Владимир Гриньков

Украсть у президента

Корнышев впервые увидел человека, приговоренного к пожизненному заключению. Изможденное лицо. Нездоровый цвет кожи. Нервные, суетливые движения. Взгляд потухший. Он все время прятал глаза. Едва его ввели, зыркнул взглядом, зафиксировав в памяти два новых, никогда прежде не виденных лица – Корнышева и приехавшего с ним Горецкого, – и тут же уставился в пол, как провинившаяся и ждущая неминуемого хозяйского наказания собака. Вид этого человека неприятно поразил Корнышева. Никогда прежде не был с ним лично знаком, но видел фотографии из той, прежней, жизни, и случившаяся в этом человеке перемена лучше всего поведала о степени свалившихся на него несчастий. Корнышеву вспомнился разговор, который у них с Горецким накануне был.

– Я попробую его раскачать, – сказал Горецкий. – Но надежда есть только в том случае, если он еще не потух окончательно. Если сломался и живет уже не как человек, а как животное, – с ним уже ничего не сделаешь. Это психика, уважаемый. Такая штука – вроде бы что-то эфемерное, руками не потрогаешь, а вот перемкнет человека, и ничего ты с ним не сделаешь, как ни бейся.

Сейчас, когда Корнышев увидел осужденного, ему показалось, что дела плохи. Даже посмотрел украдкой на Горецкого, пытаясь определить, какое впечатление на него произвела эта встреча, но Горецкий был невозмутим, рассматривал вошедшего, словно пытался понять, с какой стороны к тому можно подступиться.

– Здравствуйте, Виталий Сергеевич, – сказал Корнышев. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Осужденный послушно опустился на стул, но перед тем бросил на Корнышева быстрый взгляд. Похоже, ничего хорошего он не ждал. Он вообще не ждал от жизни ничего хорошего. Прав Горецкий. Если человек сломался, попробуй-ка выцарапать из него что-либо полезное. Вряд ли получится.

– Назовите себя, – попросил Корнышев.

– Иванов Виталий Сергеевич. Статья сто пять. Приговорен к пожизненному заключению.

– А что такое у нас статья сто пять? – спросил Корнышев.

– Убийство, – ответил Иванов глухим голосом, глядя в бетонный пол.

– С кем же это вы так жестоко обошлись? – спросил Корнышев, и его вопрос прозвучал неуместно легкомысленным в этих страшных стенах, откуда для собеседника Корнышева будет только одна дорога – до тюремного кладбища, где его когда-то небрежно зароют, а вместо памятника воткнут в землю табличку с номером.

Иванов поднял глаза и посмотрел на Корнышева затравленным взглядом. Корнышев молчал. И все это выглядело так, будто он действительно ожидал ответа.

– В приговоре все написано, – пробормотал Иванов, не понимая, что от него нужно этому незнакомцу, крепкому молодому мужику с холодно-циничным взглядом умных глаз, в котором человек служивый угадывался, несмотря на его вполне цивильный наряд.

Таких людей Иванов, перемолотый жерновами правосудия, теперь был способен распознавать с первого взгляда.

– А я от вас услышать хочу, – сказал Корнышев.

– Двойное убийство, – хмуро поведал Иванов. – Сотрудник милиции и офицер ФСБ.

– Как же это вас угораздило! – будто бы даже удивился Корнышев.

И снова Иванов глянул затравленно. Горецкий не зря говорил о превращении человека в животное. Сейчас Корнышев как раз и видел перед собой затравленного, загнанного в угол зверька. Огрызаться уже не может, и во взгляде у него – тоска и обреченность.

– По пьянке, что ли? – спросил Корнышев. – Или такой у вас был злодейский умысел?

Он сохранял серьезный вид, но в его фразах сквозила какая-то несерьезность, и Иванов терялся, потому что в его собственной судьбе ничего несерьезного за последний год не было, все имело смысл и имело цену, цена всегда оказывалась непомерно высокой, и эту цену Иванов безропотно платил за содеянное им.

– По пьянке, – пробормотал Иванов.

– Вместе пили? Соображали «на троих»?

– Примерно так, – морщился Иванов.

– А не поделили чего?

– Я не помню. Я же говорил. В материалах дела все есть.

– А раньше у вас конфликтов с погибшими не было?

Иванов посмотрел на задавшего вопрос Корнышева тяжелым взглядом и ничего не ответил.

– Вы вообще на какой, так сказать, почве с ними сошлись? – спросил Корнышев. – Друзья детства, что ли?

– В смысле? – тяжело смотрел Иванов.

– Вы у нас по профессии – кто?

– Водитель, – мрачно сказал Иванов.

– И чего же мы такое водим? – снова прорезалась необъяснимая легкомысленность вопроса.

– Машину мы водим, – метнул затравленным взглядом Иванов. – «КамАЗ».

– Так вот я и спрашиваю: что может быть общего у старшего лейтенанта милиции, полковника ФСБ и приехавшего на заработки шоферюги-рязанца? Что такое должно случиться, чтобы они сели вместе пьянствовать?

– Я не понимаю.

– И я не понимаю, – поддакнул Корнышев.

– Я не про то, что не понимаю, почему пьянствовать, – пробормотал Иванов. – Я про то, к чему это все.

– Все – это что?

– К чему весь этот разговор.

– Этот разговор к тому, что я хочу понять, как оно там все было, – произнес ровным голосом Корнышев.

– Я же все рассказал на следствии. Я все подписал.

– А зачем вы подписали? – вдруг спросил Корнышев и посмотрел внимательно.

– То есть как? – растерялся Иванов.

– Зачем вы признались в убийстве?

Иванов смотрел так, будто не понимал, чего от него хотят эти люди.

– Вы понимаете, что никогда отсюда не выйдете? – вдруг произнес молчавший до сих пор Горецкий, и испуганный взгляд Иванова переметнулся на него. – Пожизненное заключение – это ведь навсегда. А слово «навсегда» в этих стенах звучит намного безнадежнее, чем там, на воле. Потому что здесь «навсегда» – это очень короткий срок. Здесь долго не живут. Не курорт.

Лицо Иванова потемнело и сморщилось, и он за две секунды постарел сразу на двадцать лет, словно торопился подтвердить справедливость сказанных Горецким слов.

– И еще одно соображение, – произнес Горецкий. – Ведь не может быть, чтобы вы не задумывались о смертной казни. О том, что смертную казнь могут вернуть. Это чепуха, что закон обратной силы не имеет. У нас еще как имеет. Вы про валютчиков историю слышали? Которым товарищ Хрущев лоб зеленкой намазал. Тогда, в послесталинские времена, страна перед иностранцами двери приоткрыла, и ушлые ребята стали у иностранцев валюту покупать. Первые валютчики были. И ничего ребята не боялись, потому что по Уголовному кодексу им в случае чего грозили смешные три года. И когда их повязали, они так и думали, что все обойдется. А товарищ Хрущев, узнав, сколько денег эти молодцы заработали, осерчал и сказал, что таких расстреливать надо. И Уголовный кодекс за один день переписали. Специально для этих ребят. Вот вчера еще им три года грозило, а сегодня уже расстрел. И ведь расстреляли, – поведал Горецкий и посмотрел на собеседника сочувственно-печально.

Иванов нервно двинул кадыком.

– Что вам от меня нужно? – спросил он с тоской, и было видно, что действительно не понимает.

Горецкий не ответил, и Корнышев догадался, что тот передает Иванова ему – подготовил «клиента» и предоставляет Корнышеву возможность продолжать.

– Мой товарищ хочет сказать, что здесь действительно некомфортно, – подключился к разговору Корнышев. – Во всех смыслах некомфортно. Тюрьма – место крайне неприятное. Но по-настоящему человек это осознает, только оказавшись здесь. Тут ведь действительно долго не живут.

– Что вам от меня нужно? – повторил страдальческим голосом Иванов.

– Вы хотите отсюда выйти? – быстро спросил Горецкий.

Иванов посмотрел ошарашенно. Он испытал такое потрясение, что лишился дара речи. Шок надо пережить. Сильный шок – тем более.

– Откуда вы знали убитых вами людей? – спросил Корнышев, не давая Иванову опомниться. – Что вас связывало?

Иванов тяжело дышал, лицо побагровело, и казалось, что еще немного – и он заплачет.

– Вы – простой водитель! – говорил Корнышев. – С вами садится пить водку полковник ФСБ! Вы уверены, что так все было?

– Я не понимаю, – процедил-проскулил Иванов.

– Вы – шофер! Вы простой шофер! И вы убиваете своих собутыльников! Двоих офицеров! – сказал Корнышев, боковым зрением видя, как Горецкий что-то быстро пишет на листке бумаги.

Горецкий двинул листок по столу в направлении Корнышева. Корнышев скосил глаза и прочитал короткий текст, одну-единственную строчку: «Дави его! Дави!»

– Вы признались в убийстве, и это не оставляет вам никаких шансов! – сказал Корнышев. – Вы здесь сгниете заживо! Вы этого хотели?

– Я не хотел…

– А чего вы хотели?!

Плечи Иванова затряслись, он склонял голову все ниже и ниже, и казалось, что еще немного – и он свалится со стула и шмякнется лицом в бетонный пол. Но удержался каким-то чудом. Сидел на стуле и трясся.

– Я помираю, – бормотал он, всхлипывая. – У меня тут был инфаркт, и я тут был при смерти. Я без сознания лежал. Мамочки мои милые, за что судьба такая! – взвыл он вдруг, ужаснувшись собственной безысходной участи. – Я же всегда по-честному! Я ж мухи никогда! За что я сдохну здесь?!

Привлеченный шумом, в комнату заглянул дежуривший за дверью конвоир с резиновой дубинкой, но Корнышев сделал движение рукой, и дверь закрылась. Корнышев выложил на стол две фотографии: двое мужчин, один старше, другой моложе.

– Вы их узнаете? – спросил Корнышев.

Иванов поднял залитое слезами перекошенное лицо, вытер ладонью слезы, мешавшие ему смотреть, вгляделся в фотографии. Губы его дрожали, словно у несправедливо обиженного ребенка. Всмотрелся в фотографии, взгляд его потемнел, он отвел глаза.

– Что? Знаете? – спросил Корнышев.

– Зачем это все? Зачем вы меня мучаете? – проскулил Иванов.

– Знаете? – возвысил голос Корнышев.

– Да-а-а!!! – некрасиво скривил рот Иванов.

– А откуда вы их знаете?

– Это я… их…

– То есть это убитые вами люди?

– Да-а-а!!!

– Вам эти снимки показывали на следствии?

– Да! Да! Да!

Раздавленный и жалкий человек. У него начиналась истерика. Но окончательно утонуть в безумии Горецкий ему не позволил, бесхитростным и спокойным тоном задав вопрос:

– А в жизни вы их помните?

Иванов еще морщил лицо и шмыгал носом, но что-то с ним произошло. Будто он задумался невзначай и теперь уже выглядел озадаченным. Корнышев и Горецкий молча на него смотрели и ждали, пока он дозреет. Дозрел. Шмыгнул носом, поднял глаза на своих собеседников, сказал:

– Я не понял.

– Фотографии эти вы помните, – доброжелательно и совсем некровожадно произнес Горецкий. – Вам их на следствии показывали, сами говорите. А в жизни вы этих людей помните?

– Д-да, – с запинкой и не очень уверенно подтвердил Иванов.

– Помнить – это значит уметь рассказать: где, когда и при каких обстоятельствах, – все тем же благожелательным тоном произнес Горецкий. – Так расскажите хотя бы об одном случае, когда вы с этими людьми общались.

Иванов смотрел озадаченно.

– Может, вы их и не знали вовсе? – подсказал Горецкий.

– Знал, – с прежней неуверенностью произнес Иванов.

– Соседями были? – перебирал варианты Горецкий. – Или вместе в баньке парились? Или, может, в больнице в одной палате лежали?

– Не могу сказать, – пробормотал Иванов.

– Ну где мог шоферюга обычный запанибрата якшаться с полковником ФСБ? – снова подступился к интересующему его вопросу Корнышев.

– Почему вы все время меня об этом спрашиваете? – постепенно дозревал Иванов.

– Потому что это странно выглядит.

– Что странно?

– Что вы и те два офицера – вместе. Понимаете? Может, вы их и не знали вовсе? Даже не догадывались об их существовании?

Неспроста Корнышев об этом говорил. Едва Иванов об этом подумал (и даже еще не успел осмыслить как следует), как Корнышев озвучил что-то совсем уже странное:

– Или вы, может быть, никакой не шофер?

Оба собеседника Иванова смотрели на него во все глаза, и он совершенно растерялся, обнаружив скрытый смысл в нелепом на первый взгляд вопросе.

– Вы грузовик водили? «КамАЗ»? – спрашивал Корнышев. – Когда и где? И как это вы в Москве оказались, за столько километров от родной Рязанщины? Зачем вы в Москву приехали? Чтобы этих вот двоих убить? – ткнул пальцем в фотографии Корнышев.

– Нет, – растерянно смотрел Иванов.

– А где вы работали шофером? – продолжал Корнышев. – Что за организация?

– Агрофирма. Колхоз бывший. В Рязанской области. Там в документах ведь все указано.

– В каких документах?

– В деле моем. Уголовном.

– Да, в деле справка с места работы есть, – подтвердил Корнышев. – И характеристика с места работы тоже есть. Вот только места работы нет.

– Как это?

– Так это, – сказал Корнышев. – Нет такой фирмы в Рязанской области. Уже давно нет. Разорилась. И деревня стоит пустая. Там никто не живет много лет.

– Как же так! – пробормотал Иванов. – А работал-то я где?

– Хороший вопрос! – оценил Корнышев. – Вот я почему и говорю: может, вы и не шофер вовсе?

– А кто же я? – глупо спросил Иванов.

Вместо ответа Корнышев выложил на стол какое-то удостоверение.

– Взгляните, – предложил он.

Иванов поднялся со стула и приблизился. С фотографии на удостоверении на него смотрел молодой и уверенный в себе мужчина. Ведьмакин Александр Никифорович. Так в удостоверении было написано.

– Узнаете? – спросил Корнышев.

Иванов замотал головой. Не узнал. Впервые видел этого человека.

– Это вы, Виталий Сергеевич, – сказал Корнышев. – Это свое удостоверение вы держите в руках. Вы офицер ФСБ, а никакой не шофер. Никогда вы шофером не были.

* * *

– Какой солнечный я сегодня видела сон! – мечтательно сказала Женя. – Если бы каждую ночь так солнечно и радостно!

– Сон? Интересно! – поднял голову Глеб. – Что там было, в этом твоем сне?

– Кипр.

– Что? – удивился Глеб.

– Кипр, – невозмутимо повторила Женя. – Остров такой.

– Ты когда-нибудь там была?

– Никогда. Но я почему-то знала, что это именно Кипр. Там, в моем сне. Монастырь высоко-высоко на горе. Под самым небом. И там столько света, столько солнца, и так там тепло! Я иду, а навстречу мне…

Радостная улыбка еще присутствовала на Женином лице, но в глазах ее уже появилась растерянность.

– Ну, этот, – сказала она, и улыбка ее стала беспомощной. – Как его… В черной одежде они ходят…

– Монах, – подсказал Глеб, пряча глаза.

Он не видел лица сестры, но и без того знал, что она злится. Женя швырнула на стол чайную ложку, которую держала в руках. От ее недавнего состояния счастливого умиротворения не осталось и следа.

– Женя! Ничего страшного не происходит, – пробормотал Глеб. – Я тоже иногда забываю какие-то слова. Вертится на языке, ты хочешь это слово сказать, оно где-то рядом, а вспомнить его не можешь, хоть плачь, – такое знакомо каждому человеку. Каждому! Это не твоя беда и не твоя проблема, это вовсе не проблема, это знакомо всем.

– Зачем ты меня успокаиваешь? – зло сказала Женя. – Меня не надо жалеть! Меня не надо обманывать! Мне так только хуже! Я не такая, как все! И ты это знаешь!

– Женя…

– Ты это знаешь! – крикнула она. – И не надо врать! Другие тоже забывают слова? Да! Но они не могут вспомнить одно слово из тысячи! А я – одно из десяти! Мне с людьми трудно говорить, у меня речь как у маленького ребенка, я бекаю и мекаю, я не всегда могу сказать то, что хочу, у меня слов не хватает, я забываю слова, я без… этого… как его…

Она посмотрела растерянно, ее пыл угас, и глаза уже заполнились слезами.

– Не надо, – попросил Глеб мягко.

– Ну как его? – плачущим голосом произнесла Женя. – Человек, который помогает… которые с языка на язык…

– Переводчик?

– Да, переводчик, – сказала Женя и заплакала. – Я хотела сказать, что я без переводчика скоро говорить не смогу.

Она плакала, а Глеб даже не пытался ее успокоить. Бесполезно. Проверено.

– Давай спать ложиться, – только и сказал он. – Поздно уже.

Женя закивала, закрыла лицо руками и ушла в свою комнату. Легла на кровать, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку и долго так лежала, пока ее не сморил сон. А уже ночью, когда она спала, вдруг пискнул ее мобильный телефон. Она встрепенулась, оторвала голову от подушки, но в комнате было тихо, и она готова была снова окунуться в сон, как вдруг повторно пискнул мобильник. Только теперь она поняла, что ей пришло SMS-сообщение. Потянулась, взяла мобильный телефон в руку, взглянула на экран.

ДОСТОЕВСКИЙ ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

СТРАНИЦА ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ

Это было непонятно, но она даже не стала себя утруждать размышлениями о том, что бы это могло значить, и заснула.

* * *

У Иванова тряслись руки. Корнышев посмотрел на Горецкого, тот все понял, склонился над стоящим на полу портфелем, достал из него небольшую металлическую фляжку, отвернул крышку, протянул фляжку Иванову со словами:

– Выпейте немного.

Иванов замешкался, и Корнышев сказал внушительно:

– Пейте! Можно!

Иванов послушно сделал несколько глотков. Во фляжке был коньяк. Горло обожгло, Иванов закашлялся. Его собеседники молча за ним наблюдали.

– Простите, – пробормотал Иванов. – Я очень извиняюсь.

Смотрел виновато. И снова Корнышев подумал о том, что этот человек похож на собаку. Для него сейчас каждый был хозяином. И Корнышев. И Горецкий. И начальник тюрьмы. И тот вертухай с дубинкой, который стережет за дверью.

– Вспомните, – попросил Корнышев и снова придвинул к Иванову те самые фотографии, – где и при каких обстоятельствах вы видели этих людей.

Иванов с готовностью впился в фотографии взглядом.

– Выбросьте из головы то, что вам сказали на следствии, – посоветовал Корнышев. – Забудьте о том, что вы их убили. Думайте о том, где и когда вы их видели при других каких-то обстоятельствах. Где вы могли с ними познакомиться, и какие у вас с ними могли быть общие дела.

– Знакомо мне как-то, – пробормотал Иванов. – Конечно, знал я их…

Взял в руки фотографию того, что был постарше.

– Вы с ними вместе служили, – подсказал Корнышев.

– Да? – удивился Иванов. – А где?

Корнышев посмотрел на Горецкого. Тот неопределенно пожал плечами, давая понять, что и сам пока не понимает, валяет Иванов дурака или вправду ничего не помнит.

– Вы были офицером ФСБ, – сказал Корнышев. – Служили в секретном подразделении и выполняли очень важную работу. Помните, что это была за работа?

Иванов мотнул головой. Не помнил. И вообще смотрел на Корнышева так, словно тот рассказывал ему увлекательную байку.

– А потом вы исчезли, – сказал Корнышев. – И вы, и ваши товарищи. И никаких следов. Мы долго вас искали. И нашли вот здесь.

Иванов смотрел недоверчиво и ждал продолжения. Продолжения не было. Пауза затягивалась. Иванов понял, что от него ждут, когда он что-нибудь скажет. Подумал и произнес многозначительно:

– М-да, вот какие дела!

Выглядело это комично, но никто не засмеялся. Напротив, даже какое-то разочарование проступило на лицах собеседников Иванова.

– Я очень извиняюсь! – опять повторил Иванов, испугавшись.

– Почему вы не хотите нам помочь? – вздохнул Корнышев.

– Я хочу! – еще больше испугался Иванов и даже руки к груди приложил, давая понять, что он бы со всей душой, да вот только не понимает, чего от него хотят. – Вы мне только скажите – чем!

– Вы можете понять, что вы – это он! – постучал Корнышев пальцем по удостоверению Ведьмакина Александра Никифоровича.

Иванов скользнул по удостоверению взглядом, испуганно посмотрел на Корнышева и трусливо мотнул головой.

– Вы мне только скажите, чего вам от меня надо, – пробормотал он. – Я же в ваших руках, из меня сейчас чего хочешь можно сделать, но только я не понимаю, чего вы хотите.

– Я хочу, чтобы вы для начала вспомнили этого вот человека, – сказал Корнышев и придвинул к собеседнику одну из двух фотографий.

В ту, на которой был мужчина помоложе, Иванов всмотрелся. Он хмурился и двигал губами. Но так ничего и не сказал. Поднял голову и посмотрел на Корнышева виновато.

– Я скажу вам, в чем ваша проблема, – произнес Горецкий. – Вы не можете поверить или не хотите верить, что вы, во-первых, не шофер, и, во-вторых, не Иванов. Вы не тот человек, кем себя называете. Понимаете?

Иванов с готовностью кивнул. Он смотрел на Горецкого таким преданным взглядом, что, наверное, расцеловал бы его, если бы ему это позволили сделать. Горецкий вздохнул. Но он еще не оставил надежды добиться своего.

– Поэтому я опять вот об этом человеке, – сказал Горецкий и придвинул к Иванову фотографию. – Попробуйте его вспомнить.

Иванов всмотрелся в лицо молодого мужчины на фотографии. Потом поднял глаза на Горецкого. Спросил:

– А что я должен о нем вспомнить?

– Ну не может быть, чтобы вы вообще о нем ничего не знали!

– Я знаю, конечно, – осторожно согласился Иванов.

– Что? – склонился над столом Горецкий. – Что вы о нем знаете?

– Что я его убил.

– Тьфу ты! – в сердцах сказал Горецкий.

Но Корнышев уже коснулся упреждающе его руки и произнес:

– Достаточно, я думаю. Давайте на этом закончим наш разговор.

* * *

– Может быть, он просто валяет дурака? – сказал Корнышев, задумчиво глядя на огромное стекло, за которым была видна взлетно-посадочная полоса и разбегающийся по той полосе пассажирский авиалайнер.

Горецкий отпил из бокала пиво, поставил на стол перед собой и покачал головой:

– Нет, Слава, не думаю.

Самолет оторвался от взлетной полосы и стал подниматься в небо, высоко задрав нос.

– Почему же? – пожал плечами Корнышев. – Предположим, что он там просто спрятался.

– В тюрьме?

– В тюрьме, – кивнул Корнышев.

– Он там не спрятался. Его там спрятали. Это разные вещи, Слава. Это произошло помимо его воли. Хозяева упекли его в тюрьму за убийство, которого он не совершал. И он бы на все пошел, только бы оттуда вырваться. Там плохо и там страшно. И еще он сел не на три года и не на пять. У него пожизненное, Слава. Так не прячутся. Он хочет сюда, поверь, – повел рукой вокруг Горецкий. – В нормальную жизнь он хочет, где много солнечного света. Где пиво можно пить. Где женщины красивые. И он на все готов. Только он пока не понимает, чего от него хотят. Он не понимает, что он не Иванов, а Ведьмакин. Он не понимает, что он сидит ни за что. Мы ему его же собственное удостоверение показываем, а он не реагирует никак. До него даже не доходит, что это вполне может оказаться правдой. У него с мозгами что-то такое, что мы никак до него не можем достучаться.

Горецкий с мрачным видом отпил пиво. Корнышеву вспомнилось, как Горецкий сказал ему об Иванове: «Я попробую его раскачать. Но надежда есть только в том случае, если он еще не потух окончательно».

– А если он уже как зомби? – сказал Корнышев. – Если ему действительно с мозгами что-то такое сделали, что его в нормальное состояние уже не вернуть? И все наши хлопоты – псу под хвост. Искали его, искали, нашли, обрадовались, а толку оказалось – ноль. С чем в Москву возвращаемся? Что Калюжному скажем? Что проверили, что это действительно Ведьмакин, только он уже совсем не Ведьмакин, а Иванов, потому что сам себя считает Ивановым, а из прежней своей жизни не помнит ничего.

– Нет-нет! – замотал головой Горецкий. – Ведьмакина мы этого докрутим. Нам от него отступаться нельзя, потому что он один только и знает, как оно там все было.

Объявили регистрацию на московский рейс. Горецкий допил пиво.

– У меня есть приятель, – сказал он. – Когда-то учились вместе. Я как-то с ним встречался. Десять лет после выпуска. Дату отмечали. Я помню, что он кое-что из своей практики рассказывал. Были у него интересные пациенты. Травмы и заболевания головного мозга и сопутствующая этому амнезия. Наш Иванов, конечно, с совсем другой историей. Но попробовать можно.

* * *

Глеб заглянул на кухню.

– Завтрак готов, – сказала Женя. – Смотри, что у нас сегодня!

На тарелках было впечатляющее разноцветье: нежная зелень свежих листьев салата с похожими на росу капельками влаги, алые дольки помидора, тугобокие иссиня-черные маслины и кружочки сыра необычной бело-коричневой расцветки, заставляющей вспомнить о зебрах.

– О-о! – оценил Глеб. – Что это у нас такое необычное? Зебрятина?

– Зебрятина, – повторила вслед за ним Женя и закусила губу, принуждая себя вспомнить, что бы такое могло обозначать произнесенное Глебом слово.

Глеб вовремя спохватился и поспешил обратить все в шутку.

– Это я слово такое придумал, – широко улыбнулся он, давая понять, что ничего страшного не происходит. – Зебра – ну ты знаешь, это лошадь такая полосатая. А зебрятина, следовательно, – это мясо зебры.

Он подцепил вилкой полосатый кружок. Женя неуверенно засмеялась.

– Это сыр, Глеб. Называется чечил. Я запекла его в духовке на решетке. Поэтому он полосатый.

– Красиво, – оценил Глеб.

Он был рад, что все обошлось и с Женей снова не случилась истерика. И еще ему хотелось ее отвлечь. Рассказать ей что-нибудь нейтральное. Чтобы она только слушала, как можно меньше говорила сама и чтобы ей не приходилось вспоминать в очередной раз какое-нибудь слово, которое вертится на языке, но никак ей не дается.

– Можно куда-нибудь поехать, – сказал Глеб, ловко орудуя ножом и вилкой. – В эти выходные. За город. А?

Он посмотрел на Женю веселым взглядом человека, предвкушающего близкий отдых.

– На тех же лошадях покататься. Я тут знаю одно место…

Долька помидора соскользнула с вилки и упала на светлые брюки Глеба.

– Вот, черт! – всполошился Глеб.

– Водой! – посоветовала Женя. – Скорее!

Глеб вскочил из-за стола и направился в ванную комнату.

Зазвонил телефон. Женя сняла трубку.

– Алло? – сказала она осторожно.

– Доброе утро! – произнес мужской голос.

– Доброе утро, – отозвалась Женя, ощущая зарождающуюся панику.

– Это Женя?

– Д-да.

– Как дела, Женечка? – в мужском голосе добавилось игривости.

– Нормально, – смогла сказать она, хотя паника разрасталась и вот-вот должна была накрыть ее с головой.

Она не знала, с кем говорит, она не помнила, кому принадлежит этот голос, пыталась лихорадочно вспомнить, но не получалось.

– А у брата вашего как дела? – прямо-таки излучал доброжелательность голос незнакомца.

– Тоже нормально, – пробормотала Женя. – А вы кто?

– Я Горецкий.

– Как, простите? – морщила лоб Женя.

– Го-рец-кий.

И это ей не помогло. За фамилией не возникал образ. Ничего знакомого. Она была готова заплакать от бессилия.

– Мы с вами знакомы? – в отчаянии спросила Женя.

– Да.

Да! Какой кошмар! Она его не помнит!

– Заочно, – продолжал мужской голос.

Стоп.

– Заочно? – недоверчиво переспросила Женя.

– Да, – засмеялся этот неведомый ей Горецкий. – Мне о вас рассказывал ваш брат.

– То есть мы с вами никогда раньше не виделись?

– Нет.

Уф-ф-ф!

– Но очень бы хотелось, – доверительно сообщил Горецкий. – Глеб сейчас дома?

– Дома! Да! – поспешно ответила Женя, испытывая неимоверное облегчение от того, что Горецкий – не ее знакомый, которого она не может вспомнить, а знакомый ее брата, и как же хорошо, что все так удачно разрешилось в итоге.

– А можно мне с ним поговорить?

– Конечно, – с готовностью отозвалась Женя. – Глеб! Тебя к телефону!

Пришел Глеб. На штанине расплывалось мокрое пятно, Глеб хмурился. Взял телефонную трубку.

– Алло! Илья? Привет, привет! Да нормально все у меня. Работаем потихоньку… Ну, давай. Конечно. Встретимся… О-о-хо-хо! Не смеши меня, Илюша! «Консультации»! Тоже мне нашел светило! Но чем смогу – помогу. Да. Давай. Буду ждать звонка. Был рад услышать… Пока.

Положил трубку на рычаг. Женя нервно мяла в руках полотенце.

– Что-то случилось? – спросил Глеб.

– Неприятное чувство, – хмурилась Женя. – Я каждый раз, когда слышу в телефонной трубке голос, не понимаю: я этого человека знаю или я его не знаю.

– Горецкого ты не знаешь, – успокоил ее Глеб. – Но познакомишься. Он сегодня в гости к нам приедет. Вечером. Приготовишь нам чего-нибудь?

– А вот хоть как сейчас, – кивнула на тарелки Женя. – Просто, вкусно и сытно.

– Согласен! – одобрил Глеб. – Часикам к шести, ладно?

* * *

Олега Харитоновича Калюжного Корнышев еще ни разу не видел в генеральском мундире. В Питере, откуда они оба были родом и где под началом Калюжного служил Корнышев, Калюжный еще был полковником. Потом его перевели служить в Москву, уже через месяц присвоили генеральское звание, еще через полтора месяца новоиспеченный генерал перетянул за собой в столицу Корнышева, и тут обнаружилось, что кителей им не носить, потому что даже в случившийся вскоре профессиональный праздник они ни парадной формы не надевали, ни наград и даже ни в каких торжественных мероприятиях не участвовали, словно и не для них был этот праздник. И местом службы им определили неприметный особнячок в лабиринте переулков старой Москвы: никакой вывески, старая, в потеках масляной краски, входная дверь, пыльные окна, в которых угадываются казенного вида занавески, и припаркованные у особнячка заурядные «Жигули» да «Нексии», неспособные привлечь внимания случайного прохожего.

В этот особнячок прямо из аэропорта и приехали Корнышев с Горецким.

Вошли в здание, миновали вторую входную дверь, более основательную и прочную, чем наружная, прошли через рамку металлоискателя и тут же были остановлены двумя охранниками, потому что металлоискатель возмущенно запищал. Из вещей, которые были у Корнышева и Горецкого, охранники позволили пронести бумажники, ключи и часы, но изъяли мобильные телефоны, диктофон и видеокамеру.

– Камера нужна для Олега Харитоновича, – предупредил Корнышев.

– Я доставлю ее в кабинет лично, – ответил на это охранник.

Он сопровождал Корнышева и Горецкого на второй этаж и лично завел их в кабинет к генералу. Калюжный уже знал о визите. Успели позвонить снизу. Маленький и круглый, как колобок, он выкатился из-за стола, сунул каждому из гостей свою пухлую ладошку, охранника выпроводил жестом, предварительно забрав видеокамеру, и, только когда они остались втроем, спросил, взвесив камеру на руке:

– Здесь этот ваш Иванов – Ведьмакин?

– Так точно! – ответил Корнышев.

Калюжный подключил видеокамеру к телевизору, и был он в этот момент похож на мужичка, главу многочисленного семейства, который своих чад и домочадцев выпроводил наконец из дома и сейчас заряжает кассету с порнофильмом, которую давно хотел посмотреть, да все никак не удавалось.

На экране появился Иванов. Он сидел на привинченном к полу стуле и затравленно смотрел в объектив видеокамеры. Калюжный молча всматривался в изможденное лицо человека на экране, потом повернул голову, посмотрел на своих гостей и сказал негромко:

– Ведьмакин! Это он! Помню его, конечно. Но как изменился! А?

Похоже было, что увиденное его потрясло. Корнышев и Горецкий благоразумно промолчали.

– Какой цветущий был мужик! – покачал головой Калюжный. – Я на совещании его видел, – сделал неопределенный жест рукой, куда-то вверх показывая. – И там он в перерыве анекдоты так травил… смеялся, – почему-то вспомнилось Калюжному.

Наверное, не мог представить, чтобы вот этот человек, что на экране, умел смеяться. Ведь не засмеется сейчас. Не получится.

– Но это он! – сказал Калюжный. – Конечно, он!

Распрямился и отступил от экрана.

– Рассказывайте! – потребовал. – Что он там вам наговорил?

– Ничего, – ответил Корнышев.

– То есть как – ничего? – неприятно удивился Калюжный.

– Его фамилия Иванов, – ровным голосом сообщил Корнышев. – Звать его Виталий Сергеевич. Он шофер по профессии. «КамАЗ» водит. Приговорен к пожизненному заключению за убийство двух человек, которых он знать не знал и которые неизвестно откуда взялись.

– А фамилию Ведьмакин вы ему называли?

– Так точно. И даже удостоверение ему показывали. Никакой реакции.

– Придуривается! – зло засопел Калюжный.

– Нет, товарищ генерал, не похоже, – подал голос Горецкий. – С головой у него что-то.

– Все забыл? – недоверчиво глянул генерал.

– Так точно!

– Вспомнит, – сказал Калюжный. – Я ему память верну гарантированно.

– У меня есть к кому обратиться, – скромно сообщил Горецкий. – Можно проконсультироваться.

– Со стороны никого не привлекать! – нахмурился Калюжный.

– Я ведь не предлагаю Ведьмакина этого посторонним показывать, – осторожно сказал Горецкий. – Я просто поговорю со знающими людьми. Обрисую симптоматику. Попрошу совета. Мало ли с кем такое несчастье может приключиться. Все будет обезличенно, Олег Харитонович. Чистая теория. Никакой конкретики.

Калюжный вопросительно посмотрел на Корнышева.

– Я тоже думаю, что надо советоваться со специалистами, товарищ генерал, – сказал Корнышев. – Мы ведь попробовали с наскока… Инфаркт… Реанимация…

– Да, я помню, – хмурился генерал.

– Никакого результата, – сказал Корнышев. – А ведь должен был запеть. Не запел. Значит, все серьезно. Значит, в мозгах у него там сплошной туман. Но в любом случае его оттуда надо вытаскивать.

– К нам?

– Да. Вывозить в Москву. И уже тут его потихонечку крутить.

– Ты уже продумал, как его оттуда вытаскивать?

– Конечно, – подтвердил Корнышев. – Осужденный Иванов должен быть этапирован в следственный изолятор ФСБ для проведения следственных действий в связи со вновь открывшимися обстоятельствами.

Калюжный задумался, словно оценивал озвученную Корнышевым формулировку.

– Ладно, – сказал после паузы. – Давайте его перетаскивать в Москву.

Посмотрел на экран, где сутулил плечи Иванов, который на самом деле был Ведьмакиным. Покачал головой, вздохнул.

– Какие фортеля нам жизнь подбрасывает! – сказал, будто все еще не веря. – Вот человек! – кивнул на экран. – Двадцать пять миллиардов долларов держал в руках! А по нему не скажешь!

* * *

Гостей было двое. Дверь открывал Глеб, первым он увидел приветливо улыбавшегося Горецкого, а уже потом за спиной приятеля обнаружил незнакомого человека. Горецкий перехватил взгляд Глеба и поспешно сказал:

– Мой товарищ. Его Слава зовут. Мы вместе ехали. Не возражаешь?

– Прошу, – пригласил Глеб.

Они вошли в квартиру, Горецкий стиснул руку Глеба, хотел произнести что-то приветственно-шутливое, как вдруг к гостям вышла Женя – нарядная, благоухающая, кроткая – и сказала негромко:

– Здравствуйте.

Она сейчас выглядела школьницей. Ей бы фартучек школьный да косички заплести – вылитая старшеклассница накануне выпускного вечера. Глебу бросилось в глаза, какое лицо сделалось у пришедшего с Горецким гостя. Смотрел на Женю не отрываясь. Глеб даже взревновал.

– Знакомьтесь, – сказал он, чувствуя некоторую неловкость. – Моя сестра Евгения.

– Так вот вы какая, Евгения! – улыбался Горецкий, улыбкой предлагая той дружить и знакомиться ближе. – Что же ты, Глебушка, все время сестру от нас прятал? Сколько учился с тобой – хоть бы ты познакомил. Глядишь, и семейная жизнь моя была бы какая другая…

– Женя не жила в Москве, – сухо сообщил Глеб.

Ему не столько досаждала бесцеремонная говорливость Горецкого, сколько жадно-внимательный взгляд его спутника.

Горецкий обнаружил состояние Глеба, о чем-то догадался, засмеялся и дружески похлопал Глеба по плечу. Глеб усмехнулся.

– Прошу, – пригласил он. – Вы прямо с работы? Поужинаем? У нас все готово.

На кухне был накрыт стол. Облепленные укропом аккуратные шарики молодой картошки, тушеная капуста с мясом, копчености, салаты и полосатые кружочки сыра. Из спиртного была только водка. Когда сели за стол и Глеб стал разливать водку по рюмкам, Горецкий посмотрел вопросительно на Женю.

– Она не пьет, – сообщил Глеб.

– А за встречу? – уточнил Горецкий.

Глеб глянул строго.

– Понял! – сказал догадливый Горецкий и даже руки поднял – сдаюсь, мол, извиняйте.

Корнышев за столом оказался лицом к лицу с Женей, и хотя старательно изображал свой к ней неинтерес, скользил якобы заинтересованным взглядом по стенам кухни, было заметно, что это неискренне. Глеб думал, что Женя этого не замечает, но он ошибался. Она вдруг звякнула нервно вилкой о тарелку, подняла на Корнышева глаза и спросила:

– Мы с вами можем быть знакомы?

Корнышев растерялся. Горецкий замер, не понимая, что происходит. И Глебу пришлось вмешаться.

– Женя хочет знать, могла ли она когда-то раньше видеть вас, – сказал он.

– Да, – подтвердила Женя и судорожно вздохнула. – Вы так на меня посмотрели… как будто я должна вас знать… Будто мы были раньше знакомы… Но я не помню вас…

Горецкий посмотрел на Глеба. Глеб старательно прятал глаза.

– Нет, я вижу вас впервые, – сказал Корнышев. – Просто когда я учился в школе, у нас в классе была девочка, чем-то напоминающая вас. Я, когда вас сейчас увидел, сразу стал вспоминать, где я видел похожее лицо. В школе…

Хмурый Глеб поднял свою рюмку.

– Давайте за встречу, – предложил он, чтобы побыстрее сгладить возникшую неловкость.

– Нет, за твою сестру, – перебил Горецкий.

Глеб поднял глаза, увидел устремленный на Женю взгляд Корнышева и сказал:

– Хорошо, давайте выпьем за Женю.

Выпив водку, Горецкий подцепил с тарелки и отправил в рот дольку помидора, потом воткнул вилку с полосатый кружок сыра и тоном всезнайки сказал:

– Сыр халлуми.

Глеб усмехнулся и посмотрел на Женю.

– Этот сыр называется чечил, Илья.

– Он называется халлуми, – с невозмутимым видом повторил Горецкий. – Я ел такой на Кипре. Киприоты жарят его на решетке, поэтому он получается такой полосатый.

Глеб посмотрел на него задумчиво.

– Ты был на Кипре? – спросил он.

– Был, – подтвердил Горецкий. – Дважды. Дорого и жарко. В Турции лучше. Женечка, вы в Турции были?

– Нет, – покачала головой Женя. – Не доводилось.

– Не может быть! – уверенно сказал Горецкий. – Каждый россиянин уже хотя бы раз отдыхал в Турции! Это же сейчас как раньше были Сочи! Женя, вы меня обманываете!

Женя смущенно улыбнулась.

– А хотите, поедем вместе? – предложил Горецкий. – Я и вы! А?

И снова Женя смущенно улыбнулась, не зная, как ей на это реагировать. Чтобы отвлечь от нее внимание гостей, Глеб снова наполнил рюмки. Он подумал даже, что неплохо было бы под каким-нибудь предлогом выпроводить Женю. Посидит еще за столом минут двадцать, а потом пускай себе идет. Не нужно ей этих потрясений в виде бесцеремонных гостей. Теряется она. Ей неуютно. И это еще гости не знают про проблемы. Только еще соприкоснулись, только она спросила у приятеля Горецкого, кто он такой и не могла ли она его знать раньше, да и то они, по счастью, пока не поняли ничего, а уж если Женя себя во всей красе проявит и дело до истерики дойдет – тут гости насмотрятся, мало не покажется.

– Значит, за нашу с вами совместную поездку, Женя! – предложил тост Горецкий. – А все-таки жалко, что вы с нами не пьете, – вдруг озаботился он. – Может быть, совсем чуть-чуть?

Женя посмотрела на Глеба, словно прося у него защиты. И он понял, что сейчас очень удобный момент. Вот сейчас ее и надо выпроваживать.

– Ты все так же себя неважно чувствуешь? – спросил участливо Глеб. – Может, пойдешь отдохнешь?

Женя с готовностью кивнула.

– Да, хорошо бы, – сказала она, глядя с благодарностью на Глеба.

– Не-е-ет, так не пойдет! – возмутился Горецкий. – Только что я вас увидел, и вы уже лишаете меня своего общества!

Но Женя уже поднялась из-за стола. И напоследок, прежде чем уйти, она спросила:

– Глеб! А что такое достоевский?

Изумленная тишина повисла над столом, и стало слышно, как далеко внизу, под окнами, шумят расшалившиеся дети.

Корнышев смотрел на Женю. Горецкий смотрел на Глеба. Глеб смотрел в стол и медленно багровел, словно вдруг разглядел в столешнице нечто неприличное.

– Достоевский, Женя, – это такой писатель, – неестественно ровным голосом сказал Глеб.

– Понятно, – смутилась Женя.

И только теперь гости поняли, что все это – не шутка.

Женя вышла из кухни. Глеб поднял глаза. Гости молча смотрели на него.

– Она больна, – сухо произнес Глеб. – Прошу прощения за то, что сразу вас не предупредил.

* * *

Когда остались втроем, можно было переходить к разговору о делах, ради которых приехал Горецкий, и посмурневший Глеб уже не притрагивался к водке, но Горецкий хотел, чтобы беседа текла как бы сама собой, вроде бы ничего серьезного, просто собрались старые приятели с единственной целью пображничать, и дело только в этом, а разговоры – это между прочим, только чтобы за столом не молчать. Горецкий лично разлил водку по рюмкам, скосил глаза на хмурого Глеба, но демонстративно не заметил его хмурости и сказал беспечно:

– А я только сегодня в Москву прилетел. Получается, что с корабля на бал. Давай, Глеб, выпьем. За то, что не отказываешь. За то, что к тебе в любой момент можно завалиться и водки попить.

Он старательно пытался вытащить Глеба из трясины расстроенных чувств, но это было так прямолинейно и так все на виду, что Глеб решил, что надо все проговорить до конца и тем самым закрыть тему, чтобы не оставалось поводов для домыслов и чтобы не случалось больше неловких ситуаций.

– Женя попала в автокатастрофу, – сказал он, посмотрел на Горецкого, и улыбка на лице Ильи мгновенно испарилась. – Катастрофа была страшная. Ее приятель, который был за рулем, погиб. Сама же она была в коме несколько дней. Выкарабкалась чудом, но ее собирали буквально по кусочкам, все ее тело в швах. Первое время после того, как она пришла в себя, она никого не узнавала. Помнила только отдельные слова. Ей давали в руку ручку, предлагали написать свое имя – она не могла этого сделать. Она тогда и она сейчас – это небо и земля. Но какие-то проблемы сохраняются. Она всегда мучается, когда ко мне кто-то приходит. Пытается угадать, видела раньше этого человека и должна ли помнить его имя. Я не знаю, восстановится ли она когда-нибудь полностью.

– Черепно-мозговая травма? – спросил Горецкий.

– Да, – кивнул Глеб. – Ушиб головного мозга тяжелой степени.

– И тем не менее прогресс впечатляет, – оценил Горецкий. – Девушке повезло, что у нее такой братец.

Глеб сделал движение рукой, желая показать, что не об этом сейчас речь, но Горецкий продолжил настойчиво:

– Глеб! Я на сто процентов уверен, что без тебя бы она не поднялась. Ты и сам понимаешь, что если бы не твои знания и не твой опыт – она была бы сейчас в куда более плачевном состоянии…

– Ладно, закончим, – предложил со вздохом Глеб. – Давай к делам перейдем.

– А я как раз о делах, Глеб. За твоим советом пришел. Очень похожая история. У пациента амнезия с полным замещением личностной самоидентификации. Он – это не он, а кто-то другой. А себя настоящего он совершенно не помнит.

– Была травма? – вопросительно посмотрел Глеб.

– Да, – на всякий случай подтвердил Горецкий.

– Физическая? Психическая?

– Мне неизвестно, – осторожничал Горецкий.

– Но ты его историю болезни видел?

Горецкий нервно забарабанил пальцами по столу.

– Там какая-то путаная история, Глеб, – сказал он. – Может, ему и вправду настучали по голове. Или в его жизни произошло что-то такое ужасное, что крыша поехала. Или, может, накачали его чем-то…

Глеб поднял голову, и их с Горецким взгляды встретились. Потом Глеб перевел взгляд на Корнышева. Тот смотрел на него выжидательно.

– Тогда это уголовщина, – сказал Глеб.

– Именно! – с неожиданной для Глеба готовностью подтвердил Горецкий.

– Илья, ты меня извини, но я вряд ли смогу тебе помочь.

– Почему? – спокойно спросил Горецкий.

– Когда к хирургу домой приходит человек со свежей огнестрельной раной и просит частным образом и без огласки извлечь пулю…

– Ты же не хирург. И я без пули, – попытался перевести разговор в шутливую тональность Горецкий.

– Это та же уголовщина! – твердо повторил Глеб.

– Уголовщина, – снова подтвердил Горецкий. – Поэтому мы этим делом и занимаемся.

– «Мы» – это кто? – уточнил Глеб, и взгляд его стал отстраненно-недоверчивым. – Ваша клиника?

– Я ведь не в клинике, Глеб. Уже давно, – сказал Горецкий. – Я хотя и по специальности вроде бы, но уже совсем по другому ведомству. Которое всякими такими странными историями и занимается.

Тут многоопытный Корнышев продемонстрировал Глебу свое служебное удостоверение. Глеб вчитался в текст, посмотрел на своих гостей озадаченно, и стало ясно, что эффект достигнут.

– Наш пациент напрочь отказывается вспоминать свою прежнюю жизнь, – ковал горячее железо Горецкий. – Я действительно не знаю, вследствие чего это все. Но есть подозрение, что психотропы.

– Я по этой тематике не работал, – сообщил Глеб.

– Я знаю, – кивнул Горецкий. – Я к тебе за другим пришел. Ты ведь у нас дока по восстановительной терапии. Ты мозги вправляешь, как хороший хирург вправляет кости. У тебя есть опыт и есть наглядные результаты твоей работы, вон она, Женька, – Горецкий показал рукой вслед ушедшей Жене. – Ты из нее человека сделал. Получается у тебя. Есть надежда. Я знаю, что ты мне скажешь. Что надо знать первопричину. Что разбившийся мотоциклист с ушибом головного мозга и мамаша, свихнувшаяся после смерти своего любимого чада, – это совершенно разные случаи, и курс лечения у каждого будет свой. Но вот привозят тебе пациента, а у него ни истории болезни нет, ничего – ну на улице его подобрали, допустим. И что – его не будут лечить? Ведь все равно лечим, Глеб. Все равно вытаскиваем. Ищем подходы, ищем способы.

Глеб смотрел задумчиво.

– Раз ты меня к своему пациенту не повез, значит, показывать мне его не собираешься, – высказал он предположение.

Горецкий развел руками – ты же и сам, мол, все понимаешь, такие условия работы, все под начальством ходим и не нам свои порядки устанавливать.

– Тогда хотя бы на словах, – сказал Глеб. – Симуляция исключена?

– Стопроцентно, – кивнул Горецкий.

– Основная версия – психотропы?

– Да.

– Клинические проявления?

– Он абсолютно адекватен, Глеб. Если только не знать, что он не тот человек, за которого себя выдает.

– Он полностью идентифицирует себя с этим вымышленным?

– Да.

– Этот вымышленный хоть каким-то боком соприкасается с ним прежним?

– Нет. Две разные биографии.

– И никаких пересечений?

– Нет.

– Ты хочешь вернуть его в его прежнюю жизнь?

– Да.

– А он сам этого хочет?

– Да! – твердо сказал Горецкий.

– Ты уверен?

– Ему в нынешней жизни так плохо, Глеб, что он бы с радостью превратился в себя прежнего. Но он не знает про себя прежнего. А мы пока не знаем, как ему помочь.

– Но его настоящая биография тебе известна, – предположил Глеб.

– Да.

– В подробностях?

– Да.

– Можно попробовать, – сказал Глеб. – Моя Женя была совсем плоха. Ничего не помнила. Чистый лист бумаги. Куцая биография новорожденного. Ни событий, ни лиц, ни имен. Но со временем все восстановилось. Откуда-то всплыло. Значит, все это не пропало, а где-то хранилось. Ей надо было помочь. Заставить вспомнить.

– Ты сам ею занимался? – спросил Горецкий.

– Да.

– Как ты возвращал ей память?

– Я рассказывал ей то, что она сама когда-то знала, но забыла. Рассказывал случаи из ее собственной жизни. То, что знал. Рассказывал о ее знакомых. О ком знал. В общем, ей нужно было рассказывать все то, что знала она прежняя. Наверное, многое со временем она вспомнила бы сама. А я просто помогал ей пройти этот путь быстрее.

– Нет, это невозможно! – вырвалось у Горецкого. – Я имею в виду случай с нашим пациентом. Там есть такие подробности… В его прежней жизни… Что лучше бы ему это не вспомнилось.

– Он и так вряд ли вспомнит все стопроцентно, – сказал Глеб. – Но набор эпизодов, которые всплывут в его памяти, будет хаотичным. Ты не сможешь это контролировать. Ему вспомнится то, что вспомнится. В произвольной последовательности. И ты должен будешь рассказывать ему о нем самом все. Без изъятий. Если хочешь получить какой-то результат. Потому что ты не можешь предугадать, что из рассказанного тобой поможет ему что-то вспомнить, а что – нет. И потом… Ты ведь ему про его жизнь будешь рассказывать не столько для того, чтобы он что-то для тебя вспомнил, а в первую очередь для того, чтобы он снова стал тем, прежним. Человек помнит себя, вспоминая какие-то эпизоды из своей жизни. Вспоминает эпизоды и понимает, кто он есть. Так ты верни ему эти эпизоды для начала. Верни ему память.

* * *

За окном было темно. Женя смотрела в окно и видела лишь редкие пятна света в окнах дома напротив. Разобщенные и одинокие полуночники, такие же, как она, мучимые бессонницей и несчастные. Так ей казалось. Какая еще может быть причина, по которой люди не спят? Тихая грусть и одиночество.

Пискнул мобильник. SМS-сообщение.

ДОСТОЕВСКИЙ ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

СТРАНИЦА ТРИСТА ДВЕНАДЦАТЬ

Достоевский. Это писатель. Сказал Глеб. А она его спросила. У нее в памяти тогда всплыло это слово, и она спросила, что такое «достоевский». Сама тогда не поняла, откуда это слово ей знакомо. А теперь вот с этим текстом все ей вспомнилось. Такой текст уже был. Было такое SМS-сообщение. Ночью. Она спала. Пришел этот текст. Она проснулась, прочитала и забыла. Как забывается почти все, увиденное или услышанное в краткий миг пробуждения, длящегося одну или две недолгие секунды. Пробудился и тут же заснул. И наутро уже не помнишь. Если тебе не напомнят.

Достоевский. Значит, это было не случайное SМS-сообщение. Никакой ошибки.

Женя, осторожно ступая по полу босыми ногами, прошла в гостиную и зажгла свет. Достоевский – это писатель. Писатели пишут книги. В книгах страницы. Страница триста двенадцать.

Она шла вдоль книжных полок, занимающих целую стену гостиной от пола до потолка. Она скользила взглядом по корешкам книг на полке на уровне своих глаз. Куприн… Чехов… Лесков… Фолкнер… Голсуорси… Леонов… Толстой… Чехов… Веллер… Верн… Пелевин… Толстой… Достоевский…

Достоевский! Зеленый корешок с частоколом вычурно выписанных букв фамилии автора. Женя осторожно взяла книгу в руки. Мягкая обложка. Ф.М. Раскрыла книгу. Ф.М. Достоевский. Преступление и наказание. Роман в шести частях с эпилогом. Москва. Издательство «Правда», 1988. Перелистала страницы. Триста третья. Триста одиннадцатая. Перевернула страницу. Триста двенадцатая. На этой странице заканчивалась очередная часть и нижняя половина страницы оставалась свободной от текста. На чистом поле страницы чьей-то рукой было написано мелким неровно бегущим почерком: «Женя! Отнесись к этому серьезно! Для тебя есть важная информация, которую можешь получить только ты, и никто другой об этом знать не должен. Ты все узнаешь постепенно, если будешь последовательно делать шаг за шагом. Первый твой шаг: посети почтовое отделение 129344 на улице Летчика Бабушкина, дом 7, и в абонентском ящике № 24 забери предназначенный для тебя пакет. Ключ от ящика ты найдешь в металлической коробке из-под печенья. Открой верхний ящик секретера, который стоит напротив книжной полки, откуда ты только что взяла эту книгу. В ящике увидишь круглую металлическую коробку. Ключ от абонентского ящика узнаешь по желтой ленте».

Чуть ниже той же рукой была сделана приписка: «Глеб не должен ничего знать. Эту страницу теперь вырви и сожги, а книгу аккуратно верни на место».

Женя подошла к секретеру, выдвинула верхний ящик и действительно увидела металлическую коробку. Сняла крышку. Коробка до краев была наполнена домашним хламом, который сохраняется в любой семье с мыслями о последующем использовании всех этих ценных вещиц, которые на самом деле вряд ли уже когда-нибудь пригодятся: обломок пластмассовой линейки, шкала которой начиналась с четырнадцати сантиметров, радиолампы, каких нигде уже не используют, наверное, монеты СССР разного достоинства, сувенирного вида навесной замочек без ключа, пустые пузырьки из-под нафтизина и еще много всякой всячины, из которой торчал вызывающе яркий и в отличие от всех прочих вещей явно не старый язычок желтой тряпичной ленты. Женя потянула за этот язычок ленты и выудила из коробки маленький ключик – тоже не старый и явно недавно совсем в эту коробку положенный.

* * *

Корнышев остановил машину под знакомыми окнами, из которых светилось только одно. Судя по занавескам, это была кухня. Он долго всматривался в освещенный квадратик окна, пытаясь увидеть силуэт или хотя бы угадать какое-то движение, но не дождался. Тогда он решился набрать телефонный номер.

Длинные гудки, потом приглушенный женский голос:

– Алло?

Кровь прихлынула к его лицу.

– Алло! – повторил голос. – Говорите!

– Лена? – сказал он неуверенно.

– Да, – ответила она несколько озадаченно. – Я слушаю вас.

– Лена Евстигнеева? – уточнил он.

– Д-да, – еще больше озадачилась его собеседница. – А с кем я говорю?

Евстигнеева – это была ее девичья фамилия. Фамилия из далекого детства. А теперь она давно уже Полякова, и никто ее Евстигнеевой не называл давным-давно.

– Это Слава Корнышев. Помнишь такого?

– Слава? Корнышев? Да! – На этом «да!» ее голос лишился налета настороженности.

Радость узнавания. Друзья детства. Все объяснилось и стало милым, трогательным и знакомым.

– Как ты меня нашел, Слава? – теперь в голосе было веселое удивление.

– Это было несложно.

– Неужели? – засмеялась Лена, и Корнышев узнал этот смех. – Я ведь теперь не Евстигнеева, а Полякова.

– Я знаю.

– Откуда? – изумилась Лена. – Или ты с кем-то из наших встречался? Кого ты видел?

– Никого.

– А кто же тебе дал мой телефон?

– Никто. Я его сам раздобыл.

– Где? – смеялась Лена.

Она ничего не понимала.

– Неважно. Как у тебя дела? – спросил Корнышев.

– Нормально. Слушай, я так растерялась!

– А я безумно рад слышать твой голос.

– Я тоже, Слава. Но все так неожиданно! Ты откуда звонишь? Ты в Москве?

– Да.

– Где ты сейчас живешь?

– В Строгино.

– Хорошо там у вас, – оценила Лена. – У меня там подруга живет.

Ему было приятно, что она так сказала. Как будто это дарило ему надежду.

– Да, наверное, надо бы нам всем как-то встретиться! – сказала мечтательно Лена.

Корнышев будто только этого и ждал.

– Хоть сейчас! – произнес он.

– Запросто! – засмеялась своим чудным смехом Лена.

– Я не шучу.

Она перестала смеяться. Наверное, пыталась понять, что тут к чему.

– Я ведь совсем рядом, – пришел ей на помощь Корнышев. – Сижу в машине прямо под твоими окнами.

– Ты шутишь? – спросила Лена недоверчиво.

– Нет.

Всматривался в светящееся окно жадным взором, с волнением ожидая появления силуэта. И был вознагражден. Он увидел женскую фигуру в том самом окне, где и ожидал увидеть, и произнес дрогнувшим голосом:

– Сейчас я мигну фарами.

Дважды мигнул, вспарывая темноту светом фар.

– Слава! Я ничего не понимаю! – растерянно сказала Лена.

И снова кровь прихлынула к его лицу. Он уже себя выдал, и отступать ему было некуда.

– Я хочу тебя увидеть! – сказал он.

– Слава! Ты сошел с ума! – пробормотала Лена, и теперь в ее голосе уже не было ни капли веселья. – Первый час ночи! Сла-а-ава!

Она растерялась.

– Тогда я поднимусь к тебе! – сказал Корнышев.

– Слава! Я рада тебя видеть… но – первый час ночи… Категорически нет! – запаниковала она.

– Тогда я иду! – объявил Корнышев и решительно вышел из машины. Лена увидела его в свете фонаря, поняла, что он не шутит, и испугалась еще больше.

– Слава! – всполошилась она. – Ты сошел с ума! Как ты себе это представляешь? Как я это все объясню? У меня тут все спят! Ночь! И вдруг гости!

Да, нелепо будет выглядеть. Но главное не это, а то, что им не дадут поговорить. Разбуженный приходом ночного гостя, появится на кухне растревоженный и заспанный Поляков, будет фальшиво изображать радушие и предложит выпить за знакомство, а сам будет щуриться подозрительно и ловить каждое произнесенное слово, пытаясь разгадать стоящий за словами скрытый смысл. Ленка будет нервно теребить краешек скатерти и старательно прятать глаза, Корнышев разозлится, потому что ему не дают возможности сказать то, что он хочет, и в итоге встреча, о которой ему мечталось столько лет, окажется скомканной, некрасивой и нелепой.

Только не у нее в квартире. По крайней мере, сегодня.

– Выходи ко мне! – попросил Корнышев. – Я тебя жду!

– Слава! Нет! – твердо сказала Лена. – Извини, я очень устала! Завтра! Позвони мне на работу! Мой телефон…

– Я знаю.

– Откуда? – изумилась она.

– Лена! Я много что о тебе знаю! Ты себе не представляешь, как я хочу тебя видеть! Если бы ты видела, что со мной сейчас творится, ты бы поняла, что я не уеду, пока не увижу тебя!

Его напор явно Лену пугал, но он не мог остановиться.

– Слава! Я тебя умоляю! – произнесла она беспомощно.

Но ее мольбу о пощаде Корнышев пропустил мимо ушей.

– Я иду! – объявил он и направился к подъезду дома, по-прежнему прижимая к уху трубку мобильного телефона.

– Подожди! – всполошилась Лена. – Господи, ну что же происходит! Слава! Я сейчас выйду! На пять минут! Только пять минут! И после этого иду спать. Я действительно очень устала, поверь. И в следующий раз ты позвонишь мне уже на работу. Хорошо?

– Да! – с готовностью согласился он.

– Обещаешь?

– Обещаю! – ответил Корнышев.

– Обойди дом, – попросила Лена. – Там такой скверик… Увидишь… Я сейчас выйду – собаку выгулять… И мы с тобой поговорим…

– Хорошо, я жду.

За домом действительно обнаружился скверик, совсем небольшой, две асфальтированные дорожки схлестнулись крест-накрест, на этом перекрестке горит единственный фонарь, да и тот не нужен, поскольку окружающие с трех сторон сквер улицы просвечивают его насквозь светом своих фонарей. Взволнованный Корнышев прошел через сквер, вернулся обратно к дому – Лены все еще не было. Он снова прошел через сквер, уже заметно нервничая, а когда обернулся – Лена шла ему навстречу, и рядом с ней семенила упитанная псина, ротвейлер. Корнышев поспешил им навстречу. Лена была в легком красивом платье, в каких вряд ли собачники выгуливают своих собак, и Корнышев понял, что это платье надето ради него.

Она была все так же прекрасна. Фигура сохранила девичью стройность, в движениях угадывалась давным-давно запомнившаяся Корнышеву завораживающая плавность, а неизбежные морщины волшебным образом испарились при призрачном свете неблизких фонарей, и лицо ее казалось таким же юным, каким Корнышев его помнил много лет.

При приближении Корнышева собака угрожающе зарычала, Лена сказала ей ласково: «Мики! Свои!», и собака затихла, а Корнышев даже не сбавил шаг, подошел, взял руку Лены в свою и восторженно-нежно ее поцеловал. Снова зарычала собака, но теперь Лена не обратила на нее никакого внимания, сказала, вглядываясь в лицо Корнышева:

– Здравствуй, Слава!

– Здравствуй! – срывающимся голосом ответил он, все еще не смея поверить в реальность происходящего. – Рад тебя видеть!

– Я тоже, – сказала Лена, но она испытывала неловкость, и это было заметно.

– Прости меня, – попросил Корнышев. – Я понимаю, что это похоже на какое-то безумие…

Он осекся и засмеялся, качая головой.

– Как же я рад тебя видеть! Ты все такая же. Какой я тебя еще по школе помню. Совсем не меняешься.

– Так не бывает, – улыбнулась Лена в ответ, и ее улыбка показалась Корнышеву грустной.

– Нет, правда! – сказал он с горячностью.

Лена пожала плечами. Она не выглядела ни восторженно-возбужденной, ни даже просто обрадованной. Растерянность, вызванная внезапностью случившегося события, – и только.

– Я сегодня увидел женщину, очень похожую на тебя, – сказал Корнышев. – Мне так показалось – что вы похожи. А вот сейчас смотрю на тебя и понимаю, что никакого сходства. Просто я все время думал о тебе. И повсюду ты мне мерещишься.

Лена посмотрела на него. Кажется, ей совсем не нравилось то, что он говорил.

– Я все понимаю, – закивал Корнышев. – Это выглядит странным, нелогичным и нелепым, если все происходит внезапно и будто бы вдруг. Но это для тебя оно «вдруг», Лена. Вдруг звонок среди ночи… Вдруг «давай встретимся»… А для меня это – моя ежедневная жизнь. Я каждый день тебя вспоминаю, поверь. Я все время думаю о тебе!

– Слава! Я, честно говоря, в растерянности…

– Господи! Ну конечно! – с готовностью согласился Корнышев. – Я все понимаю! И у меня внутри сейчас такая буря, что я вряд ли смогу тебе все связно объяснить. Я счастлив уже потому, что тебя вижу…

– Меня пугает твоя горячность, – сказала Лена шутливым тоном, но Корнышев понял, что она совсем не шутит.

– Давай как-нибудь встретимся, – предложил он. – Куда-нибудь вместе сходим. Или вовсе уедем куда-нибудь на недельку! – вдруг загорелся он. – В Турцию.

Про Турцию как раз накануне говорил Горецкий, и Корнышеву это вспомнилось.

– Слава, я хочу тебе немного рассказать о себе, – мягко сказала Лена. – Мы давным-давно не виделись, уже целую вечность, и столько событий случилось в жизни, да? Я закончила педагогический. Сейчас работаю в школе. Как раз каникулы. Ты ведь меня случайно дома застал. Мы на даче живем, у нас дача в Мамонтовке, и мы там все лето с детьми и Пашей.

Корнышев хмурился, слушая.

– Мы на один день только приехали в Москву, – говорила Лена. – У нас на даче нет горячей воды, так мы устроили банный день. И завтра снова уезжаем. Что еще у меня? Маму похоронила шесть лет назад. Машина сбила. Кошмар и ужас. Я долго приходила в себя. Дети отвлекали. У меня их двое. Мальчики. Одеть, обуть, обстирать, накормить, в зоопарк сводить – столько забот, что про свои беды с ними быстрее забываешь. Ну и муж…

– Я не хочу слушать про твоего мужа, – дерзко сказал Корнышев.

– Почему? – мягко спросила Лена.

– Ты разве не понимаешь, почему я пришел?

– Может быть, я и понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! – хмурился Корнышев. – Я помню, как в школе смотрел на тебя. Тайком. Как однажды залез к тебе в портфель…

– Зачем? – удивилась Лена.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Я хотел видеть твои вещи, хотел к ним прикасаться. Это я хорошо помню. Мне было интересно все, что связано с тобой. Вот ты стираешь карандашный рисунок ластиком, а я на этот ластик смотрю. Он твой. Ты его держишь в руках. В красивых своих тонких пальчиках.

Он быстрым движением взял в руку Ленину ладонь, она даже не успела среагировать.

– Вот рука, – сказал Корнышев. – Мне так хотелось к ней прикоснуться. Я даже помню, как в школе проходил близко от тебя, так близко, чтобы как бы невзначай до тебя дотронуться.

Лена осторожно высвободила свою ладонь и спрятала ее за спину.

– Странное дело, – хмурился Корнышев, – в детском саду или в школе люди влюбляются первый раз, а женятся потом на других. Почему-то считается, что первая любовь – это детский лепет на лужайке, ничего серьезного. А если это действительно серьезно?! Ленка! Я жил все эти годы, день за днем, много-много дней, и каждый день у меня был чем-то занят. Я отучился, я работаю, но мне все время не хватает тебя. Я чувствую, что что-то неправильно в моей жизни. И я хочу поправить то, что неправильно. Я все в своей жизни делал, постоянно помня о тебе. Для тебя как бы. Чтобы ты оценила. Мне не хватает тебя.

– Ты выпил? – осторожно спросила Лена.

– Да, – не стал отнекиваться Корнышев.

– И был за рулем, – сказала Лена осуждающе.

– Ленка! Я на такой работе работаю, что любой гаишник передо мной дрожит как осиновый лист!

– Я не о том, – вздохнула Лена.

И он понял, что она тяготится общением с ним. Он делал глупость за глупостью и только сейчас это обнаружил. Что-то не так было, и никакой радости Лена от встречи с ним не испытывала. Это была настоящая катастрофа, ему-то мечталось о доброй улыбке, которую он увидит, о радости встречи мечталось, обо всем том нереально приятном, о чем мечтают забывшие про реальность люди. Реальность к нему вернулась неожиданно быстро.

– Вот ты говоришь, что муж, – с вдруг прорвавшейся досадой сказал Корнышев. – Да я знать о нем ничего не хочу. Я понимаю, что вторгаюсь в твою жизнь, как агрессор, как захватчик, но мне не стыдно нисколько, поверь, и совесть меня не мучает. Я знаю, что есть я и есть ты. А все другие для меня не существуют…

– Это не так, – мягкость вернулась в голос Лены. – Все они есть. И мой Паша. И мои дети. И свекровь со свекром. Чудесные, кстати, люди. И все мои многочисленные родственники. И по моей линии, и по линии Паши. И все мои друзья и знакомые, которые у меня за эти годы появились. И мои соседи. С которыми я в этом доме живу. И соседи на даче. Ты меня помнишь прежнюю, Слава, – уговаривала Лена. – Ту девчонку-школьницу, которая тебе запомнилась. И совсем забываешь про годы, которые я прожила. У меня уже есть прошлое, Слава. И я не могу делать вид, что его у меня не было. Я не могу про него забыть. Жить с чистого листа – это ведь не получится. Нельзя просто взять и уйти в новую жизнь. Прошлое не отпустит. Оно с нами будет всегда.

– Подожди! – попросил Корнышев.

Ее доводы его не убеждали. Он так давно жил мечтами, что не мог с ними распрощаться. Он готов был бороться, убеждать и добиваться своего.

– Я объясню, почему тебе все это кажется нереальным, – сказал он. – Ты жила своей жизнью. Не тужила. Все привычно. Никаких потрясений. И кажется, что так будет всегда. И вдруг появляюсь я. Конечно, первая твоя реакция – защищаться. Потому что сразу вот так резко все поменять… Об этом даже думать страшно. Понимаю! – признал он великодушно. – Но когда все немного успокоится. Когда ты все спокойно осмыслишь…

– Славочка! Давай как-нибудь в следующий раз об этом поговорим, – предложила Лена.

Она произнесла свои слова ласково, но Корнышева будто ударили. Он даже обмяк. Потому что она не отнеслась к его словам всерьез и вообще тяготилась его обществом. Она вряд ли захочет встретиться с ним в следующий раз. И даже телефонных разговоров постарается избегать. Потому что все ей представлялось не иначе как поступками нетрезвого мужчины, который завтра же и сам будет жалеть о том, что накуролесил накануне и глупостей наговорил.

– Зря я тебе сказал, что выпил, – поморщился он. – Ты теперь как-то относишься к моим словам… несерьезно… Это не пьяный бред, Лен. Ты пойми. Я действительно всерьез. И я о тебе думал все это время. Узнавал. Справки наводил. Я жил этим. Понимаешь? Ты в школе работаешь! Знаю даже в какой. На проспекте Мира. Про мальчишек твоих знаю. Старший уже ходит в школу. В ту самую, где ты работаешь. Паша твой работает в издательстве на Хорошевском шоссе. И на его фамилию зарегистрированы сразу два мобильных телефона: билайновский и МТС. А у тебя один телефон – МТС. У вас машина. «Рено». Записана на тебя…

– Ты все это узнавал? – недоверчиво поинтересовалась Лена.

И снова он обнаружил, что совершил непростительную глупость.

– Ты же убиваешь мою надежду, – пробормотал он растерянно.

– А какие надежды у тебя были, Слава? – Лена не сердилась, но ей было неуютно рядом с ним. – Ты приезжаешь среди ночи, говоришь какой-то вздор… Да! Не перебивай, пожалуйста! Это действительно вздор, Слава, – то, что ты говоришь. Чего ты добиваешься? Какие такие надежды есть у тебя? Ладно, я согласна, – с подозрительной кротостью вдруг объявила она. – Поехали. Где твоя машина? Я бросаю здесь все. К черту мужа. К черту детей. И квартира мне моя четырехкомнатная не нравится! И родственников я уже терпеть не могу! Меняю жизнь, Слава! С тобой хоть на край света!

– Зачем ты говоришь эти глупости! – морщился Корнышев.

– Это не мои глупости, Слава.

Подразумевалось, что это его глупости, что он несет вздор, но тут Лена обнаружила, что сгоряча наговорила лишнего, устыдилась собственной жестокости, раскаялась и сказала извиняющимся тоном:

– Славочка! Я не хотела тебя обидеть! Прости меня! Только пойми, что у всех нас уже есть прошлое. Ты не можешь вот так просто прийти и забрать меня в свою жизнь. Это не получается, тут легко и просто все не сложится, тут легкости не будет. У меня за плечами груз прожитых лет, и это очень серьезно, Славочка.

Она осторожно прикоснулась к Корнышеву. Он стоял бесчувственным истуканом.

– Ты не сердишься на меня? – спросила Лена и заглянула ему в глаза.

– Зря я, наверное, сегодня выпил, – пробормотал Корнышев. – Прости!

Он развернулся и быстро пошел прочь, унося с собой пережитое им потрясение. Он жил мечтой, и эта мечта была то единственное, что примиряло его с окружающим миром. Только что его мечта умерла. Скоропостижно скончалась.

– Слава! – обеспокоенно сказала ему вслед Лена.

Это она убила его мечту. Он не обернулся на голос убийцы.

Он обогнул угол дома, сел в машину, завел двигатель злым поворотом ключа.

– Дурак! – процедил сквозь зубы.

Злился и чувствовал себя униженным. И ничем это поправить было нельзя.

* * *

– Вы с ума сошли! – сказал Калюжный. – И как вам это только в голову могло прийти!

Он воздел свои коротенькие крепкие ручки к потолку, призывая небо в свидетели овладевшего его подчиненными безумия.

Корнышев и Горецкий сидели напротив генерала с видом людей, готовых к любому повороту в своей судьбе.

Генеральское дело – казнить и миловать. А им остается только ждать, как там оно все повернется.

– Рассказать этому новоиспеченному Иванову все его прошлое! – покачал головой Калюжный. – Здрасте! Мы тут всю информацию засекречиваем и малейшей утечки боимся! У вас при входе каждое утро карманы выворачивают и охрана при малейшем намеке на записывающую аппаратуру на уши встает! Ни одного файла информации в компьютер не загоняем, все только на бумаге, а бумага под замком! И вдруг предлагается за здорово живешь все выложить осужденному на пожизненное заключение! Городу и миру! Всем, всем, всем! Сами додумались или надоумил кто?

Горецкий совсем потух. Он вообще очень трепетно относился к начальству, и любое недовольство, даже в легкой форме проявляемое шефом, напрочь выбивало его из колеи. Он пришел в кабинет Калюжного с планом мероприятий, который озвучил вполне уверенно и связно, потому что этот план казался ему логичным и способным привести к успеху, но первое же препятствие лишило его уверенности и куража.

Обнаруживший это Корнышев понял, что дальше диалог с шефом предстоит вести ему.

– На сегодняшний день никаких других предложений у нас нет, товарищ генерал, – сказал Корнышев. – Никакого другого способа мы пока не видим.

– Если не видите – так это еще не повод совершать глупости! – жестко произнес Калюжный.

– У нас есть цель, – с вежливым упрямством продолжал гнуть свое Корнышев. – Мы этой цели должны достичь, чего бы это нам ни стоило. Любые средства хороши. И нет средств запретных. Все, что может привести к успеху, должно быть использовано.

– Да тут никаких гарантий нет! – с досадой оборвал его Калюжный. – Никаких гарантий того, что предлагаемый вами способ поможет!

– А других способов у нас пока нет, – напомнил Корнышев.

– Ищите! – хлопнул ладонью по столу генерал.

– Пробовали, – напомнил Горецкий. – Пытались выудить у него информацию…

– Не получилось, – мрачно буркнул Калюжный.

– Не получилось, – подтвердил Горецкий. – Хотя способ был использован такой, что можно было надеяться. А все равно – фиаско. Мы столкнулись с очень сложным случаем. Продвигаемся буквально на ощупь. И тут простых решений быть не может. Без проблем, без риска нам не обойтись. Предлагаемый способ не гарантирует успеха? Согласен! Но пробовать надо. Я согласен со Святославом. Все средства хороши! А если мы сами себя будем в средствах ограничивать…

Калюжный с демонстративной невежливостью посмотрел на свои наручные часы.

– Достаточно! – сказал он. – Аргументы ваши мне понятны. Еще раз говорю: об этом не может быть и речи! Думайте!

Корнышев и Горецкий поднялись со стульев.

– Жду новых предложений! – сухо произнес Калюжный и взялся за телефонную трубку.

Корнышев и Горецкий вышли из кабинета. Горецкий выглядел подавленным. Негативную реакцию генерала он воспринял как личное поражение.

– Ты иди, – сказал ему Корнышев, вдруг остановившись. – А я вернусь к Олегу Харитоновичу. Нельзя нам просто так уходить.

– Почему? – вяло отозвался расстроенный Горецкий.

– У нас все равно нет другого плана, Илья. И, может быть, его не будет вовсе, этого другого. А дело надо делать.

Он снова зашел в генеральский кабинет. Калюжный уже не разговаривал по телефону. Поднял голову и посмотрел удивленно на вернувшегося Корнышева. Спросил бесцеремонно:

– Тебе чего?

– Товарищ генерал! Я считаю, что Горецкий предлагает хороший план.

– Если ты вернулся только для того, чтобы сказать мне это…

– Я готов обосновать свое мнение. У нас на сегодняшний день нет другого плана…

– Это я уже слышал! – отмахнулся Калюжный.

– И этот план, на мой взгляд, хорош. Но у него есть один серьезный изъян: мы действительно раскроем все карты перед этим Ивановым. Это единственный фактор, который может создать проблемы для нас. Мы, может быть, получим нужную нам информацию от Иванова, но и он сам станет обладателем этой информации. И в этом большая проблема. Тут я с вами согласен. Так если проблема всего лишь в одном этом Иванове…

Корнышев выразительно посмотрел на генерала.

– Продолжай! – невозмутимо предложил Калюжный.

Он провоцировал своего подчиненного. Корнышев не дрогнул.

– Осужденные на пожизненное у нас ведь долго не живут, – спокойно сказал он. – А у нашего рязанского шофера даже родственников не имеется.

– Что ты имеешь в виду? – продолжал валять ваньку генерал.

– Я не слышал о том, чтобы чья-то жизнь ценилась так высоко, – с прежним спокойствием произнес Корнышев. – И вряд ли жизнь этого шоферюги стоит двадцать пять миллиардов долларов.

– А жизнь офицера ФСБ стоит двадцать пять миллиардов? – глянул с прищуром Калюжный.

– Нет! – твердо ответил Корнышев.

Генерал смахнул со стола несуществующую пылинку, подумал.

– Почему при Горецком этого не сказал? – осведомился после паузы.

– Илья не наш человек.

– В смысле? – непритворно удивился генерал.

– Его взяли к нам как узкого специалиста. Как человека от медицины. Но настоящим человеком системы он никогда не станет. Не та закваска. И лучше бы ему не знать всех подробностей. Может дрогнуть. Не надо его во все это посвящать.

– Хорошо, – оценил Калюжный. – Ладно. Иди. Считай, что я тебе даю «добро». Но под твою ответственность. Если ты ситуацию под контролем не удержишь – пощады не жди.

– Я понимаю, товарищ генерал.

– Я не о том, что я голову тебе сверну, Слава, – невесело усмехнулся Калюжный. – Я о том, что я не смогу тебя защитить. Даже если захочу. Помни, что с этой вот минуты ты сам за себя.

* * *

Женя доехала до станции метро «Свиблово», села в автобус и вышла на пересечении улиц Летчика Бабушкина и Радужной. Все это время она норовила как-нибудь так незаметно оглянуться по сторонам, чтобы определить, нет ли за ней слежки. Ей казалось, что кто-то непременно будет за ней идти. Но никого она не увидела.

Отделение связи располагалось в типовой кирпичной пятиэтажке. Женя зашла в помещение, увидела абонентские ящики и даже зацепилась взглядом за тот, на котором стояла цифра 24, при этом ее сердце дрогнуло и забилось учащенно, но она не решилась подойти, а зачем-то встала в очередь к окошку. Перед ней были молодая девушка и старик. Девушка отправляла факс. Старик купил конверт. Когда он расплачивался, в отделение вошла девчушка, по возрасту школьница, и встала в очередь за Женей. Женя судорожно вздохнула. Она волновалась.

– Слушаю вас, – сказала ей работница почты.

– Мне конверт, – попросила Женя.

Купила конверт и вышла на улицу. У нее дрожали руки. Конверт она помяла, сама того не заметив.

Вышла из дверей девчушка-школьница. Пошла вдоль дома, не оглядываясь. Женя дождалась, пока она скроется за углом, вернулась в отделение связи, вставила ключ с желтой лентой в прорезь замка. Ключ легко провернулся. Дверца абонентского ящика открылась. Внутри лежал пухлый заклеенный конверт без каких-либо надписей. Этот конверт Женя поспешно бросила в сумку, закрыла ящик и быстро покинула отделение связи.

Никто на улице ее не поджидал, и она быстро пошла прочь. Так волновалась, что незаметно для себя миновала автобусную остановку и очнулась уже только на лавочке под заботливо склонившимся над ней деревом. Непривычно розового цвета асфальтированная дорожка, довольно широкая, казалась лентой, аккуратно положенной на зеленый газон неведомым великаном. Вокруг росли деревья, в тени которых мамы и бабушки выгуливали малышей, и эта благостная картина вернула Жене спокойствие. Она достала из сумки конверт и долго его рассматривала. Потом вскрыла его не без внутреннего волнения. Там был листок бумаги с отпечатанным на лазерном принтере текстом, деньги и аккуратный новенький ключ с выбитым на нем двухцифровым номером, который Жене ни о чем не говорил.

Первым делом она прочитала текст.

«На твой мобильный телефон будут приходить SMS-сообщения. Каждый раз это будет адрес, по которому тебе надлежит явиться. Делай это без опаски, это делается для тебя твоими друзьями. Ключ для первого посещения находится в этом же конверте. Деньги предназначены тебе, можешь их тратить. Ни в коем случае не делись этой информацией ни с кем. Этот листок сожги после того, как прочитаешь».

Ни даты, ни подписи. Растерянная Женя подняла голову. Светило солнце. Шелестела над головой листва. Смеялись далеко под деревьями дети. И не было никакого объяснения происходящему. Женя машинально достала из конверта деньги и невнимательно их пересчитала. Ровно тысяча долларов. Новенькими стодолларовыми купюрами.

* * *

Вернувшись домой, Женя первым делом прошла в гостиную и взяла с полки знакомую ей книгу в мягкой обложке. Глеба не было дома, и она не торопилась, ей некого было опасаться. Раскрыла книгу на триста двенадцатой странице, еще раз прочитала текст, который отправлял ее в отделение связи на улице Летчика Бабушкина, но никакой новой информации из рукописного послания она не выудила. Тогда она прошла в комнату Глеба и долго искала хоть что-нибудь, что было бы написано его рукой. Ничего не нашла и переместилась на кухню. Здесь ее поиски увенчались успехом. На холодильнике среди старых газет обнаружилась записка.

«Женя! Прости, но я замечтался и за завтраком съел весь хлеб. Сходи, пожалуйста, в булочную. Деньги оставляю. Глеб».

Она помнила эту записку.

Почерк, которым была написана записка, Женя сравнила с почерком записи, оставленной в книге. Никаких совпадений. Эти записи были сделаны разными людьми. Сделанное открытие Женю не удивило. Она ожидала подобного. Книгу аккуратно поставила на полку, записку отнесла на кухню и сунула ее в кипу старых газет. Конверт с деньгами и ключом, обнаруженный ею в отделении связи, Женя спрятала в своей комнате.

Вечером, когда Глеб вернулся с работы, Женя встретила его собственноручно испеченными пирогами.

– Как хорошо, когда в доме есть женщина! – оценил Глеб. – А особенно такая хозяйственная!

– Не преувеличивай, – отмахнулась Женя. – Я все делала, глядя в эту книгу, – она показала на сборник рецептов. – Сама я не могу сделать ничего. И вообще мне надоело сидеть дома.

Глеб разломил пирог надвое, не обнаружил ожидаемой начинки, заподозрил, что Женя при выпечке пирогов что-то упустила из виду, но благоразумно промолчал.

– Что ты говоришь? – переспросил он невнимательно.

Потянулся за чайником.

– Мне надоело сидеть дома, – повторила Женя. – Я хочу работать.

Глеб налил чай в свою чашку.

– Тебе плохо дома? – спросил он с шутливым осуждением в голосе.

– Я ведь бухгалтер.

Глеб осторожно поставил чайник на стол.

– Ведь так? – спросила Женя.

– Да, – ответил Глеб, старательно не глядя на нее.

– Ты не помнишь, какая у меня была зарплата?

– Нет, – сказал он осторожно.

– Как ты думаешь, сколько я могла получать в этой своей Туле?

– Я не знаю, – ответил Глеб и улыбнулся выжидательно.

– А в Москве бухгалтер сколько получает?

– Я не знаю, – снова сказал Глеб. – Но могу навести справки, если тебе это интересно.

– Хотя бы приблизительно. Тысяча долларов – может быть?

Женя смотрела на Глеба во все глаза. Но он нисколько не насторожился при слове «тысяча». Надкусил кусок пирога, запил его чаем и только после этого сказал вполне беспечно:

– Тысяча? Может быть. Если компания крупная.

– Значит, я могла в Туле получать тысячу?

– Это вряд ли, – с прежней беспечностью ответил Глеб. – Я думаю, что для Тулы тысяча долларов – это нереальная зарплата. Провинция, низкий жизненный уровень… нет, это невозможно.

– Значит, и мои друзья не могли получать тысячу долларов?

– Какие друзья? – поднял глаза Глеб.

– Ну у меня же есть какие-то друзья. Правильно?

– Почти наверняка есть, – сказал осторожно Глеб.

– И для моих тульских друзей тысяча долларов – это тоже большие деньги?

Только теперь Глеб оставил пирог в покое.

– Почему ты спрашиваешь о тысяче долларов? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Просто я хочу знать: может ли мне кто-то из моих друзей подарить тысячу долларов?

– Тебе подарили деньги? – подозрительно осведомился Глеб.

– Нет! – без запинки ответила Женя. – Я хочу знать: у меня есть друзья, которые могут подарить эту тысячу?

– Тебе нужны деньги?

– Я хочу знать, – нервно повторила Женя. – Есть ли у меня…

– Нет! – твердо сказал Глеб. – Успокойся!

Женя теребила подол своего платья.

– А кто из моих тульских друзей навещал тебя? – спросила она неожиданно.

Вопрос застал Глеба врасплох. Он метнул в Женю встревоженный взгляд, наткнулся на ее взгляд – она следила за его реакцией, и получилось, что он себя выдал.

– Никто, – пробормотал он неуверенно.

– Ты меня обманываешь! – строго сказала Женя.

– Ну зачем мне тебя обманывать! – вяло запротестовал Глеб.

– Ты знаешь кого-нибудь из моих тульских друзей?

– Нет! – решительно ответил Глеб.

Теперь она знала, что не может ему доверять.

Потому что он ей лгал.

* * *

Мать Ивана Константиновича Алтынова, за убийство которого отбывал пожизненный срок Иванов, жила в Воронеже. Когда встал вопрос, кому кем заниматься, Алтынов достался Горецкому. И он отправился в Воронеж.

Женщина жила на окраине города в неприглядного вида доме, имевшем пять этажей, четыре подъезда и внешний вид памятника ленивому равнодушию местных коммунальных служб. Горецкий поднялся по темной лестнице, где не горела ни одна лампочка, а на третьем этаже долго шарил ладонью по стене, пытаясь отыскать звонок нужной ему квартиры, но звонок не нашел, и тогда он просто постучал в дверь.

Пахло пылью и кошками. Где-то наверху усталыми голосами бранились мужчина и женщина. Женщина будто стыдила, мужчина лениво матерился в ответ.

– Кто? – спросил из-за двери молодой женский голос.

– Мне нужна Мария Николаевна, – ответил Горецкий.

– А вы кто? – спросила женщина.

– Мне бы Марию Николаевну, – просительно сказал Горецкий. – Я издалека приехал. Из Москвы.

– Зачем? – насторожилась собеседница.

– Я по поводу Вани. Ее сына.

– А вы кто? – снова спросила женщина, и вдруг Горецкий догадался, что никакая эта женщина не молодая, как ему сначала показалось, и что это сама Мария Николаевна и есть.

– Я друг Ивана, – соврал Горецкий. – У меня осталась вещь, которая Ивану принадлежала…

Он не успел договорить, как дверь вдруг распахнулась, и он увидел перед собой низенькую и очень хрупкую женщину с совершенно седыми волосами и черными бездонными глазами, выплаканными досуха. Она всматривалась в лицо Горецкого, будто пыталась его узнать, распознать в нем человека, которого когда-то уже видела, когда еще был жив ее сын, и, наверное, признала, потому что он знал ее сына и это все решило.

– Вы ведь Мария Николаевна? – осторожно уточнил Горецкий.

Она закивала часто-часто и вдруг шагнула к нему и прижалась. Она не плакала и ничего не говорила. Так она изливала ему свое одиночество. Горецкий осторожно обнял ее и старался не шевелиться, чтобы не мешать ей скорбеть, а сам тем временем окинул цепким взглядом убранство, едва освещенное по-пенсионерски тусклой двадцатипятиваттной лампочкой. Старые вещи. Треснувшее зеркало. Ручка на туалетной двери оторвана и болтается. Некому прикрутить.

– Вы знали моего Ваню? – жарким шепотом спросила женщина, заглядывая в лицо Горецкому.

Он успел, к счастью, состроить печально-сочувственную гримасу.

– Так точно! – ответил Горецкий. – Мы с вашим Иваном вместе служили. Друзьями были, можно сказать. А теперь вот я по делам службы оказался в Воронеже и решил вас навестить.

Опустил руку в карман и достал перочинный нож с пластмассовыми накладками на рукоятке. По какому-то наитию Горецкий купил этот нож на вокзале при отъезде из Москвы.

– Мне Иван его дал, – сказал Горецкий. – Незадолго перед тем…

Он добавил скорби собственному взгляду.

– И так у меня этот нож остался. Как напоминание о нем. Но я считаю, что эта вещь должна храниться у вас.

Женщина взяла в руки нож осторожно, как святыню. Словно это были как минимум новообретенные мощи.

– Спасибо! – сказала она, и у нее задрожали губы.

Горецкий понял, что не прогадал с этим ножом. Вещь как пароль. Как пропуск в дом. Как ключик к сердцу.

Мария Николаевна взяла Горецкого за руку, словно он был ее маленький сын, и повела в комнату. И здесь царил полумрак, потому что в четырехрожковой люстре горела одна-единственная тусклая лампочка, в свете которой с портрета на стене на Горецкого смотрел явно веселого нрава юноша, и Горецкий безошибочно «признал» в нем своего якобы сослуживца.

– Да… Ваня… Каким я помню…

Мария Николаевна всхлипнула, но слез у нее не было. Дотронулась до портрета и провела нежно ладонью.

– Как вы тут без него? – спросил Горецкий.

Она замотала головой, показывая, что не надо ее ни о чем сейчас спрашивать. Горецкий осторожно ее приобнял.

– Простите, что так долго к вам ехал, – сказал он покаянно. – Хотя мы и государевы люди, и служба, и свободного времени нет, а все-таки обязан был выкроить денек, проведать вас.

– Я все понимаю, – шептала женщина. – Я не в претензии.

– Кто-нибудь из наших к вам заезжал? – спросил Горецкий.

Она замотала головой.

– Что, неужели совсем никто не появлялся? – будто бы осерчал на своих сослуживцев Горецкий.

– Нет.

Значит, никто из окружения Ивана Алтынова за это время здесь не объявился. Весточку от Вани не привез.

– Да-а, – тяжело вздохнул Горецкий. – Стыд и срам.

– Не говорите так, – сказала женщина всепрощающе.

И все сжимала в руках нож, якобы принадлежавший когда-то ее сыну.

– Вы с дороги? – вдруг всполошилась она. – Голодный, наверное?

Горецкий сделал неопределенный жест рукой.

– Голодный! – определилась в своих подозрениях женщина. – Я сейчас!

Горецкий не пытался ее остановить, справедливо рассудив, что за привычными домашними хлопотами она окончательно уверует в святость дружбы Горецкого и ее сына.

Уже через несколько минут, хлопоча с серьезным выражением лица, Мария Николаевна заставила стол тарелками: овощной суп, молодая картошка («я как раз перед вашим приходом чистила на завтрашнее утро»), огурцы и помидоры, хлеб, водка (не распечатанная и явно давно хранившаяся в доме). Очень было похоже на то, что почти все, что присутствовало на столе, было добыто на собственном огороде или куплено на близлежащем рынке, где цены не кусачие. Здесь пахло бедностью. Горецкий успел познакомиться с убранством комнаты, пока хозяйка накрывала на стол, и не обнаружил никаких признаков финансовой состоятельности обитателей жилища. Телевизор – старый «Рубин». Будильник «Севани». Старая настольная лампа с оборванным шнуром. Потрепанные книги в мягкой обложке из серии «Классики и современники», знакомой Горецкому по его детству. Ни одной новой вещи.

– Я тут собрал немного денег, – сказал Горецкий. – Я буду очень рад, если вы их примете.

Он очень правдоподобно изобразил смущение и выложил на стол сложенную вдвое средней толщины пачку сторублевок. Мария Николаевна смотрела на деньги и оставалась неподвижной. Горецкий терпеливо ждал. Женщина вдруг потерла ладонями щеки и глаза, как будто умывалась, – вверх-вниз, вверх-вниз, и произнесла тусклым бесцветным голосом:

– Если бы вы знали, как страшно в конце жизни оставаться одной.

Ей было едва за пятьдесят, но для нее это уже был конец жизни. Потому что впереди ее ничто не ждало. Никаких других событий, кроме смерти.

– У вас есть мама?

– Да, – ответил Горецкий.

Она скорбно кивнула. Горецкому впору было устыдиться, что он не сирота.

– Вам, наверное, трудно живется? – сказал он.

– Мне теперь совсем не живется.

– Я понимаю. Но я материальный план имею в виду.

– Пенсия, – сообщила коротко женщина.

– А Ваня… денег не оставил?

Он едва не спросил – «денег не шлет?». Вот бы она удивилась.

– Нет, – качнула скорбно головой Мария Николаевна. – Присылал, конечно…

– Когда? – быстро спросил Горецкий…

– До того еще… как все случилось… я переводы от него получала…

– А после? – все-таки не удержался Горецкий.

– «После» – это когда? – переспросила женщина и посмотрела удивленно.

– После случившегося, – сохранял спокойствие Горецкий. – Кто-нибудь вам деньги присылал?

– Нет, что вы, – покачала головой. – Кому мы нужны, старики? Остались со своим горем. А жизнь мимо нас теперь идет.

Значит, Ваня не давал о себе знать. Или она осторожничает?

– Дети наши, пока они маленькие, – продолжала Мария Николаевна. – А когда вырастают, их у нас забирают. У Вани служба. Деньги слал, а сам не появлялся. Получается – забрали его у меня.

– Совсем не появлялся?

– За год три дня, за два года неделя, – сказала печально женщина. – Я его и не видела.

– Служба, – вздохнул Горецкий. – Он вам что-нибудь о службе рассказывал?

– Нет. Вы тоже своей маме, наверное, не говорите ничего?

– Не говорю.

– Вот видите, – сказала Мария Николаевна. – Военная тайна.

Последнюю фразу она произнесла без малейшего намека на иронию.

– А вы и не догадывались? – спросил Горецкий.

– О чем?

– Чем Ваня занимается.

– Я понимаю, что важная была работа, – пожала плечами женщина. – Он у меня очень был достойный. Любое дело сделает на «отлично». Вот ему и доверяли.

– А что доверяли?

– Вы сами лучше меня знаете.

– Я не все знаю, – сказал Горецкий, чем немало удивил свою собеседницу. – Да-да, это так. Вот был я. И был Ваня. Друзья, а если каждому дадут отдельное задание, так и не знаешь, где он, что с ним и чем занимается.

– Ничего не говорил. Так, догадывалась я только.

– О чем?

– Что работа ответственная. Что командировки.

– Про командировки он что вам говорил? – спросил невинным голосом Горецкий.

– Ничего. Он вообще молчал о том, что куда-то ездил.

– Как же так? – озадаченно посмотрел Горецкий.

– А вот так. Я сама догадалась. Приезжает на три дня. Загорелый. А месяц был февраль.

– Год помните?

– Девяносто девятый.

– И где же это он загорел?

– То-то и оно, – сказала женщина. – Я спросила, а он отвечает: это с лета у меня такой загар. А чтобы с лета до декабря такой загар сохранился – так не бывает. Я больше не расспрашиваю. Понятно, секретничает. Взрослая жизнь. Он уже не со мной. Он с президентом.

Горецкий впился взглядом в ее лицо. Она заметила это, пожала плечами:

– Это я знала. Ваня сам однажды мне сказал такое: «Я работаю на президента».

– «На президента»? Или «с президентом»?

– «На президента».

– А что он имел в виду?

– То и имел, – сказала женщина. – Вы ведь сами знаете.

– У нас служба немножко разная была, – сообщил Горецкий. – И я про Ваню многого не знаю. Я вам уже говорил.

– Он ничего мне больше не сказал. Но я поняла, что он на самом верху там где-то.

– Фамилии он какие-нибудь называл?

– Нет.

– Фотографии привозил?

– Да.

– Интересно было бы взглянуть, – сказал Горецкий, и у него сладко заныло в груди. – Вспомнить друга своего.

Женщина сняла с полки фотоальбом. Иллюстрированная история жизни Вани Алтынова. Маленький грудничок. Вот ему уже несколько месяцев. Передвигается на четвереньках, ходить еще не может. Вот он уже пошел, папа и мама поддерживают его, чтобы не упал. Марию Николаевну трудно узнать в этой женщине. Что делают с людьми годы и беды! Карапуз с игрушечной машиной. У моря. На скамье. С велосипедом. С каждой фотографией становится все старше. Вспышка фотоаппарата раз за разом выхватывает из череды дней одного и того же человека, фиксируя, как он меняется со временем. Выпускной утренник в детском саду. Школа. Год за годом. С одноклассниками и без. И уже не появляется мужчина, поддерживающий крохотного Ваню. В классе. На экзамене. При вручении аттестата. Солдат. Уже взгляд не мальчика, но мужа. А потом временной провал, и сразу – фотография Алтынова в форме старшего лейтенанта милиции. Точно такую же Горецкий видел в материалах уголовного дела, по которому проходил Иванов Виталий Сергеевич. Этого человека Иванов якобы убил.

– Странно, – сказал Горецкий. – Почему форма милицейская? Разве Ваня служил в милиции?

– Нет, не служил. Сказал, что у товарища одолжил. Поозорничал, в общем.

– Эту фотографию он вам привез?

– Да.

– Когда?

– Незадолго…

Мария Николаевна судорожно вздохнула. Значит, больше фотографий не было.

– А остальные фотографии? – спросил Горецкий. – Тут вот он солдат. Тут вот уже офицер, пускай даже форма на нем чужая. Но ведь разница между фотографиями – несколько лет. Неужто не фотографировался?

– Может, и фотографировался. Но у меня ничего нет.

– И не было?

– И не было.

– А когда вы последний раз его видели?

– В девяносто девятом году. В феврале.

– Он один приезжал?

– Один.

– Побыл, уехал… И больше не объявлялся?

– Нет.

– И не звонил?

– Звонил.

– Когда?

И снова она сказала:

– Незадолго…

– Что говорил? – продолжал свой вежливый допрос Горецкий.

– Как обычно.

– А что было обычно?

– Что у него все нормально. Спрашивал, как мои дела, как здоровье. Говорил, что денег вышлет…

– Выслал?

– Нет. Не успел.

– И с тех пор – никаких весточек?

– Ну какие весточки! – сказала Мария Николаевна скорбно.

– Но, может быть, за эти годы происходило что-нибудь, что вас удивило, – вкрадчиво произнес Горецкий. – Какие-нибудь странные события. Телефонные звонки. Может быть, на вас кто-то выходил…

– Кто выходил? – посмотрела непонимающе женщина.

– Кто-то, кого вы прежде не знали. Или знали… Кто был когда-то связан с вашим сыном…

– Нет, – сказала Мария Николаевна, и в глазах ее уже угадывалось недоумение. – А вы о чем вообще говорите?

– Скажите, а у вас никогда не возникало подозрений, что ваш сын не погиб?

– Это вы о чем? – изумилась женщина.

– Значит, ничего такого вам в голову не приходило?

Мария Николаевна смотрела растерянно.

– Вы были на суде? – спросил Горецкий.

– Н-нет.

– Почему?

– Я слегла.

– Что с вами такое случилось?

– Мне плохо очень было. Когда мне сказали…

– Кто вам сказал?

– Я не знаю. Это по работе Ваниной. Из ФСБ, наверное. Приехали и объявили, что он погиб.

– Вы их помните?

– Нет, – покачала головой Мария Николаевна. – Это вряд ли. Я как в тумане была. Мне даже укол сделали.

– Кто? – быстро спросил Горецкий.

– Врач.

– Какой врач?

– С ними был врач.

– С ними? – уточнил Горецкий. – Или они вызвали «Скорую помощь»?

– Нет, он с ними уже был. Знали, наверное, что может что угодно со мной случиться, и позаботились заранее. Организованно, в общем. Военные люди, у них во всем порядок.

– Но и после укола лучше вам не стало, – понимающе сказал Горецкий.

– Да. Такое горе! Как я вообще это выдержала? Меня в больницу. В отдельную палату…

– Что за больница?

– Больница ФСБ.

– И долго там лежали, – сказал проницательный Горецкий.

– Да.

– И на суд не попали.

– Не попала. Категорически мне запретили.

– Кто запретил?

– Врачи.

– Какие врачи? Их что – много было?

– Нет, это я так выразилась. Мой лечащий врач. Дмитрий Степанович Фролов. Вам, говорит, нельзя ни в коем случае. Запрещаю, говорит.

– И сына вашего без вас похоронили.

– Нет, на похороны отпустил, – сказала Мария Николаевна. – Потому что нельзя, чтобы не проститься.

– Вы сына в гробу видели?

Женщина посмотрела на Горецкого остановившимся взглядом.

– Вы сына видели? – упорствовал безжалостный Горецкий.

– Н-нет.

Он видел, как у нее задрожали губы.

– Об-бгорел, – сказала женщина, запинаясь. – В-в закрытом гробу х-хоронили.

И во взгляде ее добавлялось безумия.

– Мария Николаевна! – мягко произнес Горецкий, глядя на собеседницу гипнотизирующе. – Я приехал к вам, чтобы договориться об эксгумации.

– Об экс… Об чем? – спросила женщина, захлопав беспомощно ресницами.

– О вскрытии могилы.

– Зачем?! – ужаснулась Мария Николаевна.

– Вполне возможно, что там – не ваш сын.

– А чей?!

– Не знаю. Но там не Иван.

– А Иван?!

– Мария Николаевна! Я не знаю этого твердо, но вполне возможно, что ваш сын жив. Только мы пока не знаем, где он.

* * *

Главврач вызвал в свой кабинет Дмитрия Степановича Фролова, и пока тот добирался длинными больничными коридорами до начальственного кабинета, главврач сосредоточенно изучал какие-то бумаги, лежащие перед ним на столе, а на Горецкого демонстративно не обращал внимания. Наконец пришел Фролов. Толстенький. В очках. Из-под белой шапочки выбиваются реденькие волосенки, но Горецкий готов был биться об заклад, что под шапочкой Фролова скрыта ослепительная лысина. Пухленькие пальчики. Фролов вошел. Вытянул руки по швам, словно это не больница была, а казарма, и воззрился на своего шефа с преданностью хорошо выдрессированного пса.

– Вот тут к вам товарищ приехал, Дмитрий Степанович, – сообщил ему главврач. – Из Москвы. Хотел задать вам несколько вопросов.

Говоря все это, главврач даже не поднимал головы, а продолжал сосредоточенно изучать бумаги. Его занятость выглядела нарочитой, и Горецкий уже понял, что ему показывают, кто здесь хозяин. Фролов настороженно смотрел на Горецкого. Горецкий молчал. Главврач разглядывал бумаги. Пауза затянулась и стала просто неприличной. Главврач поднял глаза на Горецкого и обнаружил, что тот на него смотрит.

– Оставьте нас одних, – тихим, но твердым голосом потребовал Горецкий.

Фролов испуганно посмотрел на шефа. Главврач сухо ответил:

– Общение с персоналом возможно только в моем присутствии. Я не стал бы тратить время, если бы вы не приехали издалека…

– Оставьте нас! – повторил Горецкий, понимая, что никакого содержательного разговора у них с Фроловым в присутствии главврача не сложится.

Главврач откинулся на спинку кресла и посмотрел на Горецкого так, будто только сейчас обнаружил его присутствие в своем кабинете. Ну и наглец же ты, братец, словно хотел он сказать своим взглядом. Ты еще не знаешь, против кого попер.

– Покиньте мой кабинет! – произнес главврач с тихой яростью. С бедолагой Фроловым, который был совсем ни при чем, едва не случился обморок.

Наверное, Фролов знал, что такое ярость шефа. Зато на Горецкого все это не произвело ни малейшего впечатления. Он достал из кармана свой мобильный телефон и стал набирать номер телефона генерала Калюжного.

Обнаруживший неповиновение главврач привстал в кресле, простер свою руку в направлении двери и закричал страшно, брызгая слюной:

– Вон из моего кабинета!!!

Будто не заметив случившегося шума, Горецкий дождался соединения, кратко изложил Калюжному суть проблемы, после чего поднял наконец на главврача глаза и сообщил многообещающе:

– Вам позвонят.

Главврач сверкнул взглядом и плюхнулся в кресло. Бедный Фролов, про которого все, казалось, забыли, мялся у двери. Горецкий разглядывал портрет президента над головой главврача, словно примеривался, а не попросить ли ему этот портрет в качестве сувенира из Воронежа. Через несколько минут тягостную тишину в кабинете разорвал телефонный звонок. Главврач с ненавистью посмотрел на Горецкого и взял в руку трубку.

– Маслаков! – сказал он. – Слушаю!

А дальше он уже только слушал и стремительно багровел. За какие-нибудь тридцать секунд его лицо приобрело свекольный оттенок. Горецкий смотрел на него почти насмешливо.

– Так точно! – сказал главврач в трубку. – Недоразумение! Все исправим! Я вас понял!

Он положил трубку на рычаг так осторожно, словно телефон был хрустальным.

– Извините! – сказал он, не глядя на Горецкого. – Я был не в курсе! Ну откуда же мне знать!

– У нас дело государственной важности! – резко бросил Горецкий. – Надо будет – всю Воронежскую область на уши поставим.

Он обращался к главврачу, но на самом деле устроил демонстрацию силы для Фролова. Чтобы тот проникся и не смел юлить, когда начнется их беседа. Горецкий обернулся и посмотрел на Фролова грозно. Тот совсем уже сник. Его можно было брать голыми руками.

Главврач бочком продвигался к выходу из кабинета. Он был похож на побитого пса. Только что лаял, но получил палкой по хребту и теперь покидал поле брани.

Когда он вышел, Горецкий крутанулся в кресле и оказался лицом к лицу с Фроловым.

– Здравствуйте, – сказал ему Горецкий с мягкостью иезуита в голосе.

Фролов кивнул и жалко улыбнулся.

– В двухтысячном году, – сказал Горецкий и закинул ногу на ногу, – у вас на излечении находилась Мария Николаевна Алтынова. Помните такую?

У Фролова нервно дернулась щека. Он не ответил.

– От чего такого вы ее лечили? – спросил Горецкий, разглядывая пыльную поверхность своей туфли.

– Я думаю, надо поднять историю болезни, – сказал неуверенно Фролов.

– Уверен, что там все грамотно расписано, – кивнул Горецкий и оторвался от созерцания своей туфли. – Меня интересует то, что в истории болезни не записано. Вас попросили попридержать женщину в больнице?

Фролов сцепил руки в замок. Костяшки пальцев побелели.

– Вы из Москвы, – сказал он. – Почти наверняка в курсе.

– Да или нет?

– Да, – нервно подтвердил Фролов.

– Кто попросил?

– Я не знаю.

Горецкий глянул недоверчиво.

– Я действительно не знаю, – заспешил Фролов. – Это были наши люди…

– ФСБ?

– Да. Но я не знаю, кто они. Я их видел в первый раз. Они приехали из Москвы. Вот здесь, в этом кабинете, они со мной разговаривали…

– При главвраче?

– Нет.

– Сколько их было?

– Двое.

– Что они вам сказали?

– Что надо подержать у меня в отделении женщину. Некоторое время.

– Сколько?

– Они сказали, что сообщат.

– Дальше.

– Привезли ее ко мне. Ну что… Гипертония. Ишемическая болезнь сердца. Предынфарктное состояние. Все по-честному, ею надо было заниматься…

– Но они вам что-то все-таки объяснили! – оборвал Горецкий. – Еще не хватало, чтобы у нас ФСБ сердечниками занималась и следила, чтобы утки из палат не воровали!

– Объяснили, что в оперативных целях. А мы все-таки ведомственное учреждение. У нас бывают необычные пациенты, – сказал Фролов, словно извиняясь.

– В общем, они хотели ее у вас закрыть.

Фролов мялся.

– Попридержать ее, чтобы она из Воронежа никуда не отправилась, – гнул свое Горецкий.

– Да, – не без усилия над собой подтвердил Фролов.

– Они вам оставили свои координаты?

– Нет.

– Как же вы с ними связывались?

– Они сами со мной связывались. Звонили каждый день.

– И фамилий их вы тоже не знаете, – предположил проницательный Горецкий. – Только имена. Один из этих двоих наверняка представился вам как Николай Петрович, – сказал насмешливо Горецкий.

– Да, – растерялся Фролов.

Концов не найти. Вымышленные имена. Профессионально неприметная внешность. Никаких контактных телефонов.

– И потом они уже больше не объявлялись? – спросил напоследок Горецкий.

– Нет.

Конечно, нет.

* * *

В аэропорту Корнышева никто не встречал. Он прилетел на Кипр как заурядный турист, и о его поездке знали только он сам, Горецкий и Калюжный. Вместе с остальными туристами, оформлявшими тур через ту же самую московскую фирму, что и Корнышев, он на поджидавшем их автобусе доехал до Лимасола, поселился в отеле и попросил администратора арендовать для него автомобиль с кондиционером. Принял душ, выпил апельсинового сока, который нашел в мини-баре своего номера. Постоял немного на балконе, c которого было видно близкое море и бассейн отеля, в котором плескались веселые и все как на подбор красивые, как показалось Корнышеву с большого расстояния, девушки. Спустился вниз, сел за руль арендованной для него машины и отправился обратно в Ларнаку, из аэропорта которой его совсем недавно доставил автобус.

Руль в машине находился справа, ехать надо было по левой полосе, при переключении передач Корнышев пытался привычным жестом ухватиться за рычаг коробки передач правой рукой, а вместо рычага натыкался на дверцу – рычаг здесь был не справа, а слева. Все очень непривычно, и нужно было время для того, чтобы приноровиться. К счастью, еще в Москве, готовясь к поездке, Корнышев выбрал отель в туристической зоне на восточной окраине Лимасола, и теперь ему не пришлось петлять по городу. На ближайшей же дорожной развязке он выехал на автомагистраль, ведущую в Ларнаку, и здесь уже сложностей было меньше: широкая многополосная дорога, мало машин, ни поворотов, ни перекрестков. Дави на газ и ни о чем не думай. Здесь он уже мог отвлечься от управления непривычным автомобилем и теперь видел не только серую ленту шоссе, но и фиксировал взглядом какие-то детали окружавшего его кипрского пейзажа.

Выжженные до желтизны жарким летним солнцем холмы. Невысокие оливковые деревья. Стройные, как карандаши, кипарисы. Синее-синее небо с облаками настолько редкими, что они ни на секунду не закрывали немилосердно палящее солнце. Ослепительно белый дом, одиноко стоящий на склоне холма. Рекламный щит, где узнаваем только логотип «Кока-колы», все остальное написано по-гречески. И почти не видно людей.

В Ларнаке Корнышев заплутал. На дорожной развязке повернул не туда и неожиданно для себя выехал к аэропорту. Вернулся к развязке, повторил попытку и очень скоро въехал в самый центр города, протянувшийся вдоль моря. Пальмовая набережная с ровными рядами фонарей. Пляж и причал для яхт, сплошная череда отелей. Впереди угадывается невысокая крепость. И одни туристы вокруг. Конечно, он опять ошибся.

Корнышев с картой Ларнаки в руках зашел в ближайший ресторан. Смуглолицый официант, радостно улыбаясь, очень быстро нарисовал на карте маршрут, который должен был вывести Корнышева на разыскиваемую им улицу.

– Здесь? – по-русски переспросил Корнышев и ткнул пальцем в то место на карте, которое крестиком отметил киприот.

– Не, не! – согласно закивал официант, подтверждая правоту Корнышева лучезарной улыбкой.

Корнышев сел в машину и отправился по проложенному официантом маршруту, а когда добрался до места, которое официант обозначит крестиком, то оказалось, что улыбчивый киприот что-то напутал и нужная Корнышеву улица находится совсем в другом районе города. И только со следующей попытки Корнышев попал туда, куда надо. Этот район был сплошь застроен особняками в один-два этажа. Дома стояли довольно близко друг от друга, к каждому был прирезан крохотный участок земли, где можно было разместить лишь несколько кустов, а для машины места уже не оставалось, и автомобили парковались прямо на улице.

Здесь не было вилл, все скромно и без изысков – район заурядной по местным меркам застройки.

Номеров на домах не было, и местоположение нужного ему дома Корнышев определил лишь приблизительно, но у всех домов, один из которых мог оказаться нужным ему, припаркованные автомашины имели номера белого цвета, и только у одной машины цвет номеров был зеленый, а Корнышев слышал от Горецкого, что именно зеленые номера на Кипре выдают гостям острова, тем, кто не является гражданином Кипра, и напротив этого дома он остановился. Вышел из машины, пошел к ажурной калитке. Проходя мимо автомобиля с зелеными номерами, бросил взгляд в его салон и увидел на переднем сиденье русскоязычную газету «Вестник Кипра». Значит, он не ошибся.

Нажал кнопку звонка, очень скоро из дверей дома вышла немолодая, но молодо выглядящая женщина, приветливо улыбнулась Корнышеву и что-то спросила у него по-гречески. Лицо у нее было совершенно русское. И Корнышев по-русски сказал ей в ответ:

– Здравствуйте! Мне нужна Алла Михайловна Ведьмакина.

В одно мгновение улыбка улетучилась с лица женщины, и Корнышев понял, что он не ошибся.

– А вы кто? – спросила она настороженно.

Их разделяла калитка, и женщина не делала попытки эту калитку перед гостем открыть.

– Я прилетел из Москвы, чтобы встретиться с вами, – сказал Корнышев. – Это связано с вашим мужем Ведьмакиным Александром Никифоровичем.

– Вы из ФСБ?

– Да, – сказал Корнышев.

Женщина еще больше нахмурилась, словно сбывались ее самые худшие подозрения.

– Что вам от меня нужно?

– Поговорить, – сообщил Корнышев и сдержанно улыбнулся, демонстрируя, что он совсем не опасен.

Женщина открыла калитку.

– Проходите!

Она сильно нервничала и не умела это скрыть.

Вошли в дом. Просторная гостиная с мраморным полом, дающим ощущение прохлады. Корнышев подумал о том, как приятно было бы пройтись по этому полу босиком. Почти нет мебели. Стол, стулья, диван, плоская панель телевизора.

– Катя и Никифор дома? – спросил доброжелательно Корнышев, и то, что он назвал детей женщины по именам, продемонстрировав тем самым свою осведомленность, давая понять, как не случаен его визит, деморализовало женщину.

– Нет, но они скоро приедут, – сказала нервно Ведьмакина.

– Вы нервничаете? – с бесцеремонностью ощущающего свое превосходство человека осведомился Корнышев.

– А чего мне нервничать? – судорожно вздохнула женщина.

– Давайте присядем, – предложил Корнышев и первым опустился на диван.

Ведьмакина села на стул, руки сложила на столе и выжидательно смотрела на гостя, покусывая нервно губы.

– Искали вас в Москве, – сообщил Корнышев. – А вы, оказывается, на Кипре. Давно здесь живете?

– С девяносто девятого года.

– А чего же так?

Вместо ответа Ведьмакина молча пожала плечами.

– Нравится на Кипре? – спросил Корнышев.

– Здесь скучно, – коротко ответила женщина.

– Скучно? – непритворно удивился Корнышев. – Море, пляжи, туристы, курортное место.

– Здешняя жизнь кажется веселой и беззаботной только туристам, которые приезжают на неделю-две. В повседневной жизни все по-другому.

– Так возвращайтесь в Москву, – с неискренней беззаботностью в голосе посоветовал Корнышев. – Вы давно в последний раз в Москве были?

– Давно, – осторожно ответила женщина.

– Когда? – улыбался ей Корнышев.

– Уже не помню.

– В девяносто девятом году, – проявил поразительную осведомленность Корнышев, который не переставал улыбаться, – вы выехали на Кипр и больше в Москве не появлялись.

Женщина нервно перебирала пальцами.

– Почему? – спросил Корнышев и перестал улыбаться.

– Не сложилось, – дернула женщина плечом.

– А все-таки?

– Это так важно?

– Ну конечно, – подтвердил без улыбки Корнышев.

– Мой муж погиб. И мне тяжело возвращаться в Москву.

– Он погиб в двухтысячном. И до его гибели вы больше года провели здесь, а не в Москве. Вы были на его похоронах? – вдруг спросил Корнышев.

– А вы по какому вообще вопросу, извините?

– По этому вот самому, – спокойно ответил Корнышев. – Или вы думаете, что я приехал просто вас проведать?

– Не думаю, – сузила глаза Ведьмакина.

– Правильно, – благосклонно подтвердил Корнышев и повел взглядом вокруг. – Хороший дом, – оценил он. – Арендуете? Или выкупили?

– Дом принадлежит какой-то фирме.

– Я даже знаю, кому эта фирма принадлежит.

– Каким-нибудь киприотам, наверное, – пожала плечами Ведьмакина.

– Нет, киприоты только номинально числятся. Знаете, наверное, как на Кипре делают. Фирма оформляется на киприота, но он сразу же пишет бумагу об уступке прав на фирму – с открытой датой. А реальные владельцы, в пользу которых он фирму отписал, остаются в тени. Так вот, реальные владельцы этой фирмы, о которой мы говорим, – некие Ведьмакины.

– Что вам от нас нужно? – дрогнула Алла Михайловна Ведьмакина.

– Это вот ваш муж? – спросил Корнышев, поднялся с дивана, сел за стол напротив Аллы Михайловны и выложил на стол фотографию, с которой строго смотрел полковник Ведьмакин.

Женщина не сдержалась и заплакала. Вытирала слезы, а они все текли и текли.

– Простите! – всхлипнула она. – Да, это мой муж.

– Чья идея была обосноваться на Кипре? Его?

– Да, – плакала женщина.

– А как он это объяснял?

Ведьмакина подняла на собеседника заплаканные глаза.

– Вы должны мне доверять, – сказал Корнышев. – Извините за то, что не могу рассказать вам всего, но вкратце суть дела вот в чем. У нас появились серьезные сомнения в том, что смерть вашего мужа была просто трагической случайностью.

– У «нас» – это у кого?

– Я служу в Федеральной службе безопасности, – сообщил Корнышев. – У нас в последнее время многое меняется к лучшему. Элементарный порядок наводится. Расчищаем, так сказать, авгиевы конюшни. В том числе разбираемся с темными историями, которые в недавнем прошлом имели место быть.

Он говорил, глядя в глаза Ведьмакиной. И увидел, как что-то в тех глазах промелькнуло. Как раз в тот момент, когда он сказал про темные истории.

– И мне кажется, что вы тоже задумывались о странностях того дела, – доверительным тоном произнес Корнышев.

Ведьмакина ничего не сказала в ответ и даже не кивнула, но по ее взгляду Корнышев догадался, что все правильно он сейчас делает и нигде пока не напортачил.

– Когда у вашего мужа появилась идея перевезти вас на Кипр?

– В девяносто восьмом году.

– То есть приблизительно за год до того, как вы сюда переехали?

– Немногим меньше года.

– Какие были мотивы?

Ведьмакина пожала неопределенно плечами, неуверенно ответила:

– Солнце, море, фрукты…

Тут она угадала по глазам своего собеседника, что ее отговорки ему совсем не по душе, и к перечню приятных особенностей Кипра добавила более правдоподобное:

– Спокойный остров, никакой преступности…

– Ваш Александр Никифорович беспокоился о безопасности? – ухватился за последнюю фразу Корнышев. – Вы замечали, что его что-то тревожит? Или у вас с ним был разговор об этом?

– Нет, мы не говорили, конечно. Зачем ему было меня пугать? Просто – пенсия скоро, надо думать, где старость проживешь…

– А что – кипрское правительство обещало вам пенсию?

– Нет! – смешалась Алла Михайловна.

– То есть вы на российскую пенсию тут собирались жить? – не поверил в реальность подобного Корнышев. – Я знаю, что британские пенсионеры любят здесь селиться. У которых пенсия полторы тысячи долларов. А на российскую пенсию тут не проживешь. Или Александр Никифорович успел деньжат скопить? У него зарплата какая была, кстати?

Корнышев замолчал, ожидая ответа, но так и не дождался.

– Этот дом стоит от ста до ста пятидесяти тысяч долларов, – сказал он. – Откуда такие деньги?

– Мы квартиру московскую продали.

– Семьдесят тысяч.

– Что? – посмотрела непонимающе женщина.

– Я наводил справки там, в Москве. Разговаривал с торговцами недвижимостью. Они мне сказали, что за такую квартиру, как ваша, тогда, в девяносто девятом, сразу после дефолта, можно было получить максимум семьдесят тысяч долларов. Я думаю, что вы ее продали даже дешевле.

Ведьмакина упрямо вздернула подбородок, отчего сразу стала похожа на хрестоматийную подпольщицу, которая военную тайну на допросе не выдаст врагу ни за какие коврижки.

– Чем ваш супруг занимался в то время? – спросил Корнышев.

– Я не знаю!

– Чем он таким занимался, что ему пришлось задуматься о безопасности собственной семьи? – не отступался Корнышев.

– Я действительно не знаю!

– У вас российский паспорт?

– В смысле? – растерялась Ведьмакина.

– Вы гражданка России?

– Да. А что?

– А то, – сказал Корнышев. – Мы вызовем вас для официального допроса в Москву. В рамках возбужденного уголовного дела. И вы, как гражданка России, будете обязаны явиться. Потому что в противном случае мы обратимся к кипрским властям. Вы знаете, как быстро киприоты реагируют на наши запросы? Вы и оглянуться не успеете, как будете в Москве беседовать со следователем под протокол.

– Зачем вы мне угрожаете? – страдальчески произнесла Ведьмакина.

– Мне не нравится, когда люди отказываются мне помочь, уповая на собственную неуязвимость, вполне эфемерную, между прочим. Вы продали московскую квартиру. А налоги с тех денег вы заплатили? А вывозили вы те деньги из России как? Следов таможенной декларации я не обнаружил. Фактически контрабанда. Вы зарегистрировали здесь фирму и, купив этот дом, инвестировали деньги в экономику Кипра. А разрешение Центрального банка Российской Федерации у вас на это есть? Ваш сын выехал за пределы Российской Федерации, хотя он подлежит призыву на военную службу, и фактически является уклонистом, а это уголовная статья, между прочим. У вас, за что ни зацепись, везде узелки вылазят. Вам бы не ссориться со мной надо, а помогать, отвечать на вопросы так, чтобы от зубов отскакивало!

– Я действительно не знаю! – воскликнула женщина.

– Чего вы не знаете?

– Чем занимался мой муж! Он всю жизнь по заграницам, у него работа такая, вы и сами, наверное, в курсе, даже больше меня знаете, наверное. Он никогда со мной своих служебных дел не обсуждал, а я не спрашивала. Из командировки вернется, отпуск у него, детьми занимается, вот это мы с ним обсуждаем – детей…

– И каждый раз, возвращаясь из командировки, он вам говорил: «Давай на Кипр уедем, Алла».

– Нет, конечно, – сказала Ведьмакина.

– Значит, только в процессе последних его командировок этот замысел возник…

– Видимо, да.

– Командировок на Кипр, – уточнил Корнышев.

– Да.

– Кипрский период, назовем его так, начался у вашего мужа года с девяносто седьмого – девяносто восьмого…

– Да.

– И с этого времени ваше финансовое положение улучшилось…

– Что вы имеете в виду? – подозрительно посмотрела на него Алла Михайловна.

– У нас ведь откровенный разговор, – напомнил Корнышев. – Поэтому давайте начистоту. До кипрского периода, как мы его назвали, ваш муж получал зарплату, ну и плюс те деньги, которые назовем командировочными. И о приобретении дома за границей речь не шла. Или шла? – вдруг спросил он.

– Нет! – поспешно ответила растерявшаяся Алла Михайловна.

– Значит, все началось с Кипра, – кивнул Корнышев. – Появились какие-никакие деньги, это раз, и ваш супруг задумался о безопасности собственной семьи. Это два. То есть в жизни вашего супруга происходили какие-то важные события. Вы ведь тоже это тогда заметили, да? – осведомился Корнышев с обманчивой вкрадчивой мягкостью, которая на самом деле не могла Ведьмакину обмануть.

– Работа как работа, – пробормотала она. – Я не лезла в его дела, я же вам говорила.

– Охотно верю, – сказал Корнышев. – В то, что вы в его дела не лезли. А в то, что не почувствовали близких перемен в вашей жизни – в это я не верю.

Ведьмакина подумала, чем может быть опасно признание наличия у нее женской интуиции. Получалось, что ничем не опасно.

– Допустим, – ответила она неопределенно.

– А раз уж вы почувствовали, что назревают серьезные перемены в вашей жизни, – выстраивал нужную ему логическую цепочку Корнышев, – так вы, конечно же, стали чуть-чуть больше внимания уделять подробностям службы своего мужа. И конечно, тем людям, которые его окружали. Мне нужны сведения обо всех людях, с которыми контактировал ваш муж. Его начальники. Его подчиненные. Просто знакомые. Вплоть до соседей по даче. Все, с кем он общался в свой кипрский период. Особенно меня интересуют люди, которые именно в этот период появились рядом с вашим мужем впервые.

– Я никого не знаю, – пожала плечами Ведьмакина.

– Не торопитесь, – посоветовал Корнышев. – Так не бывает, чтобы никого не видели и ни о ком не слышали. Человек не в вакууме живет. Вот вы год прожили на Кипре – до гибели вашего мужа. Он ведь весь этот год с вами на Кипре не сидел. Он, в отличие от вас, в Москву все-таки наведывался. И подолгу там жил. И неужто в тот год к вам никто из его сослуживцев не наведывался? Не заезжал, чтоб гостинцы завезти?

– Заезжал…

– Кто? – взметнул ресницы Корнышев.

– Да хоть тот же Ваня…

– Какой Ваня?

– Ваня Алтынов.

– Это он? – спросил Корнышев и выложил фотографию молодого человека в форме старшего лейтенанта милиции.

– Да, – женщина взяла в руки фотографию. – Только я его никогда в форме не видела. А что это за форма?

– Милицейская.

– Разве Ваня служит в милиции? – удивилась Ведьмакина.

– Нет. Ваня служит в ФСБ. Вы ведь знали, что он из ФСБ?

– Ну конечно. Я всегда так считала… Что они с моим мужем сослуживцы…

– И часто этот Ваня сюда наведывался?

– Часто, да, – нахмурилась женщина.

– Общее дело с вашим мужем делали? – понимающе сказал Корнышев.

Ведьмакина занервничала.

– Вам все равно придется рассказать.

– О чем? – нервно спросила Алла Михайловна.

– Какими такими делами занимались ваш муж и этот самый Ваня.

– Я не знаю.

– Хорошо, – хищно улыбнулся Корнышев. – Давайте дальше пройдемся по сослуживцам вашего мужа. Кого вы еще вспомните?

– Глебов.

– Глебов – это кто?

– Это начальник моего мужа. Они вместе в Австрии служили.

– Но это было еще до Кипра, – напомнил Корнышев.

– Ах, да, – спохватилась женщина. – Я забыла, что вас интересует то, что на Кипре…

– Или он и по Кипру с вашим мужем работал? – на всякий случай уточнил Корнышев.

– Нет, – покачала головой Ведьмакина. – Девяносто шестой… Или девяносто седьмой год… Еще с Глебовым они работали. А после уже нет.

– А кто был его шефом, когда он на Кипре работал?

– Не знаю.

– Так не бывает, – вежливо улыбнулся Корнышев.

– Вы, конечно, можете мне не поверить, но я действительно не знаю. Вот вы мне сказали: «Вы наверняка заметили какие-то перемены в вашем муже». Я, конечно, задумывалась. Замечаешь какие-то детали. Что-то такое, что кажется тебе необычным. Чего раньше не было. Ну вот в какой-то момент, например, я совершенно перестала слышать от супруга какие-либо упоминания о начальстве. Совсем! Не то что фамилий не слышала – он при мне даже перестал произносить какое-нибудь обезличенное «шеф», например, или «начальник».

– Секретничал от вас?

– Может, и секретничал. А тогда мне показалось, что он получил повышение и начальника у него теперь нет.

– Это только у президентов и королей нет начальников, – напомнил Корнышев.

– Ну, не то что совсем начальника нет, – поправила себя женщина. – Скорее, самостоятельности стало больше. Как будто ему доверили важный участок и он должен был хорошо свою работу сделать, а детали никого не интересовали. Не дергали ежедневно.

– Это он так вам говорил? Или вы сами догадывались?

– Я сейчас говорю о своих догадках.

– Но если у него был отдельный участок работы, то и в подчинении у него должны были быть люди. Много людей.

– Я никого не знаю. Мне он, по крайней мере, не говорил.

– Но вот фамилию Алтынова вы мне назвали.

– Может, потому, что он появился у нас.

– Был порученцем у вашего мужа? – улыбнулся Корнышев. – Выполнял всякие мелкие поручения?

– Вроде того, – пожала плечами Ведьмакина.

– Но кого-то вы еще должны были видеть.

– Здесь, на Кипре, – никого.

– А где-то, кроме Кипра?

– В Швейцарии, – сказала Алла Михайловна. – Муж летал туда по делам, меня взял с собой.

– С какой целью?

– По магазинам походить. Да и интересно мне было. Швейцария все-таки. Очень красиво там. Мне понравилось.

– Так кого вы там увидели?

– Нас встречал молодой человек…

– Русский?

– Да. Мне показалось, что он коллега мужа. Но имени его я не знаю.

– Что было дальше?

– Он привез нас в отель.

Корнышев смотрел на женщину, ожидая продолжения. Она поняла и покачала головой:

– Нет, больше я его не видела. И улетали мы потом сами. На такси добирались до аэропорта.

– А ваш муж с ним еще встречался, как вы думаете?

– Может быть. Он занимался своими делами. Я по магазинам ходила сама.

– Описать этого молодого человека сможете?

– Лет двадцать пять – двадцать семь. Рост… ну вот как у вас примерно. Короткая стрижка. Немногословный. Я как-то его и не запомнила.

– Еще кто-нибудь? – предложил вспомнить Корнышев.

– Нет, – покачала головой Ведьмакина. – Никого больше.

– Ну не в вакууме же вы жили, – не поверил Корнышев.

– Считайте, что в вакууме.

– И никаких знакомых у вас не было? Друзей?

– Нет.

– Здесь много русских, – сказал Корнышев. – И не только туристы. Тут ведь наши живут годами.

– Муж запрещал мне заводить знакомства.

– Почему?

– Здесь люди очень разные. Во всех смыслах. И очень много людей темных, которые не пойми чем занимаются, и чего от них можно ждать – неизвестно. И Саша, мой муж, строго-настрого запрещал мне с кем-нибудь общаться. Так и говорил: «Я тут на работе, а у нас сама знаешь какие строгости».

– Конспирировался? – пошутил Корнышев.

– Вроде того. Вот вы поверите, вы в этом доме – первый гость. А так до вас только Ваня к нам заходил. Мы даже в городе… Или в магазине где-то… Если услышим рядом русскую речь, стараемся молчать, будто мы немцы какие-нибудь.

– И сейчас?

– И сейчас.

– Почему? – поинтересовался Корнышев. – Ведь конспирация уже не нужна.

Он увидел глаза своей собеседницы и вдруг догадался, что для нее и сейчас все эти меры предосторожности – на первом месте.

– Боитесь? – сказал Корнышев понимающе.

– Да, – призналась Алла Михайловна.

– Кого?

– Я не знаю.

– Это связано с гибелью вашего мужа?

– Да, – сказала Ведьмакина и заплакала, выплакивая живущий в ней неистребимый страх.

– Вас запугивали?

– Нет, – покачала головой Ведьмакина и всхлипнула. – Но я понятливая.

– А понимаете вы – что?

– Что лучше нам в Россию не возвращаться.

– Потому вы и на суд не ездили? Потому что о чем-то догадывались…

– Да!

– А о чем вы догадывались? – вкрадчиво спросил Корнышев.

– О том, что это не случайная смерть, – прошептала сквозь слезы Ведьмакина. – Вы правы – конечно, я видела, что происходит что-то серьезное. И когда Саша погиб…

Она разрыдалась, будучи не в состоянии себя сдерживать. Корнышев отвел глаза. И увидел фотографию на стене. Это, по-видимому, было семейство Ведьмакиных. Супруги Ведьмакины сидели на стульях, а у них за спинами стояли юноша и девушка, наверняка их дети. Девушка положила руку на плечо Александру Никифоровичу Ведьмакину, а он ее ладонь взял в свою, и даже на фотографии было видно, как бережно он касается ладони дочери.

– Когда Саша погиб, – всхлипнула Алла Михайловна, – я сразу подумала, что его убили.

– Убили, – кивнул Корнышев, несколько озадаченный. – А вам разве не сказали?

– Я не про то! – плакала женщина. – Что это не простое какое-нибудь убийство! Все это вранье – что они мне рассказывали, будто шофер какой-то убил…

– Кто рассказывал? – быстро спросил Корнышев.

– Я не знаю, – замотала головой женщина. – Они не представились… Позвонили…

– Кто звонил? Мужчина? Женщина?

– Мужчина!

– Сразу после случившегося?

– Да!

– И что он сказал?

– Что он сослуживец Саши. Что Саша погиб. Что убийцу поймали и будет суд. И еще сказал, что лучше бы нам с Кипра никуда не выезжать.

– Заботу проявил? – попытался уяснить Корнышев.

– Ну какую заботу, господи! – воскликнула Алла Михайловна, захлебываясь в плаче. – Я что – дура, что ли? Не понимаю? Они же специально! Предупредили меня так, чтобы я нос свой в это дело не совала! Я же и вас сейчас боюсь! Я никому уже не верю! Они же убили Сашу! Разве это не понятно?

* * *

Алла Михайловна успела успокоиться к тому времени, когда приехали ее дети, и если бы не покрасневшие глаза, то нельзя было бы догадаться, что она плакала, но вновь прибывшие не заметили ничего подозрительного, потому что все их внимание было обращено на Корнышева.

Молодые и симпатичные, парень с девушкой вошли в гостиную, и Корнышев их сразу узнал – он видел их на фотографии, висевшей на стене. Ведьмакины-младшие. Екатерина и Никифор.

– Здравствуйте, – сказали они едва ли не хором, глядя на Корнышева во все глаза, и ему сразу вспомнились слова Аллы Михайловны о том, что гостей в этом доме они не принимают.

Корнышев, не поднимаясь со стула, кивнул благосклонно.

– У нас гости, – объявила Алла Михайловна и неуверенно улыбнулась, не зная, как представить Корнышева.

Им обоим, и парню, и девушке, было лет по двадцать, плюс-минус год разницы, чем-то они были неуловимо схожи, но взгляд Корнышева притягивала девушка. Одета как туристка: куцые джинсовые шортики и коротенькая маечка, служащая только для того, чтобы прикрыть грудь. Длинные стройные ноги, тонкая талия, ныряющая в шортики, и соблазнительный пупок на бархатистой, смуглой от загара коже. Этой кожи хотелось коснуться и провести по ней осторожно ладонью… Не без усилия Корнышев оторвал от девушки взгляд, сказал: «Здравствуйте» и только сейчас обнаружил, как сильно припозднился с приветственным словом.

Алла Михайловна смотрела на него с напряженным ожиданием, будто никак не могла решить, как им быть дальше, но Корнышев не стал ей помогать и не засобирался, и тогда она сказала с прежней неуверенностью, которая никак не хотела ее оставить:

– Я вам ничего не предложила… Может быть, почаевничаем?

– С удовольствием! – широко улыбнулся Корнышев, давая понять, что еще как минимум ближайшие шестьдесят минут не лишит этот дом своего присутствия.

Кухня от гостиной была отделена лишь невысокой стойкой, какие бывают в баре, и фактически составляла с гостиной одно целое, и когда Алла Михайловна захлопотала на кухне, готовя чаепитие, она все равно здесь присутствовала, бросая поверх стойки взгляды на своего нечаянного гостя. Катя хотела было помочь матери управиться на кухне, но интерес к Корнышеву пересилил, и она осталась в гостиной, села на стул на дальнем конце стола, словно выдерживая дистанцию. Сложила, как школьница, руки и спросила у Корнышева:

– Вы из Москвы?

Прозвучало так, как году в восьмидесятом, когда никто никуда дальше Болгарии не ездил, и вдруг в компании за столом обнаружился счастливчик, почти что небожитель, и пигалица-школьница у него спрашивает как о деле совершенно невероятном: «А вы действительно только что из Нью-Йорка?»

– Да, – подтвердил Корнышев.

И девушка теперь действительно смотрела на него, как на небожителя.

– Давно, наверное, не были в Москве? – предположил Корнышев.

– Давно, – кивнула Екатерина, и ее глаза погрустнели.

Кажется, она рвалась в Москву. Но ей было туда нельзя.

– Там хорошо сейчас, – сообщил Корнышев. – Скорее бы домой.

Ему нравилось ее дразнить.

– А вы надолго на Кипр? – спросила Катя.

– Нет, – качнул головой Корнышев.

Алла Михайловна бросала в их сторону настороженные взгляды. И Никифор смотрел на Корнышева так, словно пытался понять, что это за фрукт такой.

– А вы в Москве где живете? – спросила Катя.

На кухне Алла Михайловна нервно загремела посудой.

– На проспекте Вернадского, – соврал Корнышев с беззаботностью человека, которого невозможно уличить во лжи.

– А мы жили на Нижней Масловке, – с тихой грустью сообщила Катя.

– Хороший район, – оценил Корнышев, старательно разжигая огонь ностальгии.

– Мне там нравилось, – мечтательно сказала Катя.

Так говорят о беззаботном детстве, когда солнце светило ярко, дни были теплые, мороженое вкусное, а плохие люди в том городе детства не существовали в принципе.

– Катя, ты бы мне помогла! – не выдержала Алла Михайловна.

Девушка не без сожаления поднялась из-за стола и направилась на кухню к матери. Корнышев жарким взором окатил ее фигуру. Чудо как хороша. Ей тут киприоты проходу, наверное, не дают. И ей приходится искать защиты у брата.

– Мне кажется, ваша сестра скучает по Москве, – доверительно сказал Корнышев.

– Мы все скучаем. А вы из ФСБ? – Никифор смотрел выжидательно.

– Да, – подтвердил Корнышев. – Я занимаюсь делом вашего отца.

Во взгляде Никифора добавилось настороженности.

– Есть подозрение, что не все так просто в истории его гибели, – говорил доверительным тоном Корнышев. – И если это так, то настоящих убийц еще предстоит найти.

По взгляду Никифора можно было догадаться, что Корнышев сейчас стремительно набирает очки.

– Вы поэтому к нам приехали? – спросил Никифор.

– Да. Хотя прошло уже много времени, но все-таки есть надежда, что не все следы были уничтожены. Мы сейчас разыскиваем всех, с кем общался ваш отец в то время, когда вы переехали на Кипр. Я с вашей мамой говорил о людях, которых она видела рядом с Александром Никифоровичем, и о тех, кто приходил в этот дом. И к вам у меня будет просьба – вспомнить всех, кого сможете.

Корнышев строил фразы так, чтобы было понятно, что он друг, и что сама Алла Михайловна всецело на его стороне, и не надо Никифору от него таиться.

Алла Михайловна уже обнаружила, какую ошибку допустила, призвав к себе Екатерину. Пока Корнышев беседовал с девушкой, сидевшей на значительном расстоянии от своего собеседника, Алла Михайловна слышала из кухни все, что говорилось за столом. Зато теперь сидевшим напротив друг друга Корнышеву и Никифору не надо было напрягать голосовые связки, и Алла Михайловна лишилась возможности контролировать ход их беседы. Она нервно оглядывалась на беседующих, но поделать ничего не могла. Не просить же и Никифора ей помочь. Это выглядело бы совсем уж вызывающе. А она боялась Корнышева.

– Да мы тут как-то уединенно, – пожал плечами Никифор. – Без хлебосольства. Без гостей, в общем. Вы вот разве что, – улыбнулся несмело.

– Кого из сослуживцев своего отца вы знали?

Никифор подумал, вспоминая.

– Иван, – сказал он. – Катькин ухажер.

– В смысле? – выжидательно улыбнулся Корнышев.

– У папы подчиненный был. Ваня Алтынов. Он к нам заходил. Ему моя сестра нравилась.

– Замуж звал? – засмеялся Корнышев.

– А что? Планы у него были наполеоновские, – без тени улыбки сообщил Никифор.

– А наполеоновские – это какие?

– Жениться на Катьке, бросить службу, заняться бизнесом…

– Тут нужен стартовый капитал, – осторожно подсказал Корнышев. – У него были деньги на выполнение этих наполеоновских планов?

– Ну наверное, – не очень уверенно ответил Никифор.

– Он вообще производил впечатление зажиточного человека?

– Нет, я бы не сказал.

– А говоришь – вполне возможно, что у него деньги были, – уловил несоответствие Корнышев.

– Я действительно не знаю. Это вам у Катьки надо спросить.

– Она была в курсе всех дел Алтынова? – дружески улыбнулся Корнышев.

– Все-таки любовь, – улыбнулся в ответ Никифор.

Корнышев поднял голову и посмотрел на гремящую чайными чашками Екатерину. Он теперь будто другими глазами ее увидел. Девушка, близко знавшая Алтынова. Одного из двух человек, которые пока только и были в разработке у людей генерала Калюжного. Вторым человеком, который был в разработке, являлся родной отец Кати Ведьмакиной. Только двое из большого количества людей, о которых не было известно ничего. Сколько их, как они выглядят, их фамилии – ничего не известно. А самая главная загадка – куда они все исчезли. Никаких следов.

– А еще кто здесь бывал? – спросил Корнышев.

– Больше я никого не могу вспомнить.

Что они – сговорились, что ли?

Пришла к столу Алла Михайловна. Она улыбалась, но от внимания Корнышева не ускользнуло то, каким настороженным взглядом она окинула Корнышева и Никифора.

– Уже сколько лет мы здесь, – сказала Ведьмакина, – а чаевничаем все еще по-московски. Вечером сядем в гостиной…

– И при Александре Никифоровиче так было заведено? – невинным голосом осведомился Корнышев.

– Да, – нахмурилась женщина.

– Вечерние чаепития – это ведь уже после работы. А работал он где? – спросил Корнышев, вцепившись взглядом в собеседницу. – Офиса ведь у него не было?

– Нет.

– Значит, дома он работал?

– Да, – хмурилась женщина, уже догадываясь, к чему в итоге придет их разговор.

– И у него был свой отдельный кабинет?

– Да.

– Я бы хотел взглянуть, – сказал Корнышев с вежливой улыбкой, и ему положительно нельзя было отказать в его просьбе.

Дети смотрели на мать. Алла Михайловна колебалась. Уловивший это Корнышев поднялся из-за стола с самым решительным видом. Все выглядело так, будто ничто не сможет его остановить.

– Идемте, – сдалась Ведьмакина.

Вдвоем они по лестнице прямо из гостиной поднялись на второй этаж. Недлинный коридор. Несколько дверей. Они прошли в самый конец коридора, Алла Михайловна толкнула незапертую дверь, и Корнышев увидел рабочий кабинет полковника Ведьмакина. Небольшая комната с единственным окном. Корнышев потянул за шнур, пластинки жалюзи повернулись, впустив в комнату солнечный свет. Стол. Кресло. Какой-то цветок в углу. Диван у стены. И над диваном – сейф, вмонтированный в стену. Корнышев бесцеремонно, будто и не было рядом с ним Аллы Михайловны, один за другим выдвинул ящики стола. Ничего. Ни единого листка бумаги. Вообще никаких предметов. Корнышев озадаченно посмотрел на Ведьмакину. Она молчала. Тогда Корнышев перевел взгляд на сейф.

– У вас есть ключ от этого сейфа?

– Он открывается без ключа. Надо только знать код.

– Вы его знаете?

– Да, – ответила Алла Михайловна, подошла к сейфу, набрала код, распахнула дверцу.

Пусто. Ничего. Корнышев приблизился, провел ладонью по металлическому нутру сейфа, будто не верил, что в таком серьезном сейфе можно хранить всего-навсего воздух.

– Где бумаги? – спросил Корнышев. – Где компьютер, который когда-то стоял вот здесь.

Он ткнул пальцем в поверхность стола, где действительно было место, выгоревшее под нестерпимо ярким кипрским солнцем меньше, чем остальная часть столешницы.

– Компьютер Саша забрал с собой в Москву, – сказала Алла Михайловна. – В свою последнюю поездку. А перед поездкой все бумаги он уничтожил. После него ничего не осталось. Вы же видите, пустая комната.

* * *

Чаепитие началось не чаем, а вином. Алла Михайловна из вежливости выставила на стол бутылку белого сухого «Паломино», а Корнышев не стал отказываться.

– Давайте помянем Александра Никифоровича, – предложил он со сдержанной строгостью, и это, похоже, позволило ему окончательно стать своим для младших Ведьмакиных, и только Алла Михайловна пребывала в напряжении, хотя старательно это скрывала.

Выпили, не чокаясь. Всем взгрустнулось, и даже Корнышев старательно изображал скорбь. Алла Михайловна разливала по чашкам чай, Екатерина расспрашивала Корнышева о Москве, он отвечал на вопросы, и обстановка стала если не сердечной, то неформальной уж точно. Но все это продолжалось недолго. Алла Михайловна, обнаружив, с какой готовностью дочь улетает мыслями в прошлое, вдруг вмешалась в разговор и демонстративно увела его в другое русло, и это выглядело так нарочито, что было видно всем. Не без сожаления подчинившись воле матери, Катя посмотрела на Корнышева. Они обменялись выразительными взглядами, как заговорщики, имеющие общий интерес, но вынужденные до поры затаиться.

Минут через двадцать Корнышев, понимая, что Алла Михайловна не отлучится из-за стола ни на секунду, якобы случайно пролил себе на брюки чай. Поднялась легкая суматоха, Корнышев предложил не волноваться и попросил только ему показать, где в этом доме можно воспользоваться проточной водой. Алла Михайловна проводила его в туалетную комнату. Оставшись один, Корнышев со своего мобильного телефона позвонил Горецкому и попросил того через тридцать минут перезвонить на домашний телефон Ведьмакиных, попросить к аппарату Аллу Михайловну и занимать ее разговором, сколько это будет возможно.

После этого Корнышев замыл водой чайное пятно и вернулся к столу с видом не сконфуженным, но извиняющимся. Говорили о погоде. Никифор рассказал, как он ездил в горы, которые называются Троодос, и там значительно прохладнее, чем на побережье. Корнышев расспрашивал, как туда проехать, словно собирался завтра же туда отправиться. Он намеренно поддерживал этот разговор ни о чем, чтобы не насторожить Аллу Михайловну. Но когда в условленное время раздалась трель телефонного звонка, Алла Михайловна выждала пару секунд, после чего отправила к телефону сына. Корнышев терпеливо ждал. Никифор снял трубку и вскоре вернулся к столу, сказав матери, что к аппарату просят подойти ее.

– Кто там? – спросила Алла Михайловна, в глубине души досадуя на так некстати раздавшийся звонок.

– Я не знаю, – беспечно ответил Никифор. – Мужской голос.

Алла Михайловна не без сожаления поднялась из-за стола. Она не хотела оставлять дочь наедине с этим совершенно очаровавшим ее байками о Москве гостем, и с происходящим ее примиряло только то, что за столом будет и ее сын. Но когда она удалилась к телефону, Корнышев с улыбкой сказал по-свойски Никифору:

– Мне бы сока! Из холодильничка!

И бесхитростный Никифор тоже ушел. У Корнышева была примерно четверть минуты на воплощение задуманного, и он это время использовал на все сто.

– Ваша мама не желает пробуждения в вас ностальгии по Москве, – сказал он Кате с понимающей улыбкой. – И не хочет, чтобы мы здесь с вами говорили. Давайте встретимся завтра в городе. Поболтаем. Заодно покажете мне Лимасол.

Он двинул по столу в направлении Кати свою ладонь, а когда ладонь поднял, под ней обнаружилась визитка отеля, в котором остановился Корнышев, с написанным Корнышевым от руки номером его комнаты. Катя озадаченно посмотрела на Корнышева. Он улыбался ей ободряющей улыбкой заговорщика. В глазах Кати вспыхнули озорные огоньки, она быстро накрыла визитку ладонью, и в следующее мгновение визитка исчезла.

– Ваш сок! – сказал вынырнувший из-за Катиной спины Никифор.

И озадаченная Алла Михайловна уже спешила к столу:

– Морочил мне голову, а потом выяснилось, что ошибся номером!

* * *

Вечером, спустившись в ресторан отеля, Корнышев обнаружил, что не ошибся, когда с высоты своего балкона днем разглядел стайку резвящихся в бассейне юных красавиц. Все они были в ресторане и занимали несколько столиков у самого входа. Корнышев вошел, остановился в дверях, окинул взглядом зал, увидел девушек, удивился такой концентрированности женской прелести на этом крохотном пятачке планеты Земля, и прошел к своему столику, отметив при этом, что мало кто из девушек обратил на него внимание – черта, присущая знающим себе цену красавицам. Еще он услышал, что девушки разговаривают по-русски.

Ознакомившись с меню, Корнышев заказал себе мезе – ему помнились рассказы побывавшего на Кипре Горецкого о том, как тот заказал себе неведомое «мезе», а ему вместо одного блюда весь вечер носили много разных блюд – одно за другим, – и он сначала съедал все, потом с каждой тарелки осиливал только половину, а в конце концов стал лишь пробовать понемногу от каждого блюда, и этот аттракцион Корнышев хотел увидеть.

Первым делом ему принесли аппетитно пахнущие соусы, по консистенции напоминающие очень густую сметану, салат из крупно порезанных огурцов и помидоров, горько-соленых маслин и кусочков брынзы, на отдельной тарелке лежал поджаренный и полосатый, как зебра, сыр. Если с сыром и салатом все было понятно, то определить состав соусов Корнышеву так сразу не удалось. Где-то чувствовался чеснок, где-то угадывался привкус лимона, а в одном из блюд явно было что-то рыбное. Призванный на помощь официант с готовностью перечислял названия блюд: мелидзаносалата, тарамосалата, дзадзики. Из ингредиентов Корнышев на слух смог определить только йогурт, оливковое масло, лимон и рыбную икру, все остальное осталось для него загадкой.

Девушки за соседним столиком наконец обратили на Корнышева внимание. А для него уже была приготовлена следующая смена блюд, и пробавлявшиеся соком и простенькими вегетарианскими салатиками красавицы явно были заинтригованы. Теперь и Корнышев позволил себе обратить на них внимание. Он улыбнулся им смущенной улыбкой добряка и развел руками:

– Всего много, и все вкусно, но из чего все это сделано – тут сам черт ногу сломит. Может быть, вы знаете английский лучше, чем я?

Оказалось, что с английским у них действительно нет проблем, и про следующие блюда, приготовленные поваром специально для Корнышева, он уже узнал намного больше. То, что на Кипре порезанная на ломтики копченая свинина называется «лунза», он определил сам, разобрался и с кальмарами, которых, прежде чем зажарить, нарезали кольцами. Долма, которую здесь называли «долмадес», была знакома Корнышеву по московским ресторанам: рис со специями, завернутый в вареные листья винограда на манер голубцов. Но были еще и шефталья, оказавшаяся рубленым мясом, завернутым в пленку из свиного желудка, и смесь из картофеля, мясного фарша и баклажанов под вкуснейшим яичным кремом (все это называлось «мусакас», а для крема, как оказалось, существовало отдельное название – «бешамель»), еще официант нес жареные тефтели «кефтедес», тушенную с луком говядину «стифадо», «йемисту» – фаршированные мясом, рисом, луком и специями помидоры.

Девушки, переводившие для Корнышева все, что официант рассказывал о блюдах, наконец дозрели и, приглашенные Корнышевым, переместились за его столик, поскольку он честно признался, что одному ему со всеми этими блюдами не справиться, и почему бы девушкам не оказать ему посильную помощь. Одним мезе, конечно, дело не ограничилось, Корнышев заказал вина и фруктов, и обстановка за столом очень скоро стала раскованной. Девушки, как оказалось, прибыли на Кипр по делам, и об этих делах они упомянули скороговоркой и как-то невнятно, хотя и прозвучало слово «конференция», и единственное, что понял во всем этом Корнышев, – это то, что они, по-видимому, проститутки. Это облегчало ему задачу. Корнышеву была нужна женщина – молодая, красивая, раскованная, способная расположить к себе любого человека. Он уже наметил себе кандидатуру. Девушку звали Эльвира, у нее была короткая стрижка, в выражении лица отсутствовала вульгарность, которую Корнышев угадывал в ее подругах, и если с этой красавицы смыть макияж, она вполне сойдет за оказавшуюся на отдыхе благополучную москвичку, прилично зарабатывающую служащую какой-нибудь крупной фирмы.

Через четверть часа в ресторане появился долговязый кавказец, в присутствии которого весело до того щебетавшие девушки тотчас присмирели. Кавказец хозяйским взором окинул пространство ресторана, обнаружил рядом с девушками Корнышева, и это соседство его, кажется, нисколько не обрадовало. Он приблизился к столику, за которым сидел с девушками Корнышев, девушки поспешно и с виноватым видом вернулись за свой стол, а кавказец сел напротив Корнышева и сказал таким тоном, будто знал Корнышева много-много лет и они уже могли обходиться без особых церемоний:

– Ты завянь. Отдыхаешь тут? Здоровье поправляешь? Вот и поправляй.

– Хочу у тебя взять одну красавицу на пару дней, – будто не расслышал угрозы Корнышев.

– Они тут на работе.

– Я понимаю.

– Один день стоит пятьсот баксов.

– Что так дорого? – приподнял бровь Корнышев.

– Конференция, – сказал кавказец. – Арабы понаехали, ливанцы. Горячие дни, девки идут нарасхват. А тех, что подешевле, тут полно. С Украины, из Молдавии. Могу подсказать, где искать.

– Мне подешевле не нужно.

– Тогда думай, – сказал кавказец. – Я тут у бассейна.

Поднялся из-за стола и ушел. Никто из девушек обратно к Корнышеву не вернулся. И даже старались не смотреть в его сторону. Корнышев расплатился с официантом и сам подошел к девушкам.

– Кто это такой? – с видом простака спросил он.

– Али, – ответила одна из девушек.

– Имя такое? Или кличка?

– Имя.

– А фамилия как?

– Рустамов.

– Откуда он?

– Из России.

– Я понимаю. Москвич?

– Ну какой же москвич с такой рожей? Он из Махачкалы.

– Но вы-то не из Махачкалы, – очень натурально озадачился Корнышев.

– У нас элит-агентство «Кортеж-сервис». Город Москва. А Али у нас вроде бригадира.

Корнышев сделал вид, что так ничего и не понял, и вышел из ресторана, не попрощавшись с девушками, как минимум с одной из которых он еще рассчитывал сегодня встретиться.

Уединившись, Корнышев позвонил Горецкому.

– Слава! – с неожиданным воодушевлением сказал Горецкий. – Ты сколько еще там проторчишь?

– День-другой…

– Ты сошел с ума! – еще больше возбудился Горецкий. – Он уже в Москве!

«Он» – это Иванов.

– Ты его уже видел? – спросил Корнышев.

– Завтра! Слушай, приезжай скорее!

– Ты начинай пока без меня…

– Ну что за чушь ты говоришь!

– У меня тут много работы…

– Ну какая работа! – возмутился Горецкий. – Все самое главное происходит здесь!

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Корнышев. – Записывай установочные данные. Рустамов Али. Город Махачкала. Год рождения – ориентировочно с семьдесят пятого по восьмидесятый. Контакты в Москве – элит-агентство «Кортеж-сервис». Сам он в настоящее время находится на Кипре. Пробей его. Я жду от тебя информацию.

После этого Корнышев пошел по улице мимо бесконечной череды магазинов, ресторанов и прокатных контор. Вдоль них тек бесконечный поток туристов, переживших изнурительную дневную жару, после которой так приятно пройтись по вечерним улицам. Над близким морем кричали чайки. Из ресторана рвалась на простор заводная мелодия сиртаки. По-южному быстро опустилась на город темнота, и свет фонарей был очаровательно мягок. Машины катились по улице неспешно и бесшумно.

Корнышев, завороженный звуками и картинками чужого города, долго шел безо всякой цели с безмятежно-рассеянным видом, пока телефонный звонок не вырвал его из состояния задумчивости. Это был Горецкий. Он продиктовал информацию, которую ему удалось накопать по Али Рустамову, родившемуся четвертого мая одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в городе Махачкале, в настоящее время проживающему в городе Можайске Московской области на улице Клементьевской…

Корнышев старательно впитывал информацию, которой набралось довольно много. Там были и номера зарегистрированных на Рустамова телефонов, и имена его коллег по агентству «Кортеж-сервис», и данные по ДТП, в которое попал управлявший автомобилем «Мерседес» гражданин Рустамов по странному стечению обстоятельств четвертого мая.

Выслушав Горецкого, Корнышев взял такси и поехал в отель, от которого он уже довольно далеко успел уйти. Он прибыл вовремя. Знакомые ему девушки усаживались в автобус под присмотром Рустамова. Завидев подъехавшего Корнышева, Али демонстративно отвернулся. Наверное, давал понять, что лимит времени на раздумья Корнышев исчерпал и разговора уже не будет.

Корнышев вышел из машины и направился к кавказцу, одновременно набирая номер его мобильного телефона. Соединения пришлось ждать долго, и Корнышев убавил шаг. Наконец в кармане у Али запищал мобильник. Али выхватил трубку из кармана.

– Алло! – сказал сын гор.

– Аллах акбар! – сообщил ему важную информацию Корнышев.

– Это кто? – удивился Рустамов.

– Кто такой Аллах? – в свою очередь удивился Корнышев. – Ты разве не знаешь?

– Кто звонит?

Корнышев обогнул стоявшего к нему спиной Али, встал перед ним и сказал в трубку:

– Я звоню.

Али отключил свой мобильник и растерянно посмотрел на Корнышева.

– Откуда знаешь номер? – спросил он.

Вдруг догадка его посетила, он оглянулся на автобус, из окон которого на них смотрели его подопечные, и произнес:

– Они сказали, да?

По его интонации можно было понять, что девушек не ждет ничего хорошего.

– Нет, – качнул головой Корнышев. – Не они.

– А откуда? – все еще не верил Рустамов.

– Работа такая. Я много чего о тебе знаю. Так я насчет девочки на два дня, – сказал миролюбиво Корнышев.

– Не получается, – ответил Али, но не сделал попытки сесть в автобус и смотрел настороженно.

Хотел до конца прояснить для себя ситуацию.

– Ты напрасно так, – попенял ему Корнышев. – Со мной ссориться не надо.

Глаза кавказца сузились. Казалось, еще немного, и он бросится на Корнышева.

– Это здесь мы с тобой по-мирному разойдемся, – сообщил Корнышев. – Потому что я на отдыхе как бы и делами не занимаюсь. А дома я раскручу тебя по полной. За испорченный отдых. Вот вызовет тебя Броварин и скажет, что больше ты не нужен…

– Откуда знаешь Броварина? – морщил лоб Али.

Броварин был хозяином «Кортеж-сервиса». То, что собеседнику была знакома эта фамилия, оказалось для Али неприятной неожиданностью.

– Или попрошу, чтобы твой «мерс» пробили по Интерполу не абы как, а как следует. Ну, тот, который в свой день рождения долбанул на Якиманке.

Али стал такой неподвижный, что хоть пиши с него картину маслом.

– И вот что интересно, – сказал Корнышев ласково. – Там за тобой по протоколу нарушение ПДД, повлекшее причинение легких телесных… И за это либо штраф от пяти до восьми минималок, либо лишение прав на срок от трех до шести… И с тебя взяли всего лишь штраф… По минимуму… С инспектором договорился?

– Инспектор сам решил!

– Ну ты меня за дурака держишь, да? – опечалился Корнышев. – Где ты видел инспектора, который за просто так сделает доброе дело лицу кавказской национальности? Так что по факту дачи взятки будем дело возбуждать… По возвращении…

– Взятки не было! – не испугался Али.

– Разберемся, – обнадежил Корнышев.

– Чего надо? – спросил со вздохом Рустамов.

– Девочку, – с готовностью сказал Корнышев.

– Я девочку дам. Но ты скажи, зачем ты здесь.

– На отдыхе, – широко улыбнулся Корнышев. – Да ты не дрейфь. Если я отсюда в хорошем настроении вернусь, так я про тебя забуду навсегда.

Али не очень-то поверил, но некуда было деваться.

– Кого хочешь? – спросил он с хмурым видом.

– Эльвиру. Только ты это, – пощелкал пальцами Корнышев. – Ты предупреди ее, чтобы шелковой была. Чтобы не взбрыкивала. Не люблю я этого.

Рустамов вызвал из автобуса Эльвиру и что-то ей втолковывал с глазу на глаз целую минуту, время от времени указывая на стоящего в стороне Корнышева. И когда он закончил свой инструктаж, Эльвира уже дошла до кондиции. Рустамов вошел в автобус, и автобус уехал. Эльвира подошла к Корнышеву и сказала с выражением щенячьей преданности на лице:

– Добрый вечер!

Как будто и не сидели они за одним столом всего лишь меньше часа назад.

– Расслабься, – ухмыльнулся Корнышев. – Пойдем ко мне в номер.

Они прошли в лифт. Пока поднимались на нужный этаж, Эльвира стояла, целомудренно потупив очи. Ни дать ни взять секретарь-референт, сопровождающая своего босса на важную деловую встречу. Корнышев понял, что не ошибся в своем выборе.

Открыв дверь своего номера, Корнышев пропустил Эльвиру вперед и только потом вошел сам. Эльвира стояла в центре комнаты и выжидательно смотрела на Корнышева, ожидая его распоряжений.

– Тут такое дело, – сказал Корнышев. – Ты теперь моя жена. Мы с тобой, правда, не расписаны, живем гражданским браком…

Эльвира нисколько не удивилась и по-прежнему смотрела выжидательно. Видимо, среди ее клиентов попадались такие отвязные фантазеры, что на их фоне Корнышев смотрелся человеком, начисто лишенным воображения.

– Меня зовут Святослав Геннадьевич Корнышев. Запомнила?

– Да.

– Повтори!

– Святослав Геннадьевич Корнышев.

– Мы живем с тобой в Москве на проспекте Вернадского. Я служу в органах. Мы с тобой приехали на Кипр на несколько дней: я по делам, а ты просто со мной за компанию, хотя так никогда не делается.

– Это я тоже должна запомнить?

– Да.

– А зачем?

– Чтобы не попасть впросак. Здесь есть одна девушка, которая должна обязательно поверить в то, что мы с тобой муж и жена. Мне нужно, чтобы она не боялась меня. А семейных людей опасаются реже. И еще у меня к тебе просьба. Ты не будь вот такой зажатой, как сейчас. Веди себя так, как вела в ресторане час назад. Ты приехала на Кипр. Пляж, солнце, у тебя хорошее настроение… Договорились?

Он потрепал Эльвиру по щеке и будто нажал какую-то невидимую кнопочку. Хмурое выражение с ее лица испарилось, она улыбнулась и вдруг подмигнула Корнышеву. Корнышев рассмеялся.

– Молодец! – оценил он. – У тебя мобильник есть?

– Есть.

– Скажи номер!

– Зачем?

– Тебе Али разве не сказал, что ты должна делать все, что я посчитаю нужным?

– Сказал, – подтвердила Эльвира. – Только я думала, что это про другое.

Она усмехнулась. Продиктовала номер. Корнышев занес его в телефонную книжку своего мобильника.

– Ты живешь в этом отеле? – спросил он.

– Да. Мой номер 806.

– Никуда из номера не выходи и все время держи мобильник под рукой. Я могу позвонить тебе в любое время, и тогда ты за две секунды должна примчаться сюда. Ты все поняла?

– Не все.

– А чего ты не поняла?

– Мы с вами спим, – показала Эльвира на широкую застеленную кровать, – или не спим?

– Спим, – кивнул Корнышев. – Но только каждый в своей постельке. Все, до свиданья! Жди звонка!

* * *

Глеб, воспользовавшись тем, что Женя ушла в магазин, вошел в ее комнату. Он никогда не говорил ей, что периодически сюда наведывается, и ни за что в этом не признался бы, хотя ничего постыдного в своих поступках не видел. Лечащий медицинский персонал должен знать как можно больше о жизни своих пациентов, это помогает назначить правильный курс лечения и своевременно его корректировать по мере необходимости, а Глеб как раз и считал, что с Женей у него тот тип отношений, который складывается в паре «врач – больной».

Его интересовало все. Новые вещи, которые появлялись в комнате Жени. Месторасположение старых вещей. Какая-нибудь видеокассета, оставленная Женей на столе, могла подсказать Глебу, что за фильм Женя смотрела накануне допоздна, и почему сегодня утром за завтраком их разговор коснулся именно той темы, которой он коснулся, а не какой-то другой, и откуда в речи Жени появились новые фразы, никогда от нее прежде не слышанные Глебом – из фильма они появились, из этого самого, – и так еще одной загадкой в поведении Жени для Глеба становилось меньше. Или вдруг однажды он мог увидеть неизвестно откуда взявшуюся икону на столе, а рядом – открытый молитвенник, и текст молитвы подсказывал ему, что творилось в душе у читавшего молитву человека.

Глеб осмотрел стол, стоявший у окна, пробежал взглядом по книжным полкам – никаких изменений с момента его последнего визита в эту комнату. Цветы в горшках на подоконнике вот только подвяли. Запустила Женя. Забыла? Чем-то отвлеклась? А еще пыль на столе. Раньше он не замечал. Надо к Жене присмотреться. Откуда эта рассеянность?

Встал на стул, чтобы проверить, нет ли чего-либо на книжных полках сверху. И увидел сложенный вчетверо бумажный лист. Недавно туда положенный и не успевший еще запылиться.

«На твой мобильный телефон будут приходить SMS-сообщения. Каждый раз это будет адрес, по которому тебе надлежит явиться. Делай это без опаски, это делается для тебя твоими друзьями. Ключ для первого посещения находится в этом конверте. Деньги предназначены тебе, можешь их тратить. Ни в коем случае не делись этой информацией ни с кем. Этот листок сожги после того, как прочитаешь».

Глеб прочитал отпечатанный на принтере текст, ничего толком не понял, и еще раз тщательно проверил, нет ли чего-либо на полках, но не обнаружил ни конверта, ни ключа, ни денег, о которых говорилось в тексте. Все еще не понимая, как к прочитанному следует относиться, он быстро осмотрел комнату и под магнитофоном нашел вскрытый конверт без каких-либо надписей. В конверте лежали одна тысяча долларов стодолларовыми купюрами. Никакого ключа в конверте не было, но теперь он понимал, что и ключ тоже был. И из абракадабры, больше похожей на чью-то неумную шутку, никем не подписанный текст превратился в пугающую реальность. Впервые за последнее время Глеб обнаружил, что Женя вовлечена в какие-то события, которые происходят за его спиной и о которых он даже не догадывается. И еще Женя что-то предпринимала втайне от него. Последнее открытие испугало Глеба.

* * *

Виталия Сергеевича Иванова привезли в Москву, но поместили не в следственный изолятор ФСБ, а доставили на один из спецобъектов в черте города, представляющий собой особняк за глухим забором.

Несмотря на ранний час, в особняке уже были и генерал Калюжный, и Горецкий. Они прошли в комнату, где под присмотром двух охранников находился Иванов. Когда Калюжный и Горецкий вошли в комнату, Иванов вскочил со стула и вытянул руки по швам. Горецкий отметил про себя, как этот человек изменился за последнее время. Еще больше похудел, и во взгляде добавилось безысходной тоски.

– Садитесь, – сказал Калюжный и сделал движение рукой, выпроваживая охрану за дверь.

Комната представляла собой каменный мешок без единого окна и освещалась только светом зарешеченных ламп. Кричи – не докричишься.

Иванов опустился на стул и исподлобья наблюдал за перемещениями Калюжного. Генерал прошелся перед Ивановым, не сводя с него глаз, а когда оказался за спиной у сидевшего на стуле человека, Иванов заметно сжался, будто ожидал удара.

– Кто вы? – спросил Калюжный.

Иванов вскочил, будто он сидел на сжатой пружине, и заученно затарабанил:

– Осужденный Иванов Виталий Сергеевич, статья…

Калюжный похлопал его по спине, сказал негромко:

– Ладно, сядьте.

И Иванов послушно плюхнулся на стул. Калюжный из-за его спины выразительно посмотрел на Горецкого, кивнул ободряюще, сказал:

– Работайте!

Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. Иванов проводил Калюжного взглядом, после чего перевел взгляд на Горецкого.

– Вы меня помните? – спросил Горецкий.

– Да, – ответил Иванов и нервно двинул кадыком.

– Кто я? Откуда вы меня знаете?

– Вы приезжали ко мне. Вы и еще один товарищ. Недавно.

– О чем мы с вами говорили?

– Про мое дело.

– А что у вас за дело?

– Уголовное. По факту убийства.

– А о чем еще мы говорили?

– Про людей про этих. Которые убиты, в смысле.

– И еще мы с вами кое-что интересное обсуждали, – напомнил Горецкий и выжидательно посмотрел на собеседника.

– Так точно, – осторожно согласился Иванов.

– Что мы с вами обсуждали?

– Вы мне сказали, что моя фамилия – не Иванов.

– Правильно, – кивнул Горецкий. – Видите, вы все помните. Надо только постараться. Скажите, за то время, которое прошло после нашей первой встречи, вы что-нибудь еще вспомнили?

– Нет, – замотал головой Иванов, но по нему было видно, что он готов вспомнить все, что угодно, если уж этим людям так хочется.

И снова Горецкий, как тогда, в первую их встречу, выложил на стол удостоверение полковника Ведьмакина Александра Никифоровича.

– Вам это знакомо? – спросил он.

– Да.

– Откуда?

– Вы мне показывали.

– Правильно, – подтвердил Горецкий. – Но показывали мы вам его совсем недавно. А еще раньше, несколько лет назад, вы этим удостоверением пользовались лично. Ежедневно носили его в кармане, отправляясь на службу.

Иванов смотрел на собеседника так, будто хотел сказать, что прекрасно понимает, что гражданин начальник вешает ему лапшу на уши, но только пока не понимает – зачем.

– Вы когда-нибудь видели президента? – спросил Горецкий.

– Нашего президента? – осторожно уточнил Иванов. – А как же!

– В Кремле?

– Зачем в Кремле? По телевизору.

– А в жизни?

– В жизни – нет.

– А если подумать?

– А чего тут думать? – пожал плечами Иванов. – Я же в Кремле не был. Я и в Москве никогда не был.

– А преступление, за которое вы осуждены, вы совершили в Москве, – напомнил Горецкий.

Иванов посмотрел озадаченно.

– Ведь так? – участливо уточнил Горецкий.

– Да, – не очень уверенно подтвердил собеседник.

– И вот посмотрите. По материалам дела, вы участвовали в распитии спиртных напитков на территории воинской части в Северном административном округе Москвы. Вы как туда попали?

Иванов растерянно пожал плечами в ответ:

– Я не помню. Пьяный был.

– Пьяным ехали на своем «КамАЗе»? – не поверил Горецкий. – Вам, чтобы с юго-востока проехать на север Москвы, надо было или через всю Москву ехать… Пьяным… Или по Кольцевой отмотать пятьдесят километров… Тоже пьяным… И вас ни на одном посту ДПС не остановили?

И снова Иванов пожал плечами.

– Я навел справки, – сообщил Горецкий. – У вас действительно есть водительское удостоверение. Но там открыта только категория «В». Вы могли водить только легковой автомобиль.

– А «КамАЗ»?

– А «КамАЗ» – это грузовик. Другая категория. У вас ее не было.

– Как же я водил?

– Вы не водили, – терпеливо объяснял Горецкий. – Вы, Ведьмакин Александр Никифорович, никогда в жизни близко к «КамАЗу» не подходили. Это Иванов Виталий Сергеевич «КамАЗ» водил в Рязанской области.

– Правильно. Потому что я Иванов и есть, – осторожно сказал собеседник, явно боясь хоть что-то сделать не так.

Горецкий покачал головой и сказал печально:

– Иванов Виталий Сергеевич умер в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году. На старый Новый год. Выпил поддельной водки и скончался.

Иванов обездвижел.

– Я неспроста спросил у вас про президента, – сказал Горецкий. – Вы запросто могли его видеть. Потому что работали на него и теоретически могли лично с ним встречаться.

– Зачем?

– Вы выполняли для него работу и, может быть, докладывали о том, что сделано. Или докладывали вы другим людям, но сначала все равно были представлены президенту. Для знакомства, так сказать. Чтобы он на вас посмотрел, прежде чем дать «добро» на ваше участие в операции.

– Какой операции?

– Вы создавали секретный президентский фонд. Прятали деньги, которые впоследствии могли пригодиться президенту. Такая президентская заначка, – сдержанно улыбнулся Горецкий, чтобы несколько разрядить обстановку.

– Заначка, – пробормотал Иванов.

– Да, – кивнул Горецкий. – У вас было целое подразделение. И из всего подразделения у нас пока есть информация только на двоих человек: на вас и на некоего Ивана Алтынова.

Горецкий положил на стол фотографию человека в милицейской форме. Иванов всмотрелся.

– Я же его убил, – вспомнилось ему.

Горецкий не был готов дискутировать о том, действительно убит Алтынов или жив.

– Но до убийства вы его знали? – осведомился он.

Иванов смотрел задумчиво.

– Вы что-нибудь можете вспомнить об Алтынове? – проявил настойчивость Горецкий.

Иванов снова всматривался в лицо на фотографии. Поднял глаза на Горецкого.

– Я хотел его убить, – сказал он.

– Давайте пока оставим момент убийства, – предложил Горецкий. – Забудем о нем на время. Будем думать только о том, что было раньше. Еще до убийства. Задолго до убийства. Вот этот человек был у вас в подчинении, – ткнул в фотографию пальцем Горецкий. – Что вы о нем можете вспомнить?

– Я хотел его убить, – упрямо повторил Иванов.

– За что? – вздохнул Горецкий.

– Я не помню.

* * *

Ранним утром в номере у Корнышева раздался телефонный звонок. Корнышев в полудреме прополз по своей огромной кровати, дотянулся до аппарата, снял трубку с рычага, сказал сонно:

– Алло!

И услышал женский голос:

– Доброе утро! Это Катя. Извините, что я так рано. Или не рано? В общем, я внизу.

Корнышев посмотрел на часы. Половина восьмого утра. А в Москве уже половина девятого.

– Нет, что вы, Катя, совсем не рано. Сейчас мы с женой спустимся. Вы подождете нас минут пятнадцать?

– Конечно!

После этого Корнышев позвонил Эльвире. Долго никто не брал трубку, и Корнышев занервничал, но тут Эльвира ответила.

– Алло, – произнесла она со вздохом.

– Это Корнышев. Через пятнадцать минут встречаемся у лифта.

– Как это вы себе представляете? – сонно спросила Эльвира. – Я еще сплю.

– Если через пятнадцать минут тебя не будет у лифта, я выволоку тебя из гостиницы в том виде, в каком застану в номере.

– Вы ужасный! – вздохнула Эльвира.

Корнышев принял душ, побрился, оделся и вышел к лифту. Эльвира уже ждала его. Она была сонная и мрачная.

– Что за вид? – попенял ей Корнышев.

– Я обычно встаю в час дня! – огрызнулась Эльвира.

Корнышев потрепал ее по щеке.

– Давай-давай, просыпайся! – потребовал он. – Ты мне нужна веселая и жизнерадостная. Внизу нас ждет девушка Катя. Ты должна ее очаровать.

– Хорошо, – вздохнула Эльвира. – К полудню я влюблю ее в себя.

К тому моменту, когда они на лифте спустились вниз, с Эльвирой произошла удивительная метаморфоза. Она выпорхнула из лифта любопытной жизнерадостной туристкой, готовой отправиться на экскурсию по острову за новыми впечатлениями, и с поджидавшей Корнышева Катей поздоровалась даже раньше, чем сам Корнышев. Когда Катя пошла им навстречу, Эльвира взяла Катины руки в свои, по-свойски чмокнула в щеку и сказала радостно:

– Вы Катя? Славик мне рассказывал! Я так рада!

– Простите, что я так рано, – пробормотала не рассчитывавшая на подобное радушие Катя. – Я по утрам бегаю. Потом плаваю в море. Как раз в это самое время…

– А где плаваешь? – спросила Эльвира.

– Под Курионом. Это недалеко от Лимасола. Хороший пляж, там почти не бывает туристов, только местные. Хотите, поедем туда?

– А купальные принадлежности? – озадачился Корнышев.

– Купим по дороге, – сказала беспечно Эльвира. – Хотя можно и голышом. Катя, здесь есть такие места, где можно голышом?

– Есть, – ответила Катя и засмущалась.

– Когда-нибудь туда съездим, – сказала Эльвира.

Корнышев видел, как быстро она взяла Екатерину в оборот, и у него отпали последние сомнения. Эльвира не подведет и разыграет свою роль как по нотам.

Они вышли из отеля. Катя приехала на японской малолитражке. Решили все вместе ехать на ее машине. Катя села за руль, Эльвира бесцеремонно заняла кресло рядом с Катей, и Корнышеву осталось заднее сиденье.

Лимасол еще только просыпался. Редкие машины катились по улице, вчерашним вечером забитой автомобилями. Рестораны еще только открывались. За столиками не было видно ни одного посетителя. Официанты стояли в дверях ресторанов и провожали редкие автомашины скучающими взглядами. Почти все магазины были закрыты. Наконец им удалось отыскать место, где продавалось все для пляжа. Купили купальные костюмы, полотенца, средства от загара. Эльвира, смекнув, что расплачиваться будет Корнышев, взяла себе солнцезащитные очки за сорок девять фунтов. Корнышев, обнаружив, что только что Эльвира фактически умыкнула из его бумажника сто долларов, помрачнел. Эльвира сделала вид, что этого не заметила.

Дорога на Курион пролегала через апельсиновые рощи.

– Мама миа! – потрясенно говорила Эльвира. – Разве так бывает? Апельсины растут, как яблоки! Катенька, вы счастливый человек, если живете здесь!

Катя неопределенно пожала плечами. Кажется, сама себя она счастливой не считала. Она оживилась, когда справа по ходу промелькнула четырехгранная башня, сложенная из крупного камня.

– Замок Колосси, – сказала Катя. – Здесь жили рыцари ордена Святого Иоанна. Замок построили, когда командором ордена был человек по фамилии Де Маньяк.

– И чего же он тут наманьячил? – спросила с интересом Эльвира.

– Отсюда пошло кипрское вино «Коммандария». Знаете такое?

– Ага, – кивнула Эльвира. – Сладенькое. Как у нас «Букет Молдавии».

– Я все это уже забыла, – покачала головой Екатерина.

– Что ты забыла? – спросила Эльвира.

– Вино «Букет Молдавии», – протянула мечтательно Катя.

Корнышев засмеялся.

– Когда вы уезжали из России, вам еще не было восемнадцати, – сказал он. – Неужели вы в столь юном возрасте уже настолько привыкли к вину?

– Я вообще тогда не пила спиртное. А «Букет Молдавии»… Я помню, что у нас в домашнем баре стояла бутылка такого вина.

Она окунулась в прошлое и загрустила.

– А у нас сейчас мода на продукты из прошлого, – сказал Корнышев. – Самые популярные продукты в магазинах – микояновская колбаса, сгущенка с синей этикеткой, конфеты «Мишка на Севере»…

– И мороженое «48 копеек»! – добавила Эльвира. – Обожаю!

– А еще мне хочется хлеба! – ни с того ни с сего вдруг сказала Катя. – «Бородинского»!

– Здесь нет хлеба? – не поверила Эльвира.

– Здесь он не такой.

– Это ностальгия, – сказал Корнышев. – Просто вы давно не были на родине, Катя. Всегда манит то, что недоступно. Нас поражает вид апельсинов, которые валяются на земле. А вам хочется зайти в московскую булочную…

Он намеренно произнес «булошная» на московский манер.

– Хочется, – призналась Катя. – И в булочную хочется. И по Москве-реке прокатиться. И на Нижнюю Масловку свою попасть…

– О, это совсем просто, – пожал плечами Корнышев и достал из кармана мобильный телефон. – Хотите на одну минутку перенестись на Нижнюю Масловку?

Катя еще не успела ответить, а он уже набирал телефонный номер.

– Алло! Илья? Срочное пионерское поручение! Сейчас же дуй на Нижнюю Масловку… Катенька, вы где на Нижней Масловке хотите оказаться? В какой точке?

– Перекресток с Башиловской, – пробормотала растерявшаяся от неожиданности Катя.

– Илья! Перекресток Нижней Масловки и Башиловской! Дуй туда, встань на перекрестке и набери меня!

– Слава! Что случилось? – сказал недовольным тоном Горецкий. – Я занят!

Он все еще находился в комнате без окон, а перед ним сидел на стуле понурый Иванов.

– К черту дела! – отрезал Корнышев. – Немедленно отправляйся туда! Так надо!

Он спрятал мобильник в карман.

– Зачем это нужно? – всполошилась Катя, которая уже пришла в себя. – Не надо, прошу вас!

– Катенька! – сказал вкрадчивым голосом Корнышев. – Вы же с нами возитесь, свое время на нас тратите, экскурсию вот для нас устроили. А как еще я могу вас отблагодарить? Ну пускай я немного побуду волшебником! Мой товарищ сейчас приедет на тот самый перекресток, я передам вам трубку, и вы послушаете звуки дорогого вашему сердцу уголка Москвы.

Слева от дороги промелькнули парники и киоск, торгующий клубникой, а впереди уже искрилось море. Дорога вильнула вправо. Справа поднимался высокий обрывистый берег, а здесь, внизу, языки волн лизали камни галечного пляжа, над которым высоко в синем небе кружил красивый многоцветный дельтаплан. Людей на пляже было мало. Катя проехала мимо стоящих на приличном расстоянии друг от друга ресторанов до самого конца пляжа, где людей совсем не было, заглушила двигатель.

– Присоединяйтесь! – предложила она, в мгновение сбросила с себя шорты и маечку и побежала к воде.

Корнышев огляделся, подыскивая место, где можно было переодеться, а когда снова повернулся к Эльвире, то обнаружил, что она с бесцеремонностью много чего повидавшей в жизни женщины переодевается, ни от кого не таясь. Увидев выражение лица Корнышева, голая Эльвира засмеялась, потянулась к нему, поцеловала его и сказала:

– Ну и чего мы такие хмурые? Мы же муж и жена. Так чего нам друг друга стесняться?

* * *

Солнце уже успело подняться высоко и жгло, наверное, немилосердно, но Корнышев его жара не ощущал. Он плыл в бирюзовой воде, спокойной и ласково-нежной, и впервые за долгое время чувствовал себя счастливым. Так бывает счастлив горожанин из северных широт, в кои-то веки приехавший к теплому южному морю и позабывший на время о череде серых будней, в которые еще не скоро возвращаться.

Он уплыл далеко в море и был совсем один. Отсюда, издалека, он видел крутой берег над пляжем, туристические автобусы на самом верху и фигурки бродящих среди античных развалин людей. Еще выше, в небе, кружился дельтаплан. И никаких звуков вокруг, если не считать плеска воды, которую загребал широкими движениями сам Корнышев. Он нырнул, и звуки совсем пропали. Под водой было солнечно. Корнышев опускался все ниже, он уже видел дно, но воздуха не хватало, хотелось сделать глоток, и он рванулся вверх, к солнцу, вынырнул, лег на воде на спину и счастливо зажмурился.

Эльвира и Катя плескались недалеко от берега. Возвратившийся к берегу Корнышев обнаружил их беспечно болтающими – они явно нашли общий язык, и им было хорошо вдвоем. Катя смеялась чему-то искренне и казалась счастливой. Корнышев угадал в ней то счастливое состояние, в котором он и сам пребывал.

Он вышел из воды, пошел к машине, ступая по горячей гальке, и вдруг услышал, как трезвонит его мобильник. Чертыхнувшись, Корнышев добежал до машины, взял трубку в руку.

– Алло!

Голос Горецкого:

– Где ты пропадаешь? Я стою на этом перекрестке и вызваниваю тебя давным-давно!

Корнышев быстро пошел к воде, одновременно говоря в трубку:

– Илья! Не отключайся! Просто держи трубку в руке и ничего не говори! Дай послушать звуки Москвы!

– Соскучился? – засмеялся Горецкий. – Ностальгия замучила?

– Это не для меня! Все, молчи!

Катя уже увидела входящего в воду Корнышева с мобильником в руке, и лицо у нее стало серьезное-серьезное, будто она и не смеялась только что. Корнышев протянул ей трубку со словами:

– Мой товарищ сейчас стоит на перекрестке Башиловской и Нижней Масловки и держит свой телефон включенным специально для вас.

Катя прижала к уху мобильник. Она стояла в воде Средиземного моря, и ей до берега было десять метров, до города километров пятнадцать, до ближайшего аэропорта пятьдесят, до ближайшего побережья Турции двести километров, а до Москвы – несколько тысяч, но на самом деле сейчас она была в Москве. Шум машин – одна, другая, третья. Большая машина, наверное, грузовик – потому что громче остальных. Где-то далеко – звук сирены. Автомобильный сигнал. Женщина прошла мимо, слышен стук каблучков. Катя слушала зачарованно, будто это были не городские шумы, а звуки волнующей душу музыки. И когда это волшебство закончилось и мобильник оказался в руках Корнышева, Катя еще какое-то время стояла оглушенная и неподвижная, не желая возвращаться в действительность из далекой и желанной Москвы, и очнулась только через некоторое время.

– А хотите, я тоже устрою для вас сюрприз? – спросила она, скользнув по «супругам» шальным взором.

В ее глазах прыгали озорные чертики, и она казалась счастливо-возбужденной.

– Мы сейчас здесь, – повела рукой вокруг Катя. – Море, пляж, очень жарко… А через сорок минут уже будем в горах! Хотите? Прохладно! Воздух пахнет сосной! Много деревьев и много тени!

Корнышев с сомнением посмотрел на Катю. Она истолковала его взгляд по-своему, засмеялась.

– Не верите, что я за сорок минут привезу вас в горы? Время пошло! Вот там можно переодеться!

Показала рукой на душевые кабинки рядом с рестораном.

– Скорее!

И первой побежала к кабинкам. Эльвира посмотрела на Корнышева, что-то угадала в его поведении и спросила:

– Что-то не так?

Наверное, она имела в виду себя.

– Нет, ты все делаешь правильно, – успокоил ее Корнышев. – Просто девчонка с этими своими горами придумала некстати.

– Почему? – не поняла Эльвира. – Занятно! Только что плескались в море, а вот мы уже в горах…

– Через четыре часа мы уже должны сидеть в самолете!

– «Мы» – это кто? – поразилась неожиданной новости Эльвира.

– Я, ты и Катя!

– Ты шутишь?! – еще больше поразилась Эльвира, отчего впервые за все время сказала Корнышеву «ты».

– Нисколько.

– А Катя знает?

– Нет!

Эльвира посмотрела на Корнышева так, словно только что обнаружила у него помутнение рассудка, но вслух ничего такого она сказать не решилась и только спросила со вздохом:

– И куда же ты собираешься лететь?

– В Москву, разумеется.

* * *

Если бы Катя просто гнала машину по шоссе, так и то можно было убояться, но она еще и тараторила без умолку, время от времени оборачиваясь к сидящему сзади Корнышеву и отвлекаясь от дороги, и в какой-то момент Корнышев даже подумал, что добром этот их раллийный бросок в горы не кончится.

– Катя! – осторожно сказал он. – Мы вообще-то никуда не торопимся.

– Как же не торопимся! – не согласилась Екатерина. – Сорок минут! На кону моя репутация!

И она засмеялась беззаботно-счастливо.

Пока дорога была относительно ровной и прямой, а горы виднелись где-то впереди, Катино лихачество можно было терпеть, но горы в действительности оказались как-то совсем близко, лента шоссе потянулась вверх и запетляла, прямых участков уже почти не было, зато стали встречаться серпантины, а Катя будто и не заметила случившихся в рельефе изменений и гнала машину, притормаживая только непосредственно перед очередным поворотом.

– Горная гряда Троодос, – скороговоркой многоопытного гида тараторила Катя. – Протянулась с запада на восток. Здесь находится гора Олимпос, самая высокая точка острова. Высота Олимпоса – одна тысяча девятьсот пятьдесят один метр над уровнем моря. Где тут у нас уровень моря, мы с вами только что видели на пляже, а сейчас вот будем на Олимпосе, так что получается, что за сорок минут мы поднимаемся на два километра ближе к небу…

Они проскакивали деревушки, где не было людей, изредка им навстречу выныривали из-за поворотов машины, а один раз вывернул неповоротливый туристический автобус, такой огромный, что с ним просто невозможно было разъехаться на узкой горной дороге, но Катя каким-то чудом проскользнула в узкое пространство между бортом автобуса и вертикально топорщившейся стеной скалы, продолжая просвещать своих потерявших дар речи попутчиков:

– С давних пор в горах Троодос селились люди, которых привлекала относительная безопасность этих мест. Внизу, на побережье, бесчинствовали пираты, которые раз за разом разоряли прибрежные поселения. Кстати, может быть, поэтому в горах так много монастырей. С одной стороны, конечно, ближе к богу, но и то, что подальше от пиратов, – это тоже, наверное, имело значение.

И когда далеко внизу, меж теснящихся гор, мелькал клочок побережья, там угадывались береговая полоса и бирюза морской воды, и Корнышев удивлялся тому, как далеко они успели уехать от моря.

– Здесь летом живет президент Кипра, – показала куда-то влево Катя. – И там есть дом, который своими руками строил Артюр Рембо… Не тот Рембо, который в Голливуде, а тот, который во Франции поэт, – засмеялась Катя.

Она уже выключила кондиционер и открыла окна в машине, и в салон врывался прохладный, пропахший сосновыми иголками и смолой, удивительно вкусный воздух.

Дорога привела их к небольшому пятачку, свободному от леса, здесь теснились сувенирные лавки, была открыта пара ресторанов и стояли телефонные будки – старинные, какие Корнышев когда-то видел в Лондоне, только эти были не красные по-лондонски, а зеленые, но и здесь Катя не остановила машину, а погнала ее еще выше, и очень скоро впереди, на самой вершине горы, Корнышев увидел огромный белоснежный шар.

– Это английский радар, – сказала Катя. – Шпионят, в общем. Это и есть самая высокая точка Кипра, но туда нельзя.

Территория военной базы была огорожена, и у караульной будки стоял британский солдат, вооруженный автоматической винтовкой.

– Куда еще поедем? – спросила Катя.

Она готова была катать своих спутников хоть целый день.

– В ресторан, – предложил Корнышев. – Я видел здесь недалеко. Мы ведь без завтрака.

Вернулись к ресторану. Туристов здесь почти не было. Только пара старичков беззаботно-пенсионерского вида сосредоточенно поглощала овсянку с йогуртом.

Сделали официанту заказ. Корнышев попросил принести бутылку вина «Коммандария».

– Бутылку? – по-английски уточнил официант и красноречиво посмотрел на сопровождавших Корнышева дам.

– Бутылку, – невозмутимо подтвердил Корнышев.

– У нас только большие бутылки, – сказал официант. – Семьсот пятьдесят граммов.

– Это хорошо, – оценил Корнышев.

Озадаченный официант ушел.

– Надо было ему сказать, что мы из России, – улыбнулась Катя.

Улыбка у нее была счастливо-беззаботная.

– Я рассчитываю на вас с Эльвирой, – сказал Корнышев. – Вы ведь выпьете с нами? Я слышал, что кипрская полиция за умеренное потребление алкоголя за рулем не наказывает.

– Не наказывает, – подтвердила Катя.

Официант принес вино и три бокала. Откупорил бутылку, налил вино в бокалы, сказал Корнышеву с лукавым дружелюбием:

– Хороший выбор! Лучшее вино! Это самое старое вино в мире! Семьсот лет! Его пил еще Ричард Львиное Сердце!

Казалось, что еще немного, и он панибратски потреплет Корнышева по плечу. Но этого не случилось.

– У них тут совершенно свойское обращение, – оценил Корнышев, когда официант ушел. – В Москве все строже и солиднее.

– Я где-то читала, что в мире при всем различии менталитетов официанты делятся всего на две большие группы, – сказала Катя. – Одни – это аристократизм и величественная сдержанность, другие – это рубаха-парни и почти друзья для посетителя ресторана. На Кипре преобладает второй тип. Однажды мы с братом и мамой в одном ресторанчике захотели отведать йемисты, это такие фаршированные овощи – помидоры, перцы, кабачки. Официант сказал нам, что их повар йемисту не делает, зато делает его, официанта, жена. И если мы ему скажем, в каком часу назавтра собираемся посетить их заведение – йемиста будет готова. Жена придет и все сделает. Специально для нас.

– Сделала? – заинтересовалась Эльвира.

– Да.

– Дорого обошлось?

– С нас взяли столько, сколько стоило несложное блюдо в их меню.

– Чудный остров! – оценил Корнышев. – И он вам еще не нравится! – попенял он Кате. – Давайте выпьем за знакомство, Катя! Нам с вами просто повезло!

Он долил вино в Катин бокал, наполнив его до краев.

– Осторожнее! – засмущалась Катя. – Тут все-таки пятнадцать процентов алкоголя!

– Такой день! Такое место! Такое настроение! – расслабленно произнес Корнышев. – И зачем же себя ограничивать?

Эльвира скользнула по его лицу быстрым внимательным взглядом. Ленивая расслабленность Корнышева ее не обманывала. Но Катя ничего не замечала. И настроение у нее было самое распрекрасное. Под присмотром Корнышева она выпила все вино, осушив бокал до дна. Уже через пять минут она еще больше повеселела и щеки раскраснелись, а в глазах появился нетрезвый блеск. Эльвира украдкой посмотрела на часы. До определенного Корнышевым срока, когда он должен был оказаться на борту самолета, оставалось три часа. Сам Корнышев будто забыл об этом. Беспечно болтал с Екатериной и потягивал густую сладкую «Коммандарию», не забывая подливать вино и Кате.

– Теперь я понимаю, что чувствовали русские старички-эмигранты где-нибудь в Париже, услышав русскую речь, – говорила Катя. – Представляете, какой-нибудь там шестидесятый год, эти старички сидят в ресторане, и вдруг за соседним столиком – разговор по-русски. Труппа Большого театра, к примеру, на гастролях. И сразу на старичков нахлынули воспоминания, и безумно хочется в Москву…

– На Нижнюю Масловку, – с улыбкой подсказал Корнышев.

– Именно! – мечтательно подтвердила Катя. – И сразу им вспоминаются березки, церковки православные… И все это так недоступно…

Корнышев еще подлил вина девушке.

Эльвира видела, что он спаивает Катю.

– Но как вы можете понять этих старичков? – пожал плечами Корнышев. – У них своя, эмигрантская жизнь, и у вас с ними нет ничего общего.

– Мы ведь тоже эмигранты, – не согласилась Катя.

– Чепуха! – уверенно сказал Корнышев. – Тем старичкам путь на родину был заказан. Они к шестидесятому году уже наверняка были гражданами Франции, и уж точно у них не было советского паспорта. А у вас паспорт – какой?

– Российский.

– Вот! – наставительно сказал Корнышев. – И получается, что вы в любой момент можете купить билет до Москвы.

– Но я же этого не сделаю, – опечалилась Катя.

– Почему?

– Нельзя.

– Почему? – упрямо повторил Корнышев.

Катя озадаченно посмотрела на него, подумала и пожала плечами. Оказывается, она не могла внятно объяснить, почему ей нельзя в Москву.

– Вы сами себе сказали: «Туда нельзя!» Сами себе запретили! – весело произнес Корнышев. – А на самом деле можете сделать это в любую секунду! Катенька! – сказал он, ласково заглядывая девушке в глаза. – Вы хотите оказаться в Москве?

– Конечно! – сказала Катя без раздумий.

– Решено! Сейчас же летим! – весело объявил Корнышев. – Какие там рейсы? Я знаю, что есть дневной самолет на Москву. Прилетаем! Гоняем по Москве всю ночь! По самым вашим заветным местам! А утренним рейсом возвращаемся на Кипр!

– Нет, это невозможно, – с растерянной и пьяной улыбкой сказала Катя.

– Еще как возможно! – отмахнулся Корнышев.

– Катя, ему бесполезно перечить! – подыграла Корнышеву Эльвира. – Если что-то втемяшилось ему в голову, то этому быть непременно!

– Самое главное, – говорил Корнышев, набирая телефонный номер, – это не ставить в известность вашу маму. Сделайте вид, что вы на ночной дискотеке. Такое бывает, что вы пропадаете где-то по ночам?.. Алло! – сказал он в трубку. – Девушка, у вас можно забронировать три билета до Москвы на сегодняшний рейс?.. Очень хорошо… Вылет во сколько?.. В четырнадцать?.. И нам еще три билета на завтрашний утренний рейс… Да, обратно из Москвы…

Совершенно растерявшаяся Катя пыталась остановить Корнышева, но он ее не замечал, а Эльвира сказала, беспечно пожав плечами:

– Покатаемся по Москве! Вы нам показали Кипр! Мы вам покажем Москву!

– Я не полечу! – пробормотала Катя.

Корнышев выключил свой мобильник, подлил Кате вина.

– За скорую встречу с Москвой! – предложил он тост.

– Я не полечу! – замотала головой Катя.

Корнышев метнул в Эльвиру быстрым и колючим взглядом. Она все поняла, обняла растерянную Катю и сказала:

– Катюша! Милая! Ты еще не знаешь, с кем связалась! – она смеялась и прямо-таки лучилась беззаботностью. – Мы с ним однажды встретили его друга детства. Закатились в ресторан, жуем все эти грибочки, огурчики, окрошечку… Ты окрошку, кстати, любишь?

– Обожаю! Только здесь ее нет. То есть есть, но не такая.

– И вот мы пьянствуем так в ресторане, и они свое детство босоногое вспоминают… Как на байдарках по Байкалу… Природа и красота, в общем… И что ты думаешь? – она посмотрела на Катю весело и дерзко. – Через три часа я уже лечу с ними в Иркутск! А у меня на следующий день интервью… Ну, собеседование… Я работу как раз меняла… И в то, что я лечу на Байкал, я поверила уже только в самолете! На втором часу полета!

Эльвира заразительно рассмеялась, после чего склонилась к Кате и доверительно-вкрадчиво сказала:

– В это только нужно поверить! Поверить, что это возможно!

– Слишком неожиданно! – проявила нерешительность Екатерина.

– Куда мы ее поведем? – спросил у Эльвиры Корнышев, напрочь игнорируя Катины капризы и уже составляя план прогулок по Москве.

– Первым делом – покушать.

– Ты сразу о еде, – попенял Корнышев.

– Все-таки после полета! – напомнила заботливая Эльвира. – Аппетит у всех будет сумасшедший.

– Но сначала – на Нижнюю Масловку! – определился Корнышев. – Прилетаем в Шереметьево-2, едем по Ленинградке, в районе «Динамо» сворачиваем на Третье транспортное – и до Башиловки…

Катя слушала зачарованно, как маленькие дети слушают сказки.

– Дадим Кате побродить по дорожкам ее детства, – говорил Корнышев, – потом в машину – и в ресторан. Куда-то надо закатиться, где русская кухня с окрошкой, белыми грибочками и с холодцом под хреном…

– Холодец!!! – заскулила счастливо Катя.

– Можно в «Ермак», – деловито прикинула Эльвира. – В Мневниках. Интерьеры у них – что тебе деревенская изба. И именно такое… С окрошкой… И клюквенная настойка…

– Тут кому что, – философски заметил Корнышев. – Мне вот и «Коммандария» здешняя нравится.

Он поднял свой бокал, жестом предлагая Кате выпить с ним.

– Я уже и так пьяная! – засмеялась счастливая Катя, но бокал послушно взяла в руку.

– Это же не от спиртного у вас так, Катя, – сказал Корнышев. – Это у вас голова пошла кругом, потому что день так волшебно складывается!

– Ой, правда! – пьяно сказала Катя. – Столько событий! У меня еще никогда не было таких приключений!

Корнышев настоял на том, чтобы Катя осушила свой бокал до дна, попросил официанта принести еще одну бутылку «Коммандарии», которую он хотел взять с собой в дорогу. Расплатился с официантом. Кате, которую уже основательно развезло, Корнышев сесть за руль не позволил, усадил на заднее сиденье и туда же посадил Эльвиру.

– Где ваш паспорт, Катя? – спросил Корнышев.

– В пе-перчаточном ящике! – ответила Катя и заливисто рассмеялась, обнаружив, что у нее заплетается язык. – И еще мне надо по-позвонить…

– Уж это непременно, – согласился Корнышев. – Из аэропорта. А сейчас мы спешим. У нас два часа до вылета.

* * *

Возвратившийся с Нижней Масловки Горецкий обнаружил Иванова все в той же комнате без окон под присмотром охранников. Горецкий выпроводил охранников. Сел за стол.

– Где я сейчас? – вдруг спросил Иванов.

– В смысле? – не понял Горецкий.

– Город какой? Куда это меня привезли?

– А вам не говорили разве?

– Нет. Все молчат. Сплошной секрет.

– Это Москва.

– Москва, – пробормотал Иванов, будто еще не до конца веря.

– Теперь-то вспоминаете? – с интересом посмотрел Горецкий.

– Чего? – озадачился собеседник.

– Свою московскую жизнь. Вы ведь когда-то жили в Москве.

– Да ну?! – изумился Иванов. – Что-то я не помню.

– Жили-жили, – сказал Горецкий уверенно. – На улице Нижняя Масловка. А потом квартиру продали и уехали на Кипр.

– Куда? – округлил глаза Иванов.

– Кипр – это остров такой, – терпеливо просвещал собеседника Горецкий. – И там вы работали вместе с Ваней Алтыновым. Ведь Ваню вы помните, правильно? – заглянул он в глаза Иванову.

И обнаружил, как потемнел взгляд собеседника. Иванов помрачнел прямо на глазах.

– Что вы помните об Алтынове? – гипнотизирующим голосом многоопытного психиатра произнес Горецкий.

– Я хотел его убить.

– Вы это точно помните?

– Да.

– А за что? – вкрадчиво спросил Горецкий.

Вот тут они раз за разом спотыкались. Иванов почему-то твердил, что он желал смерти Ивану Алтынову, но в чем заключалась причина такой его кровожадности – этого он объяснить не мог.

– Я не помню, – после долгого раздумья развел руками Иванов. – Вот хоть режьте меня!

– А он о деньгах знал?

– О каких деньгах? – посмотрел непонимающе Иванов.

– Вы на Кипре вообще чем занимались? – задал наводящий вопрос Горецкий.

– А чем я там занимался?

– Вы прокачивали через Кипр деньги. Прятали их.

– Зачем? – хмурился Иванов, явно не понимая, чего от него добивается этот человек.

– Вам поручили.

– Кто?

– Я не знаю, – честно признался Горецкий. – Но давайте будем считать, что это был президент.

– Президент? – не поверил Иванов.

– Или с президентом вы не встречались?

– Не-е, – замотал головой Иванов. – С ним не встречался.

– А с кем?

Иванов хлопал глазами и молчал. Было видно, что вопросы Горецкого неизбежно ставят его в тупик.

Зазвонил мобильный телефон Горецкого.

– Слушаю, Горецкий.

– Илья! Это Корнышев. Я лечу в Москву, у меня вылет через тридцать минут! Встреть меня в Шереметьеве! Кататься будем всю ночь, так что будь готов! Это первое. Дальше. Район Хорошево-Мневники. Улица Нижние Мневники, ресторан «Ермак». Закрой его на сегодня, посади там пяток человек наших подсадных посетителей, чтобы никого из посторонних. Это второе.

– Это обязательно? – вздохнул Горецкий, который уже понял, что сегодня он себе не принадлежит.

– Со мной летит якобы моя жена, а на самом деле проститутка. Не хватало, чтобы ее кто-либо в ресторане случайно узнал. И теперь третье и самое главное. Я везу дочь Ведьмакина, предупреди Калюжного, может быть, он захочет на нее взглянуть.

– Как дочурка? – игриво осведомился Горецкий.

– Я бы женился.

– Как ее зовут?

– Катя.

– Катя, – эхом повторил Горецкий. – Красивое имя.

Он поднял глаза, увидел выражение лица Иванова – Ведьмакина и дрогнул.

– Что?! – спросил быстро.

– Катя, – произнес Иванов так, будто пробовал это имя на зуб. – Катя… Алтынов…

Он сфокусировал свой взгляд на Горецком и неуверенно сказал:

– Я его из-за Кати хотел убить.

– А кто такая Катя – вы знаете? – напористо спросил Горецкий.

– Нет, – покачал головой Иванов. – Не знаю.

* * *

Едва самолет поднялся в воздух, Катю стошнило.

– Ничего-ничего, – невозмутимо приговаривал сидевший рядом Корнышев, помогая своей незадачливой спутнице управиться с гигиеническим пакетом.

Потом он едва ли не на себе доволок до туалета Катю, которую не слушались ее собственные ноги, и лично умыл ее с нежностью и тщанием, словно был он заботливой мамкой. И по-прежнему он приговаривал:

– Ничего-ничего, так мы быстрее протрезвеем.

Катя норовила заглянуть в зеркало, но она сейчас была бледна и некрасива, и Корнышев пригибал ее голову к рукомойнику, чтобы она не испугалась собственного отражения.

Когда они вернулись на свои места, Катя очень быстро заснула, прикорнув на плече у Корнышева, и проспала весь полет. Очнулась она, когда самолет стал снижаться. Прильнула к иллюминатору. Уже можно было разглядеть внизу кубики домов, ниточки дорог и зеленые пятна лесных массивов.

– Прилетели? – спросила она недоверчиво.

– Сейчас будем в Москве.

– Что я наделала! – прошептала Катя.

Обернулась к нему, и он увидел ее испуганные глаза.

– Я боюсь! – сказала она.

– Чего?

Она нервно пожала плечом в ответ.

Самолет приземлился, подкатил к зданию аэропорта, вот-вот должны были подать трап, а протрезвевшая и раскаявшаяся в собственном безрассудстве Катя сидела, сжавшись в комок, и хотела бы, наверное, этим же самолетом немедленно улететь обратно на Кипр, но поправить уже ничего было нельзя.

Нахохлившаяся, как воробей, Катя в сопровождении Корнышева и Эльвиры дошла до зоны пограничного контроля, отстояла очередь, подала с обреченным видом пограничнику свой паспорт, и Корнышеву было видно, как она удивилась, когда ей вернули паспорт, предварительно шлепнув в него отметку о въезде в Россию. Дорога ей была открыта. Но ей не верилось, что все произойдет так прозаично и совсем нестрашно.

Корнышев прошел погранконтроль. Катя уже успела пообщаться с таможенниками и дожидалась его в зоне прилета.

– Я в Москве! – произнесла она недоверчиво.

– Вот как все просто! – снисходительно сказал Корнышев.

– Я боялась!

– Чего?

– Того, что меня арестуют! – смущенно улыбнулась Катя.

Корнышев рассмеялся ей в ответ.

– Чепуха! – сказал он. – Вы прилетели в лучший город на Земле, и здесь не может быть плохо!

– Это правда! – счастливо зажмурилась Катя.

К ним присоединилась Эльвира.

– Можем ехать, – сказал Корнышев.

Горецкий их уже ждал. Он вынырнул из-за спин таксистов, очень натурально изобразил радость от встречи с «семейством Корнышевых», Корнышеву пожал руку, Эльвире бросил короткое и свойское «привет!», а Кате поцеловал ручку, чем поверг ее в смущение.

– Это мой друг, – представил его Корнышев. – Зовут Илья. И он сегодня всю ночь будет катать нас по Москве.

– С удовольствием! – изобразил энтузиазм Горецкий.

Когда Катя уже села в машину, Горецкий шепнул Корнышеву:

– Похожа на отца!

Корнышев кивнул в ответ.

– Калюжный нас ждет, – сообщил Горецкий.

– Где?

– В «Ермаке».

Но сначала, как и обещал Корнышев, они отправились на Нижнюю Масловку. Катя смотрела вокруг широко раскрытыми глазами. Вокруг было так много интересного, чего никогда не заметит москвич и что способен оценить только тот, кто уже не надеялся когда-нибудь снова увидеть Москву. Здесь все машины были с левым рулем и двигались они по правой стороне дороги. Здесь на автобусных остановках стояли бледнолицые люди, и среди них не было ни одного киприота. Здесь на рекламных щитах все было написано по-русски, а уже успевшие позабыться названия улиц и объектов на дорожных указателях звучали чарующей музыкой: «Ул. Петрозаводская», «Северный речной вокзал», «Войковская». С Ленинградского проспекта – на Третье транспортное кольцо, и вдруг на дорожных указателях крупно: «Ул. Нов. Башиловка», «Ниж. Масловка». Катя покачала головой.

– Не верю! – прошептала она.

Знакомые дома она увидела издали. Подалась вперед. Корнышев наблюдал за ней невозмутимым взглядом дрессировщика, который видел ожидаемые реакции и не имел повода для беспокойства.

Они проехали до Савеловского вокзала, развернулись, и все это время Катя обеспокоенно вертела головой, пытаясь высмотреть оставшийся за спиной родной квартал, но они вскоре вернулись, подъехав с другой стороны, Горецкий сбросил скорость и сказал, показав рукой на серый асфальт тротуара:

– Вот здесь я сегодня стоял и держал включенным свой телефон.

И Катя испытала очередное потрясение, осознав, что недолгие несколько часов тому назад она стояла по колено в воде Средиземного моря и слушала звуки этой вот улицы, а этот человек, друг доброго волшебника Корнышева, стоял здесь на тротуаре с включенным телефоном, наверняка вот этим, который сейчас болтается у него на поясе, чтобы Катя жадно ловила звуки города, в котором в ту минуту ей даже не мечталось побывать, потому как глупо мечтать о том, что все равно никогда не сбудется. И вдруг она волшебным образом перенеслась в Москву и оказалась там, где еще недавно стоял этот человек с телефоном, и это было невероятно, необъяснимо и совершенно сказочно.

– Остановите! – попросила Катя.

Выскользнув из салона автомобиля, пошла по тротуару и вдруг закружилась в танце, охватывая восторженным взглядом дома, деревья, машины, лица людей. У нее было такое по-детски счастливое выражение лица, что проходившая мимо женщина улыбнулась ей.

– Здравствуйте! – сказала ей Катя. – Я дома!

* * *

Посетителей в ресторане «Ермак» было немного, и почти всех их Корнышев знал в лицо, но он демонстративно никого не признал. Официант в псевдонародном костюме проводил их на верхний ярус, балконом нависающий над нижним залом. Здесь стоял полумрак. Горели на столе свечи. Катя разглядывала интерьеры с детской непосредственностью и необыкновенно оживилась, когда в ее руках оказалось меню. Пирожки: с капустой, с грибами, с мясом, и много какие еще. Грибочки белые. Огурчики малосольные пупырчатые. Пельмени из медвежатины. Окрошечка квасная холодная… Корнышев заказывал блюда, перечисляя их без остановки едва ли не страницами меню, и понятно было, что даже вчетвером они все это не осилят, но он только поглядывал озорно на Катю, у которой явно разыгрался аппетит, и все диктовал и диктовал официанту, завершив длинный перечень заказанного неизбежными в этих стенах клюковкой, медовухой да кедровухой.

– Это как мезе, – вспомнилось Эльвире. – Будет много всего разного.

– Это лучше, чем мезе, – голосом истосковавшегося по родным разносолам гурмана поправила Катя.

Спиртное принесли в первую очередь, и Корнышев предложил немедленно отметить прибытие в Москву. Катя не отказалась, хотя по ней было видно, что она не до конца еще отошла от «Коммандарии». Сначала выпили за приезд, потом за Москву, потом за Нижнюю Масловку, и очень скоро Катя захмелела. Градус ее настроения повышался вместе с количеством выпитого, она безудержно смеялась, пару раз роняла столовые приборы, к Горецкому уже обращалась на «ты» и долго и путано благодарила его за то, что он сегодня предоставил ей возможность услышать звуки родного квартала. Теперь ее можно было оставить на попечение Эльвиры.

Корнышев и Горецкий спустились вниз и прошли в отгороженную от общего зала отдельную комнату, где в одиночестве задумчиво пил водку Калюжный, сейчас похожий на директора какого-нибудь предприятия, заехавшего отужинать осетринкой под водочку.

– Я привез девчонку, Олег Харитонович, – сказал Корнышев. – Наверху сидит. Пьяная и счастливая.

* * *

– У вас такой чудесный муж! – сказала Катя. – Я просто не представляла, что такие люди бывают на свете!

Корнышев не ошибался. Катя была пьяная и счастливая, и ей непременно хотелось сказать Эльвире что-нибудь очень приятное, чтобы и отблагодарить ее за все, что Корнышев для Кати сделал, и чтобы поделиться счастьем, которое Катю переполняло.

В ответ Эльвира невнимательно улыбнулась. На всем верхнем ярусе, кроме них, были еще только два человека, молодые мужчины, сидевшие за столиком у ведущей вниз лестницы, и Эльвире почему-то становилось неуютно, когда они попадали в поле ее зрения. Они не обращали на Эльвиру внимания и вообще были целиком поглощены разговором, но что-то тревожило Эльвиру, и она время от времени бросала в их сторону настороженный взгляд.

– Я же домой не позвонила! – вдруг вспомнила Катя.

Достала из сумочки свой сотовый телефон. И Эльвира увидела, как один из мужчин вдруг повернул голову и посмотрел в их сторону. Эльвира готова была поклясться, что он только что был более-менее трезвый и вполне вменяемый, но когда он неуверенно поднялся, с грохотом отодвинув стул, и направился к их столику неверной походкой, вдруг обнаружилось, что он пьян. Он мял в пальцах незажженную сигарету и улыбался Кате широкой улыбкой пьяного гусара. Он был симпатичен и мил, и его вид не внушал ни малейшего чувства тревоги. Он приблизился, расшаркался перед дамами, цветисто извинился и попросил разрешения прикурить. Прикурить ему хотелось непременно от горящей свечи, которая стояла на столе перед Катей, хотя точно такая горящая свеча стояла и на столе, за которым остался сидеть товарищ человека с сигаретой, и было уже понятно, что ему очень нравится Катя и сигарета – это только предлог. Он даже опустился на стул, на котором совсем недавно сидел Корнышев, и заподозрившая неладное Эльвира уже озиралась в тревоге, выискивая взглядом запропастившихся мужчин, но не видела ни Корнышева, ни Горецкого.

Молодой человек рассказал Кате анекдот, который Эльвире совершенно не показался смешным, но Катя засмеялась нетрезвым смехом, она была расслабленной и невнимательной, и ей даже в голову не могло прийти, что этот молодой человек пришел за их столик с нехорошими мыслями. За свою доверчивость она и поплатилась. Человек с сигаретой пересел ближе к Кате, даже хотел ее приобнять, Катя попыталась отстраниться, молодой человек сделал неловкое движение, смахнув со стола одну из рюмок и Катин сотовый телефон, тут же испуганно вскочил, намереваясь исправить собственную оплошность, но он был пьян, оступился, и под его обувью сорок четвертого размера хрустнул изящный корпус Катиного мобильника.

* * *

– Старшая Ведьмакина на контакт идет неохотно, – докладывал итоги своих кипрских наблюдений Корнышев. – Она осторожна и подозрительна. И информацию цедит по каплям. Суть ее ответов: ничего не знала о делах своего мужа, в семье никогда не обсуждались служебные вопросы. Единственный раз она, как мне кажется, была искренней в разговоре со мной – когда призналась, что подозревает неслучайный характер того, что произошло с ее мужем. Практически открыто говорит, что его могли убить из-за работы. Ей кто-то звонил. После гибели мужа. И посоветовали на суде не появляться.

– Кто? – приподнял бровь Калюжный, хотя заранее знал ответ.

Корнышев усмехнулся и выразительно пожал плечами.

– А мать Вани Алтынова запрятали в больницу, – сказал Корнышеву Горецкий. – И она тоже не смогла присутствовать в суде.

– Значит, в этой части показания родственников совпадают, – протянул Корнышев. – Их отсекли от участия в процессе, быстренько приговорили бедолагу Иванова к пожизненному, и вопрос закрыли. Кстати, об Алтынове. Он был на Кипре. И даже, кажется, приударял за дочкой полковника Ведьмакина.

– Совпадает! – удовлетворенно оценил Горецкий.

– Что совпадает? Что приударял?

– Нет! – засмеялся Горецкий. – То, что он запросто мог быть на Кипре. Его мать сказала, что он среди зимы приезжал к ней загорелый. На Кипре зимой можно загореть?

– Наверное, можно.

– Вот и я так думаю.

– Значит, здесь у нас уже что-то выстраивается, – подвел промежуточный итог Калюжный. – Ведьмакин и Алтынов были вместе. Это раз. Работу они выполняли секретную, потому что Алтынов, например, матери про Кипр ни гугу, – он посмотрел на Горецкого.

– Так точно! – сказал Илья. – Про Кипр она от сына ничего не слышала.

– Это два, – продолжил Калюжный. – Все это означает, что мы на правильном пути. И теперь нам надо раскручивать эту историю с Кипром. Что старшая Ведьмакина рассказывает о сослуживцах мужа? – поднял он глаза на Корнышева.

– Ни-че-го! Никого не видела, ни о ком не слышала.

Калюжный сердито засопел.

– Я же говорю: она женщина сложная, – сказал Корнышев. – Может быть, действительно была не в курсе. А может, это она такой осторожной стала после смерти мужа. Я с ее разрешения осмотрел кабинет Ведьмакина. Он там же, в том самом доме, где живет его семья. Сейф пустой, компьютера нет, в ящиках стола – ни одного листка бумаги. Может быть, сам Ведьмакин перед отъездом в Москву все прибрал. Но вряд ли он думал, что на Кипр уже не вернется. Если бы думал, он бы в Москву не полетел. Он бы спрятался так, что мы бы его до сих пор искали. Значит, какие-то бумаги должны были остаться. Хотя бы самые безобидные.

– Думаешь, его жена уже потом все подчистила? – спросил Калюжный.

– Этого исключать нельзя.

– Надо эту семейку вытаскивать с Кипра, – сказал Калюжный. – На Кипре разговор с ними не сложится. Ты молодец, что девчонку выманил в Москву, – посмотрел он одобрительно на Корнышева. – Умеешь, елы-палы. Пускай она еще немного медовухи попьет, – он взглянул на часы. – И мы ее закроем.

– Ни в коем случае, Олег Харитонович! – сказал Корнышев. – Уже завтра девчонка снова будет на Кипре!

– Не понял, – признался Калюжный.

– Я ее лично отвезу.

– Ты с ума сошел? – прищурился Калюжный.

– Если мы ее будем удерживать в Москве, остальных Ведьмакиных мы не получим.

– Хотел бы я посмотреть, как мать бросит свою дочь в беде, – пожал плечами генерал. – Сначала с перепугу ехать, может быть, откажется. Но потом материнское в ней все-таки взыграет.

– Не факт! – отмахнулся Корнышев. – Но если даже она согласится приехать в Москву, ее сын, Никифор Ведьмакин, останется на Кипре. У него нет отсрочки от призыва.

– С ним будет проще, – сказал многоопытный Калюжный. – Когда он останется один…

– Я всю семью вам передам, – пообещал Корнышев. – Одним махом. Через неделю. Но для этого дочь Ведьмакина должна беспрепятственно вернуться на Кипр.

– План у тебя есть?

– План у меня есть.

– Что тебе потребуется?

– В ближайшие сутки – ничего особенного, кроме мер обеспечения. Во-первых, надо бы на недельку изолировать женщину, которая прилетела со мной с Кипра.

– Кто она?

– Проститутка. Я боюсь, как бы она чего-то не брякнула при младшей Ведьмакиной.

– Сделаем, – коротко сказал Калюжный. – Что еще?

– И надо бы там, на Кипре, создать проблемы для сутенера этой проститутки. Я без нее вернусь, а он мне претензии будет предъявлять. Я ведь ее как бы арендовал. Ну, не знаю, может, ему пистолет подбросить и местную полицию на него навести? Нужно, чтобы он неделю гарантированно молчал и не подпрыгивал.

– Как его фамилия? – спросил Калюжный.

– Рустамов. Все данные на него есть у Ильи.

– Сделаем! – кивнул Калюжный. – Что еще?

– Пока все.

– Действуй! – сказал Калюжный.

* * *

Эльвира и Корнышев встретились в нижнем зале ресторана. Эльвира спустилась по лестнице, а Корнышев только что вышел от Калюжного.

– Как дела? – спросил Корнышев и изобразил улыбку.

– Катенька соскучилась, – стрельнула глазами вверх Эльвира. – Уже несколько раз спрашивала, куда подевался любимый муж. Кажется, она неровно дышит, и я уже ревную, – усмехнулась она.

– Ей вряд ли удастся разбить нашу крепкую семью, – пошутил Корнышев.

– Нет, она на самом деле, кажется, влюбилась. У нее на Кипре нет парня?

– Я думаю, что нет.

– Очень похоже. Она ведет себя как девица на выданье, которую женихи обходят стороной.

– Ну, Катю они вряд ли обходят. Скорее, она от них просто прячется.

– Это без разницы, – махнула рукой Эльвира. – Главное, что она истосковалась по мужскому вниманию. Ее можно прямо голыми руками брать.

Она улыбалась Корнышеву, но ее взгляд в какой-то момент дрогнул, метнулся за плечо Корнышеву и тут же вернулся, но Корнышев уже это увидел. Он обернулся, пытаясь определить, что вызвало настороженность его собеседницы, увидел двоих «посетителей», мирно ужинающих за ближайшим столиком, и больше за спиной у Корнышева никого не было.

– Ты их знаешь? – спросил он у Эльвиры.

Она мотнула головой и нервно улыбнулась. И Корнышев понял, что она о чем-то догадывается. Он ничего не сказал Эльвире, пошел по лестнице наверх, но, когда оказался за спиной у Эльвиры, сделал знак рукой Горецкому, который только что вышел от Калюжного. Горецкий в сопровождении одного из «посетителей» направился за Эльвирой в туалетную комнату.

Корнышев вернулся к Кате. Девушка скучала за столиком в одиночестве, задумчиво отпивая маленькими глотками клюковку, и оживилась при приближении Корнышева.

– Я как будто во сне, – сказала она с мечтательной улыбкой. – Может быть, я сейчас скажу глупость, но мне кажется, что я сплю.

Корнышев увидел на полу раздавленный мобильник. Перехватив его взгляд, Катя засмеялась.

– Это вот тот чел, – показала она на якобы нетрезвого «клиента». – Он вел себя как медведь.

– Если этот медведь еще раз повторит что-нибудь подобное, сдадим его на кухню, – усмехнулся Корнышев. – Там из него сделают пельмени с медвежатиной. Вы маме звонили?

– Увы! – с притворной печалью пожала плечами Катя.

– Понятно.

Корнышев выложил на стол свой мобильник, предлагая Кате сделать звонок.

– Только не говорите маме, что вы в Москве! – сказал с улыбкой Корнышев. – Поверить она все равно не поверит, но инфаркт ей обеспечен.

Катя оказалась любящей дочерью и в телефонном разговоре с матерью ни словом не обмолвилась о Москве.

– А теперь едем, – сказал ей Корнышев, когда разговор завершился. – До завтрашнего утра вы вроде как на дискотеке. Так что давайте это время используем с толком.

Они спустились вниз. Горецкий ждал их у машины. Эльвиры нигде не было видно.

– А где ваша жена? – вопросительно посмотрела на Корнышева Катя.

И Горецкий посмотрел на Корнышева, будто он тоже был не в курсе и ему очень хотелось знать, куда запропастилась Эльвира.

– Она решила воспользоваться приездом в Москву, – туманно поведал Корнышев, – и доделать то, что не успела сделать до отлета на Кипр. Так что кататься мы будем без нее. Ей ведь эта экскурсия не так интересна, как вам, Катя. Она здесь живет постоянно.

Кате такого объяснения оказалось вполне достаточно.

– Едем! – сказала она. – Я хочу все-все увидеть!

* * *

Они отправились на Воробьевы горы просто потому, что там непременно бывают и гости Москвы, и москвичи, в жизни которых случился какой-то особенно счастливый день, и Катя удивительным образом подпадала под оба определения сразу, но, когда они приехали на смотровую площадку и перед ними раскинулся огромный вечерний город, уже расцвеченный огнями, Катя только первую минуту всматривалась в панораму Москвы, в которой еще сегодня утром ей не представлялось возможным побывать, а потом обернулась к зданию университета и долго рассматривала его с благоговением, будто ей еще не доводилось видеть более совершенных архитектурных форм, чем эти.

– Я здесь должна была учиться, – сказала Катя задумчиво.

Но они уехали на Кипр, и мечты остались мечтами. Корнышев дал возможность девушке окунуться в воды печали, потом усадил в машину, и они отправились дальше. Скатились к Москве-реке, проехали по набережной. Перекинутый над рекой в районе Киевского вокзала пешеходный мост был красиво расцвечен огнями и отражался в воде.

– Здесь все другое, – зачарованно шептала Катя.

Они проехали по Новому Арбату. Широкий проспект, высотные дома, и все так не похоже на узкие улочки старого Лимасола. На Манежной площади они вышли из машины, и Корнышев увлек Катю в гущу подростков, избравших местом встречи сегодняшним вечером крышу зарытого в землю торгового комплекса «Охотный ряд». Их тут были сотни, они кучковались группами, и у каждого было свое занятие – катались на роликах, слушали музыку, пили пиво, целовались, курили, смеялись, лежали на не успевшем остыть после жаркого дня мраморе, плескались в фонтане – но для Кати они были одним целым, и частью этого целого очень хотелось себя почувствовать после одиночества своего кипрского существования, когда нельзя было откликаться на русскую речь, когда надо было сторониться соотечественников, когда самоизоляция была единственной возможностью уцелеть – так говорила Кате мама. И вдруг она окунулась в русскую речь, и никто из окружавших в эти минуты Катю людей не представлял для нее ни малейшей опасности, и она была сейчас по-настоящему счастлива.

Про машину они надолго забыли. С Манежной площади перешли на Красную. Затем долго стояли на мосту над Москвой-рекой. Кремль, храм Христа Спасителя и далеко-далеко впереди – высотка университета, возле которой они были еще совсем недавно. А если обернуться – совсем близко высотка на Котельнической набережной, знакомый силуэт которой еще сегодня утром лишь смутно вспоминался и казался бесплотным знаком московской жизни, в которую Кате уже не вернуться никогда.

– Никогда нельзя говорить «никогда», – сказала Катя.

Через Красную и Манежную площадь они вернулись на Охотный ряд и пошли вверх по Тверской, залитой огнями и заполненной людьми.

– Удивительное ощущение, – говорила Катя. – Я чувствую себя туристкой в своем родном городе.

Ей было интересно все. Она всматривалась в лица людей, разглядывала витрины и читала все подряд, что было написано на растянутых над Тверской рекламных перетяжках. Все, мимо чего москвич ежедневно пробегает, не поднимая глаз, представляло для Кати интерес и особенную ценность. Темное небо, свет фонарей, огни реклам – этот город оказался красивым, родным и совсем нестрашным. Здесь было много камня и слишком мало зелени, здесь по улицам текли реки машин и воздух был пропитан бензиновой гарью, а не запахами близкого моря, как в Лимасоле, и все равно это было лучшее место на Земле.

Им потребовалось почти два часа на то, чтобы пройти по Тверской от Охотного ряда до Триумфальной площади – при отсутствии пробок на дорогах это расстояние Корнышев преодолевал на автомобиле минуты за три – а Катя готова была еще бродить и бродить, но Корнышев уже придумал для нее новое развлечение. Он позвонил Горецкому, дожидавшемуся их в машине на Манежной площади, и попросил подъехать. Илья приехал, Корнышев и Катя сели в машину и отправились на Смоленскую площадь.

– Нам надо подкрепиться, – сказал Корнышев. – И немного отдохнуть. Иначе наших сил на ночь не хватит.

На самом деле он хотел показать Кате ночную Москву с высоты птичьего полета.

Они подъехали к гостинице «Золотое кольцо», поднялись на лифте к бару, и Корнышев через бар вывел Катю на открытую площадку.

Весь город был сейчас внизу, под ними. Справа угадывался силуэт мидовской высотки, усеянной оспинами темных по причине позднего времени окон. По Садовому кольцу мчался нескончаемый поток машин. Далеко впереди холодной мраморной глыбой белело подсвеченное здание правительства. Слева бликовала подернутая рябью река, светился огнями Киевский вокзал и убегал вдаль Кутузовский проспект, прочерченный пунктиром фонарей. Город не спал, несмотря на поздний час, казалось, что бодрствуют все десять миллионов его жителей, и с ними сейчас была Катя.

– Я хочу сюда вернуться, – сказала она, глядя сверху на город, который когда-то ей принадлежал по праву рождения и который у нее отняли, не объяснив толком, ради чего ей пришлось принести такую жертву.

– Но вам надо быть осторожной, – подсказал ей Корнышев. – И не торопить события. Вы сейчас даже не можете сказать своим родным о том, что вы здесь были. Главное, что вы теперь знаете: в жизни нет ничего невозможного. И когда-нибудь то, о чем вам мечтается, непременно сбудется. Вы вернетесь в Москву и будете здесь жить. Но это произойдет позже. А пока это наша с вами тайна. Ваша и моя.

Он улыбнулся Кате заговорщицки. И Катя улыбнулась ему в ответ.

– Если бы вы знали, как я вам благодарна, – сказала она искренне. – Вы настоящий волшебник. Как я рада, что познакомилась с вами.

Она была пьяна от случившихся в ее жизни перемен, от выпитой клюковки, от московского воздуха, от панорамы раскинувшегося под ними залитого огнями огромного города, от близости Корнышева, с которым у них была теперь одна на двоих тайна.

– Может быть, вы еще кого-либо хотели здесь увидеть? – мягким голосом доброго волшебника предположил Корнышев. – Вам надо только захотеть – и я исполню.

– Кого? – посмотрела вопросительно Катя.

– Мне ваш брат сказал, что на Кипре у вас был друг… Который сейчас, возможно, находится в Москве…

– Это вы о ком?

– О Ване Алтынове.

Катя нахмурилась.

– Извините, если я сказал что-то не то! – всполошился Корнышев.

Катя замотала головой:

– Нет-нет, вы тут вовсе ни при чем. Просто это такая история…

– Хорошо, давайте не будем об этом, – с неискренним великодушием предложил Корнышев.

Но Кате не хотелось обижать недомолвками человека, который легко и будто бы играючи преподнес ей сегодня в подарок Москву.

– Одно из первых потрясений в моей жизни, – сказала она тихо. – Когда обнаруживаешь, что люди не всегда бывают с тобой честны и есть какая-то оборотная и неприглядная сторона…

– Это вы про Алтынова? – уточнил Корнышев.

– Да. Мне он казался хорошим человеком… очень хорошим…

Конечно, она была в него влюблена. Они жили изолированно, и она практически ни с кем из своих сверстников не общалась там, на Кипре. И вдруг появился Алтынов. Молодой. Красивый. Сослуживец ее отца, офицер…

– А потом мне папа рассказал, – продолжала Катя, – что у него есть девушка, и с той девушкой у Вани все очень серьезно…

– Девушка – на Кипре? – уточнил Корнышев, стараясь, чтобы его голос звучал вежливо-равнодушно.

– Нет. Здесь, в Москве.

– Вы ее когда-нибудь видели?

– Нет.

– Знаете, где она живет?

– Нет. Только имя. Даже фамилия мне неизвестна.

– А как же звали вашу соперницу?

– Евгения. Женя.

* * *

Женя выглядела озадаченной и растревоженной. Глебу уже было известно такое ее состояние. Женя терялась и нервничала, когда при разговоре вдруг обнаруживала, что какое-то слово она позабыла, выронила из памяти.

– Как дела? – ласково спросил Глеб.

Он меланхолично елозил куском сыра по терке, превращая сыр в стружку. Обычное занятие. Будет обычный омлет с сыром. Обычный вопрос.

Обычный ответ.

– Нормально, – сказала Женя.

Но ответила она невнимательно, будто отмахнулась, и вот это уже было необычно. Глеб сделал вид, что этой необычности он не заметил.

– Лето, – сказал Глеб. – В отпуск хочу.

Он старательно демонстрировал беззаботную непосредственность.

– На улице жарко, – с прежней невнимательностью прокомментировала Женя.

– Из города надо убегать. На природу. К воде. Слушай, а давай махнем к тебе в Тулу! – воодушевился Глеб.

– Почему в Тулу? – сфокусировала на нем свой взгляд Женя.

Глеб решил, что она снова забыла.

– Ты там жила, в Туле, – осторожно напомнил он.

– Да, жила. Но зачем?

– Зачем жила? – озадачился Глеб.

– Нет. Зачем нам туда ехать?

– Лес, – втолковывал Глеб. – Природа…

Женя смотрела на него и явно ждала продолжения. Хотела, чтобы он ей рассказал ее прежнюю жизнь. Она всегда так смотрела, когда Глеб втолковывал ей вещи для него очевидные, а для нее звучавшие как увлекательнейшая новость.

– Ты кого-нибудь из своих тульских друзей помнишь? – спросил Глеб.

Женя покачала головой. Не помнила.

– У тебя там был свой круг знакомых, – вещал-уговаривал Глеб. – Подруги были, с которыми ты общалась и делилась секретами…

Ничего не проявилось во взгляде у Жени. Не дрогнуло. Не мелькнуло. Не колыхнулось.

– Соседи у тебя были. С ними ты вообще виделась едва ли не ежедневно…

Никакой реакции.

– Любимый человек. Который о тебе заботился…

Ресницы Жени взметнулись. Она молчала и ждала продолжения.

– Вспомнила? – осторожно спросил Глеб.

– Н-нет.

– А почему так неуверенно? – внимательно смотрел Глеб. – Что-то, наверное, вспоминается?

– Нет-нет, – покачала головой Женя.

– Ну давай подумаем вместе, – мягко предложил Глеб. – Хотя я о твоей жизни и о твоих ухажерах совсем ничего не знаю, – улыбнулся он, давая понять, что сердиться на него за его слова не надо, – но путем рассуждений мы к чему-то можем прийти. Ты ведь не могла быть совсем одинока…

– Почему?

– Так не бывает, – пожал плечами Глеб. – Рядом с женщиной всегда есть мужчина.

– Разве?

– Конечно. Природа. Половое влечение. Это просто неизбежно.

– Но ведь ты один.

– Гхм, – замялся Глеб.

Женя смотрела взглядом невинного ребенка, которому какие-то реалии взрослой жизни надо объяснять в подробностях, едва ли не разжевывать, а иначе этот ребенок так ничего и не поймет.

– Это совсем другое, – сказал Глеб. – Женщина и мужчина могут, конечно, жить в браке. Это семья. А могут жить отдельно, и у каждого своя жизнь, а встречаются они только время от времени.

– Зачем?

– Только ты не говори, что не знаешь, откуда берутся дети, – сказал Глеб.

– Знаю, – сообщила она серьезно.

– Ну и наверняка ты знаешь, что не все и не всегда заканчивается детьми. Иногда это делается просто для удовольствия.

– Что делается?

Растерявшийся Глеб заглянул Жене в глаза. И обнаружил, что она нисколько над ним не иронизирует.

– Мужчина и женщина общаются, – сказал Глеб. – Для удовольствия. И я тоже общаюсь. Хотя здесь, как видишь, со мной никто не живет. Так не бывает, чтобы мужчины без женщин. Или женщины без мужчин. То есть бывает, но только в исключительных случаях. Где-нибудь в монастырях, к примеру.

– Где? – озадачилась-растревожилась Женя.

Еще одно слово, выпавшее из ее памяти.

– Монастырь, – сказал Глеб. – Такое место, где живут монахи. Это если мужчины. А если женщины, то они – монахини. В черных одеждах ходят.

У Жени дернулась щека. Занервничала.

– Ну что такое? – ласково спросил Глеб. – Что-то в моих словах не так? Давай разбираться.

Он по опыту знал о том, что все недоразумения должны разрешаться сразу.

– Я же помнила слово «монастырь»! – потерянно сказала Женя. – И опять забыла! И про монахов ты мне уже говорил. Помнишь, совсем недавно? Мне приснился монастырь, и я тебе рассказывала…

Ее надо было сейчас поддержать. Чтобы отчаяние не овладело ею надолго.

– Вот видишь, к тебе возвращается память! – одобрительно оценил Глеб.

Женя недоверчиво замотала головой.

– Что-то еще усваиваешь нетвердо, – признал очевидное Глеб. – Но ведь ты вспоминаешь! У тебя получается! И ты вспомнила о том, что уже был разговор о монастыре. Правильно?

– Да.

– Ты все еще балансируешь на грани, Женька. Будто идешь по дорожке из досок, доски эти перебросили через топь, через гиблые места, через болота, и ты иногда еще в эту топь шлепаешься, глупо было бы отрицать, что не все еще с твоей памятью ладно. Но ты уже научилась выкарабкиваться, уже знаешь, как по досточкам этим идти…

– Зачем ты меня успокаиваешь? – вздохнула Женя.

– Потому что ты не должна заниматься самоедством, – сказал Глеб. – Если будешь печалиться и все на свете проклинать – ты дольше будешь выкарабкиваться. Надо идти, идти по этим досточкам быстрее, чтобы до твердой земли добраться. Так что давай вместе. Давай будем вспоминать. Давай будем думать, как там у тебя в прежней жизни было. Я опять к этому твоему мужчине возвращаюсь, – упорно вел разговор в нужном русле Глеб. – Давай вместе размышлять. То, что у тебя кто-то был, – в этом я нисколько не сомневаюсь.

Женя молчала, но какое-то недоверие в ее взгляде угадывалось.

– Был-был! – уверенно сказал Глеб. – Понимаешь, ты симпатичная. Даже красивая.

Тут Женя нахмурилась. В зеркало она все-таки смотрелась. И шрамы, оставшиеся после той страшной катастрофы на ее лице, она видела.

– Красивая! – упрямо повторил Глеб. – Это одна причина. Вторая причина – у тебя социальный статус…

Женя посмотрела непонимающе. Не все слова можно употреблять при разговоре с ней. Попроще надо. Попонятнее.

– У тебя работа, – сказал Глеб. – Профессия нормальная. То есть в жизни ты устроена. К таким женщинам у мужчин интерес. Безграмотная Фекла никому не нужна.

– Фекла…

– Это имя! – поспешно пояснил Глеб. – Но в данном случае я просто имел в виду малограмотную женщину. В общем, подвожу итог. Ты была не одна. Но дальше начинаются сложности. Ты ведь не в браке. Почему? Сейчас много женщин, которые не оформляют отношения…

И снова его слова привели бедную Женю в смятение.

– Оформляют отношения, – повторила Женя, будто пробуя эту фразу на зуб и пытаясь определить, что за ягода такая ей попалась.

– Мужчина и женщина создают семью, – терпеливо объяснял Глеб. – И то, что они теперь будут жить вместе, они записывают в документах. Официально регистрируют. Есть такой документ – свидетельство о браке.

– Да! – прояснился взор Жени.

– Видишь, вспомнила! – одобряюще улыбнулся Глеб. – В свидетельстве о браке записывают, что отныне мужчина и женщина – муж и жена. А у тебя такой бумаги нет. И это странно.

– Почему?

– Я думаю, что в Туле в твоем возрасте большинство женщин уже замужем. А такая, как ты, тем более должна быть в браке. Ты такая правильная, такая скромная, у тебя на лице написано, что ты – женщина замужняя. Но ты не замужем. И детей у тебя нет. Какие могут быть варианты? Карьеру строишь? Ну какая у тульского бухгалтера карьера? Смешно! Причина не в этом. Может быть, просто сложности какие-то? Экология дрянная, проблемы со здоровьем. Но уже научились вроде бы с этим справляться. Пробирки всякие, медикаменты. Захотела бы – родила. Но не рожала. И тогда у меня возникает подозрение: ты никак не могла определиться со своим мужчиной. Какие-то у тебя сомнения были. Что-то тебя останавливало. Что?

– Глеб, я не знаю! – пробормотала Женя. – Ты рассказываешь, а мне из этого ничего не знакомо. Я слушаю и хочу знать, что будет дальше. Как сказка для маленького ребенка.

– Тебя могло останавливать то, что он – человек плохой и ненадежный. В это я, честно говоря, не верю. Ты красивая, Женька, и если тебе попался плохой партнер, ты без труда найдешь себе другого. Так что здесь проблемы быть не может. Еще один вариант: ты любила женатого мужчину. У вас были отношения, но из семьи он уходить не хотел. И это могло тебя останавливать. Или вот еще одна причина, – как бы между прочим сказал Глеб. – Может быть, он был намного старше тебя.

Он смотрел испытующе. Женя с выражением спокойствия на лице ожидала продолжения сказки.

– Человек, которому под пятьдесят, – сказал Глеб. – Он уже устроился в жизни, он хорошо зарабатывает, и пока еще у него в постели что-то получается. А ты понимаешь, что родишь, а средняя продолжительность жизни мужчин у нас лет шестьдесят, и твоему ребенку будет только десять лет, когда он станет сиротой… Женька, это запросто могло быть так!

Ничего не менялось в ее лице.

– Он был старше тебя! – сказал Глеб. – Вспоминай! У него была хорошая дорогая машина! Ему было под пятьдесят! Он выглядел очень представительно! Такой серьезный и уверенный в себе товарищ!

Никакой реакции.

– Ты хоть что-нибудь помнишь? – вздохнул Глеб, не сумев сдержаться.

– Нет, – покачала головой Женя. – Я все забываю. Я не помню людей. Я не помню слов. Я не помню, где мне искать мои вещи. Я забыла, где мой телефон! – сказала она с отчаянием.

– Ты потеряла свой мобильник? – без особого интереса осведомился Глеб.

– Да! – сказала Женя нервно.

– Не переживай, – пожал плечами Глеб. – Если действительно потеряла, я куплю тебе другой.

– Мне не нужен другой.

– Почему? – поднял глаза Глеб и посмотрел внимательно.

– Ну зачем мне другой! – еще больше занервничала Женя. – Но ведь он где-то есть! Он где-то лежит!

– Ты где угодно могла его потерять. Хоть даже на улице. Или в транспорте. Если у тебя из сумки в транспорте украли – так этот телефон к тебе никогда уже не вернется.

– Тогда надо искать! – запаниковала Женя. – Надо непременно найти!

Вот почему она сегодня выглядела растревоженной. Из-за телефона.

– Посмотри повнимательнее, – посоветовал Глеб.

– Где?! – спросила Женя сердито.

Значит, все возможные места она уже проверила.

– Можно позвонить, – подсказал Глеб.

– Кому?

– Не «кому», – поправил Глеб. – На твой телефон можно позвонить. И если он где-то в квартире и не отключен – он зазвенит. Ты номер своего мобильника помнишь?

– Да!

– Набирай, – Глеб придвинул к Жене телефонный аппарат.

Женя поспешно набрала номер. И очень скоро на кухонном подоконнике запиликал мобильник.

– Ха! – произнес торжествующе Глеб, отдернул штору, за которой и лежал телефон Жени. – Ты положила его и забыла.

Из глаз Жени покатились слезы.

– Я все забываю, Глеб! Я устала! Я все время в напряжении! Когда-нибудь я уйду и не вернусь, потому что я забуду дорогу домой!

– Ну что ты, – мягко сказал Глеб и приобнял плачущую Женю. – Это нервы. Тебе надо успокоиться.

Он потрепал ее по волосам с неискренней нежностью. Это он положил на подоконник телефон Жени. Маленькая такая проверочка.

* * *

Горецкий, подгадав минуту, когда рядом не было Кати, сказал Корнышеву:

– Ты заметил, что она пьяна и счастлива?

– Еще бы! – равнодушным тоном опытного волшебника, которому не привыкать творить чудеса, а уж видеть восхищенные взгляды очарованных его волшебством людей и вовсе наскучило, сказал Корнышев. – Она весь сегодняшний день пьет спиртное, но пьянеет не от алкоголя, а от счастья, Илья. Шальной московский ветер кружит ей голову.

– Женщины в такие минуты голову теряют, – подсказал Горецкий.

Корнышев взглянул на собеседника, и смутная догадка шевельнулась у него в душе. Горецкий его ожиданий не обманул.

– Ее же сейчас можно голыми руками брать, – вкрадчиво сказал Илья. – Мы ее поужинали, мы ее можем и потанцевать.

Корнышев знал эту любимую присказку Горецкого: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует».

– Она в эйфории сейчас! – с жаром шепнул Горецкий. – В ней восторг и сладостное томленье! И еще у нее никогда не было мужичка! В таком-то возрасте!

– Ну с чего ты взял? – вяло отмахнулся Корнышев.

– У меня нюх на девственниц, Слава! Я голову даю на отсечение!

Горецкий возбудился и был готов совершать подвиги.

– Нет! – сказал Корнышев. – Забудь!

– Не будь собакой на сене!

– Даже не думай! – нахмурился Корнышев. – Я не допущу ничего такого, что девчонку может насторожить. И вообще…

Горецкий смотрел на Корнышева так, что было понятно: он любые доводы своего собеседника изначально не принимает, хоть скажет ему Корнышев, что дважды два – это четыре, и тут Горецкий отмахнется.

– Есть люди, от которых надо держаться подальше, – сказал Корнышев. – Потому что за ними тянется шлейф проблем. Люди с грузом прошлого.

Корнышев вспомнил ночной сквер, красавицу Лену, ее слова: «Легкости не будет… За плечами груз прожитых лет», понял, что говорит практически ее словами, и вздохнул, не сдержавшись.

– Она не студенточка какая-то, которую ты встретил случайно в кафе и стал ее клеить, – сказал Корнышев. – Она у нас в работе, вот вытащим мы всю их семейку в Москву, и тут их в такой оборот возьмут, что мало не покажется. Жизнь каждого из них по секундочкам разложат и запротоколируют. Ведь им души наизнанку вывернут, они расскажут все, что даже друг от друга в тайне держали. И Катька эта среди прочего расскажет и о том, как ты ее трахал где-нибудь в гостинице «Пекин». Тебе это надо?

Горецкий заскучал. Не надо ему этого. Знает, чем ему потом все это может аукнуться.

– Все, Илья, забыли! – сказал Корнышев. – У нас еще программа сегодняшнего дня не исчерпана. По городу катаемся. А перед самым вылетом – лирическая страничка.

Втроем они покинули бар и спустились к машине. У переполненной впечатлениями Кати было такое выражение лица, какое обычно бывает у только что прилетевшего из-за океана человека: из-за разницы часовых поясов у того человека все перепуталось, организм не перестроился, и потому испытываемые ощущения кажутся непривычными, а вокруг так много необычного, что голова идет кругом. Но эмоциональная усталость у Кати еще не наступила, и она смотрела на все широко раскрытыми глазами, впитывая образы города, с которым уже сегодня утром она снова распрощается.

Они катались по улицам – по залитым светом фонарей и реклам магистралям и по тихим безлюдным переулкам. Оставляли машину и бродили по набережной, где Катя долго стояла у парапета, завороженно вглядываясь в блики на воде. Среди ночи Кате снова вздумалось побывать на родной ее сердцу Нижней Масловке, и они отправились туда. Потом Катя предложила проехать к ее школе, которая располагалась неподалеку, и это ее желание было исполнено. Свет в окнах школы был погашен, двери заперты, но горели освещавшие территорию фонари, и Катя в сопровождении своих спутников бродила вокруг здания, заглядывала в темные окна и улыбалась каким-то своим мыслям грустной и трогательной улыбкой взрослого человека, вспоминающего свое детство.

Небо утеряло былую черноту, а восток уже и вовсе сделался серым, ночь отступала, но все еще сохранялся под деревьями пугающий и таинственный сумрак, и самое время было перейти к «лирической страничке», как совсем недавно в разговоре с Горецким выразился Корнышев.

– Я хотел бы кое-что вам показать, Катя, – сказал Корнышев. – Я не знаю, правильно ли я делаю… Хочу надеяться, что я не ошибаюсь… Что вы не будете потом на меня сердиться…

Он не стал ничего объяснять и готовить Катю – хотел достичь максимального эффекта. Катя, которая успела проникнуться к Корнышеву доверием и не ждала от него никакого подвоха, улыбнулась в ответ.

– Я заинтригована, – сказала она.

Они сели в машину и помчались по пустынным улицам. Подъехали к самому кладбищу, и только здесь Катя словно очнулась.

– Идемте, – тихим голосом сказал ей Корнышев.

Горецкий светил предусмотрительно прихваченным фонарем. Ворота были заперты, и им пришлось лезть через забор. Катя молчала, и все молчали, и это было молчание растревоженных людей. Корнышев шел впереди, Горецкий из-за его спины светил фонарем, Катя шла последней и очень боялась отстать, а еще она боялась оглянуться, но, к счастью, идти было совсем недалеко, Корнышев и Горецкий вдруг остановились, луч фонаря уперся в небольшую плиту, закрывавшую урну с прахом, и на той плите Катя увидела портрет своего отца, надпись: «Ведьмакин Александр Никифорович» и даты жизни. И вся история сегодняшнего нечаянного Катиного приключения вдруг замкнулась и обрела логическую стройность. Все, что выглядело как хаотические перемещения в пространстве, мешанина впечатлений, эмоций и поступков, вдруг обрело символический смысл. Катя поняла, что детство кончилось. Она росла и взрослела, ей кипрская жизнь казалась естественным продолжением жизни московской, день идет за днем, а год за годом, и в этой поступательности было что-то успокаивающее, убаюкивающее, и даже когда она оказалась в Москве, она еще не понимала, что смотрит вокруг не прежним взглядом человека, которому весь этот город принадлежит по праву рождения и будет принадлежать всегда, а всматривается в него, выискивая в нем признаки прошлого, того, что было в ее жизни раньше. Это всего лишь воспоминание, но никак не нацеленность в будущее, и портрет на плите, который так неожиданно для себя увидела Катя, был точкой в ее отношениях с этим городом, точкой в ее биографии, точкой, после которой уже что-то другое и после которой уже никогда не будет так, как было раньше. И, осознав это, Катя заплакала. Она оплакивала своего отца, она оплакивала себя прежнюю. Она оплакивала ту жизнь, которая являлась к ней в воспоминаниях и в которую уже нельзя было вернуться.

Корнышев привлек ее к себе, и она выплакивала свое горе у него на груди. Горецкий стоял рядом, бросая на Катю хмурые и лишенные сочувствия взгляды. Катя плакала долго, никто не делал попытки ее успокоить, а когда она затихла, то вдруг обнаружила, что ее сжимает в своих объятиях Корнышев, и ей не сделалось неловко, а, напротив, было спокойно, тепло и как-то по-родственному уютно.

– Не сердитесь на меня за то, что я вас сюда привез, Катя, – тихо сказал Корнышев.

– Нет-нет, я, наоборот, вам благодарна!

Корнышев осторожно погладил Катю по волосам. Она затихла.

– Можем ехать, – сказал Корнышев. – У нас скоро самолет.

Они больше не путешествовали по просыпающимся улицам, а сразу отправились в Шереметьево. Город просыпался. Погасли фонари. На дорогах прибавилось машин. На улицах появились прохожие. Катя скользила окрест невидящим взглядом и думала о чем-то своем. Она молчала всю дорогу до самого Шереметьева и, даже когда машина остановилась, у Кати был такой вид, будто она не хотела выходить из машины. Но когда Корнышев ей сказал мягко: «Нам пора!», Катя послушно последовала за ним, будто Корнышев загипнотизировал ее и она целиком была в его власти.

Горецкий провожал их до зоны таможенного контроля. Когда Катя направилась к стойке, за которой сидел таможенник, Горецкий сказал Корнышеву:

– До встречи! Долго ты еще на Кипре проторчишь?

– Постараюсь в неделю уложиться.

– Ну-у-у, к этому времени я уже в Москву вернусь.

– Куда ты лыжи навострил? – спросил Корнышев.

– В Воронеж. Мать Алтынова дала согласие на эксгумацию. Будем ее Ванюшку выкапывать. Только нет там никакого Ванюши, я думаю.

– Я тоже так думаю, – кивнул Корнышев. – Кстати, мне сегодня ночью Катерина сказала, что у нее была соперница.

Горецкий посмотрел непонимающе.

– У Вани Алтынова в то самое время, когда он на Кипре к Кате клинья подбивал, здесь, в России, была девушка любимая. Звали ее Евгения. Больше пока никаких сведений. Ты порасспроси там мамашу Алтынова. Может быть, она про эту девчонку что-то знает. И Калюжного предупреди… Надо бы нам эту Евгению отработать.

– Евгения, – пробормотал Горецкий. – Женя…

* * *

Катя заснула в самолете. Она целые сутки пробыла на ногах, и эти сутки были наполнены таким количеством невероятных событий и впечатлений, какого иному человеку хватило бы на годы. Сил уже не оставалось, и Катя сдалась. Она спала, уронив голову на плечо Корнышеву, а он листал журнал, пил предложенный стюардессой сок, в какие-то моменты менял позу, усаживаясь поудобнее, – Катя никак на это не реагировала и даже ни разу не открыла глаза.

Прядь волос красиво вилась на фоне нежной девичьей кожи, Корнышев мог бы прикоснуться к этой бархатистой коже губами, но он только смотрел печальным взглядом человека, который уже не способен чем-либо увлечься бездумно, потому что со своим опытом взрослой жизни видит подоплеку событий, и в его поступках рационального всегда больше, а иррациональное практически напрочь отсутствует. Жизнь устроена несправедливо, нелогично и глупо – вот что знает человек, имеющий какой-никакой опыт этой самой жизни, в которой очень многое зависит от того, где и когда оказался человек в какой-то момент времени, а не то, умен он, превосходно образован или красив. Вот хоть Екатерина. Прекрасное создание, ей бы в конкурсах красоты участвовать с ее внешними данными, а к этому плюс еще и добрый нрав, и покладистость, которые легко угадываемы, и неиспорченность ее, которую теперь уже ничем не вытравишь, потому как человечек уже сформировался и таким правильным он всю жизнь и проживет. И при этих своих качествах она могла бы жизнь устроить такую, что любо-дорого. Выбрала бы себе спутника жизни из огромного количества претендентов, и Корнышев поучаствовал бы в этом конкурсе с удовольствием, потому что тут было за что побороться… Но не будет он участвовать. И вообще жизнь Катеньки уже никогда счастливо не сложится. Потому что есть один серьезный изъян в ее биографии, который перечеркивает все ее преимущества. Она Ведьмакина, а папа у нее Ведьмакин Александр Никифорович, и для нее это почти как приговор. Дочерью не того человека она, к своему несчастью, была. Ни в чем не виновата. А все равно обречена. Такая юная – и уже с таким тяжелым грузом прошлого…

Он вздохнул, обнаружив, что опять вспомнил ту свою встречу с Леной. Все так скверно для него тогда закончилось потому, что Лена кое-что со своей женской мудростью чувствовала нутром и даже смогла сформулировать, а он по легкомыслию в голову не брал и даже не задумывался никогда – «груз прожитых лет». Хорошо без прошлого. С чистого листа. Ему вдруг вспомнилась фраза киношного героя: «Ну почему я не женился на сироте!» Фильм был комедийный, а фраза эта – прямо драма. На удивление правильно и четко сформулировано.

Если без прошлого… Как сестренка того доктора. К которому Горецкий его водил. Миленькая такая. И моложе Лены. И детей у нее нет, не то что у Лены. С чистого листа. Вот с нею с чистого листа можно. У нее, правда, с головой что-то не в порядке. Спрашивала, кто такой Достоевский. Нет, не так. Она спросила, что такое достоевский. Он для нее был как фрукт какой диковинный. Или импортное средство от комаров. Но ведь это поправимо, наверное? Ее братец рассказывал в тот раз, что она быстро приходит в норму. Что уже не такая беспомощная, как после автокатастрофы. Прогресс есть.

Ему все больше нравилась эта мысль. С чистого листа. Надо бы присмотреться к той девчонке. А как ее звать, кстати? Забыл. Вот так – у всех людей бывают проблемы с памятью. Так что не надо этого бояться – что у нее что-то с головой. Мы все такие… не без изъянов. Но как же ее все-таки зовут?

* * *

Катина машина все так же была припаркована у здания аэропорта – как будто никуда они с Корнышевым не улетали. Катя даже покачала головой и неуверенно улыбнулась. Корнышев догадался о чувствах, которые она испытывала.

– Не верится, что это было с вами? – улыбнулся он понимающе.

Катя покачала головой. Кажется, она не очень-то была рада своему возвращению на Кипр и с удовольствием осталась бы в Москве.

– Только вы никому не говорите, пожалуйста! – сказал Корнышев. – Если слухи о наших проказах дойдут до вашей мамы – мне несдобровать.

– Это правда. Скандал будет грандиозный, – подтвердила Катя без тени улыбки.

Значит, осознает. Не скажет ничего.

– Довезете меня до отеля? – спросил Корнышев.

– Вы еще спрашиваете! – воскликнула Катя.

У нее были красные глаза. То ли от пролитых на кладбище слез, то ли от недосыпания. И очень похоже на то, как если бы она всю прошлую ночь отрывалась на дискотеке. Ее мать вряд ли что-либо заподозрит. Не должна.

Машина выехала на автомагистраль.

– Ваша жена осталась в Москве, – вдруг сказала Катя.

Корнышев молча смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Может быть, я глупый вопрос задам, – сказала Катя, заметно смутившись. – Но это никак не связано со мной?

– Не понял, – вежливо улыбнулся Корнышев.

– Я что-то не так, может быть, сделала? Или что-то не так сказала?

Корнышев рассмеялся.

– Вы думаете, что это ревность? – весело спросил он. – И мы с Эльвирой из-за вас поссорились?

Он вдруг увидел, как багрянец заливает щеки девушки, и понял, что со смехом своим он переборщил и надо срочно исправлять ситуацию, пока Катя не замкнулась. И Корнышев все разыграл как по нотам. Он порывистым движением взволнованного человека взял руку Кати в свою и разве что не прижал ее к своей груди, остановив на полпути, говоря при этом сдержанно:

– Катенька! Теперь вы наш друг! И мой, и Эльвиры! Я рад, что с вами познакомился! Вы представить себе не можете, как редко можно встретить человека, с которым надежно, с которым легко, с которым радостно…

Он намеренно подбирал определения, которые Катя могла бы отнести и к нему, и все он правильно рассчитал, потому что Катя вдруг улыбнулась смущенно и радостно и подтвердила с замиранием сердца:

– Да, это правда!

И полыхнула навстречу Корнышеву таким красноречивым взором, какой бывает только у влюбленных людей.

И достаточно, подумалось Корнышеву. И не надо больше пока форсировать. Тут спешка ни к чему. Она уже приручена. Ей теперь переживаний, размышлений на несколько дней вперед. Она теперь перед сном, подложив под щеку ладошку и мечтательно глядя в темноту, будет думать о Корнышеве и по утрам просыпаться будет с мыслями о нем. Он ей такую встряску устроил, что у нее голова пошла кругом.

– Жалко, что нет вашей жены, – сказала Катя. – Я хотела вас еще покатать по Кипру. Здесь есть такие замечательные места…

– А разве мы не можем эти места посетить без Эльвиры? – пожал плечами Корнышев. – Она не обидится, поверьте.

Он посмотрел на Катю и понял, что сожаление об отсутствии Эльвиры – всего лишь дань вежливости. А на самом деле это приглашение к совместному времяпрепровождению. Она испугалась, что его потеряет. Что сейчас Корнышев у своего отеля выйдет из машины, скажет на прощание вежливо-необязательное «Всего хорошего! Звоните, если будете в Москве», хлопнет дверцей и исчезнет из ее жизни навсегда.

– Вы будете моим проводником все эти дни? – улыбнулся Корнышев и посмотрел выжидательно. – До самого моего отъезда?

– Конечно! – с готовностью и с прорвавшимся облегчением произнесла Катя.

Она заметно повеселела, и остаток дороги для них обоих пролетел незаметно. Уже подъезжая к отелю, Катя посмотрела вопросительно на Корнышева, и он без труда расшифровал ее безмолвный вопрос.

– Сейчас надо отоспаться, – сказал Корнышев. – А вечером нам обязательно следует встретиться!

Он заговорщицки подмигнул своей спутнице.

– Хотя бы для того, чтобы вспомнить наши с вами приключения!

Катя засмеялась в ответ. У них с Корнышевым была одна на двоих тайна. У отеля они распрощались. Корнышев легонько коснулся Катиной ладони.

– Спасибо вам! – сказала Катя, глядя на Корнышева влюбленными глазами.

– До вечера! – улыбнулся Корнышев.

– До вечера!

У входа в отель Корнышев увидел группку девчонок, подруг Эльвиры. Они выглядели обеспокоенными и, хотя и узнали Корнышева, даже не спросили у него, где Эльвира. Определенно что-то случилось.

– Привет! – сказал Корнышев. – Все в порядке?

Замешкались с ответом. И взгляды растерянные. Корнышев остановился.

– Что-то случилось? – спросил он.

Одна из девушек стрельнула взглядом по сторонам и ответила почему-то шепотом:

– Али куда-то подевался.

И больше ничего не стала объяснять. Так вот откуда эта их растерянность. Али для них и сутенер, и брат, и отец родной. Они без него здесь шага сделать не могут.

– Вернется, – сказал Корнышев беспечно. – Куда ему деваться? Остров! Вода кругом!

Он подмигнул девчонкам и прошел в отель.

* * *

Ту окраину воронежского кладбища, где находилась могила Вани Алтынова, закрыли для посетителей, выставив милицейское оцепление. Приглашенных было раз-два и обчелся. Из прокуратуры представитель, двое из местного управления ФСБ, от милиции, от администрации кладбища один человек, Горецкий, Мария Николаевна Алтынова. Копали местные – из кладбищенских работников. Пока освобождали могилу от засохших цветов, пока снимали памятник с портретом Вани Алтынова – работа спорилась. Но когда стали копать, пыл у копателей как-то поугас, и лопатами они махали не так споро.

– Если до ночи затянете – так и ночью будете копать! – посулил им мрачный Горецкий. – Ни один человек отсюда не уйдет, пока мы этого жмурика из могилы не достанем!

Гробокопатели заорудовали лопатами активнее. Горецкий развернулся и пошел туда, где за милицейским оцеплением дожидалась его заплаканная Мария Николаевна. Это Горецкий так распорядился – чтобы женщину не подпускали к могиле до самой последней минуты. Боялся, что она не выдержит, сорвется, и за хлопотами с этой несчастной женщиной они провозятся до темноты.

– Что там? – всхлипнула Алтынова, встретив Горецкого вопрошающим взглядом заплаканных глаз.

– Надо подождать, – ответил Горецкий.

И снова Алтынова всхлипнула. У нее было некрасивое лицо старухи. Она очень сильно изменилась за то недолгое время, которое Горецкий ее не видел. Постарела и подурнела. Одинокая старость, она никого не красит.

– Тяжело вам, я понимаю, – сочувствующе сказал Горецкий. – Из родственников никто, наверное, не появляется.

– Кто умер, – всхлипнула Алтынова, – а кому ехать далеко. У каждого своя жизнь. И свои беды у каждого.

– Если бы ваш Ваня хотя бы женился, – сказал Горецкий. – Детишки там, к примеру.

– Зачем же сирот плодить? – горько прошептала Мария Николаевна.

– Невестка ваша была бы – ну какие же сироты при живой матери, – не согласился Горецкий. – У Вани девушка была?

Женщина замотала головой. Не было.

– Женя, – подсказал Горецкий. – Евгения. Это имя вам что-нибудь говорит?

– Нет.

– Неужели ваш сын такой был скрытный? – позволил себе улыбнуться Горецкий.

– Мы с ним виделись редко. И многого он мне не говорил, наверное.

– Но девушка-то, – продолжал добиваться своего Горецкий, – наверняка была! Неужели сердце материнское вам ничего не подсказало?

– Он у меня скромный. С девчонками не бойкий. Может, душа к кому и лежала, а подойти стеснялся. Я у него спрашивала, конечно. Внуков-то хочется. Он отшучивался.

– А когда отшучивался – что говорил?

– Что нету, мол, девчонок. Хоть шаром, говорит, покати. Одна только дочка начальника если, да страшно, говорит.

– А чего же страшного? – не понял Горецкий.

– Ну если тесть начальник, так и дочка его в семье командовать будет, – сказала без улыбки Алтынова.

– Дочку его начальника звали Катя. Он про Катю говорил?

– Я не знаю.

– Про Катю вы, значит, тоже ничего не слышали?

– Нет, – скорбно качнула головой Алтынова. – Не слышала.

Разговаривала с Горецким, а сама вслушивалась в звуки, доносящиеся от могилы ее сына. Стучали лопаты. От громких звуков, когда под лезвие лопаты попадал камень, Мария Николаевна непроизвольно вздрагивала. Она пыталась высмотреть, что в той стороне происходит, но видела только летящие комья земли, которые выбрасывали из разрытой могилы гробокопатели.

И вдруг – громкий, отозвавшийся в сердцах звук. Лопата ударила по крышке гроба. Алтынова охнула и прижала кулак к губам, будто боялась закричать. Взгляд ее стал совсем невменяемый, и, чтобы она не отключилась, Горецкий привлек женщину к себе, пробормотал:

– Надо держаться! Держаться! Уже немного осталось!

Она вряд ли понимала то, что он ей говорил.

Те, что оставались у могилы, теперь смотрели в их сторону. Значит, им пора.

– Идемте! – сказал женщине Горецкий, стараясь, чтобы его голос был тверд.

Алтынова не шла, ноги ее не слушались, и Горецкому пришлось буквально нести ее до могилы. По пути Алтынова то и дело хваталась за прутья могильных оград, чтобы не упасть, Горецкий отрывал от прутьев ее оказавшиеся неожиданно цепкими пальцы и увещевал:

– Идемте! Нас ждут!

За время их отсутствия рядом с могилой выросла земляная гора, почти скрывшая под собой примогильную скамью. Только край скамьи торчал, на него Горецкий и усадил женщину. Усаживая, склонился, и на него из близкой могилы вдруг дохнуло сырым холодом. Аж озноб по коже.

– Посидите здесь, – пробормотал Горецкий. – Я распоряжусь.

Он подошел к могиле и заглянул в нее. На дне могилы стоял гроб. Обивка гроба уже истлела, подгнившие доски потемнели.

– Поднимайте! – глухо приказал Горецкий, с замиранием сердца осознавая, что гроб сейчас откроют и ему обязательно придется туда заглянуть, и невозможно ни отказаться, ни перепоручить кому-то, и никуда ему не деться от выполнения этой страшной обязанности.

Кладбищенские засуетились, один прыгнул в могилу, ему бросили концы веревок, он повозился, заводя веревки под днище гроба, получилось не сразу, но справился наконец. Выкарабкался из могилы, сказал, ни на кого не глядя:

– Готово!

И вообще никто ни на кого не смотрел, как вдруг обнаружил Горецкий. Взгляды присутствующих будто обтекали людей, ни за кого не цепляясь, и растворялись в пространстве.

Потянули за веревки. Гроб поднимали рывками, и когда крышка показалась из могилы, Мария Николаевна без единого звука повалилась вперед и уткнулась лицом в комья сырой земли. У кого-то из присутствующих не выдержали нервы, и он закричал:

– Зачем ее сюда привели! Да уберите же вы ее к чертовой матери!

Но без Алтыновой было никак нельзя, и никто ее от могилы уводить не стал. Горецкий усадил ее ровно на скамье, стал обмахивать платком, кто-то подал ему воду в пластиковой бутылке, он плеснул водой женщине в лицо, ее веки дрогнули. Горецкий легонько похлопал ее по щекам.

– Давайте, давайте! – пробормотал он с озабоченным видом. – Приходите в себя!

Он был очень занят Алтыновой, но тут кто-то сказал:

– Открываем?

Горецкий понимал, что вопрос был обращен именно к нему, но так не хотелось отвлекаться от Алтыновой, он с удовольствием перепоручил бы хлопоты с гробом кому-то другому, он и Алтыновой занимался только потому, что не хотел приближаться к гробу… А у него снова спросили, подумав, наверное, что он не расслышал:

– Гроб-то открываем?

Горецкий распрямился над Алтыновой и распорядился:

– Открывайте!

Алтынова уже пришла в себя и сидела, сгорбившись. Она была очень бледна. Горецкий оставил ее и подошел к гробу. Кладбищенский работник поддел лопатой крышку, но сразу открыть ее не смог, только одна доска отлетела, открывая взорам черное пугающее нутро гроба, работник воспользовался тем, что теперь за крышку можно было ухватиться, руками примерился, взялся поудобнее, рванул, и крышка слетела, рассыпаясь.

От похороненного в гробу человека мало что осталось. Плоть истлела, сгнила и давным-давно просочилась в землю сквозь доски гроба, а в гробу остались череп, кости и останки одежды, пережившей своего хозяина – тряпье истлело и являло собой жалкое зрелище, но неплохо сохранился потертый кожаный ремень и особенно ботинки на прорезиненной подошве.

Горецкий вдруг неожиданно для самого себя успокоился. Нервный озноб куда-то испарился, и хаотично разбегавшиеся прежде мысли вдруг упорядочились и обрели обнадеживающую стройность. Горецкий поднял глаза. Алтынова все так же сидела на лавке, она видела гроб и столпившихся вокруг него людей, но не видела того, что лежит в гробу.

– Какого роста был ваш сын, Мария Николаевна? – спросил Горецкий.

– Метр семьдесят семь, – прошептала-прошелестела непослушными губами Алтынова.

– Здесь не ваш сын, Мария Николаевна. Здесь кто-то другой похоронен. Тут метр пятьдесят, вряд ли больше. Может, вовсе какой-то ребенок.

– А Ваня мой – где? – ужаснулась женщина, и в глазах ее плеснулось безумие.

– Живет ваш Ваня где-то. И писем вам не пишет, – сказал с досадой Горецкий, будто это женщина была виновата в том, что Ваня ей не пишет.

* * *

– Ты меня помнишь? – спросил генерал Калюжный.

– А как же! – с подобострастной готовностью подтвердил Виталий Сергеевич Иванов.

И это проявляемое им холуйское подобострастие лучше всего говорило Калюжному, что если что-то знакомое и видится Иванову, то совсем не то это будет, чего ждет от него Калюжный.

– Где ты меня видел? – спросил генерал со вздохом.

– А заходили вы недавно, – несмело улыбнулся Иванов. – Когда я с вашим сотрудником, стало быть, разговаривал.

Калюжный посмотрел на собеседника тяжелым взглядом, будто пытаясь определить, долго ли тот еще будет валять ваньку. Иванов, уже успевший хлебнуть лиха и настрадаться от оперов, следователей и вертухаев, сжался под этим безжалостным взглядом, понимая, что что-то не так он сказал, но не зная, что от него требовалось.

– Тебе так удобнее – водилой прикидываться? – спросил Калюжный.

Собеседник смотрел непонимающе.

– Ты у нас лекцию читал, – сказал Калюжный. – На курсах. У нас курсы организовали. Для старшего офицерского состава. Чтобы мы представляли себе, что такое все эти акции-шмакции и чем вексель от фьючерса отличается. И ты нам читал лекцию по офшорам. Ты ведь знаешь, что такое офшор?

Иванова сейчас можно было принять за настоящего рязанского шофера, которому впаривают какую-то несусветную чушь, а ему остается только хлопать глазами в ожидании того, когда его наконец оставят в покое. Калюжный раскрыл лежавшую перед ним тетрадочку и прочитал тоном прилежного ученика:

– Офшорная компания – это компания, учрежденная лицами-нерезидентами в странах, предоставляющих благоприятный налоговый режим для нерезидентов с целью минимизации налогов…

Калюжный отвлекся от цитирования столь интересного текста и поднял глаза на собеседника. Рязанский шофер Иванов откровенно страдал. Он и рад был бы помочь гражданину начальнику, но не знал – чем.

– Это я конспектировал, – пояснил Калюжный. – Твою лекцию. Ты нам рассказывал, как наши бизнесмены, чтобы не платить со своих доходов налоги в России… Ты еще говорил, что если все в сумме посчитать… налог на прибыль, налог на добавленную стоимость, все эти пошлины, акцизы, налог на фонд заработной платы… Так вот если все это суммировать, говорил ты, то некоторым фирмам надо было отдать государству девяносто процентов от дохода. А они, не будь дураки, открывали офшор, фирму где-нибудь на Кипре, и платили они…

Калюжный заглянул в свой конспект, отыскал нужную цифру.

– Ага, вот… Кипр… Если на Кипре офшор, то уже не девяносто процентов, а только четыре целых двадцать пять сотых процента… Да и то, как сказал ты в тот раз, с помощью местного юриста даже эти четыре процента можно превратить в ноль. Вообще ничего не платить. А? – глянул Калюжный вопросительно.

Иванов всем своим видом демонстрировал, что он ничего не понимает.

– Как же так! – попенял ему Калюжный. – Я вот ничего не забыл и все помню. А у тебя это все куда-то выветрилось, хотя ты это знал намного лучше меня.

Он смотрел с укоризной. Иванов занервничал.

– Ты не шофер, – сказал Калюжный таким тоном, будто хотел, чтобы собеседнику стало стыдно за его неумное притворство. – И никогда шофером не был. Ты по Европам разъезжал, ты западный бизнес знаешь так хорошо, будто не в Москве когда-то, а в самом Гарварде учился…

Иванов заметно насторожился.

– Что – вспомнил? – осведомился Калюжный.

– Про чего?

– «Про чего»! – передразнил Калюжный. – Ты еще словечки всякие такие давай используй: «дык», «ить», «едрить»… – Он смотрел с неприязнью. – Чтобы совсем уж по-шоферски, по-рязански.

– А надо как? – спросил Иванов.

– Ты недоумка из себя не строй, – посоветовал Калюжный и потряс перед носом собеседника конспектом. – Ты нам про фьючерсы-акцизы так впаривал, что мы чуть не слезами плакали, пытаясь тебя понять.

– Это я бизнесмен вроде как, – медленно дозревал Иванов. – Вы из меня олигарха хотите сделать.

– Нy, допустим, – пробормотал Калюжный.

– Вы мне скажите, что вам от меня нужно! – взмолился Иванов. – То я бизнесмен, то я офицер, и я уже не знаю, чего от меня хотят. Вот ко мне приезжали… То есть туда… Где я на пожизненном… И говорят, что я никакой не шофер, а офицер. Чего хотят-то? Чужие грехи навешать? Так я весь ваш! Со мной что хочешь можно сделать, я без прав, мы люди маленькие. Я убивец! На мне грех! Вам этого мало? Так добавьте! Что – за олигарха какого надо отдуться? Он своровал, а я ответь? Так я не против! Мне уж все равно!

– Вот я не пойму, – сказал Калюжный мрачно. – Ты юродствуешь или правда у тебя с башкой нелады?

Иванов захлопал глазами, явно не зная, что ответить.

– Ты не шофер! – голосом гипнотизера произнес Калюжный. – Ты офицер ФСБ. Прекрасно разбирающийся в бизнесе. Ты нас учил, ты мне лекции читал, и лекции были не про двигатели внутреннего сгорания и не про солярку, а про очень серьезные вещи, в которых я лично в тот момент совсем не разбирался. И тогда, когда ты лекции читал… Это ты от основного занятия отрывался ради нас… А на самом деле ты большую и серьезную работу выполнял… Ты государев человек, ты на государство работал… И мы тебе не враги, ты пойми… нам государство поручило, у нас с тобой один хозяин, и мы ему служили. И если у тебя с головой все в порядке, если ты все прекрасно понимаешь и просто таишься от нас…

Калюжный всмотрелся с надеждой, но увидел только растерянный взгляд недалекого очень человека, у которого за плечами класса четыре образования и тридцатилетний водительский стаж, и этот взгляд чрезвычайно раздосадовал Калюжного. Он не сдержался, выругался в сердцах, и Иванов вжал голову в плечи, будто ожидая, что его сейчас станут бить. Вид затравленного человека отрезвил Калюжного. Он поднял руки, будто прося собеседника успокоиться, и сказал, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:

– Я не враг! Пойми!

Помолчал, размышляя, до какого предела откровенности он может дойти в разговоре с Ивановым. Как там говорил знаток и врачеватель человеческих душ Илья Горецкий? Чтобы заставить проснуться память, нужно все проговаривать в подробностях, рассказывать человеку, что такое он есть на самом деле. Ему надо давать как можно больше информации о нем самом – в надежде, что хотя бы отдельные зерна прорастут и что-то даст толчок к тому, чтобы вспомнить все.

– Мне государство поручило разыскать деньги, которые ты спрятал, – сказал Калюжный. – Тоже, кстати, по приказу государства… Прятал ты их, в смысле… И ты их так надежно спрятал, что мы их никак найти не можем.

– А большие деньги-то? – с недоверчивым видом уточнил Иванов.

– Двадцать пять миллиардов долларов.

* * *

– Мама о чем-нибудь догадалась? – спросил Корнышев.

– Не-а! – ответила Катя и засмеялась озорно.

Она вела машину по улицам ночной Айя-Напы: море огней, в ресторанах меж столиками мечутся неутомимые официанты, группки туристов перетекают из одного заведения в другое, повсюду гремит музыка. И похоже, что угомонятся все не раньше пяти-шести часов утра. То ли разлитое в воздухе возбуждение неспящего курорта кружило голову Екатерине, то ли она до сих пор пребывала под впечатлением от недавнего блицвизита в Москву, то ли присутствие Корнышева на нее так подействовало, или все это, вместе взятое, делало ее счастливой – не разобрать.

– Меня так и подмывало рассказать обо всем Никифору! – призналась Катя. – Но я сдержалась.

– Что же вас остановило? – дружелюбно улыбнулся Корнышев.

– То, что я пообещала вам молчать, – с неожиданной серьезностью ответила Катя.

– Спасибо, – просто сказал Корнышев.

Закончилась бесконечная череда отелей, дорога вырвалась на простор, где не было ни домов, ни людей, ни машин и где царила ночь, у которой свет фар их машины отвоевывал лишь маленький клочок серой ленты шоссе, да отражались белым и красным цветом наклейки на бело-черных столбиках ограждения, отчего казалось, что две цепочки светящихся огней протянулись слева и справа от дороги. Их машина летела по пустынному шоссе, метались в свете фар и погибали самоубийцы-насекомые, врывались в открытые окна потоки свежего пахучего воздуха, и при полном молчании своих седоков машинка примчалась на каменистую площадку, за которой уже никакой дороги не угадывалось, а чернел провал. Корнышев успел увидеть в свете фар маленькую церковь, и тут же Катя остановила машину, погасила фары, заглушила двигатель, и Корнышев услышал возбужденное дыхание близкого моря.

Море волновалось. Было слышно, как впереди, совсем близко, бьются о скалы волны, рассыпаясь на мириады брызг, и эту соленую взвесь приносило ветром.

– Очень жалко, что мы приехали сюда не на восходе, – сказала Катя. – Это мыс Греко, здесь так приятно бывает встречать утро. Идемте, здесь есть лестница.

Они вышли из машины и пошли в направлении церкви, силуэт которой угадывался на фоне звездного неба. И море теперь, когда глаза пообвыклись с темнотой, уже не казалось черным, его отбеливали барашки волн, и было видно, как волнуется море.

Здесь берег круто обрывался, и вниз вела лестница, на мокрые ступени которой шагнули Корнышев и Катя. Лестница уводила вправо вниз, и оттуда, справа, доносился сильный гул. Пройдя немного по лестнице, Корнышев не столько увидел, сколько угадал во тьме там, внизу, крохотный пятачок берега, где то ли галька была, то ли песок, а вокруг – вздымающееся к небу и бушующее море. Высокие волны обрушивались на этот пятачок и разбивались с грохотом о скалы, вода вскипала и пенилась, в воздухе висела густая пелена просоленной сырости, стоял несмолкающий гул, и бушующее в ночи море казалось иллюстрацией к истории какого-нибудь кораблекрушения. Завораживающе, волнующе и жутковато.

Приблизительно на половине пути Корнышев и Катя были вынуждены остановиться. Море бесновалось совсем близко, ступени ниже по лестнице заливало водой, и Корнышев с Катей уже успели промокнуть. Катя стояла, вцепившись в поручень лестницы и вглядываясь в разволновавшееся море восторженным взглядом ребенка. Могла ли она сюда приезжать раньше одна? Если только днем. А ночью – вряд ли бы решилась. Если ночью и не одна – тогда с кем? С братом? Или с Ваней Алтыновым?

– Какое романтическое место! – крикнул Корнышев, стараясь перекричать шум волнующегося моря.

Катя обернула к нему свое мокрое от брызг лицо и посмотрела с благодарностью. Взглядом благодарила за то, что он все правильно понял и оценил. Значит, с Алтыновым она сюда приезжала.

– Мне нравится! – крикнул Корнышев. – Вы мне сделали настоящий подарок, Катя!

И снова она ответила ему благодарным взглядом.

– Я с вами увижу удивительный Кипр! – крикнул Корнышев. – Загадочный! Волнующий! Наверняка у вас еще что-нибудь припасено!

– Спешл фор ю! – засмеялась счастливая Катя. – Специально для вас! У меня есть подарок, который можете получить только вы!

Она не стала больше ничего говорить, а Корнышев благоразумно не добивался разъяснений, не торопя события и опасаясь все испортить поспешностью.

* * *

ИННОВАЦИОННО-ИНВЕСТИЦИОННЫЙ БАНК

СЕЙФОВАЯ ЯЧЕЙКА № 5.

Женя еще дочитывала этот текст, а на ее мобильник уже поступило второе SMS-сообщение. Там был адрес банка. Комсомольский проспект. Фактически центр города. Станция метро «Фрунзенская». Про то, что это центр города и что станция метро «Фрунзенская», Женя узнала, заглянув в атлас улиц Москвы. Город она знала плохо.

Достала припрятанный ключ, который не так давно нашла в абонентском ящике почтового отделения. На ключе была выбита цифра 55. Все совпадало.

Женя поехала на Комсомольский проспект. По указанному в SMS-сообщении адресу действительно находился Инновационно-инвестиционный банк. Зеленые с золотым буквы названия банка протянулись по фасаду здания, нависая над зеркальными стеклами, за которыми ничего не возможно было рассмотреть. За входом в банк присматривали «глазки» видеокамер. Оробевшая Женя не решилась войти сразу, прошла мимо и прошагала довольно далеко, прежде чем собралась с духом и вернулась.

В банке, едва Женя миновала зеркальные двери, ее встретил неулыбчивый, но вежливый молодой человек.

– Здравствуйте! – сказал он Жене, и вряд ли предполагалось их дальнейшее общение, но Женя несмело продемонстрировала ему зажатый в руке ключ с цифрой 55, и молодой человек с готовностью подсказал:

– Сейфохранилище. Седьмое окно.

Женя прошла вдоль длинной стойки, дошла до окна с цифрой 7 и надписью: «Сейфовые ячейки», здесь не было никакой очереди, а за стеклом сидела молодая девушка и смотрела на Женю с выжидательной полуулыбкой, и этой девушке Женя тоже продемонстрировала свой чудо-пропуск-ключ.

– Будете посещать сейфохранилище? – приветливо осведомилась девушка. – Будьте добры, ваш паспорт, пожалуйста.

Женя достала из сумочки паспорт, передала его девушке, и та углубилась в заполнение каких-то формуляров, делая привычное для себя дело, и все выглядело так, будто и Женя здесь была человеком не чужим и, уж во всяком случае, ее визит сюда никого не удивил и не озадачил. Девушка выложила на стойку перед Женей только что заполненный бланк, где были фамилия и имя Жени, данные ее паспорта и проставлена дата посещения сейфохранилища, а еще была незаполненная строчка с услужливо проставленной на ней галочкой, и в эту строчку девушка ткнула шариковой ручкой, вежливо попросив:

– Здесь распишитесь, пожалуйста.

Ничего пока не понимающая и просто плывущая по течению Женя механически расписалась, девушка тут же смахнула листочек со стойки, всмотрелась в поставленную Женей подпись, и тут Женя обнаружила еще один листок, который лежал на столе перед девушкой, и на том листке тоже была подпись, и ту подпись девушка сравнивала с той, которую только что поставила Женя, и Женя запоздало догадалась, что две эти подписи непременно должны совпасть, а совпасть они никак не могли, потому что никогда прежде Женя здесь не была, и уж тем более никаких бумаг она тут прежде не подписывала…

– Пожалуйста! – возвратила Жене паспорт девушка и указала рукой куда-то в сторону. – Проходите, пожалуйста, я сейчас к вам присоединюсь.

В той стороне, куда указывала девушка, Женя увидела ведущую вниз лестницу. Она несмело направилась туда, но тут ее, к счастью, нагнала та самая девушка, улыбнулась ободряюще и пошла вперед, увлекая Женю за собой.

Они спустились вниз, в подвальное помещение, как представлялось Жене, здесь дорогу им преградила решетка из толстых прочных прутьев, девушка приложила к замку двери-решетки магнитную карточку, замок пискнул, красная лампочка погасла, зеленая зажглась, девушка толкнула дверь, и та послушно распахнулась. Женя прошла первой. Девушка последовала за ней, и Женя слышала, как у нее за спиной щелкнул запираемый замок.

За первой дверью метров через двадцать обнаружилась вторая, ее девушка тоже открыла магнитной картой, а дальше в залитом светом помещении без окон Женя увидела длинные ряды равновеликих запертых ячеек. Здесь не было ни одного человека, кроме Жени и сопровождавшей ее девушки, и их шаги пугающе громко отражались от стен. Девушка дошла до ячейки с номером 55, вставила свой ключ в одну из двух прорезей замка, ключ повернула дважды и в той же прорези его оставила, а на вторую прорезь указала Жене.

– Своим ключиком открываете замочек, – заученно сказала девушка. – Пользуетесь ячеечкой. Потом дверочку закроете, своим ключиком два оборота, ключик забираете, а я свой заберу после вашего ухода. Как выходить отсюда – помните?

Женя растерянно покачала головой.

– Подходите к двери, там справа такая кнопочка в стене, – просветила ее девушка. – Кнопочку нажали, дверь открылась, вы вышли, дверь за вами закроется автоматически. И вторая дверь точно так же.

Она улыбнулась на прощание и ушла, стуча каблучками. Женя слышала, как за девушкой захлопнулась дверь.

Вставила ключ в свободную прорезь. Повернула дважды. Потянула на себя. Дверца сейфовой ячейки легко открылась. Внутри обнаружилась металлическая коробка. Женя извлекла ее, хотела поднять крышку коробки, но это неудобно было делать на весу, Женя оглянулась и увидела в углу стол, отгороженный от зала ширмой. Дошла до стола, поставила на него коробку, отгородилась от зала ширмой, хотя никого здесь не было, кроме нее, и только тогда подняла крышку коробки. Внутри был конверт, точно такой, какой она не так давно нашла в абонентском ящике почтового отделения. Женя вскрыла его быстрым нервным движением, и из конверта тотчас же выскользнул ключ и посыпались стодолларовые купюры. Женя заглянула в конверт. Там еще оставались деньги и лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Листок она развернула. Отпечатанный принтером текст.

«Деньги и ключ, которые находятся в этом конверте, возьми себе. Конверт и эту записку уничтожь. Ключ, которым отпирался сейф, верни служащей банка и скажи ей, что этой сейфовой ячейкой ты больше пользоваться не будешь. Жди следующих сообщений».

Женя прочитала текст дважды. Смысл послания от этого, естественно, не изменился и понятнее не стал. Она пересчитала деньги. Одна тысяча долларов стодолларовыми купюрами. На ключе выбит номер 107. Ячейка номер сто семь? Женя покинула отгороженный ширмой угол и направилась вдоль ячеек. Ячейка номер 107. Женя попыталась вставить ключ в прорезь замка, но ключ был шире прорези. И со второй прорезью сто седьмой ячейки вышла та же история. Не здесь в следующий раз будет. Не в этом банке. И вовсе, может быть, не в банке.

Озадаченная Женя спрятала содержимое железной коробки в свою сумочку, саму коробку вернула на место, заперла ячейку, забрала свой ключ и поднялась наверх, где за стеклом седьмого окна под надписью: «Сейфовые ячейки» ее дожидалась улыбчивая девушка.

– Я хочу вернуть вам ключ, – сказала Женя.

– Вы больше не будете пользоваться ячейкой?

– Нет.

– Сейчас я все оформлю, – улыбнулась девушка.

Забрала ключ, заполнила какой-то бланк, потом еще пару бланков распечатала на принтере. Действовала она быстро, словно выполняла привычное дело, и нисколько ее не удивляло ни появление здесь Жени, ни то, что больше Женя сюда никогда не придет.

– Здесь распишитесь, пожалуйста, – попросила девушка.

Женя послушно расписалась.

– Теперь ваши деньги…

– Какие деньги? – насторожилась Женя и улыбнулась растерянно.

– Залог за ключ, – произнесла певучим голосом девушка. – Мы вам его возвращаем. С этим вот листочком пройдите в кассу… Второе окошко… И там вам выплатят… Всего хорошего! Надеюсь, что когда-нибудь вы снова к нам обратитесь!

Она улыбнулась такой доброжелательной улыбкой, что в искренности ее приглашения невозможно было усомниться.

Женя попрощалась, направилась было ко второму окну, но с полдороги вернулась к улыбчивой девушке. Та уже занималась какими-то своими делами, но, когда Женя подошла, девушка подняла голову и встретила Женю выжидательной полуулыбкой.

– Скажите, – произнесла Женя, вглядываясь в лицо девушки. – А вы меня знаете?

– Простите? – склонила набок голову девушка, явно ожидая разъяснений.

– Вы лично меня здесь раньше видели? – пробормотала Женя, ощущая себя полной идиоткой.

Девушка смотрела на нее озадаченно.

– Извините, – смутилась Женя. – Я глупые вопросы задаю, я понимаю… Извините!

Развернулась и пошла прочь. И все время, пока Женя стояла у окна кассы, ей казалось, что девушка на нее смотрит. Жене было неуютно под этим взглядом, которого она не видела, но который ощущала спиной. Кассир отсчитала ей деньги. Если в доллары перевести – получится около сотни. Женя спрятала деньги в сумку и только тогда решилась бросить взгляд в сторону седьмого окна. Никто на нее не смотрел, оказывается.

* * *

Горецкий выглядел плохо. Он осунулся и даже будто постарел. Сразу видно – проблемы у человека. При появлении Глеба Горецкий, правда, попытался изобразить улыбку, но и это у него получилось как-то не очень. Неправдоподобно. Не до Глеба ему сейчас было.

Горецкий сидел за столиком в маленьком кафе, где в этот час никого из посетителей не было, и пил водку, которая, судя по его унылому виду, не очень-то ему помогала.

– Привет! – сказал Горецкий.

Пожал руку Глеба. Пожатие Горецкого было расслабленно-безвольное.

– Усталым выглядишь, – оценил Глеб. – У вас там отпуска хоть предусмотрены? Или вас используют до состояния невменяемости, а потом в сорок лет – в отставку?

– Я до отставки не доживу, – ухмыльнулся Горецкий. – Я сгорю на работе. Ты как насчет водочки? – потянулся он к бутылке.

– Я за рулем, Илья.

– Значит, можно, – сказал Горецкий и налил водки во второй стакан, предусмотрительно поставленный на стол официантом.

Глеб хотел было отказаться, но заглянул Горецкому в глаза, удивился случившейся с его товарищем за столь недолгое после их встречи время метаморфозе и отказаться не посмел.

– За встречу! – предложил тост-выручалочку Горецкий.

Выпили. Горецкий мрачно захрустел огурчиком.

– Я не ко времени, наверное, выдернул тебя, – предположил Глеб.

Горецкий поднял на него взгляд. В глазах была смертельная усталость.

– В дерьме копаемся, Глеб, – сказал он. – Вроде дворников. Порядок наводим, машем своими метлами, глотаем пыль, а никто не оценит. Ты в гроб когда-нибудь заглядывал?

– Что? – занервничал Глеб.

– Это я так, в шутку, – невесело засмеялся Горецкий. – Я психованный сейчас стал, ты уж прости. Я только что из командировки и устал, если честно, как собака.

– Ну хочешь, позже поговорим, – предложил Глеб.

– Нет, что ты! – запротестовал Горецкий. – Давай еще по маленькой, и я весь твой!

И снова Глеб не посмел отказаться. Горецкий выпил, потянулся за огурцом неверным пьяным движением, и следящий за его действиями Глеб запоздало обнаружил обращенный к нему взгляд Горецкого. Взгляд пьяным не был.

– А ты тоже не очень-то, – оценил Горецкий.

– В смысле? – вопросительно улыбнулся Глеб.

– Выглядишь не фартово. Жизнь пинает? По башке получаешь регулярно?

– У меня все как всегда, – осторожно сказал Глеб. – Скучная жизнь обывателя.

– А на профессиональном фронте?

– Работаем потихоньку.

– Времена нервные. Людям крышу сносит. Клиентура, наверное, валом валит.

– Приходят, – кивнул Глеб. – Хотя клиент клиенту рознь. Такие экземпляры попадаются – хоть плачь, хоть смейся. Недавно один пришел на прием. Я, говорит, чувствую, что я – это не я. У меня бизнес, у меня денег немерено, все ништяк, и я в полном шоколаде, но так не может быть, ведь я просто Вася Пупкин, и у меня какая-то другая жизнь на самом деле, совсем простая жизнь, а деньги эти все и недвижимость во Франции – это мне только снится, это мираж, доктор, помогите!

– Помог? – без улыбки глянул Горецкий.

– Помог. Просто посоветовал ему проспаться.

– И что же?

– Помогло, – сказал Глеб. – Он же пьяный ко мне пришел, Илья. Назюзюкался до поросячьего визга. А проспался – и все страхи сразу улетучились.

– Не улетучились, – махнул рукой Горецкий. – Помяни мое слово, он еще к тебе заявится. Когда напьется в следующий раз.

Он говорил и будто ждал, когда Глеб наконец перейдет к главному. Ведь не ради этого рассказа про пьяного бизнесмена он о встрече попросил.

– Я к тебе за советом, Илья. Мне помощь твоя нужна… Ты сестренку мою помнишь?

– А как же! – с готовностью отозвался Горецкий. – Как там твоя Евгения поживает?

– Нормально она поживает, – ответил Глеб, но выражение его лица при этом почему-то было самое мрачное. – Только мне с ней рядом беспокойно стало что-то.

– Чудит? Ты извини, что я так напрямую, бесцеремонно…

– Я испугался, Илья, – поднял глаза Глеб. – Мне кажется, что я влип, и не от кого ждать помощи. У меня на тебя надежда. Может, подскажешь что. Тут вот какая штука, Илья. Она ведь не сестра мне.

– А кто? – глупо спросил Горецкий.

– Никто.

– То есть как? – пришел в еще большее замешательство Илья.

– Я ее никогда прежде не знал и, уж во всяком случае, в родственных отношениях не состоял. Мне ее привезли, с рук на руки сдали – так у меня появилась сестренка.

Горецкий молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Пробовал связать воедино все, что он на сегодняшний день знал об этой сестре Глеба, которая Глебу, оказывается, никакая не сестра, но никак не связывалось.

– Я купился, Илья. Банально купился на деньги. Мне заплатили, и за это я позволил навешать себе лапшу на уши, сделал вид, что поверил в эту белиберду. В общем, мне кажется, что от нее избавиться хотели. Тогда казалось, точнее. Понимаешь, приезжает ко мне мужик…

– Что за мужик?

– Не знаю я, Илья. Я его в первый раз видел. А он обо мне якобы наслышан и вдруг ко мне, как к классному специалисту, приехал. Историю мне рассказывает ту, которую я и тебе когда-то рассказывал. Едет красивая девушка Евгения в машине вместе со своим любимым человеком, и попадают они на той машине в катастрофу. Машина всмятку, друг погиб, Евгению еле-еле с того света вытащили. И памяти у нее считай что никакой. Такая вот якобы история. И мне предлагается девушку к жизни вернуть, подготовить ее к встрече с этим безумным-безумным миром. И я согласился.

– Заплатили? – предположил догадливый Горецкий.

– Да.

– Много?

Глеб помялся, но недолго.

– Пятьдесят тысяч, Илья.

– Ого!

– Я знал, за что получаю эти деньги, – махнул рукой Глеб. – За то, что не буду задумываться ни о чем и не буду вопросы задавать. Потому что я там знаешь что уловил? Мне платят за то, чтобы она никогда к тому мужику не вернулась!

– Который ее привез?

– Да! Была на самом деле катастрофа или Женька просто под горячую руку кому-то попала, ей настучали по голове, и у нее память отшибло – это все неважно, с чего там началось, главное, что у мужика этого на руках осталась девчонка-инвалид, и он понял, что нормальной она уже не будет никогда. И он от нее просто избавился, спихнул мне на руки. Так спихивают старых бабок в дом для престарелых. Отдали на попечение и забыли, живут дальше в свое удовольствие, не зная ни забот, ни печали. Мне показалось, что мужик этот и есть ее тот самый мифический друг, который погиб якобы. И он ее просто хочет пристроить, чтобы она под присмотром была первое время, чтобы не пропала. Она ведь действительно была плохая, Илья. Я ее всему учил заново, я сложа руки не сидел…

– Да ладно тебе! – вяло отмахнулся Горецкий. – Что ты передо мной отчитываешься, будто я тот самый мужик и есть! Ты с ним о чем договорился? Что ты эту свою «сестренку» новоиспеченную в чувство приведешь и в большую жизнь выпустишь?

– Да.

– Привел в чувство-то? – глянул насмешливо Илья.

– Ну ты же видел. Вполне адекватная личность…

– Так что совесть твоя чиста?

– Да.

– Так какие проблемы?

– Тот мужик пропал и больше не появлялся. Я его не видел с тех самых пор, как он мне Женьку на руки передал. И мне представлялось, что так всегда и будет, что ему до нее нет дела и никогда он больше не объявится.

– Объявился?

– Похоже, что да. Ты понимаешь, – замялся Глеб, не зная, как бы так ему все объяснить, чтобы Горецкий понял, что к чему, потому что Глеб вдруг обнаружил, что в пересказе происходящее вряд ли произведет такое уж ужасное впечатление. – Я думал, что Женьку контролирую. Что она передо мной как на ладони. И я настоящий старший брат. Все про нее знаю, и она без меня шага не может ступить. А оказалось – я ошибался. Тот мужик ее, похоже, держит под контролем. Я нашел записку. Женька ее прятала, но я нашел. Случайно…

Тут Глеб не выдержал и опустил глаза.

– Ну ты же все-таки врач, – сказал понятливый Горецкий. – А она, если разобраться, – твоя пациентка. Ты должен быть в курсе всего в таком случае.

– В общем, в записке было написано, что ключ, мол, и деньги – это для нее, для Женьки. Записку эту, которая попала мне в руки, ее надо было уничтожить. Еще было написано, что к ней будут приходить SMS-сообщения, это для нее инструкции, и в соответствии с этими инструкциями она должна поступать. Ключ я не нашел, но деньги нашлись. Тысяча долларов. Значит, это никакой не розыгрыш. А потом я еще маленький эксперимент провел и Женькин мобильник спрятал. Так она чуть с ума не сошла. Я ей говорю: другой мобильник купим, сто долларов не деньги, а она в истерике. Ты понимаешь? Хоть с башкой у нее не все в порядке, а все-таки допетрила, видать, что номер ее мобильника должен сохраняться постоянным – чтобы она гарантированно эсэмэски получала.

– Значит, мужичок этот на нее все-таки вышел.

– Получается, что так! – нервно подтвердил Глеб.

– А чего психуешь? – засмеялся Горецкий. – Думаешь, что он свои деньги назад потребует? А денег уже, как водится, нет?

– Я влип, Илья.

– Да ладно тебе!

– Влип! – упрямо повторил Глеб. – Я тебе не все еще рассказал. Понимаешь, это ведь мне сначала все так представлялось: денежный папик, у него молодая любовница, с любовницей пришло время распрощаться, потому что у нее с головой возникли проблемы… А на самом-то деле они у нее не возникли, Илья. Женьке эти проблемы создали.

– Кто?

– Я не знаю. Но ведь я практикую, Илья. Я больных через свой кабинет пропускаю сотнями. Я, может быть, диагнозист не гениальный, я не светило в мировой медицине, но когда я больного наблюдаю день за днем, когда передо мной вся симптоматика как на ладони – тогда я кое-что понимаю и что-то про это больного рассказать могу. И вот я какое-то время спустя про Женьку понял, что, может быть, и была у нее черепно-мозговая травма, но в привычную схему ее случай не вписывается. Есть в ней какое-то второе дно, ее второе «я». Ты понимаешь, о чем я?

– Нет, – покачал головой Горецкий.

– Помнишь, ты обращался ко мне за помощью? Говорил, что у тебя пациент… Что память у него отшибло…

– Помню.

– Говорил, что основная версия – психотропы, что его медикаментозно превратили в зомби.

– Помню.

– Здесь точно такая же история, Илья.

– Ты уверен? – недоверчиво посмотрел Горецкий.

– Не на все сто, но очень похоже, я ведь почему к тебе обратился, Илья? Психотропами врачи где-нибудь в районной больнице не занимаются. Психотропами балуются спецслужбы. Закрытая тематика, но до меня кое-какие слухи доходили. И если я не ошибся…

– Погоди! – вдруг с неестественно нарочитым спокойствием произнес Горецкий и посмотрел внимательно. – Ее ведь Женей зовут? Евгения? Она в каком году к тебе попала?

– В двухтысячном.

– Правильно, в двухтысячном! – дрогнувшим голосом сказал Горецкий. – Все совпадает! И еще ее теперь держат на коротком поводке и деньгами снабжают! И я даже знаю, кто ей эти деньги шлет! Ты от нее когда-нибудь слышал такую фамилию – Алтынов? Ваня Алтынов?

– Нет.

– Еще услышишь! – пробормотал Горецкий. – Господи, как же тесен этот мир!

Он потянулся через стол и похлопал по плечу своего ничего не понимающего собеседника:

– Тебе очень повезло, что ты именно ко мне обратился! Это ты вроде как счастливый билет вытянул! Только мне нужно время на обдумывание, Глеб. Если только это все правда, что я думаю… Если нет ошибки… Ты просто не представляешь, как тебе повезло!

Он покачал головой, все еще не смея поверить, что все сложилось именно так, а не как-то иначе.

– Как фамилия этой твоей, прости господи, сестренки?

– Нефедова.

* * *

Солнце висело в небе раскалившимся до нестерпимой яркости шаром, отчего небо утеряло привычную голубизну. Воздух над усеявшими склоны холмов оливковыми деревьями дрожал. Далеко впереди к бесцветному небу вздымалась гора. Катя остановила машину и показала рукой вперед:

– Вон там, на горе, – видите?

Корнышев всмотрелся и действительно увидел на самой верхушке горы венчающую ее постройку – то ли замок, то ли…

– Это монастырь Ставровуни, – сказала Катя. – Через каких-нибудь полчаса мы будем там.

Казалось, что это очень далеко и очень высоко, но за время путешествий по Кипру с Катей Корнышев уже привык к тому, что здесь на самом деле все близко. Загораешь на пляже, а уже через сорок минут можешь оказаться в горной деревушке на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, в водах которого ты сорок минут назад плескался. Можешь встретить рассвет на мысе Греко на востоке острова, наблюдая, как поднимается из воды солнце, а вечером отправиться на западную оконечность острова и увидеть, как при закате солнце скатывается в воду, ведь между западным и восточным побережьем Кипра всего двести километров.

Сначала они ехали по магистрали, потом свернули на второстепенную дорогу, узкую, петляющую между деревьями, на которой почти не было машин.

– Семьсот метров над уровнем моря, – рассказывала Катя. – По преданию, монастырь основала святая Елена. Якобы она возвращалась из Святой земли с драгоценной реликвией, обломком креста, на котором за три века до этого распяли Христа. У берегов Кипра ее судно затонуло. Святая Елена спаслась, а ночью ей приснился ангел, который ей сказал, что на вершине горы надо основать монастырь и там она должна оставить эту реликвию, которую с собой везла. Киприоты любят всякие такие истории. И как там было на самом деле, сейчас уже не поймешь. Но факт, что в монастыре сейчас хранится серебряный крест, в который включен тот самый обломок, когда-то здесь якобы оставленный Еленой.

Теперь дорога круто взбиралась вверх. Она серпантином опутывала гору. Оливковые деревья остались далеко внизу и превратились в зеленые пятна. За очередным поворотом взорам вдруг открылась каменная стена монастыря, мелькнула за окном автомобиля и исчезла, но уже было понятно, что теперь близко.

Машина выкатилась на заасфальтированную площадку, где были припаркованы несколько автомобилей, а дальше были ворота и возвышающиеся над воротами стены монастыря, прилепившегося на самой вершине горы. Катя заглушила двигатель. Впереди, за ограждением асфальтированной площадки, склон горы круто обрывался вниз, и далеко внизу угадывалась неровная холмистая местность, а еще дальше виднелись береговая кромка и море, которое Корнышев сейчас видел с высоты птичьего полета.

– Вон там, рядом с воротами, дверь, – сказала Екатерина. – Вам туда.

– Мне? – озадаченно глянул Корнышев. – А вы?

– А мне туда нельзя. Только для мужчин. В этот монастырь не пускают женщин. Я же вам говорила – это такой подарок специально для вас. Персонально.

И она улыбнулась счастливой улыбкой человека, обнаружившего, что он не прогадал с подарком. Подарок должен быть неожиданным и должен удивлять. Получилось!

– Я не хочу без вас, – сказал неуверенно Корнышев.

– Хотите-хотите! – засмеялась Катя. – К чему весь этот политес!

Он понял, что от подарка ему не отвертеться и он должен играть в предложенную спутницей игру, чтобы не разрушить доверительности установившихся отношений.

– Я недолго, – пообещал Корнышев.

– Я вас обязательно дождусь, – сообщила Катя с озорными чертиками в глазах.

А смотрела так, будто клялась в любви и верности.

Корнышев вошел в дверь, указанную Катей, за дверью обнаружилась церковная лавка, как охарактеризовал для себя Корнышев это помещение: церковные книги, открытки с изображениями монастыря, иконы и лампадки. Здесь был только один старик, скользнувший по Корнышеву взглядом из-под мохнатых бровей. Корнышев кивнул ему, старик не ответил, Корнышев прошел через лавку и вышел из нее через другую дверь, и теперь он уже был на территории монастыря, за воротами.

Неширокая дорога вела выше, к нависающему над Корнышевым монастырю, а над монастырем было уже только небо. Корнышев прошел по этой дороге и оказался на небольшой площадке, выложенной неправильной формы разновеликой плиткой. Площадка заканчивалась невысоким ограждением, за которым уже не было ничего. Корнышев дошел до ограждения и посмотрел вниз. Несколькими метрами ниже на нешироком уступе лежали в ряд могильные плиты, а дальше обрыв и далеко внизу – долина и петля дороги, по которой Корнышев и Катя только что поднимались на эту верхотуру. Жаркий ветер трепал волосы Корнышеву, он повернул голову и подставил лицо солнцу, зажмурился. Он стоял так, пока вдруг не услышал, а точнее – угадал чьи-то шаги. Открыл глаза, обернулся. Монах в черных одеждах неслышно проскользнул мимо и исчез за углом, и снова безлюдье и никаких звуков, кроме шума ветра.

Мир только для мужчин. И против ожиданий – тихо, несуетно, спокойно.

Корнышев вошел под арку галереи, впереди была дверь, и он переступил через порог. Очень скоро, пройдя по помещениям, он оказался в крохотном внутреннем дворике-колодце, где над головой вместо потолка было выбеленное жарким солнцем небо, а дальше еще одна дверь. И когда Корнышев туда вошел, он понял, что попал в монастырскую церковь. Горели свечи. Святые смотрели на Корнышева с икон равнодушно. И он снова прикрыл глаза, как совсем недавно делал это на открытой площадке, удивляясь спокойствию, которое вдруг окутало его невидимым пологом, и наслаждаясь этим спокойствием.

Равнодушие святых ему, наверное, передалось, и он с таким же равнодушием, с каким они рассматривали Корнышева, подумал об оставленной им за воротами Кате. Он отгородился от этой девчонки, укрылся от нее на этой мужской территории, и ему не нужно было сейчас думать о том, что ей сказать, и о том, не попадет ли он случайно впросак, если скажет что-то не то, и мозг его не был отягощен анализом сказанного Катей. На Корнышева снизошло просветление и необыкновенное спокойствие, которое – он это точно знал! – продлится ровно столько, сколько он пробудет на территории монастыря. Он глубоко вздохнул, открыл глаза и вдруг увидел прямо перед собой крест, не замеченный им раньше. Тот самый крест, о котором ему рассказывала Екатерина. Откуда она знала? Прочитала где-то. В какой-нибудь книжке для туристов. Но дальше ворот ее не могли пропустить. А до ворот дорога ей знакомая. Была здесь, уже поднималась на гору когда-то. С Ванькой своим, не иначе.

Он обнаружил, что снова думает о Кате и что безмятежность его покинула, и, раздосадованный, вышел из церкви. Во внутреннем дворе-колодце на скамье сидел молодой монах, перебирал простенькие четки. Их взгляды встретились. Черные, как смола, глаза. Черные одежды. Интересно, этот парень действительно верит в бога? Он так высоко забрался на гору и поселился в монастыре для того, чтобы быть ближе к богу? Или только для того, чтобы быть дальше от людей? Дальше от людей… Как Алла Михайловна Ведьмакина. Уехала с детьми на Кипр. Тоже подальше от людей. От тех, кто ее знал прежде. Уезжают не к кому. Уезжают от кого. Они и сейчас боятся. Годы прошли, а они не возвращаются. И по своей воле не вернутся.

* * *

Корнышев вышел к ожидавшей его Кате с видом умиротворенным и благодарным. Катя смотрела на него с выжидательной улыбкой. Корнышев приблизился, осторожно взял руку девушки в свою и поцеловал ее. Катя смутилась.

– Удивительное место! – голосом расчувствовавшегося человека, которому только что открылась истина, произнес Корнышев.

– Вам понравилось? – обрадовалась Катя.

– Очень! Как жаль, что дорога туда вам закрыта. Вы ведь за этими воротами не были никогда?

– Разумеется, нет.

– Но кого-то вы сюда привозили, – понимающе улыбнулся Корнышев. – Ваню?

Улыбку с Катиного лица будто ветром сдуло.

– Да, – коротко ответила девушка.

– Вы на меня, пожалуйста, не сердитесь, – попросил Корнышев. – Вам, может быть, когда-то и кажется, что я говорю что-то не то, но я не со зла, честное слово…

– Я не сержусь. Просто тема для меня такая…

– Неприятная? – подсказал Корнышев.

– Да.

– Напрасно вы на своего молодого человека обижаетесь, – сказал беспечно Корнышев. – Вы ведь его девушку даже не видели. Ее, может быть, и в природе не существует.

Катя полыхнула в ответ взглядом. Корнышев демонстративно этого взгляда не заметил.

– Ваш папа мог придумать, – продолжал он с прежней беспечностью в голосе. – Про то, что у вас есть соперница. Он ревновал вас, может быть, по-отцовски, а?

Он умышленно ее терзал, потому что другой возможности что-нибудь дополнительное из нее вытянуть о таинственной девушке по имени Женя можно было долго дожидаться.

– Давайте не будем об этом говорить, – взмолилась Катя.

– Ее не было, этой Жени, – с настойчивостью инквизитора продолжал гнуть свое Корнышев.

– Была! – сказала Катя в отчаянии.

– А доказательства? – шутливо парировал Корнышев.

Она бы его отбрила давным-давно, потому что он делал ей больно и оттого ей было неуютно рядом с ним в эту минуту, но она не смела ни сердиться, ни дерзить, поскольку он был для нее больше чем просто спутник.

– Она есть, эта Женя, – сказала Катя, страдая. – Вы просто не знаете всего. У нас из-за нее фактически семья распалась.

– Из-за Жени? – приподнял бровь Корнышев.

– Да. Дело в том, что мой папа и она… В общем, там такая некрасивая история…

– Ваш папа хотел уйти из семьи? – догадался Корнышев.

– Да.

* * *

Генерал Калюжный был в кабинете один. Сидел за столом и рассматривал какую-то книжицу, и, когда Горецкий вошел, Калюжный эту книжицу отложил в сторону, поднял на Горецкого глаза и сказал голосом доброго дядьки-опекуна:

– С приездом!

– Спасибо, – сказал Горецкий.

Он даже не сразу сообразил, что не доложил о своем прибытии по всей форме – так его сбил с толку отеческий тон Калюжного.

– Товарищ генерал!..

– Да ладно тебе! – махнул рукой Калюжный. – Не подпрыгивай. Тяжеловато пришлось?

– Приятного мало, товарищ генерал, – честно признался Горецкий. – По могилам мне еще шнырять не приходилось. Я видеозапись привез, акт вскрытия захоронения, объяснения лиц, причастных…

– Не Алтынов там, – проявил чудеса прозорливости Калюжный.

– Так точно! Останки ушли на экспертизу, скорого результата не обещают, но кое-что мне специалисты сказали уже сейчас. Это не Алтынов, а человек, имевший рост сантиметров на двадцать пять меньший, чем у Алтынова. Пол мужской. Почти наверняка это подросток. Имеются повреждения в теменной части, а также повреждения грудной клетки и конечностей. И ни малейших следов ожогов, хотя наш рязанский убийца якобы облил трупы бензином и поджег. В общем, явно левый чей-то труп. Чужой. Могли взять чей-то невостребованный труп. Какого-нибудь пацана, забитого ногами в драке. Эксперты обещали внешность реконструировать, но это все не скоро.

– Да и не к чему оно, – сказал Калюжный. – Нас это в поисках не продвинет.

– Получается, что Алтынов жив, – подвел итог Горецкий. – Мать его, кстати, до сих пор с этой мыслью не может свыкнуться. Как бы на этой почве у нее проблемы с психикой не возникли.

– Как думаешь, она действительно не знала, что ее сын жив?

– Думаю, что да. Такое горе не сыграешь. Но я подумал, товарищ генерал, что надо бы за ней присмотреть. Приставить к ней людей, чтобы понаблюдали…

Говоря это, Горецкий смотрел на генерала и вдруг осекся, что-то прочитав в глазах собеседника. Сдержанная ирония там была, как показалось Горецкому. Превосходство человека, который знает и умеет гораздо больше, чем Горецкий. Да давным-давно за теткой этой там присматривают, запоздало догадался Горецкий. С первого же дня, как всплыла фамилия Алтынов. Люди Калюжного там сидят безвылазно и в три смены каждый шаг этой тетки отслеживают в надежде, что Ваня Алтынов сделает опрометчивый шаг и даст знать о себе матери.

– Вот такие мои предложения, – пробормотал Горецкий.

С тех самых пор, как он пришел работать к Калюжному, он чувствовал, что не вписался, что не стал здесь своим, что он пришлый. Вроде как на временном соглашении он – выполнит свою часть работы, и распрощаются с ним без сожаления.

Надо отдать должное Калюжному: он не позволил собеседнику окончательно скиснуть. Двинул по столу бумаги, произнес деловым тоном:

– Женщину эту мы отработаем, конечно. Но на нее надежды мало. Главное – убийца этот рязанский и его семейка. Через Кипр все шло, и там нам надо копать. Корнышев в течение недели должен вернуться. И вы крутите этого рязанца фальшивого, что хотите с ним делайте, но чтобы был мне результат!

Он еще некоторое время накачивал Горецкого, задачи формулировал, потом поднялся и, продолжая речь, стал ходить по кабинету, и в какой-то момент, когда он оказался у окна и стоял спиной к Горецкому, Илья быстрым движением озорника-школьника взял с генеральского стола ту книжицу, которую Калюжный перед его приходом рассматривал, и заглянул в нее.

Это был паспорт на имя Али Рустамова, уроженца города Махачкалы.

* * *

Разговор с Ивановым Горецкий начал с того, что продемонстрировал ему одну из множества фотографий, привезенных из Воронежа. Иванов взял карточку в руки, взглянул на снимок, дрогнул и испуганно посмотрел на Горецкого.

– Как вы думаете – что это такое? – с невозмутимым видом спросил Горецкий.

– Я не знаю, – пробормотал Иванов и положил фотокарточку на стол.

Было заметно, как дрожат его руки.

– В гробу лежат останки убитого вами человека, – пояснил Горецкий. – Помните материалы своего уголовного дела? Вы убили офицера Алтынова, облили труп бензином и подожгли. Мы недавно вскрыли могилу, – кивнул на снимок Горецкий. – В якобы убитом вами офицере метр пятьдесят роста… Вы когда-нибудь видели полутораметровых офицеров?.. И на трупе нет ни малейших следов огня… И получается, что никакой это не Алтынов. Может, вы и не убивали его вовсе – Алтынова?

– Я не помню, – неуверенно ответил Иванов.

Рядом с воронежской фотографией Горецкий положил уже знакомое Иванову удостоверение. С фотографии на удостоверении на Иванова смотрел моложавый мужчина.

– Ведьмакин Александр Никифорович, – прочитал в удостоверении Горецкий. – Это ведь вы!

Он поднял глаза на собеседника.

– Вы говорили, – осторожно подтвердил Иванов. – Я помню.

– Я надеюсь, у вас в памяти что-нибудь всплыло после того нашего разговора, – предположил Горецкий.

Иванов покачал головой. Не вспомнилось ему. Горецкий терпеливо ждал. Иванов понял, что просто отмолчаться у него не получится.

– Я не помню, – сказал он.

– Надо вспоминать, – настаивал Горецкий.

– Зачем?

– То есть как? – пожал плечами Горецкий. – Мы уже столько времени с вами бьемся, пытаемся вас раскачать…

– А зачем… раскачать?..

Во взгляде Иванова угадывалась опасливая настороженность человека, который давно научился никому не доверять.

– У вас в камере есть зеркало? – спросил Горецкий.

Его вопрос поставил Иванова в тупик.

– Нет, – сказал Иванов растерянно, теряясь в догадках относительно того, чего от него хотят на этот раз.

Горецкий достал из ящика стола прямоугольник зеркала, протянул собеседнику:

– Взгляните на себя!

Иванов посмотрел на свое отражение, и его собственный вид явно ему не понравился.

– Да-а, – пробормотал он обескураженно. – Ну и рожа!

А Горецкий уже двигал по столу удостоверение полковника Ведьмакина. Иванов не сразу заметил его манипуляции, а когда он все-таки обратил внимание на фотографию на удостоверении, Горецкий подсказал тоном свойским и доверительным:

– Вы сравните фотографию и свое отражение в зеркале.

Взгляд Иванова переметнулся с фотографии на отражение и обратно.

– Да-а, – протянул он озадаченно, угадав какое-то сходство. – Ловко!

И в его взгляде добавилось настороженности.

– «Ловко» – что? – уточнил Горецкий. – Какое-нибудь объяснение у вас всему этому имеется?

– Нарисовали вы тут меня классно, – оценил Иванов. – Ну прямо офицер!

– Так ведь вы офицер и есть, – сказал вкрадчиво Горецкий. – И я вам еще не все сказал, Виталий Сергеевич. Вы двух человек убили, если верить материалам уголовного дела. Вы убили старшего лейтенанта Алтынова Ивана Константиновича и полковника Ведьмакина Александра Никифоровича. Только Ведьмакин – это вы и есть! Вы за убийство самого себя приговорены судом и отбываете пожизненное заключение. У вас по расписанию подъем и по расписанию отбой, вас три раза в день кормят, у вас прогулки ежедневные, наверное, предусмотрены, и вообще вы вполне живой и даже не болеете, хотя по материалам уголовного дела вы давно убиты и кремированы.

– Как же так?! – спросил изумленный Иванов-Ведьмакин, у которого в голове воцарился хаос и куда уж ему было что-нибудь понять в словах собеседника, тут хотя бы мысли разбежавшиеся собрать.

– Вот и я удивляюсь, – все тем же вкрадчивым голосом сказал Горецкий. – Нестыковочка получается! Вы на нарах паритесь, а трупов-то нет! Один труп просто исчез, а другой прямо передо мной сейчас сидит, вполне живым выглядит и даже не кашляет!

* * *

– Вам нравится Ларнака? – спросил у Кати Корнышев.

– Мне больше нравится Лимасол.

– Почему?

– Там много наших.

– Россиян?

– Да.

– Я так понял, что вы не очень-то охотно шли на контакт, – уловил несоответствие Корнышев. – Старались с русскими не общаться.

– Да, это правда, – подтвердила Катя. – И все равно, когда я слышу русскую речь, я стараюсь держаться где-то поблизости.

– Подслушиваете? – улыбнулся Корнышев.

– Получается, что так, – улыбнулась в ответ Катя.

На самом деле ей не слова были важны, а мелодия речи. Она русскую речь слушала как музыку. Запретную музыку. А запретный плод всегда сладок.

– И еще Лимасол как-то живее, – сказала Катя. – На Кипре город – это и не город, по нашим меркам. В Лимасоле сто сорок тысяч жителей, в столице, в Никосии, – сто восемьдесят, у нас в крупном райцентре столько можно насчитать, наверное. Но в Лимасоле все-таки какая-то жизнь. Офисы. Банки. Служащие ходят. Не просто курорт. Город.

– Но в Ларнаке красиво, – возразил Корнышев. – Я помню, как-то случайно заехал на набережную. Красиво: пальмы, фонари…

– Пальмовая набережная.

– Может, завернем? – предложил Корнышев.

– Конечно! – с готовностью отозвалась Катя и развернула машину.

Попетляв по лабиринту улиц, она безошибочно привезла Корнышева туда, где он когда-то оказался совершенно случайно. Море. Песок пляжа. Причал. Частокол мачт – на воде покачивались яхты.

– Красиво, – сказал Корнышев. – Я иногда завидую людям, которые могут подняться на борт яхты и плыть в одиночестве, не видя берега.

– Вам плохо на берегу? – улыбнулась Катя.

– Иногда бывает плохо.

– А мне, наоборот, не хватает общения.

Значит, все правильно он про нее понял. Ей одиноко на этом острове, и потому она рвется в Москву, где у нее были друзья, были соседи, которых совсем необязательно было сторониться, и где у нее была нормальная жизнь.

Оставив машину на набережной, они пошли по причалу. Слева были яхты, много яхт, справа покачивались на волнах прогулочные катера, некоторые из них были довольно внушительных размеров: двухпалубные, с каютами, с площадками для танцев. Корнышев не мог оторвать от них взгляд. Наводящий лоск на палубе одного из катеров пожилой киприот приветливо улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы, и крикнул:

– Холидей? Вэлком! Си трэвел! Супер трэвел!

– Предлагает прокатить, – сказала Катя. – Все, как вы хотели: море вокруг, а берег далеко.

И с других катеров на них уже смотрели с интересом, видя в них потенциальных клиентов.

– Эй! Добро пожаловать! – крикнул по-русски загорелый парень с соседнего катера. – Вы из России?

– Да! – радостно ответила Катя прежде, чем Корнышев успел что-либо сказать.

– Будете плавать? – крикнул парень. – У нас скидки!

Катя посмотрела на Корнышева.

– Я не против, – сказал Корнышев. – Это было бы здорово.

– Здорово! – эхом отозвалась Катя.

– Я хочу вам подарить Лимасол, – сказал Корнышев. – Который вам так нравится. Представляете: вечер, город залит огнями, и мы видим его с воды…

– Ой! – озорно сказала Катя и засмеялась.

Она уже знала, какие необыкновенные сюрпризы способен преподнести Корнышев.

– Вы плаваете до Лимасола? – спросил у парня Корнышев.

– Хоть вокруг всего острова! – засмеялся парень.

– Тогда вечером, – сказал Корнышев.

– Вечером? – переспросила Катя с видом ребенка, у которого только что перед самым носом помахали желанным леденцом и тут же этот леденец спрятали, пообещав угостить когда-нибудь потом.

– Ну конечно! – мягким голосом, как только и можно разговаривать с маленьким ребенком, ответил Корнышев. – Огни, блики на воде, мы на палубе пьем шампанское…

– Вечера можно и не ждать! – заволновался парень. – Шампанское я вам и сейчас обеспечу!

– Мы никуда от вас не денемся! – засмеялся Корнышев, легко догадавшись, что парень боится упустить клиентов. – Мы с вами непременно поплывем!

А Катя уже дозревала. Ей вспомнилась, наверное, та волшебная ночь в Москве, и здесь тоже, как мечталось, будет по меньшей мере не хуже.

– И можно на всю ночь! – сказала она. – Я никогда не плавала по морю ночью! Сначала смотрим на Лимасол, а потом купаемся! Прямо с борта прыгаем в воду!

– С борта мы прыгаем? – весело спросил Корнышев у парня.

– А вот! – засуетился парень. – Специальная площадка! Видите? Можно нырять! А еще у нас есть лодка! Можно с лодки!

Он так старался угодить, что было понятно: любые желания будут удовлетворены, вплоть до безумных.

– Может, взять с собой Никифора? – сказал Корнышев.

– Правда? – не осмелилась поверить Катя.

– Вы до сих пор печалитесь, что в Москву слетали без него, – напомнил Корнышев. – Но ему нельзя было в Москву. А здесь совсем другое дело. Ему ведь так же скучно, как и вам, наверное.

– Скучно!

– Вот видите!

– А мама? Ей тоже можно?

– Я не знаю, – пожал плечами Корнышев. – Как-то не думал об этом.

– Если больше трех человек – тогда скидка! – сказал с борта катера сообразительный парень.

– Вот! – обрадовалась Катя. – Еще и скидку заработаем! Давайте маму тоже возьмем!

– А она захочет?

– Ну, конечно!

– А если она и сама откажется, и вам запретит? – продолжал сомневаться Корнышев.

Катя замялась. Значит, подобного развития событий она не исключала.

– У меня есть план, – пришел на помощь девушке Корнышев. – Сделайте ей сюрприз. Вместе с Никифором. Вечером ваша мама делает что?

– Ничего. Скучает.

– Прекрасно! – оценил Корнышев. – Вечер. Ваша мама скучает. Вы с Никифором предлагаете ей прогуляться по набережной. Здесь, должно быть, красиво вечером.

– Здесь красиво! – эхом отозвалась Катя.

– Привозите маму сюда. Короткая прогулка по набережной. Будто случайно сворачиваете на причал. Тут этот катер. Вы поднимаетесь на борт и тут объявляете маме, что катер вами зафрахтован на этот вечер, деньги уже заплачены, тем временем катер отходит от причала, и маме вашей деваться в принципе некуда. Остается пить шампанское и веселиться. Как вам мой план? – обратился Корнышев к парню.

– Супер! – оценил тот.

Ему нравилось все, что могло принести деньги. А с соседних катеров тем временем смотрели завистливым и жадным взглядом конкуренты, и в таких условиях попробуй что-то не так ответь клиенту…

– И мне нравится, – сказала Катя. – Настоящий будет сюрприз. Как здорово вы умеете придумывать! Только я одного не пойму: а где будете вы?

– Я буду где-нибудь в каюте, – пожал плечами Корнышев. – И появлюсь только тогда, когда мы уже отчалим. Тут, наверное, есть какое-нибудь укромное местечко.

– Есть! – с готовностью подтвердил парень. – Обеспечим! Так мы договорились с вами?

– Конечно, – кивнул Корнышев.

– Тогда задаток, пожалуйста! Чтобы, значит, к взаимному удовольствию!

Боялся упустить выгодных клиентов. До сих пор, наверное, не мог поверить, что на сегодня он работой обеспечен.

* * *

– Получается, что я ни за что сижу! – сказал Ведьмакин. – Получается, за чужие грехи отдуваюсь!

– Да не было грехов! – поморщился Горецкий. – Не было ни убийств этих, ни попытки сожжения трупов! Ничего этого не было!

– А за что же меня тогда так?! – еще больше ужаснулся Ведьмакин.

– А вот думайте! – внушительно сказал Горецкий. – Вспоминайте! В ваших же интересах! Зачем вам за несуществующие грехи ответ держать?

– Так ведь выпустить теперь должны! – не очень пока уверенно сказал Ведьмакин. – Ежели я не виноват…

И посмотрел на собеседника с пробуждающейся надеждой.

– За это и сражаемся! – доверительно сообщил Горецкий.

Во взгляде его собеседника по-прежнему угадывалось недоверие, но что-то в Ведьмакине дрогнуло, будто он впервые допустил возможность того, что сидящий напротив человек – не мучитель и не враг, а… А кто?

– А вам вообще что за интерес? – озвучил свою растерянность Ведьмакин.

К ответу на этот вопрос Горецкий был давным-давно готов. И он с удовольствием использовал «домашнюю заготовку». Рядом с ведьмакинским служебным удостоверением он положил свое и получилось очень эффектно. А для усиления эффекта Горецкий сказал прочувствованно:

– Вы такой же, как я. Вы один из нас. И это дело нашей чести – вернуть вам честное имя!

Вот тут Ведьмакина проняло. Вряд ли ему все внезапно вспомнилось, и он снова осознал себя не безграмотным забитым шоферюгой, а офицером спецслужб, но предчувствие смены участи оглушило его, всколыхнуло черное болото искалеченной памяти.

– Вы офицер, полковник! – продолжал свои попытки растормошить собеседника Горецкий. – У вас вот таких офицеров, как я, в подчинении было несколько десятков, я так думаю. Один из них – Иван Алтынов, это имя нами установлено доподлинно. Остальных мы пока не знаем, но надеемся их разыскать с вашей помощью.

Ведьмакин слушал молча и никак не реагировал.

– Алтынова вы помните, – вкрадчиво сказал Горецкий. – И даже убить его хотели. Это вы сами мне недавно рассказывали. Провинился перед вами Алтынов?

– Алтынов был офицер, – с невообразимо задумчивым видом произнес Ведьмакин, еще пять минут назад шофер и убийца, а ныне уже почти полковник, но комичности в его поведении не было ни грамма, потому что он и в самом деле был полковником.

– Правильно, офицер! – с готовностью подтвердил Горецкий.

– Хороший был офицер…

– Вы его помните? – проявил нетерпение Горецкий. – Сможете лицо вспомнить?

– Так ведь мне показывали… Фотокарточку его, в смысле.

– А без фотокарточки? – торопил события Горецкий. – Помните его в жизни?

– Ну конечно, – ответил Ведьмакин, хотя вид при этом имел крайне неуверенный.

Просто он хотел помочь Горецкому. Сделать доброе дело человеку, который ему, как сегодня оказалось, совсем не враг.

– Вы с ним вместе на Кипре работали! – подсказал Горецкий. – Кипр! Помните? Маслины! Апельсины! Море! Жара страшная там летом! Жару вы помните?

Горецкий быстрым движением крутанул на гибком штативе плафон настольной лампы, направляя яркий луч света в лицо своему собеседнику, Ведьмакина ослепило и обдало жаром от близкой стопятидесятиваттной лампочки, он зажмурился и захлебнулся воздухом от неожиданности, и вдруг сказал:

– Катя!

Горецкий обмер. Медленно-медленно опустил плафон лампы, позволяя Ведьмакину вздохнуть свободно и открыть глаза. Ведьмакин взмахнул ресницами, посмотрел на собеседника.

– Что – «Катя»? – тихо спросил Горецкий, все еще не веря в то, что ему удалось растормошить собеседника. – Кто такая Катя?

– Я не знаю, – пробормотал Ведьмакин беспомощно.

– Но ведь вы почему-то сказали – «Катя»! – тормошил его Горецкий.

– Я не знаю, – повторил Ведьмакин.

У него был крайне озадаченный вид. Что-то очень важное для него сейчас всплыло, но в чем ценность этого воспоминания – он понять не мог и мучился от собственной беспомощности.

* * *

Катя вид имела заговорщицкий. Никифор держался молодцом, старательно изображая скучающего туриста на прогулке, зато Катя была – вылитый Джеймс Бонд на задании.

– Катька! – сказала что-то заподозрившая Алла Михайловна и шутливо пригрозила дочери пальцем. – Я тебя не узнаю. Что-то с тобой происходит!

Екатерина хихикнула. Никифор глянул на нее строго, и Катя тайну сохранила, потому как такой у них с братом был уговор.

После захода солнца набережная в Ларнаке приобрела по-средиземноморскому романтичный вид. Круглые плафоны фонарей отбрасывали свет, который растворялся в бархатистой тьме южной ночи. Пальмы казались декорациями в какой-то театральной постановке. Вместе с волнующими запахами вкусностей и специй из близлежащей таверны приплывала греческая мелодия, которую тут же подхватывал и уносил куда-то далеко легкий пахучий ветер.

Семейство Ведьмакиных прошло по набережной и как бы случайно оказалось у причала. Покачивались на волнах яхты и катера. На мачте одной из яхт горел фонарь, мачта раскачивалась, и казалось, что эта какая-то звезда обезумела и мечется по ночному небу. Кое-где на островках плавучей тверди кипела жизнь: там угадывались силуэты людей и доносилась разноязыкая речь морских странников, нашедших кратковременный приют в бухте Ларнаки.

Ведьмакины шли по причалу, Катя скользнула взглядом по пришвартованным катерам, выискивая знакомое название, нашла, обрадовалась и незаметно сжала руку брата. Катер был расцвечен огнями, и в каютах его горел свет, но нигде не было видно людей. Катя шаловливой кошкой перебежала по трапу на палубу, Алла Михайловна остановилась, не решаясь последовать за дочерью, но Никифор потянул ее за собой:

– Пойдем, ма!

– А можно? – сомневалась Ведьмакина, делая неуверенный шаг.

– Конечно, можно! – сказал Никифор.

И они вдвоем поднялись на палубу. Катя уже бежала вперед, на нос катера, огибая палубную надстройку и заглядывая по пути во все иллюминаторы подряд, и Алла Михайловна с Никифором последовали за ней.

Катя стояла на носу и смотрела на близкий берег, протянувшийся по правую руку, – там была набережная, по которой они только что шли и где оставили свою машину, там были отели, где светились окна, а слева огней не было, и туда они сейчас должны были отправиться.

Какой-то шум послышался на корме, Алла Михайловна предположила, что сейчас объявится хозяин катера и выставит их на причал, но дети ее отвлекли, а сразу после этого застучал громче двигатель, спрятанный где-то под палубой, борта близстоящих катеров дрогнули и поплыли назад, а в следующее мгновение Алла Михайловна поняла, что это не те катера плывут, а их катер отчалил, всполошилась, но по-настоящему испугаться не успела, потому что готовая к такому повороту событий Катя счастливо засмеялась, радуясь тому, что все задуманное у них получилось, обняла мать и закричала:

– Сюрприз! Ура!

– Ура-а-а! – кричал Никифор.

– Да что такое? – не понимала Алла Михайловна.

– Сюрприз! – тараторила Катя. – Прогулка по ночному морю.

Залитый огнями берег проплывал справа по борту, до него было совсем близко и потому не страшно. И подрастерявшаяся Алла Михайловна засмеялась неуверенно.

– Вы это серьезно? – спрашивала она. – Вы меня разыгрываете! Ника! – посмотрела на сына, ожидая разъяснений.

– Прогулка, – сказал Никифор. – По морю. Все верно.

– Вы все подстроили?

– Ну конечно, – сказал Никифор. – Это Катька постаралась.

Катер принял левее и стал удаляться от берега.

– Нет! Я не верю! Да что происходит? – все еще не могла прийти в себя Алла Михайловна. – Чей это корабль?

– Я не знаю, – честно призналась Катя, подставляя лицо свежему морскому ветру.

– Давайте возвращаться! – дозревала Ведьмакина. – Ребята! Хватит этих шуточек!

Она уже обнаружила, что их судно удаляется от берега, и ее охватила тревога.

– Катя! Это ты придумала? Кто нас тут катает?

Алла Михайловна твердо решила прервать эту странную поездку и вернуться к берегу, развернулась, чтобы отправиться на поиски кого-нибудь из команды, и обмерла, обнаружив появившегося из-за палубной надстройки Корнышева.

Корнышев приветливо ей улыбался, а Алла Михайловна все равно испугалась так, будто ей явился ее убитый где-то в России и самым невероятным образом вдруг воскресший муж, – у нее лицо стало белое как мел, и она схватилась за поручень, чтобы не упасть.

– Мамуля! – сказала Катя. – С нами поплывет Святослав Геннадьевич!

Алла Михайловна смотрела на приближающегося Корнышева остановившимся взглядом, а из динамиков вдруг полилась веселая греческая мелодия, и из-за спины Корнышева вынырнул одетый официантом парень, тот самый, которого Катя видела сегодня днем. Парень нес поднос, заставленный фужерами с шампанским.

– Добрый вечер! – сказал Корнышев, приблизившись.

И его голос будто заставил Аллу Михайловну очнуться.

– Мы возвращаемся! – объявила она. – Немедленно возвращаемся на берег!

Она сильно испугалась, но пока еще держала себя в руках, хотя проступившая бледность ее выдавала. Корнышев всмотрелся в ее лицо, все понял и спросил:

– Можно вас на два слова?

После чего улыбнулся Кате ободряюще. И все выглядело так, что он хочет переговорить с Аллой Михайловной наедине, чтобы успокоить ее и упросить не портить этот чудесный вечер и морскую прогулку. Алла Михайловна, не купившаяся на корнышевскую улыбку и не ожидающая от него ничего хорошего, все-таки пошла с ним – только для того, чтобы дети не стали свидетелями скандала, который она готова была учинить. Катя уже держала в руках фужер с шампанским. Никифор смеялся и что-то говорил, склонившись к сестре. Официант терпеливо дожидался того момента, когда и Никифор соизволит взять с подноса фужер.

Корнышев уже ушел вперед и ожидал Аллу Михайловну у входа в каюту.

– Я не думаю, что это Катя придумала! – сказала ему Ведьмакина, глядя с неприязнью, но Корнышев ничего ей не ответил, переступил через порог и скрылся в каюте, и Алла Михайловна волей-неволей была вынуждена последовать за ним.

В каюте, нещедро залитой светом единственной лампы, кроме Корнышева, оказался еще один мужчина, которого Алла Михайловна никогда прежде не видела. Ему было лет двадцать пять и по одежде можно было понять, что он – один из членов команды этого подозрительного судна, вот только странность: он не поднялся с дивана при появлении пассажиров, и это Аллу Михайловну неприятно удивило.

Корнышев стоял перед ней.

– Немедленно возвращаемся к берегу! – потребовала Ведьмакина, собрав все свое мужество.

– Я хочу договориться с вами по-хорошему, – сказал Корнышев, и ни улыбки не было сейчас на его лице, ни жалости во взгляде. – Здесь, на корабле, и вы, и оба ваши ребенка…

Ведьмакина ужаснулась, поняв, что пощады не будет.

– Ничего с вашими детьми не случится, – продолжал Корнышев. – Если вы не натворите глупостей.

Молодой человек на диване сделал какое-то движение. Алла Михайловна испуганно обернулась и увидела в руках у незнакомца пистолет.

– Вы ведь знаете, кто я, – сказал Корнышев. – Знаете, в каком я ведомстве служу…

И это прозвучало как угроза. Хотя он ничего особенного вроде не сказал.

– Вы, все трое, нужны мне живые-здоровые, – сообщил Корнышев.

Выдержал паузу и добавил страшное:

– Либо не нужны вовсе.

* * *

– Я сразу поняла, что это к несчастью, – сказала Ведьмакина. – Сразу, как только вас увидела.

– Увидели здесь, на корабле? – уточнил Корнышев, нисколько не обидевшись и не оскорбившись.

– Нет. Тогда, в первый раз. Когда вы пришли к нам домой. Послушайте, дайте мне чего-нибудь выпить! Меня всю трясет!

– Не надо вам ничего пить, – тоном человека, не желающего своему собеседнику зла, ответил Корнышев.

– Почему?

– Глупостей вы наделаете, Алла Михайловна, если будете нетрезвы. Вам сейчас нужно сохранять здравый рассудок и самообладание.

– Для чего? – спросила Ведьмакина, и в ее глазах плеснулась тщательно загоняемая вглубь ярость.

– Нужно, чтобы вы трезво оценили обстановку и поняли, что вам ни в коем случае нельзя со мною ссориться.

Ведьмакина промолчала. Наверное, она и без объяснений Корнышева все хорошо понимала.

– Ключи от вашего дома – где? – спросил Корнышев.

– От какого дома? – упавшим голосом осведомилась Алла Михайловна.

– От вашего дома в Ларнаке.

И снова она побледнела – как совсем недавно это с ней случилось на палубе.

– Вы нас убьете? – спросила непослушными губами Ведьмакина.

Ей до истерики оставалось минута или две, Корнышев угадывал это по ее состоянию. И ее обязательно надо было успокоить.

– Нет, – сказал Корнышев. – Что это за глупости всякие вам лезут в голову?

Он увидел, как Алла Михайловна скосила глаза на пистолет, который безмолвный свидетель их разговора держал в руках, догадался о причинах ее страхов и пояснил:

– Это как раз для того, чтобы вы глупостей не делали. А на самом деле мы ничего плохого не замыслили. Давайте я вам все расскажу, – вполне правдоподобно изобразил он дружелюбие, но Ведьмакина все равно сейчас не верила ни единому его слову. – У нас накопились вопросы. К вам в первую очередь. И мы вас отправляем в Москву…

Алла Михайловна резко вздернула подбородок, выплескивая на Корнышева свой страх.

– В Москву, – подтвердил Корнышев. – Для проведения оперативных мероприятий.

– Каких мероприятий?! – еще больше испугалась Ведьмакина.

Ответ у Корнышева был заготовлен заранее. И он предвкушал реакцию своей собеседницы. Вот он ей сейчас скажет…

– Оперативных мероприятий по розыску вашего мужа, – произнес заготовленную фразу Корнышев. – У нас есть сведения, что он жив.

Корнышев всегда знал, что, если человек находится на грани истерики, его можно вернуть в нормальное состояние либо лаской и увещеваниями – это долгий путь, – либо чем-то человека шокируя. Шок – это как сильнодействующее лекарство в безвыходных ситуациях. И сейчас он шокировал. Но искомого результата не достиг. Только дрогнули ресницы у Аллы Михайловны, и сразу после этого лицо ее сделалось неподвижное, словно маска. Неприятный сюрприз для Корнышева. Он молчал, пытаясь осмыслить происходящее. Из всех возможных объяснений только одно-единственное ему казалось более-менее правдоподобным.

– У вас ведь тоже были на этот счет какие-то подозрения, – озвучил он свою версию.

– Какие подозрения? – метнула в него нервным взглядом Ведьмакина.

– Что ваш супруг не погиб, возможно.

– Я ничего такого не знаю, – сказала Ведьмакина и поджала губы. И откуда ей действительно знать?

– Но подозрения такие у вас были? – на всякий случай дожимал собеседницу Корнышев.

Он быстро свыкался с мыслью о том, что она если и не знала наверняка, то хотя бы могла догадываться, и все, что он знал о ней, о ее муже и об их отношениях, пускай даже информация была скудна и обрывочна, стало выстраиваться в какую-то систему, где уже угадывались очертания логической цепочки.

– Вас ведь не удивили мои слова, – подсказал Корнышев. – Не поразились вы. Получается, что могли ожидать чего-то подобного от своего супруга. У вас проблемы были… В отношениях… В последнее время…

– Какие проблемы? – сухо уточнила Алла Михайловна.

– Я же говорю – в отношениях, – терпеливо объяснял Корнышев.

– Откуда вы знаете? – спросила женщина, этим вопросом выдавая себя.

– Знаю, – пожал плечами Корнышев. – Вам известно, что у него начались отношения… Ну, вы знаете, с кем…

Он блефовал, но чутье подсказывало ему, что он движется в правильном направлении. И уж по крайней мере, он сейчас ничем не рисковал.

– Это касается только нас двоих! – с прежней сухостью сообщила Ведьмакина, не замечая, как втягивается в трясину неприятного для себя разговора, откуда ей теперь при всем желании не выбраться.

– Это касается не только вас, – поправил собеседницу Корнышев. – Поскольку ваш супруг имел обязательства не только перед вами, как частное лицо, но и перед Родиной. Как офицер.

Услышав подзабытые за последние годы слова о Родине и долге, Ведьмакина словно очнулась. Посмотрела на Корнышева внимательно.

– И мы вашего мужа будем искать, – сказал Корнышев. – А вы нам будете в этом помогать. И мы его обязательно найдем!

Что-то в ней поменялось. Настороженность во взгляде не растаяла, но испуг уже проходил. Корнышев понял, что не ошибся, когда решил приоткрыть перед ней карты. Когда Ведьмакина уяснила для себя суть происходящего, всякие глупые мысли уже не терзали ее. Все расставлялось по своим местам. Корнышев ищет Ведьмакина, а Алла Михайловна и ее дети интересуют Корнышева лишь постольку, поскольку они могут помочь ему в поисках. И ни самой Алле Михайловне, ни ее детям это непосредственно ничем не грозит. Она заметно успокоилась, хотя движения ее еще сохраняли нервическую порывистость.

– Мы действительно вывезем вас в Москву, – сказал Корнышев. – Это не похищение, ни в коем случае. Считайте, что вам прислали повестку, а мы всего лишь помогаем вам добраться до нужного вам кабинета в положенный срок, чтобы у вас не возникало проблем из-за опоздания.

Корнышев не улыбнулся, но понятно было, что его слова – это такая сладкая оболочка для горькой пилюли, и лучше эту пилюлю проглотить не морщась, потому что глотать все равно придется. Алла Михайловна поняла. Неглупая была женщина.

– А я еще вернусь в Ларнаку, – сказал Корнышев. – И посещу ваш дом.

Ведьмакина нахмурилась.

– Так надо, – спокойно отреагировал на ее реакцию Корнышев. – Ключи от дома у вас?

Ведьмакина достала из сумочки ключи и выложила их на низенький, похожий на журнальный, столик. Чем дальше судно уносило ее от кипрского берега, тем ближе она, хотя бы в мыслях, оказывалась к берегу родному, и из кипрской действительности она перемещалась в более для нее привычную, где бесполезно спрашивать, по какому праву, и глупо требовать каких-либо гарантий – и в ее поведении уже проявлялась безучастная покорность, охватывающая человека перед непреодолимой и безжалостной силой.

Корнышев смахнул ключи со стола и спрятал их в карман, после чего спросил будничным тоном:

– Какие-нибудь бумаги остались после вашего мужа?

– Нет.

– Неужели он все вывез? – недоверчиво глянул Корнышев.

– Я даю вам честное слово.

Честность ее на родине проверят.

– Хорошо, – невозмутимо кивнул Корнышев. – А ваши семейные бумаги в доме где хранятся?

– Какие бумаги?

– Меня интересует абсолютно все. Начиная с фотографий и заканчивая счетами за электричество и личными письмами.

– В моей комнате, – безропотно сдалась Ведьмакина. – Наверху, рядом с кабинетом.

– У вас там сейф?

– Нет, все бумаги хранятся в ящиках трюмо.

– Ящики заперты?

– Нет.

– Какая-нибудь сигнализация в доме есть?

– Нет.

– У кого-нибудь еще есть ключи от вашего дома? – спросил Корнышев.

Женщина покачала головой.

– То есть никто внезапно прийти туда не может? – прямо спросил Корнышев.

– Нет.

– А соседи? Вы их знаете?

– Так, – пожала плечами Алла Михайловна. – Здороваемся.

– Кто они? Русские?

– Справа от нас англичане – пенсионеры. Семейная пара. Купили дом, но летом они не живут, приедут только в октябре. Они на Кипре зиму проводят. А слева киприоты, муж с женой и двое детей. Те сейчас дома.

– Их может удивить мое появление?.. Без вас…

Ведьмакина подумала.

– А вы на машине приедете? – спросила она.

– На машине, – ответил Корнышев. – На автомобиле вашей дочери.

Ведьмакина судорожно вздохнула. Все-таки ей пока было трудно привыкнуть, что Корнышев теперь распоряжается всем с пугающей бесцеремонностью.

– Там у нас площадка перед домом, – сказала Алла Михайловна. – Парковка для машины. Если заехать на эту площадку, то от соседнего дома не видно, кто там приехал.

– Хорошо, – кивнул Корнышев. – Скажите, а где еще могут храниться ваши семейные бумаги?

Алла Михайловна посмотрела непонимающе.

– Здесь, на Кипре, – пояснил Корнышев. – Может быть, вы часть бумаг передали кому-нибудь на хранение?

– Нет, мы ни с кем так близко не общаемся.

Ведьмакина подумала и добавила, чтобы у собеседника не оставалось ни малейших сомнений в ее искренности:

– Я никому на Кипре не доверяю… И вообще я никому не доверяю…

– Значит, сейф?

– Что, простите? – не поняла Ведьмакина.

– Сейф в кипрском банке, – доброжелательно подсказал Корнышев.

– Нет, – сказала Ведьмакина.

Излишне поспешно сказала. Нервно сказала. Неискренне. Корнышев взглядом дал ей понять, что неискренность эту заметил. Ведьмакина поджала губы, демонстрируя, что будет стоять на своем.

– Вы отпираться будете потому, что вам просто теперь неудобно сказать «да», когда вы уже успели сказать «нет»? Или вам в том сейфе есть что скрывать? – спросил Корнышев, глядя на Ведьмакину взглядом насмешливым и беспощадным.

Демонстрировал, что все равно он не отступится. Ведьмакина уже успела взять себя в руки, поняла, что ключ от банковской ячейки Корнышев непременно найдет, и сказала с обреченным видом:

– Ничего там такого особенного не хранится.

– А что же там хранится? – уточнил Корнышев тоном доктора, от которого не надо ничего скрывать, а надо безраздельно доверять и говорить все, как есть.

– Там личное, – хмурилась Ведьмакина.

– Что именно?

Она ответила лживым взглядом женщины, которой есть что скрывать. Она вроде даже облегчение испытала, как показалось Корнышеву. Какой-то вызов в ее взгляде был.

– У кого есть доступ к сейфу? – спросил Корнышев.

– У меня.

– А еще у кого?

– Только у меня, – сообщила Ведьмакина и явно сделала это с удовольствием.

Это был ее мстительный укус. Корнышев имел над ней практически неограниченную власть, но было нечто такое, где он ничего не мог поделать, как ни бейся.

– Где находится это отделение банка? – спросил Корнышев. – В котором ваш сейф. Здесь, в Ларнаке?

– Да.

И снова Корнышев спросил:

– Кто-нибудь, кроме вас, может воспользоваться этой ячейкой?

И снова женщина ответила не без удовольствия:

– Нет! Только я!

Корнышев вышел из каюты, не сказав ни слова. Его напарник остался сторожить Аллу Михайловну. Ведьмакина занервничала. Возможно, Корнышев отправился к ее детям и будет расспрашивать их о злополучном сейфе. А ведь они тут вовсе ни при чем, господи. Алла Михайловна покусывала губы и прислушивалась к звукам за стенами каюты, но слышала только шум двигателя да греческую музыку, льющуюся из динамиков.

Вернулся Корнышев. Алла Михайловна встретила его обеспокоенным вопросительным взглядом.

– Я вас проверял, – без тени улыбки сообщил ей Корнышев. – Теперь еще несколько вопросов. Скажите, кто на Кипре мог контактировать с вашим мужем?

– Простите, я не совсем поняла, – призналась Алла Михайловна.

– С кем ваш супруг здесь мог общаться? Меня интересуют люди, которые могли с ним соприкасаться по работе.

– По чьей работе? По его?

– Ну естественно!

– Ваня Алтынов.

Дался ей этот Алтынов!

– Про него вы уже говорили, – сдержанно напомнил Корнышев. – Раньше.

– Если вы это помните, то должны помнить и то, что больше я вам никого назвать не смогла.

– Не смогли? Или не захотели? – уточнил Корнышев.

– Не смогла, – стояла на своем женщина.

– Еще вопрос. Какими суммами оперирует ваша семья? Сколько у вашей семьи денег? Сто тысяч долларов? Миллион? Миллиард?

Ведьмакина растерялась. То ли бесцеремонность вопроса ее поставила в тупик, то ли размер цифр огорошил.

– Да вы что! – пробормотала она. – Мы на зарплату живем!

– На какую зарплату? – пришел черед удивляться Корнышеву.

– На Никифора зарплату. Я еще иногда кое-что зарабатываю.

– Чем вы зарабатываете?

– Я иногда экскурсии вожу. Групповые. Туристы из России. Тут античные развалины. И еще есть горные монастыри. В сезон гидов не хватает и можно подзаработать. Я иногда и Катерину, дочку свою, отправляю провести экскурсию. Лишние деньги не помешают.

Вот откуда у Кати такое знание Кипра, понял Корнышев.

– Скажите, а ваш супруг никогда не намекал вам, что где-нибудь есть место… какой-нибудь счет в банке… или что просто есть какие-то люди, к которым можно прийти в тяжелую минуту…

Алле Михайловне показалось, что их судно застопорило ход, и она насторожилась, но Корнышев продолжил как ни в чем не бывало:

– И там можно разжиться деньгами…

Он внимательно смотрел на Ведьмакину, ожидая ответа.

– Нет, не говорил, – ответила озадаченная Алла Михайловна.

– И что же он, уехал, не оставив вам никаких средств? – не поверил Корнышев. – Даже не позаботился, на что вы будете жить…

– Он же ненадолго уезжал, – нахмурилась Ведьмакина.

– Минуточку! – уловил несоответствие Корнышев. – Но я так понимаю, что, когда ваш супруг уезжал с Кипра, отношения между вами уже были не ахти…

– Допустим, – еще больше хмурилась женщина.

– И могло так получиться, что он уезжает насовсем, – гнул свое Корнышев.

– Пускай будет так!

– И если с вами у него отношения испортились, то уж с детьми-то ему делить было нечего, – рассудительно сказал Корнышев. – И их он не мог оставить без денег.

– Он не оставил.

– Без денег не оставил? – оживился Корнышев. – И много он оставил на молочишко?

– Тысяч пять.

– Пять тысяч? – безмерно удивился малости названной суммы Корнышев. – Долларов?

– Нет, паундов. Кипрских фунтов. Если в долларах – тогда тысяч десять.

И все равно получалось негусто.

– И это все? – спросил Корнышев.

– Это не такие маленькие деньги! – поджала губы Ведьмакина.

Но и не такие большие. Оставил бы Ведьмакин денег много – не пришлось бы его жене и дочке таскаться по жаре, рассказывая разомлевшим туристам об удивительных фактах из кипрской истории.

– Я хочу к своим детям! – вдруг сказала Ведьмакина.

У нее был такой умоляющий взгляд, что казалось: если Корнышев сейчас откажет ей в праве увидеть Никифора и Катю, бедная женщина просто разрыдается.

– Вы увидите их позже, – ответил Корнышев. – В Москве.

И в который уже раз за сегодняшний вечер лицо Ведьмакиной стало белее выбеленного полотна.

– Где они?

Она рванулась прочь из каюты, уже не думая о том, что с нею что-то могут сделать эти люди, не боясь пистолета в руках ее молчаливого стража.

Корнышев остался сидеть на месте и слышал, как кричит Ведьмакина:

– Катя! Никифор! Дети! Катя!

И в каждом следующем крике все явственней проступало материнское безумие. В конце концов, безрезультатно пометавшись по катеру, она снова ворвалась в каюту, но уже растрепанная, перепуганная насмерть, с безумным взглядом, и закричала, брызгая слюной:

– Что вы с ними сделали?!

– Их уже увозит другой катер, – спокойно ответил Корнышев. – Я же говорю: вы встретитесь с ними в Москве. Я думал, что вы отправитесь все вместе, но нам с вами надо вернуться в Ларнаку. Я все переиграл, как видите. Ведь доступ к сейфовой ячейке банка в Ларнаке имеете только вы, не так ли?

* * *

Калюжный вызвал к себе Горецкого, и когда тот пришел, генерал отдал распоряжение никого к нему не пускать и ни с кем не соединять, и все говорило о том, что разговор будет серьезный. Горецкий в подобных случаях чувствовал себя не в своей тарелке, как будто люди здесь занимались важным делом, а он пришел со стороны и ему вынужденно уделяют внимание и носятся с ним, хотя лично он на это не имеет никакого права. А ведь на самом деле и право он имел, и делами теми же самыми важными он наравне со всеми занимался, но не чувствовал он здесь себя своим, и это было самое главное.

– Корнышев задерживается, – сказал генерал. – А дело не ждет. Так что ту информацию, с которой я предполагал ему предложить поработать, я тебе передаю. Как там твой подопечный?

– Ведьмакин? – уточнил Горецкий.

– Да.

– Есть прогресс, – сообщил Горецкий. – Кое-что ему вспоминается.

– Неужели?! – приятно удивился Калюжный.

– Как раз накануне он вспомнил Катю. Катя – это его дочь.

– Он так и сказал, что дочь?

Генералу лапшу на уши не повесишь. Он без труда отделяет зерна от плевел.

– Нет, то, что дочь, – не сказал, – сдержанно ответил Горецкий. – Только имя пока вспомнил. Но это уже хорошо, товарищ генерал. Значит, не все так безнадежно. Если это вспомнил, вспомнит и все остальное.

– Как ты там говорил? – прищурился Калюжный. – Ему надо помогать вспоминать. Давать информацию, которой он, возможно, когда-то владел.

Он скосил глаза на стопку картонных папок, лежащих на краю стола.

– Наши аналитики в союзе с опытными финансистами, с теми, кто понимает в денежных делах и в бизнесе, проанализировали то, что мы им дали в качестве установочных данных, и прикинули, как бы это все могло происходить. Схема получается такая. Раз Ведьмакин долго сидел на Кипре и оттуда руководил всеми операциями по выводу денег из России, то логично было бы предположить, что эти деньги, пускай и не все, но значительная часть, выводились на Кипр. Или через Кипр деньги шли транзитом, но все равно на Кипре какие-то следы этих денег должны были остаться. Я задал финансистам прямой вопрос: как это все могло делаться технически? Где нам искать и что именно мы должны искать? Они мне в один голос говорят: офшоры! То есть фирмы, учрежденные на Кипре не киприотами, а иностранцами. В дела таких фирм кипрские власти нос не суют, позволяют им любые суммы из-за рубежа принимать и в любую страну мира их отправлять – это раз. Налогов с этих сумм киприоты практически никаких не берут – это два. Фамилии истинных хозяев офшоров нигде не публикуются и не фигурируют, а вместо них светятся специально нанимаемые киприоты – это три. Чем, по-твоему, Ведьмакин мог так долго на Кипре заниматься?

– Офшоры открывал, – сказал догадливый Горецкий.

– Правильно! Офшоры открывал и прослеживал, как через них прокачиваются деньги! Ты понял?

– Я про то, что «прокачиваются», – не понял, – честно признался Горецкий. – Деньги все-таки на Кипре или нет?

– Не знаю, – пожал плечами Калюжный. – Это мы в конце концов и установим. С деньгами этими такая история. Возможны три варианта. Первый: деньги закачали в кипрские офшоры и там оставили до лучших времен. Это реальный вариант? Мне не верится.

– Слишком большая сумма, – попытался угадать причину генеральских сомнений Горецкий.

– Да! Такие деньжищи за короткий срок закачать в экономику маленького Кипра – местные банки просто захлебнутся в деньгах. Второй вариант: Кипр – это только транзитная точка, через которую деньги отправились куда-то дальше. Я у финансистов спрашиваю: «дальше» – это куда? Объясняют: на Карибские острова какие-нибудь, потом еще в Тихом океане есть острова. Что за острова? Почему именно туда? Ну, говорят они мне, там офшоры. Стоп! Офшоры! Так ведь на Кипре тоже офшоры! Получается, что те острова от Кипра мало чем отличаются! Значит, нет смысла все деньги без остатка через Кипр транзитом гнать, значит, второй вариант тоже вряд ли возможен. И тут уже предполагается вариант номер три. Кипр использовался как транзитная зона для переброски денег в далекие островные офшоры, но часть этих денег все-таки осталась и на Кипре, потому как Кипр – это тоже офшор!

Калюжный посмотрел победно. Ему эта схема представлялась правдоподобной и логичной, и это означало, что с этой схемой можно работать. Но это было еще не все, как оказалось. Калюжный похлопал ладонью по стопке папок на своем столе и сказал:

– Вся прелесть Кипра заключается в том, что фамилии настоящих владельцев офшоров не известны никому… кроме кипрских властей… А если что-то кому-то – пускай даже под большим секретом! – известно, то эту информацию всегда можно получить.

Он положил перед Горецким одну из папок и раскрыл ее. Столбцы фамилий, среди которых не было ни Смитов, ни Штрассеров, ни Пападопулосов – сплошь фамилии сограждан Калюжного и Горецкого.

– Граждане Российской Федерации, выступавшие в роли учредителей кипрских офшорных фирм, начиная с девяносто пятого года, – сказал Калюжный. – Тех, кто до девяносто пятого года, мы пока не будем рассматривать, нам бы с этими вот разобраться, – он кивнул на папки.

– Сколько же их здесь? – осведомился Горецкий, вглядываясь в столбцы фамилий.

– Несколько тысяч. Если мы возьмем еще и тех, кто до девяносто пятого года, – счет пойдет на десятки тысяч. Тогда офшоры на Кипре открывали очень активно.

– А ведь это деньги, – пробормотал Горецкий. – Огромные деньги, которые выводили из России.

Антонов Виктор Иванович… Антонов Николай Николаевич… Антонов Ярослав Сергеевич… Аптекарев Олег Александрович… Ачишвили Реваз… Ашкенази Игорь Яковлевич…

Каждая фамилия в списке – это чья-то семья… С девяносто пятого года? Много чего уже было за это время. Кто-то из этих людей, возможно, уже разорился, кто-то умер, а кто-то убит. Кто-то наверняка разбогател и уехал из России, а кто-то разбогател, но остался. Но как бы по-разному ни складывались их судьбы, всех их роднило одно: они отметились на Кипре, засветились, и если сейчас к кому-то из них у генерала Калюжного проснется интерес – любого из них, пускай даже вот этого Антонова Ярослава Сергеевича, выдернут в два счета из его размеренной, обеспеченной и сытой жизни, и он вдруг обнаружит, что не так он ловок и хитер, как ему представлялось, и не так уж он надежно свои деньги спрятал, рассчитывая обеспечить себе безбедную старость, да и старости безбедной у него теперь не будет, потому как хотя и казалось ему, что он деньги свои зарабатывает более-менее законными способами, но вот именно что «более-менее», ибо нет стопроцентно законных способов, и какие-то грешки Калюжный все-таки найдет, а это означает, что припрятанные на Кипре деньги все-таки придется возвращать, и до сих пор господин Антонов Ярослав Сергеевич об этом не задумывался только потому, что генералу Калюжному было не до него, руки у Калюжного до Антонова не доходили…

– Списки эти из моего кабинета выносить нельзя, – сказал Калюжный, – а я бы очень хотел, чтобы эти списки, фамилию за фамилией, просмотрел Ведьмакин. Может быть, что-то ему и вспомнится.

– Значит, сюда Ведьмакина будем приводить? – спросил Горецкий и взял из стопки следующую папку. – Разрешите взглянуть, товарищ генерал? Здесь тоже фамилии?

– Смотри, конечно. Тебе тоже эти списки надо бы просмотреть внимательно. Знакомые фамилии ты тут вряд ли встретишь, но тебе на всякий случай надо быть готовым – если Ведьмакин вдруг о ком-то обмолвится ненароком.

Горецкий перелистывал страницы.

– Так Ведьмакина мы сюда привозим? – снова спросил он.

– Да. В этом кабинете будешь с ним сидеть и глаз с него не спускать. Никакого копирования, никаких записей, никакой фото– и видеосъемки. Прочитал – и до свидания!

– Понятно, товарищ генерал!

Горецкий закрыл папку, положил ее на стол, а руки прижал к коленям, отчего стал похож на прилежного ученика. На самом деле он не хотел, чтобы было видно, как дрожат его руки. Он только что увидел в списках знакомую фамилию. Нефедова Евгения Николаевна.

* * *

Алле Михайловне Ведьмакиной сделали укол, и очень скоро она успокоилась, движения ее стали вялыми, а взгляд затуманился. Ни дать ни взять выпившая лишнего женщина, которую к тому же еще и укачало на морской прогулке, ей бы побыстрее добраться до кровати и заснуть.

Ночная Ларнака не спала. На залитой огнями фонарей набережной по-прежнему была слышна музыка, а праздношатающейся публики нисколько не убыло. Судно подошло к причалу, Корнышев уже стоял наготове, держа под руку Аллу Михайловну, и когда судно ткнулось в причал, Корнышев и Ведьмакина тотчас же его покинули и пошли по причалу к берегу. Алла Михайловна обернулась. Судно отчалило. И никто их с Корнышевым не сопровождал. А вокруг были люди. И почти наверняка где-то близко есть полиция. Алла Михайловна остановилась.

– Что такое? – спросил Корнышев.

Алла Михайловна молча смотрела на него. Если бы не сделанный ей на борту судна укол, она бы смогла сейчас все внятно Корнышеву объяснить, но после укола мысли ее были размыты, и она никак не могла выстроить фразу, которая, казалось, уже вертелась у нее на языке, но никак не давалась ей.

– Я с вами никуда не пойду, – сказала она.

– Не надо капризничать, – попросил Корнышев.

– Я обращусь в полицию.

– А ваши дети? – напомнил Корнышев.

– Вас заставят…

– Кто заставит – киприоты? – пожал плечами Корнышев. – Я всего лишь турист. Отдыхаю здесь. И скоро улетаю на родину. Если у киприотов ко мне возникнут вопросы, за меня заступится наше посольство. А за вас наше посольство заступится? И я опять напоминаю вам о ваших детях. Вы ведь хотите с ними встретиться?

Вспомнив о детях, Ведьмакина надолго впала в задумчивое состояние, и Корнышев без проблем довел ее до машины Екатерины и усадил на заднее сиденье. Ведьмакина молчала все время, пока они ехали по Ларнаке, и очнулась только тогда, когда заплутавший на ночных безлюдных улицах Корнышев спросил у нее:

– Здесь налево или направо?

Тут Ведьмакина снова вернулась в действительность, бросила взгляд сквозь лобовое стекло машины и коротко сказала:

– Направо.

Корнышев въехал на парковочную площадку перед домом Ведьмакиных, где их не могли видеть из соседних домов, помог выйти из машины Алле Михайловне и довел, поддерживая под руку, до двери дома, но замок двери открыл сам, после чего пропустил вперед Ведьмакину, вошел за ней следом, плотно закрыл дверь и только потом включил свет. Ведьмакина смотрела на него без неприязни и без осуждения.

Взгляд чрезмерно уставшего человека.

– Давайте отдохнем, – сказал ей Корнышев. – А завтра уже займемся делами.

Он повел женщину на второй этаж и без труда нашел ее спальню, потому что знал, что спальня рядом с кабинетом, а в кабинете он уже бывал. Усадил Ведьмакину на постель. Алла Михайловна казалась безучастной и сонной.

– Я сейчас, – сказал ей Корнышев.

Он спустился вниз и вскоре вернулся со стаканом воды в руках и с парой таблеток, которые он нес на блюдце.

– Выпейте вот это, – предложил Корнышев.

– Что это? – спросила Ведьмакина голосом безвольным и тихим.

– Снотворное. Вам надо хорошенько выспаться.

Ведьмакина безропотно выпила снотворное.

– Какая-то слабость, – сказала она, будто удивляясь непривычным для нее ощущениям. – Мне ничего не хочется.

– А спать вам хочется?

– Спать? – переспросила Ведьмакина и задумалась, прислушиваясь к самой себе. – Спать хочется, да.

Корнышев не оставил ее одну и дождался, пока ее сморил сон. Ей уже не хотелось сидеть, ей хотелось прилечь, она прикорнула на краешке своей постели и очень скоро заснула.

* * *

Прежде чем начать осмотр, Корнышев прошел по всему дому и закрыл окна так, чтобы снаружи ничего нельзя было увидеть. Первым делом он занялся кабинетом Ведьмакина, хотя и понимал, что вероятность обнаружить что-нибудь интересное здесь практически равна нулю. Больше для очистки совести, чем в надежде получить результат, он проверил все, что можно, и даже простучал стены. Никакого результата. Комнату, где спала Ведьмакина, он пропустил, а следующая комната принадлежала, судя по всему, Никифору. Кровать, стол, два стула, музыкальный центр, встроенный шкаф. Корнышев начал со шкафа. В основном там была одежда. Корнышев доставал из шкафа вещь за вещью, тщательно ощупывал каждую и с той же тщательностью проверял содержимое карманов. Ничего интересного он там не обнаружил: расческа, телефонная карта, несколько мелких кипрских монет и одна банкнота достоинством в один кипрский фунт – все то, что свойственно забывать в карманах одежды.

На столе стопками громоздились книги. Русский и английский язык. Детективы. Фантастика. Несколько книг о боевых кораблях периода Второй мировой войны. Путеводители по европейским странам. Все без исключения книги Корнышев пролистал в поисках каких-нибудь бумаг, но не нашлось ничего интересного: клочок бумаги, служащий закладкой, без каких-либо надписей, и карманный календарик за 1998 год с изображением Московского Кремля – тоже без пометок и надписей.

Еще на столе лежала кипа газет «Вестник Кипра». На русском языке. Все газеты Корнышев перетряхнул одну за другой, но постранично не перелистывал, экономя время. Среди газет обнаружились: открытки с видами Кипра (без текста), туристические буклеты, заграничный паспорт Ведьмакина Никифора Александровича. Корнышев пролистал страницы паспорта. Всего одна виза: двухтысячный год, Греция. Штампы о въезде и выезде. Младший Ведьмакин провел в Греции всего одну неделю. Озадаченный Корнышев еще раз пролистал страницы паспорта, но результат был прежний. Тогда он вернулся к стопкам книг и выбрал все путеводители, которые там были. Путеводитель по Греции есть. Но еще есть путеводители по Франции, по Великобритании, по Лихтенштейну, по Швейцарии… По Швейцарии? Алла Михайловна рассказывала о том, как она со своим супругом летала в Швейцарию. И их там встречал молодой человек. Немногословный. С короткой стрижкой. Лет двадцать пять – двадцать семь. И Ведьмакиной в тот раз показалось, что этот молодой человек – коллега ее мужа.

Корнышев стал листать путеводитель по Швейцарии, внимательно просматривая страницу за страницей. И где-то в середине книги на белом поле рядом с текстом он увидел вписанный от руки набор цифр. Явно телефонный номер. Первые несколько цифр заключены в скобки, так обычно делают, выделяя телефонные коды страны и города, где находится абонент. Корнышев отыскал в путеводителе раздел, посвященный телефонной связи в Швейцарии. Все правильно он понял. Код Швейцарии. Код города Цюриха. И телефонный номер абонента в городе Цюрихе.

В других путеводителях, которые с таким же тщанием изучил Корнышев, никаких пометок он не нашел.

И вообще ничего интересного он больше в комнате Никифора не обнаружил. Если не считать сумму денег в шестьсот пятьдесят кипрских фунтов, спрятанную в корпусе музыкального центра. Осматривая пластмассовый корпус, Корнышев обратил внимание на то, что крепежные винты уже кто-то вывинчивал из гнезд – были видны царапины. Он вывернул винты, воспользовавшись тонколезвийным ножом для резки сыра. За пластмассовой крышкой, аккуратно обернутые прозрачной пластиковой пленкой лежали деньги. По всей видимости, Никифор собирал их для какой-то серьезной покупки. Или на черный день.

* * *

У Екатерины была отдельная комната. Здесь больше порядка, чем в комнате Никифора, но и больше вещей. Корнышев осматривал вещи с придирчивой внимательностью многоопытного завхоза. С тряпками, со всеми этими платьицами-юбочками-трусиками, он управлялся быстро, зато на книгах застрял, помня о сделанном в комнате Никифора открытии. Здесь были книги о природе. Были книги о Москве. Но больше всего литературы о Кипре. В книгах о Кипре тут и там встречались аккуратные пометки, сделанные иногда карандашом, а иногда маркером. Корнышев поначалу заинтересовался, но очень скоро понял, что пометки, скорее всего, сделаны рукой или Екатерины, или ее матери в процессе подготовки к очередным экскурсиям по острову. Ради эксперимента Корнышев даже попытался читать все отмеченное подряд – получился лаконичный, но вполне связный текст, набор самых ярких фактов, какими обычно гиды потчуют во время экскурсий своих подопечных. Никаких других записей Корнышев не нашел.

Потом его заинтересовали фотоальбомы. Два альбома с фотографиями, сделанными обычной «мыльницей», если судить по качеству снимков, но зато на всех снимках присутствовали даты и время, когда эти снимки были сделаны. Начиналась фотоэпопея еще в Москве. Девяносто восьмой год. Семейство Ведьмакиных в полном составе и по отдельности: на Красной площади, на Пушкинской площади, в каком-то тихом и явно московском переулке, на Воробьевых горах, на уже знакомой Корнышеву улице Нижняя Масловка.

Да ведь это они прощались с Москвой, догадался Корнышев. Девяносто восьмой год. Алла Михайловна сказала, что в том году ее супруг задумал перевезти семью на Кипр. И вот в редкие свободные дни, когда вся семья была в сборе, они ходили по Москве, запечатлевая себя там, где никогда им уже больше не бывать. Может быть, Катя этого не знала, может быть, Никифор не догадывался, но старший Ведьмакин в то время уже почти наверняка знал, что больше они в Москву не вернутся. По крайней мере, всей семьей. Он увозил жену и детей навсегда. Снимок за снимком. Прощание с городом. Даты меняются. Уже девяносто девятый год, но все еще Москва. И вдруг – Кипр, аэропорт, озабоченный глава семейства Александр Никифорович Ведьмакин грузит на тележку чемоданы с бирками Аэрофлота, кто-то из близких подгадал момент, сфотографировал, фиксируя первые минуты пребывания семьи на Кипре. А кто это там помогает Ведьмакину управляться с тяжелыми чемоданами? Да это же Ваня Алтынов! Загорелый и веселый.

Корнышев выдернул фотографию из-под прозрачной пленки, всмотрелся внимательно. Да, это Ваня Алтынов, никакой ошибки.

Он просмотрел все фотографии, но на остальных снимках были либо виды Кипра, либо представители семейства Ведьмакиных. И ни одного чужого лица. Даже изображений Алтынова больше не обнаружилось.

Из остальных предметов, хранящихся в комнате Екатерины, внимание Корнышева привлек только небольшой ключ, найденный им в столе. Ключ лежал не в одном из ящиков стола, а в тумбе, в которой эти ящики располагались. Сначала Корнышев изучил содержимое ящиков, а когда там не обнаружилось ничего интересного, он эти ящики из тумбы один за другим вынул. Ключ лежал внизу, под самым нижним ящиком, и им давно уже не пользовались, если судить по скопившейся на нем пыли.

* * *

За несколько часов Корнышев осмотрел весь дом. Последней комнатой, подвергнутой его пристальному осмотру, была спальня супругов Ведьмакиных. Алла Михайловна крепко спала и никак не реагировала ни на яркий свет, ни на производимый Корнышевым шум.

Эта комната отняла у Корнышева едва ли не столько же времени, сколько остальные помещения дома, вместе взятые. Здесь Ведьмакина хранила бумаги семейного архива, и Корнышев внимательно просмотрел каждый документ, даже если это был обычный кассовый чек из магазина, который по каким-то причинам Ведьмакины в свое время не выбросили. Нигде Корнышев не обнаружил следов больших денег. Ничего такого, что свидетельствовало бы о безбедной жизни Ведьмакиных. Единственной ценностью, если судить по документам, был вот этот дом, в котором находился Корнышев, но такой дом мог позволить себе купить не только российский бизнесмен средней руки, но и любой москвич, продавший свою трех-четырехкомнатную квартиру, расположенную где-нибудь в пределах Садового кольца. Ничего исключительного, совершенно заурядное дело.

Завершив осмотр, Корнышев вернулся к своим находкам. Ключ и путеводитель по Швейцарии с вписанным в него от руки телефонным номером. Что-либо рассказать о ключе могли только Ведьмакины, и Корнышев спрятал этот ключ в карман. А с телефонным номером можно было поработать прямо сейчас.

Корнышев спустился в гостиную и с домашнего телефона Ведьмакиных позвонил в Цюрих. Длинные гудки. Корнышев обрадовался, услышав их: найденный им в путеводителе номер – не пустышка.

– Алло? – сонный мужской голос.

В Цюрихе ночь. Какая у них с Кипром разница во времени?

– Здравствуйте, – сказал по-русски Корнышев.

– Здравствуйте, – по-русски ответил мужчина, и Корнышеву показалось, что его собеседник стремительно выкарабкивается из трясины сна. – Я вас слушаю.

Да, сонливость в его голосе растаяла бесследно.

– Извините, если я вас разбудил, – сказал Корнышев.

– Это не страшно. Но ваш голос мне незнаком. Может быть, вы ошиблись номером? Вы позвонили по номеру…

Он продиктовал номер, до последней цифры совпадающий с тем, что был записан в путеводителе.

– Я звоню именно по этому номеру, – подтвердил Корнышев.

– Я вас знаю? – спросил его собеседник.

– Думаю, что нет.

– Может быть, у нас есть общие знакомые? Назовите фамилию человека, которого мы с вами оба можем знать.

Это был бы странный разговор, если бы он не был проверкой. Это тест, понял Корнышев. Он должен произнести фамилию-пароль, а если он сейчас этого не сделает, то никто и никогда, возможно, больше не возьмет трубку на том конце провода, или брать будут, но там уже никогда не заговорят по-русски…

– Ведьмакин, – сказал Корнышев.

Пауза, подтверждающая, что пароль назван верно. Фамилия эта, по крайней мере, собеседнику Корнышева явно была знакома.

– Правильно, – сказал мужчина, – Я вспомнил эту фамилию. И еще один вопрос: вы откуда звоните?

Еще одна проверка? Корнышев решил не рисковать, чтобы не оборвать ненароком тоненькую ниточку, связывающую его с невидимым собеседником из Цюриха.

– Я звоню с Кипра, – сказал Корнышев.

– Совпадает! – с явным облегчением сказал мужчина. – Как же хорошо, что вы позвонили! Как хорошо, что разыскали меня! Так я вас слушаю, – с готовностью сообщил он.

– Вы знали Ведьмакина?

– Ну, конечно!

– Вы работали вместе с ним?

– Послушайте, ну давайте не по телефону! – взмолился собеседник Корнышева.

– Хорошо, – легко согласился Корнышев. – Как насчет личной встречи?

– Я готов!

– Где и когда?

– Экая поспешность! – сказал мужчина. – Вы все-таки подняли меня среди ночи с постели…

– Извините!

– Нет, ничего. Я только хочу, чтобы вы поняли, что мне трудно сориентироваться так сразу… Вы хотите, чтобы я прилетел к вам на Кипр?

– Это как вам будет удобнее.

– Мне надо подумать. У меня все-таки работа.

– Можем встретиться в Цюрихе, – предложил Корнышев.

– Можно, конечно. Но тут такие обстоятельства… Лучше бы подальше отсюда, если честно. Знаете что? – наконец определился собеседник Корнышева. – Давайте созвонимся сегодня днем. В двенадцать. Хорошо? В двенадцать вашего времени…

– Кипрского?

– Кипрского, да. В двенадцать я вам позвоню на этот номер…

– А вы его знаете, этот номер?

– А вы как думаете?

– Понимаю, – пробормотал Корнышев.

– Я к тому времени уже буду знать, что у меня с работой и на сколько дней я могу оставить Цюрих. Я бы с удовольствием встретился с вами в Италии. Вы против Италии ничего не имеете?

– Нет.

– Вот и хорошо. Так что созвонимся. Как вас зовут кстати?

– Николай Петрович.

– Ну разумеется, – впервые за время их разговора рассмеялся собеседник Корнышева. – Считайте, что мы с вами полные тезки. До свидания!

– До свидания.

В трубке послышались гудки.

Полные тезки? Они, получается, коллеги. И еще он знает Ведьмакина. Значит, он с Ведьмакиным работал. Или хотя бы близко общался. Общался по тем самым вопросам, которые сейчас не дают покоя самому Корнышеву. Потому что этот человек, который в Цюрихе, – он вел не простой разговор. Это разговор-допрос. Разговор– разведка. Как будто человек давно ждал этого звонка, но, когда звонок наконец раздался, человек в Цюрихе первым делом проверил, те ли люди ему звонят, чьего звонка он ждал, и не имеет ли место случайное совпадение.

Это удача, понял Корнышев. После того, как они там, в Москве, вышли на след Ведьмакина и Алтынова, они словно забуксовали, и других крупных удач уже не было, словно на Ведьмакине все и оборвалось, и куда им двигаться дальше – они не знали. Они уперлись в этот Кипр, и дальше хода не было. Ни новых действующих лиц, ни что-либо объясняющих фактов, ни названий стран, куда Ведьмакин когда-то перебрасывал деньги. И вдруг – Цюрих, Швейцария, банковский рай. Да, это удача.

* * *

Корнышев встрепенулся и открыл глаза, услышав какой-то шум. Он все так же сидел в гостиной в кресле, но ночь уже ушла, сквозь закрытые жалюзи пробивались острые, как спицы, лучики солнечного света. Шум, который разбудил Корнышева, раздавался наверху, на втором этаже. Шаги.

– Алла Михайловна? – позвал Корнышев.

Она не отозвалась, но очень скоро появилась на лестнице.

– Доброе утро! – сказал ей Корнышев.

– Не такое уж доброе! – с хмурым видом ответила Ведьмакина.

Она выглядела сонной и подавленной. Корнышев знал причину ее плохого настроения. И на этот случай у него был припасен сильный ход.

– Хотите поговорить со своими детьми? – спросил он намеренно будничным тоном. Ведьмакина посмотрела на него с недоверием, будто он у нее спрашивал о чем-то совершенно невообразимом. А Корнышев уже набирал на своем мобильнике телефонный номер. Понизив голос, перебросился несколькими фразами с невидимым собеседником, после чего сказал уже громче:

– Катенька! Доброе утро! Это Корнышев! Я рядом с вашей мамой, сейчас я дам ей трубочку.

Разволновавшаяся Алла Михайловна уже тянула требовательно руку. Корнышев передал ей свой мобильник.

– Катя! Катюша! – срывающимся голосом заговорила Ведьмакина. – Ты где, дочечка моя? А Ника с тобой? С вами все в порядке? С вами как обходятся? Да? Ты за меня не волнуйся! Я вас люблю! Я с вами… Разъединили, – растерянно сказала она Корнышеву.

– Главное вы услышали, – мягко произнес Корнышев. – Ваши дети вместе, и никто их не обижает. И не собирались, кстати, обижать, – сдержанно улыбнулся он, будто укоряя Аллу Михайловну за то, что она невесть что подумала.

Ведьмакина судорожно вздохнула. Но цель уже была достигнута. Алла Михайловна осознала, что благополучие ее детей напрямую зависит от того, насколько хорошо она будет ладить с Корнышевым. Плох он или хорош – а с ним придется иметь дело.

– Кофе хотите? – спросила Ведьмакина.

Ей нужна пауза, догадался Корнышев. Минута или две для того, чтобы выстроить линию поведения на сегодняшний день. Он ей не друг, конечно, он ей виделся самым настоящим врагом, а все-таки день надо так прожить, чтобы не навредить ничем ни Кате, ни Никифору.

– Кофе – с удовольствием.

Ведьмакина подошла к стойке, разделяющей гостиную и кухню, и включила кофемолку. Кофемолка зажужжала. Рядом с кофемолкой лежал нож. Лезвие неширокое, но сталь качественная, прочная. Корнышев на этот нож обратил внимание еще ночью. Он не ждал того, что женщина будет совершать безрассудные поступки, но на всякий случай не выпускал нож из поля зрения все время, пока Алла Михайловна молола кофе. Потом она прошла к кухонному столу и сварила кофе. Аромат поплыл по гостиной, предваряя первый обжигающий горечью глоток.

– У вас есть какие-нибудь планы на сегодня? – спросил Корнышев.

Ведьмакина, не оборачиваясь, нервно дернула плечом. Демонстрировала, что все прекрасно понимает и вынужденно подчиняется Корнышеву, поскольку отдает себе отчет в том, с кем она имеет дело.

– Я хотел бы вместе с вами навестить банк, – сказал Корнышев. – Тот самый, где вы арендуете сейф.

– Что я должна буду сделать? – спросила Ведьмакина, не оборачиваясь.

Корнышев помнил тот краткий миг торжества, который испытала Ведьмакина на корабле прошлым вечером. «Доступ к сейфу имею только я», – сказала она ему накануне. Она и сейчас думает, что есть нечто такое, где Корнышев не властен над ней. Пускай это даже будут какие-то пять минут, которые она в одиночестве проведет в бронированном сейфохранилище, куда Корнышева, конечно же, не пустят.

– К сейфу мы должны пройти вместе, – спокойно сообщил Корнышев.

– Это невозможно!

И снова он угадал в ней сдержанное торжество.

– Возможно, – не согласился Корнышев. – Просто в банке, прежде чем пройти в сейфохранилище, вы должны будете оформить меня как еще одно лицо, имеющее доступ к вашей ячейке.

– Они этого не делают! – трепыхнулась Ведьмакина.

– Делают, – спокойно возразил Корнышев. – Только вы должны будете сказать сотрудникам банка о том, что вы не возражаете против моего присутствия рядом с вами в сейфохранилище. Это Кипр. Здесь везде почти что родственные взаимоотношения, а строгости отсутствуют.

Алла Михайловна хотела что-то возразить, но Корнышев произнес с мягкой улыбкой:

– Ну не будем же мы с вами ссориться из-за таких пустяков, правильно?

И Ведьмакина не нашлась, что на это ответить.

Кофе пили за столом в гостиной. Сидели напротив друг друга. Алла Михайловна старательно разглядывала содержимое своей кофейной чашки. Корнышев достал из кармана ключ и положил его на стол, как раз посередине между собой и Ведьмакиной. Ведьмакина скосила глаза, увидела ключ, и было заметно, как она удивилась.

– Откуда это у вас? – спросила она, посмотрев на собеседника растерянно.

– Вам знаком этот ключ?

– Я думаю, что да. Почти уверена.

– И что же это за ключ?

– Это ключ от банковской ячейки. Не от моей, нет, – сразу же пояснила Алла Михайловна. – Это Катя арендовала когда-то ячейку.

– Давно?

– Года два назад… Или три…

– Это была ее личная ячейка?

– Да.

– А сейчас?

– Сейчас у нее уже этой ячейки нет.

– Почему?

– Отказалась.

– Нужда отпала?

– Ну, наверное, да, – не очень уверенно подтвердила Ведьмакина.

– А для чего ей нужна была ячейка?

– Я не знаю.

– Разве? – неприятно удивился Корнышев и посмотрел с осуждением.

– Я действительно не знаю.

Ведьмакина подумала, правильно ли она все делает, пришла к какому-то выводу и добавила:

– Я могу только догадываться.

Корнышев смотрел на нее, ожидая продолжения. И Ведьмакина сдалась:

– Это было связано с Иваном.

– С каким Иваном? – уточнил Корнышев голосом почти что равнодушным, хотя понял, о ком идет речь.

– Ваня Алтынов, – пояснила Ведьмакина.

– А что у нее за общие дела могли быть с Ваней Алтыновым? – позволил себе обозначить интерес Корнышев.

– У них были отношения… Ване Катя нравилась…

Алла Михайловна замолчала, посчитав, видимо, что все достаточно объяснила.

– А потом Катя Ване разонравилась? – спросил Корнышев.

– Там скверная очень история, – нахмурилась Ведьмакина, и стало понятно, что история действительно была какая-то некрасивая. – Мой муж был против…

– Против того, чтобы Алтынов и ваша дочь общались?

– Да! – в сердцах сказала Ведьмакина.

– Почему?

– Я не знаю! – с досадой сказала Алла Михайловна. – Ревновал он ее, может быть! Ну как это у отцов бывает! Может, считал, что Ванька ей не пара!

– А вам Алтынов нравился?

– Хороший парень. Умный, симпатичный, вежливый. А мой муж пронюхал откуда-то, что у него уже кто-то есть…

– У Алтынова?

– Да! И Екатерине сказал! Представляете, какой это для нее был удар?

– Представляю.

– Да не представляете вы! – прорвало Ведьмакину. – У нее же никого никогда не было, кроме этого Ваньки! Она же доверчивая у нас, она увлекающаяся! На книжках мы ее вырастили, у нее представления о жизни совершенно какие-то романтические!

Махнула рукой, выплескивая досаду.

– Муж ей даже фотографию показывал девушки этой. И после этого Катька сломалась. До этого она еще надеялась на что-то… Вот в то время, когда она надеялась, она ячейку в банке арендовала. Я думаю, что она там какие-то вещи хранила, связанные с Алтыновым. Фотографии их общие, может быть. Письма какие-то, может быть, подарки, которые ей Ванька дарил. Потому что с того момента, как мой муж впервые ей сказал…

– Про девушку другую сказал?

– Да, про девушку, – кивнула Ведьмакина. – И с того дня все, что с Ванькой было связано, из комнаты моей дочери исчезло. А ячейку она как раз в то время стала арендовать. Я тогда еще не знала, а уже позже все сопоставила и поняла.

– А когда вы узнали про ячейку?

– Когда Катя потеряла ключ.

– Вот этот? – догадался Корнышев.

– Да. Она его потеряла, а решила, что взял кто-то из нас. Так все и раскрылось.

– Она просила вас вернуть ей ключ?

– Да. Он ведь денег стоит. Пятьдесят фунтов. Это сто долларов, если округленно.

– Залог?

– Да. Когда берешь в аренду ячейку, отдаешь залог за ключ. Ключ потерял – залог остается банку. А пятьдесят фунтов – это немаленькие деньги. Для нас, по крайней мере.

Алла Михайловна взяла ключ в руки.

– Да, это наверняка тот самый ключ. Потому что у меня такой же. Только номер ячейки другой.

– Вы пользуетесь сейфом в том же отделении банка, что и ваша дочь?

Ведьмакина кивнула.

– Я нашел этот ключ сегодня ночью, – сказал Корнышев.

– Где?

– Здесь, в вашем доме.

Женщина посмотрела на Корнышева с сомнением, но ничего не сказала.

– После того случая Катя отказалась от ячейки, – предположительным тоном произнес Корнышев.

– Да.

– Но того, что она хранила в ячейке, вы так и не видели.

– Нет.

– Но в тот раз вы задумались о том, что неплохо было бы обзавестись такой же ячейкой и вам, – понимающе улыбнулся Корнышев.

Ведьмакина замялась. Было видно, что тема эта ей неприятна.

– Я не ошибся? – проявил настойчивость Корнышев.

– Не ошиблись.

Он не стал больше расспрашивать ее об этой ячейке, потому что все, что нужно, он узнает уже через пару часов, а пока он перевел разговор на другое, чтобы отвлечь собеседницу от неприятных ей мыслей.

– Я нашел в вашем доме путеводитель по Швейцарии, – сказал Корнышев. – Вы ведь там были, кажется?

– Да, мы с мужем туда летали. Я вам рассказывала.

– Я помню, – кивнул Корнышев. – Вот этот путеводитель вы брали с собой?

Он положил путеводитель рядом с ключом.

– Мы с этой книжкой путешествовали, это точно, – подтвердила Ведьмакина.

Корнышев перелистал страницы, нашел ту, где был вписан телефонный номер.

– Это почерк вашего мужа?

Ведьмакина всмотрелась. Выглядела она озадаченной.

– Вам незнакома эта запись? – спросил Корнышев.

– Н-нет, – покачала головой Алла Михайловна. – И это не рука моего мужа.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

– И не ваша, конечно же.

– Нет!

– А кто мог вписать этот номер?

– Я не знаю.

– Может быть, это почерк вашего сына? Я обнаружил этот путеводитель в его комнате.

– Нет-нет! – уверенно сказала Алла Михайловна. – Это не почерк кого-либо из членов нашей семьи. Это писал кто-то мне незнакомый.

– Но это ваша книга?

– Там последняя страница должна быть вырвана, – вспомнилось Ведьмакиной. – У меня в Цюрихе сломалась сережка. И я, чтобы ее не потерять…

Корнышев раскрыл путеводитель. Последней страницы не было.

– Наша книга, – сказала Алла Михайловна. – Видите, совпадает?

– Значит, вы этой книгой пользовались в Швейцарии?

– Естественно!

– А эта запись тогда уже здесь была?

– Я не помню.

– Это телефонный номер, – сказал Корнышев. – Может быть, вы вспомните, кому он принадлежит? Кому вы или ваш муж звонили там, в Цюрихе?

– Я – никому.

– А ваш муж?

– Муж кому-то звонил, конечно.

– Кому?

– Я не знаю.

– Мужчине? Женщине?

– Да вот хотя бы тому молодому человеку, который нас встречал. Я рассказывала вам. Помните?

– Помню. Это его номер?

И снова Ведьмакина сказала:

– Я не знаю.

– А мог тот человек своей рукой вписать номер своего телефона в ваш путеводитель?

– Мог, наверное, – пожала плечами Ведьмакина. – А что?

* * *

Полуразрушенная церковь стояла на вершине холма, а вокруг холма, насколько хватает взгляд, тянулись поля, перемежаемые негустыми перелесками. У подножия холма теснились дома, видимые как на ладони. Горецкий поставил машину так, чтобы она не была видна из деревни.

– Зачем ты меня сюда привез? – спросил Глеб.

Горецкий жестом предложил ему выйти из машины и вышел первым. Прошелся вокруг церкви, стреляя взглядом по кустам, потом заглянул в провал в стене. Никого. Глеб шел следом и хмурился – ему не нравилась эта странная поездка за много километров от Москвы, и вообще в последнее время ему жилось тревожно.

– Как жизнь, Глеб? – спросил Горецкий, будто прочитав мысли своего спутника.

– Не юродствуй, – поморщился Глеб. – Что случилось?

– Я вполне серьезно, – сказал Глеб. – Я хочу знать, как тебе живется, Глеб. Какие события в твоей жизни происходят. Что нового. Как там сестренка твоя…

Глеб начинал понимать, о чем пойдет речь. Не знал пока подробностей, но тема уже была известна.

– Ты что-то узнал?

– О чем?

– Об этой девушке.

– Да! – сказал Горецкий.

Глеб посмотрел на него с тревогой и надеждой.

– Глеб! Тут дело на сто миллионов! К несчастью это все, или нам, наоборот, подфартило – я и сам пока не разберусь, – сказал Горецкий. – А на самом деле все от нас с тобой зависит. Сможем – молодцы, не сможем – сами виноваты. В общем, сестренка эта твоя – девушка очень непростая. Только прежде чем с тобой о чем-то говорить, я хочу тебе кое-что объяснить. Если боишься и жить спокойно хочешь – давай мы сейчас ни о чем не будем говорить, молча сядем в машину и в Москву вернемся. Если же я сейчас рот все-таки открою, расскажу тебе, что знаю, – дороги назад уже не будет. Если мы в это дело ввяжемся…

– Да что такое! – сказал в нетерпении Глеб.

– Нет, ты погоди! – остановил его Горецкий. – Я хочу, чтобы у нас с тобой все было честно. Чтобы ты представлял, что в это дело можно войти, но оттуда нельзя выйти. Или сразу отступись и не суйся, или иди до конца!

– А мне деваться некуда, Илья. У меня уже выбора нет. После того, как я в это дело ввязался, когда я согласился за девчонкой за этой присматривать, – я тогда уже вляпался, только я еще не знал, что вляпался…

– Ты и сейчас еще не знаешь, Глеб. То, что тебе пока известно, – это детский лепет на лужайке, поверь.

– Так мне тем более выбирать не приходится! – сказал Глеб нервно. – У меня выбора нет! Согласен?

– В общем, да! – честно признал Горецкий.

Он метнул взглядом по сторонам, ничего подозрительного не увидел и тогда достал из кармана фотографию полковника Ведьмакина.

– Ты знаешь этого человека? – спросил он.

– Бог ты мой! – обмер Глеб.

Он пришел в такое волнение, будто вдруг увидел призрак.

– Это же он! Он мне Женьку с рук на руки передал!

– Не ошибаешься?

– Ну какая может быть ошибка, Илья?! Это и есть тот самый папик! Откуда у тебя эта фотография? Кто этот человек?

– Помнишь, я тебе рассказывал недавно о том, что мы работаем с очень сложным пациентом?

– Амнезия с полным замещением самоидентификации…

– Да! – кивнул Горецкий. – Так вот пациент наш – этот мужик!

Тряхнул фотографией Ведьмакина перед носом у Глеба.

– С его мозгами кто-то проделал такой же точно фокус, что и с твоей Евгенией! Один в один! Никаких отличий! И сколько мы с ним ни бьемся – результат практически нулевой! Так, вспоминает что-то время от времени, но это даже не обрывки воспоминаний, а слезы одни. Вспомнит имя… Спрашиваем у него: а что за имя такое? Кто этот человек?.. Глазами хлопает. Не помнит.

– Послушай, лучше бы меня в это все никак не впутывать.

– Не понял! – с неприязнью глянул Горецкий.

– Илья! Я знаю, что ты ко мне – со всем почтением. Знаю, что считаешь меня хорошим специалистом. Но эта ваша служба… Где ты сейчас работаешь… Если я правильно понимаю, конечно… Я хотел бы от всего этого подальше держаться. Я в шоке, если честно, если моя Женька и этот вот мужик так тесно связаны, и ФСБ этим делом занялось – тут дело швах, и надо прятаться, а не консультировать своих старых друзей.

– О каких консультациях ты говоришь?

– Ты хочешь, чтобы я тебе помог с мужиком этим разобраться? – прямо спросил Глеб.

– В общем, да.

– Нет, Илья, я этим заниматься не буду. Я бы тебе помог…

– Да не мне бы ты помог, – поморщился Горецкий. – Ты решил, что я хочу, чтобы ты меня негласно консультировал? Чтобы я с твоей помощью мужика этого расколол, и мне за это от моего начальства очередная звездочка на погоны и прибавка к зарплате, а тебе от меня бутылка французского коньяка в благодарность за помощь?

По глазам собеседника Горецкий видел, что нечто подобное Глеб и предполагал.

– Я тебе сейчас все расскажу, – пообещал Горецкий. – Выдам страшную тайну.

– Не надо! – слабо запротестовал Глеб.

– А без этого ты ничего не поймешь и ничему не поверишь, – убежденно сказал Горецкий. – Ты помнишь президентские выборы девяносто шестого года? «Голосуй или проиграешь!», президент танцует на сцене, коробка из-под ксерокса, олигархи…

– Помню, конечно.

– Тогда власть едва не облажалась. Судьба президента висела на волоске. Рейтинг был где-то в районе нуля, демократия в опасности, красно-коричневые рвутся к власти. Помнишь этот психоз?

– Помню. Истерия была что надо.

– Да. Но обошлось. Пришли на помощь олигархи, дали денег, демократию спасли. Но страх запомнился.

– Я уже успокоился, – сказал Глеб. – Давно забыл.

– Я не про тебя. Я про тех, кто наверху. До них наконец дошло, что если у тебя есть власть, а денег нет, то и власти очень скоро не будет. И они стали копить деньги. Личная заначка президента. На тот случай, если в следующий раз олигархи передумают помогать. Стали создавать такой секретный фонд.

– Президент стал создавать?

– Я не думаю, что лично президент. Короля ведь делает свита. Но это сейчас совсем неважно – знал он или не знал. Главное, что точно известно: этот фонд есть, деньги туда перекачивались. Сведений мало, все засекречено, и документов пока никаких не удалось найти, все пока что рассчитано эмпирически, на глазок прикинули, сколько в том фонде денег может быть. Ориентировочно – двадцать пять миллиардов долларов.

Глеб слушал молча и никак не реагировал. И цифра, названная Горецким, его вообще явно не поразила. Большие деньги, даже очень большие деньги, когда они принадлежат не тебе, а кому-то другому, а тебе они не достанутся никогда и вообще никакого влияния на твою жизнь оказать не способны – ну и какой же к этим деньгам у тебя может быть интерес?

– И эти деньги пропали, – сказал Горецкий. – Просто исчезли.

– Разворовали? – понимающе посмотрел Глеб.

Ничего, мол, удивительного. Знаем, где живем. Я, мол, что-то такое и предполагал с самого начала. Ты еще только начал свой рассказ, а я уже заподозрил, что чем-то таким некрасивым все и закончится.

– Нет! – уверенно сказал Горецкий. – Эти деньги есть! Они где-то лежат! И никто не знает где! Вот этот мужик знает, – взмахнул фотографией Ведьмакина. – Но он забыл!

Вот только теперь, когда абстрактные двадцать пять миллиардов вдруг оказались связаны с конкретным человеком, которого Глеб видел лично, он будто пробудился.

– Да ты что! – сказал он. – Двадцать пять миллиардов?

Он взял из рук собеседника фотографию Ведьмакина и всмотрелся с обновленным интересом.

– Он кто? Банкир?

– Нет, он офицер ФСБ. Ему поручили эти деньги надежно пристроить. Может быть, он деньги по западным банкам попрятал. Или акций надежных прикупил. Или в золото все вложил.

– А он так хорошо в этих делах разбирается? – с сомнением спросил Глеб. – Тут финансистом надо быть, а не офицером.

– Я думаю, что на него работали те, кто понимает, – сказал Горецкий. – Наверное, у него и финансисты были в подчинении, и банкиры его консультировали. А он у них был кем-то вроде директора. Генеральный менеджер. Знаешь, это как в бизнесе: если ты умеешь все хорошо организовать, если знаешь, как подчиненным ставить задачи и как добиваться выполнения этих задач, – тогда ты можешь в любой компании работать. Сегодня ты производством мороженого руководишь, а завтра тебя назначают генеральным директором авиастроительного концерна. Главное, что от тебя требуется, – результат.

– Но ты уверен, что такие большие деньги? – все еще сомневался Глеб. – Видел я этого мужика близко, вот как тебя. Вроде бы он и вправду не бедствует. Но не миллиардер, как мне кажется. Двадцать пять миллиардов, – он с сомнением покачал головой.

– Цифра приблизительная, – признался Горецкий. – Плюс-минус десять миллиардов, как мне сказали.

– Ничего себе подсчеты! – неуверенно засмеялся Глеб.

– Все делалось скрытно. Что-то, возможно, маскировалось под закупки по импорту. Что-то представляли так, будто имеет место банальное воровство. А где-то, может быть, банки лопнули. Банк обанкротился, руководство в бегах, денег нет. Ты понимаешь, если можно было в собственных интересах воровать, тогда ведь можно и в государственных интересах деньги по той же схеме увести, а представить все дело так, будто там мошенники порезвились. Мало данных, Глеб. Поэтому и цифры очень приблизительные. Я ведь тоже такой вопрос задавал своему начальству. Где, мол, гарантия, что это не пустышка, что действительно деньги эти сумасшедшие где-то есть. Может, это все сказки. Нет, говорят, не сказки. Взяли толковых людей, тех, кто в финансах понимает, кто может с отчетностью разобраться, дали им цифры, те, что есть: добыча нефти, экспорт нефти, экспорт газа, поступление валюты в страну, поступление импортных товаров в страну, сколько денег напечатано, какой товарооборот… Знаешь, все время говорят: теневая экономика, точных данных нет, отчетность липовая, налогов никто не платит, ничего понять невозможно. Это все ложь и глупость, Глеб. Да, нельзя уследить за каждым цехом, где запчасти к «Жигулям» штампуют, и за каждой пекарней, где хлеб пекут. Но это сплошные непонятки и головная боль только для районной налоговой инспекции. Как ни странно, но в масштабах всей страны точную картину увидеть легче.

– Косвенные методы?

– Ну конечно! Чтобы произвести какую-то продукцию, нужна электроэнергия. А все данные по выработке электроэнергии – в руках государства. И если на митингах кричат, что экономика разрушена и производство продукции упало вдвое, и в то же время электричества страна потребила на двадцать процентов больше, чем три года назад – значит, спад был только в сводках Госкомстата. Дальше. Сырье за наличные купили, из сырья выплавили металл, и этот металл тоже за наличные продали. По бумагам – ничего не произведено. Но металл ты на себе не унесешь. Нужны вагоны. А все данные по железнодорожным перевозкам – в руках государства. И если металла того по бумагам нет, то ведь в вагонах железнодорожники не воздух перевозили. Дальше. Договариваются ушлые ребята с таможней, ввозят в страну товар, а товар этот не оформляют, чистая контрабанда – все эти машины стиральные, памперсы и зеленый горошек. И всю контрабанду по стране везут «Газели». Ты за каждой «Газелью» уследишь? Нет! Но они без бензина не ездят, эти «Газели». А все данные по производству бензина – в руках у государства.

– Да и сами «Газели» штампуют в три смены, – озарило Глеба. – И если известно, сколько их за последние пять или десять лет наштамповали…

– …значит, можно подсчитать товарооборот мелкооптовых рынков и розницы. Все правильно ты понял, Глеб. Вот такими примерно методами и президентские миллиарды считали. Прикинули, сколько страна за это время могла заработать, от этой суммы отняли стоимость импорта. Сделали поправку на воровство, сравнили с золотовалютными резервами страны – и нарисовалась дыра в те самые двадцать пять миллиардов. Их не украли, эти миллиарды. Их спрятали. На черный день. Такая президентская заначка. Все было под контролем. Все хорошо продумано. Но потом произошел какой-то сбой. Новый президент. Старая гвардия передает дела новой. Вот кабинет президентский. Вот дача в Ново-Огарево. Вот ядерный чемоданчик. А двадцать пять миллиардов – не передали.

– Почему?

– Я не знаю, Глеб.

– Может быть, их и не собирались передавать?

И снова Горецкий повторил:

– Я не знаю. Может, и не собирались. Как я понял, про те двадцать пять миллиардов вообще никаких сведений не было, про них никто и не знал. Случайно как-то выплыло. Все-таки сумма большая, трудно сделать так, чтобы совсем следов не оставалось. Я же говорю: финансистам дали задание, они подсчитали, говорят, что вот такие вот деньжищи куда-то на сторону ушли. Стали искать исполнителей. Ведь кто-то всю эту работу проделал. Искали, землю носом рыли, в конце концов нашли зацепку. Странная история. Двух офицеров ФСБ во время пьянки убил собутыльник, рязанский шофер. Убийца приговорен к пожизненному. А когда стали наводить справки, то выяснилось, что убийца и убитый им полковник ФСБ – это один и тот же человек…

– Не понял, – изогнул брови дугой Глеб.

Горецкий взял из его рук фотографию Ведьмакина.

– Вот он, этот убитый полковник! – сказал Горецкий. – И он же одновременно – рязанский шофер. Убийца самого себя. Его спрятали в тюрьме, Глеб. Лишили памяти, лишили настоящего имени, лишили свободы – чтобы нельзя было найти никаких концов. Но мы его разыскали. И семью его разыскали. И даже одного из его людей нашли. Точнее – одну. Она женщина.

Глеб никак не отреагировал, до него еще просто не дошло, о чем речь, и тогда Горецкий сказал ему:

– Я ведь про Женю говорю, Глеб. Про Евгению Нефедову.

Глеб изменился в лице.

– Ошибки быть не может! – убежденно сказал Горецкий, желая этой своей убежденностью заразить своего собеседника, потому что без согласия Глеба помочь все это предприятие теряло какой-либо смысл. – После того, как мы этого обеспамятевшего полковника взяли в оборот, многое что удалось установить. Была какая-то схема, единая схема вывода денег за рубеж. Где-то на Западе организовывались подставные фирмы, и на счета этих фирм перекачивались деньги. Мы пока не знаем, сколько людей числятся владельцами этих фирм, а значит, и распорядителями этих денег, мы пока не знаем имен этих людей, но одно имя я уже знаю стопроцентно.

– Женя? – спросил Глеб.

– Да.

– Ошибки быть не может?

– Нет. Я своими глазами видел ее фамилию в списке лиц, владеющих фирмами на Кипре.

– На Кипре?!

– Та-а-ак! – протянул Горецкий, обнаружив, как нервно отреагировал на его слова собеседник. – Вспомнилось что-то? Давай-давай, рассказывай!

– Совпадает! – сказал потрясенно Глеб. – Илья, ведь совпадает! Она мне говорила, что ей приснился Кипр!

– Что именно приснилось? – быстро спросил Горецкий.

– Да ничего особенного. Солнечно, монастырь какой-то… Но она уверенно сказала, что это был Кипр! И еще этот сыр! – продолжал вспоминать факт за фактом Глеб.

– Какой сыр?

– Полосатый сыр. Она запекает сыр в духовке на решетке.

– Точно! – вспомнилось наконец и Горецкому. – Кипрский сыр халлуми!

– Это не халлуми, Илья. Это чечил. А ты в тот раз сказал у нас в гостях: халлуми, так, мол, на Кипре делают. Правильно! Только халлуми в Москве не купишь, и Женька запекает внешне похожий чечил! Но запекает-то по-кипрски! Ты сам сказал!

– А ты говоришь – ошибка! – усмехнулся Горецкий. – Ты посмотри: все одно к одному!

– И что теперь? – занервничал Глеб.

– С нею надо заниматься, – подсказал Горецкий. – Надо думать, как эту ситуацию себе на пользу обратить.

– Не понял.

– У нее большие деньги, – сказал Горецкий. – Она, может быть, и не миллиардерша… Хотя и это не исключено… Но миллионов у нее очень много.

Глеб все еще ничего не понимал. Не то что он не понимал, а поверить не смел.

– Глеб! Нам с тобой так повезло, как мало кому везет! – сказал Горецкий, сверля собеседника взглядом. – Ты хотя бы раз в жизни деньги на улице находил? Ну вот идешь ты по улице, и лежит кошелек…

– Было!

– Кошелек?

– Да!

– С деньгами?

– Рублей десять там было. Мелочью.

– Так вот в этом кошельке, который мы вместе с тобой нашли, десятки или даже сотни миллионов долларов!

И все равно невозможно было поверить. Глеб молчал, не зная, что от него хочет услышать Горецкий.

– Мы случайно наткнулись на эту девицу, – сказал Горецкий. – Про нее не знает никто. Или знает, но не в курсе, что мы обо всем догадались. И эти деньги, которые на нее записаны, – они могут стать нашими, Глеб!

– Каким образом? – спросил Глеб растерянно.

– У тебя есть сестра, которая тебе верит, – сказал Горецкий, снова желая заразить своей уверенностью собеседника. – И если ты этой своей сестре предложишь поехать на Кипр – она поедет с тобой без сомнений. Мне известно название фирмы, владельцем которой числится Евгения Николаевна Нефедова, но я пока не знаю, в каком банке или в каких банках открыты счета этой фирмы. Если мы сможем их установить, мы обнулим эти счета. Как тебе перспектива стать миллионером?

– Ты это серьезно?

– А такими вещами можно шутить? – вопросом на вопрос ответил Горецкий.

– Ты просто возьмешь эти деньги… И что?

– И буду жить в свое удовольствие, – ответил Горецкий, намеренно демонстрируя беспечность.

– Ты хочешь эти деньги присвоить…

– Скажи еще – украсть!

– Украсть, – эхом повторил Глеб.

– Эти страшные слова придуманы для недоумков, – сказал Горецкий. – На меня они уже давно не производят никакого впечатления. Я дипломированный врач, Глеб. Если бы не перестройка, демократия и гласность, я бы уже защитил кандидатскую и приступил к написанию докторской. Я был бы уважаемым человеком, у меня был бы статус. А сейчас я никто. И я никогда уже не напишу докторскую, я даже кандидатскую не напишу, потому что это уже никому не нужно. У меня нет никаких перспектив, Глеб. Но в то же самое время, когда я собирался писать свою кандидатскую, рядом со мной жили такие же, как я, ребята, и жили они на сторублевую аспирантскую зарплату, как и я. И вот почему-то их выбрали, а меня не выбрали, и их жизнь волшебно изменилась, а моя – нет. Они стали биржевиками, потом банкирами, потом олигархами. Они теперь миллиардеры, Глеб, их фамилии в списке пятисот самых богатых людей мира. Откуда у них миллиарды, Глеб? Я жил на сто рублей зарплаты, Глеб, и они жили на сто рублей. Как же им удалось скопить столько миллиардов со своей зарплаты? Экономили, да?

Горецкий желчно засмеялся.

– Мне говорят, что они эти миллиарды честно заработали, что они просто гениальные бизнесмены. Но за короткий срок сейчас заработать миллиарды можно только в том случае, если твой бизнес необычен, если ты совершил прорыв, если твой бизнес перевернул жизнь всего человечества, как это сделал Билл Гейтс. Но кого из наших можно поставить рядом с Гейтсом? Никого! Ты на их лица посмотри! Либо бывшие комсомольские активисты-карьеристы, либо фарцовщики, мелкое жулье и шушера. Ну не Гейтсы они! Одних миллиардерами просто назначили, другие эти миллиарды вульгарно украли.

– Ты хочешь к ним присоединиться? – с хмурым видом осведомился Глеб.

– Осуждаешь? – не поверил Горецкий.

– Боюсь.

– Слишком неожиданное предложение, я понимаю, – сказал Горецкий. – С этой мыслью еще надо сжиться. Но постарайся как можно быстрее понять, что такой шанс дается одному человеку из десятков миллионов. Из сотен миллионов людей. Оплошаешь – все, прощай! Право хода переходит к другому. Дважды в жизни так не повезет.

– Если это все правда, – пробормотал Глеб, – если никакой ошибки нет – это ведь очень страшно, Илья!

– Что страшно?

– Нам голову открутят!

– Это правда, – неожиданно для Глеба согласился Горецкий. – Я тебе хочу еще один довод привести, чтобы ты понял, почему я никаких сомнений не испытываю и про порядочность и честность в твоем понимании даже слышать не хочу. Вот ты, к примеру, сейчас на свои интересы наплюешь, а будешь радеть о государственной пользе. Вот побеги ты сейчас куда следует, настучи там на Женьку, сообщи, что деньги отыскались. Что с тобой будет?

– Не знаю, – пробормотал Глеб.

– В качестве подсказки могу рассказать о судьбе двух людей, которые в разной степени, но оказались причастны к истории с пропавшими миллиардами. Одному что-то подправили в мозгах и приговорили к пожизненному заключению, про него ты знаешь, – взмахнул фотографией Ведьмакина Горецкий. – А про второго… Понимаешь, мой коллега, который сейчас находится на Кипре как раз по этим самым делам, не так давно обмолвился о том, что там, на Кипре, ему мешает присутствие одного человека. И сразу после этого я паспорт того бедолаги случайно вижу на столе у своего шефа.

Глеб смотрел непонимающе, потому что о страшной правде самостоятельно он догадаться не смог бы.

– Его наверняка убили – того, который мешал, – подсказал Горецкий. – Кормит рыб где-нибудь в море. Его ведь даже не найдут.

– Попугать меня решил, – нервно улыбнулся Глеб.

– Нет, я просто хочу, чтобы ты знал правду. Из этого дела нельзя выйти, не замаравшись и без потерь для себя. Это я сейчас не о себе, а о тебе говорю. Я на службе, Глеб. Я новости буду узнавать вместе со всеми, у нас своя работа, нам поручили, мы действуем. Мы в системе, Глеб. А вот ты случайно, сам о том не подозревая, оказался рядом с Женькой. И если на Женьку выйдут…

– А еще не вышли? – все больше нервничал Глеб.

– Нет, но никаких гарантий, что не выйдут. А если выйдут… А ты рядом с ней… А кому такой свидетель нужен…

И снова Глеб спросил:

– Пугаешь меня?

– Ты пойми, – сказал ему Горецкий, – у тебя на самом деле теперь только один выход: прятаться. А к этому выходу ведут два пути. Первый: ты выбрасываешь свой паспорт, полностью меняешь свою внешность и до конца своих дней живешь в какой-нибудь глухой деревне за Уралом. Второй путь: ты получаешь свою долю, на эти деньги делаешь новые документы, покупаешь дом на островах Карибского бассейна и живешь жизнью американского миллионера, отошедшего от дел. Первый вариант с деревней за Уралом я тебе очень не советую. Все равно тебя найдут.

– Кому я буду нужен! – нервно дернул плечом Глеб.

– Цена вопроса – двадцать пять миллиардов долларов, – напомнил Горецкий. – За такие деньги, если понадобится, проверят каждую деревню. Мы полковника этого, – взмахнул фотографией, – нашли в далекой тюрьме, хотя этот человек был якобы давно мертв и даже кремирован. Тут не спасешься, Глеб. Я же тебе сказал: выход есть только один. Схватить и убежать. Если попадемся, нас не пощадят.

* * *

Когда Корнышев и Алла Михайловна подъехали к отделению банка, Ведьмакина проявила нерешительность. Сидела в машине, теребила застежку своей сумки и явно не торопилась выйти.

– Вы все равно ведь будете настаивать, – сказала она со смущением и досадой. – Захотите пойти вместе со мной. Но там нет ничего, кроме сугубо личных вещей.

– Сейчас убедимся, – не дал уговорить себя Корнышев и демонстративно взглянул на часы.

– Мы торопимся? – спросила Ведьмакина.

– Нам необходимо до полудня вернуться в ваш дом.

– Почему?

– Нам будут звонить. Это важный звонок.

Алла Михайловна вышла из машины с видом обреченного человека.

– Алла Михайловна! Дорогая! Улыбнитесь! – с укором сказал ей Корнышев, и женщина ответила ему вымученной улыбкой.

В банке на все необходимые формальности у них ушло тридцать минут. Ведьмакина все это время нервничала, покусывала губы, и у нее был вид человека, готового в любое мгновение развернуться и уйти, но рядом был Корнышев, и Алла Михайловна не посмела спастись бегством. Лишь когда к ней обращался служащий банка, она улыбалась ему неуверенной улыбкой, и Корнышев тихо страдал, наблюдая за ней.

В сейфохранилище их сопровождал все тот же служащий банка, который оформлял бумаги, но он ушел, разблокировав дверцу сейфовой ячейки своим ключом, после чего Алла Михайловна открыла ячейку. Правда, получилось это у нее не сразу, потому что она нервничала и не с первой попытки смогла вставить ключ в замочную скважину, так что Корнышеву даже пришлось прийти ей на помощь.

В ячейке находился металлический ящик с откидной крышкой. Ведьмакина хотела взять этот ящик в руки, но Корнышев решительным жестом ее отстранил и из ячейки ящик извлек сам. Алла Михайловна покраснела, и можно было подумать, что сейчас под крышкой обнаружатся какие-то совершенно непристойные вещи, но когда Корнышев заглянул в ящик, то увидел там лишь несколько фотографий и листки с текстом, скрепленные степлером.

– Я же вас предупреждала! – произнесла Алла Михайловна с надменностью человека, готового до дна испить чашу унижения.

Ее лицо приобрело совершенно свекольный оттенок.

Заинтригованный Корнышев бегло просмотрел фотографии. На всех фотографиях, насколько смог понять Корнышев, был изображен Александр Никифорович Ведьмакин в обществе молодой женщины. Женщина на всех снимках присутствовала одна и та же, хотя снимки делались в разных местах и в разное время, причем по некоторым снимкам можно было заключить, что все это имело место в Москве.

Корнышев вопросительно посмотрел на Ведьмакину. Алла Михайловна прятала глаза и страдала. Корнышев обратился к тексту, занимавшему четыре страницы и набранному компьютерным шрифтом среднего размера.

Это был отчет о проделанной работе. Неизвестный Корнышеву человек докладывал, когда, где, при каких обстоятельствах и в компании с кем он видел некоего человека, зашифрованного в тексте абстрактным обозначением «Объект». Судя по тексту, слежка длилась две недели.

– Вы следили за своим мужем? – догадался Корнышев.

– Не я! – нервно дернула плечом Ведьмакина.

– Кого-то нанимали?

– Да!

Она осмелилась наконец поднять глаза. Все раскрылось, и теперь уже ничего не поделаешь. И почему это она должна чего-то стесняться, если этот Корнышев нагло и бесстыже-бесцеремонно позволяет себе копаться в чужом грязном белье?

– У вашего супруга была другая женщина? – спросил Корнышев.

– А вы как думаете? – с недоброй усмешкой осведомилась Ведьмакина.

У нее на руках фотографии и подробный отчет о двух неделях жизни ее супруга. Тут все как на ладони, действительно.

– Год это какой? – уточнил Корнышев.

– Двухтысячный.

Двухтысячный?!

– Это ведь Москва! – сказал Корнышев.

– Да.

– Ваш супруг улетел с Кипра в Москву…

– Да.

– И после этого он на Кипр уже не вернулся…

– Да.

Корнышев опять посмотрел на фотографию.

– А когда вы узнали обо всем этом? – тряхнул он фотографией. – Когда вы заподозрили?

– Вам так важно это знать? – наконец прорвалось недовольство женщины.

– Конечно! – ответил Корнышев невозмутимо и веско, демонстрируя, что тему разговора определяет он, а не его собеседница.

И бунт в одно мгновение был подавлен, даже еще не успев разгореться.

– Я узнала это в том же году, – с хмурым видом сообщила Алла Михайловна. – Во время предыдущей поездки мужа в Москву.

– А что вас насторожило?

– Как все обычно выплывает наружу? – пожала плечами женщина. – Какие-то мелочи, какие-то нестыковки, всякие случайности, заставляющие задуматься. Сначала не обращала внимания. Сначала думала, что это ошибка и что мне это только кажется, а однажды я позвонила ему в Москву…

– Мужу? – уточнил Корнышев.

– Да. А мне ответила молодая женщина.

– Куда вы ему позвонили? Где он в Москве останавливался?

– В гостинице «Пекин». Вы же знаете, это базовая гостиница ФСБ.

– Да, знаю. И вы позвонили ему в гостиничный номер. А вам ответила женщина. Но ведь это могла быть горничная, к примеру.

Корнышев вопросительно посмотрел на Ведьмакину. Алла Михайловна недоверчиво усмехнулась.

– Теперь вам понятно, какая еще есть причина того, что я потом не поехала в Москву? – посмотрела Ведьмакина честным взором человека, которому уже нечего скрывать.

– Может быть, вы и не поверили до конца в то, что ваш супруг погиб? – заподозрил Корнышев.

– То есть как? – непритворно удивилась Алла Михайловна.

– У вас не возникало мысли о том, что ваш супруг просто сбежал от вас, скрылся? Вы уж извините меня за прямой вопрос.

– Но ведь убийство! – пробормотала Ведьмакина, и было видно, как она озадачена. – Вы думаете, что это было подстроено?

Значит, он неправильно ее понял. Она не подозревала мужа в том, что он инсценировал собственную смерть, чтобы остаток жизни посвятить своей молодой любовнице.

– А что в таком случае вы имеете в виду, когда говорите о своем нежелании лететь в Москву на похороны? – спросил Корнышев.

– Он всех нас предал, и меня, и детей. И я не смогла себя пересилить, когда все это случилось. Не смогла простить.

«В его гибель она верит. А причины гибели назовет прежние?»

– Вы мне раньше говорили, что испугались, когда узнали о гибели мужа. Что не верите в случайность его смерти.

– Не верю.

– А почему? Потому что работа у него была такая… С риском…

– Не только поэтому. За мужем следили.

– Здесь, на Кипре?

Вопрос Корнышева озадачил его собеседницу.

– Про Кипр я не думала, – призналась она. – Я знаю про… Москву.

Ведьмакина взяла фотографии, перебрала их, нашла нужную, ткнула пальцем.

– Видите этого человека? Он следит за моим мужем.

На фотографии были запечатлены Александр Никифорович Ведьмакин и его спутница. Они садились в машину, припаркованную на обширной стоянке перед супермаркетом. Снимок был сделан со значительного расстояния, и между фотографом и машиной полковника Ведьмакина видны другие припаркованные автомобили. К одному из автомобилей идет мужчина. На него-то и указывала Алла Михайловна.

– Откуда такая уверенность в том, что он следит? – с сомнением спросил Корнышев.

– Это сказал нанятый мною человек.

– Тот самый, который сделал все эти снимки?

– Да.

– И что же он сказал?

– Он заметил слежку за моим мужем. Все две недели за мужем следили.

– Кто?

– Я не знаю, но, скорее всего, свои же и следили, так мне сказал этой человек. ФСБ. Потому что слежка была очень профессиональная.

– А как же вашего частного детектива не разоблачили? – уловил несоответствие Корнышев. – Уж если следили профессионалы…

– А он сам профессионал.

– То есть? – с интересом посмотрел Корнышев.

И тут Ведьмакина снова занервничала. Как будто они коснулись темы, мимо которой ей хотелось бы проскользнуть юркой неуловимой мышкой. Не получилось.

– Он когда-то служил с моим мужем, – сказала Ведьмакина неохотно. – Попал под сокращение, организовал охранное агентство. Сейчас работает на крупный банк. Я обратилась к нему частным образом. По старой дружбе.

И еще сильнее она покраснела, выдавая себя с головой. Что-то там у нее было с этим сослуживцем ее мужа. Вряд ли адюльтер. Скорее, взаимная симпатия. Потому что с такой щекотливой просьбой к другу мужа не обратишься, если только не будешь на все сто процентов уверен, что тебя поймут, тебе помогут и тебя не продадут.

– Вы его не трогайте, пожалуйста, – попросила Ведьмакина, и сама она вряд ли верила в то, что ее просьба будет услышана и удовлетворена. – Я бы не хотела, чтобы его во все это впутывали.

Корнышев честно промолчал, Ведьмакина все поняла и смешалась. Она терпела поражение за поражением и уже не делала попыток сопротивляться.

– Значит, по-вашему, за вашим супругом следили свои и они же его и убили, – сказал Корнышев.

– Я этого не говорила! – изумилась Алла Михайловна.

– А как же тогда вас понимать? – спросил Корнышев. – Вы сказали, что не верите в случайность гибели своего мужа, потому что вам известно – за ним следили.

– Я ведь не знаю, с какой целью за ним следили. Может быть, его негласно охраняли. Потому что знали, что его могут убить.

– Кто может убить?

– Этого я не знаю.

– Итак, вы попросили своего знакомого о такой услуге, – сказал Корнышев. – Он все зафиксировал на фотопленку… Видео он не делал?

– Нет. Я сказала ему, что фотографий будет достаточно.

– Он представил вам фотографии. Но ваш муж на Кипр уже не вернулся.

– Да.

– Но ваш друг не мог не навести справки об этой женщине, – подсказал Корнышев.

– Он ничего мне о ней не сказал, – покачала головой Ведьмакина. – Когда он мне позвонил из Москвы…

– Кто позвонил? Ваш друг? Или муж?

– Друг. Он позвонил мне и сказал, что есть какая-то женщина. Я ему сразу ответила, что ничего о ней знать не хочу.

– Почему?

– А зачем? – вопросом на вопрос ответила Ведьмакина.

«Наверное, она в тот раз не захотела лишней боли. У нее обнаружилась молодая и более удачливая соперница, и не все ли равно, как ее зовут, на какой улице она живет и сколько ей в точности лет, если и без того все ясно».

Корнышев просмотрел фотографии одну за другой, всматриваясь в лицо спутницы Александра Никифоровича Ведьмакина.

Все снимки делались с относительно большого расстояния, и невозможно было рассмотреть лицо женщины во всех подробностях, но что-то знакомое померещилось Корнышеву, словно он мог эту женщину видеть где-то раньше. Может, она и не любовница Ведьмакина? Может, она коллега и Ведьмакина, и самого Корнышева? Алла Михайловна позвонила в Москву, в гостиницу «Пекин», а ей ответил женский голос. Допустим, что вот эта самая женщина и ответила. И что это доказывает? Ничего!

– Простите меня, Алла Михайловна, но ваш друг привел какие-нибудь веские доказательства измены вашего мужа? Было что-то такое, что могло однозначно указывать на близкий характер их отношений?

– Мне кажется, что тут никаких сомнений быть не может! – поджала губы Ведьмакина.

– Вы эти фотографии имеете в виду? Они ничего не доказывают.

– Как же!

– Ваш муж знал эту женщину, – пожал плечами Корнышев. – Но мне кажется, что и я ее знаю.

– Вы не шутите? – недоверчиво спросила Алла Михайловна.

– Ее лицо кажется мне знакомым. Хотя снимки сделаны с большого расстояния, и я не уверен. Мне нужны координаты этого вашего друга.

– Послушайте! – умоляюще произнесла Ведьмакина, но осеклась, увидев взгляд своего собеседника.

– Мне он нужен! – сказал Корнышев тоном человека, которому возражать бесполезно.

* * *

Алла Михайловна и Корнышев вошли в гостиную, когда часы показывали без четверти двенадцать, Корнышев взглянул на висящие на стене часы, скользнул взглядом по стойке, отделяющей кухню от гостиной. Кофемолка…

– Кофе хотите? – спросила Ведьмакина. – Время еще есть.

Она уже направлялась к стойке. Корнышев смахнул со стола газету с кроссвордом.

– Казахский бард, – прочитал он. – Четыре буквы.

– Акын? – рефлекторно отозвалась Ведьмакина.

– Акын, – пробормотал Корнышев, доставая из кармана ручку. – По буквам подходит. Так, а по горизонтали – английская земляная мера, первая буква «а»…

Он держал газету перед собой, а его взгляд метался поверх газетных страниц, потому что он не знал, какой вход из двух…

– Акр, – подсказала Ведьмакина.

– Да, точно, акр. Тогда «акын» – правильно.

Зажужжала кофемолка. И тотчас из-под арки справа от Корнышева стремительно и бесшумно вышел человек. Корнышев выстрелил из своей стреляющей ручки прямо через газету. Пуля попала незнакомцу в грудь, и он упал, выронив пистолет, который держал в руках, а Корнышев уже летел, скользил по мраморному полу, доставая тот пистолет в прыжке и крича обернувшейся на шум Ведьмакиной:

– На пол! Н-на-а по-ол!

Ведьмакина не рухнула на пол, а осела на него, будто силы вдруг ее оставили. Корнышев схватил пистолет, метнулся прочь от убитого им человека, прилип спиной к стене и замер, в доме воцарилась тишина, и было только слышно, как тяжело дышит Ведьмакина, с выражением ужаса на лице разглядывающая бездыханное распростертое тело незнакомца. Корнышев махнул пистолетом и зло посмотрел на женщину. Она затихла. Ни звука в доме.

Так они просидели довольно долго. Часы уже показывали десять минут первого. Никто не позвонил из Цюриха. Корнышев был уверен, что теперь и не позвонят. В конце концов он сумел объяснить женщине жестами, что ей надо бы укрыться за стойкой, и когда она, боясь подняться с пола, поползла за стойку, нарушив хрупкую тишину, Корнышев вихрем пронесся по помещениям первого этажа, но никого здесь не было. Он поднялся на второй этаж и проверил там все комнаты, но это уже скорее для очистки совести. Потому что никого он там не ожидал увидеть – если бы убийцы пришли вдвоем, то второй страховал бы своего товарища там, внизу, а не прятался бы на втором этаже.

Корнышев спустился вниз.

– Вы в безопасности, – сказал он. – Можно не прятаться.

Над стойкой появилась голова Ведьмакиной. Лицо ее было такое бледное, будто голова фарфоровая.

– Вы его знаете? – спросил Корнышев, кивнув на поверженного им врага.

– Нет!

– И никогда здесь на Кипре не видели?

– Не знаю, – уже не так уверенно ответила Алла Михайловна.

Корнышев торопливо ощупывал карманы убитого. Ни документов, ни денег, только ключи от машины «Ниссан». Возле дома Ведьмакиных никакого «Ниссана» не было. Оставил где-то на соседней улице? Некогда искать. Корнышев бросил ключи рядом с убитым. Пошарил взглядом вокруг. Его внимание привлекла картонная коробка с шоколадными конфетами. Оторвал у коробки крышку, тщательно протер крышку полотенцем, после чего аккуратно приложил остывающие ладони убитого к глянцевой поверхности картона – снял отпечатки.

– Скотч есть? – спросил деловито Корнышев.

– А?! – испуганно отозвалась женщина.

– Скотч! Клейкая лента!

– Да! – засуетилась Ведьмакина.

Убежала куда-то и вернулась со скотчем. Корнышев переломил картонку пополам так, чтобы отпечатки ладоней убитого оказались внутри этого импровизированного конверта, обклеил «конверт» скотчем.

– Я вас в последний раз спрашиваю, – сказал Корнышев без угрозы. – Есть ли в доме какие-то бумаги, оставшиеся от вашего мужа. Что-то важное, что вы здесь, может быть, прячете и чего я не нашел. Сейчас мы с вами отсюда уйдем, и больше вы никогда сюда не вернетесь…

Ведьмакина посмотрела испуганно.

– Нельзя вам сюда возвращаться! – сказал Корнышев голосом человека, не желающего своему собеседнику зла.

Она поняла наконец, о чем он говорит, скосила глаза на труп, пробормотала:

– Нет! Ничего тут нет! Я вам правду говорила!

– Тогда уезжаем, – задушевным голосом семейного доктора сказал Корнышев. – Алла Михайловна!

– А?!

Она отвлеклась наконец от созерцания трупа.

– Алла Михайловна, – все тем же гипнотизирующе-вкрадчивым голосом произнес Корнышев. – Вам надо успокоиться. Хорошо?

Женщина кивнула.

– Мы с вами сейчас поедем в аэропорт и улетим в Москву. Вам надо вести себя так, словно ничего не произошло, – продолжал увещевать Корнышев. – Никто ничего не должен заподозрить. Иначе нас не выпустят.

И снова Ведьмакина кивнула. Хотя вряд ли она понимала, что ей говорят. Надо было возвращать ее к жизни.

– Где ваш загранпаспорт? – спросил Корнышев.

– Здесь.

– Где – здесь?

– В доме!

– Принесите, пожалуйста, – попросил Корнышев.

Ведьмакина принесла паспорт. Когда отдавала документ Корнышеву, он обратил внимание на то, как дрожат ее руки.

– Алла Михайловна! А давайте сделаем вам укольчик?

– Какой укол?! – испуганно глянула Ведьмакина.

– Успокаивающее вколем.

– Я никаких уколов…

– Вы мне не доверяете?

– Ну почему же! – нервно сказала Алла Михайловна.

– Это успокаивающее, – сказал Корнышев, – вам сейчас необходимо. Иначе будет беда. Если вы сорветесь в аэропорту, если чем-то себя выдадите – вас задержат. А в доме у вас труп. Как вы будете объяснять полиции?..

– А он – мертвый?! – спросила Алла Михайловна задрожавшими предательски губами.

– Ну конечно! – доброжелательно улыбнулся ей Корнышев, пытаясь женщину успокоить, но она ужаснулась этой его улыбке, и ей стало плохо.

Ее стошнило, и, когда Корнышев помог ей умыться и подал стакан воды, она уже на все была согласна и не протестовала, когда Корнышев делал ей укол. Потом Корнышев вывел ее к машине и усадил на заднее сиденье. Вернулся в дом, нашел ключ от входной двери, запер ее, и они с Ведьмакиной поехали в аэропорт. Уже когда отъехали достаточно далеко, Алла Михайловна спросила:

– Он зачем пришел? Он хотел нас убить?

– Да.

– За что?

– Я не знаю.

Алла Михайловна посмотрела недоверчиво, но на ином ответе настаивать не стала.

– Я даже ничего не успела понять, – произнесла она голосом на удивление равнодушным, но на самом деле ничего удивительного тут не было, потому что начиналось действие лекарства. – Все было так неожиданно, – сказала она вяло. И добавила: – Вы знали, что он в доме.

– Я догадался.

– Почему?

– Не было ножа.

– Какого ножа?

– Утром возле кофемолки на стойке лежал нож. Когда мы с вами вернулись домой, ножа уже не было. Кто-то его убрал от греха подальше. Я все сопоставил и понял, что мы в доме не одни.

К тому времени, когда в аэропорту объявили регистрацию пассажиров на московский рейс, Алла Михайловна была уже в таком состоянии, что к стойке паспортного контроля Корнышеву пришлось подойти вместе с ней. Он поддерживал Аллу Михайловну под локоть и улыбался пограничному офицеру, предлагая тому понять все правильно. Корнышев даже на всякий случай сказал по-английски:

– Она боится летать!

Офицер не улыбнулся, молча шлепнул штамп в паспорт Аллы Михайловны, так же молча поставил штамп и в паспорт Корнышева и только после этого сказал без улыбки, глядя куда-то мимо Корнышева:

– Бай-бай!

Всего, мол, хорошего. Счастливо долететь.

* * *

– Ну что, будем дальше работать? – спросил Горецкий жизнерадостным тоном человека, уже засучившего рукава и готового приступить к интересной и доставляющей настоящее наслаждение работе.

Ведьмакин ответил ему хмурым взглядом.

– Что не так? – с прежним дружелюбием осведомился Горецкий. – Вас что-то беспокоит?

Он смотрел, как смотрит опытный врач, которому надо только рассказать все в подробностях и без утайки, а уж он поможет, вылечит, потому как умеет.

Ведьмакин подумал, прислушиваясь к себе.

– А вроде как и вправду беспокоит, – оценил он свое состояние. – Вроде как тревожно мне чего-то.

– А что тревожит? – спросил по-свойски Горецкий. – Какие проблемы у нас могут быть?

– Я все время думаю. Странные такие события. Аж башка трещит. Одно время думаю: тут подвох какой-то. Лепят мне какое-то новое дело, чтоб совсем уже меня сгноить. А иногда хочется думать, что все по-честному. Но боязно, – робко улыбнулся Ведьмакин.

– Боязно – что?

– Верить боязно. А ну как обманете!

– Зачем же нам вас обманывать? – пожал плечами Горецкий, но увидел глаза собеседника и догадался, что тот за последнее время такого насмотрелся, что любые слова о справедливости и о людской честности для него – пустой звук и надувательство.

И Горецкий тут же сменил тональность разговора. Сказал без улыбки:

– Я не смогу уговорить вас. Вы попали в такой переплет, что никакой веры людям уже нет. Ну и что я должен делать? Если я буду вам рассказывать, какой я честный и как желаю вам добра, что вы обо мне подумаете?

Ведьмакин смотрел хмуро.

– То-то же! – правильно расшифровал его взгляд Горецкий. – Так что мне остается делать? Мне остается только работать с вами, пытаться вернуть вас в нормальное состояние…

– А что такое «нормальное состояние»? – спросил Ведьмакин, и было понятно, что ничего хорошего он от Горецкого не ждет.

То, что для Горецкого называется «нормальным состоянием», для самого Ведьмакина запросто может обернуться новыми страданиями и большой бедой, хотя и без этого уж куда же больше.

Горецкий понял и вздохнул, не сдержавшись.

– Хорошо, я объясню, – сказал он. – То, что с вами происходит сейчас, – ложное обвинение, приговор, тюрьма – это не нормально. А нормально – это когда вы на свободе, когда вас уважают, когда вы живете обычной жизнью нормального человека.

Он говорил банальные вещи, но Ведьмакин слушал его с зачарованным видом, с каким обычно слушают музыку божественной красоты или проповедь, в которой ни одно слово не подвергается сомнению. Потому что за банальностью произносимых Горецким фраз Ведьмакин видел для себя другую жизнь, не ту, которой он жил сейчас, и ему было страшно, плохо, больно.

– Мы будем с вами просто разговаривать, – продолжал Горецкий. – Будем вспоминать вашу прежнюю жизнь. И никаких резких шагов. Ничего такого, что вам могло бы не понравиться или создать для вас проблемы. Я не хочу, чтобы вы видели во мне врага. Только постепенность во всем. Маленькими шажочками – вперед. Без спешки.

Ведьмакин сейчас почти ничего не понимал из того, что говорил ему собеседник, но Горецкий знал свое дело, и Ведьмакин даже не замечал, как постепенно тает в нем беспокойство, как медленно, но неуклонно испаряется настороженность, вкрадчивый голос Горецкого успокаивал его.

– Мы с вами уже вспомнили несколько имен, – не меняя тональности, произнес Горецкий, и переход от разговора ни о чем к делу для его собеседника прошел практически незаметно. – Ваня Алтынов… Катя…

При упоминании о Кате Ведьмакин насторожился. Горецкий молчал, давая Ведьмакину возможность отреагировать на слово-раздражитель. Ведьмакин поднял глаза на собеседника.

– Катя, – повторил он вслед за Горецким.

– Помните Катю?

– Катя, – снова сказал Ведьмакин. – Кипр. Жара.

Он будто брел по лабиринтам своей памяти, но в ее закоулках было темно, и он постоянно натыкался в темноте на выстроенные кем-то преграды.

– Вы помните Кипр? – пытался растормошить его Горецкий. – Помните, как там было жарко?

Ведьмакин покачал головой и посмотрел виновато. Не помнил.

– А Катю помните? – продолжал допытываться Горецкий.

И снова Ведьмакин повторил, будто пробуя это слово на вкус:

– Катя…

К черту жару и к черту Кипр! Ведьмакина цепляет имя «Катя».

– Катя! – сказал Горецкий. – Красивая девушка! И вы ее помните! У вас дети есть? – вдруг спросил Горецкий и впился взглядом в собеседника.

Его вопрос явно озадачил Ведьмакина. Тот, похоже, ни о каких детях даже не думал. По крайней мере в последнее время.

– Вы в таком возрасте, – сказал Горецкий, – когда у людей уже вырастают дети. Детям лет по двадцать, наверное.

Ведьмакин озадаченно смотрел на собеседника.

– У вас ведь запросто может быть дочь Катя, – искушал Горецкий. – Красивая, молодая, любимая дочь. У вас есть дочь?

Он долбил мозг Ведьмакина повторяющимися «дочь», «Катя», «дочь», «Катя», как долбят ломом серый панцирь асфальта.

– Дочь, – сказал неуверенно Ведьмакин. – Дочери у меня нет.

– Разве? – не поверил Горецкий.

– А откуда же ей взяться? Где она?

– На Кипре, – сказал Горецкий. – Вы там с нею жили.

– Опять у меня беспокойство, – сообщил Ведьмакин. – Тут вот, в душе, какая-то тревога.

Он похлопал себя по груди, показывая, где именно он ощущает дискомфорт.

– Ну почему же тревога? – с мягким укором спросил Горецкий.

– Вот как будто путаете вы меня, – жалобно сказал Ведьмакин. – Как если бы хитрили со мной.

– Да что же мне за выгода?

– А почем мне знать? – ответил на это многоопытный Ведьмакин, жертва оговора и подлостей людских.

Но Горецкий не осерчал и не отступился.

– Про вашу дочь мы еще поговорим, – пообещал он, – а пока давайте-ка еще одну фамилию вспомним. Вам знакома женщина по фамилии Нефедова?

– Нет, – с искренностью и уверенностью в собственной правоте ответил Ведьмакин.

– Ее зовут Евгения.

– Нет, – снова сказал Ведьмакин.

– Женя Нефедова, – терпеливо шел к цели Горецкий. – Эту женщину вы знали.

– Откуда? Работали мы с ней?

– М-м-м… Возможно, – замялся Горецкий. – А может быть, и нет. Просто по жизни общались. Такое ведь тоже бывает.

– Я не помню, – сказал Ведьмакин и снова приобрел виноватый вид, что случалось с ним каждый раз, когда от него что-то требовалось, а он ничем не мог помочь.

– Вы подумайте, – предложил Горецкий. – На самом деле все эти люди связаны между собой: и Катя, и Ваня Алтынов, и Женя Нефедова.

Ведьмакин морщил лоб, изображая работу мысли, но никакой связи между тремя названными персонажами он, в отличие от своего собеседника, никак обнаружить не мог, и потому страдал. Горецкий пришел ему на помощь.

– Ваня Алтынов ухаживал за Катей, – сказал он. – И даже жениться, наверное, хотел. Но у Вани Алтынова была другая женщина. Кате он про нее не говорил, обманывал свою невесту, в общем. Но на самом деле у него, кроме Кати, была еще и Женя Нефедова. А он не признавался. Обманывал он вашу дочь. Катю он обманывал.

Тут Ведьмакин дрогнул.

– Алтынов хотел жениться на Кате, – пробормотал он. – Правильно?

Он требовательно посмотрел на Горецкого.

– Правильно, – на всякий случай согласился тот.

– Он хотел жениться… А я его хотел убить…

Он уже не в первый раз говорил о том, что хотел убить Алтынова.

– Вы уверены? – спросил Горецкий.

– А? – отвлекся от каких-то своих дум Ведьмакин.

– Вы хотели убить Алтынова, – внушительно, как будто разговаривал с маленьким, произнес Горецкий. – Я правильно понял?

– Ага, – бормотал Ведьмакин. – Но я не помню, это вы сказали мне, что я хотел его убить, или я сам знаю, что хотел…

– Вы сами.

– Да? – озадачился Ведьмакин.

Он снова пытался продраться через лабиринт, он очень старался, Горецкий это видел.

– А за что я хотел его убить? – мучился Ведьмакин.

– Ваша дочь, – сказал Горецкий. – Алтынов обманывал ее. Он вашу дочь обманывал…

– Я его из-за Кати хотел убить.

Но Горецкий не порадовался своему успеху, потому что тут была подсказка, это он сам Ведьмакину подсказал.

– Из-за Кати хотел убить, – бормотал Ведьмакин, насилуя свою неподдающуюся память. – А Катя – моя дочь…

Он будто сам себя уговаривал.

– Но если она – дочь…

Он поднял на Горецкого непонимающий взгляд.

– Тогда почему я один?

– В смысле? – спросил Горецкий.

– Почему она ко мне не пришла? Почему мне писем не писала?

– Может быть, она не знала, где вы, – произнес нейтральным тоном Горецкий.

– Нет-нет! – запротестовал Ведьмакин. – Тут другое! Он ее обманул, и она за него замуж вышла! А? – глянул он бешеным взглядом.

Горецкий не сразу нашелся, что ответить.

– Но этого не может быть! – горячо сказал Ведьмакин. – Он ее не мог обмануть!

– Почему? – осторожно спросил Горецкий.

– Его ведь нет!

– А где он?

– Я его убил!

Опять начиналась сказка про белого бычка. Горецкий испытал разочарование.

– Забудьте про то, что вы его убили, – посоветовал он со вздохом. – Это вам кто-то вбил в голову про убийство это.

– Убил-убил! – продолжал упрямиться Ведьмакин.

– И Алтынова вы убили. И Ведьмакина тоже убили. Только Ведьмакин – это вы, – пытался втолковать ему Горецкий.

– Убил! – упрямился Ведьмакин.

– Чего ради? – спросил Горецкий. – Из-за дочери? Чтобы Катю свою обезопасить? – подыграл он Ведьмакину.

Но тот на пару с Горецким шутить не стал и вдруг сказал совсем неожиданное:

– Из-за Жени.

Горецкий перестал ерничать и насторожился.

– Мне Женя была нужна, – сказал медленно Ведьмакин, и это прозвучало так, будто сейчас говорил не он, а кто-то другой.

– А для чего вам Женя? – спросил, обмирая, Горецкий, потому что он понял, что Ведьмакин вдруг увидел проблеск света во тьме того страшного лабиринта.

Но это был всего лишь проблеск.

– Я не знаю, – пробормотал Ведьмакин с виноватым видом. – Я не знаю, зачем она мне.

* * *

Глеб наблюдал за тем, как Женя нарезает овощи для салата. Получались крупные куски. Не лень и не отсутствие аккуратности, а осознанное действие.

– Я сегодня на улице видела страшную картину, – сказала Женя. – Человека сбили.

– Избили? – не расслышал Глеб.

– Сбили. На дороге. Этот… не автобус, а как его… Такие штуки у него на крыше…

– Троллейбус.

– Да, троллейбус, – хмурилась Женя.

То ли оттого хмурилась, что по-прежнему отдельные слова она забывала, то ли оттого, что неприятно было вспоминать увиденное днем.

– Понимаешь, он дорогу перебегал, – сказала Женя. – А тут этот троллейбус – бах!

Взмахнула ножом. Бледно-розовые брызги томата разлетелись по столу. Женя этого даже не заметила.

– Не надо это вспоминать, – посоветовал Глеб.

– Как же я могу не вспоминать, когда оно само вспоминается! – сказала с досадой Женя.

– Это ты на рынке овощи покупала? – спросил Глеб, будто бы переводя разговор на другое.

– На рынке. И вот когда я с рынка шла…

Но Глеб не позволил Жене снова переключиться на эту историю с троллейбусом.

– Как там на рынке? – спросил он. – Выбор сейчас есть?

– Много всего. Мне не нравится, что из-за границы. То, что из-за границы, – как называется?

– Импорт.

– Импорт, – повторила Женя за Глебом. – Красиво выглядит, но невкусное. А есть товар хороший. Дорого, правда.

Она сама спешила в ловушку, подготавливаемую Глебом.

– Цены высокие? – понимающе произнес Глеб.

– Да.

– Сегодня много отдала?

– Семьсот рублей.

– Ого! – удивился Глеб. – А деньги такие откуда, Жень?

Ловушка захлопнулась.

– Что? – посмотрела обеспокоенная Женя.

– Ты сегодня потратила семьсот рублей, – сказал Глеб со спокойствием инквизитора. – Я тебе этих денег не давал. Зарплаты ты не получаешь, потому что нигде не работаешь. Тогда откуда деньги?

Женя запаниковала. Она попалась, как маленький ребенок, который что-то делает не задумываясь, просто потому, что ему хочется так делать, и ему невдомек, что взрослые все видят и понимают.

– Деньги? – растерянно переспросила она.

Она сильно растерялась, и даже на ложь ее не хватило. Смотрела на Глеба взглядом нашкодившей девчонки, и казалось, что еще немного – и она расплачется. Глеб безжалостно молчал.

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? – запросила пощады Женя.

Глеб молчал.

– Я тебе потом все объясню.

Глеб молчал.

– Почему ты молчишь? – трусливо спросила Женя.

– Я жду ответа, – произнес беспощадный Глеб.

– Разве это так важно? – снова повторила Женя.

– Да!

Она замкнулась, потому что пребывала в шоке. Теперь с ней не надо таской. С ней теперь надо лаской.

– Ты как будто мне не веришь, – произнес Глеб с мягким укором. – Мы же с тобой вместе. Ты и я. Да? Разве ты не доверяешь мне?

И в ответ получил как неожиданную оплеуху:

– Нет!

Глеб даже опешил в первое мгновение. Больше всего его поразила осознанность и искренность ответа.

– Ты шутишь? – глупо спросил он, еще не оправившись от изумления.

И снова Женя сказала:

– Нет!

– В чем дело?

Женя молчала, покусывая губы. Нервничала.

– Говори, говори, – предлагал ей Глеб.

У него было такое чувство, будто она хочет что-то сказать, но никак не решается.

– Ты что-то скрываешь от меня, – сказала Женя.

– Чушь! – дрогнул Глеб.

Так испытывает неуверенность человек, который действительно лжет.

– Чушь – это вранье? – попыталась расшифровать Женя.

– Ну, в общем, да.

– Это не вранье. Ты что-то от меня скрываешь.

– Что?

– Я не знаю.

– Вот видишь! – испытал облечение Глеб и даже засмеялся.

У нее всего лишь подозрения. И еще неизвестно, что она имеет в виду. Может, там и вовсе бред какой-то.

– Ты говоришь мне: ты и я, – сказала Женя с обидой ребенка. – Будто мы вместе. Но я не верю. Я перестала тебе верить.

– Когда перестала?

– Помнишь, я у тебя спросила, кто из моих друзей навещал тебя?

– Помню, – насторожился Глеб.

– Что ты мне ответил?

Он помнил, что ей в тот раз ответил, но сейчас молчал.

– Ты сказал, что никто, – с хмурым видом напомнила Женя. – И что никого из моих тульских друзей ты вообще не знаешь. А это неправда!

– Почему?

– Потому что здесь, в этой квартире, был человек, который меня хорошо знал!

И это было правдой. Но эту правду знали только Глеб и тот человек, который договаривался с Глебом о том, что он присмотрит за Женей и получит пятьдесят тысяч долларов… И откуда Женя может знать… Или к ней вдруг вернулась память?

– Ты уверена? – задал Глеб нейтральный вопрос.

– Да!

– Женя! Я не враг тебе, – сказал Глеб. – И мы с тобой не чужие люди, ты знаешь. И если я о чем-то умалчивал, то не потому, что… В общем, это хорошо, что мы с тобой заговорили… Ты мне что-то не сказала, я тебе что-то не сказал… Так начинаются подозрения, так люди ссорятся. Нам нельзя ссориться! – убежденно сказал Глеб, наконец нащупав надежную тропинку. – Мы же с тобой вместе, мы можем рассчитывать только друг на друга, нам никто посторонний не сможет помочь!

Он говорил и видел, что прав. Женя вдруг вспомнила и о собственной беспамятной ущербности, и о том, что именно Глеб провел рядом с ней все последнее время, и это к нему она обращалась, когда не могла что-то вспомнить, и его одного в таких ситуациях не стеснялась… И она устыдилась…

– Нам надо быть искренними, это правда, – продолжал развивать свой успех многоопытный Глеб. – Доверие друг к другу, тут ты права, Женька.

Растроганная, она едва не плакала.

– Прости, что я так себя повел, – сказал Глеб. – Да, это правда. Я знал одного человека…

В конце концов, он ничем сейчас не рисковал. Ему было нужно только одно – завоевать доверие Евгении. И он был близок к цели, он видел это. И почему бы в таком случае не рассказать ей про мужика. Не все, конечно. Только обозначить тему, так сказать.

– Сюда приходил человек, Жень, который тебя явно знал.

– Кто он?

Вот здесь уже можно было юлить. Он даже знал, как надо сделать, чтобы выглядеть убедительным.

– Понимаешь, он пришел, – сказал Глеб. – И оставил мне деньги. Я так понял, что это деньги не для меня, а для нас с тобой. Чтобы нам с тобой было на что жить. Он о тебе заботился, Жень.

Глеб намеренно не касался вопроса, когда именно это было. Он не хотел, чтобы Женя узнала о том, что тот мужик ее сюда привез. И уж тем более – что она Глебу не родная.

– Это тот человек? – уточнила растерянная Женя.

– Какой?

– Ты говорил, что у меня кто-нибудь должен быть. Что он старше меня.

– Да! – с готовностью подтвердил Глеб, в душе радуясь тому, как все чудесно сейчас складывается.

Кирпичик к кирпичику.

– Ты его знаешь? – спросила Женя.

– Нет. Он даже имя свое мне не назвал. Но я понял, что он как-то связан с тобой.

– Как?

– Этого я не знаю, – сказал Глеб с видом только что исповедовавшегося человека.

И теперь он имел право на ответную искренность. Он все сделал правильно.

– Он был здесь, в этой квартире, – попыталась окончательно уяснить для себя Женя.

– Да.

– А был ли такой момент, когда он оставался один?

– То есть? – не понял Глеб.

– Может быть, ты вышел из комнаты и не видел, что он делает? – предположила Женя.

– Да, – наугад сказал Глеб, внутренним чутьем уловив, что такой ответ – единственно верный.

– Все сходится, – со вздохом сказала Женя.

– Что сходится?

Глеб с трудом скрывал радость. Он снова не ошибся. Женя ушла и вернулась с книгой в руках. Тонкая зеленая обложка. Федор Михайлович Достоевский. «Преступление и наказание». Женя быстро перелистала страницы, нашла нужную, где на нижней половине страницы кто-то вписал от руки: «Женя! Отнесись к этому серьезно! Для тебя есть важная информация, которую можешь получить только ты, и никто другой об этом знать не должен. Ты все узнаешь постепенно, если будешь последовательно делать шаг за шагом. Первый твой шаг: посети почтовое отделение 129344 на улице Летчика Бабушкина, дом 7 и в абонентском ящике № 24 забери предназначенный для тебя пакет. Ключ от ящика ты найдешь в металлической коробке из-под печенья. Открой верхний ящик секретера, который стоит напротив книжной полки, откуда ты только что взяла эту книгу. В ящике увидишь круглую металлическую коробку. Ключ от абонентского ящика узнаешь по желтой ленте». И приписка ниже: «Глеб не должен ничего знать. Эту страницу теперь вырви и сожги, а книгу аккуратно верни на прежнее место».

Глеб прочитал текст и поднял глаза на Женю.

– Кто это написал? – спросил он.

– Тот человек!

– Какой человек?

Глеб был так растерян, что даже не сразу понял, о ком идет речь.

– Тот человек, который сюда приходил! – убежденно сказала Женя. – Глеб! Я пошла на почту, и там был конверт! И в конверте – деньги! А потом я пошла в банк – и там снова деньги! И я боюсь, Глеб! Я не понимаю, что все это значит!

* * *

– Пробили мы пальчики твоего покойника, – сказал генерал Калюжный. – Павлов Олег Николаевич. Уроженец города Чебоксары. Русский. Образование высшее. Директор офшорной компании, зарегистрированной на Кипре в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году…

Слушавший генерала Корнышев насторожился.

– Он офицер действующего резерва, Слава, – сказал Калюжный. – Капитан.

– Получается, что я своего убил?

– Слава! Нервы у тебя крепкие, я знаю, – поморщился Калюжный. – И в истерике ты, как институтка, биться не будешь. Правильно?

– Как же так! – не мог прийти в себя Корнышев. – Он чей? Он наш?

– Он пришел тебя убить! – внушал Калюжный. – «Наш»! «Не наш»! Какая тебе разница, если ты мог бы там сейчас лежать, в доме Ведьмакиных! Он пришел тебя убивать! Ты это понимаешь?

– Я понимаю. Но в голове не укладывается.

– Они сторожа там оставили. Присматривающего.

– «Они» – это кто? – уточнил Корнышев.

– Наши предшественники, Слава. Те, на кого работал полковник Ведьмакин. Сам Ведьмакин про этого Павлова, я думаю, ни сном ни духом. Он свою часть работы выполнял… Я Ведьмакина имею в виду… А рядом были люди, у которых своя работа. Попова там оставили для того, чтобы рубить концы, если это понадобится. Чтобы в случае чего всех Ведьмакиных – в расход.

– В случае чего?

– Если на них выйдут такие, как мы. Смотри, сам Ведьмакин мертв, его убили и кремировали. Якобы. Семья его живет на Кипре и ни о чем не знает, они не в курсе служебных дел полковника Ведьмакина. Но в случае опасности, если вдруг расследование начнется, если появится кто-то, кто будет искать эти пропавшие миллиарды – тут запускается механизм уничтожения.

Калюжный двинул по столу стопку бумажных листков. Корнышев покосился на бумаги и узнал их – это был его собственноручно написанный сразу по возвращении с Кипра рапорт.

– Ты здесь воспроизвел свой разговор с абонентом в Цюрихе, – сказал Калюжный. – Я еще раз внимательно его изучил. Механизм уничтожения, о котором я говорил, включился в тот самый момент, Слава, когда ты в Цюрих позвонил.

– Это я понял еще на Кипре. Он сказал мне, что будет звонить в полдень. И не позвонил. Он просто к двенадцати часам прислал убийцу. Я еще когда с ним ночью разговаривал, то понял, что ему очень важно знать, что я – это я. Что звонок не случайный и что это связано именно с Ведьмакиным. Я назвал ему эту фамилию – и это было как пароль, я это сразу почувствовал. Но кто бы мог подумать, что будут убивать!

Корнышев покачал головой.

– Они давали возможность Ведьмакиным жить спокойно и никак себя не проявляли, пока не получили сигнал о том, что на Ведьмакиных вышли. Вписанный от руки в путеводитель телефонный номер – это только одна из оставленных ими закладок, я думаю. Там были еще какие-то закладочки, на одну из которых непременно были должны наткнуться люди, которые ищут пропавшие миллиарды. Только это люди, которые ищут тщательно, которые знают, что искать, где искать и как искать… И если кто-то позвонил в Цюрих и назвал фамилию Ведьмакина – это значит, что кто-то вышел на след президентских миллиардов.

– Но как же так! Ведь они против своих, получается! Своих же косят без разбора!

– «Свои» – это мы? – приподнял бровь Калюжный.

– Ну, конечно!

– А откуда им знать, что это свои?

– Разобраться же можно! – убежденно сказал Корнышев. – Выяснить для начала, кто позвонил в Цюрих! Встретиться! Прощупать! Это же элементарно делается!

– И что бы они выяснили, встретившись с тобой?

– Что я такой же, как они. Что я офицер, а не бандит с большой дороги.

– А разве погоны на твоих плечах – стопроцентная гарантия того, что ты действуешь в интересах государства, а не какого-нибудь подонка? Они выстроили систему безопасности с большим запасом прочности, – сказал Калюжный, и в его голосе Корнышеву почудилось что-то похожее на уважение. – Вот эта история, – он похлопал ладонью по докладной записке Корнышева, – меня даже немного напугала, если честно. Потому что мы прежде недооценивали их, похоже. Все намного сложнее, оказывается. И так легко мы до этих денег не доберемся.

Он вздохнул, демонстрируя степень своего уныния.

– Как там Ведьмакина? – спросил почти равнодушно.

– В себя приходит. Я ее закрыл на объекте вместе с детьми.

– Это правильно, – оценил Калюжный. – Так она быстрее очухается. Насмотрелась на Кипре… Убийство она видела?

– Сам момент убийства – нет. Но труп видела.

– Ей и трупа достаточно. Хотя вряд ли она осознает, что шли убивать не столько тебя, сколько ее.

Корнышев промолчал, но в его взгляде Калюжный рассмотрел сомнение и усмехнулся невесело.

– За ней шли, Слава, – сказал он. – И за ее детьми. Концы рубили, чтобы ничего нового они нам рассказать не смогли.

– Почему же их раньше не убили, еще в двухтысячном? – все еще сомневался Корнышев. – И самого Ведьмакина могли бы не прятать под чужой фамилией в тюрьме, а кремировать взаправду, и уж тогда точно никаких концов.

– Значит, им нужен Ведьмакин. Наступил бы такой момент, когда приговоренный к пожизненному заключению Виталий Сергеевич Иванов снова превратился бы в Александра Никифоровича Ведьмакина. Это когда понадобилось бы деньги из заначки на божий свет доставать. Он деньгами занимался и мог бы снова понадобиться. А если бы он превратился в Ведьмакина, он бы непременно поинтересовался, где его семья. Потому их и не трогали на Кипре, Слава.

Генерал смахнул докладную записку Корнышева в ящик своего стола.

– Ты упомянул о сыскаре, которого Ведьмакина пустила по следу своего мужа, – сказал он.

Корнышев молча ожидал продолжения.

– Бери Ведьмакину – и вперед! – сказал Калюжный. – Женщину эту, с которой полковник время проводил, надо найти!

* * *

Прямо дежа-вю какое-то, повторение виденного раньше. Корнышев ехал по Москве вместе с Аллой Михайловной Ведьмакиной, а у него такое чувство было, будто рядом не Алла Михайловна, а Катя.

Алла Михайловна во все глаза смотрела на московские улицы, и по ней было заметно, что она испытывает те же самые чувства, которые совсем недавно в присутствии Корнышева испытывала ее дочь. Смесь недоверчивости, изумления и счастья от осознания того, что она видит город, в котором уже не мечтала когда-нибудь снова оказаться.

Корнышев намеренно сделал крюк и поехал через Нижнюю Масловку. Он вел машину, с демонстративной внимательностью смотрел на дорогу, но боковым зрением увидел, как вдруг встрепенулась Алла Михайловна, впилась взглядом в знакомые виды улицы, на которой она много лет жила, и после первого шока к ней пришло осознание неслучайности проложенного Корнышевым маршрута, и Алла Михайловна посмотрела на своего спутника подозрительно.

– Мне Катя сказала, – вдруг произнесла она.

– О своей поездке в Москву? – дрогнул Корнышев.

– Да.

Корнышев молчал, ожидая продолжения.

– Может быть, вам будет не очень приятно это слышать, – сказала Ведьмакина, – но у Кати сейчас отношение к вам…

Замялась, подыскивая определение.

– Негативное, – сказала Ведьмакина после паузы.

Наверное, это определение представлялось ей самым мягким и безобидным из всех возможных.

– Она считает, что я ее обманул? – спросил понимающе Корнышев, демонстрируя невозмутимость.

– Да.

– Мне очень жаль, – сказал Корнышев нейтральным голосом.

Алла Михайловна хмурилась и уже не замечала, кажется, ничего за окнами машины.

– Я постаралась ей объяснить, – вдруг сказала она.

– Что именно? – спросил удивленный Корнышев.

– Вы можете мне не поверить, но лично я не держу на вас зла.

Корнышев флегматично пожал плечами, не поверив. Ведьмакина догадалась.

– Не верите, – констатировала она.

– Нет, – честно признался Корнышев.

– Вы хитрили и обманывали, – сказала Ведьмакина. – Вы пришли в наш дом, преследуя какие-то свои цели. Вы нас использовали. Я это понимаю. Но вы спасли мне жизнь.

– Может быть, вы были ему не нужны, – осторожно предположил Корнышев. – Может быть, он пришел за мной.

– Если бы ему были нужны только вы, он не пришел бы в мой дом.

Ей нельзя было отказать в здравомыслии. И если она за это короткое время смогла продраться сквозь свою ненависть к Корнышеву и прийти к таким выводам, честь ей и хвала.

– Спасибо, – сказал Корнышев.

И еще он подумал, что был стопроцентно прав, когда сказал Горецкому, чтобы тот держался подальше от Кати, – нельзя приближаться к тому, кого жизнь еще больно ударит. А Катю вот ударило, потому что за нею тянется шлейф проблематичного прошлого, не столько связанного с ней, сколько с ее отцом, но если они одна семья, то всем им доведется хлебнуть из общего котла несчастья.

– Человек, к которому мы с вами едем, – сказала Ведьмакина, – когда-то работал с моим мужем. Хороший, добрый, сильный. Мой муж, если честно, его недолюбливал.

– За что? – заинтересовался Корнышев, отвлекшись от своих дум.

– Из-за меня, – четко ответила на вопрос Ведьмакина, тем самым исключая любые другие толкования, кроме правильного.

– Ревновал, – понимающе сказал Корнышев.

– Да. Без всякого повода. Хорошие отношения с мужчиной… Дружеские отношения… Вряд ли это повод для ревности…

У нее уже была семья. Ведьмакин. И общие с Ведьмакиным дети. У нее уже было прошлое, как выразилась Лена. И не каждый решится это прошлое забыть и все начать сначала. Сначала можно только с той вот… которая родственница друга Горецкого… Как же ее звали?

– Мой муж ревнивый был человек, – сказала Ведьмакина. – Ой, это я про него плохое говорю, получается? – всполошилась она и посмотрела на Корнышева.

О покойниках только хорошее либо совсем ничего. Но какой же Ведьмакин покойник?

– Нет, ничего плохого я не вижу, – спокойно сказал Корнышев.

Получилось убедительно.

– Ну, в общем, я ведь без осуждения. Я вам к чему все это рассказываю? Не хочу, чтобы это как-то на том человеке отразилось. Из-за меня. Я, получается, его подставила.

– Как это вы его подставили? Никаких несчастий для него не планируется.

– И все равно! – вздохнула Алла Михайловна, явно чувствуя себя виноватой. – Он тут ни при чем. Из-за меня оказался втянут.

Помолчала и добавила после паузы:

– А муж мой, да, ревнивец был. Что было, то было. Он и дочь ревновал. Ваню Алтынова от нее гонял. Вы думаете, Ваня был плохой? Отличный парень.

– Но у него была девушка, – напомнил Корнышев, исподволь подталкивая собеседницу к дальнейшим откровениям.

– У Вани? – вздохнула Ведьмакина. – Неприятная история, и Ваньку она никак не красит, конечно. Но…

Она поджала губы, переживая давно уже пережитое и – решая для себя, можно ли ей признаться.

– Я ведь знаю эту девицу, – сказала она, решившись, – которая моему благоверному скрашивала его московские командировки. Я вам говорила, что именем ее не интересовалась… Только ведь это девушка Вани… Та самая, которой мой принципиальный муж Ваню попрекал.

– А девушку Вани Алтынова звали Евгения! – пробормотал Корнышев, и изумившая его ослепительная догадка бомбой разорвалась у него в мозгу.

– Да.

Да! Да!! Да!!!

– Так ведь я ее знаю! – бормотал потрясенный Корнышев. – Я ее видел! Вот почему мне лицо показалось знакомым!

– Откуда знакомым? – растерялась Алла Михайловна.

– Да на фотографиях же! На тех фотографиях, где ваш муж и она!

Женщина без памяти. Женщина без прошлого. А так не бывает – без прошлого. Это просто невозможно.

У заключенного Иванова оказалось совсем другое прошлое. Не то, которое даже ему самому представлялось. И у Евгении этой прошлое не простое. Один у них диагноз. И одна судьба. Просто их будто бы по разным палатам развели.

* * *

Друг Аллы Михайловны Ведьмакиной многое понял еще до того, как Корнышев открыл рот.

Друг Ведьмакиной сразу выпроводил из своего кабинета миловидную секретаршу и воззрился на своих гостей так, словно был готов к любым неприятностям.

– Мы приехали к вам по делу, которое вам хорошо известно, – сказал Корнышев.

Но, против его ожиданий, собеседник картинно приподнял бровь и произнес с достоинством английского лорда:

– Простите?

Корнышев усмехнулся и продемонстрировал хозяину кабинета свое удостоверение. Тот ознакомился с документом внимательно и со знанием дела, но спокойствия и чувства собственного достоинства не потерял ни на йоту. Догадавшись о грядущих трудностях общения, Корнышев без промедления бросил в бой свой главный резерв. Он посмотрел выразительно на Аллу Михайловну, она все прекрасно поняла и сказала дрогнувшим голосом, по-прежнему пряча глаза:

– Паша! Ты прости меня за то, что так получилось. Так надо. Это в моих интересах. Я не могу тебе объяснить всего. Но сделай то, о чем попросят.

– И о чем же нас попросят? – осведомился обладатель поистине олимпийского спокойствия Паша, глядя не на Ведьмакину, а на Корнышева непугливым взглядом.

– Вы по просьбе Аллы Михайловны выполняли кое-какую работу, – сообщил доброжелательно Корнышев. – И об этом я хотел с вами поговорить.

И все равно Паша не хотел с ним ничего обсуждать.

– Наши личные дела, – сказал он. – Они касаются только нас двоих.

– Паша! – умоляюще сказала Алла Михайловна. – Здесь никакой опасности! Я без принуждения! Мне это действительно нужно! Этот человек все делает правильно!

Корнышев терпеливо ждал. Паша посмотрел на него оценивающе.

– Можем мы поговорить с Аллой наедине? – спросил он.

И Корнышев понял, что какими бы карами он сейчас этому человеку ни угрожал, этот чертов Паша даже пальцем не пошевелит. Только вся штука в том, что ключик можно подобрать к любому человеку. Людей без слабых мест не бывает.

– Нет, – сказал Корнышев. – С Аллой вы наедине поговорить не сможете.

Он обозначил свою власть над этой женщиной – а значит, и власть над непоколебимым Пашей.

– Так надо! – подтвердила Алла Михайловна с прежней умоляющей интонацией, тем самым давая понять, как нелегко ей придется в случае Пашиной несговорчивости.

Паша перевел взгляд с нее на Корнышева, и тот физически ощутил ледяной холод этого взгляда.

– Вы по просьбе Аллы Михайловны выполняли кое-какую работу, – повторил свою прежнюю мысль Корнышев. – Нас интересуют материалы, которые вам удалось собрать.

Он намеренно сказал «нас интересуют», обозначая не личную заинтересованность в этой истории.

– Если вы знаете об этом деле, – сказал собеседник Корнышева, – то не можете не знать и о том, что все материалы я передал Алле.

– А негативы? – невинным голосом осведомился Корнышев.

– Я их уничтожил.

– А обыск?

– Ну, если у вас на то будут законные основания, – попытался дерзить Паша.

– Вы шутите? – насмешливо глянул Корнышев.

Церемониться он с Пашей не собирается.

– Негативы сохранились, – признался понятливый Паша. – Но что там может быть интересного?

– Мы разберемся.

Паша не выдержал и снова стал дерзить.

– Послушайте, уважаемый, – сказал он. – Зачем так суетиться и службу так по-собачьи служить? Мы из одной конторы, я ту жизнь хорошо знаю. Пройдет время, и вы уже не под погонами будете, как я сейчас.

– Если я покину службу, то по другим обстоятельствам. И не под угрозой возбуждения уголовного дела.

Глаза Паши полыхнули холодным огнем.

– Мне ведь никаких претензий не предъявляли, – сказал он.

– Предъявляли. Но дело спустили на тормозах, – напомнил Корнышев. – Но ведь все материалы по тому делу сохранились. И все можно начать снова.

Алла Михайловна умоляюще смотрела на Пашу. Наверное, она тоже была в курсе его былых несчастий. Если ее муж ревновал Аллу Михайловну к этому Паше, вряд ли он удержался и не рассказал в подробностях и красках, как облажался незадачливый Паша, по которому вообще-то плакала тюрьма, и он чудом избежал ответственности только потому, что из системы выдачи нет и своих там защищают до последнего.

Паша открыл сейф и извлек оттуда большой бумажный конверт. Небрежно бросил его на стол перед Корнышевым и спросил с неприязнью:

– Еще вопросы ко мне есть?

Выпроваживал гостей. Но Корнышев этого демонстративно не заметил.

– Да, – сказал он. – Вопросы есть. Давайте Аллу Михайловну пока оставим в вашем кабинете, а сами побеседуем в приемной.

Корнышев при Ведьмакиной не хотел говорить, и в приемную ее выпроводить не решался, потому что там есть выход на улицу, а в кабинете – решетки на окнах и единственный выход в ту же самую приемную. Корнышев подхватил пакет, дождался, пока Паша вышел из кабинета, и только тогда вышел сам. Тут еще была девушка-секретарь.

– Оставьте нас, пожалуйста, – сказал ей Корнышев.

Девушка вопросительно посмотрела на своего шефа, Паша нахмурился, но секретарь все равно ушла – после того, как встретилась взглядом с Корнышевым. Паша злился. Корнышев с демонстративным вниманием изучал содержимое пакета, которое он вытряхнул прямо на стол секретаря. Там были негативы и целая россыпь отпечатков, большинство из которых уже были ему знакомы, но попадались и не виденные им ранее. Ничего особенного. Либо некачественные отпечатки, либо снимки, которые не добавляли ничего нового к тому, что Корнышев видел раньше. Только один снимок его заинтересовал. Объектив фотоаппарата выхватил одну Женю, без ее спутника, и здесь она была узнаваема – хороший четкий снимок, крупный план. Это уже можно было показывать Калюжному. Это уже не на уровне домыслов. Дать в руки Калюжному этот снимок, посадить перед ним Женю. Теперь понятно, что следующий шаг сделан. Они продвинулись вперед.

– Вам известно, кто она такая? – взмахнул фотографией Жени Корнышев.

– Нет, – с демонстративной неприязнью ответил Паша.

– А чего же так? – удивился Корнышев. – Не до конца работу сделали.

– А зачем?

– Зачем же ты бедную тетку мучаешь? – вдруг перешел на «ты» Корнышев.

Паша изумился. Зацепило его.

– Ты же не ей услугу оказывал, – сказал Корнышев. – Ты Ведьмакину, ее мужу, мстил.

– Не хами, – вяло отмахнулся Паша, маскируя растерянность.

– Есть одна особенность в биографиях всех живущих людей, – поведал Корнышев со знанием дела. – У всех есть прошлое. И ничего поделать с этим нельзя. Если у тебя хорошее отношение к Ведьмакиной, но тебе мешает ее муж, ее дети, все ее прошлое, от которого ни ей, ни тебе никуда не деться – поправить уже ничего нельзя. Сдай ты ее мужа со всеми потрохами, раскрой его любовницу, представь всю эту некрасивую историю в цветных картинках, – кивнул на фотографии Корнышев, – но никогда уже тебе ее прежнюю биографию не получится переписать.

– Зачем ты мне это говоришь? – хмурился Паша.

– Чтобы ты знал, что ничего у тебя с нею не получится. У нее проблемы, Паша. Она в разработке, и ты знаешь, что это такое.

В Пашином взгляде проявилось беспокойство. Но он еще ничего не понимал.

– Ты ведь слышал от нее, наверное, что муж ее погиб? – сказал Корнышев.

Паша механически кивнул.

– Так вот это еще ничего не значит, – сказал Корнышев. – Никаких планов тут строить нельзя, когда дело касается этой женщины.

– Почему? – сердился Паша.

– Потому что биография, – ответил Корнышев, глядя печальным взглядом пророка, которому безумно жаль людей, но помочь им и что-либо изменить он не может, потому как – судьба.

– У нее проблемы?

– Да, – честно ответил Корнышев. – И очень серьезные. Мы только что прилетели с ней с Кипра. Там ее пытались убить.

Паша смотрел недоверчиво.

– Можешь спросить у нее при расставании, – позволил Корнышев. – Она расскажет.

Холод постепенно уходил из взгляда Паши. Вдруг он замотал головой и засмеялся. Корнышев посмотрел вопросительно.

– Черт! Ну мне же самому все эти приемчики известны! – сказал он. – Как человека разговорить, как к нему в доверие втереться! А все равно я поверил!

– Я действительно хочу, чтобы у нас с тобой разговор сложился, – признал очевидное Корнышев. – Но я с тобой без обмана. И про Ведьмакину – это все правда. Ты пойми, что недомолвками ты ей вредишь. Потому что у нее проблемы. Ты ей отчет представил, – без всякого перехода сказал Корнышев. – Наверняка не все туда попало. Расскажи, что туда не вошло.

– Там все подробности.

– Так не бывает. Если бы ты докладную записку писал – она бы выглядела иначе. Правильно?

– Правильно.

– То, что я читал, – это выжимка. Всего лишь краткая версия событий. Женщину эту ты вел? – продемонстрировал Корнышев фотографию Жени.

– Нет, – покачал головой Паша.

– Почему?

– Ты сам все понимаешь. Я фиксировал факт измены, а подробности были ни к чему.

– А измена была?

– Документальных подтверждений нет.

– Сам как думаешь?

– Я думаю, не было, – сказал Паша, глядя в глаза собеседнику. – По крайней мере в физическом смысле.

– Уверенно говоришь? Или предполагаешь?

– Мои предположения.

– Но Ведьмакин с этой женщиной провел две недели.

– Знаешь, как это выглядело со стороны? Будто он по работе с ней общался. По магазинам ее провезти. С покупками помочь. Подготовка к командировке, скажем так. Ничего личного.

– Ты думаешь, он ее к чему-то готовил?

– Да.

– К чему?

– К разлуке с ним.

– Не понял, – признался Корнышев.

– Он с ней по магазинам покатался, потом отвез на квартиру, там оставил и больше туда уже не возвращался.

– А куда отвез?

Паша достал из кармана электронную записную книжку, нашел нужную запись, продиктовал адрес.

Номер дома и номер квартиры Корнышев, конечно, не помнил, но название улицы ему было знакомо. На ту улицу Горецкий возил его к своему приятелю. И там Корнышев познакомился якобы с сестрой того приятеля. «Сестру» звали Женя. И на фотографии в руках Корнышева она была рядом с полковником Ведьмакиным.

Все совпадало.

* * *

– У нас с Женькой был откровенный разговор, – сказал Глеб. – И много интересного она мне рассказала.

Они с Горецким сидели в траве в тени деревьев, а за их спинами возвышалась полуразрушенная церковь, возле которой состоялась и предыдущая их встреча.

– О Женьке кто-то проявляет отеческую заботу, – сказал Глеб.

Пролистал страницы книги в мягкой обложке, которую держал в руках. Томик Достоевского. Горецкий уже обратил внимание на эту книгу. Именно из-за фамилии автора. Ему вспомнилось, как Женя в их присутствии спросила у Глеба, что такое Достоевский. Такое не забудешь. В память врезается намертво.

Глеб уже нашел нужную страницу. Ту самую, на которой была вписанная от руки инструкция, предназначенная Жене.

– Прочитай! – предложил Глеб.

Пока Горецкий читал, Глеб с хмурым видом разглядывал горизонт и похожие на клочки ваты облака над тем горизонтом.

– Что это? – спросил Горецкий.

– Объясняю. Женьке пришло SMS-сообщение. Кто-то посоветовал ей заглянуть в томик Достоевского, а именно на страницу триста двенадцать. Она спросила у меня, что такое Достоевский…

– Да, я помню.

– Нашла эту книгу и на странице триста двенадцать увидела сам видишь что.

Горецкий вчитался в текст.

– Ну и? – спросил он озадаченно.

– На почту сходила. Пакет забрала. Там был ключ, была тысяча долларов и записка… Я тебе рассказывал про эту записку…

– Да, – кивнул Горецкий.

– Она послушно отправилась в банк, где якобы арендовала сейфовую ячейку, и там действительно оказалась такая ячейка, в которой Женя нашла…

– Погоди! – всполошился Горецкий, обнаружив какое-то несоответствие в рассказанной ему истории. – Но к ячейке доступ есть только у арендатора…

– Да!

– Ее подпись должна была совпасть с образцом подписи, хранящимся в банке!

– Совпало!

– Как такое может быть? – озадаченно посмотрел на собеседника Горецкий.

– Это может быть, если она когда-то сама пришла в тот банк и арендовала ячейку. Такое возможно?

– Допустим, – пробормотал Горецкий, который все еще ничего не понимал. – И что же она нашла в той ячейке?

– Стандартный джентльменский набор: деньги, записку и следующий ключ.

– Получается, что она сама себе записки писала? Чушь! – уверенно сказал Горецкий. – Ее, безусловно, кто-то ведет! У нее самой есть какое-то объяснение?

– Сначала она ничего мне не говорила, Илья. Пробовала сама разобраться. Кое до чего она додумалась. Главное – она заподозрила, что не просто так у меня оказалась, что с кем-то из ее окружения я встречался. Не просто встречался, а тот человек бывал в моей квартире!

– А тот мужик, который ее тебе с рук на руки сдал, в квартире у тебя бывал? – уточнил Горецкий.

– Да.

– Она это вспомнила? Или она это предполагает?

– Я думаю – предполагает. Ход ее размышлений был такой: инструкция в книге, книга на полке, полка в моей квартире. Значит, некто, о ком она пока ничего не знает, побывал в моей квартире и оставил эту запись.

– Тебе самому эта запись известна?

– Естественно, нет.

– Допустим, этот мужик написал, – задумчиво сказал Горецкий, прикидывая в уме, какие еще могут быть варианты. – Было вообще такое, чтобы ты его надолго одного оставлял? Хотя он это мог проделать и в твое отсутствие, конечно. Ладно, образец его почерка для сравнения я возьму…

А Глеб уже положил на раскрытую страницу книги бумажный листок, на котором что-то было написано быстрым мелкобуквенным почерком.

– Вот, к примеру, образец Жениного почерка, – сказал Глеб. – Она мне писала записку… Когда я был на работе…

Горецкий сравнил два почерка, посмотрел на Глеба круглыми глазами и сказал, все еще не веря:

– Это ее почерк?!

– Да! – уныло подтвердил Глеб. – Я в шоке, Илья! Она сама себе инструкцию написала и сама по этой инструкции, как по писаному, теперь шпарит. Я ничего не понимаю и даже разбираться в этом не хочу, потому что, как только я начинаю размышлять о том, как такое может быть, мне жутко становится, как в детстве, когда мне перед сном рассказывали историю про Черную Руку.

– Ну тут не Черная Рука, – пробормотал Горецкий.

– Тут страшнее! – сказал Глеб.

– Ты погоди бояться! – поморщился Горецкий. – Ладно, ее это почерк… Предположим.

Глеб хотел возразить, сказать, что и сомнений никаких нет, но Горецкий его опередил и повторил внушительно:

– Предположим! Потому что всякие могут быть совпадения, и пока доподлинно не установлено – это не факт! Предположим, ее это почерк. Ладно. Могла она сама написать? Еще до того, как ей мозги наизнанку вывернули? Могла, конечно. Точно так же она могла тогда, еще раньше, и ячейки сейфовые арендовать.

Он говорил убежденно, уговаривая и самого себя, и Глеба, но Глеба ему уговорить не удалось.

– Меня больше всего испугало то, – сказал Глеб, – что каждое новое сделанное нами открытие делает эту историю все более сложной, запутанной и непредсказуемой. Ты помнишь, с чего все начиналось, Илья? Богатый папик решил избавиться от своей впавшей в маразм молодой любовницы. Так это выглядело поначалу. А с каждым следующим шагом мы обнаруживаем, насколько все сложнее и страшнее. Нам голову свернут, Илья. Там не так все просто, как нам сначала представлялось.

– А ты как хотел? – зло сказал Горецкий. – Ты хотя бы раз слышал, чтобы кому-то двадцать пять миллиардов просто так на блюдечке принесли?

Он уже знал, какими будут следующие слова Глеба. Тот скажет, что никаких денег ему уже не нужно, что собственная жизнь дороже и что он выходит из проекта, а если Горецкому так сильно денег хочется, так он готов ему передать Женю…

– Если ты хочешь этим заниматься, – ожидаемо начал Глеб, – то я тебе мешать не стану…

Но Горецкий его упредил.

– Погоди! – сказал он быстро. – Ты пойми, что мы тоже не лыком шиты! Мы же не бараны! Меня ведь тоже кое-чему научили! Приемчикам некоторым!

Приобнял Глеба, демонстрируя свою к нему приязнь.

– Что им может быть известно? – предложил он провести ревизию. – Что есть такая Женька? Что Женька – это что-то вроде такого специального ключика к большим миллионам. И этот ключик хранится в твоей квартире, потому что Женька живет у тебя. Так давай им сломаем эту схему! – уверенным голосом шахматиста, видящего и все ходы предстоящей партии наперед, и свою победу в конце этой партии, сказал Горецкий. – Берешь Женьку! – объявил он первый ход. – И сваливаешь с ней со своей квартиры!

Мат в два хода. Банальный этюд. Головоломка для начинающих.

– И все! – победно объявил Горецкий. – Нет у них ни Женьки, ни доступа к тем миллионам, ни тебя!

– Куда же мы с ней уедем? На Кипр? – озадачился Глеб.

– Ни в коем случае! – покачал головой Горецкий. – Как только вы пересекли границу, засветили паспорта – дальше вас уже отследят, как они это умеют. А они хорошо умеют. Конечно, драпать надо, – сказал Горецкий. – Но не сразу и не со своими паспортами. Вам надо в берлоге отсидеться. Сделать новые документы…

Глеб глянул вопросительно.

– Помогу! – тут же пообещал догадливый Горецкий. – И тогда вы с новыми документами, не замеченные никем, – хоть на Кипр, хоть в Гватемалу.

– Я боюсь, – признался Глеб. – Если бы ты знал, Илюха, как я попискиваю от страха!

Он невесело улыбнулся.

– Ну чего бояться-то? – попенял ему Горецкий. – И кого бояться?

– Ты понимаешь, ей ведь сообщения эти приходят на мобильник. Кто-то все это проделывает. Всегда страшно, Илья, когда не знаешь, кто он. Он, может, рядом и видит каждый наш шаг.

* * *

– Кофе хотите? – спросил Горецкий.

– Я его не пью вообще-то, – засмущался Ведьмакин. – Барское дело – кофе пить.

– Не может быть, чтоб вы кофе не уважали, – не согласился Горецкий. – Вы полковник, у вас должность приличная, зарплата на уровне – это во-первых. И в то же время работы много, приходится и ночи, наверное, прихватывать, а как себя ночью в тонусе держать? Это во-вторых. Так что кофе вы пили обязательно.

Он размышлял вслух, предлагая своему собеседнику заглянуть в прошлое полковника Ведьмакина, вспомнить, как оно там на самом деле было.

– И еще сигареты, я думаю, – предположил Горецкий.

Ведьмакин молчал, не зная, как ему реагировать, но было заметно, что и по поводу сигарет он тоже в сильном затруднении.

– Сейчас вы курите? – спросил Горецкий.

– Нет.

Горецкий вынул из ящика стола запечатанную сигаретную пачку и зажигалку.

– Пожалуйста! – предложил он.

Ведьмакин взял пачку неуверенно, но целлофановую обертку сорвал быстро и сигарету из пачки выдернул умелым движением бывалого курильщика.

Все-таки спросил, прежде чем поджечь сигарету:

– Можно?

Горецкий благосклонно кивнул. Ведьмакин поджег сигарету, затянулся с видимым удовольствием, не закашлялся, как можно было ожидать от неопытного курильщика, и выпустил сигаретный дым под потолок. Горецкий наблюдал за ним с прищуром. Потом он поднялся, стал готовить кофе, время от времени бросал взгляд на курящего Ведьмакина. Тот по-прежнему был худ, и по его лицу можно было понять, что человек этот несчастен, и какая-то забитость и приниженность угадывались в его движениях, но только не в те мгновения, когда он затягивался дымом дорогой сигареты. Шоферы так не курят.

Сварив кофе, Горецкий наполнил две чашки, одну из них поставил перед Ведьмакиным, а тот уже докурил сигарету, загасил в пепельнице окурок, вдруг спросил, глядя на Горецкого глазами выпрашивающего подачку пса:

– А можно еще сигарету?

– Естественно. Соскучились? – понимающе улыбнулся Горецкий.

– Хорошие, – оценил Ведьмакин. – Умеют, в общем.

– И кофе, – напомнил Горецкий, наблюдая за Ведьмакиным взглядом экспериментатора.

Ведьмакин взял чашку, отхлебнул кофе… Что-то не то.

– Не нравится? – спросил Горецкий.

– Непривычный я, – виновато улыбнулся Ведьмакин.

– Еще растворимый можно.

– Я больше по чаю, – смущался Ведьмакин.

Но Горецкий продолжал эксперимент. Выставил на стол банку растворимого кофе, налил в свободную чашку кипятка, спросил будничным тоном:

– Сахару?

– Сладкое я люблю, – осторожно сказал Ведьмакин.

Сам сыпал кофе и сахар, и Горецкий не заметил, чтобы Ведьмакин долго раздумывал о том, в каких пропорциях смешивать. Значит, растворимый кофе он предпочитал. Не пил молотый.

Ведьмакин приготовил кофе, зажег вторую сигарету, и, если бы не его изможденный вид, можно было подумать, что действие происходит не на спецобъекте ФСБ, а где-нибудь в кофейне: несуетно, расслабленно, и никто никуда не спешит.

Сделав пару глотков, Ведьмакин с видимым удовольствием затянулся сигаретой. Горецкий молчал. Стояла тишина. Плыл по комнате пахучий сигаретный дым, смешивался с кофейным ароматом. Горецкий видел, как уплывает куда-то сознание Ведьмакина, будто у того закружилась вдруг голова, и Горецкий не спешил выводить его из этого состояния.

Ведьмакин допил свой кофе, погасил окурок. Его лицо сохраняло задумчивое выражение, словно он по-прежнему парил где-то далеко отсюда и никак не хотел возвращаться.

– Мы говорили с вами о Евгении Нефедовой, – негромко сказал Горецкий, стараясь сделать переход не слишком резким. – И вы говорили, что она вам была нужна. Я думаю, что знаю, зачем она вам.

Расслабленно-невнимательный взгляд в ответ.

– Вы открыли фирму на имя Евгении Нефедовой, – сказал Горецкий. – Фирма – на Кипре. И вы на счета этой фирмы перечисляли деньги. Большие деньги. Вы работали с кипрскими банками. Там открывали счета. А фирмы открывались на разных людей. Этих людей было немало. Но я пока говорю только о Жене Нефедовой. Потому что она была девушкой Вани Алтынова, вашего сослуживца. Может быть, вы фирмы открывали на родственников своих офицеров?

Ведьмакин вслушивался в звуки речи своего собеседника и встрепенулся, услышав об Алтынове, как это бывало обычно. Алтынов был для него раздражителем. Эта фамилия будила в нем какие-то чувства, но не мог он пока продраться сквозь сумерки мыслей к истине. Не получалось у него.

– Еще кофе? – предоставил передышку собеседнику Горецкий.

– Да, хорошо бы, – невнимательно пробормотал Ведьмакин.

Потянул из пачки сигарету. Вид задумчивый.

– Когда я шел по этапу, – сказал он. – После суда, в смысле… Когда меня везли…

– Да, я понимаю, – кивнул Горецкий.

– Мне в вагоне приснился сон… Будто меня качает, но я не в вагоне, а в лодке, а вокруг – море.

– Хорошо, море, – выжидательно смотрел Горецкий.

– Моря я никогда не видел. Какое у нас на Рязанщине море? Не доводилось, в общем. А во сне вот увидел.

– И что?

– Вы мне говорили, что я на Кипре был. Там остров?

– Остров.

– Вокруг острова море. Вы мне все про Кипр намекаете, а я вот тот сон вспомнил. Может, одно к одному все? А?

– Может быть, – вздохнул Горецкий.

– И еще хотел я сказать, что всякие разные способы бывают. Ну когда человек будто сам не свой и с головой у него не все в порядке. Можно усыпить, допустим, и во сне как-то под гипнозом…

Горецкий посмотрел внимательно.

– Можно таким макаром, – сказал Ведьмакин. – Очень даже запросто.

– Вы это серьезно? – спросил Горецкий.

– Конечно!

– А вам-то что за радость?

– Вы от меня неизвестно чего добиваетесь, – сказал Ведьмакин. – А я получаюсь никакой вам не помощник, а уже почти что враг.

– Какой же вы враг? – пожал плечами Горецкий.

– А я правда ничего не могу вам сказать.

– Почему? – быстро спросил Горецкий.

– Не знаю потому что, – с хмурым видом ответил ему Ведьмакин.

– Вы помните – вам плохо стало?

– В тюрьме? Помню. Думал, что каюк мне.

– Какой каюк? Разве боли какие-то были? Разве вы мучились? – недоверчиво посмотрел Горецкий.

– Не мучился. А сознание терял. Тут кто хочешь испугается.

– Ну, когда вы были без сознания, вряд ли вы могли испугаться.

– Позже я испугался. Уже потом. Глаза открываю: батюшки! Больница, врачи. Как после операции. Вот тут я и струхнул.

– Что вам врачи сказали?

– Что в обмороке я был. Что никакой угрозы здоровью. А я не верю.

– Почему?

– Никогда прежде не было, чтоб я в обморок, как баба, хлопнулся.

– Обморока не было, – сказал Горецкий.

Ведьмакин посмурнел лицом и посмотрел испуганно.

– Это вас пытались вернуть в нормальное состояние, – сказал Горецкий. – Заставить забыть про шофера-убийцу и вспомнить то, что вы знали раньше.

Ведьмакин сверлил собеседника недоверчивым взглядом.

– Не получилось ничего, – сказал Горецкий. – Ни лекарства, которые вам кололи, ни гипнотизер, которого к вам привезли…

– И ничего уже сделать нельзя? – севшим голосом спросил Ведьмакин.

Казалось, что он испытал самый настоящий ужас. Горецкий поначалу решил, что Ведьмакина напугало известие о творимых над ним, помимо его воли, манипуляциях, но тут Ведьмакин сказал:

– И я теперь всегда таким и буду!

Он едва не плакал. Он не очень-то верил во все эти байки про офицерское звание, жизнь на Кипре и секретную работу, но он готов был в это поверить, лишь бы только вырваться из тюремных стен. Так осужденный на длительный срок заключения человек идет на то, чтобы признать свое участие в каком-нибудь громком и страшном преступлении, к которому на самом деле не имел никакого отношения. Он сознается в преступлении, совершенном далеко-далеко от того места, где он отбывает наказание, и его долго везут к месту событий, где допрашивают день за днем, где вывозят на место преступления для проведения следственного эксперимента, устраивают опознания и очные ставки только для того, чтобы убедиться, что не он это был. И его отправляют обратно на зону, и он долго едет через полстраны, довольный своей командировкой и чередой разнообразных событий, хоть немного расцветивших его нелегкую жизнь, и даже устроенный ему на прощание мордобой за лживость и лукавство, отнявшие время занятых людей, не кажется ему чрезмерной платой. А тут – офицер, большие деньги, заграница…

Зазвонил телефон.

– Алло? – сказал Горецкий, скользнув взглядом по мрачному лицу расстроенного Ведьмакина.

– Это Калюжный.

– Слушаю, товарищ генерал! – напрягся Горецкий.

– Ты где?

– Я на объекте.

– Дуй ко мне! Времени тебе – полторы минуты!

«Полторы минуты» – это значит срочно. Горецкому была известна присказка генерала.

– Слушаюсь!

– Телефоны «Самсунг», – вдруг сказал Ведьмакин.

Закончивший разговор Горецкий отключил свой телефон и спросил озадаченно:

– Что?

– Телефоны «Самсунг».

– При чем тут «Самсунг»?

У самого Горецкого была «Нокиа».

– Я не знаю, – сказал Ведьмакин.

Горецкий продемонстрировал свой мобильник, спросил:

– Вы знаете, что такое сотовый телефон?

– Без проводов который.

– У вас был такой?

– Откуда? – пожал плечами Ведьмакин.

– Но вы же сказали: «Телефоны «Самсунг». Вы знаете марки мобильных телефонов? Вот у меня «Нокиа», к примеру. Какие еще вы знаете?

– Я никаких не знаю.

– А «Самсунг» знаете?

– Нет.

– А почему сказали?

В ответ Ведьмакин пожал плечами. Не мог объяснить.

* * *

Мобильный телефон у Горецкого забрали охранники на входе в особняк. Потом один из них сопровождал его до генеральского кабинета. Горецкий шел по коридорам с невозмутимым выражением лица, но внутренне был напряжен. Неприятное чувство человека, идущего под конвоем. Глеб, конечно, прав, когда говорит об опасности. Сотрут в порошок и развеют по ветру. И необязательно будут ждать, пока все раскроется. Малейшего подозрения им будет достаточно.

Войдя в кабинет, Горецкий увидел там Калюжного и Корнышева. Корнышев уже вернулся? Случилось что-то?

– Товарищ генерал! – щелкнул каблуками Горецкий.

Но Калюжный остановил его:

– Не поднимай пыль! Не на параде!

Показал рукой на место за столом, как раз напротив Корнышева.

– Садись!

А что это так смотрит Корнышев? Горецкий, собрав волю в кулак, смог непринужденно кивнуть товарищу. И Корнышев ответил ему невнимательно. Но что это за взгляд у него, черт побери?

– Как там Ведьмакин? – спросил Калюжный. – По-прежнему ваньку валяет?

– Работаем, – доложил Горецкий.

– Кого-нибудь он вспомнил?

– Нет.

– А ты говоришь – «работаем», – сказал Калюжный с укоризной. – Что толку от такой работы?

Горецкий не испугался, потому что знал – такой у начальства метод. Демонстрировать недовольство и пытаться всячески подчиненных уесть, чтоб про нерадивость позабыли, чтоб боялись, ну и уважали опять же, как без этого.

– Видишь, не действует твой метод, – продемонстрировал свое генеральское разочарование Калюжный, – долбить ведьмакинские мозги фактами из его офицерской биографии.

– Ну метод не мой, предположим, – осмелился поправить шефа Горецкий. – Не сработает – другой применим.

– Ты говорил, подсказал какой-то твой коллега. Да?

И у Горецкого сжалось сердце. Он смотрел в глаза генералу, а тот вроде и не ждал ответа, будто бы между прочим спросил, и вот эта необязательность больше всего испугала Горецкого, потому что его не просто спросили о Глебе, а еще и сделали вид, будто ничего тут серьезного нет. Первый признак близкой беды.

– Да учились вместе, – смог ответить Горецкий. – Со Славой мы ездили к нему в тот раз.

Посмотрел на Корнышева, призывая того в свидетели, и увидел его бесстрастное лицо. Горецкий ощутил одиночество загнанного охотниками зверя. Они вместе против него – и Калюжный, и Корнышев. О чем-то они уже переговорили здесь, в генеральском кабинете, без Горецкого.

– А где сейчас работает твой товарищ?

– В институте Сербского, товарищ генерал.

– По психам практикуется?

– Так точно!

Как скоро все произошло! Как такое может быть?

– Это он тебе посоветовал Ведьмакина потормошить, рассказывая ему его же собственную биографию?

– Так точно! Но мы с Корнышевым ему не говорили, о ком идет речь. Мы все в общих чертах, без имен и фамилий.

Не выступил ли у него на лице пот? Не бледный ли он сидит? Черт возьми, ну кто же мог подумать, что от орденов до плахи такой короткий путь?

– А у него такие случаи были? – спросил Калюжный.

– Я не понял, товарищ генерал, – вопросительно посмотрел Горецкий.

– Он таких в своей практике наблюдал?

Они, все трое, кто присутствовал сейчас в кабинете, знали, о чем идет речь, а отвечать по недоброму умыслу фортуны выпадало Горецкому, и он снова почувствовал себя загнанным зверем.

– Да у него прямо под рукой такой пациент, товарищ генерал, – сыграл уготованную ему роль Горецкий. – Сестра у него. После автокатастрофы. У нее дела не так плохи, как у нашего Ведьмакина, но тем не менее…

– А ты ее когда увидел в первый раз? – перебил Калюжный.

– Сестру?

– Да.

– Вот мы с Корнышевым приехали и познакомились.

– А раньше?

– Нет, – с готовностью сообщил Горецкий. – Раньше я ее не видел.

– Но слышал хоть о ней?

– Нет.

– Как же так? – вопросительно глянул Калюжный, и взгляд у него был такой, будто Горецкому теперь придется отвечать за то, что раньше он о сестре Глеба не удосужился справки навести.

Горецкий промолчал.

– Ты видел его сестренку, – сказал Калюжный. – Можешь оценить. Как думаешь, действительно у нее и у Ведьмакина один и тот же диагноз?

– Не уверен, – осторожно ответил Горецкий.

– Да? – будто бы удивился генерал.

Но это не удивление, а предложение обосновать свое мнение.

– Что у них общего? – сказал Горецкий. – Проблемы с памятью. Но причины патологии могут кардинально различаться. От врожденной патологии до физической травмы. Там множество причин.

– Слава, покажи ему фотографии, – попросил Калюжный.

И Корнышев перевернул до сих пор лежавшие оборотной стороной кверху фотографии, которые разволновавшийся с самого начала разговора Горецкий не заметил. Просто внимания не обратил.

– Бери-бери, – подсказал Горецкому Калюжный.

Горецкий боялся, что у него будут дрожать руки, и фотографии просто придвинул к себе, разложил их веером, после чего руки спрятал под столом, склонился над снимками.

На всех фотографиях были Ведьмакин и Женя. Явно не Кипр. Очень похоже на Москву. Снимки делались со значительного расстояния. Слежка? Кто следил? Женю Горецкий сразу узнал, но поначалу вида не подал, и только когда дело дошло до снимка, где она была сфотографирована крупным планом, Горецкий протянул изумленно:

– Ба-а-а! Вот так номер!

Эти шпионские фотографии действительно его поразили.

– То-то я смотрю, на этих фотографиях лицо вроде как знакомое, – сказал Горецкий. – Но мелко снято. Я сразу даже глазам не поверил. А тут вот смотрю…

Он взял в руку фотографию, на которой была Женя.

– Как это понимать? – спросил Горецкий. – Они знакомы?

– Эта женщина – близкая подруга Вани Алтынова, – сказал Корнышев.

И вновь изумление Горецкого оказалось абсолютно правдоподобным. Потому что он только что получил подтверждение собственной правоты. Корнышев, где-то там на Кипре выполнявший свою часть работы, раскопал и преподнес на блюдечке бесспорное доказательство сформулированной Горецким теоремы. Горецкий говорил, что Женя Нефедова и Ведьмакин связаны между собой. Только что Корнышев добавил к этому, что Женя Нефедова – это подруга Ивана Алтынова. Про некую Женю Корнышев еще раньше говорил. А сейчас предоставил фотографии. Доказал теорему. Цепочка замкнулась.

– Но ошибки быть не может? – позволил проявиться своему изумлению Горецкий. – Снимки эти – откуда? Это не монтаж?

– Нет, – покачал головой Корнышев.

Конечно, нет. Кто бы сомневался.

– Наш Ведьмакин, – сказал Корнышев, – еще когда он был настоящим Ведьмакиным, а не шофером Ивановым, когда у него с черепушкой еще все было в порядке, лично отвез эту женщину на квартиру к твоему приятелю. Она никакая ему не сестра, Илья. Твоего приятеля надо брать за жабры.

– Ну что же, – дрогнул Горецкий. – Надо – значит, надо!

Метнул взглядом в Калюжного.

– Ты не психуй, – посоветовал генерал, чутко уловив его состояние. – Ты на работе. Знаешь, как говорят? Это бизнес, тут ничего личного.

Горецкий в ответ нервно пожал плечами.

– Мы бы его уже привезли, – сказал Калюжный. – Но решили без тебя не действовать.

– А я-то что?

– Мы его с первой секунды берем в оборот и колем до сознанки, – сказал Калюжный. – Но надо, чтоб он сразу поплыл. Нам время дорого. Я тут подумал… На тебя ложится задача быстро ему объяснить, что лучше сразу все рассказать. Ну попугай его немножко. Скажи, что будет больно, если артачиться начнет. Что ты ему, конечно, друг, но помочь теперь можешь только этим советом. На людей это здорово действует – когда они свое одиночество и бессилие ощущают.

Дрогнуло сердце Горецкого.

– Да ты спокойнее! – поморщился генерал.

– Может быть, ему позвонить предварительно? – предложил Горецкий. – Договориться о встрече.

– Да ты что? – неприятно удивился генерал. – Так не делается! Брать человека надо тепленьким. Он тогда в шоке, и с ним что хочешь можно сделать.

* * *

Поехали несколькими машинами. Не доехав, рассредоточились по прилегающим улицам, и уже с разных направлений должны были выдвигаться к дому Глеба.

Горецкий был в одной машине с Корнышевым, который посмотрел на него, оценил:

– Неважно выглядишь!

– А ты бы как выглядел? – отмахнулся Горецкий.

Вышли из машины. Корнышев стрелял по сторонам настороженным взглядом и был похож на сторожевого пса.

– Я не помню, у него дверной «глазок» есть? – спросил Корнышев.

– Кажется, есть.

– Встанешь под дверь. Позвонишь. Скажешь, по срочному делу. А когда он дверь откроет – тут голову береги, через тебя полезем в дом.

Движения у Корнышева были резкие, будто он уже был в схватке.

Горецкий только кивнул в ответ с хмурым видом.

У дома Глеба людей из ФСБ не было видно, и, только скользнув взглядом по припаркованным у подъездов автомобилям, Горецкий обнаружил силуэты. И в подъезде, когда туда вошли Корнышев и Горецкий, тоже были свои. Быстро поднялись к нужной квартире. Горецкого оставили напротив входной двери, остальные распластались вдоль стен. Корнышев сделал знак рукой. Горецкий нажал кнопку звонка. За дверью была слышна переливчатая трель. Илья в ожидании того момента, когда ему откроют дверь, скучающе поднял глаза к потолку, потом будто невзначай скользнул взглядом по людям у стены и увидел оружие в их руках. Суетливо потянулся к звонку и повторно нажал кнопку. Все та же тишина.

– Глеб! – позвал Горецкий.

Его голос отразился от стен и эхом скатился вниз по лестнице. Шорох за дверью, но не в квартире Глеба, а в соседней.

– Глеб! – повторил свой призыв Горецкий.

Дверь соседней квартиры приоткрылась, выглянула смуглая девчушка, и тут же один из прибывших с Горецким людей отлип от стены и ввалился в соседскую квартиру, втолкнув перепуганного ребенка в черную пасть темного коридора. Снова стало тихо.

Корнышев показал было Горецкому свой мобильник (позвони, мол), но тут снизу пришел один из технарей команды, «слухач», и сказал, хотя и негромко, но никого не опасаясь:

– Кажется, там пусто. Никаких звуков.

Значит, они уже успели прослушать квартиру Глеба через его стационарный телефон.

Корнышев дал знак. Снизу тут же принесли пилу-«болгарку», стали вскрывать металлическую дверь. В это время из соседней квартиры вышел сотрудник с заплаканной девчонкой, сообщил:

– Девчонка говорит, что уехали.

– Когда? – мрачно уточнил Корнышев.

– Вчера днем.

Горецкий смотрел на девчонку взглядом строгого папаши.

Визжала «болгарка», летели искры. Дверь вдруг повалилась из проема, ее подхватили, отставили в сторону, люди с оружием бросились в глубь квартиры, Корнышев с ними, Горецкий прошел следом и в самой большой комнате застал своих сослуживцев – разгоряченных ожиданием схватки, но уже понявших, что добыча ушла.

– Куда он мог деться? – глянул на Горецкого Корнышев.

Горецкий пожал плечами.

– Звони ему на мобильный! – распорядился Корнышев, подзывая жестом технаря.

Будут засекать Глеба по его сотовому. В условиях городской застройки местонахождение мобильника определят с точностью плюс-минус двести метров. Если только его мобильник включен.

Горецкий послушно набрал номер. Корнышев смотрел выжидательно. Он услышал в трубке равнодушно-механическое: «Телефон абонента временно отключен или находится вне зоны действия сети», передал свой мобильник Корнышеву, тот послушал, выругался и жестом показал «слухачу»: отбой, тут ничего не получится.

– Думаешь, он исчез? – спросил Горецкий.

– Откопаем жука навозного, – процедил раздосадованный Корнышев. – Никуда не денется.

* * *

Для разговора с Катей Корнышев выбрал ту комнату, в которой одна стена представляла собой почти сплошное стекло, по вертикали рассеченное алюминиевыми профилями рамной конструкции. Катя находилась в комнате, когда Корнышев туда вошел. Увидев его, Катя вспыхнула, задохнулась от гнева, встала, пошла к двери, но дверь уже захлопнулась, и она ударилась в нее растревоженной птицей. Она была в этой комнате, как в клетке, не улетишь.

– Здравствуйте, Катя, – сказал Корнышев без заискивания, но и без демонстрации собственного превосходства, как равный говорит равному.

Катя в ответ полыхнула полным ненависти взглядом.

Корнышев опустился в кресло и оказался спиной к стене, а лицом к стеклу, за которым он видел деревья и зеленый ковер травы. Там, под деревьями, было безжизненно-безлюдно, и в сумерках этот неподвижный пейзаж можно было, наверное, принять за фотообои, которыми оклеили всю стену, чтобы визуально раздвинуть границы помещения.

– Я знаю, что вы сейчас ограничены в перемещениях, – сказал Корнышев. – Но это временно. Скоро, я надеюсь, у вас будет возможность самостоятельно планировать свои маршруты.

Катя молчала.

– Я знаю, что у вас была возможность встретиться с мамой, – продолжал Корнышев. – И вы даже смогли переговорить. Катя, вы не должны на меня сердиться, – вдруг без всякого перехода произнес он. – Вы не знаете всего, вам многое кажется недопустимым, ужасным и даже преступным, вам кое-что известно, но гораздо больше информации вам пока недоступно, и вам придется поверить мне на слово…

– Я вас ненавижу! – хлестнула злой фразой Катя.

– Знаю. Но не заслуживаю. На самом деле ничего плохого я вам не сделал. Я просто выполняю свою работу…

– Палач и гнида! – оценила Катя.

На Корнышева ее оскорбления не произвели ни малейшего впечатления.

– Я выполняю свою работу, – с прежним спокойствием повторил он. – Я офицер. Я не могу быть хорошим, не могу быть плохим, я могу только служить, не нарушая присяги. Эту позицию можно презирать, можно уважать – тут каждый думает по-своему. Но обязательно нужно эту позицию учитывать. Это данность, это факт, Катя.

Девушка надменно усмехнулась.

Корнышев достал из кармана ключ, повертел его в руках так-сяк. Катя демонстративно смотрела мимо Корнышева, но, в конце концов, ее взгляд все-таки зацепился за блестящую вещицу в его руках, и она неприятно удивилась, это было видно. Всего на одно мгновение Корнышев заставил ее дрогнуть, но Катя тут же снова взяла себя в руки.

– Вам надо понять, что я вам не враг, – сказал он. – Я из всей вашей семьи выбрал именно вас, потому что только с вами у меня может быть общение, обоюдно полезное и продуктивное.

Катя закусила с обидой губу. Ее и без этих его слов терзало чувство вины, она теперь ночей не спала, кляня себя за доверчивость и глупость, что в итоге так страшно ударило по ее близким, и о ее фактически предательстве Корнышев сейчас и сказал, как показалось Кате.

– Будьте вы прокляты! – пробормотала она, едва сдерживая готовые хлынуть слезы.

– Вы чувствуете себя обманутой и думаете, что вы слишком доверчивы и недальновидны, – проявил чудеса прозорливости Корнышев. – Но не в этом ваша проблема. Вы девушка умная и когда-нибудь обязательно научитесь все происходящее анализировать объективно и с холодным сердцем. Я вам сейчас кое-что покажу, Катя, – сказал он, по-прежнему вертя в руках знакомый Кате ключик. – А после этого мы продолжим беседу. Посмотрите за окно, пожалуйста.

Катя машинально готова была повернуть голову, но тут вспомнила, что нельзя ей подчиняться этому негодяю, и удержалась в последний момент, и тогда Корнышев сказал:

– Вам непременно надо взглянуть на этого человека, Катя, потому что он сейчас скроется из виду и для вас исчезнет навсегда. А я вам потом скажу, кто это был, на кого вы не взглянули, и вы всю оставшуюся жизнь будете терзаться. А он тоже жил на Нижней Масловке, между прочим.

Катя не выдержала и обернулась. Под деревьями, метрах в двадцати, шел в сопровождении какого-то человека Александр Никифорович Ведьмакин, и разговаривал со своим спутником увлеченно-уважительно. Несмотря на случившиеся с Ведьмакиным перемены, его легко можно было признать, чему способствовало и расстояние, разделявшее его и Катю, – на таком расстоянии его потрепанный временем образ несколько ретушировался, словно проступал из прошлого, такой знакомый и родной.

Катя, никогда прежде не становившаяся свидетелем воскрешения кого-нибудь из мертвых, испытала такое изумление, что не поверила собственным глазам и обездвижела, близкая к обмороку. Ведьмакин со своим спутником прошел мимо и исчез за деревьями, скрылся из виду, как и предсказывал Корнышев. Катя запоздало бросилась к стеклянной стене, и снова получилось, как с дверью пять минут назад, – она ударилась в преграду птицей.

Предусмотрительный Корнышев уже был рядом, придерживал Катю под локоток, препровождая ее к ближайшему креслу. Усадил, сам присел перед нею на корточки, заглянул в глаза.

– А теперь представьте, что вы по-прежнему считали бы меня врагом, – предположил Корнышев. – И не посмотрели бы за окно. Много интересного пропустили бы, согласитесь.

Необходимо было срочно понять, что происходит, чтобы не сойти с ума.

– Я снова выбрал вас, – сказал ей Корнышев. – Вы будете первой.

– В чем – первой? – с трудом разлепила непослушные губы Катя.

Корнышев скосил глаза в направлении стеклянной стены, за которой промелькнул призраком Ведьмакин.

– Он должен к вам вернуться, – сказал Корнышев. – Но надо подготовить всех. И его – тоже.

– Я не верю вам, – пробормотала Катя.

Сейчас неверие казалось ей спасительным. Но Корнышев не позволил ей скрыться за недоверием и для встряски хлестнул обидными словами:

– Вам было удобно сидеть на Кипре и скорбеть потихоньку о погибшем в далекой России отце? Только ведь он не погиб, Катя. Он жив. Но он болен. Его надо к жизни возвращать, а не скорбеть. Он жив, поймите.

* * *

Сначала Горецкий взял такси и поехал в центр. Там в одном из переулков он попросил таксиста свернуть в арку старинного жилого дома и остановить машину. Спешно расплатился, вышел из машины и прошел во двор-колодец, успев прежде, чем повернул за угол, бросить взгляд за спину. Такси сдавало назад, занимая почти всю ширину арки, и если бы какая-то машина преследовала Горецкого, то пришлось бы ей ждать, пока такси выкатится в переулок. И прохожих тоже не было видно.

Горецкий пробежал через двор, вошел в подъезд жилого дома и вышел с противоположной стороны, где, по-видимому, был черный ход. Еще один двор, снова арка, и Горецкий оказался в другом переулке. Под арку, через двор-колодец, следующий переулок. Здесь он остановил проезжавшую по переулку машину, тотчас же согласился на затребованную жадюгой-водителем несусветную плату и отправился на Китай-город. Еще в дороге расплатился, в Солянском проезде выскочил из машины, даже не дождавшись ее полной остановки, нырнул в метро, спустился на платформу и тут встал равнодушно-скучающим горожанином, ожидающим поезда. Прибыл состав. Горецкий вошел в открывшиеся двери и даже раскрыл припасенную заранее газетку, будто ехать ему предстояло далеко и долго, но в последний момент выскочил из вагона, разжав руками смыкающиеся челюсти дверей. Они громко чавкнули у него за спиной. Горецкий бросил взгляд вдоль состава. Никто, кроме него, из вагонов больше не вышел. Железная змея электропоезда лязгнула и уползла в черный провал туннеля. Горецкий перешел на противоположную сторону платформы и уехал по другой ветке метро.

На окраине Москвы он взял такси и отправился дальше. Вышел из машины, прошел через сквер, там снова взял такси. До нужного ему дома он не доехал, вышел раньше и еще минут десять шел пешком, петляя, как заяц.

Прошел мимо дома, в котором теперь жил Глеб, бросил взгляд на окна третьего этажа. Кухонная форточка была открыта. Так и договаривались. Глеб сделал небольшой крюк по дворам окрестных домов, еще раз убедился, что слежки нет, вернулся к знакомому дому и поднялся на третий этаж.

Дверь ему открыл Глеб. Горецкий быстро переступил порог, захлопнул за собой дверь, и только после этого сказал придушенным голосом:

– Привет!

Глеб молча кивнул в ответ.

– Как дела? – спросил Горецкий.

Глеб пожал плечами. Горецкий негромко рассмеялся.

– Не дрейфить! – скомандовал он. – Все идет по плану! Где сестренка?

– Спит.

– Это хорошо. Пойдем на кухню покалякаем.

Прошли на кухню. Глеб смотрел мрачно.

– Подполье, брат, – понимающе сказал Горецкий. – Тут выдержка нужна.

Окинул взглядом кухню.

– Как устроились?

– Привыкаем, – сказал Глеб.

– Главное, что квартира незасвеченная. Хозяев нет и будут не скоро. Я когда-то баб сюда водил, – засмеялся Горецкий. – Предупреждаю, кстати: диван тут жутко скрипучий, падла.

– Я ножки повыдергивал, – буркнул Глеб, – чтобы не навернуться.

– Привыкаешь, значит, – одобрительно сказал Горецкий. – А как Женька?

– Нормально. Она уже давно шпионской жизнью живет. Эсэмэски, записки тайные, ячейки банковские. Это для нее просто очередное приключение.

– Новые сообщения приходили?

– Нет.

– Ну и ладно, – не расстроился Горецкий. – Значит, так. Ты свою мобилку не включай. Засекут в два счета. Мне тоже не звони. Все общение – только при личном контакте. Дальше. Квартиру твою бомбанули.

– Кто?

– ФСБ.

Глеб заметно побледнел.

– А ты как думал – я шутки шучу? – внушительно сказал ему Горецкий. – Уж если я сказал, что залегаем на дно – значит, залегаем. Ладно, не дрейфь! Как видишь, мы их опережаем. Потому что у нас преимущество, Глеб. Я знаю изнутри, что происходит. А они, как слепые котята, тычутся наугад. Документы уже делают. Недели две – и уезжаем.

– Из Шереметьева улетаем? – спросил Глеб.

– Ну что ты! – отмахнулся Горецкий. – Там компьютеры и ультрафиолет, там же паспорта чуть не обнюхивают. Мы поездом на Украину, будто в Ялту. А там меняем маршрут и чешем электричками в Молдавию. Никакого риска. Из Кишинева на Кипр два рейса в неделю. Там мы первый раз свои загранпаспорта по-серьезному засветим. Но там уже безопасно. Ты с Женькой работаешь? – озаботился Горецкий.

– Да.

– Ну и как?

– Потемки у нее в мозгах, – вздохнул Глеб.

– Да, это скверно, – признал Горецкий. – Но у меня, знаешь, на что надежда? Когда мы банк установим, она просто подпишет нужные бумаги, не задумываясь, переведет деньги куда надо – и не нужно нам, чтобы она что-то помнила или понимала. Знаешь, как сейчас она приходит здесь, в Москве, в банк, ставит подпись, подпись совпала – все отлично, никаких вопросов.

Он снова уговаривал и самого себя, и Глеба.

– И еще, – сказал Горецкий. – Просьба к тебе. Ты присматривай за нею, Глеб. Во-первых, чтобы она без тебя никуда не ходила. Во-вторых, не давай никуда звонить. Вообще, если бы не эсэмэски эти, которые ей приходят, – выключить бы ее мобилу к чертовой матери! – мечтательно произнес Горецкий. – Какая у нее мобилка, кстати?

– «Самсунг».

– Хм, – обозначил удивление Горецкий.

– А что?

– Ничего. Просто спросил. Чтобы знать.

Ведьмакин сказал: «Телефоны «Самсунг». Во множественном числе.

* * *

– Я вас умоляю! – сказала Катя.

– Не надо! – поднял руки Корнышев, отгораживаясь от нее.

– Но вы мне только скажите!..

– Ни-че-го!

– Вы не можете так поступить!

– Запросто!

– Ну почему?! – в отчаянии воскликнула она.

Она не могла понять, почему за окном промелькнул и исчез человек, который, как казалось, был не просто ей знаком, а гораздо-гораздо больше для нее значил, но он исчез, растворился, а Корнышев теперь не хочет ни показать его снова, чтобы Катя убедилась, что это не обман и не мираж, ни даже разговаривать на эту тему не желает.

– Объясняю, но один раз! – сказал Корнышев. – В этом деле важна постепенность. Для вас всех. Если происходит что-то необычное, к этому сначала нужно привыкнуть. Сжиться с этим. Чтобы не тронуться умом.

Катя слушала Корнышева и кивала часто-часто. Или это у нее голова дрожит? И щеки почему-то пунцовые. Аж горят. Она не в себе немного. В шоке. Но он ее уже сломал. Ничего она больше про свою к нему ненависть говорить не будет. Она будет теперь шелковой. Потому что Корнышев смог ее поразить сильнее, чем в тот раз, когда в одночасье перенес в Москву. Там было всего лишь перемещение в пространстве. И во времени, если разобраться. А тут он на глазах у изумленной публики покойника оживил. У кого хочешь крыша поедет.

– Я сейчас вызову врача, – сказал Корнышев. – Мне ваш вид не нравится, Катя. Пускай врач вас посмотрит, мне так будет спокойнее. А через день или два… Когда вы в себя немножко придете – вы мне поможете.

– Как? – безропотно отозвалась Катя.

– Мне нужно, чтобы вы с Никифором поговорили. Чтобы убедили его, что я вам не враг.

Катя кивнула согласно.

– Чтобы подготовили его к разговору со мной, – сказал Корнышев. – Но говорить ему про это, – показал за окно Корнышев, – пока не надо.

Снова Катя кивнула.

– И еще по поводу ключа, – Корнышев продемонстрировал ключик, который все это время вертел в руках. – Он вам знаком?

– Да.

– Расскажите, что это за ключ.

– От сейфа в банке, – пробормотала Катя.

– Банк – где? – уточнил Корнышев.

– На Кипре.

– Дальше! – попросил Корнышев.

– Я арендовала ячейку.

– Для чего?

– Хранила там свои вещи.

– Какие?

– Фотографии Вани Алтынова. Записочки его. Открытки всякие смешные, которые он мне дарил, – механически перечисляла Катя, и была она сейчас похожа на говорящую куклу.

Будь рядом с нею толковый адвокат – непременно настоял бы на прекращении этой, с позволения сказать, «беседы» ввиду явной неадекватности своей подопечной. Но не было адвоката.

– Куда потом все делось? – продолжал свой неформальный допрос Корнышев.

– Сожгла, – ответила Катя, и можно было догадаться, что сделала она это без сожаления.

– Почему?

– Из-за обмана.

Совпадало с тем, что Алла Михайловна рассказывала. Похоже, так и было.

* * *

Никифор смотрел на Корнышева с настороженностью, но без неприязни.

– Вам Катя говорила, что я хочу с вами поговорить?

– Да, – ответил Никифор.

И тут же добавил:

– Хотя я не понимаю, как вы смогли так быстро ее в свою веру обратить.

Значит, Катя сдержала данное Корнышеву слово и ничего Никифору не сказала.

– У меня хорошие отношения с вашей сестрой, – невозмутимо сказал Корнышев. – Она мне доверяет.

И все равно ничего не прояснилось для Никифора, который еще пару дней назад видел, как негодует Катя при одном только упоминании о Корнышеве, и вдруг – такая в ней перемена, и они уже почти друзья.

– Не трогайте ее, – вдруг сказал Никифор.

– Простите, я не понял, – вопросительно посмотрел Корнышев.

– Мне кажется, что вы ей промываете мозги.

– Это как?

– Я не знаю, – сказал Никифор, хмурясь. – Может, вы ее зомбируете как-то.

– Почему вы так решили?

– Потому что у нее нет поводов любить вас.

– А она меня любит? – дурашливо изобразил счастливое изумление Корнышев.

– Я не в этом смысле, – смешался Никифор.

– Мы и вас зомбируем? – насмешливо спрашивал Корнышев, своей усмешкой низводя все подозрения собеседника до уровня фобий пациента психиатрической лечебницы.

– Ну я не знаю, – уже совершенно погас Никифор.

– По-моему, вы все видите. Вы по себе можете судить. Мы ведь с вами нормально общаемся, правда?

Никифор вынужденно признал это. Корнышев выложил на стол путеводитель по Швейцарии.

– Эта книга принадлежит вашей семье, – сказал Корнышев. – Вам она знакома, правда?

– Да.

– Она хранилась у вас на Кипре. Вы когда-нибудь были в Швейцарии?

– Нет.

– А где вы бывали?

– В Греции.

– Сколько раз?

– Однажды.

– Долго там пробыли?

– Неделю.

Совпадало с информацией, которую Корнышев почерпнул, изучая загранпаспорт Никифора.

– Знаете, я прошел по комнатам вашего дома, – сказал доверительным тоном Корнышев. – И в вашей комнате… извините, что в ваше отсутствие… В вашей комнате столько путеводителей! Вы покупали эти книги? Или кто-то другой из членов вашей семьи?

– Отец.

– И путеводитель по Швейцарии покупал он?

– Да.

– А вам-то что за интерес?

– В смысле? – не понял Никифор.

– Все путеводители хранятся в вашей комнате. Почему?

– Мне интересно. Я читаю. И как бы путешествую.

– Вы в путеводителях делаете пометки?

– Нет. А зачем?

Корнышев открыл ту страницу, где был записан телефонный номер.

– Это ваша рука? – поинтересовался Корнышев.

– Нет.

– А чья?

– Я не знаю. Я тоже видел эту запись. Это чей-то телефонный номер, мне кажется.

– Когда вы впервые увидели эту запись?

– Очень давно. Кажется, еще тогда, когда эта книга в первый раз попала в мои руки.

– Вы не спрашивали у своего отца, что может означать этот номер?

– Нет.

– А сами не пробовали по нему звонить?

– Нет. А зачем? – пожал плечами Никифор.

* * *

БАНК СПЕКТРУМ

СЕЙФОВАЯ ЯЧЕЙКА 107

Вслед за этим SMS-сообщением Женя получила еще одно, где был указан адрес банка. Она думала, что постепенно привыкает к этим посланиям, но сейчас встревожилась. Ей было не по себе оттого, что кто-то невидимый и незнакомый о ней явно знал и из каких-то одному ему известных соображений определял, что ей надлежит делать в ближайшее время.

О полученной информации сразу рассказала Глебу – они договорились не таить друг от друга секретов, к тому же ей больше не с кем было поделиться своими тревогами. Но, против ее ожиданий, Глеб не смог вернуть ей спокойствие.

– Пишут, значит, – сказал Глеб мрачно.

И было видно, как он растревожился.

– Что будем делать? – спросила Женя. – Мне туда идти?

– Я не знаю.

– Думаешь, что не надо?

– Я не знаю, – повторил Глеб. – Давай немного подождем.

– Чего?

– Просто подождем.

На самом деле ему было необходимо посоветоваться с Горецким.

* * *

– Чем больше я размышляю об этом деле, – сказал Корнышев, – тем с большей уверенностью могу сказать, что Ваню Алтынова полковник Ведьмакин угробил.

– Каким образом? – недоверчиво посмотрел Горецкий.

– Сам способ мне не известен. Топором ли зарубил или в море утопил – это не важно. Но Алтынова уже нет в живых. Я подумал об этом, когда узнал, что старый хрыч Ведьмакин взял в оборот невесту Алтынова. Сначала, как я думаю, там было что-то личное. Евгения ему скрашивала одиночество его московских командировок. А потом они Евгению использовали уже по полной программе. Я смотрел списки российских граждан, открывших на Кипре офшорные фирмы. И наткнулся на некую Евгению Николаевну Нефедову…

– Погоди-ка! – вполне правдоподобно изобразил удивление Горецкий. – Женя… У нее ведь фамилия – Нефедова?!

– Именно! А ты не видел эту фамилию? Калюжный говорил, что показывал тебе список.

– Я пробежал глазами невнимательно. Не заметил даже.

– Так вот Ведьмакин ее использовал в своих целях. Сейчас его приведут, и мы его потерзаем немножко на этот предмет.

Горецкий с готовностью кивнул. Минут через десять привели Ведьмакина. К его приходу на столе уже лежал путеводитель по Швейцарии. Но он только скользнул по книжке взглядом – ноль эмоций.

Общение с Ведьмакиным начали с того, что сквозь стеклянную стену продемонстрировали ему его супругу, прошедшую под деревьями в сопровождении некоего молодого человека. Прием, использованный Корнышевым при общении с Катей. Сейчас этот прием не сработал. Корнышев следил за выражением лица Ведьмакина и не видел там ничего, кроме равнодушия.

– Вам знакома эта женщина? – спросил Корнышев.

– Нет! – вроде бы удивился Ведьмакин.

– Хорошо. Садитесь, – вернул его к столу Корнышев.

Взял в руки путеводитель.

– Вы когда-нибудь бывали в Швейцарии?

– Я?! Нет! – округлил глаза Ведьмакин.

– Вот тут у нас путеводитель по Швейцарии, – сказал Корнышев, перелистывая страницы. – И есть в путеводителе одна запись… Вот она… Как думаете, что эта запись означает?

Ведьмакин потянулся к страницам раскрытой книги, вгляделся, и по выражению его лица уже можно было догадаться, что сейчас, как обычно, скажет свое неизменное «Я не знаю», как вдруг он произнес:

– Это номер телефона!

У Горецкого вытянулось лицо. Корнышев замер с раскрытой книгой в руках. Ведьмакину удалось их удивить. Но особенно Корнышева поразила реакция Ведьмакина. Настороженность и испуг. Это было заметно.

– Вы уверены? – осторожно спросил Корнышев.

– А разве не верно? – нервно осведомился Ведьмакин.

– И что – вам этот номер знаком?

– По нему нельзя звонить! – уверенно сказал Ведьмакин.

– Почему?

– Я не знаю.

– Но откуда-то вы знаете, что нельзя звонить! Вы уверены – что нельзя?

– Ни в коем случае! – ответил Ведьмакин, взгляд которого стремительно заполнялся суеверным страхом. – Потому что тогда – каюк!

– Кому каюк?

– Я не знаю. Но это очень опасно.

– Допустим, – сказал Корнышев. – Но я сейчас сниму трубку и наберу этот номер. Что произойдет?

Ведьмакин подумал, хмурясь и некрасиво морща лоб, тяжело вздохнул и коротко ответил:

– Убьют.

– Кто?! – встрепенулся Корнышев.

– Я не знаю. Правда не знаю, – приложил руки в груди Ведьмакин. – Но чувствую, что убьют. Так что лучше не надо.

* * *

Ведьмакину дали кофе и сигарету, и он снова стремительно растерял шоферские черты, как совсем недавно при общении с Горецким. Он не выглядел таким приниженно-прибитым, каким его видел Корнышев прежде. Даже закинул ногу за ногу, сидя на стуле. Блаженствовал, наслаждаясь ощущениями, которые были знакомы ему раньше и которые у него кто-то отнял.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказал Корнышев, обращаясь к Ведьмакину, и у сидевшего рядом Горецкого сжалось сердце, когда он увидел фотографии в руках Корнышева.

На тех фотографиях Ведьмакин был запечатлен в обществе Жени Нефедовой.

– Взгляните, – предложил Корнышев.

Ведьмакин небрежно пустил в потолок струю сигаретного дыма, потянулся к фотографиям, всмотрелся. Он не удивился, но задумался. По-видимому, сам себя он не признал, но что-то такое заподозрил, потому что свои изображения из той, прежней, жизни он уже видел, и если эти люди сейчас показывают ему очередную фотографию, то не из того же ли она ряда, что и предыдущие?

– Это вы, – подсказал Корнышев.

– Вот я и думаю, – пробормотал Ведьмакин.

– Снимки сделаны в Москве.

Ведьмакин просмотрел фотографии одну за другой.

– А женщина? – спросил он.

– Вы должны ее знать, – сказал Корнышев.

– Это я понимаю, – неуверенно отозвался Ведьмакин.

Но по нему было видно – никак ему не вспоминается.

– Ее зовут Евгения Николаевна Нефедова, – подсказал Корнышев.

– Как же! – воспрянул Ведьмакин. – Конечно, слышал!

– От кого? – быстро спросил Корнышев.

– А мне вот товарищ говорил, – кивнул Ведьмакин в направлении замершего статуей Горецкого.

– О чем говорил? – все еще не понимал Корнышев.

– Не знаю ли я такого человека?

– А вы? – спросил Корнышев.

– Не знал, понятное дело.

– Вы ее знали! – сказал Корнышев. – Вы с нею общались! Видите эти фотографии?

– Вижу, – не стал перечить Ведьмакин. – Но женщину такую не припоминаю.

Горецкий сидел ни жив ни мертв. Он не верил, что все обойдется. Он испугался так сильно, как давно уже не пугался.

Но ни о чем его Корнышев не спросил. И вообще, кажется, не обратил внимания на случившееся. Продолжал терзать бедного Ведьмакина, заходя то с одного боку, то с другого, но так ничего и не добился, как ни тыкал в лицо Ведьмакину фотографии, на которых тот был запечатлен.

* * *

На совещании в кабинете Калюжного присутствовало всего несколько человек. Если бы велся протокол встречи и надо было занести в него перечень рассматриваемых вопросов, можно было бы ограничиться одной-единственной записью: «Евгения Нефедова».

– Есть такая – Нефедова, – докладывал один из подчиненных генерала. – И именно Евгения Николаевна. То есть была, – поправился он. – Скончалась в больнице города Новомосковска Тульской области в двухтысячном году. Неудачная операция по удалению аппендицита.

– Где похоронена? – спросил Калюжный.

– Там же, в Новомосковске.

– Кто из родственников жив?

– Родители. Младший брат. Бабка по материнской линии. Тетка по материнской линии. Двое дядьев по линии отца, – перечислял сотрудник, заглядывая в лежащие перед ним записи. – Все они факт смерти Жени Нефедовой подтверждают. Вся документация, связанная с Нефедовой, в больнице изъята. Фотографии, сделанные в день похорон, у родных изъяты. Сейчас опрашиваются соседи и знакомые Нефедовых. Но сомнений уже практически нет. Сейчас готовимся к проведению эксгумации, чтобы снять все вопросы. Единственная зацепка – паспорт Нефедовой после ее смерти был сдан родственниками в установленном порядке, но акта об уничтожении паспорта мы не обнаружили.

– Как такое может быть? – спросил Калюжный.

– Все разводят руками, товарищ генерал, и никто ничего не может вспомнить. Потерялся – других объяснений нет.

Калюжный перевел взгляд на соседа докладчика.

– По учетам проверили, – сообщил тот. – Нигде Нефедова не числится.

– У меня есть одна Нефедова, – сказал до сих пор молчавший сотрудник. – Мы проверяли клиентуру банков на предмет наличия счетов, открытых на имя Нефедовой Евгении Николаевны. Счетов нет, но есть арендованные ячейки.

– Сейфы, что ли? – приподнял бровь заинтересовавшийся Калюжный.

– Так точно!

– Список банков! – протянул требовательно руку Калюжный.

Взглянул на список и сказал удивленно:

– Ого!

Список был длинный. Сотрудник заглянул в свои записи и доложил:

– Проведенной проверкой установлено, что все ячейки арендованы на паспорт, пропавший в двухтысячном году. Все договора аренды оформлялись на длительные сроки – от трех до пяти лет. Также установлен единственный факт пользования арендованными ячейками. В прошлом месяце Нефедова Евгения Николаевна посетила Инновационно-инвестиционный банк на Комсомольском проспекте.

– Фотографии ее в банке показывали? – спросил Калюжный.

– Показывали. Нефедова опознана сотрудницей банка, оформлявшей доступ к сейфу, а также охранником банка, дежурившим в тот день в операционном зале.

– Получается, по ворованному паспорту живет, – сказал Калюжный. – Или она действительно Нефедова? – посмотрел вопросительно на подчиненных, будто проверял по их реакции жизнеспособность выдвинутой версии.

– Все-таки настоящей Нефедовой, по-видимому, нет в живых, – сказал кто-то из присутствующих. – Потому что с двухтысячного года по сегодняшний день она нигде не засветилась, кроме аренды банковских ячеек. Так не бывает – чтобы живой человек не оставлял следов. Далее. У этой Нефедовой, которую мы ищем, с той Нефедовой, которая, как считается, умерла в Новомосковске, во внешности не так уж много общего. Почти нет сомнений в том, что это разные люди.

– Начнем, пожалуй, с банка на Комсомольском проспекте, – определился Калюжный. – Раз наша Нефедова там появлялась, значит, закладка совсем свежая…

– А закладки нет, товарищ генерал, – доложил сотрудник. – В день посещения Нефедова отказалась от аренды сейфа.

– То есть она не помещала что-то в ячейку, а наоборот, забирала? – насторожился Калюжный.

– Так точно!

* * *

Корнышев позвонил генералу и попросил его принять по неотложному делу. Встретились через два часа. Калюжный был в кабинете один и его встретил взглядом задумчивым и неприветливым, будто Корнышева оторвали от чего-то важного.

– Садись, – сказал Калюжный. – Как работа? Подвижки есть?

Вопрос был задан как-то несерьезно и не предполагал подробного ответа.

– Я знаю, где искать Нефедову! – произнес Корнышев, и Калюжный сразу будто очнулся. – Через Илью Горецкого. Он должен знать.

– Не понял, – произнес Калюжный, мрачнея на глазах.

– В мое отсутствие, пока я был в командировке, Илья расспрашивал Ведьмакина о Нефедовой. Вы показывали ему список учредителей кипрских фирм?

– Да.

– Там есть Нефедова, а Илья эту фамилию в списке почему-то не заметил. Он вам не говорил о Нефедовой?

– Не говорил.

– Я и не сомневаюсь. И мне он тоже не говорил. Даже когда я его напрямую спросил, он ответил, что эту фамилию в списке не видел. А сам тем не менее обсуждал с Ведьмакиным.

– Получается, Горецкий скурвился? Против нас работает? – все больше мрачнел Калюжный.

– Нефедова жила у Глеба, друга юности Горецкого. Тут одно из двух. Или Горецкий решил друга из-под удара вывести. Или у него к Нефедовой проснулся интерес.

– Любовь? – не поверил Калюжный.

– Деньги. Если Илья догадался, что Нефедова, на которую фирма зарегистрирована – это и есть та женщина, которая у Глеба живет, то он наверняка догадывается, что на нее могут быть большие деньги записаны.

– Если он друга в такой ситуации выгораживает, то он просто дурак, – оценил Калюжный. – А если погнался за деньгами, то подлец.

Корнышев промолчал.

– Что еще у тебя? – спросил Калюжный.

– Больше ничего.

– Что предложишь делать?

– Горецкого номинально оставить в работе, но от реальных дел отстранить. Пустить за ним топтунов, телефоны поставить на прослушку. Если он всего лишь намекнул своему другу, что тому лучше бы съехать с квартиры – слежка, конечно, ничего не даст. Но, если Илья хочет здесь что-то заработать, тогда он эту парочку далеко от себя не отпустил, они где-то рядом, и он в самое ближайшее время обязательно выйдет на связь с ними.

– Грубо! – покачал головой Калюжный. – Надо тоньше!

– Да как же тоньше! – оскорбился Корнышев, приготовившись защищать предложенный им план.

Но Калюжный повторил, возвысив голос:

– Надо тоньше!

Он будто злился, что ему приходится объяснять столь очевидные вещи. Сказал с досадой:

– Слава, нам нельзя слишком много народа привлекать! И из соображений безопасности, потому что возможна утечка информации. И из соображений престижа и сохранения лица в том случае, если мы ошибаемся. Если наши подозрения в отношении Горецкого окажутся беспочвенными, лучше, чтобы об этом знали только я и ты, а не все вокруг. Надо тоньше! – в который уже раз повторил мудрый Калюжный. – У меня недавно было совещание. Есть хорошая новость, Слава. Обнаружены два десятка банковских ячеек, арендованных Нефедовой в Москве, Санкт-Петербурге и еще нескольких российских городах. Сейчас вот думаем, как поумнее распорядиться этой информацией. Но один вариант у меня уже есть. Ты про эти ячейки Горецкому ничего не говори. Я сам скажу.

Корнышев посмотрел недоуменно. Калюжный усмехнулся.

– Ты с ним придешь. Я скажу, что обнаружена банковская ячейка, одна только ячейка, про другие я молчок. И еще я скажу, что мы эту ячейку будем вскрывать. Назначим дату. С запасом в дня три или четыре. Чтобы Илья, если он действительно с той парочкой связан, успел что-то предпринять. Скорее всего, они постараются до той ячейки добраться первыми, чтобы успеть до назначенной даты. И вот в эти дни ты за Горецким присмотришь. Лично. Если он действительно мухлюет, мы его на следующей ячейке возьмем. А если мы с тобой ошиблись, то знать об этой поганой истории будем ты, да я, да мы с тобой – вот нас сколько набирается, – невесело усмехнулся Калюжный.

* * *

Сотрудница банка провернула свой ключ в прорези замка, улыбнулась Жене, сказала:

– Теперь вы! Я буду ждать вас в операционном зале!

Развернулась и вышла из сейфохранилища. Женя вставила свой ключ и распахнула дверцу. Металлического ящика-футляра, который она ожидала увидеть, не было. И вообще в ячейке ничего не было. Пусто. Не поверив собственным глазам, Женя запустила руку в черную пасть банковской ячейки, но не ощутила ничего, кроме холода металлических поверхностей. Озадаченная подобной неожиданностью, Женя даже проверила номер ячейки, нанесенный на дверцу. 107. Ошибки не было. Но и сейф оставался пустым.

Женя вышла в операционный зал. Служащая банка, которая сопровождала ее в сейфохранилище, была занята с другой клиенткой, но отвлеклась на какие-то мгновения, осведомилась у Жени с доброжелательной улыбкой:

– Все в порядке?

Женя растерянно кивнула ей в ответ.

– До свидания.

– До свидания.

Сжимая в руке ключ, Женя вышла из банка. Перешла на противоположную сторону улицы и обернулась. Банк «СПЕКТРУМ». Все совпадало. Ошибки нет. Но и в сейфовой ячейке ничего нет.

Она ехала домой и все время думала, что это может значить. Расстроенная и растерянная, она довольно поздно сообразила, что направляется к дому, где они с Глебом совсем недавно жили, откуда почему-то спешно уехали и куда Глеб ей строго-настрого запретил возвращаться. Она уже видела этот дом впереди, но испугалась, развернулась и быстро пошла прочь. Теперь она заподозрила, что что-то сделала не так. Ее капризная память, должно быть, сыграла с нею злую шутку.

С этим чувством вины Женя и возвратилась к Глебу. Он заподозрил неладное, едва только увидел выражение ее лица.

– Что-то случилось? – встревожился Глеб.

– Я пришла в банк, – сказала Женя, пряча глаза. – Открыла ячейку. Там ничего не было.

– Но этого не может быть.

– Я понимаю, – безвольно согласилась Женя. – Но там действительно ничего не было.

Невероятно. Невозможно. Ведь на ее мобильный телефон поступила информация, и там было название банка, адрес и номер ячейки. Глеб видел все это своими глазами. И вдруг – пустышка.

Она посмотрела в глаза Глебу и вдруг догадалась, о чем он на самом деле думает.

– Ты что, мне не веришь? – упавшим голосом спросила Женя.

– Ну почему же, – вяло запротестовал Глеб. – Очень даже верю. Мы же с тобой вместе.

Неискренне прозвучало.

* * *

После длительного перерыва в общении семье Ведьмакиных позволили один вечер провести вместе. Алла Михайловна, Никифор и Катя оказались за одним столом. Пили чай. К чаю неведомые им доброжелатели приготовили выпечку и сладости, заставили весь стол.

Корнышев и Ведьмакин наблюдали за чаепитием из-за стекла, которое с противоположной стороны было зеркальным и их видно не было.

– Вам знакомы эти люди? – спросил Корнышев.

Ведьмакин всмотрелся в людей за столом, потом перевел взгляд на Корнышева и спокойно сказал:

– Да.

– Кто они? – встрепенулся Корнышев.

– Всех я их не знаю. Но женщину эту видел. Вы мне показывали недавно.

– А юношу с девушкой вы, значит, не припоминаете, – понимающе сказал Корнышев, сердито хмурясь.

– Нет, – извиняющимся тоном ответил Ведьмакин.

– Это ваши сын и дочь, между прочим.

Ведьмакина будто током ударило. Обернулся и прилип к стеклу.

– Катя! – пробормотал он.

– Вы Катю знаете? – быстро спросил Корнышев.

– Мне говорили.

– Кто?

– Товарищ ваш.

– Что он говорил?

– Что дочь у меня есть – Катя. Это вот она?

– Да.

– Красивая, – пробормотал Ведьмакин.

Он говорил о Кате как о постороннем и незнакомом человеке, случайно увиденном на улице. Красивая девушка. Он оценил. И больше – ничего.

– Мы вывезли их с Кипра. Специально, чтобы вы их увидели. Это ваша семья. Ваши дети и ваша жена. Как вашу жену зовут? – спросил Корнышев.

Ведьмакин смотрел на него с напряженным ожиданием.

– Чего вы от меня ждете? – спросил с досадой Корнышев. – Что я вам скажу, как вашу собственную жену зовут?

– Да.

Это «да» Ведьмакина прозвучало ужасно. Как приговор всем попыткам Корнышева хоть чего-то добиться от собеседника.

– Ваша жена, – сказал Корнышев, – Алла Михайловна! Неужели вы не помните ее?

Он злился, но вдруг вся его злость испарилась в одно мгновение, когда он увидел, как скривилось лицо Ведьмакина и брызнули слезы.

– Я устал! – всхлипывал Ведьмакин. – Я ничего не понимаю! Я не знаю, чего вы от меня хотите!

И таким он раздавленным сейчас был, и таким несчастным, что у Корнышева опустились руки.

* * *

Вызванные Калюжным Корнышев и Горецкий пришли в кабинет генерала. Корнышев, догадывающийся, о чем сейчас пойдет речь, выискивал что-либо особенное в поведении Калюжного, но тот был по обыкновению спокоен и деловит и поглядывал строгим взглядом начальника, видящего насквозь всех и вся.

Сначала Калюжный выслушал доклад Корнышева. Хвастаться было нечем. Никаких подвижек.

– Свою семью в упор не признает, – рассказывал о Ведьмакине Корнышев. – С Кипра их тащили. Сколько сил, сколько времени, а пользы никакой.

Генерал вопросительно посмотрел на Горецкого. Тот понял, что ждут его комментария.

– Это был едва ли не единственный способ его раскачать, товарищ генерал, – сказал Илья. – Я очень рассчитывал на присутствие семьи Ведьмакина в Москве. Но результата это не дало, тут я согласен с Корнышевым.

– Но вы же говорили, что он иногда кого-то вспоминает. То Алтынова, то Катю свою.

– Он их вспоминает, когда мы ему о них рассказываем, – не удержал вздоха Корнышев. – Как попка повторяет. На уровне рефлекса.

– Ладно, с Ведьмакиным понятно, – остановил его Калюжный. – С ним вам еще работать и работать. У нас по Нефедовой новости хорошие появились…

Он не оборвал фразу и продолжал говорить, не меняя интонации и даже не глядя на своих подчиненных, и оттого все это выглядело так буднично и так непугающе обыкновенно, что и заподозрить ничего нельзя было, но знавший подоплеку событий Корнышев не увидел даже, а будто почувствовал нутром, как дрогнул сидящий рядом Горецкий.

– Установлен московский банк, в котором гражданка Нефедова арендует сейфовую ячейку, – продолжал Калюжный со сдержанной гордостью за тех своих подчиненных, которые раскопали столь ценную информацию. – По паспортным данным это та самая Нефедова, которую мы упустили. Теперь промашку исправим. Раз у нее там арендована ячейка, значит, она обязательно туда придет.

Корнышеву даже показалось, что Горецкий перестал дышать.

– Придет, а там ничего нет! – усмехнулся недобро Калюжный. – В общем, будем мы эту ячейку вскрывать. Посмотрим, что там хранится. Возможно, эта закладка нас на Нефедову выведет. Нужно будет получить решение судебных органов. Сколько тебе времени понадобится, чтобы бумаги подготовить? – Калюжный выразительно посмотрел на Корнышева.

– Дня три, – ответил понятливый Корнышев. – Сегодня день какой?

Обернулся к Горецкому за ответом.

– Четверг, – ответил деревянным голосом Илья.

Корнышев закатил глаза к потолку, зашевелил губами, подсчитывая.

– В понедельник, товарищ генерал! – определился он со сроками.

– В понедельник ты бумаги подготовишь, – сказал Калюжный. – А во вторник уже надо получить разрешение суда. После совещания задержись на минутку, я тебе подскажу, к кому из судей обратиться, чтоб без проволочек.

– Слушаюсь!

– И во вторник навещаем банк, – сказал Калюжный. – Ты учти, – ткнул он пальцем в направлении Корнышева, – сбоя быть не должно! И если я начальству своему доложу, что во вторник у них на столе будут результаты нашей работы по этой ячейке – значит, во вторник они и должны быть!

– Я понял.

– А ты туда подъедь, покрутись немножко, – вдруг обратился Калюжный к Илье. – Банк этот посмотри. Потом доложишь мне. Во вторник выемку сделаем, и надо там пост наблюдения ставить.

Калюжный придвинул к собеседнику листок с адресом и названием банка. Горецкий осторожно взял бумагу в руки. Калюжный спросил:

– Вопросы есть?

– Никак нет! – ответил Горецкий, который сейчас мечтал об одном – уйти как можно скорее.

– Тогда иди, – будто прочитал его мысли генерал.

Когда Горецкий вышел из кабинета, Калюжный передал Корнышеву точно такой же листок, какой только что получил Илья, и сказал:

– Подежуришь эти дни возле банка. Только незаметненько так. Чтоб не засекли. Присмотришь. Интересно, кто придет. Если одна Нефедова – проследи, куда после банка отправится. Если с Горецким – все равно проследи.

* * *

Горецкий приехал к Глебу взвинченный, на нервах, и по той причине даже не обратил внимания на то, в каком состоянии пребывает сам Глеб.

– Женя где? – спросил Горецкий.

– В своей комнате. Телевизор смотрит.

– Без нее поговорим, – нервно сказал Горецкий. – Глеб! Есть еще один сейф, записанный на нее, про этот сейф знают чужие!

– Какие «чужие»? – насторожился Глеб, хотя догадался, о ком речь.

– Наши, черт бы их побрал! И во вторник они его будут вскрывать! Женя ходила в «Спектрум»? Что там было? Какой-нибудь очередной ключ?

– Там было пусто.

– Как – «пусто»! – обмер Горецкий.

У него было такое чувство, будто он только что мчался вприпрыжку и вдруг со всего маху шлепнулся о внезапно выросшее препятствие.

– Илья, она пришла в скверном состоянии. Я ее взгляд поймать не мог. Что-то мямлила. Спрашивала, верю ли я ей…

– Ты думаешь, что врет?

– Я не знаю, – честно признался Глеб. – Тут что угодно можно подумать. Но ты скажи – если ей приходит эсэмэска, в которой адрес банка, и Женька туда идет, и там действительно есть ячейка, а внутри ничего. Так бывает?

– Подозрительно, – оценил Горецкий.

– То-то и оно.

– Ты с ней разговаривал? Пытался на чистую воду вывести?

– Обижается на недоверие. Но комплекс вины у нее есть.

– Хорошо, я напрямую спрошу. Ты вещи ее проверял?

– Был грех, – процедил сквозь зубы Глеб.

– Что-нибудь подозрительное есть?

– Нет.

– Значит, спрятала где-то?

– Или действительно ничего не было, – подсказал Глеб.

– Ты сам в это веришь?

– Почти что нет.

– То-то и оно, – с интонацией Глеба его же собственную недавнюю фразу произнес Горецкий и засмеялся невесело. – Да, скверные дела. Что она могла там найти?

– В этих закладках, которые для нее приготовлены, всегда есть записки. Могло быть написано что-то такое…

Глеб сделал неопределенный жест рукой.

– Там могла быть какая-то новая вводная для нее, – сказал он. – Пойди туда-то, сделай то-то. Кто-то ее ведет, кто-то ее направляет. Мало ли что он мог на этот раз придумать.

– Теперь тебе придется с ней пойти, – сказал Горецкий.

– Куда?

– В банк этот, – Горецкий достал из кармана лист, который дал Калюжный. – Раз она хитрить начала, будет теперь под контролем все делать.

– Что толку? Дальше операционного зала меня не пропустят.

– Нет, ты не понял, – покачал головой Горецкий. – Ты с нею должен в сейфохранилище зайти. Она как основной арендатор должна тебя вторым пользователем оформить. Там такая карточка в банке есть, куда вписываются все, кто имеет доступ к сейфу. Она тебя туда должна вписать.

Глеб замялся. Было видно, что это его нисколько не радует.

– Войдешь в сейфохранилище вместе с ней, – жестко сказал Горецкий, демонстративно не замечая выражения лица собеседника. – И лично ячейку проинспектируешь. Тут есть одна сложность, правда. Ключа у нас нет. Что-нибудь они там придумают.

Глеб все еще мялся, и Горецкий не выдержал.

– И перестань ты психовать! – сказал он. – Вместе поедем! Я вас лично на машине отвезу! Мы должны их опередить! У нас времени – только до вторника!

* * *

К банку Корнышев приехал в половине восьмого утра, чтобы до открытия банка у него было время осмотреться и выбрать точку для наблюдения. Проехал на машине мимо банка без остановки, фиксируя в памяти увиденное.

По первому впечатлению место ему не понравилось. Неширокая улица, на которую выходят фасады офисных зданий, и среди них – ни одного жилого дома, зато повсюду – зеркальные стекла и системы видеонаблюдения. Чувствуешь себя, как в аквариуме, и откуда за тобой в данный момент могут наблюдать – с ходу и не определишь. Ни открытого кафе, ни даже просто какой-нибудь скамьи, где с газетой в руках можно было провести хотя бы пару часов, не привлекая ничьего внимания. В припаркованной машине можно без проблем провести несколько часов, будто ожидая ушедшего по важным делам пассажира, но зафиксируют в конце концов.

Корнышев проехал два квартала, оставил машину в переулке и вернулся к банку пешком.

Было восемь часов утра. Большинство офисов откроются только через час, но прохожих уже немало. Корнышев шел в общем потоке. Охранник курил у входа в офис. А напротив, через дорогу, – тот самый банк. И точно так же этот охранник будет выходить на улицу в течение дня – покурить. Неудачное место. Газетный киоск. Корнышев остановился, разглядывая газетно-журнальную выкладку за стеклом и одновременно пользуясь этой задержкой, чтобы получше все рассмотреть. За этим киоском можно простоять и час, и два, и из-за угла киоска превосходно просматривается вход в банк, но, если Горецкий появится с этой стороны, они столкнутся нос к носу.

Корнышев купил газету, перебросился с продавцом парой ничего не значащих и потому мгновенно забывающихся фраз, и пошел дальше.

Через два дома у здания банка черноусый азербайджанец устанавливал на тротуаре лоток. За распахнутыми дверцами пикапа виднелись ящики с овощами и фруктами. Корнышев дошел до ближайшего перекрестка, здесь постоял недолго и пошел обратно. Азербайджанец уже подготовил свое рабочее место и теперь выкладывал фрукты.

– Каждый день здесь стоишь? – спросил у него Корнышев.

– Э-э, – протянул неопределенно торговец, глядя на Корнышева с подозрением, и ничего не ответил.

Корнышев показал ему милицейское удостоверение со своей фотографией – такой же документ прикрытия, каким когда-то пользовался и Ваня Алтынов. Азербайджанец заискивающе улыбнулся.

– Я не проверяющий, – сказал ему Корнышев. – Мне вообще на тебя наплевать. Я на дежурстве тут просто. Патрулирование. Но надо, чтобы незаметно. Я бы в твою машину сел, и меня тут вроде как и нет. У тебя своя работа, у меня – своя. Понимаешь?

Азербайджанец на всякий случай кивнул.

– Ты тут каждый день? – снова вернулся к интересующему его вопросу Корнышев.

– Да. Но мне разрешили.

– И машина тут твоя стоит?

– Да, стоит.

Лучше места не придумать.

– Я посижу пока, – сказал он.

Азербайджанец засуетился и услужливо распахнул перед Корнышевым дверцу. Корнышев сел на сиденье рядом с водительским местом, развернул газету, отгораживаясь ею от улицы и от проезжающих мимо машин. Здесь можно просидеть хоть целый день.

Минут через пятнадцать азербайджанец принес пару сочных персиков.

– Угощайтесь! – предложил он. – Самый сочный!

Сложил два пальца так, будто держал в них горошину, и эту несуществующую горошину поцеловал, демонстрируя, как вкусны будут персики.

Еще через час он принес Корнышеву две груши. Он так старался угодить, что Корнышеву сегодня предстоял, по-видимому, фруктовый день.

– Да ты не суетись, – благодушно сказал торговцу Корнышев. – И вообще занимайся своими делами. Не надо, чтобы на меня внимание обращали.

– Я все понимаю, – отступил от машины азербайджанец. – Работа!

А Корнышев увидел знакомую машину. На ней обычно ездил Илья Горецкий. Машина остановилась на противоположной от банка стороне улицы, и ему показалось, что он увидел Илью за рулем машины, а торговец все не уходил, отвлекал, бубня доверительным тоном:

– Я понимаю – работа! Ваш друг тоже дежурит, я ему могу персик отнести.

– Какой друг? – невнимательно откликнулся Корнышев.

– В будке который.

– В какой будке? – разрывался между наблюдением за подъехавшей машиной и непонятными словами азербайджанца Корнышев.

– Где газеты.

– Что – газеты?! – будто током ударило Корнышева.

– Ваш друг! – с подобострастием доложил торговец.

– Почему мой друг?!

– Тоже засада.

– Он не продает газеты? – спросил Корнышев, стремительно вываливаясь из машины. – Кто там обычно продавец?

– Там бабушка продавец.

– А мужик этот?

– Сегодня первый день.

Из машины Горецкого, которую Корнышев не выпускал из виду, вышел Глеб и уже собиралась выходить Женя Нефедова, но тут распахнулась дверь газетного киоска.

Корнышев рванул из-за пояса пистолет, но ему еще далеко было бежать, и киллер успел выстрелить несколько раз. Он так был поглощен расправой со своими жертвами, что не заметил приближения Корнышева, а когда обернулся, было уже поздно. Корнышев опередил его на доли секунды, выстрелив первым. Киллер упал. Корнышев склонился над расстрелянным Глебом, убедился, что тому уже ничем нельзя помочь, заглянул в салон машины. Женя упала в проем между задними и передними сиденьями, а Горецкий сидел за рулем, запрокинув голову на подголовник кресла, и вся его футболка была красной от крови. Корнышев выволок Горецкого из машины, сел за руль, повернул торчащий в замке зажигания ключ. Двигатель завелся. Держащиеся на почтительном расстоянии случайные свидетели смотрели испуганно. Корнышев рванул машину с места, проехал два квартала, свернул в переулок, где стояла его машина. Выскочил на асфальт, распахнул заднюю дверцу. Он хотел посмотреть, жива ли Нефедова. Но едва дотронулся до нее, она завизжала, закричала испуганно:

– Не убивайте меня!

* * *

– Назовите ваши имя, отчество и фамилию.

– Евгения Николаевна Нефедова.

– В каком городе вы живете?

– В Туле… Раньше жила… Сейчас в Москве.

– Как вы оказались в Москве? Когда это произошло?

– Я не помню. Я после катастрофы. Меня на лечение привезли… Наверное…

– Почему «наверное»?

– Потому что я не помню.

– Глеб – ваш брат?

– Наверное, нет.

– Почему он оказался вместе с вами на той улице?

– Он хотел пойти со мной.

– Пойти – куда?

– В банк.

– Для чего?

– Он сказал, что там есть сейф.

– Что за сейф?

– Ну он как бы мой.

– То есть вы его арендовали?

– Да.

– А вы действительно его арендовали?

– Я не знаю.

– Странно. Вы не знаете, что у вас есть сейф. А Глеб знает.

– Он тоже не знал. Ему сказал друг. Илья.

– Что сказал Илья?

– Что есть сейф, что надо оттуда забрать…

– Что забрать?

– То, что там будет.

– А что там должно быть?

– Я не знаю.

– Опять странно! Вы не знаете, что лежит в вашем сейфе?

– Наверное, ключ и деньги. Как в первый раз.

– То есть вы уже ходили в какой-то банк?

– Да.

– В какой?

– Как-то он так назывался… Сложно…

– И про тот банк вам тоже сказал Глеб? Или Илья сказал?

– Нет, я сама узнала.

– Каким образом?

– Прочитала.

– Где?

– На телефоне.

– Вам пришло SMS-сообщение?

– Ну я не знаю, как это называется.

– Что там было написано?

– Название этого банка, которое я не помню. И адрес.

В кабинет, где Корнышев по горячим следам допрашивал Нефедову, заглянул Калюжный. Встал в дверях и долго вглядывался в Женю. Потом коротко спросил, будто хотел окончательно убедиться в том, что зрение его не обманывает:

– Жива?

– Ни единой царапины, товарищ генерал.

– На два слова, – поманил Калюжный Корнышева.

Увлек его за собой, завел в соседний кабинет, потребовал:

– Рассказывай!

Корнышев доложил о событиях, в которых он лично участвовал каких-либо два часа назад. Когда он закончил свой рассказ, Калюжный сказал, глядя за окно:

– И Горецкий, и Глеб погибли.

Корнышев в этом и не сомневался. Он видел их обоих сразу после покушения. С такими ранами не живут.

– А девчонка жива, – сказал Калюжный.

– Упала между сиденьями. Наверное, сделала это за мгновение до выстрела, – предположил Корнышев. – Откуда там взялся киллер? Как такое могло случиться?

– Слава, я не сказал вам с Горецким всего. Я сказал про одну обнаруженную ячейку в его присутствии и про два десятка ячеек сказал тебе, но вы с ним не знали о том, что все эти двадцать ячеек мы одномоментно вскрыли. И везде обнаружили один и тот же джентльменский набор: тысяча долларов, ключ от следующей ячейки и коротенькая записка без подписи. Постепенно Нефедова обошла бы все эти отделения банков, одно за другим. Но не это самое главное, Слава. Дело в том, что мы засветились. Во всех отделениях банков мы устроили шмон. В том числе проверяли компьютеры. Потому что ни в одном из отделений, как оказалось, клиент не попадал в сейфохранилище без того, чтобы факт посещения был не зафиксирован компьютером. И наши спецы мне сказали недавно, что в том единственном случае, когда Нефедова посетила банк, забрала закладку и отказалась от дальнейшей аренды сейфа, в том банке чуть позже случился маленький сбой. Кто-то извне прорвался в компьютерную сеть банка, и никакие системы безопасности от этого вторжения не спасли. Хакерские штучки. Запрос – ответ. Кто-то издалека спросил у банковского компьютера, что там с ячейкой номер такой-то. Это я тебе вульгарно объясняю…

– Я все понимаю.

– А компьютер ответил, что сейфохранилище такого-то числа посетила клиентка Нефедова, договор аренды аннулировала. Ты понимаешь, все эти закладки – это маячки. В какие-то определенные моменты Нефедова должна приходить в банк…

– По команде, – пробормотал Корнышев.

– По какой команде?

– На ее мобильник приходит SMS. Там название банка и адрес.

– Это она тебе рассказала?

– Да.

– Тогда все совпадает, – сказал Калюжный. – Все правильно я понял. Только я про SMS не знал. Значит, схема такая. Когда надо убедиться, что с Нефедовой все в порядке и она на связи, ей шлют SMS. Поскольку у нее в мозгах сплошной туман и она из прежней своей жизни ничего не помнит – она даже не понимает, кто это ею командует. Ее используют втемную. Все на уровне рефлексов, как у собаки Павлова. Поступило сообщение на мобильник – пойди по указанному адресу, получи свою тысячу баксов и жди дальнейших указаний. В компьютерной сети банка остается информация о том, что Нефедова там побывала. Эту информацию издалека считывают и знают, что все пока нормально. И когда мне компьютерщики все это рассказали, я понял, что мы наломали дров, когда вскрыли одним махом все ячейки Нефедовой. Финиш! Приплыли! Нефедова сгорела на работе! То есть кому-то сразу стало понятно, что с ней нелады.

– И прислали киллера, – сказал Корнышев.

– Возможно, – процедил сквозь зубы Калюжный.

– Но ведь обошлось. Для нее, по крайней мере, все не так печально. Она у нас…

– Толку мало! – оборвал Калюжный. – С нею беседы вести – только время терять. Ни черта она не вспомнит!

– Но можно попробовать.

– С Ведьмакиным уже сколько пробуем? Что-нибудь он вспомнил? То-то же! – сверкнул глазами Калюжный.

– Я про другое, Олег Харитонович. Ее надо вывозить на Кипр. Там ее фирма. Там счета…

– У фирмы трое соучредителей. Кроме Нефедовой, еще двое. Иностранцы.

– Их установили?

– Только паспортные данные. Где искать их – неизвестно.

– И все равно надо пробовать! Банк, где открыт счет нефедовской фирмы, установлен?

– Да. Но у Нефедовой нет ни печати фирмы, ни какого-либо представления о том, чем она вообще владеет.

– Вот и пускай получит выписку, – подсказал Корнышев.

– Какую выписку?

– Отчет о состоянии банковского счета. Она – один из соучредителей? Информацию о делах своей фирмы имеет право получать? В банке потребует выписку. Первый шаг. Мы хотя бы узнаем сумму.

– Ты, я вижу, вместе с ней на Кипр намылился? – неодобрительно глянул Калюжный.

– Да. А что?

– А то, что ты спешно покинул Кипр, оставив в доме Ведьмакиных труп. У киприотов к тебе вопросы не возникнут?

– Я же не как Корнышев полечу. Ну какие могут быть вопросы к туристу Сидорову, товарищ генерал?

– Или к туристу Нефедову, – подсказал Калюжный.

У него сейчас было невеселое настроение, но он засмеялся, увидев вытянувшееся лицо своего собеседника.

– А почему бы и нет, Слава? – сказал Калюжный. – Если вы с нею полетите на Кипр как супруги – так тем более никаких подозрений.

* * *

– Меня могли убить? – спросила у Корнышева Женя.

У нее был требовательный и одновременно доверчивый взгляд, каким обычно смотрят только дети.

– Да, – честно сказал Корнышев.

Женя судорожно вздохнула и сжала кулачки.

– Получается, что вы меня спасли.

– Получается – так, – не стал отпираться Корнышев.

– А кто хотел меня убить?

– Я не знаю.

Женя посмотрела без недоверия, но ответ Корнышева явно ее озадачил.

– Вы там оказались не случайно? – осторожно спросила она.

– Не случайно.

– Вы следили за нами?

– Нет.

– Охраняли?

– Да.

– От кого? – снова подступилась к интересующему ее вопросу Женя.

– Я не знаю. Просто охранял.

– Я вам верю, – вдруг сказала Женя.

У нее было серьезное выражение лица. Как у школьницы на экзамене.

– Спасибо, – сказал Корнышев.

– За что? – не поняла Женя.

– За то, что вы мне доверяете.

Женя улыбнулась в ответ растерянной улыбкой.

– Ваше доверие очень важно для меня, – сказал Корнышев. – Для нас обоих, – тут же поправился он. – Потому что нам – вам и мне – предстоят важные дела.

– Какие? – округлила глаза Женя.

– Мы с вами летим на Кипр.

– Зачем?

– Так надо.

– Здесь мне угрожает опасность?

Приятно иметь дело с человеком, который сам преподносит тебе готовый ответ.

Корнышев выразительно посмотрел на Женю, демонстрируя, что она не ошиблась.

– Вы поедете туда как Евгения Нефедова, – сказал Корнышев. – А я – как Святослав Нефедов.

– Родственники? – озадаченно посмотрела на собеседника Женя.

– Да.

– И кем же вы мне будете приходиться?

– Мужем.

Как она зарделась! Любо-дорого было смотреть!

– Но все это только по документам, разумеется. Формально, – сказал Корнышев. – Так надо, Женя.

* * *

По совету Калюжного «супруги Нефедовы» улетали на Кипр через Украину. Сначала поездом доехали до Киева, а уже из киевского аэропорта Борисполь улетели в Ларнаку. Генерал считал, что, если кто-то отслеживает перемещения Жени Нефедовой, ей могут не позволить вылететь из Шереметьева. Решили не рисковать.

В купе вагона СВ Корнышев и Женя были вдвоем. Женя смущалась. Корнышев старательно держал дистанцию и вел себя как старший товарищ – ничего личного. Но равнодушие его было напускным. Он уже кое-что о ней знал, и ее прошлое, пускай пока не целиком, а фрагментарно, было ему известно, но оно не было известно самой Жене, и для нее не существовало ни Вани Алтынова, ни полковника Ведьмакина – и можно было считать, что прошлого у нее нет. Она не помнила тех, кто когда-то целовал ее, она не помнила мужских прикосновений, и Корнышев мог бы сейчас стать ее первым мужчиной, если бы захотел, потому что в ее девственно чистой памяти никаких других мужчин не было. Он подумал об этом и вдруг обнаружил, что мысли эти становятся навязчивыми.

Ужин им принесли прямо в купе. Корнышев предложил Жене выпить вина. Она не отказалась и выпила довольного много, тем самым выдавая глубоко упрятываемое напряжение.

– Вы волнуетесь? – спросил у нее Корнышев мягким тоном человека, которому можно доверять.

– Да, – не стала кривить душой Женя.

– Из-за чего?

– Из-за всего, что со мной происходит.

А Корнышев думал, что это общение с ним держит его спутницу в таком напряжении.

– Каждый день приносит мне что-то новое, – сказала Женя.

– Новое – интересное? – уточнил Корнышев.

– Нет. Такое, что пугает, – покачала головой Женя. – Я будто стою перед каким-то шкафом, в котором много-много ящиков. Эти ящики выдвигаю один за другим, и в каждом – какая-то невероятная вещица, связанная со мной, с моей прежней жизнью. И каждый раз так страшно в новый ящик заглядывать!

– А вы не заглядывайте, – посоветовал Корнышев.

– Не получается.

– Почему?

– Я ведь не по своей воле все это проделываю.

– А по чьей?

– По чужой, – сказала Женя. – Сейчас вот, к примеру, – по вашей.

Корнышев посмотрел с интересом.

– По вашей, – повторила Женя, будто хотела убедить спутника в справедливости своих слов. – Вы сказали мне, что мы едем на Кипр, и еще сказали, что так надо. Надо вам, а не мне, а я даже не знаю, зачем все это. Но думаю, что это очередной ящик. И я снова испугаюсь.

Корнышев долил вино в бокалы.

– Вы когда-нибудь были на Кипре, Женя?

– Только во сне.

– Во сне? Вам снился Кипр? – насторожился Корнышев.

– Да.

– И вы знали, что это именно Кипр?

– Да.

– Откуда?

– Я не знаю.

Самое время было сказать. Ведь все равно придется ей объяснять как-то.

– Вы были на Кипре, Женя.

– Да?!

Изумление и испуг. Она только что заглянула в очередной ящик.

– Я не уверен на сто процентов, – сказал Корнышев. – Но думаю, что были. У вас там есть фирма…

Извлек из кармана листок бумаги и положил его на стол перед Женей. На листке была информация о фирме. Все, что удалось узнать. Женя читала, морща лоб, и снова Корнышеву представилось, что перед ним школьница.

– А эти люди, – ткнула пальцем в бумажный листок Женя. – Кто они?

– Вас трое учредителей. Эти люди – ваши компаньоны.

– Компаньоны – это что? – озадаченно посмотрела Женя.

– Это люди, которые на равных с вами ведут бизнес. Они такие же владельцы, как и вы.

– Я их знаю?

– Возможно, вы никогда в жизни их не вдели. Но, если вас на Кипре спросят о них, должны сказать, что прекрасно знаете.

Женя склонилась над листком, поправила упавшую на лоб прядь волос. Корнышев взял в руку бокал с вином и сделал жадный глоток. К черту сомнения! У нее нет прошлого. Женщина без судьбы. Свежая глина, из которой можно вылепить все, что угодно. Она не напомнит, как Лена, о прожитых ею годах, о муже и о прижитых с этим мужем детях. Они прилетят на Кипр и поселятся в номере отеля вдвоем. Ведь у них одна фамилия, и они супруги, и супругам не следует селиться в разных номерах, это выглядит и глупо, и подозрительно. Он сможет ей объяснить, почему им нельзя жить порознь. Она верит ему. У него дар убеждать людей.

* * *

В Ларнаке было солнечно и жарко. Едва Корнышев покинул самолет и ступил на трап, его обдало жаром средиземноморского воздуха. Женя спускалась по трапу впереди него, и, когда она поворачивала голову, Корнышев видел, как женщина жмурится, подставляя лицо обжигающим солнечным лучам.

– Вам здесь нравится? – спросил Корнышев.

– С самой первой секунды.

Это память тела, понял Корнышев. Она здесь действительно когда-то была. Не помнит ни одного факта из той своей прежней жизни, но вот эти ощущения, связанные с ярким солнцем и обжигающе жарким ветром, само ее тело вспомнило.

Паспортный контроль прошли без проблем. В офисе одной из прокатных контор в зале прилета Корнышев взял напрокат автомобиль. Машина стояла на открытой парковке перед зданием аэропорта и раскалилась под солнцем так, что Корнышев не решился сесть в салон сразу, а сначала дал поработать кондиционеру. Женя смотрела вокруг жадными глазами любопытного путешественника.

– Я немного волновалась, – призналась она.

– Из-за чего?

– Из-за ваших документов. Из-за того, что вы как бы мой муж.

– Думали, что меня схватят прямо на границе? – улыбнулся Корнышев.

Женя смущенно засмеялась в ответ.

– Если бы это случилось, я бы здесь пропала, – сказала она. – Ничего не знаю. И никого не знаю.

– Я все время буду рядом, – пообещал ей Корнышев. – Буквально. Мы с вами даже будем жить в одном номере.

Женя посмотрела озадаченно.

– Так надо. Ведь мы супруги.

Она растерялась. Это было заметно.

– А как это все будет? – спросила неуверенно. – Разве по-другому никак нельзя?

– Нет.

* * *

Поселившись в отеле, супруги Нефедовы отправились в банк. Женя выглядела задумчивой, но не было заметно, чтобы она нервничала. На всякий случай Корнышев подробно ее проинструктировал, как следует вести себя в банке. Женя слушала невнимательно, и ему несколько раз пришлось уточнить, все ли она поняла. Сказала, что все понятно.

В банке служащая извинилась, ушла в отделенный стеклянной стеной кабинет и вернулась с менеджером, смуглым усатым киприотом.

– Вы из России? – спросил менеджер. – Вы говорите по-английски?

– Да, – ответил Корнышев.

Менеджер все время смотрел на Женю, выделяя ее как более важное действующее лицо, чем Корнышев.

– Что вам угодно? – спросил менеджер, обращая свой вопрос к Жене.

– Мы хотели бы получить информацию о состоянии счета нашей фирмы, – сообщил Корнышев.

Только теперь киприот обратил на него внимание.

– А вы, простите, кто? – спросил он.

– Мое имя Святослав Нефедов, – сообщил Корнышев. – Я – муж госпожи Нефедовой. Она не говорит по-английски.

Во взгляде киприота проступил настороженный интерес. Как будто он узнал о своем собеседнике нечто новое и чрезвычайно интересное. Или не узнал, но догадался.

– Давайте пройдем в мой офис, – предложил он, показывая за стеклянную стену кабинета.

Проводил своих спутников в кабинет, плотно прикрыл за собой дверь, а потом потянул за шнурок, отгораживаясь шторкой жалюзи от оставшихся в операционном зале людей.

– Прошу, присаживайтесь, – предложил менеджер, указывая на офисные стулья. – Вы имеете какое-либо отношение к фирме вашей жены?

– Самое прямое, – сказал Корнышев. – Фирма записана на мою жену, но в принципе это мой бизнес.

Киприот нисколько не удивился. Вполне возможно, что с подобными историями ему уже приходилось иметь дело.

– Это как-нибудь документально оформлено? – спросил киприот.

– Нет. Это наше внутрисемейное дело.

– В таком случае формально мы имеем дело не с вами, а с вашей женой, – скучным голосом бюрократа сообщил киприот.

– Я понимаю, – кивнул Корнышев.

– Да, но она уже не является совладелицей названной вами фирмы.

– То есть как? – приподнял бровь Корнышев.

– Она уступила права собственности другим лицам.

– Когда?! – изумился Корнышев.

– Несколько дней назад.

– Несколько дней назад она была в России, и я готов поклясться, что никому и ничего она не передавала.

– Я не посвящен в подробности, – сказал менеджер, – но все сделано по закону, поверьте.

Ему явно не хотелось вдаваться в подробности.

– Произошла какая-то ошибка, – начал было Корнышев.

Но киприот перебил его:

– У нас есть бумаги, подтверждающие выход вашей супруги из бизнеса. Оспаривать их мы не вправе – это вне нашей компетенции. Мы действуем в рамках закона, мистер Нефедов.

Он не пытался выпроводить гостей из своего кабинета, и в его словах не угадывалось ни неприязни, ни злорадства. Просто он хотел дать понять, что оспорить происшедшее теперь уже невозможно и лучше даже не пытаться это делать.

– Что он говорит? – спросила Женя, уловив по выражениям мужских лиц, что что-то негладко здесь складывается.

– Он сказал, что вы несколько дней назад отказались от своей доли в этой фирме. Вы подписывали какие-либо бумаги?

– Нет.

– Разумеется, нет, – вздохнул Корнышев, раскрыл свой чемоданчик и достал оттуда первую пачку стодолларовых купюр.

Увидев деньги на своем столе, киприот быстро произнес:

– Уберите деньги!

Корнышев с невозмутимым видом продолжал выкладывать пачки одну за другой, где-то на второй или третьей киприот еще раз сказал: «Уберите!», но потом умолк. Выложив пятьдесят тысяч, Корнышев поднял глаза на своего визави. Киприот сломался. С ним уже можно было разговаривать.

– Мне нужна информация о том, что произошло! – сказал Корнышев. – Это мой бизнес!

Киприот завороженно смотрел на деньги. Наверное, прикидывал, стоит ли ему рисковать за такую сумму. Корнышев терпеливо ждал, пока собеседник дозреет. Но не дождался. Менеджер оторвал взгляд от долларов и сказал:

– Это конфиденциальная информация.

Он смотрел на Корнышева красноречивым взглядом. Корнышев выложил еще пятьдесят тысяч.

– Но за это вы мне еще назовете фамилии выгодоприобретателей, – сказал Корнышев.

Кажется, на этот раз с суммой он угадал.

– Ваша супруга была в числе учредителей этой фирмы, – сказал киприот. – Наряду с еще двумя господами…

– Их фамилии Руис и Конченетти, – быстро вставил Корнышев, высказывая знание предмета.

Киприот кивнул, подтверждая правоту собеседника.

– И до определенного момента ваша супруга являлась их равноправным партнером по бизнесу. Но потом она отказалась от своей доли бизнеса в пользу господ Руиса и Конченетти…

– Она не отказывалась!

– Я думаю, что предоставленные в наше распоряжение господами Руисом и Конченетти документы подлинные.

– Какие документы? О чем вы говорите?

– Документы, свидетельствующие об отказе вашей супруги…

– Несколько дней назад моя жена была в России!

– Я объясню, – кивнул менеджер. – В некоторых случаях открывающий офшорную фирму человек сразу же подписывает документ, удостоверяющий его отказ от этой фирмы в пользу какого-то другого лица. В документе человек ставит свою подпись, но не ставит дату, и передает этот документ тому, в чью пользу он отказывается от фирмы. Он считается владельцем фирмы до тех пор, пока держатель документа не проставит в том документе дату. И с этого момента владелец уже другой.

– У Руиса и Конченетти была такая бумага? – догадался Корнышев.

– Да.

– И моя жена теперь не имеет к этой фирме никакого отношения?

– Совершенно верно.

– Но ведь это грабеж!

– Юридически все законно, – сказал менеджер.

Все это было для Корнышева полной неожиданностью. Чего угодно он ожидал, но только не такого поворота событий.

– Они явились к вам лично? – спросил Корнышев.

– Да.

– Они живут на Кипре?

– Не думаю.

– У вас есть их адреса? – спросил Корнышев.

Вместо ответа киприот задумчиво посмотрел на лежащие на столе деньги. Похоже, что из всей этой истории он намеревался извлечь максимум возможного. Корнышев добавил еще пятьдесят тысяч из заветного чемоданчика.

– Мне нужны их адреса, это раз, – сказал он. – И мне нужны выписки по счетам фирмы за все время ее существования, это два.

Киприот подумал недолго.

– Оставьте свой телефон, – попросил он. – И вечером я вам сообщу, где вы сможете забрать материалы, которые вас интересуют. Разумеется, я ничего вам не давал.

Понятливый Корнышев кивнул ему в ответ, продиктовал номер своего мобильного телефона и на всякий случай сообщил название отеля, в котором они с Женей остановились.

– Скажите, а свою долю в фирме как-то можно вернуть? – спросил он, прежде чем покинуть кабинет.

Киприот покачал головой. Не получится.

* * *

Корнышев и Женя обедали в рыбной таверне. Пахло рыбой и близким морем. И еще здесь совершенно не ощущался дневной зной.

– Вы вели себя на пять с плюсом, – одобрительно заметил Корнышев. – Там, в банке.

Женя подняла на него глаза. Взгляд у нее был невнимательный.

– Вы совершенно не волновались, – сказал Корнышев.

– А, вы об этом, – отозвалась Женя.

Пожала плечами.

– Вы о чем-то думаете? – спросил Корнышев. – Чем-то озабочены?

Женя смутилась, как будто Корнышев прочитал ее тайные мысли.

– В общем, да, – призналась, явно испытывая неловкость.

– Что вас так занимает?

– Мы здесь будем долго?

– В таверне? – уточнил Корнышев.

– На Кипре.

– Возможно, день или два. А что?

– Я про гостиницу, – неуверенно сказала Женя.

– Про отель? А что такое с отелем?

– То, что мы будем в одной комнате, – пролепетала Женя, страдая.

И внутри Корнышева будто какой-то тумблер щелкнул. Там, внутри, вспыхнуло мужское, что обычно побуждает действовать и что не позволяет мужчине остановиться, пока не будет достигнута конечная цель. Корнышев метнул в Женю быстрым и жадным взглядом охотника, тут же свой взгляд пригасил и произнес неправдоподобно спокойным голосом:

– Мы это еще с вами обсудим, Женя.

Он попросил официанта принести бутылку «Коммандарии» и в бокал Жени вина налил больше, чем в свой. Ее надо напоить. Довести до состояния, когда она уже ничего не будет соображать. Женя поддалась на его уловку и первый бокал вина осушила быстро. Корнышев следил за своей сотрапезницей цепким и хищным взглядом. После второго бокала напряженной задумчивости в глазах Жени поубавилось.

– Что он вам сказал там, в банке? – спросила она, отвлекаясь от своих недавних мыслей.

– Киприот? – уточнил Корнышев.

– Да.

– Он сказал, что ваш бизнес прибрали к рукам ваши компаньоны.

– А что за фирма?

– Я не знаю, – сказал Корнышев. – Совершенно неважно, чем та фирма занимается. Самое главное заключается в том, что на счетах этой фирмы хранятся деньги.

– Много?

– Думаю, да.

– Сколько? – спросила Женя.

У нее был вид заинтригованного ребенка. Коварный Корнышев долил вина в ее бокал.

– Много, – сказал он. – Там миллионы долларов.

– Вы шутите?

– Зачем же мне шутить?

– Откуда у меня могут быть миллионы долларов?

– У вас их уже нет, – улыбнулся Корнышев. – Так что какой смысл это обсуждать? Давайте лучше выпьем, Женя. Не в деньгах счастье, в конце концов.

В справедливость последней произнесенной им фразы он и сам не поверил, представив вдруг, какими другими глазами он смотрел бы сейчас на Женю, если бы твердо знал, что у этой женщины есть на счету миллионов этак пятьдесят. Ничего не помнит и никого не узнает, фактически больная, психический инвалид, но в ее руках пятьдесят миллионов… Все эти мысли растаяли, как дым, потому что он сразу вспомнил Горецкого. Вот так же точно попался Илья. В какой-то момент мысли Ильи потекли в этом же направлении, и все закончилось для Горецкого быстро и страшно.

Корнышев выпил сладкого тягучего вина, глядя на Женю с прищуром.

С бутылкой «Коммандарии» супруги Нефедовы управились споро, и Корнышев попросил официанта принести вторую. Киприот понимающе улыбнулся. Корнышев ему подмигнул, взывая к мужской солидарности.

Вторую бутылку удалось опорожнить только наполовину. Женя сдалась. Она не выглядела сильно нетрезвой, но по ее виду можно было судить, что ей уже достаточно. Корнышев расплатился с официантом. Тот на прощание с улыбкой сказал по-английски:

– Хорошей ночи, мистер!

В отеле Корнышева ждал сюрприз. Администратор передал ему запечатанный конверт, на котором не было никакого адреса, а стояла лишь фамилия «Nefedoff».

– Кто его передал? – спросил Корнышев.

– Какой-то человек, – пожал плечами администратор.

– Он киприот?

– Да.

И все равно ничего не понятно. Супруги Нефедовы поднялись в свой номер. Там Корнышев вскрыл конверт. Внутри было несколько листков бумаги. Копии документов, сделанные на копировальном аппарате. Карточки клиентов банка. Господа Руис и Конченетти. Их адреса и контактные телефоны. Руис живет в Швейцарии, Конченетти – в Италии. Информация о движении средств на счету фирмы вышеуказанных господ. Если Корнышев правильно понял, несколько дней назад деньги были переведены с Кипра в один из банков Лихтенштейна. Триста шестьдесят восемь миллионов двадцать пять тысяч шестьсот три доллара девятнадцать центов. Еще несколько дней назад Евгении Нефедовой из этих денег причиталось, наверное, миллионов сто двадцать. Может, сказать ей об этом? Корнышев поднял на Женю шальной взгляд. К черту деньги! Он сделал шаг к ней, обнял нежно, но цепко, Женя дрогнула в его руках и даже сказала «Не надо!», но он ее не слышал, а шептал жарко:

– Женя! Жена! Вы моя жена, Женя!

Ему нравился этот каламбур, как нравилось все сейчас происходящее, он опрокинул Женю на шелестящий атлас кровати, Женя запаниковала, забилась под ним, но захмелевший от вина и возбуждения Корнышев быстрыми жадными движениями уже освобождал ее от одежд.

– Не надо! – умоляла Женя.

Корнышев ее не слышал. Тяжело дыша, он сорвал одежды с Жени, но светло было в комнате, он увидел ее тело и отпрянул. Женя свернулась эмбрионом, потянула на себя атласное покрывало, скрывая наготу, но перед глазами Корнышева все так же было ее страшное посеченное шрамами тело.

– Прости! – пробормотал растерявшийся Корнышев.

Женя плакала, поскуливая по-щенячьи. Значит, автокатастрофа, в которой она побывала, – это не выдумка.

* * *

Прямо из гостиничного номера Корнышев позвонил в Москву Калюжному и рассказал о посещении банка.

Женя все так же сидела на постели, кутаясь в атласное покрывало, и вслушивалась в речь Корнышева с отсутствующим видом, будто все происходящее нисколько ее не касалось. То ли пережитое ею маленькое потрясение так на нее подействовало, то ли выпитое вино. Она привалилась спиной к стене, запрокинула голову и прикрыла глаза, будто задремала.

– Что думаешь делать дальше? – спросил у Корнышева Калюжный.

– Будем возвращаться. Думаю сделать это уже завтра.

– Хорошо, – сказал после паузы Калюжный.

Голос у него был невеселый.

Корнышев отключил свой телефон. Женя все так же сидела на постели с закрытыми глазами.

– Спишь? – спросил у нее Корнышев.

Он испытывал некоторую неловкость, и ему не хотелось, чтобы все выглядело так, будто они поссорились.

– Нет, – неохотно разлепила губы Женя.

Глаза она так и не открыла.

– Что-нибудь вспомнилось? – продолжал осторожно тормошить ее Корнышев.

– Да.

Он обрадовался тому, что угадал ее состояние, и еще тому, что она идет на контакт и готова забыть нанесенную ей обиду.

– Что вспомнилось? – спросил Корнышев доброжелательно-доверительным тоном.

– Сон.

– Красивый?

– Да.

– Про море? – с улыбкой предположил Корнышев.

– Нет. Очень солнечно, я вхожу на маленькую площадку, а выше уже только небо. И если подойти к краю площадки, то земля где-то далеко-далеко внизу, так что людей даже не видно.

– Ты летаешь во сне?

– Нет. Никогда.

– Тогда почему эта площадка и небо?

– Я не знаю, – пожала плечами Женя.

Пауза.

– И вдруг появляется человек в черном, – продолжила она.

– Призрак?

– Почему призрак? Монах.

– А-а, – протянул Корнышев.

– Он уходит.

– Куда?

– В двери.

– В какие двери? – не понял Корнышев.

– Какая-то постройка. Не всегда можно объяснить то, что видишь во сне. Да, площадка и небо над головой. Но еще есть какая-то постройка. И я как будто иду за монахом, и это дом…

– Жилой?

– Наверное, – неуверенно сказала Женя. – Я не знаю. И вдруг я попадаю в маленький дворик. Стены вокруг, а над головой – маленький кусочек неба. И никого нет вокруг. Во сне так бывает: пустынно и немного жутковато. Вам бывает страшно во сне?

– В детстве было.

– Да я тоже, честно говоря, не очень испугалась.

– Во сне?

– Да, во сне. Почти сразу – свет впереди…

– Сияние?

– Нет, свечи.

– Церковь? – догадался Корнышев.

– Да. И я туда вхожу. Много свечей. Тихо. Нет никого. А мне не страшно.

Женя замолчала, и продолжения не было.

– И это все? – спросил Корнышев.

– Да.

– Но ведь почему-то запомнилось.

– Потому что красиво.

Женя открыла глаза. Видение уходило. Никаких свечей. Гостиничный номер. Жужжание кондиционера. Корнышев рядом.

– Отвернитесь, пожалуйста, – попросила Женя. – Я хочу одеться.

Корнышев послушно отвернулся. В оконном стекле, за которым уже было темно, он видел отражение Жени и светильника на стене у кровати. Лампочки в светильнике светились, как свечи. Если свечей много, тогда очень красиво. Тут Женя права. Корнышев бесстыже разглядывал ее отражение в оконном стекле. Стройная фигура. И в отражении совсем не видно рубцов на теле. Что же с нею такое приключилось? Он видел, как Женя надела блузку и попыталась ее застегнуть, тут какой-то сбой, неверное движение, она замешкалась на мгновение, а Корнышев уже обернулся…

– Что? – встревожилась от его резкого движения Женя.

И теребила растерянно пуговицу так и не застегнутой блузки. Ей непривычно. Не на ту сторону застегивается. Такое не вытравишь. Такое в память впечатывается намертво.

– Там был крест?!

– Что? – еще больше растерялась Женя.

– Там, где монах! Где свечи! Церковь! В той церкви был крест? Во сне ты его видела? Он стоит перед иконами! Вот так вот – на уровне груди!

– Да! – теребила непослушную пуговицу Женя.

Ей непривычно застегивать пуговицы, расположенные не на той стороне! И еще в Ставровуни не пускают женщин! Она не могла видеть этот крест в церквушке под самым небом, если она женщина!

– Тебе знакома такая фамилия – Алтынов?

– Нет.

– Это ты! – сказал Корнышев. – Твоя настоящая фамилия – Алтынов!

– Алтынова?

– Алтынов!

Господи, как же ей объяснить, что она не женщина! То есть сейчас вроде как женщина, но когда-то была мужчиной! Ну попробуй так с ходу ей объяснить, что на самом деле ее зовут Иван!

– Я не поняла…

– Никаких вопросов! – Корнышев вскинул руки, отгораживаясь от Жени. – Я чуть позднее тебе объясню! В Москве!

Если ей сказать здесь и у нее поедет крыша – потом не расхлебаешь, там такие проблемы могут начаться, что небо с овчинку покажется.

* * *

Корнышев позвонил в аэропорт, где ему сообщили, что ближайший рейс на Москву – завтра днем. Оставалось ждать. Из гостиничного номера ни Корнышев, ни Женя больше не выходили. Женя легла спать. Корнышев устроился в кресле и бодрствовал всю ночь, вслушиваясь в звуки. Ничего подозрительного. Редко-редко он слышал за дверью шаги припозднившихся постояльцев отеля и больше никаких звуков, кроме легкого жужжания кондиционера. Уже под утро, когда небо за окном из черного превратилось в серое, Корнышев выключил кондиционер и распахнул балконную дверь, впуская в комнату звуки и запахи близкого моря.

Наступление утра убавило напряжение, и Корнышев задремал, но очнулся довольно скоро, услышав шорох. Женя сидела на кровати, кутаясь в покрывало, и смотрела на Корнышева. Часы показывали семь.

– Доброе утро, – сказал Корнышев.

– Доброе утро, – застенчиво отозвалась Женя. – Вы спали в кресле?

Корнышев неопределенно пожал плечами.

– Собирайтесь, – предложил он. – Мы уезжаем.

– В Москву?

– Да.

– Жалко, – сказала Женя. – Я ничего не успела здесь увидеть. Первый раз за границей – и так быстро возвращаемся.

Наша прежняя жизнь – это то, что мы помним, подумал Корнышев. А того, что уже стерлось из памяти, как бы и не было вовсе. Был такой человек – Ваня Алтынов, и он много времени провел на Кипре, а вот Женя Нефедова ни Ваню Алтынова не знает, ни на Кипре не была. И Кипр ей снится только в снах. Отвлеченный сон. Никакой конкретики.

Прежде чем выйти из гостиничного номера, Корнышев предупредил Женю:

– Нигде не останавливаемся. Садимся в машину и уезжаем.

Женя молча кивнула в ответ, хотя вряд ли она понимала, к чему все это.

Корнышев вышел из номера первым, бросил взгляд вдоль коридора. Никого. Сделал Жене знак рукой, призывая ее следовать за ним. Дошли до лифта. Когда он пришел и створки открылись, распахнулась дверь одного из номеров и оттуда вышла пожилая супружеская чета. Корнышев бесцеремонно втолкнул Женю в лифт и нажал кнопку нижнего этажа.

– Надо было их дождаться, – неуверенно сказала Женя.

Корнышев промолчал.

Спустились вниз. Администратор за стойкой улыбнулся им, как старым знакомым.

– Мистер! – вдруг сказал он.

Корнышев не остановился, но повернул голову.

– Мистер! – уже настойчивее обратился к нему администратор.

Киприот улыбался, но глаза его не улыбались. Корнышев насторожился и притормозил. В вестибюле гостиницы никого не было, но он не хотел, чтобы Женя здесь задерживалась. Он сунул ей в руки ключи от машины.

– Заведи и включи кондиционер, – попросил с единственной целью – чтобы только выпроводить Женю из вестибюля, потому что уже понял, что не просто так его киприот останавливает.

Он не хотел разговаривать с администратором при Жене.

Вид у киприота был заговорщицкий.

– Я вас слушаю, – сказал по-английски Корнышев. – Мне еще чего-нибудь передали?

– Нет.

– Но вы хотите мне что-то сказать?

– Да. Скажите, красный «Ниссан» на парковке – это ваша машина?

– «Ниссан Майкра»?

– Да.

– Моя. То есть я арендовал ее…

– Я понимаю. Там был какой-то человек.

– Где? В машине? – насторожился Корнышев.

– Нет. Рядом с машиной. И он ушел, когда к машине вышел я…

В это время на парковке перед отелем громыхнуло, как будто где-то далеко грянул гром, огромные стекла вестибюля рассыпались и стеклянными градинами усеяли мраморный пол.

* * *

Приехавшая по вызову «Скорая» даже не стала заниматься Женей. Тело накрыли простыней и оставили в развороченной взрывом машине до приезда полиции. Один полицейский примчался сразу, но оказалось, что этот человек – всего лишь инспектор, лепящий розовые штрафные квитанции на лобовые стекла неправильно припаркованных автомобилей. А других Корнышев дожидаться не стал. Он сделал вид, что хочет подняться в свой номер, но прошел мимо лифта, миновал пустой в этот ранний час зал гостиничного ресторана, снова вышел на улицу, уже довольно далеко от места взрыва, прошел метров сто, повернул за угол, здесь взял такси и поехал в Ларнаку. Таксист-киприот захотел с ним пообщаться, но Корнышев невнимательно ответил ему по-английски, давая понять, что занят своими мыслями, и попросил таксиста выключить радио. Опасался, что в новостях сообщат о взрыве раньше, чем они доедут до Ларнаки, и это может создать проблемы.

В Ларнаке остановились у музея Пиридиса. Отсюда было рукой подать до Пальмовой набережной и причала, но Корнышев специально отпустил такси раньше, потому что не хотел, чтобы киприот видел, куда он направился.

Как раз подошел автобус из Айя-Напы. Корнышев смешался с толпой туристов, прибывших в автобусе, и с ними дошел до причала, потом еще полсотни метров прошел неспешным шагом ленивого туриста.

Катер, на котором совсем недавно Корнышев вывозил с Кипра семейство Ведьмакиных, покачивался на волнах. Загорелый парень менял лампочки в протянувшейся вдоль борта гирлянде. Повернул голову. Их взгляды встретились. Узнал. Оставил свои лампочки, распрямился. Корнышев поднялся на борт.

– Привет! – сказал он по-русски. – Помнишь меня?

– Помню. Здравствуйте.

– У меня проблемы, – сказал Корнышев. – Выручай!

* * *

Корнышев прилетел в Москву через три дня после случившегося на Кипре взрыва. Это был чартерный рейс из турецкой Антальи. В аэропорту Домодедово его встречала машина. Из вещей была только маленькая сумка, которую он купил в Анталье, – турист без багажа выглядит подозрительно.

– Это весь багаж? – спросил встречавший Корнышева сотрудник.

– Да.

– Можно положить сумку в багажник.

Но вместо этого Корнышев бросил сумку в мусорную урну.

– Там нет ничего ценного, – сказал он, отвечая на изумленно-вопрошающий взгляд встретившего его человека. – Поехали.

Они отправились прямиком к Калюжному.

Корнышев был не брит, вокруг глаз – черные круги, совсем не похож на возвращающегося из Средиземноморья туриста, но был он спокоен и собран, как бывает только что покинувший свое рабочее место человек, который не отрешился от хлопот прошедшего рабочего дня и продолжает жить работой, потому что много еще дел осталось на завтрашний день.

Приехали к особняку. Охранник проводил Корнышева до генеральского кабинета. Корнышев обратил внимание на кажущуюся безжизненность здания. Ни одного человека в коридорах. Ни единого звука из-за плотно закрытых дверей.

– Сегодня выходной? – спросил он у охранника.

Голос гулко отразился от стен.

– Сегодня среда, – невозмутимо сообщил охранник.

Получалось, что рабочий день.

Калюжный был в своем кабинете, и, когда вошел Корнышев, генерал приблизился к нему, обнял и некоторое время так и держал его в своих объятиях, будто уже и не чаял когда-нибудь снова увидеть его.

– Рад, Слава. Рад, – сказал Калюжный.

Он выглядел уставшим. И даже будто постарел. Показалось?

– Садись, – предложил Калюжный.

И сам сел в кресло напротив. Садился неловко и тяжело, по-стариковски. Значит, не показалось.

– Рассказывай, что там на Кипре.

– Женя Нефедова погибла, – сказал Корнышев.

Калюжный потянулся к столу, взял несколько бумажных листков, перебрал их, отыскивая нужный, нашел, передал листок – ксерокопию газетной статьи на греческом языке и фотографию несчастной Жени. Значит, Калюжный в общих чертах о происшедшем уже знал.

– Только на самом деле это не Женя Нефедова, – сказал Корнышев. – Это Ваня Алтынов, которого мы безуспешно искали столько времени.

Генеральская бровь поползла вверх.

– Надо требовать у киприотов выдачи тела и проводить экспертизу, – сказал Корнышев. – Но я уже сейчас могу сказать со стопроцентной уверенностью, что это Алтынов. На него записали триста с лишним миллионов долларов, а потом запрятали так, что не найдешь. Потому что искать будут Алтынова, а его уже нет, не существует в природе, есть Женя Нефедова, совсем другой человек, и вообще уже не мужчина, а женщина. И я голову даю на отсечение, что компаньоны Нефедовой, эти Руис и Конченетти, никакие они не иностранцы, Олег Харитонович. Они такие же иностранцы, как Женя Нефедова – женщина. Если копнуть, один из них окажется Петровым, а другой Сидоровым.

– Да.

– Да?! – вскинулся Корнышев, что-то уловив в интонации собеседника.

– Проверили по установочным данным, которые ты нам с Кипра передал, – сказал Калюжный и потер лоб усталым движением человека, которому пришлось немало потрудиться за эти дни. – Действующий резерв. Офицеры.

– И почти наверняка ни тот, ни другой не подозревают, что они – русские, – невесело усмехнулся Корн. – Вправили им мозги. Как Ведьмакину. Как Ване Алтынову. И тоже, наверное, получают SMS-сообщения на свои мобильники. Кто Жене Нефедовой слал сообщения – установили? – посмотрел вопросительно Корнышев.

– Пустое дело, Слава, – вздохнул Калюжный. – Никаких концов. Сообщения отправляли компьютеры.

– Какие компьютеры?

– Разные, – устало сказал Калюжный. – Два в Европе мы вычислили. А один так и вовсе в Латинской Америке. Понимаешь, стоит у кого-то на столе компьютер. Дома ли, в офисе – неважно. Главное, чтобы к Интернету был подключен. Человек им пользуется и даже не подозревает о том, что есть в мозгах его компьютера специальная закладочка, и в определенный момент его компьютер отправит какое-то сообщение в далекую Россию. Заранее этот момент для компьютера определен или ему через Интернет команда поступает откуда-то извне, мы сейчас разбираемся. Но точно могу сказать, что в эти компьютеры мы в итоге и упремся, а дальше уже ничего нет, нет людей, мы не знаем, кто они, одна сплошная всемирная паутина – где ты будешь искать? Причем компьютеры эти мы можем вычислить только после того, как они уже сработают, проявят себя. А когда они спят, пока закладочка, что в них, не активизировалась, – мы не знаем, где искать, не знаем, какую следующую команду выдаст компьютер, и не знаем, кому эта команда поступит.

Калюжный выглядел удрученным. Возможно, его настроение здорово испортилось, когда он осознал масштабы и сложность стоящей перед ним задачи.

– Зато теперь мы более-менее четко представляем себе, как все устроено, – сказал Корнышев. – Тут целая система, и нам еще долго придется разбираться во всех хитросплетениях, но мы уже вычленили одну ячейку этой системы, и на ее примере можем разобраться, как эта система функционирует. Вот три человека. Нефедова и те двое. Они являются учредителями фирмы. На счетах фирмы триста семьдесят миллионов долларов. Значит, двадцать пять миллиардов распылены приблизительно по…

Корнышев провел арифметические действия с помощью встроенного в мобильник калькулятора.

– Это приблизительно семьдесят фирм. По три учредителя на каждую. Двести человек, хранители президентских миллиардов. И троих из этих двухсот мы уже знаем. Не так уж и плохо! – оценил Корнышев. – Надо вытаскивать в Россию этих двоих, Руиса и Конченетти…

Корнышев еще не успел договорить, а Калюжный уже сунул ему в руки бумажные листки. Ксерокопии газетных заметок. Немецкий язык. Итальянский язык.

– Кратко излагаю содержание, – сказал Калюжный. – Местные газеты, издаваемые на территории Швейцарии и Италии, сообщают о трагической гибели местных жителей. Фамилии несчастных тебе назвать?

А Корнышев уже зацепился взглядом за знакомые фамилии. Руис, Конченетти. Он растерянно посмотрел на Калюжного. Так вот почему у генерала такой удрученный вид. Калюжный уже знал.

– Как же так! – пробормотал Корнышев.

Калюжный развел руками.

– Ты голодный, наверное? – предположил он. – Давай пообедаем. И за обедом обмозгуем, как нам дальше быть.

Наверное, он хотел дать ему время на то, чтобы освоиться в новой реальности.

– Я бы выпил кофе, – неуверенно сказал Корнышев.

– Вот и отлично! Поехали!

* * *

Калюжный вел машину по московским улицам. Корнышев смотрел за окно невнимательным взглядом. Из головы никак не шла история с этими несчастными – с Ваней Алтыновым, с Руисом, с Конченетти.

Вдруг Калюжный сбросил скорость, сказал:

– Хотя бы здесь можем посидеть.

Но Корнышеву почему-то показалось, что при всей случайности выбора Калюжный с самого начала метил именно сюда. Ночной клуб. Лампочки на вывеске призывно подмигивали.

Зашли в заведение, в котором царил полумрак. Горели лампы на столах. В этом зале публики было немного, но где-то дальше, за стеной, гремела музыка, и там, похоже, бушевало настоящее веселье. Калюжный увлек Корнышева за собой, они шли по коридору, по стенам которого змеились светящиеся полосы-пунктиры, впереди уже угадывались вспышки света. Грохот доносившейся оттуда музыки давил на барабанные перепонки и отдавался где-то в груди неприятными вибрациями. Но до зала, где танцевали, они не дошли. Генерал свернул в недлинный коридор, спустился вниз по подсвеченным призрачным голубым светом ступеням, и они оказались в небольшом баре, освещенном неярким светом ламп над барной стойкой, так что столики и мягкие диваны вдоль стен тонули в полумраке. Людей здесь было мало – близкий грохот музыки не дает возможности слышать собеседника.

Калюжный потянулся к уху своего спутника, громко сказал:

– Слава! Мне возьми водки и осетрины, у них тут осетрина бесподобная. А себе закажи чего хочешь.

Он сел у стены и откинулся на диванную спинку. Когда Корнышев принес спиртное и закуски, он обнаружил Калюжного в той же неподвижности и в прежней позе, будто это был не живой человек, а мумия. Вдруг мумия качнула рукой, предлагая сесть на диване рядом. Корнышев подчинился. Когда он оказался рядом с генералом, Калюжный склонился к нему и сказал сквозь грохот музыки:

– У нас забрали Ведьмакиных.

Корнышев хотел переспросить, но тут генерал продолжил:

– И самого Ведьмакина забрали, и всю его семью.

– Кто забрал? – уточнил он.

Вместо ответа Калюжный устремил взгляд куда-то в потолок.

– А какое объяснение? – спросил Корнышев.

– Ведьмакин числится за тюремщиками, и его вернули в родные стены тюрьмы. Теперь вся работа с ним будет вестись по месту отсидки. А его семейство передано в руки специально созданной следственной бригады, которая должна установить, не участвовали ли они в расхищении государственных средств и на какие такие шиши обзавелись недвижимостью на Кипре и жили там безбедно столько лет.

Калюжный ядовито улыбнулся. В полумраке бара его лицо представлялось какой-то злодейской маской.

– Бедные люди, – сказал Калюжный. – Я им не завидую.

Корнышев смотрел озадаченно, и генерал добавил страшное:

– Через пару месяцев Ведьмакин помрет от сердечного приступа. Да и вся его семья сгинет без следа.

– Почему? – растерянно спросил Корнышев.

– Потому что мы хорошо ищем, Слава. Добросовестно. Потому что мы много чего уже нашли.

Теперь Корнышев осознал, что действительно неслучайно они с Калюжным приехали отобедать именно сюда – в полутемный шумный бар, где постороннему не услышать чужого разговора, сколько ни прислушивайся.

– У нас большие изменения, Слава, – сказал Калюжный. – Ребят разобрали по управлениям, там много работы, мы сейчас с терроризмом боремся, не хватает людей. И когда всех террористов переловят, мне людей вернут. Может быть.

И снова не лицо было, а маска.

– Я тебе звонил, – вдруг сказал он.

Корнышев смотрел непонимающе.

– На Кипр тебе звонил, – пояснил Калюжный. – А твой мобильник был отключен.

– Боялся, что засекут. Драпал я оттуда.

– Я хотел тебе занятие какое-нибудь найти, – продолжал Калюжный, будто не слыша собеседника. – Там, на Кипре.

– Какое занятие?

– Любое. Только чтобы ты сюда не возвращался.

– Что происходит, Олег Харитонович? – спросил окончательно сбитый с толку Корнышев.

– Все очень скверно, Слава. Я слишком поздно понял, что к чему. Когда мне поручили эту работу, я ее выполнял, как любую другую. Как привык. Как всегда делал. От меня ждали результата, и я готов был его обеспечить. И слишком поздно понял, что нельзя было так жилы рвать на службе. Что не дай бог нам на след этих денег напасть. Не то что их найти, а даже просто к ним приблизиться не позволят. Не дадут.

– Кто?

– Те, кто эти двадцать пять миллиардов считают своими. Такие деньги просто так не отдают, Слава.

– Они же государственные, – пробормотал Корнышев.

– Были государственные. Но государство абстрактно нарисовано только на политической карте мира. А в жизни государство – это люди. Слесарь в ЖЭКе, машинист в тепловозе, учитель в школе, президент в Кремле. У каждого своя работа. Кому какое дело доверили выполнять. Кому-то доверили двадцать пять миллиардов спрятать. Тоже ничего себе работенка. Хозяин им работу доверил, и они с нею справились. А потом хозяин ушел. И предполагалось, наверное, что эти двадцать пять миллиардов новому хозяину перейдут. Но так не хочется их отдавать. Уж лучше сделать вид, что их вовсе не было. И они в лепешку расшибутся – а денег не отдадут.

– «Они» – это кто? Вы их знаете?

– Конкретно – нет. У меня есть начальство, у моего начальства – свое начальство. Информация от нас идет наверх, и какое из звеньев в цепочке чужеродное – невозможно сказать со стопроцентной уверенностью. Но ошибки нет. Ты делишься со мною подозрениями по поводу Горецкого, я эту информацию передаю наверх, и в назначенный час Илью убивает киллер. Откуда он там взялся? Зачем убивал Горецкого и его приятеля? Потому что эти двое, Илья и его друг, что-то такое поняли про деньги и Женю Нефедову. Они слишком близко подошли. А следующий на очереди ты, Слава, – совершенно неожиданным образом завершил свою речь Калюжный и посмотрел на собеседника печально.

Корнышев даже поперхнулся осетриной, хотя была она мягкой и сочной, и до этой минуты Корнышев управлялся с нею без проблем.

– Ты слишком хорошо работаешь. Результативно, – сказал Калюжный, но звучали его слова как упрек. – Ты по Кипру отработал – любо-дорого смотреть. Ты Катю Ведьмакину, которая тебя должна была ненавидеть, завербовал и использовал на сто один процент. Ты швейцарский след нащупал. Ты Горецкого раскусил и на блюдечке преподнес Нефедову. Ты нашел следы нефедовской фирмы и установил соучредителей фирмы. Ты понял, как работает этот механизм. И уже знаешь, где дальше искать. Тебе этого не простят.

– Я не понимаю, – нахмурился Корнышев. – Вы мне открытым текстом предлагаете поумерить пыл?

– Я тебе предлагаю пожить еще немного, – невесело засмеялся Калюжный. – Чем дальше от этих денег – тем здоровье крепче. Меньше знаешь – лучше спишь. Бедолаги эти, Руис и Конченетти, жили себе преспокойненько, пока не узнали, что на них записана треть миллиарда. И дальше бы так жили, если бы мы не вышли на Нефедову. Точнее, на их общую фирму. Тут хозяевам пришлось срочно выводить Руиса и Конченетти из состояния спячки. Чтобы они переоформили на себя долю Нефедовой. И после этого они были уже не жильцы. Им еще доверили перебросить деньги со счета на счет. И после этого – все, два трупа.

– И что мне теперь делать? – сказал Корнышев. – Бумажки перебирать с задумчивым видом? Притворяться, что я и ведать не ведаю, где искать эти чертовы миллиарды?

– Притворяться уже поздно, Слава. Тобой интересовались.

– Кто?

Вместо ответа Калюжный опять указал глазами куда-то наверх.

– Понимаешь ли, – сказал он печально. – Это я тебя из Питера выдернул и в это болото за собой потащил. Комплекс вины.

Он вдруг придвинулся к Корнышеву и приобнял порывистым движением, будто они всегда были закадычными друзьями.

– Драпай, Слава! – дохнул алкогольным духом Калюжный. – Сможешь где-то надежно залечь – будешь жить!

Его глаза Корнышев сейчас видел близко-близко, и такая тоска была в том взгляде, что даже мурашки по телу побежали. Но Корнышев держал себя в руках.

– Я подумаю, – произнес он, только чтобы что-то сказать.

Калюжный вдруг обмяк и засмеялся, будто Корнышев сказал что-то смешное. Слава обиделся.

– Я ни от кого бегать не собираюсь, – сказал он. – Я офицер! Я ничего предосудительного не делаю, я служу своей стране…

– Хорошо! – кивнул Калюжный. – Служи. Только дома не ночуй. Это мой тебе совет. И через дорогу переходи аккуратно. И в метро к краю платформы близко не подходи.

– Пугаете? – недобро прищурился Корнышев.

– Предупреждаю.

Снова придвинулся и сказал Корнышеву прямо в ухо, так что никто другой не мог сейчас его услышать:

– За барной стойкой есть проход. Там у них кухня. Пройдешь через кухню и в дверь. Ступенечки наверх, следующая дверь, она всегда открыта. Попадаешь на задний двор. Через арку. В переулок. Там бери такси и драпай.

Легкое прикосновение, после которого Корнышев обнаружил в своей руке бумажный листок и ключ.

– Адрес, – сказал Калюжный. – Долго там не будь. Там все поймешь, на месте. Иди!

– А вы?

– Иди-иди, – подтолкнул Корнышева Калюжный.

Слава поднялся, прошел через бар, бармен вскинул голову и хотел что-то сказать, но не успел, Корнышев был уже на кухне. Женщина-повариха сказала ему:

– Вы, наверное, ошиблись дверью?

Он не ответил, дошел до двери, поднялся по ступеням вверх, у следующей двери остановился и оглянулся. Никто его не преследовал. Он толкнул дверь и увидел небольшой двор, со всех сторон зажатый стенами дома-колодца. Арка справа. Прошел в арку, за которой был переулок, как и предупреждал Калюжный. На ходу развернул бумажный листок. Там был адрес, написанный рукой генерала. Остановил машину, но водителю точный адрес не назвал, а попросил отвезти его к кинотеатру «Художественный», откуда до указанной улицы было недалеко.

На Арбате Корнышев вышел из машины, попетлял по улицам, убедился в том, что никто за ним не идет, и только тогда вышел к нужному ему дому. Старинное здание в четыре этажа. Здесь не жили, а работали. Корнышев поднимался по огражденной старинными коваными перилами лестнице и читал таблички на дверях. Бюро переводов. Турагентство. Какое-то ООО. Еще одно ООО. Частный стоматологический кабинет. Квартира номер восемь. ООО «Строительные коммуникации». Ему сюда. Вошел, запер за собой дверь и прислушался. Тишина. Очень похоже на квартиру, перестроенную под офис. Белые стены, подвесные потолки, двери из белого пластика. Две комнаты и кухня. Есть кое-что из офисной мебели, но вряд ли кто-то приходит сюда ежедневно на работу. Служебная квартира, каких по Москве сотни. Здесь встречаются с агентами, когда надо скачать добытую информацию, а в конце недели пьют водку, если не очень хочется идти домой.

На столе в одной из комнат лежали пистолет, пухлая пачка американских стодолларовых купюр, кредитная карта Сбербанка и паспорт. Корнышев раскрыл паспорт. Вяткин Геннадий Сергеевич. А фотография была его, Корнышева. И никакой записки. Все, что хотел, Калюжный сказал ему на словах.

До сих пор Слава действовал так, будто Калюжный зомбировал его своими странными и страшными речами, и, только увидев паспорт на чужое имя, он осознал наконец, что прежней жизни уже нет, что все вокруг совершенно изменилось.

* * *

В холодильнике на кухне Корнышев нашел нераспечатанные бутылки французской минералки. Выпил стакан воды. Уходить он не торопился, потому что ему требовалось время на обдумывание положения, в котором он так неожиданно оказался. Он не знал, куда ему идти и что вообще делать. В то, что все происходящее очень серьезно и любой неверный шаг может стоить ему жизни, – в это он уже поверил, потому что даже этой встречи с Калюжным не должно было быть. Корнышев должен был умереть еще на Кипре, и так бы и случилось, не задержи его у стойки в вестибюле улыбчивый киприот-администратор…

Телефонный звонок прервал размышления Корнышева. Он вздрогнул от резкого звука. Смотрел на трезвонивший аппарат, но трубку с рычага не поднимал. Когда телефон утих, Корнышев оборвал телефонный провод. Потом он выключил свой мобильник. По всем правилам еще надо было обесточить квартиру, но он не стал этого делать, потому что оставаться здесь не собирался ни минуты. Прежде чем уйти, он подошел к окну и выглянул наружу. Все автомобили, припаркованные возле дома, были ему знакомы – он видел их, когда входил в подъезд, – кроме одного автомобиля, развозного фургона, которого пять минут назад у дома не было. Это могло быть случайностью, но Корнышев сейчас подозревал худшее. Он отшатнулся от окна, бесшумно прошел через квартиру и замер у входной двери. Через дверной «глазок» он никого не увидел на площадке. Вышел, запер за собой дверь и стал спускаться вниз. Там, внизу, хлопнула дверь. Было слышно, как кто-то поднимается вверх по лестнице. Двое или трое людей. И, судя по звуку шагов, – мужчины.

Корнышев бесшумно спустился на один этаж и вошел в частный стоматологический кабинет. В комнате ожидания посетителей не было. Девушка-медсестра с лицом красивой фарфоровой куклы заученно улыбнулась, демонстрируя свои превосходные, ослепительно белые зубы, и сказала:

– Здравствуйте! Чем мы можем вам помочь?

– Я хотел узнать, – пробормотал Корнышев, старательно изображая неуверенность. – Можно ли к вам записаться. Насчет зубов, в смысле.

Он замолк, потому что услышал звуки шагов за дверью. Несколько человек прошли мимо стоматологического кабинета и продолжали подниматься вверх по лестнице.

– Вы у нас уже были? – спросила девушка.

– Нет, я первый раз.

– Тогда нам лучше начать с предварительного осмотра? – вопросительно посмотрела девушка. – На какое время вам удобно будет записаться?

– Только не сейчас, – сказал Корнышев.

– Да, я понимаю.

– Можно часа на четыре.

Девушка заглянула в свои записи. И стала перелистывать страницы. Что-то у нее не стыковалось, похоже. Не получалось в четыре часа. Слишком долго. Пора уходить.

– Я, кажется, мобильник свой оставил в машине, – сказал Корнышев. – Вы пока посмотрите, а я сейчас вернусь.

– Хорошо, – улыбнулась заученно девушка.

Корнышев открыл дверь, вышел за порог и увидел молодого мужчину, стоявшего одним лестничным пролетом выше. Мужчина посмотрел на Корнышева внимательно, но Корнышев уже зажимал щеку ладонью и кривился, как будто у него не на шутку разболелся зуб.

– Но обязательно, чтобы сегодня! – сказал через порог Корнышев девушке. – Иначе я с этой болью просто ночь не буду спать!

– Хорошо! – сказала без улыбки девушка, озадаченная случившейся с посетителем метаморфозой.

Корнышев стал спускаться вниз по лестнице, по-прежнему прикрывая ладонью нижнюю часть лица.

Внизу стояли еще двое, тихо о чем-то разговаривали друг с другом. Стояли профессионально, хоть сейчас им ставь зачет по наружке: лицом друг к другу, благодаря чему они контролировали весь первый этаж. Один следил за входом в подъезд, другой стриг взглядом лестничную площадку первого этажа и ведущую наверх лестницу. Взгляды Корнышева и одного из топтунов встретились. И Корнышев теперь знал наверняка, что пришли за ним. Уйти ему не дадут. Сейчас обратятся к нему для начала с какой-либо глупостью. Попросят закурить, например. Или без всяких выкрутасов предложат предъявить документы. Но все произошло иначе. Неожиданнее и страшнее.

Когда Корнышеву до этих двоих оставалась пара метров, один из них вдруг сделал шаг в сторону, перекрывая Корнышеву путь на улицу, и в руке у него был пистолет с глушителем. Он держал пистолет на уровне живота и так от живота и выстрелил. Корнышев услышал хлопок и одновременно его больно ударило в живот, его даже отбросило назад, но на ногах он чудом удержался. Бросился вперед и вправо, вдоль стены, и теперь стрелку мешал его напарник. Этого напарника Корнышев толкнул на стрелка, одновременно рванул из-за пояса пистолет, попытался выстрелить. Осечка! Упавший стрелок уже выкарабкался из-под своего напарника, изготовился к стрельбе, но Корнышев обрушился на него сверху и стал молотить рукоятью пистолета, будто гвозди молотком забивал. Брызнула кровь. Стрелок обездвижел.

Корнышев рванулся к двери, ожидая выстрелов вслед, но повезло, успел выскочить. Побежал вдоль дома. Из фургона вывалился какой-то малый, Корнышев прицелился в него на бегу из пистолета, парень инстинктивно рухнул на землю.

Корнышев свернул за угол. На бегу осмотрел пистолет. Оказывается, эта железка спасла ему жизнь. Пуля попала в пистолет и изуродовала его, потеряв при этом свою убойную силу. Корнышев бросил в урну ставшее бесполезным оружие.

Выйдя переулками на Тверскую, Корнышев взял такси и назвал первое, что ему пришло на ум: Капотня. Главное – чтобы далеко и чтобы у него было время на обдумывание. Пока еще он не знал, что ему делать дальше. За какой-нибудь час его положение в этом мире кардинально изменилось. Кто-то, ему неведомый, уже успел вычеркнуть его недрогнувшей рукой из списков живущих, хотя он и продолжал пока жить из-за нерасторопности палачей.

– Что это у вас? Кровь? – вдруг спросил таксист.

– А?! – вскинулся Корнышев.

А на одежде действительно были свежие пятна. Потянул рубашку вверх и увидел рану на обнажившемся теле. Видимо, пуля, срикошетив от заткнутого за пояс пистолета, чиркнула по коже, порвав ее. Корнышев поднял глаза на таксиста. Тот смотрел с подозрительностью и испугом. Сдаст.

– Все нормально, – сказал Корнышев.

Но таксист уже увидел и пулевое отверстие в одежде Корнышева.

– Давай так, – сказал он севшим голосом. – Мне денег твоих не надо. Ты сейчас выйдешь, и мы разбежались.

И действительно он остановил машину. От Тверской успели отъехать всего ничего.

– Что же ты делаешь, гад! – вполне правдоподобно озлобился Корнышев. – Куда я пойду в таком виде? До первого милиционера?

– Это не моя забота, – хмуро сказал таксист.

– А какая твоя забота? Деньгу зашибать? На, подавись!

От пухлой пачки долларов он отщипнул часть толщиной в полсантиметра и бросил на колени таксисту. Стодолларовые купюры посыпались лепестками.

– Ты пойми, меня же потом за соучастие привлекут, – дрогнул водила.

Его оставалось только дожать.

– Какое соучастие! – зло сказал Корнышев. – Ты помалкивай и едь! Твое дело за дорогой следить, а не за пассажиром! Ты и не видел ничего!

Таксист вздохнул и тронул машину с места.

– Только если ты меня к ментам привезешь, я скажу, что мы вместе были, – на всякий случай пугнул таксиста Корнышев. – Попробуй потом отмойся.

Таксист зло плюнул в открытое окно и смачно выругался.

– Ну чего ты? – попенял ему Корнышев.

– Хреновый день сегодня с самого утра! – сообщил таксист мрачно.

* * *

Запретные пункты: вокзалы, аэропорты, посты ДПС на выездах из Москвы. Еще: метро, где всегда полно милиции и где на каждой станции есть камеры слежения. Еще: центр города, где полно оперативников в штатском. Еще: своя собственная квартира. Еще: квартиры всех родственников, близких и дальних. Еще: квартиры друзей-приятелей. Еще: гостиницы и агентства недвижимости, любые места, где необходимо предъявлять документы.

Он вдруг обнаружил, что ему некуда идти. Он был изгоем в десятимиллионном городе. Здесь для всех было место, но не для него. По любому из знакомых ему адресов его могла настичь погоня. Все те, с кем он состоял в родственных или дружеских отношениях, все, чьи телефоны будут найдены в его записных книжках или о ком смогут вспомнить соратники по службе и друзья, будут отработаны в течение самого короткого времени. Каждый новый проверяемый будет вспоминать еще кого-то, кто не успел пока попасть в невод азартных «рыбаков», список будет расширяться, и в него попадут даже те, кому Корнышев последний раз звонил лет десять назад.

В Москве стало неуютно и тесно. И надо отсюда уходить. Он доедет до Капотни, там отпустит машину и пойдет к Кольцевой автодороге, опоясывающей Москву крепостным валом. Если ехать машиной, то этот вал можно миновать только в строго определенных точках, где обязательные посты ДПС и хорошо натасканные инспекторы и где машину могут в любой момент остановить. А он пересечет Кольцевую дорогу пешком и не через надземный переходный переход, где запросто может подкарауливать засада, а в произвольной точке. Подойдет к дороге под прикрытием лесопосадки и перебежит на другую сторону, подгадав удобный момент.

Он уже поверил в то, что придуманный им план не имеет изъянов, как вдруг взгляд его скользнул по заляпанной кровью одежде, и все его умозаключения в мгновение превратились в прах.

У таксиста одежду брать нельзя. Таксист вообще не должен знать, как будет выглядеть Корнышев через какие-нибудь тридцать минут или час. Отпустить таксиста и зайти в магазин готовой одежды? В таком виде зайти, в крови? Если бы был человек, к которому он мог бы обратиться! Но так не бывает. Любой человек из тех, с кем он общался прежде, может быть проверен. И это уже как клеймо. Отметина. Знак беды. От прошлого никогда никуда не деться, черт побери. Ты можешь обзавестись новой биографией и новым именем, а все равно от прошлого не избавишься. Ты был мужчина, офицер, и тебя звали Ваня Алтынов, а потом ты превратился в женщину с проблемной памятью, с кучей комплексов, и вообще стал человеком заурядным и безобидным, а все равно убили, и убили именно как Ваню Алтынова, хоть этот искалеченный хирургами и психиатрами человек даже не догадывался о том, что он Алтынов. От прошлого никогда не избавиться, оно с нами живет, как говорила Лена…

Лена!!!

– Разворачивай! – сказал Корнышев и рванул ворот рубашки, потому что его вдруг обдало жаром. – Я покажу, куда ехать!

Таксист покосился недовольно, но перечить не посмел.

Корнышев указывал дорогу, подсказывая, где повернуть. Но конечную точку маршрута он предусмотрительно утаил, выйдя из машины за несколько кварталов от дома Лены. Таксист газанул и умчался, едва только Корнышев вышел из машины. Корнышев свернул во дворы, где меньше было фонарей, чем на дорогах, и в ночной темноте кровь на его одежде практически не была видна.

Первым делом он заглянул в окна квартиры. Темно. Тут он вспомнил их разговор. Лена говорила, что они живут на даче и Москву навещают лишь изредка. Загнанным зверем Корнышев заметался вокруг дома. Можно было позвонить Лене, но для этого требовалось включить мобильный телефон, а Корнышев боялся, что его сразу засекут. В конце концов, он решился подняться к Лениной квартире. Позвонил в дверной звонок, нисколько не надеясь на удачу. И вдруг ему открыли – хотя и после довольно продолжительной паузы.

Усач в футболке. Взгляд спокойный.

– Вам кого? – осведомился он.

А взгляд уже уперся в пятна крови на одежде. И сразу взгляд у него стал другой. Испугавшись, что сейчас захлопнут дверь, Корнышев сказал торопливо:

– Мне нужна Лена! А вы, наверное, Павел, ее муж?

Усач глянул с неприязнью. Наверное, не мог понять, что общего может быть у его жены с этим расхристанным типом в окровавленной одежде. Он уже склонялся, кажется, к тому, чтобы сказать Корнышеву «До свидания», но дверь закрыть он не успел, потому что появилась растревоженная Лена, увидела Корнышева, изумилась его появлению, а потом увидела кровь, и в ее глазах был уже самый настоящий испуг.

– Слава! – выдохнула она. – Что с тобой?!

И ее усатый Паша понял наконец, что никакой ошибки нет и гость квартирой не ошибся.

* * *

– Ты ранен? – спросила Лена.

Она провела Корнышева в комнату и порывалась осмотреть его рану, но Корнышев отстранил ее движением руки. Ему было неловко, а тут еще усатый Паша сверлил его полным подозрения взглядом, и столько в том взгляде было враждебности, что Корнышеву хотелось обозвать Пашу козлом и выгнать взашей, да нельзя было, и он крепился.

– Чепуха, – сказал Корнышев. – Вы извините, что я к вам. Просто недалеко тут оказался…

– Лена! А он кто? – вдруг спросил бесцеремонно Паша.

Корнышев видел, как дрогнула Лена. Была готова к этому вопросу, а все равно для нее оказалось неожиданно.

– Мы учились вместе, – сказал Корнышев, стараясь говорить так, чтобы его голос звучал доброжелательно.

– Надо же, – окаменел лицом Паша, и в его взгляде добавилось неприязни, хотя куда уж было больше.

– Мне бы переодеться, – сказал Корнышев. – В таком виде ехать в метро…

Он показал на свою рубашку.

– То есть за моей одеждой вы пришли? – спросил с издевкой Паша. – Нижнее бельишко тоже поменяете?

– Павел! – залилась краской Лена.

– Ну мало ли, – развел руками Паша.

И опять этого гада нельзя было даже пальцем тронуть.

– Вообще, если он плохо себя чувствует, так «Скорую» надо вызвать, – сказал Паша. – И милицию. Пусть помогут человеку.

– Павел! – прошептала растревоженная Лена.

Она так и не могла до сих пор в себя прийти. Ей надо было помочь. Не перекладывать на нее бремя объяснений.

– Я работаю в ФСБ, – сказал Корнышев, давая понять, что не урка он какой-нибудь.

– А-а, то-то мне лицо ваше знакомо, – дурашливо «прозрел» Паша. – Ну прямо вылитый президент. Так вы коллеги с ним, значит. Налагает служба отпечаток, прям близнецы, честное слово.

– Дайте мне одежду, и я уйду, – сказал Корнышев с хмурым видом.

– А ежели одежды не дадим, так вы тут у нас ночевать останетесь? – сделал вывод Паша. – М-да, тут есть над чем подумать.

Он демонстративно почесал затылок.

– Прекрати! – прорвало Лену. – Человеку нужна помощь, он обратился к нам…

– А какого черта – к нам? – спросил Паша, и от его недавней дурашливости не осталось и следа. – Ему тут что – медом намазано? Кто он такой, вообще? Почему я раньше ничего о нем не слышал? Что это за фокусы, родная?

Семейная сцена. Корнышев ее спровоцировал, он же становился ее свидетелем, ну и участником, разумеется.

– Лена здесь ни при чем, – сказал Корнышев. – Это истинная правда, поверьте. И я ее не видел миллион лет, и сегодня оказался здесь случайно. Я попал в смешную и нелепую историю, мне даже неудобно вдаваться в подробности, если честно, но мне действительно нужна помощь – хотя бы приодеться немного. Ну куда я в таком виде пойду? У меня отгул сегодня, свободный день. Я не на службе, и у меня даже удостоверения служебного нет с собой. Ну задержит меня милиция – и что я им скажу? Что в ФСБ работаю? Они справки начнут наводить, дойдет эта история до моего начальства…

Он развел руками, давая понять, что будет очень плохо и что он появился здесь только потому, что боится возможных неприятностей, и кто же его в такой ситуации поймет лучше друзей детства.

– Павел, надо помочь, – произнесла просительно Лена, предлагая своему ревнивому супругу мир, дружбу и разбор полетов когда-нибудь потом, когда Корнышев уже уйдет.

Павел глянул мрачно, но до него уже дошло, наверное, что какая-нибудь поношенная рубашка с его плеча – не такая уж большая плата за непрятности, и он ушел в другую комнату, оставив Корнышева и Лену наедине.

– Я смогу побыть у тебя до утра? – быстро спросил Корнышев.

Оторопевшая Лена заглянула ему в глаза и все в них прочитала. Никаких подробностей она, конечно, не разгадала, но поняла мгновенно, что Корнышев влип основательно.

– А завтра утром меня надо отвезти на машине, – сказал Корнышев. – Машина у вас есть?

– Есть, – ответила растерянная Лена.

Она не успела ничего сообразить, слишком мало времени прошло, а Паша уже вернулся.

– На! – протянул он рубашку Корнышеву.

– Павел! – вдруг высоким и каким-то не своим голосом произнесла Лена, и Корнышев поразился бледности ее лица. – Время уже позднее, метро закрылось…

– К черту! – взъярился Паша, мгновенно догадавшийся о том, что дальше будет сказано, и изготовившийся на корню извести измену. – Пусть выметается! Или я милицию вызову! По нему же кутузка плачет, ты на него посмотри! Мы подставляемся, Ленка, нас, в конце концов, за недонесение посадят! Ты над ним трясешься, а о детях ты подумала?

– Павел! – все тем же чужим голосом, который уже аж звенел от напряжения, сказала Лена. – Этого человека я знаю давно! Я за него ручаюсь! Он пробудет здесь до утра, потому что ему нужна наша помощь! Мы не можем предавать свое детство и себя!

У Паши вытянулось лицо, потому что он, наверное, никогда прежде не видел свою жену в таком состоянии. Казалось, что, продолжи он сейчас упорствовать, и случится что-то страшное. Развод или вовсе даже самоубийство, к примеру. Паша благоразумно решил не экспериментировать.

– Черт знает что, – пробормотал он.

Сунул рубашку в руки Корнышеву.

– Переодевайся! – распорядилась Лена, глядя в пол.

Корнышев послушно стал снимать свою рубашку и тут из кармана вывалилась и с громким хлопком шлепнулась на пол толстенная пачка долларов.

– Тьфу ты! – в сердцах бросил Паша и вышел из комнаты, окатив напоследок остающуюся парочку полным презрения взглядом.

* * *

Рана оказалась несерьезной. Пуля вспорола мякоть тела, не повредив ни внутренние органы, ни кости. Лена обработала рану и наложила повязку. Ее прикосновения были осторожны и ласковы. В какой-то момент, когда голова Лены оказалась рядом с лицом Корнышева, он поцеловал ее быстрым пугливым поцелуем. Лена тотчас отстранилась, но не сказала ничего и вообще сделала вид, будто поцелуя не заметила.

– Ты голоден? – спросила она.

– Кажется, да.

– Пойдем на кухню.

Пришли на кухню. Лена из холодильника доставала кастрюльки – тарелочки – коробочки с едой. Корнышев следил за ее движениями зачарованно. Лена обернулась к нему. Он тут же пригасил взгляд.

– Что все-таки произошло? – спросила Лена.

– Так, ничего особенного, – пожал Корнышев плечами в ответ. – По собственной глупости пострадал, можно сказать.

– Я потому спрашиваю, что, может быть, нужна еще какая-то помощь. В деньгах, как я понимаю, ты не стеснен. Но, может быть, что-то другое.

И опять Корнышев повторил свою недавнюю просьбу:

– Утром меня надо отвезти на машине.

– Я помню, – кивнула Лена. – Далеко?

– На МКАД.

– Куда именно?

– Все равно. Куда ближе.

Лена посмурнела лицом, все сразу поняв.

– Уезжаешь? – спросила она.

Кажется, она хотела спросить «Убегаешь?», но не решилась.

– Да, – ответил Корнышев. – Ненадолго.

Оба они знали, что это неправда. И Корнышев подумал о том, что совсем уж таиться ему не следует, а надо, наоборот, предупредить Лену на всякий случай, чтобы не подставлять ни ее, ни Пашу, этого ублюдка.

– Ты не говори никому, что меня видела, – сказал Корнышев. – Даже если будут спрашивать. Так лучше.

– Хорошо, – просто сказала Лена, не удивившись и не испугавшись, как будто говорили они сейчас о делах бытовых и совсем не опасных.

Лена одну за другой выставляла на стол тарелки: щи зеленые, салат, колбасная нарезка, сырная нарезка, жареная рыба.

– Выпьешь что-нибудь?

– За встречу, – улыбнулся Корнышев одними глазами.

– Я Павла позову? – неуверенно произнесла Лена.

– Не надо.

– Он хороший человек, – сказала Лена, хмурясь. – Мы прекрасно уживаемся.

А выглядело это так, будто она оправдывалась. Корнышев молчал, и это еще больше нервировало Лену.

– Ты должен его понять, – говорила она, пряча глаза. – Он видит тебя впервые в жизни… какой-то мой давний друг… Среди ночи… В таком виде…

– Да ладно, нормально все, – неискренне отозвался Корнышев.

Лена эту неискренность расшифровала без труда.

– И не надо тут выяснять отношений, – сказала она.

– Я все понимаю. Понимаю, почему он так. Понимаю, почему я так.

– Да? – с надеждой посмотрела Лена.

– Ну, конечно. Это ревность, – сказал Корнышев, вдруг обнаруживший, что ему нравится ее дразнить.

Дрогнули ресницы Лены.

– И прости меня за проблемы, – попросил Корнышев. – Тебе теперь придется объясняться…

Он хотел сказать – «с этим козлом». Не сказал, но по интонации можно было догадаться.

– Налей вина, – попросила Лена.

Выставила на стол бутылку с чем-то явно домашним и две рюмки. Она хотела перевести разговор в другое русло.

Корнышев разлил напиток густого рубинового цвета, принюхался.

– Малиновое?

– Да, – сказала Лена. – Сами делаем.

– Как приятно пахнет.

– И вкус хороший, – добавила Лена, явно испытывая облегчение от того, что разговор переключился на другую тему. – Особенно зимой хорошо пьется. Приходишь домой с мороза, садишься за стол, две маленькие рюмочки малинового вина – и сразу жарко, и щеки аж пунцовые становятся, и простуда никакая не берет…

Корнышев вдруг взял ее руку в свою, поднес к губам, поцеловал. Лена отняла свою руку.

– Спасибо, – сказал Корнышев.

– За что?

– Ты же сама знаешь, – сказал Корнышев с мягкой улыбкой.

Кивнула. Знает, конечно.

– Почему не прогнала? – спросил Корнышев.

Лена подумала. Не потому замешкалась с ответом, что не могла объяснить мотивы и сама удивлялась своему поступку, а потому, что подыскивала нужные слова.

– Потому что это невозможно, Слава. У нас есть прошлое. Мое и твое.

– Надо же, – пробормотал Корнышев. – Я впервые за последнее время обнаруживаю, что прошлое может быть необременительным, незлым. Может спасать.

У него было такое чувство, будто стены вокруг родные, рядом родной человек, и в жизни вообще ничего плохого нет, а есть одно только хорошее. Идиллия длилась недолго и оборвалась внезапно. На кухню пришел Паша. Вошел с хмурым видом, включил телевизор и уставился в экран, будто не было для него сейчас занятия интереснее и важнее. Шел какой-то попсовый концерт, рассчитанный на подростков, если судить по репертуару.

Взгляд Лены уже погас, и она сосредоточенно терла пальцем несуществующее пятнышко на поверхности стола. Корнышев молча пил вино. Паша сидел истуканом. Он принес сюда свое скверное настроение и мгновенно заразил им. Лично ему от этого вряд ли полегчало, но плохо теперь было всем.

– Павел! Может быть, там что-то другое есть, – сказала с досадой в голосе Лена.

Паша с непроницаемым выражением лица с помощью пульта перебрал каналы один за другим. Ночной эфир. Ничего интересного. Тогда Паша включил видеомагнитофон. По экрану телевизора поплыли начальные титры. Паша недвусмысленно давал понять, что остается здесь надолго. Корнышев в который уже раз за эту ночь подумал о том, с каким удовольствием надавал бы Паше по рогам.

– Ты ешь, – сказала Лена, хмурясь.

Фильм был еще хуже, чем концерт. Плохие парни, совершенно дебильные на вид, захватили правительственного курьера, парня, судя по всему, хорошего, но тоже выглядевшего дебилом, потому что актер он был никудышный. Парень вез какой-то жутко секретный пакет лично президенту Соединенных Штатов. Сопровождал его еще один курьер, довольно противный тип. Его, этого типа, и укокошили первым. Плохие парни завладели пакетом, который непонятно зачем им сдался, и прихватили в качестве заложника самого курьера, и в этом, ясное дело, и заключалась их самая главная и ужасная ошибка, потому что у курьера, как вскоре оказалось, была невеста, спортивного вида блондинка, которая по счастливому для курьера и по несчастливому для удерживающих его придурков стечению обстоятельств преподавала в школе восточных единоборств. Правительство, понятное дело, хотело спасти своего курьера, но у них, как всегда, что-то там не заладилось, каждый тянул одеяло на себя, и спецназ оказался подготовлен из рук вон плохо, а время шло, и курьера уже вот-вот должны были убить, ну и пришлось его невесте разбираться с бандитами в одиночку. Самая главная драка, без которой боевик не боевик, происходила на территории какого-то давным-давно оставленного людьми производственного цеха. Наверное, киношники специально нашли заброшенный завод, чтобы никому не платить за аренду.

На этой драке Лена и сломалась. Полтора часа терпела, угощала Корнышева, делая вид, что ни присутствие Паши, ни этот дурацкий фильм нисколько ее не тяготят, но, когда началась драка со стрельбой, с воплями, с дебильными фразами гнусавого переводчика и когда весь этот невообразимый шум заполнил ограниченное пространство типовой московской кухни, Лена не выдержала и сказала, как показалось Корнышеву, с ненавистью:

– Павел! Ну хватит! Ну надоело уже!

Паша посмотрел на нее так, будто только сейчас обнаружил присутствие жены на кухне, ничего не сказал, а с убийственным спокойствием переключился с видео на телекартинку. Там как раз шел выпуск ночных новостей.

– Громкое убийство в Москве, – сообщил ведущий новостей с таким трагическим выражением лица, будто убили его хорошего знакомого. – Этой ночью при невыясненных обстоятельствах убит генерал Федеральной службы безопасности Калюжный. Убийцей генерала, по версии правоохранительных органов, стал сослуживец Калюжного, Святослав Корнышев, фотографию которого вы сейчас видите на своих экранах. На поиски убийцы брошена вся московская милиция, проверяются адреса, по которым он может находиться…

Последним из присутствующих дозрел тугодум Паша. Его подвело то, что он не знал, как зовут их ночного гостя, но человек на фотографии кого-то ему напоминал:

– А тебя как звать, кстати, дружок?

Увидел глаза Корнышева. Увидел глаза своей жены. Все понял. Обхватил руками голову и простонал:

– Ну я же говорил! Предупреждал, что вляпаемся! Бляха-муха, ну почему ты все всегда делаешь по-своему!!!

Он вдруг поднялся, но Корнышев был начеку. Вскочил, толкнул Пашу, и тот опять плюхнулся на стул.

– Не вздумайте никуда звонить! – сказал Корнышев. – Вы были рядом со мной, и вас убьют тоже! Вы можете мне не верить, но потом вы ничего уже не сможете поправить!

* * *

Паша, к счастью, впал в ступор, и это позволило Корнышеву заняться Леной. Он налил воды в стакан. Она качала головой – не надо.

– Это правда? – спросила тихо, будто через силу.

– Нет, – ответил он мгновенно и сам понял, как неправдоподобно прозвучал его ответ. – Я вообще никого не убивал.

Было похоже на оправдания.

– Я его видел вчера, – сказал Корнышев. – Мы сидели с ним в ночном клубе, и он сказал, что у меня будут большие проблемы.

– Он тебе угрожал? – спросила Лена.

Господи, ну что же это такое? Все, что он сейчас скажет, будет истолковано не так, как было на самом деле!

– Ты не поняла, – поморщился Корнышев, который по-прежнему чувствовал себя оправдывающимся и виноватым. – Он меня предупреждал по-дружески, он мне помочь хотел.

– Он твой друг?

– Он мой начальник. Я работал у него. И он мне сказал, что дело плохо. Я сначала ему не поверил, Лена, но он мой шеф и не может такими вещами шутить, и, хотя я ничего не понимал, я сделал все, как он сказал. И меня едва не убили.

– Кто?

– Я не знаю. Они стояли в подъезде дома. Я проходил мимо них. И тут один из них стал в меня стрелять.

– А попал в генерала, – вдруг произнес молчавший до сих пор Паша.

Наверное, это он так съязвил.

– Генерала не было! – сказал Корнышев, ожесточаясь. – Я был один!

– Так это они тебя ранили? – постепенно возвращался в действительность Паша.

– Да!

– Пулей?

– Ну не гвоздем же! – процедил Корнышев.

– Странные какие пули, – продолжал донимать его Паша. – Даже кожу не пробивают.

– Пуля попала в железо!

– В какое железо? Ты что – Железный Дровосек?

– Вот тут у меня был пистолет, – похлопал себя по животу Корнышев.

И у Паши округлились глаза.

– И сейчас у тебя пистолет? – осведомился он, заметно настораживаясь.

– Нет.

– А где? – полюбопытствовал Паша.

– Выбросил.

– Зачем?

– Затем! – озлобился Корнышев. – В общем, так! То, что по телику сейчас сказали, – это плохо. Это катастрофа. Нагнетают страсти, чтобы охота на меня была по всем правилам. Уничтожать без всяких компромиссов будут, как таракана.

Лена смотрела с тревогой.

– Это мои проблемы, – ответил на ее взгляд Корнышев. – Теперь про вас. Я не знаю точно, на что они готовы, – кивнул в направлении телевизора, – но, если про Калюжного они правду сказали, если всех косить стали без разбора – тогда и вас в случае чего не пощадят. Я не пугаю, я правду говорю.

– Да, парень ты правдивый, – подтвердил Паша.

Корнышев пропустил его реплику мимо ушей.

– Я сейчас уйду, – сказал он. – И вы сразу про меня забудьте. Я к вам не приходил – твердите это, кто бы там вас ни допрашивал. Если они узнают, что я у вас был в то самое время, когда они вот эту чушь по телевизору показывали, – они вас не пощадят. Им свидетели ни к чему.

– Ладно, ты валишь или нет? – спросил бесцеремонно Паша.

Он выпроваживал Корнышева. И ведь еще додумается позвонить в милицию, идиот.

– Ты не понял, – вздохнул Корнышев. – Про то, что убьют, – я ведь не шучу.

– Я понял, – благосклонно кивнул Паша.

И снова Корнышев сказал:

– Нет, ты не понял. Я вам эти страсти тут рассказываю не для того, чтобы себя обезопасить, чтобы вы меня не сдали…

– Да, это ты о нас печешься, – недобро усмехнулся Паша. – О Ленке и обо мне.

– На тебя мне наплевать, – честно признался Корнышев. – А о Ленке я действительно беспокоюсь. Знаешь, как бывает? Вместе учились, первая любовь, то да се. Ну чего ты вылупился? – продолжал безжалостно Корнышев. – Поцелуи, охи-ахи. Правда, Лен?

– Перестань! – поморщилась Лена.

– Нет, я хочу, чтоб баклан твой проникся и понял! В общем, не подумай ты чего, – сказал Корнышев, обращаясь к багровеющему на глазах Паше. – Все было безобидно. Детство все-таки. Ничего серьезного. А недавно я затосковал, супругу твою вычислил и имел с ней беседу…

– Перестань! – умоляла Лена.

– Пускай знает! В общем, встретился я с ней и предложил дружить. И она меня послала, – запечалился Корнышев. – Муж, говорит, у меня. И этим все сказано.

– Зачем ты это рассказал? – спросила Лена.

Она была раздосадована и не могла этого скрыть.

– Это правда? – спросил Паша, ни на кого не глядя.

– Да, – коротко ответила Лена.

– Вот черт! – пробормотал Паша.

– Ты прости вообще-то, – сказал Корнышев.

– А ты заткнись, – посоветовал ему Паша.

– Ты не очень-то, – нахмурился Корнышев.

– Ты сам не очень, – не испугался Паша. – Ну, блин, ну, учудили!

Он замотал головой расстроенно.

– Прости, – повторил Корнышев. – Я тебе это специально рассказал, чтобы ты понимал, что я не вру. Что мне есть резон о Ленке беспокоиться.

– Ладно, – сказал Паша, стряхнув с себя оцепенение. – Фигня это все. Разобрались. Дальше-то что?

– Драпать, – вспомнилось Корнышеву словечко Калюжного.

– Куда же ты драпанешь, если вся московская милиция, как сказано… Тебе пересидеть надо где-то. На дно залечь.

– Залягу.

– Можем место подыскать, – неожиданно предложил Паша.

Не ожидавший такого поворота Корнышев посмотрел с недоумением.

– Чего ты зенки вылупил? – сказал невежливо Паша. – Ну сколько же с тобой мороки, блин! Ну откуда ты на нашу голову взялся!

* * *

Утренняя Москва была пустынна. Редкие машины на дорогах и столь же редкие, наперечет, пешеходы. Корнышев даже подумал о том, что рановато они рванули. Двумя часами позже поехали бы – и не светились бы так, ехали в плотном потоке машин, где никакой инспектор не отфильтрует знакомое по ориентировкам лицо. А сейчас каждая машина на виду.

– Он хороший мужик, – в который уже раз сказал сидевший за рулем Паша. – Мы с ним рыбачим вместе. Ну кто тебя у него будет искать? Ты его впервые в жизни увидишь, он тебя тоже.

– Теперь-то хоть скажешь, отчего со мной вдруг задружил? – спросил Корнышев. – Лены рядом нет.

– А я как раз из-за Ленки. Тебя бы я хоть сейчас своими собственными руками удавил, – бестрепетно признался Паша. – Но, блин, проблему это не решает. К сожалению. Так что приходится семью спасать таким вот диким способом. Ленка за тебя трясется, и если я тебя в беде брошу – я собственной жене уже почти что враг.

– Ты на нее зла не держи. Она действительно меня отбрила.

– Верю.

– Правда?

– Я же с ней живу. Характер знаю. На нее это похоже.

Паша произнес это с тихой гордостью в голосе.

– Далеко еще? – спросил Корнышев.

– По такой пустой дороге – минут пятьдесят.

– Ты поверни здесь где-нибудь, – попросил Корнышев. – Попетляй по переулкам.

Вытянул из кармана свой отключенный мобильник.

– Думаешь, следят? – не поверил Паша.

– Я не из-за того. Я позвонить хочу. Но сейчас включу свой телефон, и нас отследят. Тут где-то на крышах антенны сотовой связи, – показал Корнышев на мелькающие за окном дома. – Я буду по мобильнику говорить, а антенны примут сигнал моей мобилы, и аппаратура зафиксирует, в каком районе города я находился. Если разговор продлится долго – у них весь наш маршрут как на ладони будет. Так что лучше, если ты поедешь вообще куда-то в другую сторону.

– Понял, – сказал Паша и свернул с проспекта на одну из прилегающих улиц.

Корнышев набрал пин-код, затем – номер мобильного телефона Калюжного.

Длинные гудки. Телефон Калюжного не выключен. Может, все они врут по поводу Калюжного? Соединение. И – тишина в трубке. Молчат. Корнышев почувствовал, как его бросило в жар от этой невыносимой тишины.

– Алло? – сказал он.

– М-да, – ответили ему.

Мужской голос, но слишком короток был произнесенный звук, чтобы понять, принадлежит голос Калюжному или кому-то еще.

– Здравствуйте, – сказал Корнышев, провоцируя собеседника на ответ, по которому его, этого собеседника, можно было бы идентифицировать.

Но опять ему ответили:

– М-да.

Теперь Корнышев знал, что это не Калюжный. Генерал никогда так не отвечал.

– Я, по-видимому, ошибся, – сказал Корнышев, понимая, что генеральский мобильник находится в чужих руках и они фиксируют все входящие звонки, отслеживая контакты.

– А вам кто нужен? – не выдержали нервы собеседника.

Да, это не Калюжный.

– А ты как думаешь, дружок? – спросил с издевкой Корнышев.

Он вышел из разговора, нажав кнопку на мобильнике, но полностью отключить мобильник не успел, потому что тот неожиданно пискнул, рапортуя о получении SMS-сообщения:

ЗАЙДИ НА САЙТ

WWW. ABCIMAGE.RU

Корнышев пребывал в состоянии недоумения очень недолго. Отключил мобильник, вновь превратившись в невидимку для своих безжалостных преследователей, и спросил у Паши:

– Где тут поблизости можно найти компьютер, как думаешь?

– У нас есть. Дома, в смысле.

– Не годится. Засекут. Какой-нибудь Интернет-клуб круглосуточный надо найти.

– Рядом с нами. У метро. Наши дети туда по очереди бегают. Один займет домашний компьютер, а второй тогда – к метро.

– Если возле вас – не годится. Не надо там светиться. Давай какое-то другое метро. Какое тут ближайшее?

* * *

Возле станции метро останавливаться не стали, метрах в трехстах Корнышев вышел из машины, наказав Паше никуда не отлучаться и уезжать домой, если Корнышев не вернется через полчаса.

Выходы из метро были облеплены павильонами. Круглосуточный продуктовый магазин. Круглосуточный цветочный. Круглосуточный обменный пункт. Круглосуточная аптека. Круглосуточное Интернет-кафе.

Корнышев скользнул по сторонам внешне невнимательным взглядом, не заметил ничего подозрительного и вошел в кафе. На десяток компьютеров – всего пара пользователей. Один увлечен компьютерной игрой-стрелялкой, другой бродит по Интернету. Охранник. Кассир. Ничего подозрительного.

Сев за компьютер, он по памяти набрал адрес сайта. Быстрая загрузка. Первая страничка. Короткая фраза: «Твоя фамилия – твой пароль. Введи пароль». Очерченное поле для пароля. Корнышев набрал: «Петров». Ответ: «Пароль не верен. У тебя еще две попытки». Он подумал немного, понял, что ничем особенным не рискует, и написал в очерченном для пароля поле свою настоящую фамилию.

Открылась следующая страничка. Рукописный текст. По-видимому, сканированный.

«Если ты читаешь этот текст, значит, это все-таки случилось, и у тебя серьезные проблемы. Не паникуй. Все было предусмотрено, и для тебя подготовлены пути отхода. С того момента, как ты зашел на этот сайт, инициировалась программа последовательных мероприятий по твоему спасению. Действуй в строгом соответствии с инструкциями и не отступай от них. Твоя личная безопасность является важным элементом операции, в которой ты участвовал все последние месяцы, и истинное значение происходящих с тобой событий ты узнаешь позже, когда ты будешь выведен из-под удара. А сейчас оборви все связи, не выходи на контакт ни с кем из тех людей, кого ты знал в своей прежней жизни. Никому не доверяй – только это может гарантировать тебе личную безопасность. Теперь о том, что тебе надлежит сделать. Отправляйся к своему дому, и на втором здании по направлению к ближайшей остановке трамвая найди выполненную белой краской надпись СЛАВА. Под буквой Л в трещине асфальта ты найдешь жетон камеры хранения Киевского вокзала. Получи в камере хранения предназначенный для тебя кожаный чемоданчик-«дипломат» черного цвета с окантовкой из белого металла и кодовым замком. Код замка 373. В чемодане находится папка с текстом твоей кандидатской диссертации и четыре книги по термодинамике. Для того чтобы ознакомиться с предназначенной для тебя информацией, открой книгу в красной обложке в самом конце и осторожно отдели от картонной обложки приклеенный к ней белый бумажный лист. На оборотной стороне этого листа ты найдешь инструкцию, которая подскажет тебе, что делать дальше. Еще в чемодане ты найдешь ключ от дверного замка. И последнее. Сейчас сделай так. Возьми ручку или карандаш. Напиши на бумаге первую фразу текста, который ты сейчас читаешь. Теперь ты понимаешь, что к чему. Удачи и будь осторожен!».

Заинтригованный Корнышев на странице оставленного кем-то журнала торопливо написал: «Если ты читаешь этот текст…», поднял глаза на экран и обмер. Это же его почерк! Он не понимал, что происходит, и как на сайте в Интернете оказалась эта сканированная страничка, и когда вообще он мог написать этот странный текст – но это была его рука, его почерк, он неведомо когда сам себе готовил послание, и это потрясло его.

Он расплатился за услугу, поспешно вышел из кафе и направился туда, где его дожидался в машине Паша, и вот на этом пути, на этих трехстах метрах, он наконец понял, что происходит. Он вспомнил полковника Ведьмакина, вспомнил Ваню Алтынова – и ужаснулся. Потому что, если поверить в то, что он только что прочитал, если довериться человеку, который составлял этот непонятный и пугающий текст, а судя по почерку, он сам его и составлял, и как же можно самому себе не верить – и если в это все поверить, тогда получается, что на самом деле никакой он не Корнышев. А кто же он тогда?!

* * *

– Все нормально? – спросил Паша, когда Корнышев сел к нему в машину.

– А? – невнимательно глянул до сих пор пребывающий в растерянности Слава.

– Нормально все, спрашиваю?

– А-а, да, – кивнул Корнышев. – Поехали.

– Куда?

– Не знаю. Прямо! – пробормотал Корнышев.

– Что с тобой, слушай? – встревожился Паша.

– Скажи, ты когда-нибудь прежде меня видел?

– Нет. И прекрасно, между прочим, жил, – усмехнулся Паша.

– Ладно, не видел, – сказал Корнышев. – Но слышал хотя бы?

– От кого?

– От жены своей, от Лены, от кого же еще!

– А-а, – протянул Паша. – Не помню я что-то.

– А ты вообще давно с ней?

– В смысле?

– В смысле – женат ты на ней сколько лет?

– Много. Сейчас я посчитаю, – зашевелил губами Паша.

Хотя что тут считать? У них дети уже взрослые.

– Дети – ваши? – спросил Корнышев.

– В смысле? – в который уже раз озадачился Паша.

– Ваши с Ленкой эти дети? Кто папа? Кто мама?

– Ты на что вообще намекаешь? – неприятно удивился Паша.

А Корнышев уже дозрел.

– Едем! – скомандовал он. – К тебе домой возвращаемся!

– Нет, ты погоди, – хмурился Паша, явно ожидая разъяснений.

Корнышев понял, что Паша не двинется с места до тех пор, пока ему все подробно не объяснят. Но Корнышев не знал, как все это объяснить.

– Паша, родной! – сказал он. – Ты вряд ли что-либо поймешь! Только время потеряем! Ну что я тебе могу рассказать? Сказать, что такое я в Интернете прочитал? А прочитал я там, Паша, что я – это не я, а другой совсем человек! Ты хоть знаешь, что все это значит? Что я, может быть, совсем не русский, а какой-нибудь грузин, и еще я думаю, что я офицер, а на самом деле я два года назад пирожками на базаре торговал, ну а если глубоко совсем копнуть, так я и не мужчина вовсе, а женщина!

– Прикалываешься! – определился наконец посмурневший лицом Паша.

И добавил с видом оскорбленного человека:

– Ладно, поехали.

* * *

Вернулись в Пашину квартиру, где их встретила растревоженная Лена.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Пустяки, – сказал Корнышев. – Ничего серьезного. Просто расспросить тебя хотел кое о чем. Ты откуда меня знаешь, Лен?

У нее округлились глаза.

– Ты давно меня знаешь? – спросил Корнышев.

– А ты как думаешь? – растерянно улыбнулась Лена.

– Ты отвечай, а не шути, – попросил Корнышев.

– Ты это серьезно?

– Конечно.

– Слава, мы учились с тобой вместе.

– Ты уверена?

Лена нервно хрустнула пальцами.

– Слава, ты меня пугаешь.

– У тебя паспорт есть?

– Какой паспорт?

– Обычный. Общегражданский.

– Есть.

– Покажи!

Еще больше растерявшаяся Лена посмотрела на мужа, посмотрела на Корнышева, вышла в другую комнату и вернулась с паспортом.

Корнышев внимательно изучил документ. Ничего подозрительного. Паспорт как паспорт. И выдан он еще два года назад. И уже потертый немного. Место жительства. Москва. Адрес. Совпадает. Семейное положение. Зарегистрирован брак. С гражданином. Почти двадцать лет, как расписались. Дети. Двое…

– У тебя ведь дети, – сказал Корнышев. – Ты мне говорила.

– Да.

– А где они? – посмотрел с прищуром Корнышев.

– То есть как это – где? – не поняла Лена.

Корнышев повел рукой вокруг.

– Почему их здесь нет? Где они?

– На даче. Что происходит, Слава?

– Ты уверена, что ты меня знаешь много-много лет?

– Он на самом деле – совсем не он, – с сарказмом произнес Паша, поняв, что пора прийти на помощь своей окончательно запутавшейся жене. – Он грузин. И вообще женщина.

Корнышев никак на это не отреагировал.

– У тебя есть фотографии? – спросил он у Лены.

– Какие?

– Давние. Где мы еще учились. Где есть ты и где есть я.

– Да.

– Неси! – потребовал Корнышев.

Лена принесла альбом с фотографиями, пролистала страницы, нашла нужное фото. Этот снимок был Корнышеву знаком. Мальчишки и девчонки стоят в несколько рядов, замерли, глядя в объектив.

– Вот ты, Слава, – сказала Лена. – А вот я.

Корнышев всматривался в лица на фотографии так внимательно, как не смотрел никогда прежде. Да, это он. Он, по крайней мере, всегда считал, что это он. А вот Лена. Очень похожа на себя сегодняшнюю. Не так уж сильно изменилась. В это можно поверить. Если не задумываться о том, что существует такая штука, как фотомонтаж.

– А это вот кто? – спросил Корнышев, ткнул пальцем в изображение вихрастого мальчугана.

Лена всмотрелась.

– Вася Киселев, – сказала она.

– Кличку его помнишь?

– Киса.

– А жил он где?

– На Гастелло. Он и сейчас там живет, кстати. Я видела его недавно. Ты меня проверяешь, что ли? – осенило Лену.

– Да.

– Ты в чем-то меня подозреваешь? – неприятно поразилась Лена.

– Ты меня прости, – попросил Корнышев. – Я оказался в такой ситуации, когда никому не могу верить. Даже себе я не могу верить. Потому что я – это, может быть, совсем не я.

– А кто?

– Я не знаю, Лен.

– Ты меня пугаешь, – сказала Лена, глядя на Корнышева так, как обычно смотрят на людей, неизлечимо больных и недееспособных. – Ты не обижайся, Слава, но твои слова выглядят как-то непонятно…

– Это выглядит как бред, – согласился Корнышев. – И я бы тоже к этому так относился, если бы своими глазами не видел человека, который отбывает пожизненное заключение за двойное убийство и сам искренне верит в то, что он убийца. Только он не убийца, Лена. Он совсем другой человек.

– Кто?

– Он один из этих двоих, Лена, которых он якобы убил. Он не убийца, а офицер, но только сам он этого не помнит.

* * *

Корнышев ушел из квартиры один. Не позволил Паше никуда себя везти.

– Я сам, – сказал Корнышев. – Я теперь должен быть один.

Он подправил свою внешность, насколько это было возможно, и отправился туда, где жил много лет. На цоколе второго от его дома Корнышев действительно увидел сделанную белой краской надпись СЛАВА. Он не смог вспомнить, видел ли он эту надпись когда-либо прежде или она свежая. От своего дома он, как правило, уезжал на машине, и путь его пролегал не здесь. Ничего удивительного в том, что он не помнит эту надпись.

Доехав до названного таксисту района, Корнышев расплатился, отпустил такси и пошел по улице, не торопясь и не медля, сливаясь с общим потоком и вглядываясь в сценки городской жизни, мимо которых московский пешеход, как правило, пробегает, их не замечая. Мамаша с коляской. Слушает музыку через наушники плеера. Малыш в коляске спит. Женщина несет два пластиковых пакета с продуктами. Пакеты совершенно новые и одинаковые – на них название супермаркета. Только что оттуда. Юноша с собранными в «хвост» волосами сидит в «жигуленке», курит. В машину села девушка. Поцеловались. Уехали. Мужчина с портфелем в одной руке и с черным пластиковым пакетом в другой подошел к мусорному контейнеру, бросил пакет, пошел дальше. Откуда-то одновременно вынырнули три помятые личности бомжеватого типа – мужчина с женщиной подошли к контейнеру с одной стороны, а третий, небритый мужичок, зашел с другой стороны и успел первым схватить черный пакет. Парочка возмутилась.

Корнышев подошел, когда те трое были уже в полушаге от рукопашной схватки, но его присутствие остановило конкурентов.

– Привет, – сказал Корнышев, обращаясь к более проворному претенденту на мусорный пакет. – У меня к тебе дело. Отдай им эту дрянь, пойдем поговорим.

Бомж смотрел настороженно. Корнышев выдернул из кармана стодолларовую купюру.

– Можешь заработать, – взмахнул купюрой перед носом у бомжа и снова спрятал в карман.

Настороженности во взгляде его собеседника добавилось. Тот знал изнанку жизни и не обольщался по поводу преподносимых ею сюрпризов. Никогда не бывает в жизни так, чтобы хорошо и гладко. Если тебе кажется, что все нормально, значит, ты просто проморгал замах судьбы и уже в следующее мгновение схлопочешь оплеуху.

– Я тебе говорю, в чем дело, – сказал Корнышев, – а ты сам решаешь, нужно ли это тебе. Договоримся – заработаешь. Не договоримся – до свидания.

– А чего делать? – жадно спросила женщина.

– Я же не с тобой разговариваю, – даже не удостоил ее взглядом Корнышев.

Бомж с мусорным пакетом заволновался.

– Ладно, говори, – сказал он недоверчиво.

Корнышев поманил его пальцем и отошел на несколько метров, увлекая собеседника за собой. Конкурирующая парочка следила за происходящим издалека.

– Я тебе говорю, что делать, – сказал бомжу Корнышев. – И сразу плачу сто баксов. Если не оплошаешь и сделаешь все, как надо, я дам еще сто. Итого двести.

– А чего делать-то?

– Здесь недалеко спрятан жетон от камеры хранения. Где искать – я тебе скажу. Забираешь жетон, едешь на вокзал, получаешь там багаж, небольшой такой чемоданчик, чемоданчик отдаешь мне, и я тебе даю еще сто баксов.

– Понятно, – сказал бомж с видом человека, который чего-то подобного как раз и ожидал. – Подстава.

– Почему же подстава? – не согласился Корнышев.

– Сам ты за чемоданом не идешь.

– Меня там ждут.

– Кто?

– Оно тебе надо? – осведомился Корнышев доверительно. – Меньше знаешь – крепче спишь.

– Я потом кровякой захлебнусь, – прозрел свою незавидную участь бомж.

– Они ждут меня, – сказал Корнышев. – Они меня в лицо знают. А ты для них – никто. Просто прохожий. Таких мимо них проходят тыщи. Да и какой мне смысл тебя подставлять? Чего тебе вообще бояться? Ты человек посторонний. Ну спросят у тебя, каким ты боком в этом деле. Видно же, что ты ни при чем. Да и дружбаны вон твои, если что, подтвердят, – кивнул на конкурирующую парочку Корнышев. – Скажут, что я к тебе сам обратился. Правильно?

– Пятьсот баксов, – оценил степень риска бомж.

– Триста, – сказал Корнышев. – Сто сразу и двести после.

– Двести сразу, двести после. Всего – четыреста.

– Хорошо.

Корнышев достал из кармана двести долларов, чтобы инструктаж был эффективным.

– Ну ты как – согласен? – уточнил он.

Бомж кивнул, глядя на деньги разгоревшимся взглядом.

Корнышев рассказал, где искать жетон. Потом назвал вокзал: Киевский.

– Ты там бывал?

– Бывал. Менты там злые.

– Я тебя приодену немного, – пообещал Корнышев. – А не то тебя и вправду загребут.

Он обрисовал внешний вид чемодана, который бомжу предстояло получить, и даже продиктовал код замка.

– Это мне зачем? – с неискренним равнодушием отмахнулся бомж.

– Я тебе специально говорю, – усмехнулся Корнышев. – Чтобы ты не подумал, что в чемодане золото, и не сквозанул с моим багажом куда-нибудь в Шатуру. Там бумаги, за которые никто тебе не заплатит и десятки, и четыре книжки по термодинамике.

– Ладно. Где встречаемся? – спросил хмуро бомж.

– Ты сядешь в электричку…

– В какую электричку?

– Которая с Киевского вокзала уходит.

– Куда уходит?

– Куда угодно. В любую садишься и едешь. Сядешь у открытого окна справа по ходу поезда. Смотришь внимательно в окно. Как только видишь эту вот рубашку, – Корнышев показал на светло-бежевую рубашку, в которой он был, – сразу выбрасываешь чемодан в окно. Рубашка где угодно может быть. Просто может лежать на земле. Или я привяжу ее к опоре моста. Или привяжу к грузовому вагону, который будет стоять где-нибудь на запасном пути. Главное – смотри внимательно и не пропусти.

– Это все понятно, – сказал собеседник Корнышева с нетерпением. – Только я не понял про деньги.

– Про вторые двести долларов, – благосклонно кивнул Корнышев. – После того как ты бросишь в окно чемодан, к тебе подойдет человек и отдаст двести баксов. Он будет ехать с тобой в одном вагоне, но до поры до времени ты не будешь знать, кто именно отдаст тебе деньги.

– Э-э, так я не согласен, – заподозрил неладное бомж. – Ищи я тебя потом!

– А тебе деваться некуда, – рассудительно сказал Корнышев. – Не хочешь – можешь, конечно, отказаться, – взмахнул сотенными купюрами перед носом собеседника. – Но я бы на твоем месте все же поучаствовал. Ведь ты ничем не рискуешь. Двести баксов я тебе дам сразу, и они уже твои. А дальше тебе только чемоданчик надо выбросить. Плевое дело, час времени, – искушал собеседника Корнышев. – И почему бы тебе не попробовать? Если я не обману… А я не обману! – бестрепетно соврал Корнышев. – Тогда у тебя добавится еще двести баксов. Я бы и сам тебе их передал. Но я буду занят.

Бомж задумчиво посмотрел на ревниво поглядывающих в их сторону конкурентов, почесал загоревшую под московским летним солнцем лысину и махнул рукой. Договорились.

Они дошли до ближайшего магазина одежды, где Корнышев, благоразумно оставив бомжа на улице, купил для него новые брюки и рубашку, и еще рубашку для себя, ее он спрятал в пакет, чтобы только что завербованный им «агент» этой рубашки не видел – на всякий случай.

В сквере бомж переоделся в новье, получил из рук Корнышева двести долларов и отправился по указанному адресу, будучи предупрежден о том, что за ним все это время будут ненавязчиво, но пристально приглядывать, и при малейшей же оплошности он лишится каких-либо надежд на вторую часть вознаграждения, и в таком случае может катиться с бесполезным лично для него чемоданчиком на все четыре стороны.

Корнышев сопроводил его до дома, на цоколе которого красовалось непонятно кем выведенное СЛАВА. Когда бомж уже подходил к дому, Корнышев остановил такси. Бомж поковырялся у стены дома – Корнышев уже ехал в машине. Бомж нашел жетон и разглядывал его, когда такси с Корнышевым проехало мимо. Корнышев мысленно похвалил себя за осторожность и предусмотрительность. Он стопроцентно был уверен в том, что останется неуязвимым даже в том случае, если кто-то сейчас отслеживает перемещения жетона, а чуть позже будет следить за перемещениями полученного в багажном отделении Киевского вокзала чемоданчика. Даже если этого бомжа схватят прямо сейчас – у преследователей Корнышева не хватит ни времени, ни людских ресурсов на то, чтобы взять под контроль киевскую ветку Московской железной дороги на протяжении десятков километров.

* * *

На такси Корнышев вернулся туда, где полчаса назад он познакомился со своим «агентом». Знакомая ему парочка бомжей дежурила у мусорного контейнера.

– Хотите заработать? – спросил Корнышев.

– Да! – с готовностью ответила женщина, даже не поинтересовавшись, о какой сумме идет речь.

Чтобы у собеседников добавилось энтузиазма, коварный Корнышев продемонстрировал им стодолларовую купюру.

– Дело простое, – сообщил Корнышев. – Надо проследить за вашим дружбаном.

При упоминании об их более удачливом сопернике бомжи заметно помрачнели. Корнышев понял, что с этими людьми он договорится без труда.

– Я плачу сто баксов, – сказал он. – Если договорились, тогда садимся в машину, я все объясню по дороге.

– Согласны! – кивнул мужчина.

Но не согласен был таксист. Он наотрез отказался сажать в салон плохо одетых и дурно пахнущих людей. Предложенная Корнышевым стодолларовая компенсация таксиста не впечатлила. Драгоценное время утекало. Корнышев с ходу добавил еще двести долларов. Таксист сдался. Бомжи сели на заднее сиденье. Корнышев сел впереди, сказал таксисту:

– Теперь гони на Киевский. Если доедем быстро – я хорошо заплачу. Мобильный телефон у тебя есть?

– А что такое? – насторожился таксист.

– Ты не дрейфь! – засмеялся Корнышев. – Просто я отдам свою мобилу этим чудикам, – он кивнул в сторону бомжей. – И мне нужен номер, по которому они смогут нам звонить.

План Корнышева был прост и изящен.

Они примчались к Киевскому вокзалу. Здесь Корнышев включил свой мобильник, отдал его женщине, предварительно научив ее им пользоваться, дал ей сто долларов аванса и выпроводил из машины. Она должна была крутиться неподалеку от камер хранения, но соблюдать при этом осторожность, чтобы не быть обнаруженной пришедшим за чемоданчиком бомжом. Увидев бомжа с чемоданчиком в руках, она должна была позвонить на мобильный телефон таксиста. После этого ей надлежало проследить за бомжом-курьером до самой электрички, убедиться, что он зашел в вагон, и сразу после отправления электропоезда от платформы вновь позвонить. После этого звонка, по заверениям Корнышева, миссия его добровольных помощников считалась выполненной, напарник женщины, который до последнего оставался в машине, получал из рук Корнышева вторую сотню долларов, плюс ко всему Корнышев не требовал возврата своего мобильника, и это был своеобразный бонус.

Женщина должна была позвонить еще в том случае, если бы на ее глазах кто-то остановил бомжа или сел ему на хвост…

– Вам это ничем не грозит, – успокоил Корнышев. – В случае чего вы будете наблюдать за всем со стороны.

Оставив женщину у Киевского вокзала, они отправились на такси на улицу Киевскую, вдоль которой пролегала железнодорожная ветка. Здесь должен был проследовать электропоезд.

Корнышев переоделся в недавно купленную рубаку, а бежевую рубашку, которая должна была послужить сигналом, он держал наготове.

Довольно скоро позвонила бомжиха. Она сообщила, что видит своего знакомого с чемоданчиком черного цвета в руках. Он направляется к платформам пригородных поездов, и никто его не сопровождает. Корнышев велел ей следовать за курьером.

В следующий раз женщина позвонила приблизительно через четверть часа, когда Корнышев уже занервничал. Курьер сел в электричку, состав только что отправился от платформы.

Теперь счет времени шел на минуты.

Корнышев расплатился с таксистом и с бомжом, посоветовал обоим как можно скорее покинуть это место, выскочил из машины и перемахнул через бетонный забор, отделявший железнодорожное полотно от улицы Киевской, нашел подходящее место, где его рубашка-сигнал будет видна как на ладони, и закрепил там свой «маячок». Затем он прошел сто метров по направлению от вокзала. Где-то здесь, по его предположениям, должен был упасть выброшенный из окна вагона чемодан.

Электропоезд он увидел издали. Спрятался, чтобы его не было видно. Стучали колеса – все громче. Электропоезд приближался. Вот головной вагон проскочил мимо Корнышева. И сквозь стук колес он услышал громкий и отчетливый хлопок. Выброшенный из окна черный чемоданчик хлопнулся о щебень – совсем близко от Корнышева. Простучали мимо последние вагоны состава. Он бросился к чемодану, схватил его, побежал к бетонному забору, преодолел преграду, остановил первую попавшуюся машину, попросил отвезти его на Петровско-Разумовскую. Специально выбрал район подальше, чтобы было время отдышаться.

Он бы не решился открыть чемодан сразу, если бы не увидел уже, что на его замке набран код – 373. Не удержался бомж, проверил содержимое. Значит, подвоха ждать не надо. Никакой взрывчатки.

Корнышев открыл чемоданчик. Папка с бумагами и четыре книги по термодинамике. И среди четырех одна – в красной обложке. Еще в чемоданчике был ключ. Чтобы ключ не потерялся, кто-то заботливо приклеил его к внутренней поверхности крышки скотчем. Может быть, этот «кто-то» был сам Корнышев?

* * *

Слава не решился искать адресованное ему послание при постороннем человеке, доехал до Петровско-Разумовской, расплатился с водителем, отпустил машину, после чего нашел место поукромнее, и только теперь занялся книгой в красной обложке.

Бумажный лист, соединяющий картонную обложку с прошитыми тетрадками книги, был давным-давно приклеен в типографии, и с тех пор склейка не нарушалась, как можно было подумать при внимательном изучении, но, когда Корнышев, осторожно поддев уголок бумажного листа, бережно отделил его от картона обложки, он обнаружил бледно-серый рукописный текст, написанный мягким карандашом. При виде ровно бегущих строчек сердце Корнышева екнуло, потому что он узнал свой почерк, он этим почерком писал все годы, сколько себя помнил, но зато он совершенно не помнил, когда именно писал это послание самому себе, и от этого бессилия памяти ему становилось тревожно.

Текст гласил: «Если ты читаешь эти строчки, значит, все прошло нормально. Пожалуйста, и впредь соблюдай осторожность и будь внимателен даже в мелочах, потому что опасность тебе по-прежнему угрожает…»

Ему вдруг показалось, что он слышит свой собственный голос.

«Не удивляйся шагам, которые тебе еще предстоит сделать один за другим, и не удивляйся последовательности. Все это для того, чтобы, во-первых, сделать твой путь к конечной цели максимально безопасным, а во-вторых, чтобы его не смог проделать кто-то другой, если в чужие руки попадет любая из предназначенных тебе и только тебе инструкций. Теперь о главном. Ты сможешь забрать предназначенные для тебя материалы в квартире, номер которой совпадает с двумя последними цифрами года рождения твоей матери. Ключ от замка входной двери ты найдешь в чемодане. Сама квартира находится в доме, расположенном в пределах прямой видимости от станции метро, носящей имя твоего соседа по лестничной площадке. Дом ты найдешь по надписи, нанесенной на одну из стен дома желтой краской. Это слово тебе знакомо, не ошибешься. Будь осторожен».

Все логично, подумал Корнышев. И в первом случае, когда надо было заполучить вот этот чемоданчик, который он сейчас держал в руках, в инструкции было написано: что жетон он найдет у стены второго здания от того дома, в котором читающий инструкцию человек живет. Если бы инструкцию читал тот, кому послание не было предназначено, почти наверняка он жетона не нашел бы, потому что не знал, в каком доме живет адресат этого послания. Но в той инструкции хотя бы было упоминание о Киевском вокзале. Единственная, но существенная зацепка. Здесь же не было вообще ничего. Автор записки усложнил задачу, сделав практически невыполнимым ее решение для человека постороннего. Корнышев же справился с задачкой без труда. Правда, сначала он перебрал имена своих соседей – Андрей, Иван и Михаил, – но это ему не помогло в поисках, он решил уже было перебрать женские имена, как вдруг догадался попробовать не имена, а фамилии, и тут же все встало на свои места, потому что в соседней с ним квартире жили Алтуфьевы. Станция метро «Алтуфьево», стало быть. Там и надо этот дом искать. А мать его родилась в 1947 году. Сорок седьмая квартира, если он все понял правильно.

* * *

Корнышев купил целую кипу свежих газет, остановил машину и поехал к Курскому вокзалу, но по пути заехал на Славянскую площадь в район Китай-города и взял проститутку.

На Земляном валу вдоль дороги стояли женщины с табличками «Комнаты». С одной из них Корнышев договорился об аренде жилья на всю ночь.

– Мы с женой приезжие, – сказал он женщине. – Сегодня целый день по Москве крутились. Устали, как собаки.

Женщина наметанным взглядом идентифицировала проститутку, все поняла про этих «гостей столицы», но сделала вид, что поверила, сказала бесцветным голосом:

– А чего ж. Отдохнете. У нас все удобства. Недалеко здесь.

Села в машину к своим будущим постояльцам и стала показывать водителю дорогу. Оказалось, действительно недалеко. Совсем рядом с Садовым кольцом. Тихий двор. Подъезд жилого дома. Металлическая дверь. Хозяйка отперла дверь, гремя ключами, и когда Корнышев увидел внутреннее убранство квартиры, то понял, что никакая она не хозяйка, эта женщина. Гнездышко на час. Приют для одиноких сердец. Редко кто здесь остается на всю ночь, похоже.

– У вас проплачено до восьми, – сказала женщина. – В восемь я приду.

Корнышев уже увидел, что изнутри открыть дверь без ключа невозможно. Но поостерегся спрашивать про ключ.

Женщина провела постояльцев по квартире, показывая, где что находится. Потом она ушла.

– Ты расслабься, – сказал Корнышев проститутке. – Передумал я. Устал, как собака. Не хочу ничего.

– Деньги не возвращаются, – поджала губы проститутка.

– Я знаю. Считай, что сегодня ты вроде как премию получила.

Проститутка засмеялась.

– А может, все-таки попробуешь? – спросила она.

– Не-а, – ответил Корнышев и зевнул демонстративно. – Ты где ляжешь?

– Вот здесь.

– Тогда я – в той комнате.

Оставшись один, Корнышев внимательно просмотрел купленные газеты. Почти во всех обнаружились посвященные Калюжному материалы. Это было вполне объяснимо – не каждый день погибают действующие генералы ФСБ. А уж убийство генерала своим собственным подчиненным – вообще сенсация. Практически во всех газетах приводились одни и те же факты и подробности, что свидетельствовало о едином источнике информации. И везде были фотографии Корнышева. Травля была организована искусно. Корнышева загоняли по всем правилам, как зверя. Его уже приговорили. И где-то рядом бродят палачи.

В восемь утра пришла женщина. Корнышев и его «супруга» вышли вместе, на улице они распрощались, Корнышев взял такси и отправился к станции метро «Алтуфьево».

* * *

Все пространство вокруг станции занимали типовые многоэтажки.

– Давай где-то здесь покрутимся, – попросил Корнышев таксиста. – Помню, что где-то в этих домах, а в котором из них – не помню. Темно тогда было.

Он скользнул взглядом по стенам домов, выискивая надписи.

SCOOTER

RAP

НАТАША Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ

КУЗЯ ЛОХ

Ничего знакомого. И краска не желтого цвета.

– Здесь разворачивайтесь, – попросил Корнышев таксиста. – Это где-то рядом с метро.

И еще надписи.

ГУЛЯ

777

ЗА ВДВ!

И вдруг – желтым цветом! Крупно!

ГОРЕЦКИЙ

Корнышев обмер. Машина проехала мимо дома. Корнышев выждал, пока они отъедут подальше, после чего сказал водителю, разочарованно:

– Надо же, нигде этого дома нет. Попробую-ка я еще пешочком, может, так, с земли, его быстрей признаю.

Водитель равнодушно пожал плечами. Корнышев расплатился, вышел из машины и свернул во дворы. Прошел пару кварталов, отыскал взглядом такую же точно многоэтажку, какой была та, что у метро, прошел вдоль подъездов, отыскивая нужный номер. Сорок седьмая квартира находилась во втором подъезде. Здесь не было консьержки, а кодовый замок двери бездействовал, и Корнышев беспрепятственно прошел в подъезд.

Сорок седьмую квартиру он обнаружил на третьем этаже. А всего на лестничной площадке четыре квартиры.

Корнышев поднялся на один этаж выше, вызвал лифт и спустился на первый этаж.

Больше ему нечего было здесь делать. Пока.

Этот дом он собирался использовать как полигон, на котором с минимальным риском можно было изучить планировку интересующей его квартиры и отыскать способ проникновения в нее. Самый простой на первый взгляд и вроде бы лежащий на поверхности способ – открыть дверь найденным в чемоданчике ключом и войти в квартиру – Корнышев отбросил сразу. Если все, что сейчас с ним происходит, – это всего лишь тщательно кем-то подготовленная ловушка – тогда он обречен. Он не имел права ошибиться. Он должен был соблюдать осторожность. Только это давало ему шанс на спасение.

Спустя час он возвратился к дому с мужичком в спецовке с надписью «МОСГАЗ». Мужичок нес в руках сумку с инструментами и был не подставным, а самым настоящим работником почтенного газового учреждения. Корнышев поведал ему не вполне правдоподобную и достаточно путаную историю про якобы планируемую покупку квартиры в этом доме и про жуликоватых торговцев недвижимостью, отвязных фирмачей, которые чего-то там химичат и всячески пудрят мозги потенциальному покупателю, каковым представился Корнышев, и чтобы ему, Корнышеву, не остаться без квартиры и без денег, ему крайне необходимо самостоятельно изучить складывающуюся на месте обстановку, а именно осмотреть жилье в отсутствие фирмачей, проникнув в квартиру под каким-нибудь благовидным предлогом. История эта была шита белыми нитками, но уплаченные Корнышевым пятьсот долларов без труда превратили работника газового хозяйства в доверчивого ребенка, и в зачет этой суммы он даже предложил готовую легенду, под прикрытием которой предполагалось проникнуть в исследуемую квартиру. Якобы «МОСГАЗ» проверяет состояние газовых сетей жилого фонда, а представитель строительной организации (то есть Корнышев) оценивает сам жилой фонд на предмет его прочности и сейсмоустойчивости – по причине участившихся случаев взрыва бытового газа и террористических актов.

– Сорок седьмая квартира, – сказал мужичок. – Бабушка там живет. В прошлом году плиту ей меняли. Хорошая старушка.

Хорошую старушку звали Анна Ивановна. Газовщика она признала сразу, и по этой причине и к Корнышеву у нее никаких вопросов не возникло.

Газовщик деловито сообщил Анне Ивановне о плановом профилактическом осмотре.

– А вот и смотрите, – легко позволила бабушка. – Мне не жалко. И безопасность опять же.

Корнышев смотрел внимательно. Холл. Две двери.

– Вы позволите, я тут посмотрю? – обратился он к хозяйке. – Вы не удивляйтесь, что я так любопытствую. Я от домостроительного комбината. Мы когда-то строили ваш дом. А сейчас готовим экспертизу перекрытий и несущих стен. Приказано нам, в общем. Мэрия претензии предъявляет. Говорят, при взрывах дома эти складываются, как карточные домики.

– При каких взрывах? – обмерла старушка.

– Бытового газа, – кивнул на своего напарника Корнышев.

Тот важно сказал:

– Да! Слышали, наверное.

Корнышев одну за другой открыл двери. Ванная. Туалет. Было слышно, как за стеной ванной комнаты прошел лифт. Корнышев вернулся из ванной комнаты в холл.

– Комнат у вас сколько? – спросил он.

– Три.

– Правильно, – с озабоченным видом пробормотал Корнышев. – Но давайте все-таки посмотрим кухню.

Кухня маленькая. Окно. Две створки. Корнышев посмотрел за окно. Здесь нет ни балкона, ни лоджии. Через кухню в квартиру не войдешь.

Потоптавшись для приличия у газовой плиты, Корнышев попросил разрешения осмотреть комнаты.

– Просто беда, – сообщил он хозяйке доверительно. – Сносят стену, из трех комнат средних размеров делают две большие, а стен-то уже нет! И чуть что – проваливается этаж на этаж!

Прошли по комнатам. Из самой большой – выход на балкон. Корнышев сначала походил по комнатам, простукивая стены, и только потом позволил себе обратить внимание на балкон. Окно в две створки и дверь. Всей преграды, собственно, – всего лишь двойное стекло. Может быть, попробовать через балкон? Предположим, они ждут его появления в той квартире у станции метро «Алтуфьево». Могут они его в самой квартире ждать? Могут, но это маловероятно. Они знают, кто он, знают его послужной список, что он знает и умеет. Но рисковать они не будут, чтобы Корнышева не спугнуть, и почти наверняка в самой квартире засады не будет. Скорее, они держат под наблюдением вход в подъезд. Это раз. Еще постараются занять одну из квартир на площадке третьего этажа. Это два. Идеальный для них вариант – пост в квартире, дверь которой находится напротив входной двери квартиры номер сорок семь, и Корнышеву в подъезд незамеченным не войти. Значит, все-таки через балкон?

Корнышев выглянул в проем распахнутой балконной двери. Соседние балконы третьего этажа слишком далеко. Так что можно только с балкона четвертого этажа спуститься или со второго этажа подняться. А это значит, что опять этот же самый подъезд. И опять он под контролем. И вообще с балкона на балкон не перебраться незаметно. Если они устроили засаду, то и окна квартиры держат под контролем, и балкон.

Отпадает вариант с балконом. Не годится.

Другие две комнаты – без балконов. Окна. Через окна не стоит даже и пытаться.

Громкая музыка. Корнышев даже вздрогнул от неожиданности, когда громыхнуло.

– Какие у вас соседи шумные, – сказал он. – Это наверху?

Показал на потолок.

– Наверху, но не те, кто над нами, – ответила хозяйка. – А в квартире по соседству.

– Так это уже соседний подъезд, – удивился Корнышев. – Это у вас такая акустика?

– Экспериментальный дом, а то вы не знаете, – поджала губы бабуля. – Экономика должна быть экономной. Стены тут у нас, как промокашка, тонкие. Стыд и срам. Каждое слово слышно.

Через стену! Черт возьми, через стену!

* * *

Корнышев и сопровождающий его работник «Мосгаза» посетили и смежную с сорок седьмой квартиру. Для этого им понадобилось перейти в соседний подъезд и подняться на третий этаж.

Дверь им открыл вертлявый мужичок с бегающим взглядом.

– Что за шмон? – спросил он развязно, но тут его взгляд зацепился за Корнышева, и мужичок как-то сразу присмирел и даже будто в росте поуменьшился. – Вы ко мне, что ли?

– Квартиру осмотреть, – процедил Корнышев. – На предмет безопасности газового хозяйства.

– Знаю я ваш газ, – пробормотал хозяин, всем своим видом демонстрируя, что никаких препятствий он чинить не будет.

Вошли в квартиру. Хозяин с плохо скрываемым страхом поглядывал на Корнышева.

– Мы с тобой знакомы? – не выдержал Корнышев.

– Да уж лучше не знакомиться.

– Знаешь меня? – неприятно удивился Корнышев.

Внешность он, как мог, изменил, но, может быть, мужичок этот все-таки признал его? Может, видел в газетах фотографию разыскиваемого Корнышева?

– Я сразу понял про ваш газ, – сказал мужичок. – Там, где я был, газовщиков таких, как вы, полным-полно.

Уф-ф! Так вот в чем дело!

– Сидел? – с хмурым видом осведомился Корнышев.

– А чего ж! – зло зыркнул мужичок.

С ним проблем не будет. Он распознал в Корнышеве служивого человека, распознал безошибочным чутьем зэка, и решил, что это органы его негласно проверяют.

Корнышев прошелся по квартире. Двухкомнатная. Балкон. Одна из комнат является смежной с квартирой номер сорок семь. И здесь тоже громыхает музыка. Только не определишь сразу где. Такое впечатление, что везде: и сверху, и снизу, и рядом, за стеной, – тоже.

– Кто шумит? – спросил Корнышев.

Мужичок взглядом показал – наверху. Не ошиблась, следовательно, старушка. Знает местных хулиганов. А так вот с ходу не определишь.

Корнышев со своим спутником спустился вниз.

– А я сразу понял, что вы не покупатель, – заискивающе сказал работник «Мосгаза».

– А кто же я?

– Вы по службе, в смысле. Такое тут у вас задание.

– Ну так об этом же надо молчать! – попенял собеседнику Корнышев, напуская на себя суровость.

– Я же никому! – испугался прозорливый работник «Мосгаза».

– Никто не должен знать! Даже мама родная! – веско сказал Корнышев.

– Я вот еще про деньги хотел, – заговорил о больном собеседник. – Которые вы мне дали. Мне их возвращать или как?

– А ты как думаешь? – строго глянул Корнышев.

Мужичок с готовностью вернул деньги.

– Смотри мне! – сказал с угрозой в голосе Корнышев. – Если слухи до меня дойдут…

– Я – молчок!

– То-то же!

* * *

В этот день Корнышев еще успел побывать на строительном рынке на Каширке. Никакие строительные материалы или инструменты его не интересовали, а интересовали дежурившие у входа на рынок гастарбайтеры, молдаване и украинцы, приехавшие в Москву в надежде заработать на жизнь ремонтом квартир или строительством коттеджей.

Понаблюдав часок издалека за этим невольничьим рынком, Корнышев выделил из общей массы чернявого паренька, бродящего меж претендентов на работу. Каждый раз переговоры, как казалось Корнышеву, завершались безрезультатно, чему сам Корнышев нисколько не удивлялся, ибо у чернявого был вид деревенского конокрада. Так вроде парень как парень, но едва заговорит с тобой – сразу хочется проверить, на месте ли бумажник.

Корнышев сменил точку наблюдения, потолкался среди гастарбайтеров, улучил момент и оказался у чернявого за спиной, когда тот в очередной раз вступил в переговоры. Чернявый предлагал работу. Обещал хорошо заплатить. Гастарбайтеры почему-то отказывались. Корнышев дождался, пока чернявый удалится, и сам заговорил с двумя молдаванами, которые только что отказались от выгодного предложения, сделанного им чернявым. Он рассказал молдаванам на ходу сочиненную байку про двухкомнатную квартиру, якобы только что полученную в качестве наследства, а поскольку в той квартире проживала одинокая старушка-родственница, квартира оказалась в состоянии крайне плачевном, и ей теперь требовался ремонт. Молдаване воодушевились и выразили готовность помочь. А могли они, по их словам, буквально все. Заворожив их перспективами грядущих заработков и уже, по сути, приручив, Корнышев повел окрест взглядом, будто бы случайно наткнулся взглядом на чернявого, крутившегося неподалеку, и задумчиво произнес:

– Странный какой-то человек…

– Который? – с готовностью откликнулись молдаване.

– А вот тот, в рубашке клетчатой.

– Плохой человек! – посуровели молдаване. – Предлагает работу, а потом обманывает!

– Как же так? – изобразил интеллигентскую растерянность Корнышев.

– Ну вроде как работа у него есть, – просветили молдаване. – Он бригадир, а мы работники. Если с ним пойдешь – работа будет, а денег не будет. Сначала пашешь, а в конце приходит хозяин и говорит: «Вы кто такие? Я вас не нанимал». И выгоняет.

– А если потребовать?

– Он же не один приходит, – закручинились молдаване. – Он с бандитами приходит.

– Кто – хозяин?

– Ага.

– А чернявый этот с хозяином в доле?

– Нет, просто договаривается, наверное, с хозяином за полцены. Половину хозяин ему платит, а нашу половину, получается, сэкономил. Им – хорошо, нам – плохо!

Этой информации Корнышеву было достаточно. Он пообещал молдаванам подумать и удалился, выбрав место для наблюдения подальше от толпы гастарбайтеров. Он следил за чернявым и видел, как шарахаются от того люди, с которыми он пытается заговорить. Репутация у него, похоже, действительно была не ахти. Когда чернявый оставил наконец свои бесплодные попытки и пошел прочь, Корнышев направился следом за ним, дал возможность чернявому уйти подальше от строительного рынка и нагнал его, когда был уверен, что гастарбайтеры их уже не видят.

– Привет, – сказал Корнышев. – Все мелочь по карманам тыришь?

– Че надо? – насторожился чернявый.

– Есть хорошая работа. Платят много. За пару дней снимаем кучу бабок.

– До свидания, – сказал чернявый.

– Как знаешь, – пожал плечами Корнышев. – Но ты бы все-таки подумал. Там двадцать тысяч долларов. И всего за два дня.

– Пшел вон, – вяло отмахнулся чернявый.

– Страшно?

– На мусора ты похож.

– Был бы я ментом, так я б тебя уже закрыл. За то, что ты работяг кидаешь.

– Не кидаю я никого, – поосторожничал чернявый.

– Да мне плевать, – пожал плечами Корнышев. – Это я так, для примера только. Но ты подумай. Все равно ты долго здесь не проработаешь.

– Почему? – заинтересовался чернявый.

– Мочить тебя будут.

– Кто? – неуверенно засмеялся чернявый.

– Лохи эти. Хохлы да молдаване. Отомстят.

– А мне плевать! – дернул плечом чернявый.

– Ну как знаешь, – разочаровался в собеседнике Корнышев.

Остановился, отпуская чернявого, но и тот сразу же притормозил.

– А что за работа? – спросил он.

– Никогда нельзя отказываться сразу, – наставительно сказал Корнышев. – Запомни это на будущее. Я ведь мог и обидеться.

* * *

Самую хлопотную часть работы выполнил Ренат – так звали чернявого. Для начала он навел справки о жильцах квартиры, смежной с квартирой номер сорок семь. Квартиру недавно купил некий бизнесмен, как его представили словоохотливые соседи, на самом деле оказавшийся торговцем, владельцем пары магазинчиков в близлежащем торговом центре. Квартиру эту он использовал, судя по всему, как промежуточный склад, где хранил товары, и лишь изредка оставался в новоприобретенном жилище ночевать.

Подкараулив вечером хозяина квартиры, Ренат с парой своих дружков ворвался в квартиру следом за хозяином, связал его, и вся компания благополучно дождалась утра, а утром непрошеные гости взялись за работу. Сначала они принялись за стену, отделяющую кухню от одной из комнат, и вырезали там небольшой кусок – для подстраховки, на тот случай, если кто-то из соседей, привлеченный шумом, заглянет в квартиру полюбопытствовать. В таком случае ему можно было показать именно это место проведения работ. На самом деле почти сразу Ренат со своими товарищами переместились к заранее указанной Корнышевым стене и принялись крушить преграду, вставшую на их пути к квартире сорок семь.

Они вырезали лаз, достаточный для проникновения в смежную квартиру, Ренат пробрался туда, пронесся по квартире вихрем, потому что Корнышев его предупреждал, что действовать надо быстро, а иначе не избежать проблем, и в одной из комнат на видном месте, на столе, обнаружил запечатанный конверт с нанесенным на него большим ярко-красным восклицательным знаком. Ошибиться было невозможно, именно этот конверт Корнышев и должен был, по-видимому, забрать из квартиры, и Ренат со своей добычей через лаз выскользнул из квартиры номер сорок семь туда, где его дожидались приятели, и они втроем спустились вниз. Никто их не преследовал и ни у кого к ним не возникло никаких вопросов.

В машине, уже когда они ехали по московским улицам, Ренат вскрыл конверт, содержимое которого сильно его разочаровало. Там был паспорт на имя Мухина Геннадия Алексеевича, с вклеенной в паспорт фотографией Корнышева, ключ неизвестно от какого замка, и записка с рукописным текстом: «Только ты знаешь, что это за ключ и что ты этим ключом откроешь. Наконец все рубежи, воздвигнутые для твоей безопасности, ты преодолел, и самую главную закладку ты заберешь. Всю информацию ты получишь там. Предыдущие твои действия были лишь подготовкой к ней».

– Придется с этим бакланом встречаться! – пробормотал раздосадованный Ренат. – Ума не приложу, что с этим всем нам надо делать!

Он рассчитывал обнаружить в конверте что-то такое, бесспорно, ценное, что можно было бы не отдавать Корнышеву. Но лично для Рената никакие из найденных в конверте предметов не представляли интереса, и оставалось только встретиться с заказчиком и получить гонорар за проведение операции.

Первым делом Ренат избавился от своих подельников, попутно обезопасив себя от «хвоста». Остановились у подъезда жилого дома, длинного, как китайская стена. Ренат вошел в подъезд, захлопнув за собой дверь, снабженную кодовым замком, позвонил в дверь квартиры на первом этаже, и ему тотчас открыли – о маленькой услуге Ренат накануне договорился с хозяином, заплатив ему авансом сто выданных Корнышевым долларов за беспокойство. Хозяин тут же проводил Рената в комнату, окно которой выходило на противоположную от дожидавшихся в машине подельников Рената сторону, и Ренат через окно выбрался на улицу. Здесь его ожидало заранее заказанное такси, на котором, как заранее условились, Ренат должен был приехать в район Ботанического сада, где его будет ждать Корнышев.

До машины Ренату требовалось пробежать не меньше ста метров, но на полпути, когда он быстрым шагом шел по пешеходной дорожке, проложенной между деревьями, ему вдруг преградил дорогу невесть откуда примчавшийся на сумасшедшей скорости мотоциклист. Мотоциклист осадил своего железного коня прямо перед Ренатом, сорвал с головы шлем, открывая свое лицо, и оказалось вдруг, что это Корнышев.

– Садись! – крикнул Корнышев.

Водрузив шлем на голову, Ренат сел на мотоцикл, Корнышев погнал двухколесную машину по тротуару – пешеход не догонит, автомобиль не проедет – нырнул в подворотню, промчался через дворы, выскочил на проспект в противоположной стороне квартала, и помчался прочь. Догнать мотоцикл было никак невозможно.

* * *

– Ну ты даешь! – сказал Ренат уважительно. – Твоя тачка?

– Нет, дали покататься, – засмеялся Корнышев.

Они находились на безлюдном пустыре промышленной зоны Москвы, где по случаю выходного дня практически не было людей, а из живых существ в пределах прямой видимости наблюдались только птицы да бродячие собаки.

– Как там все прошло? – спросил Корнышев.

– Нормально, – пожал плечами Ренат. – Разломали стену, я зашел в квартиру…

– Там никого?

– Нет.

– Что нашел?

– Сначала деньги, – потребовал осторожный Ренат.

Корнышев отдал ему заранее приготовленную пачку, перетянутую резинкой. Ренат вознамерился было пересчитать купюры, но Корнышев сказал нетерпеливо:

– Потом посчитаешь! Давай, что в квартире нашел!

– Э-э, погоди, – заартачился Ренат.

– Я тут лишней минуты не могу пробыть! – сказал, как отрезал, Корнышев. – Может, ты с кем-то спелся и на тебе сейчас маячок, и через десять минут сюда примчатся!

Он завел двигатель мотоцикла, давая понять, что сейчас уедет. Ренат вытянул из кармана сложенный вдвое конверт. Корнышев насторожился:

– Почему конверт открыт?

– Так было, – неубедительно соврал Ренат.

Корнышев ухватил его за ворот так, что Ренат хватанул ртом воздух и отчаянно вцепился в руку Корнышева.

– Ты вскрыл конверт?

– Да! – прохрипел Ренат.

Тогда Корнышев его отпустил.

– Не ври мне, – предупредил он. – Будет плохо.

Проверил содержимое конверта. Паспорт. Ключ. Записка. Свой почерк он узнал сразу. Прочитал записку.

– Еще что-нибудь в конверте было?

– Нет! – поспешно ответил Ренат.

Корнышев повертел в руках ключ. Знакомый ключ. Генерал Калюжный ему такой показывал. Таким ключом Женя Нефедова открывала арендованную ею банковскую ячейку. Банк назывался Инновационно-инвестиционный. Получается, что и у Корнышева есть там своя ячейка. И никакой он, может быть, не Корнышев?

* * *

Я не человек, я зомби, думал Корнышев. Все, что я знаю, – это, на самом деле, не мои знания, а что-то такое, что вложили в меня люди, которые мне не известны, или они были мне когда-то известны, а потом я их забыл. Хотя этого не может быть, думал он. Потому что я знаю Лену, и она меня знает с давних-давних пор, и у нее даже есть фотографии, на которых мы с нею запечатлены, и нас на той фотографии можно узнать, хоть даже мы там еще и маленькие. Нет, просто хочет все представить так, будто он зомби, и с этой целью подбрасывает ему послание за посланием, заманивая в ловушку. Но послания написаны его почерком, тут же вспомнилось ему. И не может же он сам себя заманивать в ловушку. И вообще, никто еще ни разу не проявил себя, не встал у Корнышева на пути, не попытался схватить его за руку, которую он протягивал за очередной закладкой, и это вполне может означать то, что все закладки делал он сам еще тогда, когда он был никакой совсем не Корнышев, а кто-то другой. Но ведь этого не может быть, чтобы он был не Корнышев, тут же обнаруживал он несоответствие. Ведь Лена знала его как Корнышева…

Он устал от этого хождения по кругу и, раздраженный, отлип от гранитного парапета набережной и пошел прочь от реки. Невозможно думать об этом постоянно, потому что начинаешь чувствовать себя мухой, бьющейся о стекло. Там, за стеклом, другой мир и жизнь другая. Но туда прорваться невозможно, даже если догадываешься о существовании того мира, потому что мухе стекло не разбить. Ни Ведьмакин не смог прорваться к себе прежнему, ни Женя Нефедова, и у него не получится, следовательно, если он никакой не Корнышев.

Он вошел в банк, спросил у охранника, к кому из сотрудников ему следует обратиться, и его направили к нужному окну.

Служащая банка попросила Корнышева предъявить документы. Он передал ей паспорт на имя Геннадия Алексеевича Мухина и почти не удивился, когда оказалось, что господин Мухин действительно арендует ячейку в хранилище банка. Заполнили требуемые формы. Там Корнышеву надо было расписаться. Он поставил подпись Вячеслава Корнышева, и она удивительным образом совпала с контрольной подписью, когда-то оставленной на специальном бланке господином Мухиным, но и теперь Корнышев решил не удивляться.

– Ключ у вас собой? – вежливо осведомилась девушка.

– Да.

– Пойдемте, – предложила она.

Они спустились в подвальное помещение. Здесь был ярко освещенный коридор, камеры слежения и ни одной живой души. Они прошли немного и уперлись в перегородившую коридор решетку. Девушка открыла дверь с помощью магнитной карты. Просто приложила карту к замку, раздался короткий писк, контрольные лампочки перемигнулись с красного на зеленый.

Девушка распахнула перед Корнышевым дверь, сказала вежливо:

– Прошу вас!

А впереди были двадцать метров коридора и еще одна такая же решетка-дверь, и Корнышев вдруг обнаружил, что все это очень похоже на клетку. Он сейчас войдет, дверь за его спиной захлопнется со щелчком, и Корнышев окажется в западне.

Он замешкался, и девушка прошла за решетку первой. Корнышев не двигался с места.

– Прошу вас! – повторила девушка и улыбнулась призывно.

Корнышев уже знал, что туда не пойдет.

– Извините, – пробормотал он. – Я совсем забыл… Я дома забыл… То, что должен был принести… В сейф на хранение положить, в смысле…

Он попятился. Девушка смотрела на него с растерянной полуулыбкой. Корнышев развернулся и быстро пошел прочь.

Это ловушка. Специально подобранное место, куда он никого не может отправить вместо себя, а должен явиться лично, сам. До сих пор ему удавалось изворачиваться, а они позволяли ему действовать чужими руками, никак не проявляли себя, усыпляли его бдительность, готовили решающий удар.

Кто его может перехватить? Кто-то в операционном зале? Посетителей там не было, только две женщины.

Он быстро взбежал вверх по лестнице, метнул по сторонам настороженным взглядом. Все те же две женщины. Охранник? Корнышев шел прямо на него. Охранник смотрел в глаза Корнышеву. Руки… Руки у него свободны… Оружие в кобуре… И до охранника еще десять шагов. Если он даже потянется за оружием – достать не успеет. Бить его сразу. Сбить с ног, пистолет из кобуры и – вон из банка.

Охранник посторонился, открывая Корнышеву путь к двери.

Значит, не охранник.

И все равно это ловушка.

Корнышев толкнул дверь, вышел из банка, замер у двери, оценивая обстановку. Припаркованная машина. В ней никого. Справа приближаются женщина с девочкой. Похоже, мать и дочь. Слева никого. Но лучше уехать машиной. Отказаться от услуг первого из остановившихся авто, как когда-то учили, сесть во вторую, а дальше уже действовать по обстановке.

Подошел к дороге, взмахнул рукой.

Остановилась машина. Женщина за рулем. С каких это пор наши женщины стали заниматься извозом?

Корнышев помахал рукой – ничего не надо, мол, я передумал.

Женщина уехала. И сразу подкатила следующая машина. Парнишка за рулем. Лет восемнадцать-девятнадцать. Корнышев склонился к открытому окну машины, чтобы вступить в переговоры. И первая пуля, прилетевшая откуда-то сзади сверху, попала ему в спину. Он рухнул на дверцу машины и сполз по ней. Ничего не понявший, но сильно испугавшийся водитель рванул машину с места. Корнышев остался лежать на асфальте. Вторая пуля попала ему в голову.

Стрелявший в Корнышева человек без суеты уложил свою винтовку в чехол, подобрал с пола гильзы, прошел через всю квартиру, спустился вниз, сел в машину, где его дожидался напарник. Поехали.

– Все нормально, – сказал стрелок, упреждая возможный вопрос своего напарника.

– Долго бегал, гад.

– Сколько отмерено было, столько и бегал. У нас все по графику, – сказал стрелок. – Лишнего не побегаешь.

* * *

Где-то в недрах видеомагнитофона неспешно скользила лента, а на экране телевизора двое находившихся в комнате зрителей видели убогое убранство казенного кабинета и в том кабинете – сидящего перед видеокамерой человека с затравленным взглядом убитого и не ждущего ничего хорошего от этой жизни существа. В том кабинете был еще кто-то – невидимый собеседник человека перед видеокамерой, и этот «кто-то» обнаруживал себя только голосом.

Голос за кадром:

– Назовите себя: фамилия, имя, отчество!

Человек на экране испуганно зыркнул в объектив видеокамеры и поспешно ответил:

– Иванов Виталий Сергеевич!

Голос за кадром:

– Кто вы по профессии? Чем занимались до момента совершения преступления?

– Водитель я… На «КамАЗе»… Был… В Рязанской области.

Голос за кадром:

– А фамилия Ведьмакин вам известна?

– Конечно!

Голос за кадром:

– Кто такой Ведьмакин?

– Потерпевший… Я его, в общем… В состоянии алкогольного опьянения… Убил…

Голос за кадром:

– А вот этот человек вам знаком?

Появившаяся в кадре рука прежде невидимого человека выложила на стол перед осужденным Ивановым фотографию. Иванов всмотрелся в снимок, покачал головой.

– Нет, я в первый раз вижу.

Голос за кадром:

– Этого человека зовут Вячеслав Геннадьевич Корнышев. Вам это имя о чем-нибудь говорит?

– Нет, не слышал никогда.

Один из зрителей обратился к другому, показывая на человека на экране:

– Как думаешь – он искренен?

– На все сто! – уверенно ответил собеседник. – Ни Корнышева он не помнит, ни о Ведьмакине не знает ничего, кроме того, что он его когда-то угрохал в пьяном угаре. Мозги ему прочистили основательно. Он теперь ни за какие коврижки не вспомнит, что он – генерал Калюжный Олег Харитонович.

– Кончать его надо было сразу, этого Калюжного.

– Нельзя было сразу. Тут очередность, – засмеялся собеседник. – Сначала Ведьмакина закопали, он живой был гораздо опаснее, нельзя было его в тюрьму возвращать. Но если взяли из тюрьмы человека на время, так надо непременно возвратить, чтобы бухгалтерию вертухаям не портить. Отдали им Калюжного под видом зэка Иванова. Там начальник тюрьмы свой в доску, он молчать будет, и с ним уже все договорено. Недельки через две у осужденного Иванова случится внутреннее кровоизлияние, и он помрет в тюремной больничке.

Оба собеседника непроизвольно посмотрели на экран, где пока еще живой что-то говорил осужденный Иванов-Калюжный, и жить он будет совсем недолго. Ему надо было подменить умершего перед ним Ведьмакина, и смерть Ведьмакина отсрочила смерть самого Калюжного, такой вот вышел ему счастливый билет, хотя он сам об этом даже не догадывался.

– Выключи, хватит.

Погас экран телевизора.

– А мужика этого долго гоняли, – будто с упреком произнес один из мужчин.

– Какого? Корнышева?

– Да, так, кажется, его фамилия.

– Ушлый оказался. Подготовка хорошая. Мы его выводили на закладки, а он все время кого-то другого вместо себя подставлял. Пришлось делать персональную закладку, для него лично. Там он и спекся.

– М-да, люди гибнут за металл, – сказал мужчина, поднялся из кресла, подошел к окну и долго смотрел на переливающуюся огнями Эйфелеву башню. – Но это с гарантией? – неожиданно спросил он, не оборачиваясь.

– Что именно?

– Больше неприятностей у нас не будет?

– Все, кто посвящен в подробности, – те с нами в доле. А чужаки… Справимся, если полезут.

– Когда я был маленький, – вдруг сказал человек у окна, глядя на залитый огнями Париж, – у меня была одна-единственная рубашка. В ней я ходил в школу. А рубашка эта досталась мне от старшей сестры. Девичья была рубашка, и надо мной в классе смеялись, а никуда не денешься. Мать работала уборщицей, получала восемьдесят рублей, из них двадцать отдавали за комнату, а на оставшиеся шестьдесят жили месяц втроем.

Он замолчал и долго ничего не говорил, будто пребывая где-то далеко, в своем бесконфетно-печальном детстве. Встрепенулся:

– О чем я говорил?

– О рубашке.

– Нет, на самом деле я про другое. Я про то, что я любого на куски порву, кто за моими деньгами придет.

– Теперь долго не придут. Некому.

Content

Владимир Гриньков
Украсть у президента