и я чуть не родила в предродовой… После моего третьего или четвёртого крика акушерка всё-таки соизволила встать и подойти ко мне…» И тут её тётка-гуру обрывает и… – Сеня снова низко загудел: – «Наша духовная акушерка всегда с вами – и вам не придётся кричать! Вы будете петь, возносить молитвы и вместе с ребёнком совершать путешествие по жизненному потоку! Вместе с нами вы узрите кристалл трансформации судьбы!»… И тут они все хором замычали и закрыли глаза. А та, с точкой на лбу, бегала и ко всем руки прикладывала куда ни попадя – я сквозь ресницы подглядел. Дальше, короче, следующая, Света, тридцать три года, нынче хочет рожать в корыто. Такая вся, экспрессивная вся… – Соколов начал не только пищать, но и размахивать руками: – «Акушерка в родильном доме была неграмотная. Я к ней подходила каждые два часа и показывала, какой промежуток между схватками, а она мне отвечала, что это ещё не схватки, жди, когда будет через пять минут…» Ну а за ней уже все чуть не хором, чуть не в истерике, подгоняя коней. – Семён Петрович перешёл на скороговорку: – «Совершенно не с кем было поделиться своей болью. Акушерка – это вообще комедия: за всё время она подошла ко мне раза три-четыре и сделала замечание: “Тихо! Соседке дай поспать! Лежи тихо!!!” Слава богу, у меня не было сил послать её на три весёлых буквы… И врач, и акушерка были хмурые и брезгливые… Ко мне подходили редко и то, чтобы сказать: “Что орёшь как бешеная, ребёнка напугаешь! У всех вас болят животы… Иди, лежи!” А к одной женщине никто почти сутки не подходил… После родов я лежала на кресле два часа, не накрытая, истекающая кровью, в развёрнутом виде перед мужем… Ко мне никто не подходил. Только одна санитарка всё время ходила по боксу и кашляла так, как будто у неё туберкулёз!.. После родов никто не подходил. В соседней палате лежали женщины, в основном – подростки, которым делали заливки, и в ней же постоянно кто-то рожал. Встать мне было крайне тяжело, никто не помогал – и я плакала, плакала… Во время родов акушерка ко мне подходить не хотела. А когда я её настойчиво звала – хамила мне… Меня постоянно называли «жалобщицей» и говорили, что я себя неадекватно веду… Мои первые роды были просто кошмарными – преждевременные, стимулированные, неграмотные и абсолютно невыносимые в плане воспоминаний… На голове у врачей шапочек нет, перчатки ужасные, ноги голые, волосы на ногах небритые… А ребёнку как будто голову оторвать хотели. В общем, идиоты!» Фуф! – Сеня выдохнул. – Не выйдет из меня олигарха, переквалифицируюсь в стенографистки. Хотя кому они сейчас нужны?

– Да уж, умеют они нагнетать, – встряхнулась Алёна Дмитриевна. – Психокульт[16], как есть психокульт. Со всеми правилами принудительных, косвенных и обманных психологических техник для завлечения и контроля. Весьма умело формируют приверженность, так сказать…

– Так это ещё не всё! – Сеня достал из своего бездонного кармана смятый лист. – Сразу после страшилок про родильные дома тётка-гуру и говорит: «А теперь послушаем Сашеньку, нашу счастливую Сашеньку, просим, просим!» И тётка с точкой во лбу выводит Сашеньку, эдакий божий одуванчик с блаженной улыбкой на полудурочном лике. Сашенька начинает читать по своей бумажке, а всем остальным участникам этого театра раздают вот такие листочки, там продублированный текст Сашеньки. Алёна, прочитай, а? У меня уже в горле пересохло.

Северный всем налил по новой порции, а Алёна Дмитриевна тем временем взяла у Сени листочек. Видимо, кривляние её однокашника было заразным, потому что Соловецкая изобразила на лице полудурочность, блаженную улыбку и радостным тоном начала читать:

«Меня зовут Саша, мне 30 лет. 4 ноября 2010 г. у нас в семье родился сын. Роды были домашние, в воде.

Первую дочь я рожала в 20 лет в роддоме. В памяти осталось лишь жуткое испытание для женщины. Унижение и непричастность врачей к твоей персоне. Приняли беременную женщину в холодные зелёные стены, обработали по всем правилам, проткнули плодный пузырь, выделили койку – лежи, учись тужиться. А рядом никого, кроме кричащей соседки.

Мне хотелось, чтобы со мной хоть кто-нибудь посидел. Я даже хваталась за санитарку, у которой тоже были свои дела. Было ощущение, что я находилась в каком-то бреду. Первыми словами, которыми я встретила своих близких, были: «Я сюда больше не приду!» Они поулыбались, сказав, куда я денусь.

Годы шли, и мне всё чаще стала приходить мысль о втором ребёнке. Я стала интересоваться беременностью и родами. В журналах встречались рассказы о домашних родах. Но как это осуществить и что это такое, я не знала. Потом я услышала, что у нас в городе женщины рожали дома. Для меня тогда рожающие дома казались женщинами-героинями. Когда я забеременела, начала серьёзно готовиться к родам. Мне очень хотелось пообщаться с теми, кто сами рожали дома. Так мы познакомились со Светланой.

Она сразу объяснила нам, что это ответственный шаг, что должна быть полная осознанность происходящего и внутренняя готовность. Нам с мужем очень хотелось во время родов быть вместе, поэтому мы решили больше об этом узнать и подготовить себя. Мы смотрели видеозаписи, как рожают женщины на море, дома и хорошие роды в роддоме. Я прочитала несколько книг, ходила к Светлане на семинары, делала необходимую гимнастику. Вся подготовка очень захватывала, меняла сознание и придавала уверенность. Я стала ощущать себя здоровой и счастливой. Общаясь с теми, кто родили дома, у меня стала появляться уверенность, что и мы сможем родить сами. Каждый день я прислушивалась к своему малышу. Я буквально летала на крыльях, наслаждаясь каждым днём.

С врачами мы сотрудничали плохо. В женской консультации всё время чем-нибудь расстраивали и пытались положить в больницу на сохранение. Но мы с малышом, несмотря на их угрозы, чувствовали себя хорошо. И, в конце концов, отказались от их консультаций, когда пошли в декретный отпуск. Всю беременность нас поддерживала Светлана своим личным опытом и безграничной мудростью. После общения с ней было хорошо и спокойно на душе. Беременность я ходила легко – не было ни тошноты, ни болей в животе.

И вот долгожданный момент рождения. Долгожданный ещё и тем, что я перехаживала две недели и уже сама начинала переживать. В тот вечер муж поговорил с малышом о том, что пора выходить, что все переживают. Слабые схватки начались ночью в три часа, совсем незаметные и безболезненные, но тонус матки был настолько сильным, что я поняла – момент рождения близится. К десяти утра схватки стали частыми, но короткими по продолжительности. Светлана уже была рядом и помогала. Всё было настолько спокойно, даже моя старшая дочь не поверила, что я рожаю, сидела, смотрела мультики. Обычное утро, лёгкая музыка, домашний уют и никакой суеты. Всё было настолько естественно, что на душе было спокойствие и уверенность в собственных силах. Всё это время рядом был мой Андрюшенька. Мы стояли, обнявшись, и я буквально висела на его шее. Он был очень спокоен. Я ходила по комнате или принимала удобные положения. В 12 часов, когда схватки стали болезненными, мы пошли в ванную. Вода сразу сняла напряжение, стало легче расслабляться. Меня окружали любовь и забота, было необычно, что все рядом со мной. Я очень рада, что ребёнок родился на глазах моей дочери, я уверена, что у неё нет такого панического страха, как был у меня в первых родах. Когда маленький рождался, все меня поддерживали, говорили, что видят головку ребёнка, вот-вот и он появится. В 15 часов 30 минут он родился. Было здорово наблюдать, как ребёнок из одних вод выходит в другие. Никакого насилия, ребёнок шёл сам и появился без травм. С первых дней он уже пытался держать головку и ползти. Рождение снимали на видеокамеру. Было интересно потом, через год, вспомнить, как рождался на свет твой малыш и его первые часы жизни. Папа был безумно рад, похвалил меня и поцеловал. Сына сразу приложили к груди, и он с удовольствием насасывал, как будто имел большой опыт. Горела свеча, был полумрак, мы с ребёнком в ванне, без воды, укутавшись полотенцем, ожидаем выхода плаценты, а сзади нас нежно обнимал Андрей, он с восхищением разглядывал ребёнка.

Была приятная усталость, дикое перевозбуждение, восторг ДУШИ. Хотелось и днём и ночью смотреть на сынишку, он такой сладкий. Хотелось на весь свет кричать, что мы родили! Великолепное чувство: первые часы после родов, я счастлива и любимые рядом. В первый же вечер пришла подруга с тортом, муж подарил мне букет свежих ароматных роз. Лежишь на софе, вокруг цветы, на груди чмокающий комочек, улыбки близких. И папа сразу включился в помощь с пелёнками.

Вот так прошли роды дома, полная противоположность роддому. Большая благодарность Светлане за осуществление наших мечтаний. За осознание своей родительской роли вовремя, в период зарождения новой жизни…»

– «Вся подготовка… меняла сознание» – вот оно, ключевое словосочетание! Ну точно, точно психокульт! Сектанты! I will see they somewhere first! Сева, заценил? – Соколов гордо воззрился на Северного. – Это я чтобы нечисть в виде чёрта не поминать и слово «хуй» не называть. Клёво, да? – И тут же продолжил без паузы, не дожидаясь комментариев: – Понимаете? Всем этим текстом они, эти благорожановцы, создают образ врага! Врачи – хреновые. И потому мы отказались от их услуг. Слушайте, мятущиеся, мы – отказались! Внимайте, неопределившиеся, нам, уже испившим чашу сию, – вам будет так же херово, если обратитесь вы в родильный дом! Злой доктор с лопатой уже копает вам могилу. Он и нам её копал, но мы отказались и от его лопаты, и от приготовленной нам могилы! И кто такие эти «мы»? Ах, ну как же! «Мы с малышом»! Плод у неё уже всё решает вместе с ней. И всегда с ней согласен. Ну не удивительно ли? Ну, конечно же, нет! Она же слышит голоса, идущие прямо из живота. То бурчание кишечника вообще-то, но с ней говорит малыш! И что бы она ни сказала – он с ней согласен! Разве может быть не согласен кишечник с собственным хозяином? Колит ли у него, у кишечника, непроходимость ли – согласие-то имеет место быть! «Мы с кишечником»! Хм… Звучит ничуть не хуже, чем «мы с малышом». Программирование буратин на слово «естественное». Скажи им «естественное убийство» – и они все падут ниц, прославляя убийцу. Потому что действия убийцы были естественными. А труп, обведённый цветными мелками, делает атмосферу праздничной!

– Меня вот это больше насторожило, – Алёна Дмитриевна уже успела вернуть лицу нормальное выражение. – «С первых дней он уже пытался держать головку и ползти». Жуть! Да это же самые что ни на есть признаки гипертонуса и той самой родовой травмы, которой они все так боятся! С первых дней «держать головку»! Дремучие необразованные идиотки!.. Кстати, про цветные мелки и праздничную атмосферу вовсе не шутка. В моей практике случилась тётенька, у коей ребёнок умер спустя два часа после родов на дому. Так что они сделали? Вместе с «духовной» акушеркой сели за стол. Поминать. Пили водку и говорили, что ему, безгрешной душе, лучше, чем нам. У неё спустя сутки температура под сорок и тупые боли в животе. Остатки в матке. Послеродовый эндометрит. Так не захотела туда, где лучше. В родильный дом, где хуже некуда, приехала, грешница. И эту историю мне под хруст, издаваемый большой акушерской кюреткой, и вывалила. Под закисью азота люди статистически достоверно честнее. Я её спрашиваю: «Вы зарегистрировали ребёнка? Сообщили, куда надо?» А она мне: «Так нет ребёнка. Он уже в раю! Там регистрация без надобности». И я потом всё равно оказалась сукой, потому что в женскую консультацию по месту жительства о ней сообщила. А «духовная акушерка» так и осталась святой женщиной. За стол поминать присела. Сперва уморила, затем – помянула. Как есть святая!

– А-а-а!!! Алёна, скажи мне, что ты это выдумала!

– Сеня, увы… Ты меня не первый год знаешь – моя фантазия не извращена настолько.

– Что, и это правда? – Сеня схватился за листочек с текстом: – «Горела свеча, был полумрак, мы с ребёнком в ванне, без воды…» Скажи мне, что всё это бред сивой кобылы! «И Андрей нежно обнимает за плечи, ожидая выхода плаценты».

– Это не бред сивой кобылы. Это трэш-порно. Свечи, полумрак… И тут появляется плацента!..

– А этот «восторг ДУШИ»? Это же классическая клиническая эйфория!

– Мне было бы очень страшно с улыбками близких на груди. Тем более, когда там и так уже «чмокающий комочек».

– Тебе не захотелось после этой истории родить дома? Как же так?!

– Наверное, уровень интеллекта мешает дико перевозбудиться. Я не из внушаемых. Не из паствы. Это даже важнее уровня интеллекта. Вот есть у меня один знакомый мужик. Умник-красавец, каких мало. Взрослый уже, мягко сказать. Знаниями набит под самую твёрдую мозговую оболочку. Но как прочитает газету «Аномалия», всё! – понёсся Эрнст Мулдашев по зелёным человечкам. А дядька, между тем, когда-то школу экстерном закончил, золотая медаль, кандидат каких-то сложных наук. И? И побывал недавно на Бали. Две недельки всего-то посидел – всё, аут. Только там правильно живут, только бананы надо жевать и с обезьянами целоваться. Только мимо кокосов надо прохаживаться, потому что упадут или не упадут они тебе на башку – то иншалла, прости господи, а не то, что ты, дурень, в ветреную погоду под кокосовыми пальмами гуляешь зачем-то. И это всё, иншалльное, не мешает ему по утрам поклоны класть. Сын, скажем, за дверью с бывшей женой ругается, а он знай себе поклоны кладёт. Отче наш, иже еси в садах гурий, да святится Сансара твоя, ёб твою мать, не мешайте отцу молиться! Так что не сумма знаний, а разум и внушаемость.

– Стоп! – прикрикнул Северный на Алёну с Сеней, как на расшалившихся детишек. Успев про себя подумать, что это у неё за «один знакомый мужик», вишь ты, «умник-красавец, каких мало». Ну и ладно. Мало ли у него таких «одних знакомых баб». Это ещё ничего не значит. – Устроили балаган. Теперь на пару матерятся над ночной Москвой.

– Я уже, когда оттуда домой добрался, другую историю, изучая в Интернете вопрос, раскопал. Для равновесия, так сказать. – И Сеня извлёк из кармана ещё один помятый листочек и быстро, чётко, своим нормальным голосом прочитал:

– «У нас умер ребёнок. Родился мёртвым. Рожали дома с акушеркой Юлией Постновой (директор родительской школы «Благоценность»). Роды начались стремительно, отошли воды, схватки с самого начала очень сильные. Я совершенно не отличала начало и конец.

Муж позвонил Юле, она попросила проверить открытие, как учили, но я так кричала, что она решила выехать сразу. Юля приехала, проверила раскрытие, сердце ребёнка, боль была очень сильная. Занятия голосом, которые проводили в школе, помогли справляться с болью. Схватки так и продолжались, не сбавляя силы, в течение пяти часов. За это время произошло полное раскрытие, боль закончилась, мы пошли в ванную. Там я очень легко, за несколько потуг, родила. Сразу за ребёнком родился послед и большое количество крови сгустками. Наш малыш не дышал. Уже побелел. Его трясли, обливали, делали искусственное дыхание – всё тщетно. Юля говорила, что этого не может быть, что всё шло хорошо, что она даже не заподозрила недоброе – скорее всего, у него пороки в развитии.

Не буду, да и не смогу описать весь ужас пережитого, состояние сна и неправды. Мы вызвали «Скорую», Юля уже уехала, сказав, что её имя не может фигурировать в родах, так как она работает акушером в роддоме номер 16. Мы это знали и не винили её в происходящем. Я думала, что произошло что-то непредвиденное, совершенно непредсказуемое, я была уверена в её большом опыте домашних родов, да и её работа в роддоме вселяла уверенность, что этот человек увидит неправильное течение родов, сможет вовремя среагировать. На курсах мы заранее оговаривали подготовку документов и всего необходимого для роддома, на экстренный случай. Нам также говорили, что роды процесс нескоротечный и всегда можно увидеть, что что-то не так.

Экспертиза показала, что наш ребёнок был совершенно здоров, без пороков и патологий развития. Причина смерти – гипоксия плода.

Прошло чуть меньше месяца, нашего малыша похоронили, я стала чуть лучше себя чувствовать физически, решила залезть в Интернет. Мне хотелось узнать – что же бывает и чем может быть вызвана гипоксия, когда нет ни обвития, ни каких-либо осложнений при беременности.

То, что я узнала, повергло меня в ужас.

Любой акушер-гинеколог скажет, что стремительные и быстрые роды – серьёзная патология и, к сожалению, встречается она не так уж редко. Один из признаков быстрых родов – это сильные, непрерывные схватки, стремительные потуги, а за ними – рождение последа сразу же за рождением ребёнка. Роды, проходящие у первородящих менее шести часов. Полностью моя ситуация.

Возможные осложнения:

Стремительные роды могут пройти без последствий, однако не исключены осложнения как для плода, так и для матери. Чрезмерно сильная родовая деятельность угрожает матери опасностью отслойки плаценты ещё до рождения плода. Это обусловлено тем, что мышцы матки почти постоянно находятся в состоянии сокращения, маточно-плацентарные сосуды пережаты, кровообращение между маткой и плацентой нарушено. Может возникнуть кровотечение. Если вовремя не оказать женщине медицинскую помощь (в данном случае счёт идёт на минуты и даже секунды), то кровотечение может иметь самые серьёзные последствия. Если же при этом кровь скапливается между отслоившимся участком плаценты и маткой, матка переполняется кровью, постоянно поступающей из участков отслойки, мышцы матки пропитываются этой кровью и теряют способность сокращаться, вследствие чего кровотечение остановить невозможно. Подобные ситуации чреваты удалением матки. Плоду же преждевременная отслойка плаценты может угрожать острой гипоксией. При стремительном продвижении через родовые пути головка плода не успевает конфигурировать – уменьшиться за счёт того, что кости черепа в области швов и родничков находят одна на другую, как черепица. В норме швы и роднички у доношенного плода закрыты соединительной тканью, что даёт возможность его головке приспосабливаться к прохождению через кости таза матери. Во время быстрых и стремительных родов головка плода подвергается быстрому и сильному сдавливанию, что может привести к её травмам и внутричерепным кровоизлияниям».

– Как мило описана ретроплацентарная гематома, имбибиция и прочие признаки матки Кувелера. Жаль, конечно, тётку, – сказала Алёна Дмитриевна по окончании чтения. – «Ситуации» им, вишь, «чреваты удалением матки». Да ту матку ещё дай бог успеть удалить, пока пациентка копыта не отбросила. С маткой Кувелера в условиях под боком развёрнутой операционной не всегда успевают спасти. «Чреваты удалением матки», вот же ж! Да это единственное лечение таких «ситуаций», тупые куры! «Плоду может угрожать», надо же! Задним умом сильна. Начиталась! Да будь у неё преждевременная отслойка, то не по Интернетам бы она «лазила», а на кладбище лежала неподвижно зафиксированная!.. «Через кости таза матери». Господи! Иногда кажется, что поголовная грамотность – зло. Читать научились, а думать не очень! Через кости таза. Плод-бурильщик. Через родовой канал, а не через кости!

– Не придирайся, дорогая. И не заводись, – Северный погладил Алёну Дмитриевну по плечу. – Это просто несчастная неграмотная баба…

– Да нет, она грамотная! Вот в чём и ужас! Сельские бабы о той помощи мечтают, а эта «решила залезть в Интернет», после того как… Тьфу! Что ж она раньше туда не «залезла»?!

– Всё! На сегодня всё! – Всеволод Алексеевич поднялся. – Скоро светать начнёт. Хоть пара часов сна нам всем необходима!

– Вам! Вам необходима, господин Северный! Ваше тело стареет, метаболизм замедляется, кости становятся более хрупкими, головной мозг теряет нейроны, которые, увы, уже не возмещаются! – внезапно Алёну Дмитриевну вновь вынесло на волну ехидства.

– Ну, насчёт нейронов я бы спорил. Уверен, вам хорошо известно, госпожа Соловецкая, что именно умственная стимуляция играет важнейшую роль в противостоянии последствий неизбежного биологического старения мозга. А я всю жизнь думаю, думаю, думаю… Всё, детки! Без шуток – баю-бай! И больше никаких сказок сегодня!

Он подхватил Алёну Дмитриевну на руки, крикнув Семёну Петровичу на ходу:

– Кушетка и бельё знаешь где!

Уложив в постель Алёну, снова ставшую нежной и покорной, как уставший карапуз, Всеволод Алексеевич прилёг рядом с ней. Она капризно потребовала, чтобы он повернулся к ней спиной, обхватила его и, прошептав: «Как я люблю широкие спины!» – тут же уснула. Он ещё немного полежал рядом и… И спать он, разумеется, не собирался. Если он сейчас позволит себе расслабиться – весь день насмарку. Да, действительно, противостояние старению – только в силе воле и физических нагрузках. И тогда можно дожить до ста двадцати лет. И даже дольше. Кажется, в Книге рекордов Гиннесса зафиксировано сто двадцать два. Но зачем столько жить? Важно – не сколько жить. А как.

Вдруг Северному показалось, что вся его благополучная холостяцкая жизнь с любимой работой, точно выверенными физическими нагрузками, обожаемыми книжными раритетами, прекрасным виски и всем прочим, давно выверенным и спокойным, полетела в тартарары. Уж лучше бы она была очередной случайной девицей!

Он переоделся в шорты, футболку, перешнуровал кроссовки и побежал…

Пока двигается тело – работает мозг. Эмоциям и прочим глупостям уже просто не хватает кислорода. Сегодня, пожалуй, стоит вдвое увеличить обычную нагрузку. Из-за прекрасного вчерашнего дня, из-за обворожительного чудесного вечера, из-за по-глупому бессонной ночи…

Через два часа насквозь пропотевший Северный вернулся домой. На софе безмятежно дрых Сеня, храпя, как допотопный паровоз. А его собственная постель была пуста. На подушке лежала записка, написанная на обороте дурацкой измятой бумажки с фальшивыми откровениями родившей в ванну неведомой Саши.

«“В дорогу! в дорогу! прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак лица! Разом и вдруг окунёмся в жизнь со всей её беззвучной трескотнёй и бубенчиками…”

Конец цитаты.

Прости, я взяла у тебя том твоего распрекрасного Гоголя, тот, что с «Мёртвыми душами». Чисто чтобы не сорваться… Порядочные люди возвращают позаимствованное. Я надменно полагаю себя порядочной.

Не звони мне. Я сама тебе позвоню. И ещё раз: не звони мне. Я не буду отвечать. Ты только разозлишь меня. Молчи, пока я сама не позвоню.

Привет Рите Бензопиле. Она по-своему очаровательна.

Поцелуй обалдуя Соколова. Какая глупая была ночь. Не хватало только руководств по маточным кровотечениям, министерских приказов и броневичка для толкания речей. Но тем не менее всё равно его поцелуй.

Потому что даже глупая ночь рядом с тобой была слишком приятна.

Ты опасен, Северный. Очень опасен. У тебя опасная кожа.

Всё было прекрасно.

Алёна».

– Засранка! – пробурчал Северный. – Приличного куска бумаги не смогла найти для записки любимому человеку!

И его мозг, отлично отлаженный, аналитический, холодный мозг, даже не отметил, что он записал себя в любимые едва знакомой ему женщины. Чудны дела твои, организм!

После долгого контрастного душа Всеволод Алексеевич до боли в побагровевшей коже растёрся жёстким полотенцем и пошёл варить очередную порцию кофе. Когда он с наслаждением затянулся сигаретой под первый глоток, его взгляд упал на Сеню, спящего на софе с невинностью и безмятежностью бревна. Он подошёл и внезапно сильно и зло пнул по ложу ногой.

– Просыпайся, скотина! И катись, на хуй, к чёртовой матери! – заорал на друга всегда такой сдержанный Всеволод Алексеевич, только недавно призывавший к чистоте родного языка и лоббировавший мягкие ругательства на языках иноземных.

Сеня почмокал губами, как маленький мальчик, пробормотал: «Леся, сейчас встану, я не сплю! Можешь положить Георгину со мной, пока пацанов кормишь», – перевернулся на другой бок и снова безмятежно-счастливо захрапел.

Беспричинный гнев Северного моментально улетучился. Он улыбнулся и сказал:

– А знаешь, друг, я тебе завидую! Впервые тебе завидую. Впервые же ясно понимая и принимая, что ты действительно счастлив со всем своим семейством, женой-ломовиком, малышами-жеребятами, старой кобылой тёщей, мерином-тестем и прочим стадом-табуном. И ты – живёшь, не думая о смерти. Я же чуть не впервые за много-много лет сегодня ночью подумал о жизни. Я просто старый дурак, за двадцать пять лет работы я узнал о смерти всё. Я стал жить смертью, отгораживаясь от всего остального раритетными изданиями и коллекционным виски. Я даже на живых смотрел как на тела… Ходящие, говорящие, умные или глупые – но тела. Которые вот-вот замрут без движения по причинам, от них не зависящим. Я даже тебя не любил по-настоящему, а встроил в коллекцию как забавный экземпляр. Но тут появилась Алёна – и я вспомнил, почему я стал судмедэкспертом… Хорошо тебе быть бизнесменом – не надо на службу ко времени. А я не могу злоупотреблять неявкой без весомой причины. Потому что «гора трупов» – это не всегда, увы, метафора. Спи, малыш! – Северный укрыл Сеню одеялом, как укрыл бы, наверное, младшего брата или сына, если бы у него были младший брат или сын.

Северный, произнеся таковую тираду в пространство – крепко спящий Сеня не в счёт, – усмехнулся и подумал: «Блин! Кто же такие прекрасные речи вслух толкает? Только пятидесятилетний мудак, от одиночества частенько бубнящий себе под нос и даже громогласно разговаривающий сам с собой!» После чего на обратной стороне измятого листочка, валявшегося на сваленных в кучу брюках Соколова, написал:

«Ухожу (на работу).

Станиславский».

И положил её на кухонный стол.

Глава двенадцатая

Одеться. Спуститься в гараж. Завести «Дефендер». Через час-полтора – смотря как там сегодня «эти ужасные пробки» – Всеволод Алексеевич будет на работе, в одном из отделов бюро судебно-медицинской экспертизы. Бюро судебно-медицинской экспертизы Главного управления здравоохранения Московской области.

Как же так получилось, что он стал судмедэкспертом?..

Понятно, что у мальчика, растущего в семье педиатра и военного хирурга, особенного выбора, кроме врачебного, не было. Когда ты с детства посреди всего этого – то иного уже и не представляешь. Застольные разговоры о необычно возникшем перитоните или о казуистическом случае нейросифилиса у девятилетнего ребёнка были нормой. И кто там обращает внимание на пацана, вечно крутящегося тут же, около стола? Настольная книга – многотомное издание «Опыт советской медицины во время Великой Отечественной войны» – и никто на это не обращает внимания. Во-первых – некогда, а во-вторых – кто в семье врачей узрит в этом что-то необычное? Родители только радовались, и папа подробно объяснял непонятное в те редкие времена, когда папиными вниманием и коленями удавалось завладеть. Все эти страшные огнестрельные и колотые раны, ужасающие ампутации, размозжения, контузии, травмы не казались тогда страданием и болью, а вызывали исключительно познавательный интерес. Хотелось понять. Как хотелось в совсем детстве понять, отчего безголовая курица бегает по двору. Как хотелось понять чуть позже, слушая всё те же разговоры и читая все подряд книги из отцовской библиотеки, почему человек иногда умирает от незначительной травмы, а с разрубленной головой или простреленным сердцем – остаётся в живых. Да-да, детское любопытство или, выражаясь таинственно о том же самом, – человеческое гносеологическое стремление.

Разумеется, маленький Сева Северный не сразу захотел стать не то что судебно-медицинским экспертом, но даже врачом. Сначала он хотел быть космонавтом. Вполне серьёзно. И даже готовился. В смысле физического развития и общей подготовки. Рита Бензопила скептически усмехалась, а Алексей Всеволодович Северный коварно нашёптывал, что «космонавт» – это не профессия и даже не ремесло, а место приложения себя. И что в том самом космосе и около него врачи-космонавты не менее важны, чем космонавты-инженеры и лётчики-космонавты.

Так что в положенное время Всеволод Северный с первого захода поступил в первый Московский медицинский институт имени Сеченова. Кто-то шептал про папу, другие – вспоминали, что у Севы золотая медаль и, что важнее, – быстрый ум и отличная память.

Как-то, возвращаясь поздним вечером домой, студент Северный крепко получил по голове. По всяким прочим органам тоже, но по голове – сильнее всего. Группка пьяных переростков попросила у него сначала закурить, затем последовательно – часы, кожаную куртку и золотую цепочку – подарок Риты Бензопилы. Если в протянутой кому бы то ни было зажигалке Всеволод – тогда ещё не слишком часто Алексеевич – не видел ничего дурного, то часы, кожаную куртку и цепочку справедливо полагал своей собственностью и расставаться за здорово живёшь с ними не собирался. И вовсе не от жадности, а скорее из нелюбви к необоснованным требованиям, выдвинутым к тому же наглым образом. Мирные переговоры ни к чему не привели – и взбудораженные хмелем подросшие люмпены набросились на парня со всякими неспортивными приспособлениями наперевес. Здорово измолотив его, они присвоили-таки и его куртку, и его часы, и, конечно же, золотую цепочку. И даже пачку сигарет с зажигалкой. И, зачем-то ещё его попинав – есть у иных представителей рода человеческого такая потребность: пинать истекающее кровью тело, – скрылись. Севу обнаружила какая-то старушенция, вышедшая в неурочное время прогулять свою болонку. Спасибо болонке, переевшей на ночь плавленых сырков «Дружба». То есть сперва Северного обнаружила болонка. После посещения ближайшего подходящего места стало значительно легче жить – и она решила поделиться этой новостью с невдалеке лежащим молодым человеком. Молодой человек на её дружелюбные облизывания никак не реагировал, и болонка, несколько даже обидевшись, разразилась возмущённым лаем. На лай присеменила старушка и молодецкими, неожиданно бодрыми для её почтенного возраста криками, отчего-то содержащими сентенции: «Помогите!!! Убивают!!!» – материализовала из пространства наряд молоденьких милиционеров. А те уже вызвали «Скорую». Всеволод Северный остался без селезёнки, а когда пришёл в себя, то некоторое время путал лево и право, верх и низ, так что ему даже на год пришлось взять академический отпуск. Усилиями невропатологов и собственной воли он вернулся в норму. Хотя до сих пор полагал, что самая значительная заслуга в этом принадлежит Рите Бензопиле. В ответ на приговор врачей о поражениях некоторых зон мозга и вдребезги расстроенного мозжечка у её сына она выдала такой визг, такой проявленный дельфиний ультразвук, завершившийся таким фонтанирующим сквернословием, что… Слышать такое всю оставшуюся жизнь ему не хотелось. К тому же что это за врач, который путает верх с низом? Уже бог с ними, с право и лево.

Но самое удивительное не это. Самое удивительное, что стайку шакалов нашли. Один из молодых милиционеров-лимитчиков из наряда осмотрел место преступления. Не иначе детективов начитался. И нашёл кастет. На кастете нашли отпечатки пальцев. Отпечатки оказались в картотеке. По месту проживания «учётного» парнишки восемнадцати годов от роду обнаружили кожаную куртку Всеволода Северного. Ну а там и всех остальных подтянули. Судили. Посадили. Хотя до этого случая Сева полагал, что преступников находят только в кино и в книгах. А в жизни – не находят никогда.

Он тогда даже с этим парнишкой – с милиционером, разумеется, а не с преступником – подружился. И никак не мог понять, почему одного в восемнадцать тянет в ночь с кастетом, а другого – почти такого же, всего на пару лет старше! – в милиционеры. Причём у первого, восемнадцатилетнего, всё, что называется, в шоколаде. И мама, и папа приличные, в сыне души не чают, любой вуз, выбирай на вкус. А он – за кастет. У второго же – только мама, и та где-то далеко и пьёт, он бы и рад учиться, очень в медицинский хотел, да только как туда поступишь? Пробовал, конечно, но провалился…

На следующий год молоденький милиционер не провалился в медицинский институт. Маргарита Пименовна и Алексей Всеволодович были людьми благодарными.

А Всеволод Северный, когда окончательно реабилитировался и продолжил учёбу, всерьёз увлёкся судебной медициной. Записался на профильную кафедру в кружок и принял самое активное участие в экспериментальных работах по изучению биомеханики черепно-мозговой травмы. Затем была субординатура по специальности «патологоанатомия», после – специализация по танатологии.

Рита Бензопила была в шоке.

– Зачем? Зачем тебе ковыряться в трупах?! – верещала она на кухне.

– Это нужно не мёртвым – это нужно живым! – скептически усмехался Сева.

– Отстань от него! – холодно кидал отец.

Алексей Всеволодович обиделся на сына. Он полагал, что Всеволод будет хирургом и продолжит славную династию. Плечом к плечу, так сказать. Кто же ещё обучит сына ремеслу, если не отец? Он уже представлял себе… К чёрту! Хочет трупы потрошить – его выбор. Так и не простил до конца… А возможно, не простил не это. Простил бы всё что угодно. Забирая всей семьёй из родильного дома красивый, перетянутый розовой или голубой лентой конверт, простил бы всё. Но сын так и не женился. И Алексей Всеволодович так и не дождался от него внука или внучки. Военный хирург, профессор и прочая, и прочая, и прочая А.В. Северный скончался от обширного инфаркта прямо на рабочем месте. Вышел из операционной, зашёл к себе в кабинет, сел за стол писать протокол, взял в руку ручку – и упал. Последнее, что успел подумать: «Хорошо, что не в операционной, не со скальпелем в руке…» Вскрытие обнаружило на миокарде старые рубцы от прежнего и тоже обширного инфаркта. Ну да, у отца лет десять назад побаливала левая рука. Он намазал её какой-то ерундой типа перца с прополисом, отжался раз сорок и пошёл на работу. Рука целый день ныла, а в операционной тогда было нехарактерно душно – «не хватало воздуха». Никаких болей за грудиной – не до того.

Но смерть Алексея Всеволодовича была позже. А тогда, после распределения-субординатур-специализаций, отец обиделся. Крепко обиделся. «Весь в тебя!» – шипела Рита Бензопила на сына. Обиделся – и ни с какими «блатными» местами работы помогать не стал. Хочешь, Севушка, быть судебно-медицинским экспертом? Милости просим, куда родина пошлёт. «Родина» в виде комиссии особо изгаляться не стала, потому как и безо всяких звонков отчество-фамилия у парня громкие. И Сева после окончания поехал в область. В Московскую. Вроде и недалеко, но времена наступали весёлые…

Московская область – это тебе не столичное бюро. В областях и районах у судмедэкспертов нет собственных моргов. И получил Всеволод уже Алексеевич Северный маленький кабинетик, больше похожий на подсобку для хранения швабр, при центральной районной больнице. Больничная администрация плохо относилась к молодому судебному медику, видя в нём неприятное и напрягающее соседство. Это можно понять – судмедэксперт, как правило, был окружён свитой из стенающей родни, страшного вида бандитов, сотрудников прокуратуры и милиции. Это, по правде говоря, малоприятно сказывалось на и без того не слишком весёлой и радужной атмосфере районной больницы. Но своих помещений тогда судебным медикам в районах области не давали. Вот и приходилось ютиться новоиспечённому судмедэксперту В.А. Северному на птичьих правах в тесной каморке на чужой больничной территории.

Рабочий день, если оглянуться назад, в молодость, был похож на сумасшедший дом. Приходишь на работу, переодеваешься в своём ящике – и в морг. А там тебя уже ждут недовольный местный патологоанатом и гора… Да-да, та самая пресловутая гора трупов. Инструменты разложил – и вперёд. В первую очередь вскрываешь «криминальные» тела – в спину тычут прокуратура и уголовный розыск. Среди криминальных – в первую очередь мусульман, потому что родня воет, что надо закопать до захода солнца, и требует свидетельство о смерти, без которого похороны не организуешь. Частенько наседали братки, чтобы их подельников вскрыл раньше остальных. А то и вовсе пистолет к виску – чтобы как раз наоборот – не вскрывал. Времена-то наступали смутные. Очередные смутные времена на Руси. Пару раз больничный персонал даже милицию вызывал, чтобы судмедэксперта от наездов братвы защитить. «Какой ни есть, а он – родня…»

Вскрытий тогда хватало на весь рабочий день. А ведь это далеко не единственная работа судмедэксперта! Его, родимого, могут прервать в любой момент. И тогда отлепляйся, будь добр, от секционного стола, изволь принять где-то душ, чтобы трупами не вонять. Переодевайся в каморке в цивильное – и милости просим на место очередного происшествия или преступления. Это уж кому как не повезло. Если где-то тут, в твоём районе, погибли люди – ты, судебно-медицинский эксперт, обязан участвовать в осмотре тел погибших. Тщательно запротоколировать трупные явления, повреждения, сориентироваться в отношении смерти и её причины. В течение примерно двенадцати часов с момента смерти судмедэксперт ещё может худо-бедно определить время наступления оной с точностью до часа, а вот позже всё менее точно. Намного позже судмедэкспертиза ориентируется по энтомофауне – по степени развития мух и их личинок в трупе… Рита Бензопила находила это очень неэстетичным. Как будто в нейросифилисе у девятилетнего ребёнка есть что-то эстетичное. Или, скажем, в перитоните.

Достаточно часто даже следаки приносили фрагменты расчленённых тел. Изволь определить пол и возраст. Ну да это не проблема. Если приносили бедренную или лучевую кость – так и рост определял, ничего сложного. Однажды притащили человеческое туловище, выловленное из окрестного пруда. Оно там три года проплавало. Так Северный легко установил причину смерти – извлёк из шейного позвонка пулю. Пуля была очень характерная. И уголовный розыск нашёл, между прочим, убийцу!

Кстати, именно тогда Всеволод Алексеевич увлёкся огнестрельными и взрывными травмами. Изучил, наверное, все виды используемого в отечестве и за рубежом оружия. Да так изучил, что в течение пяти лет был ведущим специалистом по этому вопросу в России. Участвовал в практических экспериментах оружейников и баллистов. И даже вёл занятия на курсах повышения квалификации по материальной части и поражающим свойствам боеприпасов.

В конце восьмидесятых и в начале шальных девяностых московская и подмосковная преступная среда была вооружена в большинстве случаев незатейливо, недорого, но очень сердито. Признанным лидером, чуть не официальным штатным огневым средством бандитов тогда был «ТТ». «Тульский Токарев». Превосходная машина, простая в обращении и убойная в бою. Немного отставал от лидера в общем зачёте популярности «ПМ» – пистолет Макарова. Частенько постреливали и из родных «калашниковых». Вооружение тогдашних банд мало чем, в общем-то, отличалось от вооружения милиции и армии. Недорогое и доступное советское оружие исправно наносило несовместимые с жизнью травмы, сея по тогдашнему Подмосковью боль и смерть, наваливая судебно-медицинскому эксперту Всеволоду Алексеевичу Северному ту самую гору трупов. Но иногда попадались и уникумы. Личности, творчески подходящие к своему преступному делу. Несколько лет подряд в моде были газодробовые пистолеты. А как-то раз Всеволод Алексеевич выудил из тела погибшего пулю «дум-дум». Такие пули были в ходу ещё во времена Англо-бурской войны! Англичане спиливали вершинку пули и делали на ней крестообразные надрезы. Такая пуля, попадая в плоть, разворачивается и создаёт раны просто немыслимых диаметров. Так что эхо в том числе и Англо-бурской войны не обошло в те начально-развально-передельные времена благословенное Подмосковье. В дело шёл даже антиквариат – как-то раз вслед за обнаруженной в теле пулей и поимкой преступника оперативники изъяли револьвер Нагана выпуска… 1898 года. Столетний юбилей переплюнул! Разработали ещё оперативники – не без помощи Северного – целую серию заказных убийств. Из «браунингов» калибра 6,35 миллиметра. Помимо экзотики исторической случалось тогда в преступном мире и оборудование новейшее, коим ещё не успели обзавестись даже отечественные спецслужбы. В одном из подмосковных городишек-спутников обнаружили труп – вскрывал Всеволод Алексеевич – с пулей калибра девять миллиметров специального патрона СП-5, используемого только в двух образцах оружия: специальном автомате «Вал» и не менее специальной снайперской винтовке «Винторез».

Со временем «огнестрельный» пыл Всеволода Алексеевича поутих. Интерес к «пистолетикам» и тому подобному у любого более-менее разумного взрослого человека, не склонного к преступлениям, со временем сходит на нет. Это романтика для инфантильных. Чем из стволов палить – а пусть даже и по стендам и картонным мишеням, – куда как лучше пробежаться, погрести, под парусом пройтись. Или вообще – грибы в лесу собирать. Надоели ему оружие и огнестрельные ранения. Утомили. Это же безумие какое-то – тупо и бессмысленно человек убивает человека кусочком металла. Бред. Когда так дорога и драгоценна жизнь, когда она и без того хрупка и подвержена – кто-то только тем и занят, что… Профессия такая – киллер. А ты тут между теми и этими, вроде того Харона – на переправе… Точно не святой Пётр. Никак не святой. Да уж…

Помимо работы в морге и на местах происшествия хлебнул Северный и судов, непосредственно участвуя в рассмотрении уголовных дел. Занимался с врачами в больницах, с милицией, с населением… Самым, пожалуй, сложным и утомительным для него был приём получивших те или иные травмы живых людей.

Ни минуты покоя не было! И чего отец обиделся навсегда? Стал не только подчёркнуто холоден, но и демонстративно безучастен. Привет-пока. И это его папа? Его любимый папка, на любимых коленях которого он сидел когда-то и разговаривал, разговаривал, разговаривал… И папа тогда отвечал на все вопросы. Интересовался самыми мелкими подробностями жизни маленького Северного. И совсем ничего не спрашивал у Северного уже давным-давно большого. Когда-то Севе виделось, как они с отцом – у костра, в походе, на отдыхе, на рыбалке, у чёрта на куличках – обсуждают интересные клинические случаи. Ну да стол судмедэксперта для Алексея Всеволодовича Северного – не клиника. Патологоанатомию он бы ещё перенёс. Очень быстро, что правда, и у самого Всеволода Алексеевича желание обсуждать что бы то ни было по своей работе с кем бы то ни было прошло. И более ни разу не возникало без надобности. Хотелось всё больше молчать.

Судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный работал в режиме врача фронтового госпиталя. Потому что тогда, в очередные смутные российские времена, был введен режим домашнего дежурства. Так что он ни к маме с папой вскоре уже не мог, когда захотелось, поехать, ни девушку в кино пригласить – только сразу в койку по месту жительства. Тогда в Московской области погибало в результате убийств около трёх тысяч человек в год. Это почти по десять человек в день. Десять человек! Да это было больше, чем потери, которые несла воюющая в Чечне войсковая группировка. Чечня ещё эта. Отец-то инфаркт свой последний и получил, когда очередного мальчика-офицера, доставленного на Большую землю, оперировал… Эх, отец, отец…

В общем, не судьба была тогда, в первое десятилетие своей работы, Северному ни поспать толком, ни отдохнуть.

Хотя, чего уж там кривить душой, – первые свои материальные блага Северный Всеволод Алексеевич из рук тех самых братков и получил. И первый телефон – транковый. Чтобы из дому можно было выйти. И первый свой джип, который они называли «Широкий». За какие такие дела? За разборки между и между. Невинной крови Всеволод Алексеевич никогда на душу не брал. Брал бы невинную – уже давно жил бы в особняке. Но ему особняк ни к чему. Пусть в особняках Корсаковы живут. Сладко человеку или не сладко – не от особняков. А от книг, виски и редких женщин. Очень-очень редких… Не потому, что женщин мало – женщин, как грязи. А потому, что редкие женщины почти не встречаются. Ах, Алёна, Алёна… Даже и хорошо, что не встретилась ты мне в середине шальных девяностых. Не то бы испугалась ты безумного судмедэксперта, фамилию которого братки всерьёз считали кличкой. И сильно удивлялись, видя на свидетельствах о смерти фамилию и инициалы: «Северный В.А.».

Но преступный мир – это так, верхушка айсберга, на самом-то деле. Больше половины кадавров – «лица в нетрезвом состоянии», выражаясь обезличенным протокольным языком. Ежедневно поступало, и наверняка поступает, под десяточку тел, погибших «по пьяни». Бытовые убийства, драка с собутыльниками из серии «слово за слово», отравление, утопление, удушение – и всё это по всё той же причине: злоупотребление алкоголем. Ну не может наш доблестный народ выпить рюмку-другую и остановиться. Не может мужик из сёл Татариново или Шишиморово налить себе стакан вискаря и в гамак прилечь, Гоголя почитать или, там, биографию Алексея Максимовича Горького. И не потому, что у него на виски денег нет, а потому, что калькуляция работает: бутылка этого голимого виски равна двум ящикам дешёвого пойла под звучным названием «русская водка». По стоимости. А в гамак с Гоголем не ложится не потому, что гамака нет и читать не умеет, а потому, что глупости это – книжки читать. Лучше с пацанами за большую политику, за футбол и за Васькину стерву перетереть. Пьянство, ставшее для вась и васькиных стерв образом жизни, стало для них и образом смерти. Смертельная концентрация алкоголя – три-пять промилле. Но обнаруживаются доблестные трупы, в крови которых концентрация в десять и больше промилле. Это же уже сознания нет – только та самая рефлекторная дуга, замкнутая на спинной мозг, что заставляет безголовую курицу бегать по двору, толкает и вась и васькиных стерв опустошать и опустошать стакан за стаканом на фоне уже абсолютной интактности коры мозга головного.

Впрочем, встречаются иногда и совершеннейшие уникумы. Как-то в славном городе Железнодорожном отловили менты девятнадцатилетнюю девицу, шаставшую и нарывающуюся. И в крови её было не сколько-то там, а шесть с половиной промилле. Смертельная для всего скопом княжеского дома Монако доза. А девица ещё ментам любовь изволила предлагать в навязчивой форме. Не слишком при этом языком заплетая. Или вот, по сей день у Северного на полке фото в рамочке стоит: он и какой-то мужик на фоне того самого пресловутого джипа «Широкий». «Всеволод Алексеевич, а кто это? Ваш друг?» – спрашивали иные юные феи, претендующие на нечто большее, чем одноразовый или многоразовый – не суть – секс. «О нет! – отвечал феям Северный. – Хотя я бы почёл за честь… Этот товарищ был задержан гаишниками в Егорьевске. У него в крови было обнаружено тринадцать промилле – фатальная даже для африканского слона доза алкоголя. Если бы не запах, то никто и подумать бы не мог. Меня вызвали, потому как решили, что ошиблись. Ан нет – перепроверили. Тринадцать промилле!.. Это как если бы обыкновенный живой человек съел столовую ложку цианистого калия и не чихнул! – пояснял он чаще всего очень далёким от понимания уникальности данного явления девам. – А этот не то что, там, дверцу открыл и упал. Нет! Он чётко говорил, адекватно отвечал, уместно шутил, отлично координировал движения – и, повторяю, если бы не запах алкоголя, гайцам бы и в голову не пришло товарища анализировать. Я с гражданином и сфотографировался на память. Там на обороте даже подпись есть: “Не знаю, сколько это в милях, но я до вашего Подмосковья сегодня триста вёрст намотал, мы с братвой всего-ничего на дорожку накатили, гражданин начальник…” Современный Распутин. Богатырский организм!»

Но редкие исключения, как обычно, лишь подтверждали слишком частое правило – в России мрут от пьянки. И эти, с позволения сказать, люди – бывшие люди – доставляли ему тогда, и всё ещё наверняка доставляют теперь кому-то, едва ли не самые большие хлопоты. Головная боль судмедэкспертов. Обычно на «пьяных» трупах очень много ранений, порою весьма затейливых. И каждое надо исследовать и запротоколировать. В изменённом алкоголем состоянии сознания люди частенько убивают друг друга чем попало, и всегда с особой жестокостью. Особенно «трудоёмкие» «пьяные» трупы поставляли не «васи», а именно «васькины стервы». Мужики – народ отходчивый. Ткнул ножичком, рубанул топориком, тесаком разок-другой обработал, монтировкой махнул – и спать. А русские бабы – жуть злые какие. Если привозят «пьяный» труп, а на нём при беглом осмотре около или более двух десятков ран, – женская работа, это любой судмедэксперт лучше самого грамотного следователя знает. Мужчина никогда не станет так часто и долго тыкать острым предметом в коченеющее тело собутыльника. Ну чего уже? Вопрос решён, собственно. А вот дамы… Пришлось как-то Всеволоду Алексеевичу работать с трупом со ста сорока четырьмя ножевыми ранениями. Убийцей, само собой разумеется – к гадалке не ходи, оказалась подружка убитого. Самая буйная фантазия не в силах представить, как эта тонкая субтильная девушка в течение почти часа сидела над сперва живым, а потом и мёртвым уже телом – и втыкала, и втыкала, и втыкала в него нож. Почти полтораста раз. Это же как допиться надо? Или как достать должен был? Двое суток копался Северный в этом трупе – сто сорок четыре раны надо изучить, измерить, описать…

Пьяные – все дурные. Но, опять же, бабы – дурные как-то особенно. Вызвали однажды на… скальпированную рану влагалища. Обширную скальпированную рану влагалища. Как раз тот случай, когда Всеволод Алексеевич приютившей его в кладовке для швабр больничке пригодился. Притопала поутру женщина лет сорока шести – тогдашней Рите Бензопиле ровесница. Только Маргарита Пименовна – та вся по последней моде, с маникюром-педикюром и высокомерно-брезгливым выражением красивой морды лица. С ходу и в темноте больше тридцатника не дашь. Алексей Всеволодович её всего на десять лет старше был, а его чуть не за отца собственной жены принимали. А тут – нормальная такая русская баба сорока шести лет. С виду – глубоко-глубоко за полтинник. С добрейшим выражением очень бабушкиного лица. К акушеру-гинекологу обратилась. «Сильно больно, доктор! ТАМ сильно больно». Тот её, разумеется, на кресло. А во влагалище – скальпированная рана. Да ещё и… в занозах вся. В деревянных. Лежит фемина на кресле, перегаром от неё прёт, и улыбка блаженно-стеснительного идиота озаряет морщинисто-загорелое лицо. Пациентка дальше некуда! Гинеколог ей, мол, что такое, мать-перемать? Как ты вообще от боли не воешь? Ну да русские бабы от боли не воют. Русские бабы от боли улыбаются, мазохистки хреновы! Акушер-гинеколог грамотный, молодой, школу помнит. С кем он тут курит? С судмедэкспертом. Гони-ка, Всеволод Алексеевич, сюда. Тут у бабы щепки в пи… Манда в щепки, ага. Удивительный случай. Криминал? Мне не колется. А ты там, с ментами, поднабрался методов дознания, да и обязан я тебя на такое дело вызвать. Раскрутил Северный бабу. По-цивильному явился, в кожаной куртке, глаз прищуренный. У нашего человека генетический страх кожаных курток и прищуренных глаз. И рассказала простая русская баба, вся из себя стесняясь и улыбаясь, московскому интеллигентному мальчику Северному страшную историю.

Выпили они накануне с подругой. Крепко выпили. И давай друг другу на мужиков своих жаловаться. Про беспробудное мужицкое пьянство и зарплату маленькую. Про лень их, мужицкую, огромную. Про то, что с детьми и по хозяйству помощи от мужиков никакой. И на хер они вообще в хате нужны, если у них не только зарплата маленькая… Слово за слово, стакан за стаканом. Стали бабы вспоминать, когда последний-то раз было?.. А ведь надо ещё, ох как надо. И допились-договорились-возбудились они до того, что решили друг друга обслужить. Морковки с огурцами чего-то пьяным подругам не глянулись. Такие стручки, что на огороде, и в хате имеются. И решили бабы обслужиться… черенком лопаты. Они как раз у сараюшки выпивали. На пленэре, так сказать. Сараюшка – место интимное, тёмное. Особенно когда на дворе ночь. Той подруге, что помоложе – сороковник всего, – ещё ничего. А этой, сорокашестилетней, когда к утру алкогольная анестезия повыветрилась слегка, – ой, очень больно стало. «Ну да, – прокомментировал акушер-гинеколог, – у вас уже климакс, да? Сухость слизистых…»

– Оргазм-то хоть был? – поинтересовался Северный. Чтобы паузу заполнить, до того он обалдел от такой истории.

– Да не знаю я, чего это было. Оргазм – не оргазм? Так сразу и не признаешь. Но так хорошо за всю жизнь с живым мужиком не было, – ответила баба. – Только вот теперь болит страшно. Мне бы мазь какую…

– Ну что ж. Криминала в этом нет! – только и смог сказать больничному акушеру-гинекологу Северный.

И ещё долго-долго потом вспоминал этот случай, как пример вопиющего… Вопиющего чего? Вопиющей отечественной женской недолюбленности. Вопиющей дремучести соотечественниц в том, что касается сексуальной культуры. Вопиющего безразличия русских мужчин к русским женщинам. И вопиющего, опять-таки, русского кондового алкоголизма. Лишний повод любить женщин на трезвую голову, и ласково, и нежно. Даже если не любить, а заниматься любовью. Ей-богу, женщина заслуживает лучшей участи, чем «хорошо», доставленного черенком лопаты.

А сколько неосторожных и глупых пьяниц тонет летом в прудах, объевшись шашлыков! Набьют желудки – и кидаются в воду. Купание оборачивается гибелью. И ладно бы только взрослых дураков – те хоть заслужили. Наверное… Так и дети тонут. И не только те, что сами на пруд гоняют. А как раз те, что со взрослыми. Обожратыми, упитыми и полагающими, что утопающий руками машет и на помощь зовёт. Они же в кино такое видели. Ничего подобного! Тонущий уходит на дно в абсолютной тишине. Молча. Потому что крик – он вторичен. Дыхание первично. Если тебе нечем дышать, то кричать ты не можешь. И руками размахивать – на это тоже кислород требуется. Так что тонут детки в полнейшей тишине. А смеющиеся, жующие, поющие, развлекающиеся на берегу взрослые только спустя довольно долгое время обнаруживают пропажу детишек, трезвеют – и в панику. Спасатели, милиция, судмедэксперт. На ребёнка надо пристально смотреть, когда он в водоёме.

Много тонет зимой. С началом – когда лёд только устанавливается и ещё слишком тонок, и ближе к отступлению холодов. Любители зимней рыбалки, чтоб их! Открывают сезон трупами. И закрывают – ими же. Года не было, чтобы под лёд пара-тройка не отправилась. Каждый же думает, что он олимпийский чемпион Владимир Сальников, раз плавать умеет. Ага. Уметь плавать – одно. А уметь плавать в ледяной воде, в толстом тулупе, в валенках и на не совсем трезвую голову – это совсем другое.

Пьянка в банях и саунах. Тоже ещё одна русская народная забава. Как-то раз следователь-приятель попросил «на всякий случай» тщательно вскрыть-изучить вроде бы некриминальный труп. Следователь с преставившимся был знаком. На сей раз «вроде бы» оказался очевидно некриминальным трупом. А дело так было: парился с друзьями в сауне. Не слишком соматически здоровый сорокавосьмилетний мужчина «парился в сауне с друзьями». На дворе стоял тридцатиградусный мороз. Среднеполосный российский февраль. «Друзья» накатили. В дозе, приближающейся к фатальным промилле, – и в парную. Такое «физическое упражнение» даже самым закалённым не по плечу. А мужичонка-то – сам с ноготок, брюшко паучье, ручки-ножки тонкие, по уровню холестерина и ишемии миокарда – годам к семидесяти пожирания гамбургеров приближается. Вот ему в сауне и поплохело. Он с полки, пошатываясь, слез – и на улицу, в сугроб. Охладиться. «Друзья» часа через полтора заметили, что его нет. Водка. Гомон. Заходы в парную. А мужик в сугробе тем временем так охладился, что уже практически окоченел. Храни бог от таких «друзей». Очень легко бросает русский человек в мир слово «дружба». Так же легко, как бросает он в мир слово «любовь». И что имеем? Порванное в щепки черенком лопаты влагалище и смерть в сугробе в двух шагах от «друзей». Возможно, поэтому Всеволод Алексеевич очень остерегался любви и дружбы? Во всяком случае, в русском понимании этих слов.

Кстати, сколько работы судмедэксперта уходит «в корзину»! Океан никому не нужных экспертиз и исследований… Люди часто погибают в результате пресловутого «несчастного» – читай «глупого» – случая, никакого уголовного дела даже не предполагается, а эксперт обязан исследовать тела, задействовав не только свои руки, но ещё и лаборантов. Едет семейство на дачу, пустили за руль малолетку, едва получившего права и почувствовавшего себя Шумахером, – машина обнимает дерево. Или столб. Все погибли. Изволь к столу, вскрывать всех. Четверых, шестерых. И даже этих – восьмерых, непонятно как упаковавшихся в «Жигули». Заключения судебно-медицинского эксперта никому не нужны, но приходится. Приходится вскрывать и описывать сильно изувеченные тела. А работа над трупами одной автокатастрофы занимает, сами понимаете, весь рабочий день судмедэксперта. Да ещё, бывает, и не один. Зачем? Затем! Затем, чтобы однажды тот самый знакомый следователь, что слёзно умолял вскрыть труп «парившегося с друзьями», показал Северному гвоздик в нужнике местечкового отделения милиции. Вот на том гвоздике заключения Северного по подобного рода делам и висели.

За рубежом подобные трупы не вскрывают. Если никто из родственников не инициирует уголовное дело, труп не исследуется. Одно – со встречной полосы кто-то накрыл. Совсем другое – дерево. Но у нас – положено инструкцией! И хоть ты тресни, доказывая – кому? дереву или столбу? – что подобного рода «ненужные» трупы отнимают время и силы, отвлекая от действительно важных дел, – положено, и баста! Хотя справедливости ради стоит сказать, что иной раз при тщательном осмотре тел удаётся обнаружить признаки самой что ни на есть «криминальности» – убийства, хотя родня-друзья-приятели-знакомые-соседи-очевидцы или даже те же менты (и деревья-столбы) настаивают на самоубийстве или несчастном случае. В копилке у судебно-медицинского эксперта Всеволода Алексеевича Северного было около семидесяти подобных наблюдений. Некриминальная очевидность сменялась очевидностью убийства. И примерно половина из этих семидесяти преступлений была раскрыта. Спасибо ему и тем сотрудникам правоохранительных органов, что не отмахнулись, а вняли. Вняв – проделали колоссальную работу. И пусть он не святой Пётр, пусть. Да и у следователей нимбы не чешутся.

Второй после пьяниц бич судебно-медицинских экспертов – уже упомянутые жертвы автокатастроф. На дорогах Подмосковья гибнет добрая половина людей, попадающих на секционный стол среднестатистического танатолога. В своё время – и Северного. Не всегда по пьяни погибают автолюбители, частенько – по глупости и неумению, по той самой гордыне, нашёптывающей обычному олуху о его гениальности в чём бы то ни было – в том числе и о всемогуществе на дороге. А дорога – коварная дрянь.

Хотя, конечно, спиртное плюс руль – куда более надёжные проводники в мир без печали для добропорядочных обывателей, чем бандитские разборки. Вопреки обывательскому мнению, в бандитских разборках гибла в шальные девяностые ничтожно малая часть людей, попадавших тогда в морг. Основная часть доставлялась из-за пьяного застолья, из-за руля автомобиля, из-за «саун с друзьями», из-за желания заняться любовью в гараже. Последнее было так же сезонно, как и «подлёдные похороны». Ну, негде заняться с дамочкой любовью женатому мужику, кроме как в собственном гараже. Дёшево и сердито. Ни светиться не надо, ни деньги на номер в гостинице тратить. А зимой что? Холодно. И потому занимаются парочки любовью в гаражах под выхлопные газы, неотвратимо несущие смерть. Особенно под бутылку спиртного. Неглубокий краткий сон после получения сомнительного удовольствия оборачивается сном вечным.

Но это ещё цветочки – пьяные, ножевые, автокатастрофы… Как-то раз по молодости Северному доставили тело убитого, выловленное из ямы общественного сортира. Труп пребывал в зловонной жиже неделю. Летом. В жару. А сильно сгнившие тела по всем канонам судебно-медицинской экспертизы требуют как раз более тщательного исследования, чем трупы «свежие». Ну чего, нормально. Разгребал руками опарышей… После такого и сибаритство себе можно простить – авансом на всю оставшуюся жизнь.

Простить за вечный запах трупов, въевшийся, казалось, навсегда в кожу рук и в волосы на голове. За шерстяной свитер, привезённый отцом из заграничной командировки и выброшенный Северным после двухсуточного марафона у секционного стола, пришедшегося на разгребание двух не поделивших районы группировок, чуть не в полном составе передислоцировавшихся в мир теней. Зимой, когда в морге температура была лишь на несколько градусов выше уличной. Прощай, папин свитер. Ты был хорошим, тёплым товарищем. Спи спокойно, дорогой свитер!..

Простить за постоянную угрозу заражения туберкулёзом, гепатитом, вирусом иммунодефицита человека. За вшей и блох, не раз и не два перебиравшихся на него с трупов. За порезы, за проткнутый сломанной костью мёртвого бомжа палец. За отсутствие наборов для вскрытия трупов с особо опасными инфекциями, за те всего лишь резиновые перчатки и фартук, коими «защищён». За недопитое молоко, за постоянный стресс, за вечный плач убитой горем родни, за страшные увечные тела, кровь и страдание. Можно простить себе, судмедэксперту Всеволоду Алексеевичу Северному, любовь к чистоте и порядку, открытым пространствам, дорогому виски, раритетным книгам и ненависть к глупости. Он, Сева Северный, был сделан не из железа, но окреп. И душа его много прежде остро страдала при виде смерти и горя. Хотя где она, та душа? Ни разу не видел. Хотя гору трупов вскрыл… А тут вот какие-то тётки, с кондачка – совесть у вас где-то в спине, в районе такого-то позвонка. Да если бы она там была, та совесть!..

Но Северный, несмотря ни на что, любил своё дело и был ему предан. И в безумное тогда. И в относительно благополучное, заслуженное сейчас.

Но задела его, ох как задела его профдеформация. От «Доктора Хауса» они фанатеют! Умиляются цинизму, завидуют острословию. Реальность – вот где воистину циничное представление. Безумный, нелепый театр абсурда, где вот уже четверть века смотрит и смотрит почти ежедневно спектакли судебно-медицинский эксперт Всеволод Алексеевич Северный. И вместо привычных театральных масок на занавесе вышиты три лика современной российской смерти: «Алкоголь», «Автомобили», «Неосторожность», а на сцене они сплетаются в страшном диковинном танце, но особого разнообразия от этого не появляется.

И хотя настоящая преступность есть, и стреляют в Москве, в Подмосковье и на необъятных просторах нашей родины нередко, и погибшие от руки бандитов люди тоже попадают на стол судебно-медицинского эксперта, но всё же с колоссальным преимуществом лидирует то, что Северный для себя давно определил как «естественное убийство». Когда смотришь на мир сквозь увеличительное стекло секционного стола, называть иную смерть смертью язык не поворачивается. Только убийством. Убийством себя ли, своих близких – но убийством. И никак иначе. Хотя в протоколах это называется «неестественной смертью», и свой термин «естественное убийство» Северный документально узаконивать не собирался, но лучше и не скажешь.

График смерти, составленный по стране, представляет собой кривую, неумолимо ползущую вверх. С каждым годом всё больше и больше трупов, полученных в результате того самого «естественного убийства». Сколько ещё кривая будет стремиться вверх и до каких жутких показателей доберётся – неизвестно. И как-то даже думать об этом не хочется. За долгие двадцать пять лет работы Всеволод Алексеевич Северный научился виртуозно определять причину человеческой смерти в каждом конкретном случае. Отравление алкоголем, грибами, наркотиками, тупая или колото-резаная травма, удушение, утопление, угорание… В каждом отдельном случае причина смерти ему почти всегда ясна. Но вот каким вопросом мучился циник-сибарит Северный: «Какова причина всех этих смертей, вместе взятых? Почему люди так наплевательски относятся к своей жизни, к жизни своих близких, к жизни себе подобных, к этому благословенному дару?» Люди и так смертоубийственно глупы и неосторожны. А тут ещё все слабые усилия и без того слабых людей построить некое подобие нормальной жизни с грохотом разбиваются об очередные грабительские реформы, дефолты, бессмысленность работы и образования. Всё теряет смысл. Какие дети? Зачем дети? Кто даст гарантию, что именно твой ребёнок не скроется в мире алкогольных иллюзий или наркотического бреда? Что именно твой ребёнок не помчится в ночь на мотоцикле, чтобы разбиться вдребезги о бампер дальнобойной фуры, оставив заодно и троих деток ни в чём не повинного шоферюги сиротами? Что именно твой ребёнок не вывалится из окна четырнадцатого этажа, потому что его туда столкнул впервые приобщившийся «чернил» одноклассник? Что именно твой ребёнок не убежит, не умчится от тебя безвозвратно – прямиком на секционный стол морга. Какие дети? О чём так мечтал отец? Отец, за что ты так и не смог простить меня? За то, что я всего лишь стал судебно-медицинским экспертом? Да я, чёрт побери, сумел остаться в живых! Не это ли счастье любых родителей, если их ребёнок сумел остаться в живых?! Просто остаться в живых. Жизнь – не это ли и есть главная радость человека за человека?

Ох, разве мог представить себе Алексей Всеволодович Северный, что когда его сыну будет пятьдесят, то он будет гораздо моложе своего физиологического возраста внешне и по данным физикально-лабораторных обследований, но думы его будут безнадёжнее дум глубокого старца.

К чёрту! В конце концов, от судмедэксперта требуется не так уж много. Заключить, что человека не стало от того, что ему проломили бутылкой череп, тщательно вымыть руки – и взяться за следующий труп. И так бесконечно.

Да и всё у него хорошо. Опарышей руками молодые разгребают. Как и положено табелью о рангах. А он, Северный Всеволод Алексеевич, – начальник отдела сложных экспертиз бюро судебно-медицинской экспертизы Главного управления здравоохранения. Да-да, как на зоне – начальник. Не заведующий, не командир. Гражданин начальник. У него достаточно просторный, по сравнению с каморкой для швабр, и вполне светлый кабинет. И к секционному столу он сейчас подходит не так часто, как в молодости. Его гора трупов давно превратилась в холм. Он – весь в белом. И в светлом. И «болит душа» – не более чем фигура речи.

Вот и приехали…

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич.

– Доброе утро, Всеволод Алексеевич!

– Всеволод Алексеевич, вас сегодня просили быть на кафедральном совещании. Звонили, очень просили… И ещё из гистологической экспертизы… И судебно-биохимический отдел хотел…

– Всеволод Алексеевич, вы посмотрите, у меня там… Из танатологии прислали.

– Всеволод Алексеевич, протокол вскрытия Анастасии Леонидовны Корсаковой у вас на столе. Медико-криминалистический отдел специально для вас постарался.

Глава тринадцатая

Ближе к концу рабочего дня Северный наконец-то уединился с протоколом вскрытия гражданки Корсаковой. Тщательно всё изучив, он взялся за телефонную трубку.

Первый его звонок был адресован заведующему той детской реанимации, где лежала безымянная новорождённая Корсакова, извлечённая им из обувной коробки.

– Скажи-ка мне группу крови малютки?.. Угу. Спасибо. Её кто-то навещал? Справлялся о состоянии здоровья? Некий Саша, представившийся охранником? Больше никто? Спасибо ещё раз. Кстати, как она? Стабильна, жива и почти здорова? Замечательно. Вы через пару дней готовы выписывать? Тут тебе ничем помочь не могу. Ищи Корсакова или зятя его. Но лучше Корсакова. Он человек видный. Как он может собственную внучку из реанимации не забрать? Ну, ты понял, да? Не явится – перед тем как переводить в Дом ребёнка, обзвони журналистов пожелтее, с телефонами помогу, – и только тогда выписывай. При полном аншлаге.

После этого звонка Всеволод Алексеевич с минуту побарабанил пальцами по столу и набрал тех судмедэкспертов, что работали по данному телу. То есть – делу.

– Вы у мужа покойной взяли кровь, как я просил? Нет? Не можете с ним связаться? Прекрасно. Оказывает, так сказать, посильный вред следствию. Интересное дело. Спасибо.

Немного поглядев в окно, Северный сделал ещё несколько звонков. Любой человек, узаконенный в этом городе – а Олег Плотников был узаконен, – нет-нет да и обратится в больницу. С банальным, например, карбункулом ягодицы. Вот откуда, спрашивается, эта хворь бомжей у благополучного смазливого мальчика, удачно «вышедшего замуж» за дочь олигарха? А вот поди ж ты. Не иначе как жена на морковку с капустой подсадила и ему не хватает качественного животного белка, вот он и запаршивел. Или жопа где сильно в мыле побыла, когда старался тестю доказать, что он способный менеджер. Вспотел, душ не сразу принял, штаны не скоро сменил – вот и… Да какая, к бесу, разница? Мало ли очень неблагородных болячек у благородных донов? Важно не это. А то, что у Всеволода Алексеевича за двадцать пять лет службы связи кругом – насквозь – от следователей милиции и прокуратуры до самых блатных стоматологов. Так что если ему нужна информация хоть о ком-нибудь, так или иначе засветившемся в историях болезни, делах № ___, архивах и базах данных, то извлечь самую замысловатую – вопрос ближайших суток. А уж такую ерунду, как группа крови Плотникова… Групповая принадлежность крови – это, конечно, не ДНК, но хоть что-то для начала. И Северный знал её уже через час.

– Интересное дело! – воскликнул он с интонациями Семёна Петровича, сверив ещё раз протокол вскрытия с листком из блокнота, где он записал группы крови малышки и её безутешного папаши-вдовца.

Сделав ещё пару звонков, Северный с полчаса барабанил по столу. И даже рявкнул на ни в чём не повинную аспирантку, засунувшую было нос в его кабинет по какому-то очень срочному, разумеется, поводу.

После этого он набрал охранника Сашу и назначил ему встречу в одном из неприметных, но уютных ресторанчиков. Где они и просидели пару часов, отлично поужинав, побеседовав о том о сём под хороший кофе и даже кое о чём договорившись.

Поздно вечером, уже из дому, он набрал Семёна Петровича. Отругал друга за то, что тот свинья, каких мало, и приличные люди убирают за собой постель, моют чашку, сыр ставят обратно в холодильник, а столешницу вытирают. Это было бесполезно, но вода камень точит. Вдруг хотя бы к седобородости Соколов хоть чем-то, хоть издали, начнёт напоминать цивилизованного человека? Затем напомнил, что Семён Петрович, кровь из носу, должен ходить в «Благорожану» всю неделю, как исправный часовой механизм, и совать нос куда только позволят и во что только сможет засунуть без позволения. Возможно, у них есть альбомы с фотографиями. Психокульты очень любят тщательно документировать каждый свой шажочек ко вселенскому счастью. Типа «межгалактический семинар естественников в деревне Кулибаки, слева направо – участники семинара…» Или «Сашенька К. формирует энергетический центр красного цвета», «Людочка М. обучает будущих матерей-слингоносиц. Участницы мастер-класса слева направо…», а также «Юленька М. ищет правильное состояние духа и находит его: “Роды – это божественная игра; вообще не важно, рожу я или нет!” Достигнув этого просветления, она рожает мёртвого ребёнка. Слева направо счастливые соучастники космогонического действия совершают обряд мудре горлового центра». И всякую подобную муть. На фотографиях ищи красивых молодых блондинок. Найдёшь – постарайся картинку стырить. Или сфотографируй на телефон. Только не трепещи, как девственница перед закланием! А то вечно у тебя на фото только ауры размазанные вместо лиц. Также интересуйся именами духовных, мать их так, акушерок, принимающих роды на дому. Требуй их портфолио. Или как оно у них там называется? Сколько родов приняла, какие исходы. Если что – клыпай глазами, как юный бычок, мол, интересуюсь, потому что верю в вас, как старушка в «Отче наш», но хочу акушерку самую духовно продвинутую, даже если у вас все хорошие. Между делом, вскользь, но когда главная гуру будет поблизости, скажи – да не гуру прямо в лоб! – а какой-нибудь товарке или товарищу по благокурсам, но чтобы та слышала, мол, ты, идиот, сперва не хотел ребёнка, просто так уж вышло. А у тебя – кредиты, бизнес разваливается и есть-то всего-ничего – машина и квартира. За первую ещё не расплатился, вторая – сарай сараем. А тут второй ребёнок. Ой, как не вовремя! Но ты его полюбил как родного, ещё когда он был массой делящихся клеток, и теперь, кроме счастья родиться в водопроводную воду, ничего другого ему не желаешь! Хотя кредиты… Запомнил? Исполняй! Вопросов мне, будь любезен, не задавай. Всё узнаешь ко времени, понял?.. Вот и умница. Ежедневные отчёты присылай. В произвольной форме, по электронной почте. Есть чем наглядно порадовать – прикрепляй. По телефону трепись умеренно.

– И вот ещё что… – в завершение разговора Всеволод Алексеевич нехарактерно замялся.

– Про Алёну хочешь спросить? – заржал быстро всё соображавший Семён Петрович.

– Нет! – рассердился не столько на друга, сколько на себя Северный. – Захочет – сама расскажет. Если сочтёт нужным. А не сочтёт – и так сойдёт. Мне её прошлое не то чтобы неинтересно. Оно мне интересно, врать не буду. Но это интерес скорее технический. А так-то – её прошлое для меня не важно. Мне важна она сама. Теперь можешь смеяться.

– Не буду я смеяться. Что я, совсем скотина? – обиженно пробурчал в трубку Сеня.

Алёна Дмитриевна так и не позвонила.

В понедельник не позвонила.

И во вторник не позвонила.

Не позвонила она также в среду и в четверг.

И пятидесятилетний мужик извёлся бы, как прыщавый юнец. Извёлся бы. Но у него была работа. И дело. Потому, объявив мораторий на свои чувства и желания, Северный яростно вгрызался в выяснение того, что же произошло в благополучном особняке благополучной дочери благополучного олигарха. В пятницу утром он получил пакет от частного детектива. Ему предстояло из огромного массива всякой информации выловить нужные и значимые крохи. Чем он пятничным вечером и собирался заняться. Под стакан хорошего виски, само собой.

Глава четырнадцатая

У Алёны Дмитриевны Соловецкой в смысле семейного анамнеза и качества ветвей генеалогического древа всё было куда менее образцово-показательно, чем у господина Северного.

Зато с папой проблем не было. Потому что папы не было. Отродясь, как говорится. У Алёны была только мама. И мама была очень красивой и очень легкомысленной. Никогда и ни о чём не задумывалась и никогда и ничего не принимала близко к сердцу. Забеременела в восемнадцать? Отлично! От кого? Какая разница! На нервной почве умер отец? Винить себя в его смерти? Увольте! Какой нормальный мужик скончается в расцвете лет лишь потому, что его восемнадцатилетняя дочь забеременела не пойми от кого? Вот то-то и оно. Беременность – нормальное состояние. Но он так понервничал, что не знает имени соучастника закладки фундамента будущего внука или внучки, что его разбил инсульт? Извини, папа, завтра ты мог узнать, что мясо или электричество подорожали – и скончаться на очередном вливании благодатного удобрения в твою нервную почву. Нечего на мелкооптовые поводы пенять, если причина рынок монополизировала.

Возможно, будущая матушка Алёны и была неправа, размышляя подобным образом у гроба собственного батюшки, но что-то разумное в таких ментальных построениях восемнадцатилетней пигалицы всё же было. В любом случае, она не мучилась чувством вины – этой злокачественной опухолью подавляющего большинства человечества. Она была беременна и счастлива этим. Легко и в должный срок, должным же образом родив очень красивую и очень здоровую девочку, дав ей отчество Дмитриевна. В честь своего отца, не успевшего из-за нервной почвы стать дедом. В течение года досыта наигравшись в хорошую мать, она сдала Алёну на руки здравствующей бабушке – своей матери – и отчалила в неизвестном направлении на какую-то стройку коммунизма с молодым строителем.

Молодой строитель, отпахав на коммунизм положенное, вернулся в Москву и стал работать начальником одного из СМУ. Ему, разумеется, дали квартиру. Просторную, светлую и… И начальник СМУ стал пить по-чёрному. На стройке коммунизма за ним такого не водилось. Совершенно непонятно, какой контакт перегорел у него в мозгу, но факт остаётся фактом – стал пить. Запойно. Он очень любил безалаберную Алёнину мать и каждый раз после выхода из запоя покупал ей то норковую шубку, то «колокольчики» – как называл он всю линейку ювелирной продукции. Колец, серёг, браслетов, цепочек, золотых часов и прочих «колокольчиков» у красивой, весёлой и беззаботной матушки было ведро. У начальников СМУ в совке были ох какие возможности (не путать с заработной платой). Ещё строитель очень любил детей вообще и Алёну в частности. К репродуктивному долгу свою супругу ему принудить не удалось, настоять забрать Алёну у бабушки к ним, в семью, – тоже. Матушка Алёны Дмитриевны любые его попытки воссоединить мать с дочерью пресекала воплями: «Да ты же алкаш конченый!» И была, разумеется, права. Как-то на бабушкин юбилей строитель заявился в зюзю, и Алёнина матушка в лучших традициях вестернов схватила бутылку шампанского и треснула ею по буйной головушке своего неразумного супруга. Здоровенный дядька, вместо того чтобы в тех же лучших традициях вскочить и продолжить веселье, лежал где упал и не шевелился.

– Дядя Коля! Ты умер?! – завопила испуганная маленькая Алёна.

Алёнина матушка заплакала. А бабушка – вызвала «Скорую».

– Я не умер, Алёнушка! Не волнуйся! – еле-еле прокряхтел с паркета начальник СМУ дядя Коля. Приподнявшись на локте одной руки и зажав пальцами руки другой рану на голове, из которой хлестала кровь, он сказал бабушке: – Только врачам не говорите, что это она меня. Ваша дочь хорошая, она же не со зла, просто заводная, а я – уже её достал своим пьянством. Скажите – я сам упал! – и вырубился.

Пока взрослые женщины выясняли отношения, а «Скорая» добиралась по адресу, маленькая Алёна соорудила на голове у дяди Коли некое подобие повязки, и близко не похожее на шапочку Гиппократа. Но всё равно врач «Скорой» её похвалил. За мужество. Кстати, Алёне тогда показалось, что врач и фельдшер поняли, что дядя Коля не сам упал. Потому что это очень сильно надо постараться, чтобы самому так упасть на бутылку шампанского, чтобы удар носил прицельный характер и в ране остались осколки. Врач с фельдшером только переглянулись и сказали чуть не хором маме и бабушке: «Ментов звать не будем, хотя и положено. Напишем, что бытовая травма. Устраивает?» Дядя Коля прошептал, что устраивает, и даже что-то достал из внутреннего кармана своего окровавленного пиджака и засунул врачу в карман не совсем чистого белого халата. Врач сказал дяде Коле: «Спасибо!» – и «Скорая» увезла строителя.

Он быстро выписался из больницы – и продолжил пить. И хотя он был добрый, и всегда покупал Алёне игрушки и красивые платья, и приходил к ней в гости куда чаще мамы, но навсегда в маминой жизни дядя Коля не задержался. Потому что он повесился. Не сразу, конечно же. Вначале он из начальника СМУ стал прорабом. Из прораба – монтажником. Из монтажника – разнорабочим. А потом повесился. Он как-то раз так напился на работе, что уснул по дороге домой. Точнее – на дороге. И на него кто-то насрал. Вот после этого он пришёл домой, помылся, протрезвел – и повесился.

Обо всём этом Алёна узнавала из кухонных и телефонных сессий бабушки и матери. Никто и никогда специально не прятался. Бабушка и мать, после того как дядя Коля повесился, долго сокрушались и плакали. Говорили о нём много хороших слов. Вспоминали, какой он был добрый, и чуткий, и ласковый, и щедрый. Ругали водку и вино, превращающих людей в нелюдей. И много всего такого прочего – обыкновенного. А маленькую Алёну более всего тревожил один вопрос, который она так никому тогда и не решилась задать. Потому что вопрос был какой-то вроде как очень глупый, неуместный и неприличный. «Ладно, – думала маленькая Алёна. – Хорошо, согласна. Водка и вино лишили доброго, чуткого, ласкового, щедрого человека дядю Колю человеческого облика. Так говорят бабушка и мама. И так и есть на самом деле. Но каков же должен быть облик того, кто перепутал пьяного беззащитного спящего человека дядю Колю, пусть и потерявшего человеческий облик, но всё равно с двумя руками, с двумя ногами и в одежде, – с туалетом? Может быть, это была собачка? Нет, бабушка и мама утверждали, когда об этом говорили друг другу, что какашки были человеческие. Может быть, это был, например, слепой человек?» Никак не могла себе представить маленькая Алёна, что нормальный зрячий человек, и не собачка, мог накакать на другого человека, пусть и спящего прямо на дороге. «Нет-нет, собачка бы такого сделать точно не смогла!» – думала маленькая Алёна, потому что очень любила собачек. Впрочем, людей она тогда тоже очень любила – и потому так и не нашла ответа на свой вопрос. А спрашивать у взрослых было неудобно, потому что на похоронах всё было торжественно, и почти все плакали и говорили, какой прекрасный был дядя Коля. Дядя Коля тоже лежал в гробу как-то очень торжественно, а мама периодически спрашивала у Алёны, в порядке ли у неё, мамы, причёска. Алёна отвечала, что в порядке. Мама один раз спросила про причёску у бабушки – и бабушка на маму накричала страшным голосом. Но маленькой Алёне не жаль было сказать маме про причёску. Потому что причёска и правда была в порядке. Вот про какашки – это неудобно. Другое дело причёска. Причёска – это всегда уместно. Мама всегда говорила – ну, когда она вообще с ней говорила, – что у женщины причёска должна быть в порядке при любых обстоятельствах. Похороны – это обстоятельства. Значит, и причёска должна быть в порядке. У самой Алёны причёска на похоронах дяди Коли была не в порядке, ну да она маленькая девочка – ей можно. Это женщинам без причёски нельзя.

На поминках сперва все плакали и пили за дядю Колю. Ну, может, и не за, но маленькой Алёне так показалось. Раз всё время говорили про дядю Колю и пили – значит, пили как бы за него. Только не чокались. Видимо, только этим и отличаются застолья в честь живых и мёртвых. Маленькой Алёне казалось, что нормальнее вообще не есть и не пить после похорон, но взрослым виднее. Им же виднее, из-за чего смеяться на поминках. Потому что когда бабушка одевала сонную Алёну, чтобы ехать домой, в маминой квартире уже слышался смех. Наверное, взрослые, которым виднее, уже пили за то, какой дядя Коля был весёлый. Пока на него не накакали.

Алёнина матушка недолго была одна. Потому что она была женщина молодая, очень красивая, с трёхкомнатной квартирой, мебелью, полным шифоньером шуб и ведром «колокольчиков». Но и её следующий муж – дядя Вова – вовсе не был охотником за состоятельными вдовушками, а сам был человеком небедным и щедрым. Бабушка называла его «аферистом». Чем он занимался на самом деле – ни бабушка, ни подрастающая Алёна не знали. Мама, судя по всё тем же телефонным и кухонным сессиям, тоже имела очень отдалённое представление о роде занятий своего нового мужа. Он был не то спекулянт, не то цеховик и иногда просто поражал воображение подарками. То эдак по-гусарски бабушке новую заграничную стиральную машину подвезёт, мол, я на минутку, ребята – сгружайте! То подрастающей уже Алёне кроссовки «Адидас» и джинсы «Вранглер» непонятно откуда – но точно по размеру – подгонит. А то и вовсе бабушке и Алёне путёвку на полтора месяца в Крым купит. Не забыв раздобыть Алёне купальник фасона «ни у кого нет» и пляжную сумку, каких нет и в помине.

Одно только смущало бабушку в дяде Вове – то, что он совсем не пьёт. Подрастающей Алёне это казалось неразумным. В дяде Коле как раз всех смущало то, что он пил. Так почему же бабушку смущает именно то, что дядя Вова совсем не пьёт? И, между прочим, даже не курит. Прям дым близко на дух не переносит. Мама тоже курить бросила. Из-за него. Ну как – бросила. Покуривала тайком у бабушки на кухне. Даже стала чаще в гости являться. Алёна матушкиным визитам радовалась не так бурно, как в совсем детстве. Но и не слишком расстраивалась. Она давно перестала воспринимать маму как маму. У Алёны была бабушка и… и как бы взрослая бестолковая приятельница, о которой все пекутся. Такая забавная весёлая подруга, которая регулярно делает глупости, но не любить её нельзя, потому что как можно не любить, например, жирафа или зебру. Вот есть прекрасное животное – жираф. И не менее прекрасное животное – зебра. Эдакие кунштюки, выкинутые природой не то от нечего делать, не то по какой-то слишком заумной многоходовой необходимости. Вот так и Алёнина матушка – птичка божия не знает. Не знает даже того, что она за птичка. Бабушка частенько говорила подрастающей уже Алёне, что нельзя быть такой, как мама. А сама с такой нежностью и любовью смотрела именно на маму, что… Что подрастающая уже Алёна так ни разу и не решилась спросить, отчего же нельзя быть такой, как мама, если маму как раз все любят. Особенно бабушка, которая говорит, что быть такой, как мама, – нельзя. Значит, любят именно таких, какими быть нельзя? Вопрос ничуть не проще, чем совсем детский её вопрос про какашки. Но, увы, такой же безответный. Хорошо, что на каждый вопрос, задавать который нельзя, приходится целая тьма вопросов, задавать которые можно.

– Ба, а почему тебя смущает, что дядя Вова совсем не пьёт и не курит? – после очередной кухонной сессии поинтересовалась подрастающая уже Алёна.

– Алёна, совсем непьющий мужик – бывший алкоголик. Я не первый день на свете живу. Ты не видела, как он на бутылку смотрит? Мрачнеет весь. Мать если больше рюмки хлопнет – он её уже удавить готов. И если бы просто не курил – бог с ним. Курить вредно. Но он же ещё и матери запрещает. Хотя она курит больше так, для баловства. Под кофе и рюмку. А почему он так себя ведёт? Потому что нет худших ханжей, чем бывшие бляди! – сказала бабушка подрастающей уже Алёне.

Алёна знала, кто такие бляди. Бабушка часто кричала маме, что она – это самое слово. И «ребёнка бросила». Мама всегда после этого успокаивалась, даже если они с бабушкой сильно ругались, и говорила ей: «Мама, я тебя люблю». И бабушка начинала плакать. И маленькую, и уже подрастающую Алёну очень сильно интересовали механизмы этого всего: как может человек нагадить на человека; как может человек смеяться сразу после похорон человека; как может человек обзывать человека нехорошими словами и сразу же после этого – обнимать и клясться в любви; как может человек, зажав пальцами рану, ранившего его человека выгораживать; как может человек повеситься; как, в конце концов, человек человека любит и ненавидит зачастую одновременно. И потому особых проблем при выборе специальности у неё не возникло. Ещё классе в пятом она спросила у бабушки:

– Ба, а где учат всему про человека?

– В медицинском, наверное, – пожала бабушка плечами. – Да только туда без блата не поступишь.

– Но я же учусь только на «отлично»! – возразила Алёна.

– Ну и что? Лучше научись шить! – резюмировала бабушка. – Хороший портной всегда на кусок хлеба с маслом заработает.

Но подросшая до аттестата зрелости Алёна подала документы в медицинский. Разумеется, с пятого класса до класса десятого её воззрения на человека расширились, претерпели изменения, так что в медицинский она пошла просто потому, что решила наглядно продемонстрировать бабушке, что иногда мозги кое-что значат. И к тому же она обязательно и безо всякого блата станет таким врачом, что умеет шить!

На школьном выпускном Алёна была одна. Мама и дядя Вова были в Болгарии, на курорте Золотой берег. Дядя Вова там «развязался» – по маминому выражению – «через паскудный “Слынчев Бряг”». Так что первые пару лет Алёниной учёбы маме было как-то не до дочериных успехов. Впрочем, грех её винить за это. И даже не потому, что она все свои неугомонные силы бросила на борьбу с дяди-Вовиным вновь расцветшим алкоголизмом и возродившимся с немыслимой силой табакокурением. А потому, что если ты не особо интересуешься человеком первые семнадцать лет его жизни, то позже как-то смешно хвататься за сказки братьев Гримм и читать их молодой девушке на ночь. К тому же успехи любого человека – они для этого человека, а вовсе не для какого-то другого, даже если этот другой человек называется «мама». Мама – это биология, частенько – занимательная биология, иногда даже – «биология шутит», но никак не твои собственные успехи.

Как-то раз, вернувшись с экзамена по оперативной хирургии и топографической анатомии, Алёна застала матушку на кухне. Всю в слезах и в… синяках. Местами даже в гематомах. Как выяснилось, не все алкоголики так добры, как покойный дядя Коля. Испробовав все доступные методы типа уговоров, просьб и слёз, Алёнина матушка в характерной для неё бесшабашной манере пошла на необычную меру. Подтащив мертвецки пьяного дядю Вову к батарее, мама крепко-накрепко примотала его запястья одно к другому с помощью капроновой верёвки, а затем – к крепко вделанной в стену чугунной конструкции. И, присев невдалеке с точильным бруском и здоровенным ножом, стала ожидать пробуждения супруга.

Нельзя утверждать, что это произошло, потому что она насмотрелась фильмов про мафию, хотя они уже были. Когда маменька ошарашила дядю Колю полной бутылкой шампанского, вестерны в стране Советов ещё никто не крутил. Во всяком случае – из добропорядочных советских граждан. Алёнина матушка была добропорядочной. К «колокольчикам» в ювелирных магазинах доступ был у всех товарищей с деньгами, а вот для доступа к вестернам надо было быть «вхожим в круги». Связей «в кругах» у Алёниной матушки не было, да и вестерны её мало интересовали. Так что бутылки и капроновые канаты с батареями проистекали от собственной смелости. Являлись, так сказать, идиопатическими.

Когда дядя Вова очнулся, осознал себя в пространстве и понял, что надёжно в нём зафиксирован, он услышал звук. Звук был такой: «вжик-вжик». Он сфокусировал взгляд – и узрел свою любимую жёнушку, в паре метров от него натачивающую нож.

– Дорогая, что ты делаешь? – спросил он, превозмогая борьбу рашпиля-языка с сухостью слизистых оболочек ротовой полости.

– Точу нож, – коротко ответила супруга.

– Зачем? – осторожно поинтересовался дядя Вова.

– Наточу – отрежу тебе яйца.

Он жил с ней не первый год и потому знал, на что эта женщина способна. При всех её недостатках, трактуемых иными как достоинства, и всех её достоинствах, трактуемых иными в качестве недостатков, эта дама была дамой слова. И дядя Вова испугался. Он как-то вывернулся из прочных капроновых канатов, ободрав себе в кровь руки, и, отобрав у жены орудие запланированной кастрации (по дороге немного порезавшись там-сям, но что такое руки по сравнению с яйцами?!), хорошенько её поколотил. Чего не делал ни до, ни после.

После эпизода с батареей он даже не пил. Где-то с полгода. А потом снова сорвался. За год спустил всё. Не только своё, но и имущество супруги. Этому способствовали не только его неспособность вести дела из-за полной отдачи пагубной страсти, но и политэкономическая ситуация в стране.

Ещё через год дядя Вова погиб. Сгорел. Несчастный случай. Напился в стельку и курил в постели. А тут внезапные объятия Морфея на фоне полной алкогольной анестезии. При повышении уровня спиртного в крови болевой центр головного мозга немеет, от чего тело становится совершенно нечувствительным. Даже к огню. Точнее, не тело, а рецепторы. Тело ведёт себя точно так же, как ведёт себя при соприкосновении с огнём любая органика, – сгорает. Испаряется. Иногда дотла, а иногда удаётся похоронить лишь слегка прожаренный труп. Соседи учуяли запах дыма и вызвали пожарных. Так что Алёниной матушке хотя бы осталась обгорелая голая квартира. Ни мебели, ни спущенных на еду (и на алкогольную дозу) «колокольчиков», ни даже старых шуб, тоже давно проданных.

На похоронах дяди Вовы выросшая уже Алёна не задавалась никакими вопросами. Ей как-то всё стало до одного интересного места, выражаясь фигурально. Потому что Алёна была беременна. О чём сама узнала только пару дней назад – и благоразумно рассудила, что сейчас не самое подходящее время для публикации данной новости в семейной стенгазете.

Аборт она делать не собиралась. Потому что дитя в её чреве было плодом большой и страстной любви. Так ей тогда казалось. Слово «любовь», проделав позже работу над ошибками, она безжалостно вычеркнула из того бездарного сочинения под названием «Роман с женатым мужиком». Но страсть была такая сжигающая, что куда там упокоенному дяде Вове с его пепелищем. В географии Алёниной души надолго поселилась одна большая пустыня. А в исключительно женской семье Соловецких – очередная очень красивая и здоровая маленькая девочка…

Спасибо бабушке и даже где-то в чём-то матери – если бы не они, то не закончить Алёне институт. Тем более – не закончить его с красным дипломом.

«Счастливый отец» даже не был в курсе. Честно говоря, красивая и здоровая маленькая девочка никогда бы не появилась на свет, если бы сама Алёна была в курсе своего состояния на тот момент, когда её убеждения ещё позволяли сделать аборт. Алёна Соловецкая не была девушкой богобоязненной. Будь она таковой – вряд ли поступила бы в медицинский институт. И тем более стала бы спать с женатым мужиком. Она не воспринимала массу делящихся клеток как существо, наделённое душой, и испытывала бы, сделав аборт в раннем сроке, мук совести не больше, чем испытывает их человек, насадивший дождевого червя на крючок. Если масса делящихся клеток наделена душой – то каждый убиенный вами дождевой червяк навеки лишает вас возможности получения визы в рай. Не говоря уже о мухах и тараканах. И если масса делящихся клеток обладает душой, то и раковую опухоль, пожалуй, не стоит вырезать – она не живёт вне вашего организма. А если обладает душой каждая отдельная митохондрия каждой отдельно взятой клетки, то… Короче, прав был господь, придумав апокалипсис. Люди иногда кого хочешь достанут!

Но Алёне некогда было обо всём этом размышлять – просто потому, что было некогда. Она училась. А тут – роман. А учиться надо. Ну и роман. Нестись по первому свисту в гостиницу, на чужие квартиры и дачи – романтика! И зачёты-экзамены. Объект безумной влюблённости не слишком беспокоился о репродуктивных возможностях юной любовницы. Он с ней отдыхал. А отдых расслабляет. Думать ему было где. В семье. Жена-ровесница, дети-двоечники. Алёна же так влюбилась, что прямо ой! И даже ой-ой-ой! Так влюбляются все молоденькие девочки, особенно если не в ровесников и не в соседа по институтской парте. Ну что такое ровесник-соученик? Малолетка! И всё время рядом. То переживает, что двойку получит, то в носу ковыряет. Очевиден, прозрачен. Прост. Так неинтересно. А если сначала интересно – то быстро надоедает. Алёна не то встречалась, не то влюбилась именно в ровесника-соученика Сеню Соколова. На первом курсе. Или скорее он в неё. Она бы и не обратила внимания, но Сеня всё время был рядом. И ужасно быстро ей надоел. В качестве объекта влюблённости. А в качестве рыцаря, друга-приятеля и даже подружки – с Сеней было весело и надёжно.

Довольно часто они занимались у Алёны дома. И бабушка была спокойна. Встречается с парнем-однокурсником. Уже не первый год. В своей комнате с ним занимается. А чем – атласами Синельникова и Елисеева или чем-то другим – не так уж и важно. Главное – под крышей дома, и то ладно. Да и мальчик хороший, жаль только, не из Москвы. Хотя почему это «жаль»? Где жить у Алёны есть. И значит, и у него будет. Сеня бабушке нравился. Шумный, но заботливый. Неуклюжий, но внимательный. Всегда не для проформы, а от души поинтересуется, как дела. И будет слушать и даже сочувствовать стариковским пустякам. Алёна никогда не сочувствует. Выслушает и: «Ба! Ну чего ты ноешь? Ты что-то изменишь, если будешь по двадцать раз повторять одно и то же?» Дочери – той и вовсе некогда. Из романа в роман бросается, чёрная вдова. Прости господи за такие шутки, но тут иначе и не скажешь. Нет-нет, и внучка, и дочка любят, но вот чтобы выслушать лишний раз – так нет! А много ли пожилой женщине надо? Вот Сеня – тот человек. Хороший муж будет у внучки. В белом халате. Смолоду и один на всю жизнь. Дай-то бог! Будьте счастливы, дети!

Но «дети» если чем-то, кроме учебников, и занимались – так только в фантазиях Алёниной бабушки. Хотя нет, занимались! Но не тем, чем в мечтах стареющей добрячки, желающей всем хорошего и ещё лучшего. Кроме анатомии и физиологии – исключительно по учебникам и руководствам! – они ещё очень много разговаривали. Вернее, Алёна Соловецкая рассказывала Семёну Соколову про свою огромную любовь. А Семён Соколов про огромную любовь Алёны Соловецкой выслушивал. Неизменная карма всех добродушных людей – выслушивать про чужую любовь.

Случилась любовь Алёны Соловецкой внезапно, как и всё, что огромных размеров. В норме с человеком ничего такого, огромных размеров, не случается. Человек – животное пугливое и небольшое, потому всегда предпочтёт что-нибудь размером попривычней, поудобнее для использования. Потому всё слишком огромное – деньги, эмоции, плита бетонного перекрытия или ведёрная сифонная клизма – обрушивается на нормального человека внезапно. Можно, конечно, спорить. Но ещё ни один нормальный человек, отправляясь на рынок за килограммом творога, не вернулся оттуда с цистерной молока. Вот шёл-шёл себе за килограммом творога, размышляя по дороге о том, будет ли сегодня именно та бабка, у которой он всегда берёт творог, а тут вдруг цистерна молока. Дорого, ненужно и морока. Но – внезапно вспыхнувшее, совершенно иррациональное чувство – и вот у тебя цистерна молока. Ненужная цистерна молока – это порыв. А вовсе не большое и светлое чувство. Светлое и большое чувство – это как раз тот самый килограмм творога. Из года в год, у одной и той же бабки, за одним и тем же прилавком, пока бабкина смерть не разлучит человека с этим конкретным творогом.

Так вот и с Алёной это небезопасное, по определению, огромное приключилось совершенно спонтанно. Она драила полы в хирургическом отделении госпиталя – в том самом отделении, где врачевал Алексей Всеволодович Северный, доктор медицинских наук, профессор, полковник и вообще матёрый человечище. Было уже поздно, когда Алёна обрабатывала шваброй коридор, но человечище был у себя в кабинете. И, судя по всему, не один. Студентка-санитарка Соловецкая как раз выполняла очередной манёвр с эмалированным ведром под дверью этого самого кабинета. Дверь, разумеется, внезапно распахнулась. Во всю ширь проёма пропуская здоровенного мужика, всё ещё шумно за что-то А.В. Северного благодарящего красивым баритоном, всё ещё шумно его в чём-то приятном заверяющего, всё ещё с повёрнутой в сторону врача, а вовсе не по ходу движения тела, головой. И вот пока голова благодарного исцелённого пациента общалась с профессором Северным, тело его врезалось в ведро с грязной уже водой. Ведро, разумеется, в долгу не осталось – перевернулось, обляпав запоздалого посетителя хирургического отделения госпиталя мутной жижей. Алёна немедленно брякнулась ниц и начала ликвидировать последствия форс-мажора, виновато тараторя свои извинения в ответ на громогласные возмущённые тирады. Но как только она отжала тряпку, выпрямилась в полный рост и посмотрела неумолкающему Баритону в лицо, Баритон заткнулся. На полуслове.

– Какая красивая! – вырвалось у Баритона.

– Это наша санитарка. Молоденькая ещё совсем, неопытная. Студентка, – извиняющимся тоном проговорил профессор Северный. – Алёна, ну разве можно вёдра под дверьми ставить?! – строго обратился он тут же к санитарке Соловецкой.

– Нельзя, ещё раз извините, я виновата, я уберу, – скороговоркой проговорила покрасневшая и виноватая Алёна.

– Нет, ну какая красивая! – ещё раз повторил Баритон, совершенно забыв о том, что у него мокрые брюки.

Алёна, неловко пятясь, ретировалась.

Ранним утром её вызвали в приёмный покой.

– Соловецкая! Тебя тут какой-то мужик спрашивает, – зевая, бесстрастно сообщила ей санитарка по внутреннему телефону.

На ступеньках стоял облитый вчера дядька. С букетом роз. С очень большим букетом роз.

Господи, много ли надо молоденькой дурочке, будь она сто раз умница? Букет роз, ресторан, машина, пара шрамов на мощном торсе, пара ласковых слов, немного пыли в юные очи и немного таинственности на девственные уши. Всё это, плюс невольно любимый ореол участия в боевых действиях там-сям по миру – образ «защитника» впитан Алёниным поколением с кефиром из школьной столовой, – и делай с девчонкой что хочешь. Что Баритон и делал.

Много ли надо утомлённому жизнью кадровому военному в отставке не столько по возрасту и стажу, сколько по серьёзности ранений? Много. Только он за это не собирался платить. Есть боевая задача. И её надо решить. С минимальными потерями. Баритон и решал. Со стратегией и тактикой у него всё было в порядке. А уж учитывая неопытность противника и отлично просматриваемые с позиций его зрелости слабые точки…

Это так прозрачно, что от этого ещё более гадко.

Но тогда Алёна не замечала ничего. Ни того, что несётся по первому свисту, частенько пропуская занятия. Ни того, что он вовремя доставляет её домой. Не соображала, что он просто затыкает ею свободное время. Не думала о том, что ему домой тоже надо вовремя.

Не удивлялась тому, что Баритон сразу же поставил её в известность о наличии жены и детей. Взрослый дядька, в два раза старше её. Чему удивляться? Ей ничего такого, вроде немедленного предложения руки и сердца, и не надо – так ей с ним было хорошо. Ей казалось, что Баритон – это покой, защита и всё такое. Вероятно, исключительно из-за того, что он взрослый мужчина. Скорее всего, это произошло потому, что у Алёны Соловецкой никогда не было папы. Были дядя Коля и дядя Вова. И они к ней очень хорошо относились. Но папы – такого папы, на чьей мощной спине можно полежать, в чью мощную лапищу уткнуться лицом, – у неё никогда не было. В Алёниной глупой двадцатилетней головке попутались контакты. Она с восторгом рассказывала Сене, какой он прекрасный, Баритон. Нет: Какой Он Прекрасный, Баритон! Он просто безупречен! И Сеня его мрачно ненавидел. Мрачно, но молча. У Сени не было денег на розы, рестораны и гостиницы. У Сени не было мощной выи и шрамов по всему телу, так украшающих мужчину. У Сени не было в запасе кучи увлекательных историй для очарования малолетних дурочек. И Сеня не мог (и слава богам – так и не научился) манипулировать женщинами. Что Баритон умел в совершенстве.

– Что ты о нём вообще знаешь?! – шипел Сеня шёпотом, чтобы не услышала бабушка.

Алёна с гордостью называла имя-отчество-фамилию. И рассказывала Сене о том, как Баритон её обнимает, целует, как он часами после держит её на руках, гладит ей ноги, говорит ей, какая она красивая и…

– И потом одевается и отвозит тебя к подъезду. «До следующей случки, любимая!» Какой красивый роман! – ехидствовал Сеня. – Я тебя спрашиваю, знаешь ли ты его, типа, адрес, его, блин, номер телефона, чем он конкретно сейчас занимается и зачем тебе всё это нужно?! Потому что зачем ему это нужно – очевидно.

– И зачем же ему это нужно? – холодно и обиженно уточняла Алёна.

– Красивую молодую девчонку на шару потрахать! – неумолимо резюмировал Сеня.

– Дурак! Он меня любит! Он от меня без ума!

– Последнее я оспаривать не буду. Очень даже может быть, что он конкретно от тебя – без ума. Но действует он с умом. Я, кстати, не уверен, что имя-отчество-фамилия у него настоящие!… Ох, ох, ох, Алёнка! – по-старушечьи охал Алёнин юный друг. – Ни до чего хорошего тебя эта собачья свадьба не доведёт. Я не спорю, всякое бывает. Бывает, что и женатый мужчина влюбляется. Но тогда женатый мужчина разводится. И женится на том, в кого влюбляется…

– Много ты понимаешь в любви и в женатых мужчинах, сопляк! – перебивала его Алёна. Тоже шёпотом. Потому что любила бабушку и не хотела её тревожить.

Бабушка принимала доносящийся из-за двери громкий шёпот за влюблённое воркование «детей». И Соловецкая с Соколовым спокойно ругались. Потом мирились. А как-то раз утром Алёну вырвало. Она подумала, что съела что-то несвежее накануне, в институтской столовке. Позже её ещё некоторое время рвало по утрам. И она подумала, что это из-за переутомления. И что очень даже может быть, что Сеня прав. И так жить нельзя. И после одной из очередных сексуальных забав она, лёжа на широкой спине уткнувшегося в подушку на очередной чужой даче Баритона и поглаживая его шрамы, сказала ему:

– Меня по утрам тошнит.

– Да? – лениво переспросил тот.

Будь Алёна тогда старше и умнее, она бы поняла, что за кажущейся безмятежностью Баритона прячется настороженность. И даже тревога. Не за неё. Но она была юной влюблённой дурочкой, искренне полагающей, что её любят. И потому быстро ответила:

– О! Не беспокойся. Я здорова! Это, наверное, от переутомления. Занятий много, работа и мы… Может быть, нам…

– Может быть, нам реже встречаться? – нежно перебил Баритон. Ласково скинул лёгкую Алёну с широкой спины и улёгся рядом, облокотившись на локоть, чтобы удобнее было ею любоваться.

А ещё утверждают, что язык тела не лжёт. Ха-ха! Встречаются такие виртуозные тела-лжецы, что обнимайся с ними сам Станиславский – поверил бы как миленький. Баритон гладил Алёнины плечи, а в голове у него крутилось: «Девочка очень вкусная, но пора завязывать».

– Нет-нет! Что ты! Мне и так кажется, что мы очень редко встречаемся!

«Это для тебя, девочка, редко. А мне за сорок, и жену хоть пару раз в месяц надо обслужить. Она и так уже сильно недовольна тем, что у меня не так, как раньше, стоит. Молчит, но недовольна. А что я могу сделать, если у меня как надо стоит на тебя? Ах, девочка, девочка… Глупая девочка!»

– И поэтому давай будем жить вместе! – радостно выпалила Алёна.

Вместо ответа Баритон нежно поцеловал Алёну. Она крепко обняла его и даже зажмурилась от счастья. Потому что приняла его поцелуй за само собой разумеющееся для влюблённой идиотки согласие. И даже не заметила, что обнимающий её Баритон с тоской смотрит куда-то за её плечико. А недолгая тоска колебаний быстро сменяется стальным блеском принятого решения и совершенно уже тупой жестокостью отданного самому себе приказа. Которые, как известно, не обсуждаются.

Принимая душ, одеваясь, сидя рядом с Баритоном в машине, Алёна что-то щебетала, щебетала, щебетала, нисколько не обращая внимания на молчание своего возлюбленного. В её мыслях они с Баритоном уже жили вместе. И в жизни этой она ничего, кроме его широкой спины, не представляла. Знала только, что с ним будет чудесно. И ни на чьей спине не будет так надёжно лежать.

Он как обычно подвёз до подъезда. Как обычно поцеловал. Как обычно пошутил. И как обычно уехал.

И более не появлялся. Ни под институтом. Ни в приёмном хирургического отделения. Ни в телефонной трубке бабушкиной квартиры. Алёна с ума сходила. Если бы не Сеня… Надо отдать Сене должное: хоть он и был по-старушечьи рассудителен прежде в том, что касалось адреса-телефона, но теперь – молча сочувствовал и многословно успокаивал. Немного позже Алёну что-то начало пинать изнутри. Календарь с отметками месячных она давным-давно забросила, а время – такая хитрая штука, особенно когда ты занята учёбой, работой и страданиями, что часы, а также дни, недели и даже месяцы – как-то не наблюдаются.

Первым, кто узнал, был Сеня. И сразу предложил руку и сердце. Алёна отказалась.

– Ну чего ты! – ныл Сеня. – Будем молодыми родителями!

– Я тебя не люблю!

– Я тебя люблю. Этого достаточно!

– Недостаточно! И вообще, ты меня не любишь. Я – всего лишь твоя первая любовь.

– Первая любовь у меня была в детском саду, – вполне серьёзно сказал Сеня. – А потом – в первом классе. И ещё – в пятом. В девятом я хотел повеситься из-за другой первой любви, но не знал, как правильно завязывать верёвку. Я завязал, как умел, встал на табуретку, повесил верёвку на лампу, вставил в петлю шею и спрыгнул. Табуретка, скотина, больно по ноге трахнула. Верёвка в подбородок впилась. Я, такой, типа, жду смерти, но верёвка только больнее впивается в подбородок – и петля никак на шее не затягивается. И через пару секунд я как грохнулся, а сверху ещё и люстрой пришибло. Я потом рассмотрел – у меня та петля как-то тупо зафиксировалась. Я её вязал как нитку, когда носки зашивал. Повесился, блин. Хорошо, никто не видел, оборжались бы.

– Вот об этом я и говорю! – засмеялась Алёна. – Муж и отец из тебя, Соколов, как из какашки пуля. Во всяком случае пока. Подрасти ещё! Лучше, друг мой Сеня, думай своей умной головой, как бы об этом радостном факте сообщить моим бабке и маме.

– Короче, значит, прихожу я с тортом и цветами. Типа пить чай. Бабушка заваривает, а тут ты, такая: «А я беременная!»

– Ага, и бабушка ошпаривает себе ноги крутым кипятком. Или не ошпаривает. Наоборот – сильно радуется, потому что уже давно спит и видит тебя моим мужем. И решает, что именно ты – отец. Это враньё. А врать я не собираюсь. Но умалчивать – это же не означает врать, да? Потому я хочу умолчать о том, что у меня был взрослый любовник, о котором я знала только его имя и фамилию и который меня обрюхатил и бросил. Бросил, впрочем, не зная, что обрюхатил. Хотя, может, и подозревая, что обрюхатил, – Алёна нахмурилась. – Я ему как раз в последнюю встречу сказала, что меня тошнит по утрам. Я же не знала, отчего меня по утрам тошнит. Вот дура!

– Дура, потому что не знала, отчего по утрам тошнит? Это точно в цель! Особенно учитывая весьма характерный профиль нашего вуза.

– Дура, потому что сказала, что меня по утрам тошнит. Если бы не сказала, то он меня, может быть, и не бросил бы.

– Трижды дура!!! – взвился Соколов.

– Тише! – шикнула на него Алёна. – Бабушка!

– Идиотка! – захрипел истошным шёпотом Сеня. – Он тебя бросил. Он – скотина, тварь и хрен моржовый! Он трахал двадцатилетнюю девчонку, а потом просто встал и ушёл. А ты ещё думаешь теперь, ах, как же надо было сделать так, чтобы он меня не бросил! Чума! Мрак! Муть! Пиздец! Бабы – тупые твари и бляди! Мужики – скоты и ёбари! – Сеня исходил паром, как выкипающий чайник.

– Не шуми. Мы же не знаем наверняка. Может быть, с ним что-то случилось, а вовсе он меня не бросил. Или всё-таки бросил, но если бы знал, что я от него беременная, – не бросил бы!

– И это ты говоришь! Ты, чью опухшую от слёз морду мне уже порядком надоело видеть по вечерам!

– Надоело – не видь! Тебя никто тут силой не удерживает! – насупилась Алёна.

– Ну, не обижайся, – Сенин шёпот стал более спокойным. – Просто удивительно, до чего женщины непроходимо глупы.

– Сам дурак! Давай думай, как бабке с матерью сообщить…

Что-то придумали. Первой сообщили бабке. Бабка последовательно: обрадовалась, огорчилась и наконец растерялась. И несколько раз переспросила Сеню, не он ли отец. Может, всё-таки было чего за закрытыми дверьми Алёниной комнаты, кроме учёбы? Хоть разочек? Соколов бы и рад был поддакнуть, что было, и вообще – совершенно не важно, кто сделал вашей внучке нашего ребёнка, потому что я хочу стать его отцом! Но он натыкался на Алёнин взгляд, с недавнего времени научившийся становиться стальным. Ох, ничто на земле… Ученицей она была отменной. Так что в какой-то момент Алёна оборвала бабушку с её нелепыми вопросами, холодно промолвив в никуда:

– Ба, он бы запомнил. Отстань от него. Давай думай, как матери сообщить.

Мать вызвали на кухонную сессию и поставили в известность. Уже без Сени. Мать минут пять тупо молчала, затем полчаса кричала, что она родила-ночей не-спала-воспитывала… Затем осеклась и упала перед Алёной на колени. Всего лишь двадцатилетняя Алёна, в очередной раз изобразив стальной взгляд – кажется, это входило в привычку, – сказала матери тоном хорошо потрёпанной жизнью бабы:

– Мать, вставай. Нечего театр разводить. И каяться тебе тоже не в чем и незачем. Да и я епитрахиль где-то потеряла, а без неё исповеди выслушивать и грехи прощать – никак. Все спокойно. Живём дальше.

И все спокойно зажили дальше. Так что спасибо бабушке. И даже матери. Бабушка присматривала, мать немного и изредка помогала материально. Особенно в первые годы, когда быт превратился в ад. Не из-за малолетнего ребёнка, а просто по определению во всей стране. Кусок детского мыла был праздником. Приличная детская каша – большой удачей. Упаковка стирального порошка – манной небесной.

Личную жизнь устраивать до конца института было некогда. Учёба – работа – дом. Очаровательная малышка была хороша собой – и точным Алёниным клоном. Впрочем, точно таким же фенотипическим клоном, как Алёна – фенотипическим клоном своей матери, а мать, в свою очередь, – бабушки. Всем этим женщинам делали детей разные мужчины, но как-то им удавалось сохранить неразбавленным ген, отвечающий за фамильную женскую красоту лица и выверенность пропорций в целом. Алёнина дочь никогда не капризничала – хотя её баловали в меру возможностей – и росла правильным, где-то даже мудрым ребёнком. В смешном трёхлетнем возрасте, когда мама Алёна готовилась к важному экзамену, у малышки разболелось ухо. Это для трёхлетки – мучительно. Но дочка не плакала, не металась, не рыдала. Она сначала поворочалась в кроватке, немного постанывая, а после того как Алёна влила ей в ухо очередную порцию смеси антибиотиков с анестетиками, тихонечко сказала:

– Мама, можно я с тобой в комнате посижу? Когда я сижу – не так болит. А с тобой – потому что с тобой.

– Конечно! – сказала Алёна и снова уткнулась в учебники, чтобы к утру обнаружить себя спящей на полу. Рядом, беззвучно морщась, сидела малышка, охранявшая мамин сон.

Все эти черты характера своей дочери – сдержанность, какую-то изначальную и непроходящую хорошесть и правильность – Алёна стала ценить гораздо позже. В юности ей и в голову не приходило, что дети бывают какие-то другие. Она и понятия не имела, что трёхлетних малышей с острым отитом принято успокаивать, поить чаем, таскать на руках и всю ночь тетешкать. И хорошо, что не приходило. Иначе бы она захлебнулась от жалости к собственной дочери. А может, и приходило. Но она была так занята, что тут же выталкивала прочь это пришедшее, потому что времени на то, чтобы захлёбываться, не было вовсе.

И потом не стало больше. Дочь росла между стареющей бабушкой и раздевалкой интернов. Где она как-то незаметно научилась читать. Позже это даже превратилось в семейную шуточную легенду. Алёнина дочь утверждала, что каждый туда-сюда в раздевалку ходящий считал своим долгом что-то ей сообщить. Например, буквы. И цифры. Английские буквы – в виде песенки. Римские цифры – в виде полос и крестиков на пыльных поверхностях. В общем, к школе ребёнок был совершенно подготовлен. В том числе, разумеется, бабушкой и самой Алёной. Просто прочтение сказки на ночь у них не возводилось в ранг подвига. Болтовня с малышкой не расценивалась как благодеяние. Каждый вечер они собирались на кухонные сессии и рассказывали, что у кого за день произошло. Семейные вечерние застольные беседы всё ещё недооценены. Вернее – уже давно обесценены теми, кто так и не смог, не успел их оценить. Если бы в каждом доме каждый вечер все собирались за круглым столом и под чай, кофе, что покрепче – вели неспешные разговоры, – очень многое могло бы быть иначе. Очень многое: доверие, дружба, взаимовыручка, взаимопонимание, сопереживание, сочувствие, правда, любовь. Но нет, нет времени! Кто же будет два часа, как дурак, сидеть за столом и слушать своих близких, когда можно, как умному, потратить это время на… Да что, разве не на что время просто так потратить? И до эпохи Интернета дела поважнее семьи находились.

У Алёны Соловецкой до конца института дел поважнее учёбы и дочери не находилось. И хотя она была очень красива и нравилась мужчинам – как-то не сложилось. Не жизнь была, а сплошной целибат. Да и не нравился никто. Просто не нравился. Ничего. Глухо. Никакого тока, ни даже лёгких покалываний. Слишком уж высокого напряжения была первая пропущенная через Алёну страсть. Система не желала восстанавливаться. Все молодые люди и взрослые мужчины казались пресными. Всё понимала, уже давно не болело ничего, но память тела… Любые, даже случайные прикосновения к себе она сравнивала с теми, что были. И эти любые проигрывали.

Когда ещё что-то болело, Алёна даже попыталась узнать то, незнанием чего Сеня её совершенно справедливо попрекал. А как это узнать, если есть только имя-отчество-фамилия – и никаких общих знакомых? В справочной. Алёна отправилась в справочную. Но у Баритона были настолько среднестатистические имя-отчество-фамилия, что даже его ровесников в Москве нашлись тьмы. Алёна поначалу разрыдалась. А потом – рассмеялась, живо представив себе, как она день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем обходит одного за другим этих «справочных» людей. Тратит на это уйму драгоценного времени, сбивает так нынче трудно доступную и недешёвую обувь, чтобы… Чтобы что? Чтобы в один прекрасный день прийти, наконец, по нужному адресу. А как узнаешь, что это именно тот, нужный адрес? Открывает, например, дверь женщина. И ты её спрашиваешь, мол, такой-то такой-то здесь живёт? Она тебе – нет, съехал! И вообще, он тут только прописан, а живёт в Новозадрипащенске. Или умер. Вот месяц назад взял и умер. И что? Ты у этой женщины спрашиваешь: «Скажите, у вашего такого-то такого-то был на спине, справа, шрам от ножевого ранения? А на медиальной поверхности бедра грубая рубцовая ткань от ожога? А кусок левой ягодицы вырван, не правда ли? И она тебе такая: «Точно! Откуда знаешь?!» И что делать тогда? «Я бывшая любовница вашего съехавшего-умершего мужа!»? Или вот она тебе, та женщина, что по нужному адресу: «Да! Он на работе. Вам чего, милочка, и откуда вы, позвольте поинтересоваться, знаете такие подробности?» Попроситься подождать на табуретке в кухне? Рассказать под чашку кофе все подробности до конца? Зачем ещё одного человека заставлять страдать? Или дверь открывает сам Баритон. И что? Объятия-поцелуи?!. Что-то слишком сомнительно.

Так что Алёне достало ума не бродить по раздобытым адресам, разыскивая среди них нужный. Глупость какая – разыскивать нужный адрес. Нужный адрес – это такой адрес, который не нужно разыскивать. Потому что проживающий по нужному тебе адресу счёл нужным тебе его дать в первый же день знакомства. Так что не стала, не стала ходить. В уме всю эту сомнительную психодраму отыграла.

Позже, когда у них были занятия в госпитале и кое-какие лекции читал им Алексей Всеволодович Северный, Алёна решилась к нему подойти и спросить кое-что. Уже скорее из чистого любопытства.

– Вы меня не помните, Алексей Всеволодович?! – зачастила студентка Соловецкая, чтобы грозный военврач не прогнал её сразу же. – Я прежде работала санитаркой в вашем отделении и как-то вечером разлила ведро. Вернее, не я разлила ведро, а тот мужчина, который от вас выходил. Хотя виновата именно я, потому что, как дура, поставила под дверь. Но я собиралась всего лишь ещё раз протереть и потом поменять воду, – Алёна чувствовала, что её куда-то не туда несёт и сейчас суровый, строгий и очень занятой хирург А.В. Северный развернётся и уйдёт. И будет прав. Так что она уже не просто частила, она тараторила. – То есть я не совсем про ведро рассказываю… То есть – совсем не про ведро, а про того мужчину, что тогда от вас выходил, хотя вы, конечно, этого не помните, мало ли мужчин выходило из вашего кабинета. Ой, ну я не в том смысле. Мало ли пациентов выходило из вашего кабинета! Ну и вот, если вы вдруг нечаянно помните… – Алёна как-то совсем сбилась и смутилась. Лицо Алексея Всеволодовича вопреки ожиданиям из строгого стало мягким и лукавым.

– Соловецкая, вы хотите спросить, помню ли я вас, и ведро с грязной водой, и тот самый вечер, когда из моего кабинета довольно неуклюже вышел один из самых приличных знакомых мне штабистов? Один из самых талантливых, самых лучших штабистов, умеющий продумать-организовать боевую операцию так, чтобы потери были минимальны? Со стороны его людей, а не со стороны противника, разумеется. Да, Соловецкая, – в глазах старого хирурга на мгновение проскочила смешинка, но он закончил нарочито серьёзно: – Признаюсь, я помню вас и ваше ведро с грязной водой. Но вам, милая девушка, не нужно интересоваться подобными экземплярами, как, – доктор наук назвал имя-отчество Баритона, – для женщин они хороши издалека. Очень издалека.

– Спасибо! – пролепетала Алёна, про себя подумав: «Поздно пить боржоми… Ага, без потерь с его стороны. Точно. Зато с приобретением на стороне противника. Да и хрен с ним! Ещё и перед всеми тут позорься. Они тебя принимают за влюблённую дурочку. Думают, что образ неотрывно преследует, ха-ха! Ошибаетесь, профессор, боевая операция давно завершена!»

Завершена, не завершена – а мужчинами Алёна Соловецкая долго не интересовалась. И не пользовалась. Уже только позже, много позже. Когда она выучилась, с трудом вырвала при распределении акушерство и гинекологию, окончила интернатуру и стала с упорством, равным проходимости танка, «делать карьеру», а точнее – работать, работать и ещё раз работать, – вот тогда её немного отпустило. Точнее – именно тогда она поняла, что мужчин можно использовать. До определённой, конечно, степени. Внутренний цензор, хоть и подверженный достаточному люфту во все стороны, у Алёны Дмитриевны Соловецкой был. Поэтому встречалась она только с теми, кто ей нравился. Но жить под одной крышей с мужчинами тот же внутренний цензор не позволял, хотя пару раз она пыталась. Но – нельзя. Невыносимо. Очень быстро становится скучно. Раздражает. Должно быть кожа к коже, чтобы так хорошо, как тогда было мучительно. Такое твоё-твоё, но только не твоё-твоё со знаком минус, а твоё и только твоё – со знаком плюс. Такого не находилось. Были мужчины приятные. Случались мужчины, приятные во всех отношениях. Благородные рыцари, предлагающие не только меч из ножен достать, но также счёт-фактуру на руку и сердце выписать. И такие, коим хотелось при себе иметь красивую умную самку, – тоже находились. Сто раз могла выйти замуж. Но так и не сподобилась. Мозг всё понимал. Рецепторы не принимали. Хотя секс как таковой Алёна Дмитриевна со временем полюбила – среди рыцарей и не очень находились весьма умелые и опытные ремесленники. То есть тело принимало, но ровно до позволенного физиологией предела. Алёне могло быть по-животному хорошо. Не путать с нечеловечески. А хотелось того необъяснимого чувства, когда объединяется всё. Чувства, одно из мирских названий которого – любовь. Для жизни мужчины и женщины – необходимо и достаточно. Хотя многие – и даже большинство – живут совсем так.

К тому же – дочь. Один непозволительно кривоватый взгляд, крохотный маркер раздражения, неуместное слово в адрес девочки – и очередной мужик пробкой вылетал из жизни Алёны Соловецкой. Хотя она никогда не относилась к этому достойному человеческому существу – своей дочери – как к любимой игрушке и вовсе не была сумасшедшей мамашей. Сколько раз Алёна оставляла её по ночам одну – страшно вспомнить! Работа. Сперва торчишь там, потому что учишься, учишься, учишься… Потом – потому что интересный случай. И ещё более интересный случай. Из простого ординатора становишься старшим ординатором. Из старшего ординатора – заведующей отделением. И тогда уже торчишь на работе, потому что ответственность. Бесконечная круговерть учёбы-труда-интереса-ответственности-учёбы, замкнутая сама на себя. Внутри этого круга – Алёна и дочь. Кто-то третий, если не лишний – встраивается сразу, без «психологических тренингов» и прочих дрессировок. Или не встраивается вообще. Просто жаль времени. Ну и боль… Фантомная боль. Они бывают очень страшными, эти чёртовы фантомные боли. Принято полагать, что детский организм быстрее приспосабливается к ампутации чего бы то ни было, даже части души, но у Алёны отрезанное Баритоном в нежные девятнадцать-двадцать лет никак не желало ни издохнуть окончательно, ни регенерировать. Странно. Обычно юные девочки могут перенести и забыть всё что угодно. Со временем Соловецкая крайне редко вспоминала того чёртового стратега-тактика. Она давным-давно его не любила и не ненавидела. Может, лишь раз в пару лет под добрую порцию спиртного ей приходила в голову мысль, что вот как забавно бывает, очень забавно. У Баритона нет своих, что называется, биологических детей. Те двое – дети жены. Медсестры, с которой он познакомился прямо, так сказать, на поле боя. В буквальном смысле. Как в кино про войну. «Санитарка, звать Тамарка, перевязала сикось-накось, как умею – лишь бы быстро!» – хихикала раз в те самые пару лет хмелеющая Алёна Дмитриевна. Хотя совершенно ничего смешного во всё-таки разысканной ею много позже информации не было. Ну, кроме того, что Баритон, как выяснилось, жил в Железнодорожном, а вовсе не в Москве. С толстой некрасивой медсестрой, старше его на добрый пятак. И с двумя её детьми. Жил по сей день. И понятия не имел, что у красивой, как картинка, Алёны Соловецкой – молодого и очень успешного врача – есть дочь. Слава богу, похожая на маму, как две капли крови для нативных мазков из одного и того же кровяного русла, и ничего общего с Баритоном не имеющая, но всё же именно его сперматозоид запустил в работу Алёнин крепкий набор генов. Да, именно над этим хохотала Алёна Дмитриевна, раз в пару лет набираясь в стельку. Что при её толерантности к спиртному было ох как непросто.

Сакраментальный вопрос любой безотцовщины: «А кто мой папа?» – её умная дочь ей ни разу не задала. Так что про лётчиков-налётчиков ничего выдумывать не пришлось. Впрочем, Алёна такого вопроса не боялась – и возникни он, паче чаяния, рассказала бы дочери правду. Эта девочка заслуживала правды. Алёна как-то приняла такое решение – ни в коем случае не отравлять дочь ложью. В мире столько вранья и грязи, что близкие люди не только «могут позволить себе», но попросту обязаны не лгать друг другу. И ничего общего это её решение с дурацким «лучше горькая, но правда, чем сладкая, но ложь» – и близко не имело.

Никто из более-менее близких друзей (не путать с соучениками, коллегами и подругами) не третировал Алёну вопросом: «Кто отец?» Даже бабушка и мама – спасибо им. Пару раз, в самом начале, разумеется, любопытствовали, но, нарвавшись на железобетонную Алёнину реакцию, – перестали. Умные женщины. Большая редкость. Ну, бабушка – точно умная, а у мамы, как всегда, были свои дела.

Единственным, кто задал Алёне Дмитриевне прямой вопрос об отце её дочери много лет спустя, был… Всеволод Алексеевич Северный. В день их первой совместной прогулки. Уже после… После прогулки и после всего остального. Они говорили друг другу какие-то глупости, и вдруг он спросил про дочь. Алёна что-то такое общее ответила. Северный нежно, якобы шутливо сказал ей, что никто не собирается разрушать её крепкий цельный мирок и даже сразу вот так, с ходу, напрашиваться на чашку чаю, но, может, она разрешит хоть в окошко подсмотреть? Не дурным, а добрым глазом, просто подсмотреть в окошко. Алёна опять отговорилась стандартными фразами: «Умная, здоровая, учится». И Северный, посерьёзнев, залепил ей в лоб:

– Алёна. Ты родила в двадцать лет. Это очень рано. Кто был отцом ребёнка? Ты была замужем за таким же малолеткой?

– Я никогда не была замужем. У моего ребёнка не было отца. Дочь моя зародилась из грязной воды, разлитой из эмалированного ведра, принадлежащего хирургическому отделению госпиталя. Помнишь, у Парацельса была теория, что в куче грязного тряпья самозарождается жизнь? В виде крыс, разносчиков чумы. Но Парацельс был не прав. Не только в куче грязного тряпья и не только в виде крыс. Иногда – из грязной воды, разлитой из эмалированного ведра, принадлежащего хирургическому отделению госпиталя, самозарождаются прекрасные, умные, здоровенькие девочки. Чего только в природе не бывает! Кстати, не знаю, позабавит ли тебя этот факт, но грязная вода из ведра пролилась под кабинетом твоего отца. Глупая студентка-санитарка Алёна Соловецкая поставила ведро прямо под дверь. И кое-кто разлил грязную воду. Алёна столько раз винила себя за то ведро, поставленное не там и не тогда, но Алёна Дмитриевна, как существо куда более разумное, пришла к выводу, что, не поставь она там и тогда то ведро… То даже страшно становится от мысли, что эта прекрасная, умная, здоровенькая девочка могла бы не самозародиться! Так что вода, – Алёна Дмитриевна весело рассмеялась, – вода – колыбель жизни, Всеволод Алексеевич! Даже если вода грязная. Так что я не понимаю, отчего ты сейчас сидишь с такой торжественно-хмурой миной.

– Я надеюсь, этой грязной водой был не мой отец?

– О боже, нет! Северный, ты идиот! – Алёна Дмитриевна пихнула его в плечо. – Судьба, конечно, иронична, но не до степени злого сарказма. У твоего отца был бархатный баритон, а у кое-кого, разлившего грязную воду из ведра, баритон был стальной. Так что моя дочь – не твоя сестра. Хотя это был бы такой вполне себе сюжет для мыльной оперы в триста сорок серий. Я тебя с твоим отцом окончательно связала только сегодня. Потому что, во-первых, только вчера с тобой познакомилась. Во-вторых – во время дурацкого балагана «знакомство с матушкой», устроенного тобой вчера, увидела кучу его фотографий. Только сегодня в сером веществе щёлкнуло, что тот А.В. Северный отец этому В.А. Северному. К тому же вряд ли такой женщине, как Рита Бензопила, решился бы изменить даже самый смелый мужчина. И вообще, хорош уже собирать анамнез! Твоё дело – осматривать тела, а не опрашивать! – И она закинула на себя руку Всеволода Алексеевича, давая понять, что на сегодня задушевная беседа окончена.

Алёна боялась. Боялась, что ей захочется лечь ему на спину и уже никогда и никуда не вставать. Боялась, что именно то, неназываемое, не сформулированное окончательно ни вербально, ни на уровне ощущений «чувство кожи», именно то, что ей чудится, – ей не чудится. И вообще, это смешно! В сорок лет. Сорок – это не девятнадцать-двадцать. В сорок уже умеешь вовремя захлопнуть дверцу, пока туда не нагадили.

Подумаешь! Просто очередной мужик. Любимый цвет, любимый размер. Нравится. Очень нравится. С ним уютно и комфортно. С ним – «как в детстве». Тпру!!! С тем, с Баритоном, тоже именно так и было. В чём же разница? В том, что у Северного нет жены и детей от жены (или «детей жены» – как угодно)? В том, что вот уже целый день вместе – и не надоел? В том, что он – настоящая кожа, а не кожзам? Ничего подобного, Алёна Дмитриевна! Ничего подобного! Разница лишь в том, что вам скоро сорок, а не едва минуло девятнадцать, как тогда. Так что просто получайте свои скоротечные, но от этого не менее занятные, эмоциональные и физиологические удовольствия. Вот что такое оргазм, если разобраться? Оргазм – кульминация сексуального возбуждения. Мощный сброс сексуального напряжения, накопившегося во время сексуальной стимуляции. Или не стимуляции, а наоборот – полного отсутствия таковой в течение долгого времени. Тут уж кому как не повезёт. Оргазм этот пресловутый воздействует чаще всего на гениталии, ну а кому подфартит – то ещё и на другие органы и системы. Женщинам вообще с оргазмом больше потрафило, чем мужчинам. Во всяком случае, женщинам, хоть раз его испытавшим. Дальше – тело само разберётся. А везёт тем, которым повезло, вот почему: женский оргазм интенсивнее мужского, длиться может до пятнадцати секунд. Начинается оргазм с волны ритмических сокращений нижней трети влагалища, и первые сокращения происходят примерно с такой же частотой, с какой пенис извергает сперму, – типа плюс-минус 0,8 секунды. Три волны – и вот тебе их пресловутые три секунды, явно округлённые в сторону преувеличения, как им, мужчинам, вообще свойственно. У женщин же – у тех, которым повезло, – после первых сокращений наступают последующие, и интервал между ними значительно увеличивается. И сокращения эти распространяются по всей длине влагалища до матки. Мышцы таза и промежности, а также сфинктеры мочевого пузыря и прямой кишки тоже сокращаются. Женщины, в отличие от мужских трёх-четырёх дёрганий по жалкие 0,8, сладостные эти сокращения испытывают от пяти до тех самых пятнадцати. Каждое – по полноценной секунде! У женщин даже мышцы спины и ступней могут испытывать непроизвольные сокращения – именно от этого так сексуально изгибается спина, трогательно поджимаются пальцы ног, а тот мужчина, что рядом, – сходит с ума от чувства собственной значимости. Пульс может возрастать до ста восьмидесяти ударов в минуту (при норме в шестьдесят-семьдесят), частота дыхания – до сорока (при норме в двенадцать-четырнадцать). Артериальное давление повышается, зрачки – расширяются. Если женщина очень сексуально возбудимая, то может до коллапса дое… дойти, да. То есть потерять сознание. «Упасть в обморок». Когда уже лежишь – не упадёшь. А такие правильные знания о природе твоего сиюминутного «хорошо» позволяют забыть о «чувстве кожи». Ничего личного, Алёна Дмитриевна! Чистая физиология. В том числе – физиология расслабления. Где там ваш рефрактерный период, госпожа Соловецкая? Ах да… Госпожа Соловецкая способна к мультиоргазмам. Кажется, Северный догадался. Ну да, он взрослый мальчик.

Главное – физиология, ирония и память о том, что самые лучшие из мужчин именно в рефрактерный период больно бьют под дых.

Плавали, знаем, спасибо. Никаких лишних вопросов. На остальные – отшучиваться. Дочь из ведра. Домик в деревне. Велосипед. Ульяновская ЦРБ.

Велосипед, кстати, был. Даже два. Её и дочери. Алёна каждое утро проезжала по двадцать километров. Как будто к Тур-де-Франс готовилась, ей богу. На самом деле такая нагрузка позволяла оставаться в отличной физической форме. Дочь составляла маме компанию лишь изредка, в выходные, когда приезжала к ней из Москвы. Не каждые. Каждые выходные было сложно. Иногда Алёна Дмитриевна – вот как раз в ту субботу, когда они с Северным и познакомились, – приезжала к дочери сама. К дочери и по делам.

На работу свою нынешнюю, в Ульяновку, Алёна Дмитриевна Соловецкая, что правда, ездила на «Вранглере». Мужчина, с которым они пять лет встречались, под занавес сделал красивый жест – подарил новый джип. Джипик. Ну, как сказать, «под занавес»? Он надеялся таким подарком Алёну Дмитриевну возвратить. Нашим же бабам много не надо. И не такая уж безумная цена вопроса, прямо скажем – вполне вменяемая для нормального мужчины. А для того «пятилетнего» «чтобы был» – так и вовсе смехотворная. Но не для врача. Алёне Дмитриевне нравились, ох как нравились джипы. Именно такие – чтобы трясло, чтобы почки норовили провалиться в малый таз и чтобы подкидывало, но вывозило. Всё лучше, чем медленно и плавно напрочь застрять в болоте. Но Северному совершенно не обязательно знать, что у неё джипик «Вранглер». Во-первых – этот джипик не из ведра с грязной водой, а от мужчины, приятного во всех отношениях. Во-вторых – у Северного у самого «Дефендер». Это хоть стой, хоть падай от смеха. «Дефендер» и «Вранглер». Северный и Соловецкая. Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна. Сева и Алёна… Тьфу! Нельзя! Ещё пять минут – и всё!

Через пять минут к Северному явился Сеня – и Алёне не пришлось слишком долго прикидываться спящей, чтобы избежать ещё каких-нибудь неприятных вопросов и обдумывания того, о чём именно умолчать, отвечая, и при этом не солгать. Северный буркнул на малыша Соколова. А зря. Сеня – он хороший. Впрочем, Алёна сама на Соколова и бурчит и кричит. Но когда кто-то… И хотя она знает, что Северный понимает, что Соколов хороший… Вот! Правильное течение мыслей и чувств. Об их общем «младшем брате» Сене.

Алёна улыбнулась.

С Соколовым тогда, во время, и тем более после института встречались всё реже. Ей было некогда. Да и у него были свои дела. Изредка перезванивались. Ещё реже он заваливался в гости.

Потом умерла бабушка, оставив Алёне квартиру. Даже завещание написала. На Алёну. Приватизировала квартиру на себя, Алёну и Алёнину дочь в равных долях. И написала завещание. У нотариуса – всё честь по чести.

– Не то знаю твою мать, финтифлюшку, чёрную вдову! – ворчала бабушка.

– Ба! Ну что ты такое говоришь. Станет у меня родная мать крышу над головой отнимать?!

– Станет! Ой, станет! – причитала бабка. – Такие, как она, знаешь, какими становятся, когда лишнюю пару яиц узрят на горизонте? Ой какими! Ни стыда, ни совести у них не остаётся – все карманы наизнанку. Да и такова вообще паскудная человеческая натура, – вздыхала старушка. – Ты себе не представляешь, во что квадратные метры самых близких людей способны превратить! Только что были друг другу красна девица и Иван-царевич, глядь – два серых волка пасть в пасть скалятся, на смертный бой нарываются!

– Ба! – обрывала Алёна. – Она всё-таки моя мать, и я её всё-таки люблю!

– Она – моя дочь по-любому. И люблю я её без всяких там «всё-таки», – строго выговаривала бабушка неразумной внучке, не понимавшей какой-то очевидной лишь бабушке логики, в которой та не видела никаких противоречий.

Когда бабушка умерла, а мать узнала о завещании – заявилась вкусно поскандалить. Полчаса под материны крики: «Родная мать без куска хлеба оставила!!!» – Алёна Дмитриевна хранила молчание. Затем, когда ей матушкины вопли изрядно надоели, она подошла к хлебнице, достала батон, щедро отрезала от него и протянула родительнице ломоть.

– Что это?! – взвизгнула Алёнина мать.

– Кусок хлеба.

– Да? – и мать задумчиво откусила от протянутого куска белого батона. – А масло у тебя есть?

– Есть. В холодильнике. Поухаживай за собой сама, мама.

– Хорошо, что у тебя всё есть, – мать без второго слова полезла в холодильник. – И профессия. Главное – профессия. Ты – врач. А я кто? Никто! Всю жизнь за алкоголиками подтирала. Матери помогала. Тебя растила. И теперь, на старости лет, я – никто. Мать даже угла мне не оставила! – Она деловито намазала маслом пару кусков хлеба и, вскрыв банку чёрной икры, презентованную Алёне Дмитриевне благодарной пациенткой, в два взмаха ножом вымазала её всю. – Хоть у дочери поем!

– Ма! – перебила её Алёна. – Ты играй-играй, да не заигрывайся. Это – что касается всего – от твоих мужей, что тебя безумно любили, до бабки, которой ты если чем и помогала – так своим отсутствием. Что касается конкретно не оставленного тебе угла, так у тебя, дорогая мама, есть собственная трёхкомнатная квартира. От первого алкоголика. Ты смотри икрой не подавись. Мы её сегодня собирались с твоей внучкой на ужин употребить на двоих, тонким слоем. Мы ж не знали, что заботливая матушка и бабушка явится и сожрёт. Так что я не буду говорить тебе, что я сейчас думаю. Просто рекомендую как врач – тщательно пережёвывай, не торопись. Никто не отберёт.

Мать ничего не ответила на Алёнину колкость и даже отложила бутерброд в сторону. И вздохнула. Алёна даже испугалась – неужто муки совести? Матушка тем временем ещё пару раз повздыхала, как корова, и наконец, набрав полные лёгкие воздуха, шумно выдохнула:

– Нету! Нету, Алёнка, больше трёхкомнатной квартиры! Я её продала!

– Да, да, – пробурчала Алёна. – Ты отличная жена – у тебя мужья не успевают устать от жизни. Ты отличная дочь – никогда слишком не перегружала свою мать присутствием и разрешала ей возиться с внучкой вдоволь. И ты – отличная бабушка. Твоей внучке от тебя ничего не обломится. – Алёна встала из-за стола, достала бутылку водки, налила себе и матери и сказала: – Не чокаясь! За бабушку. За эту святую женщину, вырастившую меня и не оставившую без крыши над головой! – Хлопнула до дна моментально и, не закусывая, срочно налила по второй. – А это, извини, мама, за меня! За долготерпение, за интеллект, за смирение! – стукнулась она своей рюмкой об материну. – Рассказывай.

Рассказ был недолгим, но очень забавным. Матушка как-то сгоняла в Египет – видимо, как раз тогда она и заняла у Алёны Дмитриевны денег «на лечение» не то варикозного расширения вен мочки левого уха, не то на субарахноидит пяточной кости – и вернулась «из санатория» вся из себя воодушевлённая и лет на десять помолодевшая, хотя её календарный возраст ей и без того не давали. Вернулась – и как-то совсем исчезла с горизонта дочери, лишь изредка позванивая и нехарактерно для неё не рассказывая по сорок минут о какой-нибудь ерунде вроде того, какая дрянь новая соседка, что снимает квартиру у Марьи Ивановны – «ну помнишь, из пятой квартиры?» – которая тоже дрянь. Алёна Дмитриевна не могла помнить Марью Ивановну из пятой квартиры, потому что матушка крайне редко приглашала дочурку в гости, а уж с ночёвкой – по пальцам одной руки можно пересчитать. Но мать обычно лучше было не перебивать. Теперь, когда она лишилась кухонно-телефонных сессий с бабушкой, эта карма со всей своей хищностью накинулась на Алёну Дмитриевну. И Алёна Дмитриевна предпочитала её отрабатывать наименее болезненно. Мать быстренько выговаривалась под Алёнины редкие «ага» – и неделю можно было жить спокойно. Тут же – звонить почти перестала, а когда звонила, то не рассказывала часами про себя, а быстро спрашивала: «Как у вас дела?» – и услышав в ответ неизменное: «Ма, всё хорошо!» – завершала беседу. Алёна Дмитриевна даже обрадовалась. Видимо, мамаша опять нашла ухажёра. Но кто мог предположить, что именно нашла мамаша!

Мамаша в Египте, куда она отправилась «в санаторий», увлеклась… дайвингом. И решила – ни много ни мало – в её немолодом уже возрасте, который ей хоть никто и не давал, но год рождения не обманешь, – стать инструктором по этому самому дайвингу. Причём – именно в Египте. В пыльной, незнакомой, полной всяческих опасностей – микро– и макробиологических – для белой женщины стране! Узнав, сколько стоит обучение-оборудование и всё прочее, матушка немного приуныла. Но ненадолго. Она так увлеклась этой идеей! Уже видела себя в гидрокостюме, облегающем её стройную фигуру… Короче, назад пути не было! То, что мать не проговорилась раньше, лишь подтверждало тот факт, что увлечение было серьёзным. И по степени серьёзности близилось к диагнозу. И мать, недолго думая, продала свою трёшку в отличном районе, нынче чуть ли не в центре города. И за год стала этим самым инструктором по дайвингу в этом самом Египте.

– Макаревич долбаный!!! – не на шутку рассердившись, орала Алёна Дмитриевна на свою непутёвую мамашу после того, как та окончила свою нехитрую повесть.

– Ну, Алёнушка, ну ты же уже взрослая! У тебя уже даже дочь взрослая! Мама всю жизнь для вас старалась. Может мама пожить для себя? – заканючила в ответ эта удивительная женщина.

– Идиотка! Если у тебя в том твоём Египте что-то не выйдет – на порог не пущу! Запомнила? – Алёна Дмитриевна налила себе полный стакан водки. Да, она же уже давно взрослая. Очень давно, увы, взрослая. Заведующая отделением родильного дома. Без пяти минут заместитель главного врача по акушерству и гинекологии. Может себе заведующая налить стакан водки?! – Нет у тебя в Москве квартиры. Нет. Поняла? Ты свою на акваланг променяла в базарный день. И я тебя на порог не пущу! – Алёна Дмитриевна залпом выпила.

– Алёна… Это очень хорошо, что ты выпила. Я тебе ещё не всё рассказала. Я, Алёна… Я там, в Египте…

– Телись уже! – Алёна Дмитриевна прикурила.

– Я там, в Египте, замуж вышла! – выпалила мамаша.

– Бля…

Алёна Дмитриевна была девушка образованная и культурная. И даже на работе идиоматическими выражениями не злоупотребляла. Ещё в юности она постоянно одёргивала непрерывно матерящегося друга Сеню, но сейчас… Сейчас она просто не нашлась, что сказать.

– Бля! – повторила Алёна Дмитриевна.

– Ты не волнуйся, Алён. Он не этот… Не мусульманин. Он немец. Пожилой немец. В меру пожилой, не старец. Мы с ним там и познакомились. Он меня полюбил с первого взгляда.

– Как же ты с ним общалась? Ты же никаких языков, кроме русского с московским акцентом, знать не знаешь! – только и смогла спросить Алёна, немного успокоившись. Потому что уже успела представить мать в педжабе – рядом с молодым мусульманином. Почему именно молодым? Чёрт его знает. А какие ещё мусульмане встречаются в копеечных отелях с таким нехитрым «всё включено», что только постсовковые граждане с их генетической страстью к подходам к шведским столам с кульками и могут поверить, что туда хоть что-то включено толком.

– Ну как, как… Язык тела… Ну, ты понимаешь! – зарделась матушка, как маков цвет, и игриво взглянула на дочь.

– Вон! – рявкнула та.

Мамаша быстренько смоталась, а Алёна Дмитриевна всю ночь пила горькую, оглашая кухню горьким же смехом.

– Мама, что-то случилось? – спросила вернувшаяся не то с танцев, не то с английского, а скорее всего – с конюшни, дочь.

– Ага, случилось. Твоя бабушка продала свою квартиру в Москве, стала инструктором по дайвингу в Египте, обрела своё счастье с пожилым немцем и сожрала всю нашу чёрную икру.

– Круто! – сказала дочь и погладила Алёну Дмитриевну по голове. – Не расстраивайся, мама. Это даже хорошо. Станет наше семейное недоразумение гражданкой Фатерлянда. И будет у неё красивый кукольный домик и пенсионные льготы. Будем в Германию на каникулы гонять. Ты сколько немцу лет дашь?

– Что? – не сразу поняла Алёна Дмитриевна.

– Сколько лет даёшь немцу, чтобы начал бухать как русский и отправился в мир иной?

Со смехом сошлись на трёх. Хотя что в таких жутких шутках весёлого? В жизни вообще весёлого мало.

А через пару лет, когда в профессиональной жизни уже заместителя главного врача по акушерству и гинекологии одной из московских ГКБ Алёны Дмитриевны Соловецкой случилось невесёлое, она решила, что пора что-то изменить. Она могла бы постараться и выкрутиться, и остаться начмедом – и так далее, и так далее, и так далее. Но если прозвенел звонок – иногда надо поднять трубку и ответить. Мегаполис Алёне давно надоел. Надоела работа. Да, даже работа надоела. Точнее, не сама работа, а атмосфера на работе. Надоели коллеги, надоела бесконечная ответственность, надоели так называемые подруги и приятельницы, сочувствующие Алёне Дмитриевне, завидующие Алёне Дмитриевне и осуждающие образ жизни Алёны Дмитриевны.

«В нравах дамы города N. были строги, исполнены благородного негодования противу всего порочного и всяких соблазнов, казнили без всякой пощады всякие слабости. Если же между ими и происходило какое-нибудь то, что называют другое-третье, то оно происходило втайне, так что не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось всё достоинство, и самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье или слышал о нём, то отвечал коротко и благоразумно пословицею: “Кому какое дело, что кума с кумом сидела?”»

Но до Алёны Дмитриевны было дело всей больнице. Надоел Алёне Дмитриевне и вялотекущий роман с тем самым «пятилетним» богатым дядей. Замуж она за дядю не хотела. Дядя, что правда, и не предлагал. У богатого дяди были жена и дети. Это что, тоже карма? Впрочем, даже если бы этот богатый дядя был одинок, как отрубленный перст, Алёна Дмитриевна всё равно бы не хотела за него замуж. Потому что кожезаменитель. Да и вообще, она уже привыкла жить одна. Она вообще была одиночкой. Даже любимая дочь была просто любимая дочь. Их жизни были рядом, но жизни были разные. Дочь окончила школу и пошла учиться дальше. Поэтому Алёна поднапряглась, продала бабушкину трёшку и купила в этом же подъезде двушку, оформив квартиру на дочь. Добавила к образовавшейся сумме немногие сбережения и купила себе приличный двухэтажный коттеджик с очень ухоженным участком, нечаянно построенный каким-то архитектором «для себя» в глуши, но для себя так и не пригодившийся. Всегда в этой жизни есть место времени, когда чьё-то «для себя» оказывается ему совершенно не к лицу, а тебе как раз впору.

Один только Семён Петрович Соколов никогда и ни за что не осуждал Алёну Дмитриевну Соловецкую. Но виделись они редко. Раз в год Сеня непременно заскакивал с матами-перематами и кучей подарков наперевес – поздравить с днём рождения Алёнину дочь. Последние десять лет он порывался Алёну познакомить с каким-то «обалденным мужиком».

– Тут, типа, такая, значит, тема, Алёнка! Мужик, бля буду, высший класс! Я тебе говорю, он тебе в натуре понравится – ты охуеешь!

– Сеня! Ну когда же ты уже перестанешь сквернословить?! Сколько можно! И не хочу я ни с кем знакомиться. Если что-то моё должно быть со мной – оно будет со мной, так или иначе.

– Вот, знаешь! На случай надейся, а сам не плошай! И я тебе ещё не простил, что ты ко мне на свадьбу не пришла!

– Сеня. Я не могла, я дежурила!

– Отмазки не канают! Ты могла поменяться!

Разумеется, Алёна Дмитриевна могла поменяться. Но она не захотела. Она не захотела быть на свадьбе у Сени. Чтобы его невеста не почувствовала себя… Не почувствовала себя не невестой. Уже позже, познакомившись с Олесей, она поняла, что её опасения были лишними. Олеся Александровна была очень умной женщиной. Но кто же тогда это знал?

– Вот была бы у меня на свадьбе – уже десять лет как была бы, типа, приличной женщиной! Короче, вот тут твоей малой из Франкфурта привёз, оху… обалденно модная вещь!

Сеня был мил и забавен. Но Сеня не был тем человеком, который мог бы заставить Алёну Дмитриевну изменить своё решение. Так что она переехала в глушь. Чем и была очень довольна. Устроилась на работу в Ульяновскую ЦРБ, где как раз только-только умер начмед.

Возможно, это и был для Соловецкой тот самый дауншифтинг, о котором так много шумели в последние годы. Только Алёне Дмитриевне свой вариант – недалеко от Ульяновки – нравился больше, чем вариант Гоа, на предмет копеечных фруктовых соков которого в экстазе билась вся менеджерская поросль недоделанных печориных.

Всё в жизни Алёны Дмитриевны пришло в норму. Дочь не огорчала и, живя совершенно самостоятельно в теперь её законной квартире в Кунцеве (по тому адресу и в том подъезде, куда Соловецкую подвёз Северный), вела себя как взрослый и ответственный человек. Алёна, заботясь о дочери, даже завещание написала, хотя завещать, кроме скромного, хоть и уютного, удобного и современного коттеджика, особо было нечего. Но завещание есть завещание. Чтобы бабуля из Египтов-Германий не принеслась, в случае «если», собственность с внучкой делить. Алёнина дочь заслужила. Она хорошо училась, отлично соображала и с тринадцати лет сама зарабатывала не только пресловутые карманные деньги, но и на что повесомее – тряпки, обувь. И маме всегда преподносила хорошие подарки по поводу и без. Хотя дочь начмеда крупной больницы могла позволить себе и не грести навоз в денниках ипподрома. Могла. Но не позволяла. Когда тебя любят – любишь и ты. С дочерью не было «куриной», насквозь фальшивой «задушевности». С дочерью была настоящая любовь, не требующая бесконечных нюней и ненормальных бабских истерик. Как оно так хорошо всё вышло? Как-то так. Вышло – и хорошо.

Так что дочь не огорчала. Нынешняя работа – не напрягала. Чем может напрягать работа в Ульяновской ЦРБ после безумств многопрофильной столичной клиники? Возможно, Алёна Дмитриевна и теряла квалификацию, потому что все плановые операции направлялись в Москву в связи с нищетой районной больницы. Больницу, кстати, и вовсе планировали закрывать. Об этом свидетельствовал, как минимум, последний бюджет, куда меньший бюджета празднования дня не то ландыша, не то деревянной свистульки в уездном городишке. Но Алёну Дмитриевну и это не расстраивало. Может, чёрт возьми, и права мамаша?! И нужно дёрнуть куда-то наобум и найти там себе занятие, кардинально отличное от всего, что знал и умел? Возможно, Алёна Дмитриевна – прирождённый собиратель устриц на калифорнийском побережье?.. Непонятно зачем Алёна Дмитриевна открыла себе визу в США.

Да и вообще за время жизни сильно за городом она стала спокойнее. Мужчин у неё не было вовсе. И она по ним, признаться честно, соскучилась.

Когда забирала свой загранпаспорт с визой, решила заехать к Сене, раз уж в Москве и время есть. Ночевать Алёна Дмитриевна собиралась у дочери. А у Сени собиралась выпить. Потому и «Вранглер» оставила во дворе, перед тем как отправиться по делам. Она сейчас вообще чаще всего доезжала только до Кунцева. Жаль было тратить время в пробках. Она даже – наконец-то! – соскучилась по той, по своей детской Москве. И даже по детским своим ощущениям от метро и Красной площади с её окрестностями. Отчего бы и не побродить?

А у Сени – Северный.

А Соловецкая соскучилась по мужчинам.

Всё просто, и нечего извлекать из чуланов всякие там «чувства кожи». Ересь это всё! Всё ересь, кроме калифорнийских устриц. Да и они, признаться честно, тоже – сопли соплями! Ну, разве что под водку…

Алёна Дмитриевна зашла в свой кабинет – куда более скромный, чем прежний, столичный. Переоделась. Достала из сумки мобильный. Пролистала телефонную книгу. Открыла номер Северного. Уже было собралась набрать, но… Но бросила трубку в карман халата и вышла из кабинета. Пока устрицы далеко-далеко в Калифорнии, надо про обязанности на своей «ферме» не забывать. Какой такой Северный? Профессор был такой, Северный. Пару лекций на четвёртом-пятом курсе у них читал. На шестом уже не читал – умер. Так что никаких Северных. Да и выходные уже прошли.

Гоголя у него зачем-то взяла? Блажь дурацкая! Хотя почему? Наверное, чтобы были следующие выходные. Вот до следующих выходных и выбрось его из головы и прочих мест. Иди работай, Звезда Иванна!

И Алёна Дмитриевна Соловецкая работала, до самой пятницы не позволяя себе никаких мыслей о господине Северном.

В пятницу – позволила. Но позвонить ему решила в субботу. Только в субботу. Не сметь звонить ему в пятницу!

Глава пятнадцатая

Придя вечером пятницы домой с работы, Северный решил сосредоточиться на окончательном решении интеллектуальной задачи. Оно уже было, это решение. Оставалось лишь найти верный способ, подставляя в свои ментальные построения все имеющиеся в наличии факты.

Северный сварил кофе, налил виски, поудобнее расположился в кресле и…

И тут позвонила Алёна!

Увидев, от кого входящий, Всеволод Алексеевич аж подпрыгнул. Ему обожгло солнечное сплетение, и ЧСС резко возросла. И кто? Кто тут пятидесятилетний мужик? Решив досчитать до десяти, чтобы успокоиться, и только после этого ответить, он мысленно произнёс «один» – и схватил трубку. Вдруг она не дождётся окончания демонстрации его выдержки? И тогда он точно тронется. Он уже близок.

– Алёна, привет! – сказал он спокойно и непринуждённо.

Алёна Дмитриевна и близко не могла заподозрить, что так спокойно отвечающий ей мужчина только что чуть не сверзился на пол, разлил своё обожаемое драгоценное виски, причём – прямо на валяющийся тут же, забытый ещё в понедельник, том раритетного собрания сочинений Гоголя, не обратив на это никакого внимания. И что частота сердечных сокращений его резко увеличилась в ответ на выброс катехоламинов. Она, ни о чём таком не подозревая, даже слегка расстроилась. Она претерпевала адовы муки, дав себе клятву раньше субботы не звонить. И вот – стала клятвопреступницей! Позвонила в пятницу вечером. А он спокоен, как снега Килиманджаро. Никаких страстей, старый пень! Сейчас она ему задаст!

– Сева, привет. Это удобно будет, если я приеду к тебе… сегодня? То есть, наверное, приеду уже завтра. После полуночи. Я если сейчас выеду, то при отсутствии пробок как раз и выйдет. Ты как? – каким-то дурацким просительным тоном пролепетала в трубку Алёна Дмитриевна и ужасно покраснела. И сильно разозлилась на себя. Прям до слёз! Потому что собиралась ему «задать», а ведёт себя… Ведёт себя, как когда-то! Дура! Ещё и ехать к нему собирается. Самовывозом на самовыеб! Сейчас он ей ответит, что сильно занят и пусть она приезжает в другой день. Сейчас только сверится с графиком случек на предстоящий год и…

– Алёна! Алло! Алёнушка! Слышишь? – Сильно обозлившаяся на себя Алёна только сейчас включилась в бушевавшую трубку. – Алёна! Я сам за тобой приеду куда угодно! Я очень, очень хочу, чтобы ты была со мной! Алёна!!! Куда ты пропала?

– Я не пропала! – сдержанно ответила Алёна. – Я тут. Не надо за мной приезжать. Я сама к тебе приеду. – И, уже практически успокоившись, добавила: – Я очень быстро кручу педали велосипеда, если что.

– Может быть, ты чего-то хочешь? Чего-то там, ну, не знаю, поесть чего-нибудь конкретного? Чего-то, кроме виски, выпить? Кино какое посмотреть? – продолжил Северный – и не сразу заметил ливень коротких гудков.

Алёна Дмитриевна уже заводила машину и выезжала из двора. Ей, что правда, пришлось вернуться. Отъехав метров на пятьсот, она сообразила, что уехала в тапках и без сумочки. Тапки-то ладно, а права, документы на машину и деньги – в сумочке.

Еле собрав мозги в кучу и просто чтобы не сойти с ума от ожидания, Северный изучил содержимое пакета, присланного ему частным детективом. Прикинув нос к носу, умножив то на это, а полученное произведение – на другое-третье, сопоставив со сведениями от пятых-десятых, он пришёл к совершенно определённым выводам. И даже не ужаснулся. Ну что может в подлунном мире удивить судмедэксперта? Ровным счётом ничего. Что может тронуть судмедэксперта, ожидающего свою любимую? Всё то же ничего. Но почему-то, пока он готовился к Алёниному приезду, пока ставил в духовку молодой картофель со сливочным маслом и укропом, пока заворачивал в фольгу сёмгу, пока седьмой уже раз варил свежий кофе «к приезду», пока думал о том, о чём думать не полагается, в голове нет-нет да и крутилась фраза: «Земля – это ад другой планеты». Кажется, за авторством создателя одного из самых мощных психокультов – Гурджиева. Ироничный был мужик, ничего не скажешь. Скорее даже – циничный. Ну, кто сам без этого греха… Цинизм – не убийство. И потому весёлых жуликов Всеволод Алексеевич Северный даже любил. А убийц Всеволод Алексеевич Северный не любил. Он, собственно, поэтому и выбрал свою специальность – чтобы иметь возможность подкрадываться к ним изнутри, как вирус, от которого не избавишься аспирином.

Глава шестнадцатая

В субботу утром Северный, несмотря ни на что, отправился на привычную пробежку. Кажется, вместо пяти он бегал уже все семь дней в неделю. Чем больше занят, тем больше успеваешь. Чем больше тренируешься справляться с занятостью – тем лучше с нею справляешься!.. Если бы Алёна Дмитриевна не спала как убитая – наверняка обиделась бы. Впрочем, плохо ещё он знал Алёну. Она непременно обидится задним числом. Мужчины вообще мало чего понимают в женщинах. «Женщина – это такой предмет… просто и говорить нечего», – как написал пресловутый Гоголь. Что для мужчины просто пробежка – для женщины затаённая неумолкающая боль. «Смог отправиться на свою проклятую пробежку, когда я здесь?!»

Но Алёна Дмитриевна крепко-крепко спала, и был Северный на своей ежеутренней пробежке или не был – так и не узнала. Потому что проснулась она от банальнейшего, поданного в постель, кофе.

– Эх, Севка, жить бы так медленно, напрочь по-уездному! Вставать рано, долго ходить в халате. Бранить каких-нибудь домовых крепостных, что нахальны уже, как члены семьи. Долго пить кофий на веранде, а ещё лучше – у реки. Днём объезжать на лошадке поля. Вечером управляющего распекать…

– Ну, барыня, у вас и запросы! Чем сейчас-то хуже?

– И сейчас хорошо, – Алёна села и принялась за кофе. Северный услужливо прикурил сигарету.

– Тебя не смущает, что я курю, ещё даже не почистив зубы?

– Меня в тебе ничего не смущает. Алёна, выходи за меня замуж!

– Очень романтично, – скептически сказала Алёна и, прищурившись, выпустила дым. – Ты же ничего обо мне не знаешь.

– А что мне надо о тебе знать?

– Ну, например, то, что мой взгляд изредка бывает стальным. Что я бываю очень жёсткой. И даже жестокой. Или ты полагаешь, что это просто удача – безотцовщина, к тому же бабушкой воспитанная, далеко не из профессорско-врачебной семьи, смогла стать начмедом крупной столичной больницы? И ещё я сумасшедшая. Потому что только сумасшедшая могла послать эту самую столицу к чертям собачьим.

– Теперь я знаю. Предложение в силе. Что-то ещё?

– Да. На велосипеде я катаюсь только ранним утром. Для поддержания тонуса, так сказать. Обычно я предпочитаю ездить на «Вранглере».

– Я вчера сам загонял его на стоянку. Что-то ещё?

– Этот «Вранглер» мне купил мужик, с которым у меня был пятилетний роман. В качестве прощального подарка. Я приняла. Тебе противно?

– Если бы ты сказала мне, что мужик, с которым у тебя был пятилетний роман, купил тебе на прощание букетик увядших фиалок, а ты их приняла, – тогда бы мне было противно.

– У меня взрослая дочь.

– Это я уже знаю.

– А у тебя – Маргарита Пименовна. И вообще – ты маменькин сынок, вот! – Алёна затушила в пепельнице сигарету, поставила чашку обратно на столик и перевернулась на живот. Северный погладил её по спине.

– Скорее уж Рита – сыночкина мама. Она всю жизнь была капризной девочкой, изображавшей из себя решительную бабищу. Иногда, в особо важных случаях, она не изображала решительную бабищу, а была ею по-настоящему. Рита Бензопила – женщина, каких мало. Но с тех пор, как умер отец, ей стало некому компостировать мозг своими капризами. Потому у нас с ней такой негласный договор – мы делаем вид, что она тиран, а я – её раб. Но только очень дозированно. Мы играем в эту игру. Я – потому что люблю Риту. Рита – потому что без этой игры она скиснет и моментально одряхлеет. Бодрая Рита обходится мне дешевле – не в смысле денег, а в эмоциональном плане. И я буду, как и прежде, дозированно играть по этим правилам до самой Ритиной смерти. Но Рита, кроме того, милейшее существо на самом деле. Она спасла тьму детских жизней. И она очень-очень добрая. Просто так же, как и некоторые, частенько щеголяет своим стальным взглядом по поводу и без.

– Сам дурак! – прогнусавила Алёна в подушку.

– Ну так как? Принимаешь предложение?

– А ответ надо давать немедленно? Если предложение действует только ограниченное время, то я отказываюсь от такого предложения! – Она вскочила с кровати и весело посмотрела на него. – Мы с тобой всего неделю знакомы!

– Так не дети уже. Чего тянуть? – он подыграл ей в тон.

– Всё равно. Ты слишком торопишь события, – Алёна посерьёзнела. – Я не готова.

– Когда будешь готова, скажешь?

– Ни за что! Женщины о таком не говорят! Повторяй своё предложение раз в неделю, например. Договорились?

– Да хоть каждый день!

Уже за завтраком, восседая за столом в трусах и майке Северного – уж очень полюбилась ей эта униформа, и она, признаться, была в ней мила и трогательна, а вовсе не так уж пугающе пронзительно красива, как наверняка была бы в каком-нибудь специальном женском белье для таких случаев, – Алёна спросила:

– А что там с этим вашим делом, из-за которого Соколов в прошлые выходные устроил нам бессонную ночь?

– Вы оба её устроили, моя дорогая. Ты тоже заводная, как заяц с барабаном. Ещё кофе? Как вчерашняя сёмга?

– Кофе? Да. Можно ещё. Кофе много не бывает. Вчерашняя сёмга ещё вкуснее, чем вчера. Или я сильно за ночь проголодалась?.. И вот только не надо трактовать этот простой факт двусмысленно! – перехватила она взгляд Всеволода Алексеевича.

– Да? Эх! А я уже надеялся!.. Шучу-шучу, отдыхай, расслабляйся. Всё успеем, – он подлил ей ещё кофе. – Двусмысленность иных фактов – лишь в их трактовке. И частенько очевидное вовсе не так уж и очевидно, а кажущееся таинственным – проще пареной репы.

– Кстати, ты когда-нибудь пробовал пареную репу?

– Ты удивишься, но – да! Удивительная гадость!

– Какой ты старый! Ты даже пробовал пареную репу!

– Алёна, ты засранка!

– Но ты мне не ответил, что там с этим вашим делом.

– Тут я должен вскричать: «Чёрт, я чуть не забыл!..», но я не буду врать тебе – я не забыл. Что там с этим нашим делом, я знал ещё вчера и прямо на сегодня назначил его решение. Точнее – публичное оглашение решения задачки. А не сказал я тебе об этом ещё вчера по двум причинам: во-первых, ты бы могла из каких-нибудь отчасти глупых, отчасти гордых соображений – что частенько одно и то же! – типа «не помешать», не приехать ко мне. А во-вторых, хотя я и назначил на сегодня сбор некой группы лиц, но все детали стали на свои места именно тогда, когда я готовил для нас ужин.

– Я же так поняла, что ничего такого особенного – с точки зрения криминала – там нет? Какая-то дура решила рожать в ванне, туда и стекла. Не так?

– Так-то оно так всё… Если бы этим ограничивалось. Но потерпи до вечера. Поедем к Сене и…

– О нет!!!

– Ты хочешь, чтобы Сеня приехал сюда?

– Нет!!!

– Вот и я из двух зол выбрал меньшее. К тому же милейшая Олеся Александровна в сильно заграничной командировке, и, значит, Сеня в субботний вечер связан по рукам и ногам отпрысками. Да и в любом случае, ресторан – не самое удачное место для подобных экзерсисов.

– Сеня с отпрысками – это огромное зло! Так что я согласна даже курить на подъездных сквозняках, лишь бы они всей компанией, тьфу-тьфу-тьфу, сюда не заявились!

– Курить на сквозняках не придётся. Я же сказал тебе, что Олеся Александровна в сильно заграничной командировке. И надолго – на три недели. К её приезду выветрится не только всё, что будет накурено, но также и то, что будет высказано и подумано. Что более важно, кстати. Ментальные флюиды крепче цепляются за интерьер, нежели банальные смолы от сигаретного дыма.

– А Сенино стадо молодняка как будет себя вести? Они же всю поляну изгадят!

– Да пусть себе. Запущу их в родительскую спальню и разрешу устроить там погром. Я вообще отлично управляюсь с детьми! – Северный горделиво расправил плечи.

– С маленькими, – ехидно заметила Алёна.

Северный сделал вид, что пропустил ремарку мимо ушей, и продолжил:

– Георгине намотать свежий памперс я наказал заранее. Так что Сеня уже чистит свою конюшню, насколько это возможно, и даже пугал меня ужином. Понятия не имею, чем это нам грозит.

– Будем надеяться, что он пошутил. Но что всё-таки?..

– Потерпи до вечера! А после завтрака мы с тобой принимаем ванну и отправляемся в постель. А затем, как глупые влюблённые, будем кататься на ржавом пароходике по Москве-реке. Не хочешь пригласить дочь?

– Хочу. Но она не будет с нами кататься. Потому что очень тактичная девушка. И к тому же она сегодня работает. Потому что – напоминаю тебе – не маленькая.

– И где работает немаленькая дочь?

– На ипподроме. И вообще, я тут чувствую себя прекрасной возлюбленной, а ты мне взрослой дочерью в харю тычешь!

– Ладно-ладно, понял. Нельзя за флажки. Не буду. Пока…

Теперь пришла Алёнина очередь сделать вид, что она пропустила реплику мимо ушей…

– Слушай, Алёна. Оставив конкретное дело в стороне, я всё-таки не могу понять, что толкает современных девиц рожать вот так вот. Ты всё-таки ближе к бабскому племени, тебе виднее… И вообще, вся дикость этого так называемого естественного подхода… «Духовная терапия» за бабки. На индульгенции сильно смахивает. Так их церковники никогда бесплатно не раздавали. Баш на баш, как говорится…

– Разумеется, не бесплатно! Эта игра в «уестествление» вообще отнюдь не для бедных людей. Часто «естественными» мамочками становятся именно обеспеченные. Те, которые хотят за свои деньги всё самое лучшее и – что немаловажно – всё самое «трендовое». Коляски и памперсы вышли из моды? Айда покупать самые дорогие слинги по пятнадцать штук под каждую пару обуви. И подгузники из самой «экологически чистой» марли. Беременность в «Благорожане» – это ещё цветочки. Такса на роды – уже завязи. А потом понеслась душа в рай: консультации по грудному вскармливанию, рекомендации по развитию малыша – в итоге с одного клиента приходит такая сумма, что ой. Счета хозяек этих благорожан вполне себе конкурируют со счетами владельцев розничных сетей. И принципы те же. Ничем не гнушаются. Даже если ты «Пятёрочку» с «Бахетле» перепутал – своё возьмут. Какая разница, чем приторговывать – огурчиками малосольными или благословением Вселенской Матки в розницу. А именно эта конкретная «Благорожана» – просто какой-то непотопляемый крейсер. Даже после того, как их так называемая «консультант» сломала полугодовалому ребёнку ножку – никто из сектанток даже не плюнул в сторону своей гуру. Напротив. Жанна Стамбульская, руководитель «Благорожаны», кругом, особенно в их любимом коллекторе – Интернете, – в открытую заявляла, что родители сами сломали ребёнку ножку. Разумеется, потому, что не слушались советов гуру в полной мере. Идейную вдохновительницу и хозяйку «Люльки» вообще осудили. С отсрочкой исполнения приговора до тех пор, пока её младшему не исполнится сколько-то там… Не помню. Так эта, из «Люльки», теперь только рожает и рожает. И прекрасно себе вместе со своим криминальным сроком дальше ведёт занятия для лохушек.

Ещё они, эти гуру, очень ловко обкатывают психику. Что главное для женщины, хотящей ребёнка, вынашивающей ребёнка и, наконец, ребёнка родившей? Разумеется, сам ребёнок. Вот на это они и давят. «Это же ТВОЙ ребёнок!» – говорят они обалдевшей от желания забеременеть, траченной прогестероном и совсем уже подъехавшей от пролактина бабе. «Почему за твоего ребёнка должны отвечать совершенно чужие ему дяди и тёти? Им наплевать на ТВОЕГО ребёнка! Ты – мать. Только ТЫ отвечаешь за ТВОЕГО ребёнка!» Вроде бы идея правильная. Кто бы спорил. Да только идея «Свобода. Равенство. Братство» тоже была правильная. А что на выходе? Относительная свобода, паритетное равенство и волчье братство в пределах социальной группы партийных товарищей, так, что ли? А вот толковую на самом деле евгенику, за то, что её опорочили и изнасиловали нацисты, засунули куда подальше, как будто она виновата… Виски в этом доме наливают, в конце концов, или нет?!

Северный молча налил и жестом показал, мол, не прерывайся. Алёна щедро отхлебнула, прикурила сигарету и продолжила:

– Так вот, идея про собственную ответственность за собственного ребёнка очень правильная. Но почему-то все руководители сектантов, размахивая этой правильной идеей, внедряют в головы своей паствы, что всё, что выходит за пределы твоих естественных возможностей, – лишнее и опасное. Врач, прививка, смесь, коляска и так далее… Не может твой собственный организм вырабатывать антибиотики? Следовательно, антибиотики – зло! От смеси – проблемы с желудочно-кишечным трактом, не говоря уже про иммунитет. От коляски – сплошные нервные потрясения. Ведь ребёнок в коляске так безумно одинок! Зря смеёшься, Сева. Именно это – «ребёнок в коляске безумно одинок!» – заявила мне одна последовательница уестествлённых. «Отчего же? – спросила я её. – Как раз наоборот, из коляски ребёнок видит окружающий мир. Голубое небо, зелёную травку, собачек, кошечек, птичек и всё на свете. А в вашем слинге он видит только вашу грудь». «Зато он не одинок!» – заявила она. Промытый мозг выше логики. Одинок, и баста! От прививок вообще дети умирают гроздьями. А в отдельную кроватку своих деток кладут только женщины, не готовые принять материнство! Им всё это несут гуру, они несут это друг другу, взаимно запугивая друг друга и неся эту ересь своим подругам. И подобным образом, Севка, поступают вовсе не безграмотные деревенские мамки. Безграмотных деревенских мамок сейчас нет. Деревня, слава богу, в курсе, что существует врачебная помощь, увы, не в полном и должном объёме на селе доступная. И как раз деревня, как я уже и говорила той ночью, от врачей не отказывается. То, что зашёптывания, сглазы и прочая эзотерика сейчас одинаково популярны и в деревне, как испокон веку, так и в городах, – это есть. Но ещё есть одна деталь: для деревенских женщин зашёптывания и молитвы не отменяют медицинского вмешательства! А вот для женщин городских, перечитавших горы вредной и ненужной литературы – тоже денег стоит, между прочим, у деревенских на эту макулатуру средств нет! – для женщин городских, умеющих и имеющих возможность серфинговать в Сети и находить сообщников, что называется, «своего круга», эзотерические практики – точнее будет сказать: «прочтение/прослушивание пурги об эзотерических практиках» – является более чем достаточным основанием для того, чтобы гнать тех самых врачей, как мух поганых.

Это вообще мракобесие какое-то – то, что они принимают за эзотерику. Ты когда-нибудь обращал внимание, сколько рекламных газеток, а то и просто листовок-объявлений типа: «приворот-отворот, снимаю порчу и венец безбрачия, верну-уведу любимого»? Как ты думаешь, какое место это занимает в жизни некой массы населения, если у этих «тружеников» мистических нив есть клиентура? А она есть – иначе бы не было у «потомственной бабки Пелагии» денег на печатную продукцию. Вот ещё что это – «потомственная бабка»? Глупость какая-то! И никто – никто! – не контролирует деятельность этих пахарей астрала. Вынуждена сказать, при всей моей нелюбви к ней, что только православная церковь отговаривает своих прихожан обращаться к бабкам-колдуньям и дедам-ведунам. А других борцов я и не знаю. Те же попы частенько отправляют в больницу, я знаю примеры. Как раз одну такую мамашу, в голове которой была страшная каша из чёрт знает чего и, разумеется, бога, – наш уездный священник и отправил к педиатру с немножко уже синим ребёнком. Да с такими выражениями, что наш Сеня позавидовал бы. Я же не спорю, что какая-нибудь ведьма-надомница, проводящая, по сути, психотерапию для взрослых людей, оказавшихся в кризисной ситуации, или для малыша, боящегося темноты, в самом деле иногда позволяет найти выход. Но не в таких же масштабах! Кто только не идёт в «эзотерический» бизнес. Актёры-неудачники, смекалистые пенсионерки. У меня у самой есть знакомая из серии «Миллионера из меня не вышло, переквалифицируюсь в управдомы!». У девочки по жизни были сильно большие запросы, а делать она ничего толком не умела и не хотела. Теперь веды преподаёт на Бали. Обалдеть! Три года назад только в помадах и духах разбиралась, а сейчас – веды! Так что клиент у этих плюс-минус талантливых обманщиков всегда есть. К тому же все обманщики – ласковые. А вот врачи… Вот скажи мне, Севка, отчего администрацию захолустного уездного городишки, в окрестностях которого я сейчас обитаю, очень сильно волнует День ландыша или какой-то там свистульки? Настолько волнует, что они друг другу глотки готовы перегрызть и в один и тот же день устраивают два праздника этого самого ландыша-свистульки – один субсидирован из городского, другой – из областного бюджета. И при этом ни городскую, ни областную администрацию не волнует, что детская инфекционная больница настолько мала, что в отделении – это громко и документально сказано, по сути «в палате» – воздушно-капельной инфекции размещается сразу шесть детишек. Двое с крупом, остальные – с неясными ОРВИ. Вот скажи мне, Севка, врачи в этом виноваты? Им что, этих детей у себя дома лечить? Так у уездных врачей дома тоже не особняковые просторы. Но угадай, на кого направлен негатив разозлённой мамочки, приехавшей лечить ребёнку ОРВИ, а получившей в придачу круп с золотистым стафилококком? Вопрос риторический. Я знаю, что ты знаешь ответ. Да-да, именно на врача. В его лице – за всё про всё, и за вселенскую несправедливость. Всё правильно. Врачи виноваты. В нехватке персонала, в низких зарплатах, в высокой ответственности, в злопамятстве больных. Во всём виноваты. У нас между врачами и народом, можно сказать, царствует взаимная ненависть. Врачи, несмотря ни на что, исполняют свой профессиональный долг. Даже если хамят. Даже если анализы перепутали. Пациенты врачей ненавидят, даже если вылечили, выходили и в зад поцеловали на прощанье. Истории о том, как «мою бабушку сгноили в коридоре!» – любимая страшилка. Может, чью и сгноили. Может, и чьего-то дедушку. Василия Аксёнова, вон, «в коридоре гноили», и? Нет, ну знали бы, что именно Аксёнов в коридоре, так кинулись бы в первую очередь. Но специально они ни Аксёнова, ни «чьих-то бабушек» в коридорах не гноят. Просто не хватает рук, не хватает оборудования, не хватает лекарств и мест в палатах. Да что я тут?.. Ты всё это сам знаешь. А уж как родной народ ненавидит акушеров-гинекологов, неонатологов и педиатров – так и не передать. Только газету любую раскрой – и увидишь заголовок: «В Новожопинске хирурги удалили здоровой женщине здоровую матку, а врач-неонатолог нарочно заразил ребёнка СПИДом!» Как можно заразить СПИДом? Заразить можно ВИЧ-инфекцией. Заразиться. И отнюдь не в больнице. Журналисты безграмотны. Им – были бы рейтинги. И ни одна добрая весть не вызывает такого интереса, как весть злая, агрессивная.

Так что глупость, внушаемость, суеверия, имидж нашей родной медицины – и имеем то, что имеем. Есть и ещё одна причина. Как ни удивительно прозвучит, но эта причина – одиночество. Раньше семьи были больше, связи – крепче, и никогда беременная не оставалась одна. Мамки, бабки и даже ненавистные свекрови – холили, лелеяли, пеклись, беспокоились. А теперь она, вся такая современная, сидит у мерцающего модного монитора, муж на работе, мама – в лучшем случае – на другом конце города. А в Интернете – вот они, подруги! И подруги вызывают в реал. В реале – тёплое благорожановское содружество, где можно обрести поддержку таких же глупых, внушаемых, суеверных, одиноких бедолаг. За счастье и радость быть с кем-то они готовы поставить на кон всё. И в итоге вместо действительно собственной ответственности за собственного ребёнка имеем тупоголовый курятник, где ни одна курица веры себе и веры в себя не имеет вообще. И любой гуру может заставить плясать их под свою дудку, и по его команде любая из них будет бегать по кругу даже с отрубленной головой. О какой тут собственной ответственности за собственного ребёнка может идти речь, когда даже та, что уморила своего ребёнка в прямом эфире, теперь только и делает, что приводит цитату из той паскудной знаменитой дискуссии: «Вообще-то ты мать, тебе виднее, но лично я ничего такого не вижу». Так написала ей одна из этих гуру. И у дурной мамаши акцент сдвигается угадай в какую сторону? Не в ту, где сказано, что она сама мать и ей и правда виднее. А в ту, где гуру лично – ЛИЧНО ГУРУ – «ничего такого не видит». И ребёнок умирает у мамаши на руках. И что бы там ей ни орал материнский инстинкт про больницу, она, тупо пялясь в монитор, думает не о своём ребёнке, не о личной ответственности за него. Она думает: «Ой, ну вот побегу я к врачу, а окажется, что ничего серьёзного. И что скажут девочки, когда узнают, что всё могло обойтись и нас напрасно положили в страшную больницу, закололи страшными антибиотиками и испортили всю карму вдоль и поперёк?»

– Забавно! Меня в детстве тоже интересовало, почему курица без головы ещё бегает. Механизмы казались мистическими и таинственными. И даже пугающими. А оказалось – рефлекторная дуга.

– Ну да. Всё мистическое и таинственное просто, – Алёна вздохнула. – Да ну их к бесу! Устроила тут лекторий. У меня с тобой романтическое свидание, между прочим! Идём уже гулять и в койку.

– В койку – и гулять!

– Ладно. Кстати, то, что я тут несла, тебе хоть как-то помогло?

– Тебе сказать правду или солгать?

– Ах ты скотина!

– Шучу-шучу. Помогло. Мне пассаж про одиночество понравился. Это действительно многое объясняет. Не в конкретном деле, а вообще.

– А мне одиночество нравится. Сидишь себе нечесаная, ни о ком не думаешь, ни на кого впечатления не надо производить, ни под кого подстраиваться не нужно… Красота! Мне с собой не скучно. Чего его бояться, одиночества-то?

– Люди, как правило, сами не понимают, чего боятся. Просто привычка. То ли «триумфальное шествие» советской власти надо за это благодарить, то ли, копай глубже: неизбежную кару за грехи. А для меня всё равно главный грех – тупость. Подумаешь, гордыня. Подумаешь, лестницу до неба захотел построить. Чего в этом плохого-то? Богам не по душе, что им кто-то в пятки лбом тыкается? Или всё же больше не по душе церковникам, что кто-то может на монополию посягнуть? Власть – она для порченых. И какая разница, что это за власть – духа, денег, славы, идиотизма?.. А нечёсаная ты и сейчас прекрасно себе сидишь, разве не так? И, к слову, совсем ты не похожа на утопленника, как обещала неделю назад. И мне ты любая нравишься.

– Ну, это потому, что я много двигалась ночью и быстро гнала накануне, вот антидиуретический гормон и не справился. Но ничего-ничего, ещё через недельку, в самый, так сказать, канун отторжения эндометрия, я непременно буду похожа на водяной матрас и буду отсиживаться у себя в избушке, обложившись книжками, конфетами, анальгетиками под своего любимчика Хью Лори. И никто не помешает мне любить Хауса M.D. воплями: «А не выпить ли нам чаю?!» – подразумевая, естественно, что я должна встать и сделать этот грёбаный чай.

– Я бы непременно сварил тебе кофе и обязательно принёс в постель. И мы бы вместе смотрели «Доктора Хауса». Я тоже люблю хорошо продуманные постановки. Для моего мозга – это способ отдохнуть. Успокаиваешься впечатлением, что кто-то думает за тебя. Отдаёшь себе, конечно, в этом отчёт, но и отвлечься успеваешь.

– Ну, ношение кофе в постель имело бы место только первые пару циклов, дорогой Всеволод Алексеевич. Такова селяви, и не убеждай меня в обратном. Я сама никогда замужем не была, но я же не слепая, не глухая и к тому же – акушер-гинеколог. Так что опыт наблюдений за чужими женскими жизнями у меня колоссальный. И через пару-тройку лун ты, дорогой мой Северный, как и все другие, даже самые лучшие из лучших, мужчины, кофе мне не только носить в постель, но даже варить бы перестал. Ничего ужасного в этом нет, я же не инвалид и сама могу. Но скажи, зачем мне, не инвалиду, в доме тот, кто через пару-тройку лун привыкает ко мне настолько, что кроме как: «А не выпить ли нам чаю?!» или: «А не пожрать бы нам чего?» – и всё в таком духе, – уже ни на что и не способен? И только не говори мне сейчас про пресловутый стакан воды, который подать будет некому! Не то я тебе расскажу не менее бородатый анекдот про «что-то пить совсем не хочется!». Если я буду настолько беспомощной, что стакан воды сама себе поднести не смогу, – значит, настало самое время умирать. Разве не так? – поддела она Северного. – И всё вы, Севушка, врёте. Все вы, мужчины, в этом месте врёте про «мне всё равно, как ты выглядишь!». Очень вам не всё равно. Сиди тем субботним вечером недельной давности на кухне у нашего рационального безумца Сени Соколова не я, а, скажем, хорошая женщина сорока лет, чуть рыхловатая, чуть полноватая, чуть не так сиятельная из-за другой, не овуляторной, фазы цикла, не в брендовых джинсах цвета кофе с молоком и не с сапфирами в ушах, а в обыкновенном сарафане no name и с милыми фенечками на пухлых коротких пальчиках, сиди там самая обыкновенная хорошая, душевная, умная и образованная женщина, готовая за тебя душу продать и нести тебе чай прямо в окоп в любое время дня и ночи, то где бы ты был нынешним субботним утром, Северный? Тут же и был бы. На своей софе, со своим виски, в объятиях Гоголя. Не взвизгнул бы ты при виде нашей с тобой самой обыкновенной – в хорошем смысле этого слова – современницы: «Какая красивая!» И не потащил бы ты её к своей разлюбезной Рите Бензопиле, потому что твоя матушка способна оценить экстравагантность красоты и простить ей язвительность и фарс, но не способна, как и ты сам, оценить красоту самой обыкновенной милой женщины. Так что не ври мне больше про «мне всё равно». Не всё равно тебе. Ни одному мужику не всё равно.

– Ну ты, Алёна, прям… «Трагедия маленькой женщины в…» В чём там её трагедия?

– Трагедия любой маленькой женщины в том, чтобы быть хозяйкой большого дома, – подхихикнула Алёна Дмитриевна. – Это ещё Джек Лондон всё популярно расписал.

– Ладно, я больше не буду врать тебе про всё равно. Мне приятно, что ты красивая.

– Вот так-то лучше. И вообще, хорош уже болтать! А то «в койку, в койку…», а сам…

Глава семнадцатая

Вечером в Сениной квартире, больше похожей на просторный сарай, заставленный роскошной, но сильно попорченной мебелью, собралась «группа лиц». Северный, Соколов и Соловецкая. А также – следователь, закрывший «ванное» дело в связи с отсутствием состава преступления, и Саша – бывший охранник Корсакова.

Всеволод Алексеевич и Алёна Дмитриевна прибыли раньше остальных, и Семён Петрович, раздираемый зудом гостеприимства, пытался чуть не насильно угостить друзей собственноручно сварганенным ужином. Алёна Дмитриевна, заглянув в казан и брезгливо сморщив нос, процитировала:

– Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновением и клал первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец – он сыпал перец, капуста ли попалась – совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох, – словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выдет.

– Ничего я туда не пичкал! – обиженно огрызнулся Соколов. – Я старался! Это – минестроне!

– Пичкал не ты, а повар Ноздрёва, неуч! – строго сказал ему Северный. – Минестроне, Сеня, – это суп. А мине страшно смотреть на эту плотно спрессованную массу топором порубленных овощей!

– Сами вы неучи! Я, между прочим, за эту неделю совсем веру в человечество потерял, а вы… Кстати, помогли тебе те фотографии, что я тебе послал? А то, что гуру меня познакомила с бабой, типа сильно духовной акушеркой, которая собралась отрабатывать грехи моего рода, чтобы внутриутробно не передались, а если не удастся отработать грехи, то…

– Тсс! Терпение, мой друг, терпение! Дождёмся всех. К тому же я хочу пустить пыль в глаза Алёне Дмитриевне своим блестящим умом, сверкающей интуицией и высокоочищенной логикой!.. Сеня, а где детки? Что-то никто не кидается мне под ноги, не бодает в мочевой пузырь и не спешит нагадить на замечательную юбку Алёны Дмитриевны?

– Так я их, типа, запер в спальне, как ты и приказал. А Георгина дрыхнет в детской. Я её отваром пустырника напоил. Кстати, в «Благорожане» одобряют пустырник! – горделиво подбоченился Сеня.

– Ну, не корень солодки, не цикуту, не кровохлёбку – и то слава богу! – вставила Алёна.

– Кровохлёбка? Ой, что-то я там такое слышал… Я же тебе вроде писал и говорил, Сев, помнишь? – Сеня с изяществом бегемота унёсся, через пару секунд вернулся с блокнотом и начал его лихорадочно листать.

– Не ищи. Я же всё-таки акушер-гинеколог, хотя и совершенно бездуховный. Кровохлёбка, она же – чернобыльник – это такая трава, которую ещё наши прабабки запаривали, если менструальное кровотечение вовремя не приходило, а приплод не был желанен. Пару стаканов такого настоя, баня, луг выкосить – и, может быть, «сорвётся». Коварная трава. В малых дозах – регулирует цикл. В больших – вызывает маточное кровотечение.

– Подумаешь, какая-то трава! – хмыкнул Сеня.

– Мак – тоже «какая-то» трава, а из него опиаты добывают.

– Семён Петрович, – перебил однокашников Северный. – Я не понимаю. Даже если ты запер троих малолетних негодяев в вашей спальне, как тебе и было велено, то отчего они не ломятся оттуда, как умалишённые, обдирая когти об косяк?

– Так я же им, типа, кинул кусок мяса, как тиграм в клетку, – тут же забыл о кровохлёбке Сеня. – Купил звездатую железную дорогу Дарию, зашибенскую кукольную хазу в два этажа с гаражом, машиной и мебелью Даше, а Жорычу, типа, крутой батут. Часа два-три на уничтожение всего этого им всё-таки потребуется, так что некоторое время они не будут рваться на волю. К тому же я им там поставил горшок для Жорыча, а для всех – ящик запрещённой Леськой кока-колы в банках, резиново-мармеладного говна мешок и дерьмовых киндеров три ведра. Дарий самопровозгласил себя барменом – так что это надолго!

– Да-а-а… – протянула Алёна Дмитриевна. – Конец спальне. То-то Леська обрадуется!

– Так я ей как раз обещал к возвращению там ремонт сделать. Вот завтра и начну! – радостно заржал Соколов.

Друзья едва успели получить по чашке отвратительного пойла – Соколов не позволил Северному сварить кофе, – как в дверь позвонили. Ей-богу, Всеволод Алексеевич был готов расцеловать явившегося следователя. Следователь, в свою очередь приглашённый к липкому Сениному кухонному столу, выпил чашку залпом, ничуть не поморщившись. И даже не уточнив, что там вообще. Горячее – и ладно. «Для желудка важно – вовремя кипяточку поесть», как сам он и говаривал. А явившемуся вслед за ним бывшему корсаковскому охраннику Саше Алёна Дмитриевна сама предложила, для бодрости духа, так сказать. Саша вежливо отхлебнул и поставил чашку обратно на стол.

Когда с «кофейной церемонией» было покончено, Сеня всех пригласил пройти в гостиную, где к приходу гостей убрал, надо признать, на славу. Те игрушки, что не влезли в покалеченные ящики сделанной на заказ мебели, Сеня тщательно распихал ногой под диван и под кресла, предварительно сметя их со всех горизонтальных поверхностей. Сам радушный хозяин и подруга его Алёна Дмитриевна присели на диван, следователь и охранник Саша расположились в креслах.

– А ты будешь стоять, заложив руки за спину, и вещать нам из центра комнаты, прям как Эркюль Пуаро? – съехидничала Алёна.

– Я не сыщик. А что до Пуаро, во-первых, его истории всегда пестрели горами трупов. А мне, дражайшая Алёна Дмитриевна, горы трупов, признаться честно, по роду моей основной деятельности изрядно надоели. И в деле – назовём его условно, чтобы почтить традиции жанра, «Естественное убийство» – труп всего один. До обидного мало, особенно для когорты современных детективщиц, не многим из которых приходилось лично воочию лицезреть мёртвое тело. Одна из героинь романов Агаты Кристи – писательница Ариадна Оливер, с весьма едкой самоиронией списанная с самой себя, – в одной из историй так и сказала: «Если бы я знала, как на самом деле выглядят трупы, я вряд ли так усеивала ими страницы моих книг. Впредь их будет меньше!» Во-вторых, у меня нет фрака для исполнения финальной арии, да и в зале присутствуют далеко не все заинтересованные лица. Скорее наоборот – все собравшиеся здесь сегодня лица абсолютно не заинтересованы ничем, кроме чистого любопытства, профессионального интереса и уважения к жизни как таковой. Разве что кроме меня самого, потому что мне положен гонорар за труды, и гонорар этот мне должен не кто иной, как Леонид Николаевич Корсаков, в данный момент находящийся в Лондоне. На следующий же день после смерти горячо любимой единственной дочери туда и отбывший. И даже не присутствовавший на похоронах. На похоронах, к слову, вообще мало кто присутствовал. Безутешный муж Олег, чуть не кидавшийся на крышку гроба. Вы, Саша, хранивший сдержанное скорбное молчание. Частный детектив, нанятый Всеволодом Алексеевичем Северным. И несколько каких-то девиц, кои, по словам всё того же детектива, до обидного мало знали о покойной. Одни из девиц никак не могли вспомнить, где же они с покойной Анастасией Леонидовной познакомились. Другие – не знали, сколько ей лет. Казалось бы, молодую и красивую девушку, дочь олигарха, должно куда больше народу провожать в последний путь. К слову, поминок не было вообще. Саша в воскресенье был господином Корсаковым рассчитан без объяснения причин, и потому после похорон, на которых посчитал нужным присутствовать, бывший охранник отправился домой. Безутешный муж сел в машину и отправился в особняк по красивому адресу, чтобы собирать чемодан в самолёт. Стайку девиц загрузили в симпатичный катафалк и куда-то увезли. Куда – проследил всё тот же частный детектив. И повезли «подруг» покойной вовсе не в тот же особняк, дабы они, поедая пирожки и, не чокаясь, хмелея, поминали свою товарку, а повезли их прямиком в бюро ритуальных услуг, организовавшее похороны. Откуда девицы разлетелись по городским кофейням – тратить заработанные суточные на чизкейки с латте. В принципе, я даже одобряю отсутствие поминок, это я способен понять и, поняв, само собой, принять. Лично мне претит набивание желудка в ознаменование того, что кому-то уже никогда не отведать французского лукового супа. Но традиции есть традиции. А у русских, как известно, традиции, верования и суеверия так крепко слиты воедино, что лучше перекреститься лишний раз – «на всякий случай», чем афишировать свою неприязнь к чему бы то ни было.

И в-третьих, Алёна Дмитриевна, я не могу претендовать на мизансцену от Эркюля Пуаро, потому что и самого убийства как такового тоже не было! Как все справедливо и предполагали с самого начала. Так что убийцы нет не только среди присутствующих, но и вообще нет в этой истории. Мне некого эффектно объявить. Я могу лишь разобрать весьма замысловатый шахматный этюд, в котором фигур на поле оказалось несколько больше, чем нам было заявлено.

– Зачем же я тогда всю неделю таскался в эту «Благорожану», как на работу, если убийства нет? – первым нарушил паузу, взятую Северным, Семён Петрович. – Я там, между прочим, десять штук успел оставить! Слава богу, всего лишь рублей.

– На что ты успел их там потратить за неделю? – ахнула Соловецкая.

– На что, на что! На брошюрки, на правильную подушку для живота моей неразумной беременной жены. На индивидуальное занятие по обучению правильному дыханию. На диагностику моей ауры, на очистку моего эпифиза и на укрепление супружеского энергообмена по фотографии!

Следователь и бывший охранник Саша хранили молчание. Следователь – потому что давно и хорошо знал Северного. А Саша, видимо, потому, что от природы был немногословен.

– Какой ты кровожадный, Сеня! Нет убийства, так тебе уже и никуда ходить не хочется! Ты не зря ходил в «Благорожану». И именно обнаруженные тобой фотографии, а также кое-что, тобою не отмеченное, но мне тщательно пересказанное, натолкнули меня на одну шальную мысль, предпосылки к которой неясно носились в коре моего головного мозга ещё с самого визита в особняк. А вчера, по получении подробного отчёта от частного детектива, окончательно оформились. Но любая реконструкция, друзья мои, – дело тщательное, требующее кропотливого и внимательного подхода. Потому начнём с событий недельной давности.

Утром прошедшей субботы раздался звонок с просьбой о помощи. Я бы даже сказал, с требованием помощи. Звонили вы, Саша. Ну, разумеется, не царское это дело – звонить. Когда вам с требованием о помощи звонит охранник, то по умолчанию признаётся очевидным тот факт, что полномочия на звонок охраннику делегированы. И, значит, босс в курсе. Босс уже на месте происшествия. Так будет казаться любому, кто живёт в современном мире и хотя бы немного знаком с законами современной иерархии. Охранник без распоряжения своего нанимателя глазом не моргнёт, даже обнаружив в кровавой ванне дочь своего нанимателя. Что сделает охранник? Правильно! Охранник позвонит своему боссу и испросит указаний. Так вы, Саша, и поступили, не правда ли?

– Да, я уже вам говорил, Всеволод Алексеевич.

– Повторите ещё раз, Саша. Для собравшихся здесь, в особенности – для господина следователя.

– Леонид Николаевич послал меня к Насте домой за пакетом с какими-то бумагами. Брелок от ворот у меня свой, ключи от дома тоже. Но дверь в дом была не заперта. Я вошёл, позвал Настю. Анастасия Леонидовна не откликнулась. Я набрал её мобильный – гудки идут, но без ответа. Я перезвонил Леониду Николаевичу. Он велел мне подняться наверх. Если не отвечает – войти без разрешения. Мол, она беременная, совершенно одна, мало ли что могло произойти. Так что не время для глупых условностей! Я поднялся. Постучал. Без ответа. Толкнул дверь – она поддалась. В спальне – беспорядок. В ванной комнате слышен шум воды. Я постучал. Без ответа. Я толкнул дверь и увидел… – Саша сглотнул, – …увидел то, что вы, Всеволод Алексеевич, чуть позже сами видели. Меня, как я вам уже и рассказывал, – бывший охранник Корсакова несколько замялся, – стошнило, и я спустился вниз, в кухню. Потому что вернуться в ванную Анастасии Леонидовны не мог.

– Почему вы не удостоверились в том, что она мертва? – впервые подал голос следователь.

Саша растерянно посмотрел на Северного. Всеволод Алексеевич хранил молчание.

– Она выглядела как мёртвая. И… И к тому же она была голая, а она всё-таки…

– И что вы сделали?

– Тут же позвонил Леониду Николаевичу.

– И вот тут самое время задать вопрос в основном тебе, – обратился Северный к следователю. – Почему ни ты, никто из опергруппы вообще, не опросили Александра подробно на предмет того, почему, как и когда он оказался в особняке? Потому что все мы мыслим чаще всего стереотипами. Раз и хозяин, и охранник в особняке – то и вызвал охранника сам босс. Именно в такой последовательности. Учитывая, что, когда вы подъехали, я уже констатировал ненасильственность смерти, то и тратить лишнее время и силы, а также мыслительную энергию – вроде как уже ни к чему. Вот будь Настя Корсакова холодным оружием истыкана или огнестрелом продырявлена, то и ты, и твои орлы ни с одного находящегося в доме гражданина не слезли бы, пока не раскрутили последовательность действий каждого. А тут – чего думать? – всё ясно. Вот и Саше стало ясно, что блондинка в ванне мертва. И он был недалёк от истины. Если жизнь в ней ещё и тлела – плюс-минус с поправкой на почти горячую воду и температуру в помещении, – то вряд ли бы её хоть кто-то, кроме непосредственно Иисуса, мог бы исцелить. Но Иисусу всё никак не визируют второе пришествие, потому блондинка в ванне скончалась ещё до приезда отца. Не говоря уже обо мне. И я тоже принял на веру, что сперва в особняке появились муж и отец, и только потом – охранник. Это, собственно, и следовало из рассказов Плотникова и Корсакова. Но последний уже давно прислугу и охрану за людей не считает, а первый быстро этому научился. Охранники же вообще народ немногословный – пока прямого вопроса не задашь, никакого ответа не получишь. Всех ввели в заблуждение стереотипы. – Северный снова обратился к охраннику: – Саша, вы ещё раз позвонили Леониду Николаевичу – и что сказали?

– Сказал, что Настя у себя в ванне, всё вокруг в крови. И она, похоже, мёртвая.

– Что он вам ответил? Пожалуйста, как можно ближе к оригинальному тексту.

– Он сказал: «Звони куда следует, я еду!»

Корсаков недолюбливал нашу доблестную милицию-полицию. То ли в связи с собственным анамнезом, то ли из общих соображений, не важно. Саша это знал. Любой охранник – всегда невольный свидетель жизни хозяина. Застольных разговоров и разнообразных прецедентов. Поэтому когда, месяца три-четыре назад, Корсаков дал Саше мой телефон со словами, мол, если вдруг что – криминал или попытка – звони сначала ему, а потом уже в «Скорую», милицию и прочее, он не был удивлён. Я всё верно излагаю, Саша?

Бывший охранник в ответ молча кивнул.

– Корсаков, разумеется, имел в виду себя, бизнес, но никак не свою дочь. Но Саша распоряжения босса не только не обсуждал, но даже ни мгновения над ними не размышлял. Потому и позвонил мне. После Саши в особняке появился Олег, муж Насти, и моментально побежал наверх. Буквально через пару минут внёсся и Леонид Николаевич. И Саша ему тут же сообщил, что вызвал того самого Северного, как и было велено на соответствующий случай. Человека с репутацией на предмет мертвецов и лучшими рекомендациями от оставшихся в живых. Саша так витиевато не выражался, я утрирую, но суть вашего доклада была такова, не правда ли?.. Спасибо. Господин Корсаков своего телохранителя и бойца по всяким поручениям за таковую инициативу вовсе не похвалил. Но резко выругался и нахмурился. Странная реакция, да? Ну, вызвал охранник судмедэксперта, проявил инициативу. И что? Всё равно тут будет судмедэксперт. Не Северный, так другой. Но Северный же лучше? Чего же над телом дочери материться? Но Саша этому не придал особого значения, по-человечески рассудив, что не самое удачное время для мелких обид. И уточнил, стоит ли уже вызывать милицию. На что Леонид Николаевич зло и как-то себе под нос пробормотал: «Послушаем, что скажет этот хвалёный Северный, а потом уж…» В это время сверху спустился Олег Плотников, Настин муж, и был не так уж чтобы слишком безутешен, каковым он был уже при мне, а как-то, как сформулировал мне Саша во время нашей в понедельник состоявшейся приватной беседы, – «скорее озадачен».

Хмурый и злой Корсаков хватает озадаченного Плотникова и тащит его на кухню. Хлопает дверью – и наш свидетель более ничего не слышит. Так что Саша просто сидел на диване в холле. Пока не подоспел я. Не кажется ли всё это странным? Отец не кидается сразу к дочери. Любимый и любящий муж, позже бьющийся в конвульсиях на диване, спускается вниз не в слезах и соплях, не падает в обморок прямо там, его даже не выворачивает, в отличие от всё того же охранника, бывшего покойной совершенно посторонним человеком. Разумеется, люди очень по-разному реагируют на смерть близких. Кто-то бьётся головой об стену, кусает губы до крови, заламывает руки – причём не в фигуральном, а в буквальном смысле. Кто-то замирает, оглушённый, и некоторое время живёт как сомнамбула. Кто-то разводит кипучую деятельность, таким образом справляясь с горем. У меня есть некоторый опыт наблюдения за поведением родных и близких усопших. Некоторый двадцатипятилетний опыт. Потому могу точно сказать, что озадаченность ни разу ещё не свидетельствовала о настоящем, истинном горе или шоке. Озадаченность – реакция ментальная на изменение некой предполагаемой схемы. Малыш, сумевший засунуть мамину шпильку в розетку, – ошарашен. Оглушён. Обожжён. Стукнут болью. Но малыш, не сумевший засунуть мамину шпильку в розетку, – озадачен. Ему не больно. Он просто не понимает. Вот дырка, вот шпилька. Отчего не засовывается? Вот что такое озадаченность. Олег был озадачен. Со слов Саши, разумеется.

А тогда я застал то, что застал. И несмотря на ситуацию – точнее сказать: именно смотря на колоссальный опыт наблюдения за поведением человечьего стада в подобных ситуациях, – я насторожился. Насторожила дверь в ванную. Охранник пришёл – закрыта. Муж появился – всё равно дверь осталась закрыта. Он не выбежал в панике, как утверждал, не помня ничего. Как поступил бы действительно слабый человек, узревший труп жены. Он, весь такой нервный, не забыл закрыть дверь «как было». Почему? И почему он переодевался? Насторожила и нарочитая театральность супруга. Он вёл себя как бездарный актёр, не слишком утруждавший себя репетициями перед премьерой. Или просто времени на репетиции не было. На гениальный экспромт мало кто способен. И к тому же так любимых жён не оплакивают. Мужчины склонны оплакивать любимых женщин в одиночестве, набравшись под завязку и воя на луну. Насторожил внезапный обморок Корсакова, после того как я предъявил ему внучку, обнаруженную в коробке из-под обуви. Это был даже не обморок в классическом, обывательском смысле, а скорее поведенческий коллапс. Резкий выброс катехоламинов и адреналина в ответ на опасность. Что называется «лишиться чувств» можно и от радости, от счастья, в конце концов – даже от оргазма. Если только ты женщина. Мужчины же склонны лишь к кратковременной потере ориентации в изменившейся ситуации. Сильный мужик быстро приходит в себя. Но что делает быстро пришедший в себя сильный мужик? Он вырывает свою плоть и кровь из рук спасителя, прижимает к себе… Крайний вариант, не спорю. Но хотя бы подойти, посмотреть, проявить интерес и внимание. Но – нет. Внучка Корсакова так и остаётся примотанной к груди вашего покорного слуги вплоть до самой передачи её из рук в руки хранителям из племени неонатологов, унесших её пусть не со святым, но опытным водителем под своды реанимации новорождённых. Всё насквозь было как-то фальшиво и пестрило поведенческими несоответствиями.

Что после? Корсаков моментально приходит в себя. Отсылает убитого горем Олега, не дав мне толком его расспросить. Как будто боится… Но кого или чего? Явно не Олега. Он боится, что Олег что-то ляпнет сгоряча? Корсаков чувствует, что «хвалёный Северный» уже ощущает диссонанс. Поэтому вслед за ним отсылает Сашу. Чтобы пришедший в себя Саша не вспомнил каких-нибудь деталей. Каких? Но – не придерёшься к Леониду Николаевичу. И я аккуратно пробую выдержку Корсакова на зуб. Но он крепок и судмедэксперту не по зубам. Рассказывает некоторый анамнез жизни, большей частью правдивый. И вот тут моё чувство всеобщего всему несоответствия начинает не просто мигать, но пульсировать. Потому что, когда он рассказывает о мёртвой уже Насте, о том, какая она была якобы неприспособленная к жизни, а местами и вовсе несуразная, – в его глазах сияет гордость. Не горечь, не чувство утраты, а огромная безразмерная гордость. Он явно говорит о живом человеке – о мёртвых так не говорят. Он говорит о своей дочери так, как будто у неё – вся жизнь впереди. Как будто она умна, и удачлива, и… Но как же тело в ванне? С ним уже возятся менты и эксперт из судебки, а безутешный отец сияет глазами, как Ален Делон, не забывая изображать скорбь. Но мимика лжёт чаще, чем выражения глаз. Я кидаю на его сторону пробный мяч: «Моё дело, как вы справедливо заметили, – раскопать всё, что можно. Или закопать – всё, что нужно. В рамках законодательства, разумеется». И он его отбивает! Он говорит мне весьма двусмысленным тоном: «Ваши услуги будут щедро оплачены в любом случае». Я ему заявляю о ДНК, а он так напрягается, как будто упустил какую-то обидную ерунду в многомиллионном контракте! Из-за которой весь его профит может улететь в тартарары, заметь эту «ерунду» юрист того, с кем он заключил сделку. Затем Корсаков утверждает, что судмедэксперт может звонить ему в любое время дня и ночи, но сам трубку более не берёт, а на следующий день и вовсе улетает в Лондон, уволив охранника Сашу. И судебно-медицинская экспертиза, и милиция-полиция приходят к выводу, что дело выеденного яйца не стоит и любого рода суицид ненаказуем, потому что наказывать уже некого. Первый раз, что ли, очередная дурёха под стогом загнулась? Нашли чем удивить! Пока всё понятно?

– Мне! Мне непонятно, как же всё-таки не всплыло, что первым в доме появился именно охранник, а не муж и отец?

– Сеня! Ты обращаешь внимание на то, что шкаф оказался дома раньше тебя? Охранник для хозяина некоторым образом собственность. В лизинге или по кредиту – но собственность. Ты же жил на съёмных квартирах, ты должен понимать этот тонкий момент. Да и самому «шкафу», – Северный обратился к бывшему охраннику, – не придёт в голову сообщить, что он пришёл в особняк раньше мужа и отца собственницы. Кроме того, Саша вовсе не считал это важным – кто, когда и в какой последовательности явился. Поэтому фразу «мой зять обнаружил» – съели все, включая самого охранника. Ему и в голову не пришло оспаривать первенство в этом сете. Олегу же и Леониду Николаевичу оставалось только обрадоваться, что вошедший в ванную комнату спальни Насти Корсаковой Саша оказался настолько впечатлительным, что и не заметил, вот просто не заметил – опять же, особенности человеческой психики, иногда настолько сосредотачивающейся на именно для него по какой-то причине пугающем и страшном, что всё прочее уже просто перестаёт существовать, – рядом с кровавым блином, распростёртым на полу, обыкновенное новорождённое человеческое дитя.

Северный замолчал.

– Сева, не томи! – вдруг подал реплику следователь.

– Просто забавно смотреть на выражения их лиц, – он кивнул на Сеню и Алёну Дмитриевну. – Саша-то – молодец. Всё так же бесстрастен, как и прежде. Потому что ничто не может вывести его из себя. Ничто, кроме зрелища молодой блондинки в окровавленной ванне. Простите, Саша, но когда-то ваша родная сестра, старшая, решила именно так свести счёты с жизнью, не так ли? Десятилетний мальчуган вернулся из школы и увидел то, что увидел. Никакие оторванные руки-ноги, а также головы, валяющиеся хоть на тротуаре, хоть на проезжей части, по роду деятельности, включая опыт военных действий, Саше не страшны. А вот молодая блондинка в кровавой ванне… Потому ребёнка он и не заметил. И потому и после не хотел более в ванную комнату заходить. Что дало возможность Олегу Плотникову не замеченного Сашей ребёнка в коробку из-под обуви и упаковать. Корсаков хотел, чтобы первым на месте события оказался именно охранник. Леонид Николаевич, что правда, не предполагал, что новорождённый будет отдыхать на полу, а не утонет в ванне. Но в любом случае – о таковой травме психики в анамнезе своего охранника был осведомлён и отдавал себе отчёт в том, что в помещении, где мёртвая дева плавает в красной воде, более пары мгновений тот оставаться не сможет. Корсакову надо было, чтобы туда зашёл кто-то, кроме него или Олега. Кто-то, кто, не увидев на самом деле ничего толком, первым скажет: «Ваша дочь мертва», а потом честно и уверенно будет убеждать в этом остальных. Потому что сам в это верит. Жёсткому Корсакову и смазливой размазне Плотникову останется только подтверждать объективное незаинтересованное опознание.

– Я ничего не понимаю, – хрипло сказала Алёна Дмитриевна, – Корсаков что, убил собственную дочь? Она же вроде сама умерла. Он знал, что она собирается рожать с духовной акушеркой или совсем одна? Пришёл, увидел и не воспрепятствовал, не оказал помощь?..

– Терпение, Алёна Дмитриевна. Терпение… Первоначальные мои версии тоже никак не хотели укладываться у меня в голове. Если позволите, то сделаю краткий экскурс в одну очень прикладную деталь танатологии, – Северный оглядел присутствующих. – Спрашиваю в основном у господина следователя, потому что он об этом знает, но Семёна Петровича и Алёну Дмитриевну мне надо просветить.

Следователь махнул рукой, мол, мели, Емеля…

– Так вот, дорогие мои Семён Петрович и Алёна Дмитриевна, вы оба много раз наблюдали в кино процедуру опознания трупа. Безутешный кто-то приходит в морг, служитель на мгновение срывает покров с лица покойного, безутешный кто-то тут же заходится в безудержном всхлипе и, прижимая платочек к глазам или зажимая платочком нос, тут же трусит головой, мол, да-да-да! В жизни всё несколько иначе. Семён Петрович дел с трупами, слава богу, не имел вообще. Алёна Дмитриевна, насколько мне известно, как минимум с одним трупом дело имела. И скажите мне, госпожа Соловецкая, насколько труп в морге был похож на живую женщину, которая хоть и поступила к вам без сознания, но всё-таки ещё была жива?

– Ну-у-у… – протянула Алёна, раздумывая. – Мне сложно судить. Я просто знала, что женщина, поступившая с геморрагическим шоком, и труп женщины на секционном столе – как бы это сказать? – идентичны. Я не думала, насколько живая пациентка и труп похожи. Меня на тот момент, честно говоря, больше интересовали результаты вскрытия. Потому что, если бы септических тромбов не оказалось, то…

– Спасибо, Алёна Дмитриевна. Вы сказали правильно: «Я просто знала, что женщина поступившая и женщина на секционном столе – это одна и та же женщина». Как просто менты и просто судмедэксперты знали, что труп женщины в ванне – это труп Анастасии Леонидовны Корсаковой. Её опознали отец и муж, и даже охранник не был против того, что это труп именно Анастасии Леонидовны. Какие ещё нужны свидетельства? Кто запросит большего, чем когда и отец, и муж, и даже незаинтересованный охранник опознали? Саша даже ещё раз смотрел на неё, в гробу, пристально и внимательно – такое было моё задание. И честно мне признался, что он не может наверняка сказать. И был прав. Потому что трупы совсем не похожи на живых людей. И два трупа блондинок одного возраста, одного роста, примерно одинаковых черт лица будут схожи куда больше, чем были схожи живые блондинки. И всё бы так сошло, если бы я в ту субботу не сказал про ДНК, а Корсаков так не напрягся. Я сказал, если честно, на всякий случай. Необходимости в генетических исследованиях не было никакой. Очевидное дело. Но я сказал про ДНК – и Корсаков улетел в Лондон, а Олег и вовсе исчез. Скорее всего, он в том же Лондоне, если уже не в Америке. Причём в Южной.

– Чёрт тебя побери, Северный! Ты скажешь, наконец, в чём дело?! – Алёна Дмитриевна начинала выходить из себя.

– Блондинки! – вскочил с места Сеня и забегал по комнате туда-сюда. – Чёрт, блондинки!!! Я думал, что блондинки на той фотке – сёстры. Что, у Насти Корсаковой была сестра? И её отец убил Настину сестру?

– Сеня! Не неси чушь! Сядь. А ещё лучше налей всем по чуть-чуть, а потом сядь – и не неси чушь.

– У меня нет виски. Только водка и коньяк.

– Коньяк сойдёт, – сказал следователь.

– Мне водки, если можно, – попросил охранник Саша.

– И своей подруге Алёне Дмитриевне тоже можешь налить водки, а не то она меня сейчас съест, – ухмыльнулся Всеволод Алексеевич. – Алёна, я неумолимо двигаюсь к финалу! Скоро ты всё узнаешь.

Соколов всем налил и сел.

– Ты бы пошёл проверил, что там в спальне.

– А, уже всё равно!

– Я про детей. Что-то подозрительно тихо.

– Это для тебя тихо, – проворчал Сеня Северному, – а я слышу каждый их звук. Так что всё у них в порядке, в отличие от спальни. Рассказывай уже давай!

– Да, Сев, давай завязывай уже по-быстрому, у меня дел ещё – до ночи разгребать. – Невзирая на реплику, было заметно, что проглоченный залпом, как водка, коньяк слегка примирил следователя с окружающим миром.

– Действительно, чуть позже раздобытые в «Благорожане» фотографии двух обнимающихся, смеющихся, гладящих друг друга по животам красивых блондинок лишь подтвердили мою совершенно фантастическую, казалось бы, гипотезу. Но уже в понедельник я знал группу крови Насти Корсаковой. Или будем именовать её теперь более корректно – «труп блондинки». В понедельник я знал группу крови «трупа блондинки», я знал группу крови младенца, обнаруженного мною в коробке из-под обуви, и я узнал группу крови Олега Плотникова, по его собственному уверению – мужа «трупа блондинки» и отца ребёнка, которого блондинка, ещё не будучи трупом, произвела на свет. У «трупа блондинки» группа оказалась третьей, у ребёнка – четвёртой, а у Олега Плотникова – первой. И судя по выражению ваших лиц, только один Саша не понимает, что это значит.

Соколов снова сорвался с места, из какой-то кучки хлама в углу извлёк потрёпанный листик, огрызок цветного карандаша и принялся что-то бешено чертить.

– Сеня, не черти решётки Пенета, двоечник несчастный. Даже следователю ясно, что Олег Плотников с первой группой крови не может быть отцом ребёнка с четвёртой, – ехидно произнесла Алёна Дмитриевна, посасывая водку, как коньячок.

– Почему? – подал наконец никем не инициированную реплику бывший охранник Корсакова.

– Помните, Саша, про А и Б сидели на трубе? Но для того чтобы А и Б вместе уселись на этой трубе, надо, чтобы наличествовали и А и Б. Геном ребёнка строится исключительно из генома родителей. Если у кого-то два нуля – первая группа, а у кого-то исключительно Б, только латинское, и тот же ноль, то, при всех просчитанных вариантах взаимного обмена «кирпичами», на трубе у нас будут сидеть либо два нуля, либо ноль и Б. Но никак не А и Б, – объяснила Алёна охраннику. Тот нахмурил лоб и зашевелил губами.

– Точно! Не может, чтобы у нулевого папаши и третьей мамаши был четвёртый ребёнок! – завопил из угла с кучкой хлама Сеня. – У неё – III (В0), у него – I (0), значит, у ребёнка может быть или третья, или первая группа крови. Вот если бы у Олега была вторая, а у Насти Корсаковой, или как её там, – третья, то тогда у их ребёнка могла быть четвёртая группа крови!

– Да, Сеня, это прорыв. Я думала, что настолько знания не забываются. Это же даже не первый семестр, а базис для поступающих в медицинские и биологические вузы.

– Ну, если краткий курс элементарной менделевско-гороховой генетики завершён, то я продолжу. – Северный стал прохаживаться туда-сюда по комнате.

– Сева, это ещё ничего не значит. Просто отцом ребёнка Насти Корсаковой мог быть вовсе не её благоверный. Это сплошь и рядом, ничего такого военного. Если бы мужики знали, сколько из них растит не своих детей, то в этом мире ванн кровавых на всех не хватило бы! – подал голос следователь.

– Разумеется! Об этом я подумал в первую очередь. Ну, согрешила и согрешила Настя Корсакова. А все мои версии и психологический анализ происходящего и участников – просто блажь, игры разума. Но всё-таки что-то витало. Так нарочито разбросанная везде реклама этой «Благорожаны» вопила: «Это не мы! И даже не она! Там, там ищите!» Решил агента Сеню некоторое время с задания не отзывать. Мучил меня “труп блондинки”. И к тому же сквозь мысли первой очереди неотвязно проступала более жирная, вроде как абсурдная: «А вдруг «труп блондинки» – вовсе не труп Насти Корсаковой?» И вертелось, неотвязно вертелось: «– Вам нужно мёртвых душ?.. – Найдутся, почему бы не быть… вам, без сомнения… будет приятно от них избавиться?.. верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду». Поскольку материала у меня не было – сплошные умозаключения, то я нанял детектива раскопать всю подноготную Насти Корсаковой, Леонида Корсакова и Олега Плотникова. А тут ещё Сеня очень к месту, кроме бредовых идей, приносит мне в клювике из «Благорожаны» фотографию двух беременных, как две капли воды из Можайского водохранилища похожих друг на друга и… на «труп блондинки». Да так похожи, что мой грамотный судмедэкспертный взгляд не сразу отличит. Мне даже приснился кошмарный сон, не посещавший меня с самых первых лет моей доблестной службы, когда он мучил меня регулярно. Знаете какой? О, это был не сон, а мечта психиатра! Как минимум – психоаналитика. Мне снилось, что я стою посреди анатомического зала, столы не в ряд, а концентрически выстроились вокруг меня. Эдакая «ромашка», в центре которой я, в слегка посеревшем, воняющем трупным запахом белом халате. И на каждом столе – труп. Огнестрельный, отравленный, утопленный, зарубленный, заколотый, повешенный, черепно-мозговой… И я медленно начинаю вращаться вокруг своей оси, пытаясь опознать лица трупов. У меня стойкое ощущение, что лицо каждого трупа, возлежащего на многочисленных лепестках «ромашки», мне знакомо. И не просто знакомо, а, что называется, до боли знакомо. У каждого трупа – родное лицо. Но я не могу понять чьё. Это совершенно мучительно. Я медленно вращаюсь вокруг своей оси, столы медленно вращаются в противоположную сторону. Кручение-верчение нарастает и становится уже просто какой-то бешеной каруселью, размазывающей и без того мутное пространство моего знания о лицах этих трупов. И вдруг всё резко и внезапно останавливается – и я прозреваю. Но не взглядом, а внутренним знанием. И отчётливо и ясно понимаю, уже не глядя на мёртвые тела, – у каждого трупа «ромашки» моё лицо – лицо Всеволода Северного.

– Срань господня! – охнул впечатлительный Сеня.

Бывший охранник сглотнул, а следователь залпом выпил ещё бокал коньяка, прежде услужливо обновлённый Соколовым.

– Не то слово, Сеня, не то слово. И я даже сейчас не буду выговаривать тебе за то, что ты помянул господа твоего вкупе с отнюдь не изначальным его словом… Ну да было и сплыло. И поздняя, недавно посетившая меня вариация повторяла тот самый мой сон, с той только разницей, что на сей раз чудовищная карусель вертела вокруг меня трупы блондинок, похожих на ту, из ванной комнаты дочери Корсакова.

Семён Петрович, каждый вечер детально мне писавший, что с ним произошло в «Благорожане», сам того не ведая, навёл меня ещё на одну мысль. От Сени в этом направлении толку бы не было, уж очень он прозрачен и считываем, а в психокультах главари отнюдь не дураки.

– Ни фига себе, Северный! Я времени столько потратил, а от меня никакого толку? – обиженно буркнул Соколов.

– В этом направлении, дорогой мой. В этом направлении. От раздобытой тобой фотографии и твоих ежевечерних электронных эпистол толк бесценен!

Сеня тут же горделиво расправил плечи.

– Семён Петрович облизан, можно продолжать, да? – Северный смешливо покосился на чуть не лопающегося от собственной значимости друга. – И вот в четверг вечером я заявился туда сам. Сиятелен и мрачен. Я попросил личной аудиенции у Жанны Стамбульской, а вместо визитки протянул ей тысячу долларов. Вы же все знаете, как выглядит тысяча долларов? Это совсем маленькая, совсем тонюсенькая слоечка из стодолларовых купюр. Жалко выглядит, но на Стамбульскую эта жидкая штучка произвела магическое действие, и она сразу стала нежна, как пузырьки в джакузи.

– Я смотрю, у вас и правда проблемы, – ласково прощебетала она.

– Да, – ничуть не покривил я душой. И рассказал ей красивую и печальную сказку о моей возлюбленной, вздумавшей рожать дома. Мол я, разумеется, эту её идею одобряю, но… «Но в родах на дому возможно всякое… – продолжаю я, оставаясь сиятельным и мрачным, – ну, вы понимаете!»

Стамбульская давай меня уверять, что роды на дому куда как безопаснее огурцов с молоком, не говоря уже о дыне, фаршированной селёдкой. Особой пурги не несла, потому как опытным своим третьим глазом вычислила, что перед ней гражданин, который вряд ли поверит в нанесение единственно верного штрих-кода судьбы на своего ребёнка и программирование на счастье и удачу с помощью свекольной ботвы. И как истинная мастерица шёлковых манипуляций, тут же вычислила, что этому индивидууму надо от неё нечто отличное от причащения великому братству Всемогущей Сиськи. Многозначительно повторяю ей ещё раз про понимание и протягиваю следующую тощую слоечку. Она ладошкой её заглатывает куда-то под себя и говорит: «А поконкретней?»

И рассказываю я ей «конкретику». Мол, возлюбленная моя – провинциальная сирота. Надоела мне пуще керосину. И ребёнка от неё я, каюсь, не хочу. То есть вы, Жанна, сами понимаете, какая горькая судьбинушка ждёт душу невинную в связи с этим моим нехотением. Понимает. Кивает. Благоразумно помалкивает. Я дальше, де, у меня жена-красавица, детки – загляденье, мальчик и девочка. Прекрасная семья. А эта клуша забеременела обманным путём – говорила, что таблетки пьёт, – и теперь качает права, шантажирует. Слава богу, что дома хочет рожать. С такими-то настроениями в роддоме – вообще ребёнку кранты. Стамбульская продолжает кивать. Добавляю, что никто сироту провинциальную разыскивать не будет, а если что – так мало ли кто и куда сейчас рожает, в квартире – съёмной, на чужое имя – будут только моя возлюбленная и ваша сотрудница. Очень духовная. Только она поможет святым душам обрести своё святое спокойное место. Потрудится, так сказать, святым водителем.

Друг друга поняли, как говорится. Стамбульская мне заявляет ценник на сильно духовные услуги, чтобы, так сказать, пара мать-дитя гарантированно достигла центра обитания всех ангелов-хранителей без пересадок и заморочек самым что ни на есть естественным образом. У нас, говорит, все методы очень естественные, и сами мы проходим через астрал и растворяемся в эфире, когда хотим – хоть вечером пятницы, хоть утром в понедельник. И даже если что-то уж слишком сильное «всякое» – ни один бездуховный человек не сможет придраться к нашему всеобщему просветлению и попаданию иных счастливых душ в рай без виз и таможенных деклараций.

Договорились, что я приведу мою возлюбленную на дополнительную обработку, а то, кобыла, блог завела и вместо того, чтобы в правильных местах тусоваться, всё время ходит не туда, и не там ей дают не те советы. Совершенно зловредные бабы склоняют рожать в родильных домах. И она частенько колеблется. Надо ей веру подправить. «Немногие среди множества путей способны выбрать единственно верный! – говорит мне эта стерва. – Мы помогаем заблудшим выйти на бесконечную столбовую дорогу!»

Вот как только на первый сеанс душеспасения надоевшую мне девку приведу – так половину оговоренной суммы. Оказалось – предоплата сто процентов. «Ладно, – говорю, – а какие гарантии?»

– Фирма веников не вяжет! – с профессиональной гордостью за ремесло заявляет мне Жанна Стамбульская.

На том и расстались.

Разумеется, больше я у неё не появился. А в пятницу я получил полный отчёт от частного сыщика, сыскавшего частности. И таинственное с виду полотно превратилось в очевидный простенький плакатик.

В отчёте многое совпадало с рассказом самого Корсакова и о своей дочери, и о своём зяте, и даже о единственной его жене, действительно умершей в начале восьмидесятых в одном из родильных домов Москвы. Совпадало, но с некоторыми поправками. Настя Корсакова, наигравшись во всё на свете – в том числе в сыроедение и Упанишады, вернулась на грешную землю к нормальной грешной земной жизни. Дети олигархов есть дети олигархов. И кто бы и что бы о них ни говорил, обчитавшись жёлтой прессы, дети эти в большинстве случаев образованны и умны, даже будучи в юности разрываемы страстями. Бытие определяет сознание. И Анастасия Леонидовна в какой-то момент угомонилась и стала чуть не правой папиной бизнес-рукой. Зять Корсакова есть зять Корсакова, и нашла его Настя в какой-то действительно мутной тусовке, куда забежала исключительно случайно, встретив подругу времён «поисков себя» на улице. Настя увидала в компании симпатичного паренька – и забрала с собой. Отмыла, одела, обула, прописала, обучила пользоваться ножом и вилкой, узаконила его и даже от него забеременела. И как раз с началом беременности узнала, что у папы есть… подружка. Ничего серьёзного, но не проститутка, не девушка по вызову, не из вечно крутящегося при любом олигархе сонма алчных девиц. А именно распрекрасная, сердечная, бескорыстная подружка. Влюбившаяся в Настиного папеньку до беспамятства. Много ли надо той, что ничего в жизни, кроме провинции и тягот выживания в столице, не видела? Много ли надо той, что снимает квартиру на троих с такими же припоздавшими искательницами счастья?

На самом деле Алина Решетова, – Северный заметил, как Соловецкая вздрогнула, услыхав имя, но виду не подал, – искала не счастья – она тупо искала средств к существованию. В родном провинциальном городишке их стало просто негде искать. Мало того – ей стало не только не на что, но и негде жить. Потому что её мать выходит замуж, а новоявленный отчим вовсе не похож на доброго дядю – скорее на злую мачеху. И Алина приезжает в Москву. Без каких-либо особых амбиций. Она вообще не амбициозна. Не до жиру, быть бы живу. В активе у неё заштатный педагогический вуз и опыт работы в начальной школе городка на очень средней Волге. В Москве она пытается устроиться нянькой. В приличный дом, на приличную зарплату. Но в приличный дом, на приличную зарплату, к приличным деткам приличных родителей устроиться не так легко. Нужны рекомендации. Богатые люди ищут не столько мамку, сколько гувернантку. А что может предложить Алина, кроме любви к детям? Ровным счётом ничего. Языками не владеет, на Мэри Поппинс манерами и харизмой не тянет и близко. Поэтому она усиленно драит полы в ресторанах и никакими прочими заработками не брезгует. И как-то раз, по просьбе своей товарки по съёму жилплощади, отправляется мыть полы в офис конторы Леонида Николаевича Корсакова. Подруга по жуткому жилищу в Южном Бутове слегла с ОРВИ, но работу в богатой конторе терять из-за прогула не хочет. Алина, добрая душа, соглашается помыть полы, туалеты и вынести мусор. И надо же такому случиться – именно в этот роковой день, именно в этот роковой час Леонид Николаевич Корсаков, редко радующий московский офис своей персоной, торчит допоздна в кабинете с управляющим. Безалаберная Алина ставит ведро с грязной водой прямо под дверь этого самого кабинета. Далее по известному сценарию. Корсаков что-то достойное русского человека, будь он уже трижды цивилизованный европеец, в ответ на неожиданность выдаёт в пространство. Алина, падшая было ниц, чтобы собрать разлившуюся грязную воду тряпкой, восстаёт с колен, бормоча извинения. Корсаков смотрит на неё и говорит…

– Какая красивая? – вдруг саркастически-мрачно уточняет Алёна Дмитриевна. – Извини, Сева, продолжай!

– … и говорит… Алёна, я не знаю, что он ей сказал, – Северный пристально посмотрел на Соловецкую. – Это всего лишь версия. Всего лишь мои ментальные умозаключения в рамках имеющих место быть фактов. Возможно, он сказал ей именно это: «Какая красивая!» Может быть, он сказал ей: «Как вы похожи на мою покойную жену!» Или вообще ничего не сказал, а только отметил про себя удивительное сходство офис-клинера, или, по-русски говоря, уборщицы, с его единственной любимой дочерью от единственной любимой жены. Потому мизансцену придумывайте сами. Но факт остаётся фактом: Леонид Николаевич Корсаков пригласил Алину Решетову в ресторан. Олигарх и уборщица – чем не мечта современных золушек? Корсаков вскоре наигрался. Алина же влюбилась не на шутку. Со всей страстью прежде не знавшей ничего хорошего женщины. Корсаков через месяц уже пресытился простушкой, а Алина – напротив – только сильнее привязалась к нему. Да ещё и забеременела. И сообщила об этом Леониду Николаевичу. Он предлагал оплатить самые лучшие, самые безболезненные и качественные услуги по прерыванию беременности, но она не согласилась. Мало того, она имела глупость в сердцах выкрикнуть ему, что он ещё за всё поплатится. Он – Корсаков! – за всё поплатится. Она потребует признания отцовства через суд, и он будет содержать её и ребёнка всю оставшуюся жизнь. Москва так портит современных золушек, даже самых лучших из них… Точнее – самых слабых и самых глупых из них. Сильные и умные выживают самостоятельно, – Северный пристально посмотрел на Алёну Дмитриевну.

Соловецкая делала вид, что ей очень интересен безумный рисунок на обоях Сениной гостиной, исполненный цветными гелевыми ручками. А на самом деле – приказывала своей лимбической системе – в частности, миндалевидной структуре вблизи ствола головного мозга – не рыпаться! Не оценивать эмоциональное содержание и объём входящего стимула, не проводить быструю начальную оценку его значимости, не определять наличие какой-либо опасности! Никаких ощущений! Сильные и умные способны обмануть любой детектор лжи – настолько они управляют своей физиологией, настолько контролируют психику! Северный просто излагает факты. Чужие факты. А на неё уставился просто как на зрителя и слушателя. Оценивая произведённый эффект. Не более того. Об Алёне Дмитриевне Соловецкой он ничего не знает, кроме ведра с грязной водой. Но мало ли на этом свете вёдер с грязной водой?

Северный отвёл взгляд и продолжил:

– Я не буду гадать, сама ли Алина пошла ва-банк из-за обуявшей её обиды и неразделённой любви, или благоразумные хваткие провинциальные соседки по съёмной квартире научили, но факт остаётся фактом – она стала Корсакова преследовать. Торчала под его московским офисом. Он там появлялся редко, а охрана её не пропускала, ну кому нужны такие посетительницы? Решетова выяснила, где он живёт, и чуть ли не сутками дежурила у шлагбаума, кидаясь под колёса его машины. И бывший его охранник не раз девушку по возможности вежливо просил удалиться. Но, увы, сходство дочери и девицы, уделявшей его шефу повышенное внимание, уловил только после того, как я показал ему фотографию.

Корсакова беременная золушка стала раздражать. Деньги – не слишком большие для него, но громадные для неё – он, конечно, периодически предлагал. Но она отказывалась. Она хотела всего. От обиды, а не от амбиций. Не имеющие амбиций обиженные люди управляемы. Несчастными всегда легче манипулировать. И потому в один прекрасный день с Алиной Решетовой «случайно» знакомится Настя Корсакова. «Боже мой! – восклицает Настя Корсакова, узрев её на посту у въезда в посёлок, где расположен особняк её отца. – Мы могли бы участвовать в шоу двойников! Не хотите ли выпить морковного соку? Я тут как раз неподалёку живу и каждый день прогуливаюсь. Я вас уже видела, но долго стеснялась подойти!»

Бедная бестолковая Алина, она так обрадовалась вниманию похожей на неё незнакомки! Девушки моментально сдружились, и Настя даже призналась, что она – Корсакова. И просто спит и видит, чтобы её неразумный отец наконец женился, обрёл личное счастье и всё такое. Но он сложный человек, и его мытьём не пронять – только катаньем. И она, Настя, Алине поможет. И к тому же – какое чудесное стечение обстоятельств, оно наверняка смягчит огрубевшее, но, в сущности, доброе сердце Леонида Николаевича, – Настя беременна! Да-да, так же, как и Алина! Надо же, у Алины в животе сейчас Настин братик или сестричка! А у Насти в животе – дядя или тётя. УЗИ? Ни в коем случае! УЗИ – страшно вредная штука, в чём бы там нас ни уверяли врачи! И вообще, есть группа замечательных чудесных людей, Настя приведёт к ним Алину. Эти люди всё делают во благо беременной женщины. Да и вообще, они все уже, считай, одна семья! Пусть Алина не берёт дурного в голову – во время беременности это преступно по отношению к малышу! – и переселяется к ней, к Насте Корсаковой. Отец растает. Если не сейчас, то после рождения малыша – наверняка! А сейчас надо молиться, отрабатывать карму и всё такое прочее.

Бедная провинциальная глупая Алина принимает все Настины слова за чистую монету. Настя Корсакова заблаговременно увольняет всю прислугу, поселяет Алину в своей спальне, даёт ей деньги в небольших для неё, Насти Корсаковой, но в непомерно огромных для Алины Решетовой размерах. Та отыгрывается за всё про всё – и за несчастное детство, и за отсутствие желанных игрушек и модных тряпок… Когда я увидел этот розовый балаган – меня царапнуло. Ну не могла девушка уровня и образования Насти Корсаковой жить в барбианском безумии. Просто не могла. И такой надраенный особняк безо всяких горничных? Тоже не укладывалось в Настю Корсакову. Но отлично подходило для Алины Решетовой. Она считала Настин дом своим! Ей же разрешили переиначить под свой вкус спальню! Дотошный детектив раскопал заказы на мебель, плитку и прораба с бригадой, получившего с лихвой за срочность. Что Алине, привыкшей к лишениям, надраивать особняк? Удовольствие, да и только!

Настя регулярно посещала с Алиной «Благорожану», исправно оплачивая все занятия по умению дышать, по навыкам горлового пения и прочие духовные мастер-классы по сокращению мышц промежности. Она и сама с удовольствием эти занятия посещала, ничего дурного в них не видя. Мало того, оплачивала «индивидуальные тренировки» только для них двоих. И если бы не поголовное увлечение фотографированием своих достижений в рекламных целях, то о двух блондинках мы ничего бы не узнали. Снимала их скорее тётка с точкой, а вовсе не Стамбульская. У нынешних же девушек выработался почти безусловный рефлекс – при виде объектива улыбаться и позировать. Странно, что в Сеть не вывесили, а только в альбом наклеили. Хотя, может, где-то и болтается. В Интернете чего только не болтается. Всепланетная информационная свалка!

На занятия Корсакова ходила, но в ванну, и уж тем более на дому Настя рожать не собиралась. Мужу Олегу, скорее всего, всё было известно с самого начала. Я могу только предполагать, когда именно Настя Корсакова посвятила в свои планы отца и в какой именно форме. Но, вероятно, давила на то, что Алина – девка гнусная, не успокоится, пока своего не добьётся. Да и на благодатную почву дочерины аргументы легли. Дело в том, что прописанная в тезаурусе индивидуально-психологических свойств каждой нормальной личности семейственность у Леонида Николаевича была совершенно патологическая и по силе своей близилась к мании. Он даже некоторое время посещал психоаналитика. Судя по записям, для Корсакова весь мир чётко делился на два совершенно чуждых сегмента: «моё» и «не моё». Настя и всё с Настей связанное – было его. Сказалась утрата жены. Дочери досталось всё. Во всех смыслах. И это уже незыблемо. А тут враждебный стан угрожает вторжением…

– Но эта же Алина была беременна от него! – возмутился Сеня.

– Что не делало ни её саму, ни её ребёнка для Корсакова «моим». Плохо ты, Семён Петрович, знаешь особенности маний. А уж если мания одобряется и поддерживается… В общем, Насте Корсаковой самой в гуру податься – был бы толк. С Алиной Решетовой и вовсе проще простого. Она была очень внушаема, как все неудачники, как все лишённые амбиций и самоуважения люди. Она так увлеклась благорожановскими идеями, что была готова хоть в сугроб рожать, если так скажет Стамбульская.

А Жанна Стамбульская, получив от Насти круглую сумму, в свою очередь, пообещала выслать «на дело» одну из самых опытных духовных акушерок, умеющих доводить домашние роды до конца. В данном случае – до нужного Насте Корсаковой и её мужу и отцу конца.

Я сразу понял, что в доме был кто-то ещё. Скорее всего – женщина. Почему раскардаш? Почему из гардеробной выкинуты почти все яркие цветастые тряпки? Неужто блондинка, – кем бы она ни была – перед тем как залечь в ванну, решила принарядиться? Или труп блондинки уже после того, как истёк кровью, решил, что выглядит недостаточно презентабельно – и перелопатил чуть ли не весь имеющийся в наличии гардероб? В доме была какая-то женщина. Охранники элитных посёлков уже давным-давно мало обращают внимания на снующих туда-сюда таджиков. И что-то неясно скребло, когда я приехал. Визуальный пустячок, отпечатавшийся в сознании. Что-то не имеющее отношения к делу. Так казалось на тот момент. Ну какое отношение ко всему этому могла иметь бредущая в сторону шоссе тётка, укутанная с ног до головы в цветастое тряпьё? Да и тряпьё какое-то не такое… В гардеробе Алины Решетовой, приобретённом на деньги Насти Корсаковой, таджикских тряпок не было. А вот всяческих индусских, индонезийских, малайзийских и прочих «островных» – навалом. И вполне цивильно одетая «духовная акушерка», когда поняла, что пора сваливать, для маскировки нацепила на себя что нашлось. Привезла её Настя Корсакова на машине. А уходила та, замаскировавшись под таджичку, спешащую по хозяйским делам. Охранник в будке при шлагбауме просто не заметил её. Как не заметил и Настю Корсакову, ушедшую буквально сразу после того, как она доставила к своей «подруге» Алине «духовную помощь».

– Но как? – воскликнул Соколов.

– Очень просто. Охраннику, разумеется, непозволительно покидать пост, но когда из одного из особняков раздаётся гневный телефонный звонок, мол, что это такое, у меня тут какой-то бомж прямо сквозь кружевную ковку забора на английский газон мочится! – то охранник срывается и козликом скачет к одному из особняков. Там, разумеется, нет никакого бомжа. Но о том, что он, вопреки правилам, покидал свою будку, а попался, как дурак, на розыгрыш каких-нибудь скучающих мерзких мажоров, он сообщать не собирается. Да его никто и не спрашивает. Кроме, разве что, частного детектива. Для представителей официальных органов дело очевидно. Незачем тратить и без того не резиновое время на ненужные детали.

– А где сама Настя Корсакова?

– Сама Настя Корсакова в настоящий момент в Англии, лежит в одной из самых лучших акушерских клиник, готовится к родам. И улетала она тогда, когда, по официальной версии, Настя Корсакова была ещё жива, – ответил Северный Соловецкой.

– Дикость какая-то! Но её же вычислят!

– И что?

– Как что? Она убила эту Алину Решетову!

– Алёна, она никого не убивала.

– Ну, не убивала, а способствовала! Это, можно сказать, заказное убийство! Эта «духовная» наставница и…

– Какая духовная наставница? Никто ничего и никого не видел. Никто ничего ни про кого не знал.

– А Стамбульская? Что будет Стамбульской?!

– Опять вынужден произнести это слово: «ничего». Ты сама мне говорила, что она – непотопляемый крейсер. Кроме того, дорогая Алёна Дмитриевна, мои парни крутили труп блондинки и так, и сяк – никаких ядов, никаких сильнодействующих лекарственных средств, никаких травок из арсенала народной медицины. Ничего инициирующего. Смерть наступила в результате массивной кровопотери и неизбежно последовавшего геморрагического шока. Сбоя всех органов и систем. Ну да кому я рассказываю, акушеру-гинекологу?

– Но Корсакова, по твоей версии, отвалила Стамбульской круглую сумму. За что?

– А ни за что. У Стамбульской, видно, такая схема: дают бабки – бери! А убивать не обязательно. Можно, например, просто не оказать помощь. Довериться естественному ходу событий. Умрёт – деньги отработаны. Выживет – предоплата не возвращается. Неплохой приработок на голом месте. Да и нечасто ей такие «заказы» поступают. Мрут у них всё больше по тем самым, естественным, причинам. Как и мёрли бабы в родах от веку, ну да кто их считал? В данном конкретном случае было, скорее всего, оговорено, что нужно и приплод уничтожить. Но, видно, ребёнка утопить у той бабы, что там присутствовала, рука не поднялась. Одно дело – не оказать помощь, а другое дело – убить. Совершенно разные интересные дела по глубине эмоционального проникновения в душу. Убийцами, Алёна, не рождаются. Убийцами становятся чаще всего по неосторожности, по глупости, по болезни. И очень редко кто делает убийство своей профессией. Концепция «Благорожаны» – на всё воля божья. Такая индульгенция, в том числе и самим себе – в подобных случаях. НА ВСЁ воля божья, понимаешь? Например, на то, чтобы просто оставить ребёнка на кафельном полу. Настя позвонила папе. Папа организовал последующее, как и было договорено. Олег, обнаружив новорождённого, ничего умнее не придумал, как засунуть его в коробку из-под обуви. Потому что в доме был охранник. Хотя легче было просто опустить младенца в ванну к покойной уже матери. Но Плотников не смог взять этот психологический барьер. Слаб характером. В коробку – вроде как не убил. Опустить в воду беззащитное тельце – убийство. Человек напихан пакостью, комплексами, противоречиями…

– Но она же, Настя Корсакова, типа, теперь по документам умерла, да? И типа как она теперь там, в Лондоне?

– Сеня, Настя Корсакова умерла, да здравствует Лизи Беннет, например. Гражданка Великобритании. Или Дженис Смит, США. Для них это не проблема. Думаю, что всё было подготовлено заблаговременно. Что имеем? Мертва какая-то блондинка. Да, все трупы уникальны – для патологоанатома и судмедэксперта по, извини, техническому описанию, а не по имени-фамилии-личности. И Плотников, и Корсаков могут сказать: «Ошиблись!» И никто им, кроме состояния аффекта, ничего не сможет инкриминировать. А как в доме вашей дочери оказалась мёртвая девка? Знать не знаем сами! Куда смотрит милиция?! За что мы платим охране? Никому из милых участников этой милой истории ничего невозможно вменить в вину. Вот хоть у следователя спроси!

Все повернулись к следователю. Он мирно спал в кресле глубоким сном праведника.

– У них очень тяжёлая работа! – извинился за старого приятеля Северный. – А в этой стране ещё и практически бесконечная.

– Бессмысленный и жестокий фарс! – зло резюмировала Алёна.

– Вся жизнь, Алёна Дмитриевна, бессмысленный и жестокий фарс. Ну, разумеется, кроме отдельно взятых моментов вроде хорошей литературы, отменного спиртного и единственной, неповторимой госпожи Соловецкой!

– С ребёнком-то что?!

– Ах, да. Совсем забыл…

– Забыл?!

– Ну, не забыл. Если честно, не хотел говорить.

– А что случилось?

– Да ничего особенного. Никто прав не предъявил. Ничья девочка. В Дом ребёнка.

– В Дом ребёнка?! – у Соколова аж глаза на лоб вылезли. – Ну ладно этот хрен моржовый, как там его, Плотников… Но Корсаков-то! Это же его дочь! Хоть как, хоть от кого – но дочь! Не говоря уже о формальной стороне вопроса, где для всех она – его внучка!

– Мне и неонатологу сказали: «Не лезь – там всё улажено по закону, с возможностью её последующего удочерения. И скажите спасибо, что так».

– Блин, твою мать!

– Сеня! Ты лучше про своих деток вспомни. Я не знаю, что слышишь ты, но до меня звуки живой природы давно не доносятся.

Сеня, взвившись гиппопотамом, проскакал в супружескую спальню. Зрелище, представшее глазам подтянувшихся Северного и Соловецкой, вряд ли могло умилить хоть кого-нибудь, кроме расплывшегося в идиотической улыбке Семёна Петровича. Комната выглядела так, как будто её в течение пары часов перетряхивали озверевшие чекисты. В зловещих лужицах кока-колы плавали распластанные останки конфет. Кукольный домик был растоптан и уничтожен. Фрагменты железной дороги усеивали кладбище пожёванных Жорычем книг. Сам Жорыч блаженно сопел, впечатавшись нежной детской щёчкой в железный паровозик. Дарий спал на полу, укрывшись останками батута и крепко обняв искалеченную, истерзанную клавиатуру родительского компьютера. И только Дарья возлежала аккуратной патрицианкой на клочках того, что ещё недавно было платьями и костюмами Олеси Александровны. И даже ожерелье из мармеладных червяков на её шее смотрелось благородно и изысканно.

– Ты что, оставил им ножницы? – прошипел Северный.

– Не… Наверное, что-то придумали, они у меня такие, сука, умные! – загордился Соколов.

– А Георгина как?!

Сеня ускакал в детскую и оттуда громовым рыком отрапортовал:

– Спит! Классная вещь этот пустырник. Буду иметь в виду!

Проводив бывшего охранника Сашу, разбуженного следователя доставили домой. На прощанье он сказал Северному:

– На хер мне эти Насти-Алины? Нет никаких дел! Какая-то тупая блондинка умерла в хате блондинки сильно умной и алчной. Я так понимаю, убийства не было? Вот и на хер, на хер! Мало мне дел! Что мне теперь, мамашу этой Решетовой разыскивать? Радостные новости сообщать? Ей дочь неинтересна, судя по всему. В розыск не подавали, я проверил.

– Не парься, за мной не заржавеет, я тебе потерянное время компенсирую. Мне надо в Лондон сгонять, причитающееся с Леонида Николаевича получить. За заботы, тревоги, потраченное время, истерзанный интеллект. И за накладные расходы, разумеется. Частный детектив, ребятишки мои над трупом напрягались и информацию по фигурантам разыскивали. Группа крови у Корсакова как раз вторая. Вот тебе и нашлись на трубе А и Б. Но это же всё время. А время – деньги. И твоё – тоже.

– Да ладно, ладно. Мне ж интересно было.

Воскресенье пролетело быстро. Запланировав визит в Лондон на следующие выходные, во вторник Всеволод Алексеевич решился позвонить Алёне Дмитриевне сам. Хотя опять получил распоряжение – не звонить. Она сама! Ну да он по делу, а не просто так. Пригласить. Кроме деловой, её не касающейся, можно организовать и культурную программу. Вдруг у неё визы нет? Срочно справим.

– Алёна, привет! Извини, что нарушаю мораторий на исходящие, но…

– Здравствуйте, Всеволод Алексеевич. Это не Алёна. Это её дочь, – немного насмешливо сказал девичий голос с той стороны, и добавил: – Алина.

– Алина?! – «Вот чёрт!» – только и пронеслось в голове Северного. – Здравствуйте, Алина…

– Алина Соловецкая.

– Алина Соловецкая. Очень приятно. Всеволод Алексеевич Северный. А где Алёна Дмитриевна?

– Она улетела в Калифорнию. Вернётся через три недели. Ей что-то передать? Она будет мне звонить.

– Нет, спасибо.

– Всеволод Алексеевич, она вам обязательно позвонит. Моя матушка страшно своенравная и неудобная особа. Я даже могу вам по секрету сказать, отчего она так резко сорвалась в Калифорнию… Вы меня не сдадите?

– Слово чести.

– Я не знаю, что это значит, но мама сказала: «Я обиделась на Северного за жестокую версию с ведром грязной воды. Сама виновата».

– Она же провела со мной воскресенье! – вырвалось у Северного.

– Всё уточните у неё лично, Всеволод Алексеевич. Мне вас даже немного жаль! – хихикнула девушка точно так же, как Алёна. Гены – всё-таки великая сила.

– Мне самому себя уже жаль. Но это оказалось неожиданно приятно. Спасибо, Алина. И простите – у меня звонок на второй линии. Всего доброго.

– До скорого, Всеволод Алексеевич…

– Хм… – Он переключил линию. – Ну чего тебе?!

– Ты чего орёшь?

– Я не ору. У тебя, Соколов, талант – не давать мне наслаждаться жизнью в полном объёме.

– Прости, Сев. Нужна твоя помощь. Срочно…

Примечания

1

Трупное окоченение (лат.).

2

Комки Биша – скопление жировой ткани, расположенное между щёчной и жевательной мышцами. Особенно хорошо выражены у новорождённых и детей раннего возраста. Препятствуют втягиванию щёк во время сосания.

3

Бокор – жрец вуду, «специализирующийся» на «производстве» зомби.

4

КВД – кожвендиспансер.

5

Синдром внезапной детской смерти (СВДС, лат. mors subita infantum, англ. sudden infant death syndrome, SIDS) – внезапная смерть от остановки дыхания внешне здорового младенца или ребёнка, при которой вскрытие не позволяет установить причину летального исхода. Иногда СВДС называют «смертью в колыбели», поскольку ей могут не предшествовать никакие признаки, часто ребёнок умирает во сне. Впервые термин «СВДС» введён в 1969 году.

6

Птоз – опущение.

7

«Войска дяди Васи» – воздушно-десантные войска (ВДВ) – высокомобильный род войск быстрого реагирования, предназначенный для охвата противника по воздуху и ведения боевых и диверсионных действий в его тылу. Автором и инициатором создания технических средств ВДВ и методов применения частей и соединений воздушно-десантных войск, многие из которых олицетворяют собой тот образ ВДВ ВС СССР и ВС России, который существует в настоящее время, является Василий Филиппович Маргелов. Среди людей, имеющих отношение к этим войскам, считается Десантником № 1. Отсюда и шуточная расшифровка аббревиатуры ВДВ – «Войска дяди Васи».

8

ЦРБ – центральная районная больница.

9

Кураризация – блокада нейромышечной проводимости.

10

ГКБ – городская клиническая больница.

11

«Перинаталка» в данном контексте означает «перинатальная смертность». То есть «смерть около родов». Включает антенатальную (до родов), интранатальную (во время родов) и постнатальную (вскоре после родов) смертность.

12

Симпатомиметики – лекарственные средства, способствующие проведению нервных импульсов в адренергических синапсах.

13

Он покраснел (англ.)

14

I will see him somewhere first! (англ.) – Пусть он идёт к чёрту!

15

Реальная статья из реальных «Известий» от 21.06.2011. Автор – Юлия Синяева.

16

Психокульт – организация, практикующая психологическое давление и психотехники, деятельность которой принимает формы влияния на участников, характерные для сектантства. Термин «психокульт» имеет негативный характер и используется, как правило, с целью критики, борьбы или дискредитации, а также в контексте с антикультовым движением. Организации «Благорожана» и «Люлька» – выдуманные. И автор именует психокультами именно выдуманные организации «Благорожана» и/или «Люлька», а вовсе не их случайно возможные реальные аналоги.

Content

Татьяна Юрьевна Соломатина
Естественное убийство. НЕВИНОВНЫЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания