Владимир Гриньков

Пирамида баксов

Люди вовсе не так плохи, как о них порой думают. Они гораздо хуже. Это не я сказал. Это сказал Илья Демин, наш администратор. Такое вот у него отношение к роду человеческому. И к жизни вообще. На жизнь он смотрит циничным взглядом человека, знающего реальную цену всем и вся. Он считает, что имеет на это право, потому что витать в эмпиреях и благодушествовать – удел мой и Светланы. Мы, как люди творческие, еще можем позволить себе заблуждаться, а вот Илья как администратор – ни в коем случае. Потому что ему все нужно организовывать и за все платить, и в той реальной жизни, где он вращается, где люди часто грубы и вороваты, где без крика, понуканий и матерных слов никакое дело не сдвинется с места, по-другому просто нельзя.

На нас со Светланой Илья иногда посматривает, посмеиваясь. «Эх, интелихенция! – говорит он нам. – И на што тока таких неприспособленных мамы с папами рожают!» Мы вяло огрызаемся в ответ, потому что спорить с ним бесполезно, да и незачем. Мы знаем, что без нас, без «интелихентов», не было бы нашей всенародно любимой передачи «Вот так история!», передачи, по рейтингу опережающей все прочие на нашем телевидении. Я до сих пор не знаю, почему людям так нравится смотреть сюжеты, снятые скрытой камерой, сюжеты, в которых какой-нибудь человек, попавший в подстроенную нами ловушку, испытывает маленькое (а иногда и не такое уж маленькое) потрясение, и когда мы этот сюжет пускаем в эфир, телезрителей от экранов за уши не оттащить. «Все дело в том, родная вы моя интелихенция, что людям приятно наблюдать за мучениями ближнего, находясь при этом в своей уютной квартирке, – объясняет нам, недотепам, знающий жизнь Демин. – В присутствии посторонних они еще и посочувствуют, и пожалеют бедолагу, а вот в своем жилище, где их никто не видит, с интересом наблюдают за чужими злоключениями и от удовольствия пускают слюни». Вот такой он человек, наш Демин. Мизантроп. Человеконенавистник. Мизантропом его назвала наша Светлана. Хотя справедливости ради надо сказать, что порой отношение Ильи к жизни и окружающим нас людям помогает сделать неплохую программу. Это я не о том, что он, как толковый администратор, всегда обеспечит съемку и все будет готово точно в срок, если даже за окном бушуют природные катаклизмы или еще какие несчастья обрушиваются на нас. Я о том, что Илья иногда подсказывает нам какой-нибудь ход, благодаря которому снимаемый нами сюжет вдруг становится привлекательнее и смешнее. Так было во время недавней съемки. Мы вышли на семью – славную, интеллигентную, в которой выросла и расцвела чудесная девушка Танечка, такая же красивая, как ее мама, и такая же умная, как папа. Или наоборот, это совсем неважно в данном случае. У Танечки появился друг. То есть не друг совсем, а гораздо иначе, как выражается порой наш Демин. Это была первая настоящая Танечкина любовь. Дело уже зашло так далеко, что девушка решилась представить своего более чем друга родителям, чего никогда прежде она делать не осмеливалась, что показывало – дело явно идет к свадьбе и долгой и счастливой семейной жизни. И вот тут-то мы решили вклиниться в процесс. Мысль такая нам пришла в голову не сама по себе, а с подачи Танечкиных родителей, людей не без чувства юмора. Встречу с потенциальным зятем они решили сделать незабываемой. Такой, чтобы и через тридцать лет было что вспомнить. А что может быть лучше, чем привлечь к участию в этом негромком в принципе семейном событии создателей самой любимой народом телепередачи? Значит – розыгрыш. Мы готовы были поучаствовать и отснять очередной сюжет, но что-то у нас забуксовало. Не было изюминки. Чего-то такого, ради чего только и стоило затевать съемку. Мы крутили эту придумку и так и эдак и каждый раз убеждались – не то. А выручил нас Демин. «Ну вы даете! – сказал он нам, узнав о наших сомнениях и трудностях. – Девушка у вас утонченная, ее молодой человек – тоже рыцарь до мозга костей, так вот и шарахните ему по мозгам суровой правдой жизни! Ткните его носом в самое то, пускай его аж заколбасит!» Вот чем хорошо с такими людьми, как Илья, дело иметь – у них все по-простому, без сантиментов. И это здорово выручает в жизни, если разобраться.

* * *

Танечка была утонченной девушкой тургеневского типа – тихой, скромной, с добрым взглядом умных глаз. Легкий румянец на щеках, трогательный завиток волос, негромкий голос, в звуках которого слышится нежный перезвон колокольцев.

Ее избранника звали Кириллом. Студент-отличник, фанат Интернета и неоднократный победитель городских шахматных олимпиад. Тихий и очень домашний мальчик. Я видел его на фотографии. Таких в школе обычно называют «ботанами» или «ботаниками», беззлобно над ними подтрунивают, но всерьез почти никогда не обижают, поскольку именно у таких ребят всегда можно списать без особых проблем – и не откажут, и можно быть уверенным, что списываемое выполнено на пятерку.

У нас все было готово к съемкам. Танечке предстояло привести своего избранника в квартиру, где мы установили видеокамеры. Обычная хрущевка с совмещенным санузлом, окно выходит прямо в кухню, стекло мы поставили зеркальное, так что из кухни ничего не рассмотреть, а с противоположной стороны снимай на видео все происходящее в свое удовольствие. Именно на кухне и должны были состояться главные события этого непростого для Кирилла дня. То, что день для него будет непростым, он, конечно, знал, но что настолько непростым – об этом он даже не догадывался, и тут уж все было совсем как в настоящей жизни. Всегда ли мы знаем, что нас ждет уже через минуту, через час или три часа? Судьба – она судьба и есть. Каждая новая секунда прожитой жизни дарит нам какое-то открытие. И Кирилла тоже ждали сюрпризы, только он пока об этом не знал. Волновался, конечно, но старательно не показывал виду. И Танечка держалась, хотя ей, кажется, было даже труднее, поскольку она знала о предстоящем подвохе – не в подробностях, естественно. Светлана предварительно провела с ней необходимую работу.

– Вы приведете вашего Кирилла в эту квартиру, и что бы вы там ни увидели, вы ничему не должны удивляться, – инструктировала Светлана девушку. – Что бы там ни происходило, вы должны воспринимать это как должное. Договорились?

Танечка послушно кивала в ответ, а в ее глазах все явственнее нарастало беспокойство. Она уже знала, что вместо ее родителей в той квартире, которая совсем не ее, Танечкиной семьи, квартира, будут чужие люди и этих чужих она должна принять за своих, но почему все должно идти именно так, а не иначе, ей не объяснили. Родители сказали только, что так надо. А поскольку Танечка была девочкой послушной, ей ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Прежде чем предстать перед родителями своей возлюбленной, Кирилл купил букет цветов. Танечка в выборе букета не участвовала, молча стояла рядом и переживала.

– Как ты думаешь, твоей маме понравится? – спросил Кирилл.

– Маме? Моей? Ой, не знаю!

– Да не волнуйся! – мягко сказал Кирилл.

Он взял Танечкину руку в свою и нежно ее поцеловал. Чтобы отвлечь Танечку хоть немного, Кирилл заговорил с ней о творчестве художника Магритта.

– Ты взгляни на этот сквер, – предложил он. – Деревья неествественно темные, почти черные. А над ними – синее-синее дневное небо. Как «Владычество света» Магритта, ты не находишь?

– Да, еще бы там фонарь поставить. Помнишь, там есть фонарь?

– Помню.

Они дошли до дома, где все как раз и должно было происходить. Тут уж Танечка разволновалась не на шутку.

– Я хотела тебе сказать… – пробормотала она неуверенно.

– Все будет хорошо, – бодро ответил ей Кирилл.

Излишне бодро.

– Может, не сегодня?.. – попыталась уберечь его от предстоящих переживаний девушка.

– Ну почему же! – с прежней неестественной бодростью отозвался Кирилл.

Он рвался в бой. А мы его уже поджидали.

Танечка судорожно вздохнула и обреченно замолкла, осознав наконец, что изменить что-либо она уже не в силах. Поднялись на нужный этаж. Танечка нажала кнопку звонка. Кирилл внутренне подобрался и выставил букет перед собой, как будто пытался прикрыться цветами. Дверь распахнулась. На пороге стояла дородная тетка в давно не стиранном халате и бигуди. У Танечки вытянулось лицо. Кирилл этого даже не заметил, поскольку растерялся – Танечкину маму он представлял себе совершенно иначе.

– Ой! – всплеснула руками тетка в бигуди. – С цветами! Молодец!

Выхватила из Кирилловых рук букет и умчалась куда-то в глубь квартиры. Кирилл растерянно переступил порог и оказался в прихожей, в которой с потолка совсем по-деревенски свешивались косички златобоких луковиц, а вещи были разбросаны в беспорядке и вдобавок пахло пылью и кислыми щами.

– Танькин хахаль пришел! – тараторила где-то в глубине квартиры женщина, нисколько не беспокоясь о том, что ее слова слышны и в прихожей. – Глянь, какой букет мне притащил! Может, богатый?

В последней фразе явно угадывалась надежда.

Кирилл посмотрел на Танечку. Танечка прятала глаза и стремительно пунцовела.

– Давай его сюда, жениха этого! – пробасил мужской голос. – Щас познакомимся!

Интонация была такая, что Кириллу, кажется, уже захотелось развернуться и уйти, но уйти он не успел, потому что тетка в бигуди стремительно ворвалась в прихожую, ухватила Кирилла за руку и увлекла его за собой.

– Мы сегодня немножко не в духе, – сообщила она вполголоса. – Так что вы уж осторожненько…

Танечка бессловесной овечкой плелась за ними следом.

Обладатель выразительного баса обнаружился на кухне, и почти все пространство той кухни он один и занимал – такой был огромный. Шкафоподобный мужик двухметрового роста с большим «пивным» животом, в драной майке и заношенных спортивных штанах с оттянутыми коленками. Он как раз только что встал из-за стола, на столе присутствовали початая бутылка дешевой водки, давно не мытый стакан, надкусанная луковица, краюха высохшего хлеба и две курицы – совсем не живые и уже даже ощипанные. Их вполне живой собрат-петух важно прохаживался по полу, но что-то подсказывало, что ходить ему осталось совсем недолго.

Танечка, которая только что впервые увидела своего «папу», испытала немалое потрясение. Все происходящее мы снимали из своего укрытия из-за зеркального стекла, я стоял рядом с нашим оператором и видел выражение лица девушки, но на нее, к счастью, никто не обращал внимания. Костику, например, совсем не до Танечки сейчас было.

– Ну че? – сказал папаша. – Знакомиться будем?

И протянул Кириллу свою ладонь-лопату.

Его жена в это мгновение за спиной муженька ухватила початую бутылку водки с явным намерением спрятать ее куда-нибудь подальше, но не успела. Папаша отдернул руку, которую уже готов был пожать Кирилл, собрал ее в кулак и тот кулак поднес к носу своей супруги.

– Видела? Поставь на место!

Женщина смотрела на тот кулак как завороженная. И Кирилл – тоже. Размеры кулака его впечатлили.

Вам знакомо выражение «пудовые кулаки»? Сразу представляется: они такие огромные, размером чуть ли не с человеческую голову, таким ударить по столу, и стол развалится. Представили? Так вот, у мужика были двухпудовые кулаки. Ими можно было запросто забивать в грунт бетонные сваи. Что-то такое об этих кулаках женщина знала, наверное, потому что как загипнотизированная, не спуская с тех кулаков взгляда, медленно вернула бутылку водки на стол.

– Будем знакомиться, – как ни в чем не бывало произнес мужик и снова протянул Кириллу ладонь-лопату. – Оглоедов моя фамилия. Отчим я этой дурехе.

Последовал кивок в направлении совершенно деморализованной Танечки.

– А ты хахаль ее очередной, да?

– Папа! – пискнула протестующе Танечка.

– Молчать! – рявкнул Оглоедов.

В шкафчике звякнула посуда. Петух испуганно метнулся в угол и спрятался за переполненным мусорным ведром.

– Разговорились, бляха-муха! – громыхал осерчавший Оглоедов. – Я вас научу политесу!

Кирилл смотрел на него со всевозрастающим волнением. Ничего подобного он увидеть не ожидал.

Проведя воспитательную работу в возглавляемом им коллективе, Оглоедов несколько успокоился, хотя градус его настроения, как было видно, так и не возвратился из зоны отрицательных величин.

– Ну, рассказывай! – сказал он хмуро, обращаясь к Кириллу.

– О ч-чем?

– Ты че, заикаешься? – неприятно удивился Оглоедов.

– Нет, это я сегодня в первый раз.

– Ты смотри у меня, – туманно погрозил Оглоедов. – Не балуй, в общем. Так ты кто?

– Кирилл.

– Я вижу, что не Прасковья. По жизни ты кто? Приторговываешь? Или, может, в автосервисе?

– Я учусь.

– Студент?

– Студент.

– Ну надо же! – сказал Оглоедов, впервые за время общения проявляя интерес к собеседнику. – На кого учишься?

– Буду специалистом по индоевропейским языкам.

– Переводчиком, что ли? – не поверил в близкое счастье своего собеседника Оглоедов.

– Нет, теоретические изыскания.

Судя по выражению лица Оглоедова, он так и не понял, что там к чему, но суть, как оказалось, уловил верно.

– Понятно, – протянул он, стремительно, на глазах, мрачнея. – Ученые-моченые. Конференции-диссертации. Дырявые сапоги у жены и детки, которые никогда не видят шоколадных конфет. Потому что папка у них носит шляпу и очки, и если разобраться, то он самый что ни на есть никчемный человек, даром что образованный.

– Ну хватит! – пискнула Танечка.

– Цыц!

Осерчавший Оглоедов плеснул в стакан водки, заполнил его до краев, махнул водочку одним залпом и закусывать не стал. Наблюдаемая картина произвела на Кирилла неизгладимое впечатление.

– В общем, все понятно, – резюмировал Оглоедов. – Кормить вас придется до конца дней своих.

Вздохнул и сжал кулаки. Его жена предусмотрительно втянула голову в плечи и на всякий случай перестала дышать.

– Вот ты мне скажи… – вдруг задушевно произнес Оглоедов, которого уже стала пробирать выпитая водка. – Чего вас всех в эту науку тянет, во все эти индийские языки, которые ты учишь, или как их там называют…

– Индоевропейские.

– Да плевать мне! – махнул своей лапищей Оглоедов, отчего по кухне пробежал легкий ветерок. – Вот чего вы все честно трудиться не хотите?

– Как наш папочка! – заискивающе подсказала из-за его спины женщина.

– Вот эту курицу, – Оглоедов взял куриную тушку и ткнул ею Кириллу прямо в лицо, – я честно заработал. Да, я на Рижском рынке… По мясу, в смысле… Рубщиком, в общем… Я университетов не кончал. Но на столе всегда есть что покушать. А если б я по научной части пошел, к примеру, так семья б с голоду подыхала.

– А вот Танечке мы все-таки дали образование! – счастливо закатила глаза женщина.

– Дали! – не разделил ее счастья мрачный Оглоедов. – На свою голову!

Он так расстроился, что одним махом выпил еще стакан водки.

– Что же он делает! – запаниковала Светлана, которая стояла рядом со мной в укрытии. – Напьется и сорвет съемку!

– Ладно, прокормим как-нибудь, – сказал со вздохом Оглоедов. – Ты хоть его любишь, пентюха этого? – спросил он, обращаясь к «дочери».

Танечка, совершенно деморализованная, только кивнула в ответ.

– Главное, чтоб жили душа в душу, – все с тем же мрачным видом произнес Оглоедов. – А не то я устрою вам райскую жизнь!

С этими словами он на глазах у Кирилла легко оторвал курице голову и не глядя швырнул ее в мусорное ведро. Его жена при этом явно уменьшилась в росте. Несчастная женщина, как казалось, с радостью покинула бы место происходящих событий, но в силу каких-то причин не смела этого сделать.

Кирилл выглядел неважно. Он жил совсем другой жизнью, нисколько не похожей на ту, которую он сейчас наблюдал. В той, знакомой ему жизни были абонементы в филармонию, непременные подарки к Рождеству, белоснежная до неправдоподобия скатерть на обеденном столе, компакт-диски с Гайдном и Дворжаком и непременные Кафка с Зюскиндом на книжной полке. Здесь же он обнаружил водку в замызганном стакане, пару уворованных на рынке дохлых кур, сшибающий с ног неистребимый луковый дух, аляповатый портрет полуголой девицы на стене и использованный презерватив на мусорной куче в углу.

– В общем, так! – рубанул ладонью воздух Оглоедов, отчего по кухне снова пронесся ветер. – Решено! Любишь ее – живи! С сегодняшнего дня ставлю на довольствие! Задарма тебя, едрена вошь, кормить, конечно, не будем, ну да это все фигня, отработаешь. С институтом с этого дня завязываем, будем делом заниматься. Нам ученых шибко много не надо, нам и Таньки ученой хватит. Таньку прокормим, это без базара, а ты ко мне в помощники пойдешь. Работа – дело плевое, тут даже человек с высшим образованием справится. Ноги направо, кишки налево, субпродукты в продажу. Гы-гы-гы!

Он развеселился, играючи оторвал голову и второй курице, швырнул ее в угол.

– Хи-хи-хи! – подобострастно захихикала жена.

Но Оглоедов глянул на нее так, что она захлебнулась собственным смехом, умолкла и постаралась сделаться совсем уж незаметной. Обладай она волшебным даром растворяться в воздухе – тотчас же с удовольствием превратилась бы в пар.

А Танечка медленно дозревала. Первый шок уже прошел, она обнаружила, насколько далеко зашел розыгрыш, и решилась наконец восстановить статус-кво.

– Хватит! – решительно объявила она.

И больше ничего сказать не успела. Заподозривший бунт на корабле, Оглоедов сгреб своей огромной лапищей миниатюрную девичью головку, которая в его ладони поместилась едва ли не целиком, и рявкнул:

– Не трындеть! Тут все по-моему будет!

Кирилл дернулся.

– Что?! – повернул к нему лицо Оглоедов и зверски завращал глазами. – Сказать что-то хотел?!

Он играл мастерски. За эту роль ему можно было дать «Оскара». Даже я, находясь в укрытии и зная, что на самом деле происходит, испугался. У Кирилла был один-единственный выход – ретироваться. Так мне казалось. Но вместо того, чтобы убежать, он вдруг произнес срывающимся юношеским голосом:

– Я уважаю вас как Таниного отца, но если вы тронете ее хотя бы пальцем…

– Что будет? – неосторожно осведомился Оглоедов.

– Я не позволю…

Вообще-то петух сам был виноват. Не вовремя вышел из своего укрытия и оказался рядом с Кириллом. Парень его и не видел, как мне представлялось. Просто петух под руку попал. И Кирилл все сделал автоматически. Он был так взволнован, что вряд ли понимал, что делает. Ни с того ни с сего вдруг ухватил живого петуха и оторвал ему голову. Просто свернул. Брызнула кровь. Завизжала Танечка. А Оглоедов вдруг закатил глаза, постоял мгновение будто в нерешительности, да и хлопнулся в обморок. Слабоват оказался. Это ему не над дохлыми курицами измываться.

* * *

Кирилла потом все-таки отпаивали валерьянкой. Он нервно смеялся и все время бормотал:

– Я же думал, что это всерьез! Что это действительно Танин папа!

Настоящие родители Танечки находились рядом, и на их лицах без труда можно было прочесть раскаяние.

К нам на передачу письма с предложениями кого-нибудь разыграть пишут по самым различным поводам. Кто-то хочет посмеяться над близким родственником или соседом, кто-то просто мечтает увидеть свое дитя на телеэкране, а некоторыми движет банальное желание подзаработать – за участие в съемках мы выплачиваем неплохие деньги, и телезрители об этом знают. Танечкины родители хотели всего-навсего сделать первую встречу с потенциальным зятем незабываемой для всех. Кажется, это у них получилось. Действительность превзошла все ожидания. Не каждая встреча с будущими тестем и тещей заканчивается валерьянкой.

– А девушка чудо как хороша, – сказал я.

Мы втроем – я, Илья и Светлана – ехали в деминской машине. Сегодняшняя съемка прошла успешно, настроение у нас было преотличнейшее, и я подначивал Демина. Про девушку я именно для него сказал, потому как тяга Ильи к прекрасному полу была известна всем.

– Это ты о Татьяне? – заглотнул наживку Демин.

– Вот именно, – с готовностью подтвердил я.

Илья оторвал взгляд от дороги, посмотрел на меня взглядом, каким обычно смотрят взрослые люди на несмышленую ребятню, и важно сказал:

– Ничего особенного.

Мы со Светланой переглянулись, потому что это никак не было похоже на Демина. Можете представить себе кота, которому подсовывают какую-нибудь вкуснятину – свежую рыбку, к примеру, а он нос воротит? Почти невероятно. Вот и Демин сейчас как бы на рыбку не прореагировал. Заболел, что ли?

– То есть она не представляется тебе привлекательной? – с максимально возможной кротостью осведомилась Светлана.

– Видишь ли, крошка, – покровительственно ответствовал Илья, – банальная привлекательность – это то, что может заинтересовать только человека молодого, неискушенного. Такого, например, как Женька.

Женька, к вашему сведению, это я.

– А человека, умудренного каким-никаким житейским опытом, интересует нечто другое, – продолжал Илья.

Мы со Светланой опять переглянулись.

– Что же, если не секрет? – спросила Светлана.

– Сама подумай, – туманно ответил на это Илья.

Я уже было решил, что это он просто выпендривается перед нами, столь незамысловато реагируя на наши подначивания, но тут у Ильи в кармане затренькал мобильник. Демин поднес трубку к уху, произнес дежурное «Алло!», а уж потом замурлыкал так, будто это и не Демин был, а какой-нибудь мартовский котяра. Вот бывает так, что с ходу можно определить, с кем человек разговаривает по телефону. Демин сейчас разговаривал с женщиной. Не с женщиной-коллегой и не с женщиной-компаньоном, а с женщиной.

– Вот и пропал наш Демин! – прошептала Светлана. – Кто бы мог подумать!

Я тоже оценил неординарность момента. В принципе, любой мужчина, говоря женщине ласковые слова, заведомо проявляет неискренность. Он плетет словесную паутину, охмуряя женщину с одной-единственной целью, которая известна любому из вас, если вам уже стукнуло пятнадцать лет, вы трезво смотрите на вещи, и с умственным развитием у вас все в порядке. В случае с Деминым это правило было возведено в абсолют. Он редко говорил красивые слова, а чаще банально и неизобретательно лгал, и мне иногда, если я вдруг случайно становился свидетелем разговора Демина с его очередной пассией, даже казалось, грешным делом, что вот сейчас, договариваясь с женщиной о встрече, Демин в уме просчитывает, а не опоздает ли он на встречу следующую, назначенную еще раньше, и что-то такое, наверное, иногда начинали подозревать и его собеседницы, они нервничали, а Демин лениво пытался развеять их подозрения, настолько лениво, что было понятно – ему на все наплевать, вот бросит сейчас женщина телефонную трубку, а он нисколько по этому поводу не расстроится и мгновенно об этой дурехе забудет, потому что она у него уже одиннадцатая по счету в этом месяце и сто двадцать восьмая, если считать с начала года. Но не то было сейчас. Демин мурлыкал в трубку так истово, словно здесь и сейчас решался вопрос его жизни или смерти, и если вдруг – не приведи господи, конечно! – эта неведомая мне женщина осерчает и бросит трубку, Илья тотчас же выйдет из машины и утопится в Яузе, по набережной которой мы сейчас как раз и проезжали.

– Хорошо, милая, – промурлыкал Демин. – Я буду у тебя через тридцать минут.

Это называется – мы едем к Демину домой. Как раз собирались посидеть у него и обсудить нашу следующую съемку. Там подготовка серьезная и вопросов масса.

– Какого черта! – сказал я, когда Демин закончил разговор. – Мы уже не едем к тебе?

– А? – невнимательно отозвался Илья и посмотрел на меня невидящим взором.

Он так медленно возвращался к действительности, что я понял – дела его плохи.

– Как ее зовут? – поинтересовался я.

– Мария, – с блаженной улыбкой пробормотал Демин.

У обитателей Кащенко бывают такие улыбки. Мне по крайней мере именно так всегда и представлялось.

– На дорогу смотри, – пробормотал я. – Разобьемся.

Пропал мужик. Вот и встретились два одиночества. Илья Демин и просто Мария. Сладкая парочка. Я видел, как Светлана покачала головой. Не верила, что все так серьезно. Слишком хорошо она знала Демина.

– Женька! – пробормотал Илья, постепенно возвращаясь к жизни. – Я все помню! Мы едем ко мне! Ничего не отменяется! Вы со Светкой меня подождете часик, кофе попьете, а я ненадолго…

– Ну уж дудки! – запротестовала многоопытная Светлана. – Я поехала домой! Останови у метро!

– Да ты что! – закипятился Илья. – Я же говорю – час! Один час! Обещаю!

– Останови у метро!

– Черт побери! – осерчал Демин. – Ну что ты за человек такой! Ты можешь понять, что у меня сегодня все решается…

– Вот и решай, – сказала Светлана мягко. – А завтра встретимся и все наши рабочие вопросы обсудим. В рабочей обстановке. Договорились?

– Женька! – обернулся ко мне Илья. – Ну ты-то мне веришь?

Если честно, то нет. Но всегда ли мы отвечаем честно?

– Да, – кивнул я.

А что я еще мог ему сказать?

– Спасибо! – с чувством произнес Илья. – Ты настоящий друг! Не то что бабы эти!

Светлана даже не обиделась. Когда общаешься с Ильей Деминым, обижаться бесполезно.

– Светку довозим до метро, – обрисовал диспозицию Илья. – Тебя я высажу у своего дома. На, держи ключи. Поднимешься ко мне в квартиру, а через час я приеду. Если я опоздаю хотя бы на минуту, Женька, можешь считать меня сволочью!

* * *

Сволочь Демин не приехал ни через час, ни через два, ни через три. Он вообще не появился. И даже на его мобильник я не мог дозвониться. Вежливый голос раз за разом сообщал мне о том, что телефон абонента отключен или абонент временно недоступен, что лично для меня означало одно и то же. Я томился, но уйти из деминской квартиры не мог. Вам знакомо это чувство – когда кого-то ждешь, а тот человек все не появляется, и чем больше времени проходит, тем больше веришь, что вот еще минута, три или пять, ну совсем немного – и он появится, а ты, не проявив терпения и не прождав вот эту последнюю минуту, в итоге, как оказывается, ждал зря? Да у меня еще оставались ключи от деминской квартиры, а на город уже накинула свое черное одеяло ночь, и я все никак не мог решиться уйти.

В деминском домашнем баре я обнаружил бутылку дорогого коньяка, с чувством мщения и одновременно с осознанием правильности совершаемого мною откупорил ее и через час с небольшим, когда делиться с кем-нибудь тем коньяком не было никакой возможности по причине полного отсутствия последнего, я несуетно и незаметно для самого себя заснул в роскошном кресле.

Проспал я до самого утра, а проснулся оттого, что у меня затекло тело. Чувство было такое, будто всю ночь кто-то беспощадный бил меня.

Часы показывали половину девятого. За окном было светло. Где-то совсем близко гудел многомиллионный город-муравейник. Жизнь сейчас представлялась мне премерзкой штукой. Во-первых, меня подставил Демин. Во-вторых, после выпитого накануне болела голова. С первым поделать уже ничего было нельзя. Вторая проблема худо-бедно решалась. Я извлек из деминского холодильника бутылку пива и уже через пару минут понял, что не все в этой жизни так плохо. Когда я окончательно утвердился в этой мысли, в дверь позвонили. Блудливый котяра, раскаявшийся и пришибленный, вернулся с ночной прогулки.

– Подонок! – громко сказал я через дверь. – Ты уволен с сегодняшнего дня!

Я был озлоблен и несправедлив.

Когда дверь распахнулась, я увидел перед собой милиционера. И сразу понял, почему Демин не пришел, как обещал.

– Что с ним?! – выпалил я.

– С кем? – отшатнулся милиционер.

– С Ильей! Деминым! Что с ним?!

Служивый пятился, и я, испугавшись, что он сейчас скроется, так ничего мне и не сказав, взял его за грудки и хорошенько встряхнул.

– Т-товарищ К-колодин! – пробормотал милиционер. – Т-товарищ Колодин!

Он узнал меня. И, кажется, пребывал в шоке.

* * *

Народная примета: милиционер на пороге вашего дома рано утром – это к несчастью. Если у вас когда-нибудь было наоборот – сообщите мне об этом отрадном факте немедленно, звоните нам прямо на передачу. Телефон указан в конце, в титрах.

Нет, с Деминым, слава богу, ничего не произошло. Точнее, не из-за Демина вовсе служивый заглянул в его квартиру. Этим утром на плошадке первого этажа, прямо напротив лифта, застрелили какого-то мужика. Вот вам и несчастье. А я что говорил?

– Не Демина убили! – сказал мне милиционер. – Совсем другого человека! Не ваш это товарищ!

Он говорил, четко произнося слова и явно стараясь донести до меня это обстоятельство – что не Демин, мол, – со всей возможной тщательностью. Наверное, он очень не хотел, чтобы я снова на него набросился, требуя подробностей.

Я заволок его в квартиру, усадил за стол, извлек из деминского бара бутылку водки, налил водку в стаканы – в каждый грамм по сто.

– За Демина! – сказал я с чувством. – За второе его рождение, можно сказать! Он меня подвел вчера… Очень сильно! Я разозлился и призывал на его голову тридцать три несчастья. Убить был его готов. А вот тебя на пороге увидел – и сердце у меня оборвалось. Думал – хана Илье. Нелепо так все. Несправедливо. И вдруг ты говоришь – не он!

Я счастливо вздохнул.

– Не он, – признал очевидное милиционер и осторожно отодвинул от себя стакан с водкой. – Извините, я не могу. У меня служба.

– Понял! – кивнул я и наполнил его стакан до краев.

– Вы не поняли…

– Понял, – успокоил я его. – Ты на службе, тебе тут рассиживаться некогда, некогда цедить водочку по капле, вот я тебе сразу полный стакан и налил. Ты что, с Колодиным пить отказываешься?

Он подумал мгновение, махнул рукой и сказал:

– Выпью!

– Вот и молодец. Как звать?

– Кого?

– Во, блин! – засмеялся я. – Недаром, видать, про милицию анекдоты рассказывают. Да тебя, конечно, кого же еще!

– Николай, – зарделся служивый.

– Давай, Колян, выпьем за моего товарища. Я-то думал, его уже нет. А он есть. Значит, долго жить будет. Подлец он, конечно, редкий. Да ладно, пусть живет!

Мы выпили. Милиционер смотрел на меня так, будто хотел расцеловать, да не решался.

– А вот ты мне скажи, Колян, с какой радости ты тут появился, если с Деминым все в порядке?

– Так ведь опрос жильцов, – ответил на это милиционер. – Так положено. Может, видел кто что-то или слышал. Обычное дело. Квартиры обходим. Вы, кстати, ничего не слышали?

Я наклонился, поднял с пола пустую бутылку из-под коньяка и поставил ее на стол перед собеседником.

– Да, это серьезно, – оценил Николай. – В свидетели вас не возьмут, это точно. Да оно и к лучшему.

– Почему же к лучшему? – не понял я своего счастья.

– Вы же звезда. И вдруг даете показания где-нибудь в прокуратуре. Или в суде. Так не бывает.

– Разве?

– Ну нельзя так! – горячо сказал Николай. – Вас вызвать для дачи показаний – это все равно что президенту нашему повестку прислать! Разве так бывает?

– Я такого не слышал, чтобы президента, – признался я. – У нас, слава богу, не Америка, чтоб президенты показания давали.

– А я о чем! – с готовностью поддакнул мой собеседник. – Надо же и честь знать!

Я налил ему второй стакан.

– Погодите! – засуетился милиционер. – Давайте я у вас автограф сначала возьму! А уж потом продолжим. А то мы с вами сейчас насобачимся, и я про автограф забуду.

– Невелика беда.

– Э-э, не скажите! Все-таки Колодин! Я же говорю: считай, что с самим президентом водку пью. Ну и алиби, ясное дело. Приду сегодня домой, к примеру, на бровях, мне претензии, а я им в ответ ваш автограф. А?

– Да, – оценил я. – Впечатляет.

Я прошел к деминскому бару, выбрал там бутылку коньяка подороже, вернулся к столу. Взял фломастер, размашисто расписался на этикетке.

– На! Дарю!

– Это сколько ж оно стоит! – сказал потрясенный столь щедрым подарком Николай.

– Баксов пятьсот.

– Да ну!

И тут в дверь позвонили. Я на цыпочках прокрался к двери, посмотрел в глазок. За дверью маялся Демин. Я стремительно вернулся в комнату.

– Коля, выручай! – зашептал я. – Там, за дверью, мой товарищ. Тот самый, который в этой квартире живет. Надо бы его проучить хорошенько. Я сейчас спрячусь, а ты ему дверь откроешь и скажешь, что у него тут обыск. Договорились?

– Угу! – радостно кивнул мой собеседник.

– Тогда вперед!

Я подтолкнул его в направлении прихожей.

– А звать как вашего товарища? – спросил милиционер.

– Демин его фамилия! Илья Демин!

Я встал так, чтобы меня не было видно с лестничной площадки. Николай открыл дверь.

– Илья Демин? – осведомился он тоном, каким обычно его коллеги обращаются на городских улицах к лицам кавказской национальности. – Очень вовремя! Мы тут у вас обыск проводим!

Главное, что все было очень по теме. Преуспевающий администратор популярной телепрограммы, каждодневно устраивая хозяйственные дела вверенного ему коллектива, расплачиваясь наличкой, раздавая направо-налево взятки и, само собой разумеется, приворовывая, не может не держать в голове одной неизбежной мысли: к нему всегда могут прийти. Вот и пришли. Свершилось.

Я услышал, как шумно вздохнул на лестничной площадке Демин.

– Женька! – сказал Илья. – Выходи из засады! Опять эти твои штучки!

Вы знаете, в чем заключается сложность общения с людьми, каждодневно участвующими в розыгрышах других людей? У них к розыгрышам вырабатывается устойчивый иммунитет. Невосприимчивыми становятся.

Я вышел из своего укрытия, намереваясь высказать Демину все, что о нем думаю. И не сказал. Имели ли вы когда-нибудь удовольствие видеть лицо абсолютно счастливого человека? Ну вот по-настоящему счастливого. Как у Демина в это утро.

– Ты, наверное, сердишься на меня, – сказал Илья.

– Ну что ты! – совершенно искренне ответил я. – У тебя тут такой превосходный коньяк – просто праздник души. Я неплохо провел время.

Еще пару минут назад я действительно на него сердился. А сейчас – нет. Не мог. Влюбленный – тот же больной. Илья заболел. Причем очень серьезно. Никаких сомнений.

* * *

Живешь себе без особых проблем, работаешь, должность какую-то занимаешь, и ведь не рядовой исполнитель, сынишка где-нибудь в школе на вопрос о роде занятий отца отвечает что-то вроде: «Он у меня начальником работает, и у него есть подчиненные», и все так ровненько складывается, достойно получается, о неприятностях и проблемах каких-то неожиданных даже не задумываешься, а они тут как тут. Началось. И не отвертеться.

Пал Семенычу Ноздрякову предстояло испытать на себе превратности судьбы. Почему неожиданности разные да нелепицы всякие одних стороной обходят, а к другим просто льнут? Случайность? Очень даже может быть. Но только не на программе «Вот так история!». У нас случайностей не бывает. У нас все начинается с письма или телефонного звонка. С предложения кого-нибудь разыграть, в общем. Пал Семеныча предложили разыграть его сослуживцы. Те самые подчиненные, над которыми он начальствовал. Руководителем он был неплохим, наверное, считал, что каких-то особенных проблем для своих подчиненных он не создает, но уж больно сухим человеком Ноздряков был, из тех, о ком говорят: «Он всегда застегнут на все пуговицы». Ни шутки, ни улыбки, ни поздравления по случаю рождения дочери. Сухарь, словом. Не наш человек. Не свойский. И это подчиненных напрягало. А вы говорите – случайность.

Единственным условием нам поставили – никого не выдавать. Боялись подчиненные, что Пал Семеныч Ноздряков съест их после с потрохами. А нам-то что? Нам не жалко. Конфиденциальность мы гарантируем. Нам жертвы не нужны. Мы сами кого хочешь можем жертвой сделать. Мы лишь попросили подчиненных Ноздрякова помочь нам в подготовке к съемкам. Чтобы в его отсутствие сделать все, что нужно. Помогали нам, надо сказать, истово. Наверное, очень хотели увидеть своего шефа в новом обличье.

В отдел к Ноздрякову как раз требовался новый сотрудник. Мы решили воспользоваться случаем. Этим сотрудником будет наша Светлана. Вообще-то она в нашей съемочной группе трудится звукооператором. Но иногда мы ее вводим в кадр. Снимается она очень редко, да еще перед каждой съемкой наши гримеры над ней колдуют, так что у разыгрываемого человека узнать Светлану шансов практически нет. Вот ей и предстояло на этот раз стать соискателем вакансии.

В день съемок Пал Семеныч Ноздряков вошел в свой отдел в восемь часов пятьдесят восемь минут, как это бывало каждый день, за исключением праздников, выходных и законного летнего отпуска, который у Пал Семеныча ежегодно имел место быть с седьмого июня по восьмое июля. Если бы Пал Семеныч появился в отделе в восемь пятьдесят семь, к примеру, или в восемь пятьдесят девять – это означало бы, что в семье, в стране или в мире произошел какой-то катаклизм. Но он появился тогда, когда появился, при этом лицо его сохраняло обычное сдержанно-напряженное выражение, а своим изнывающим от ожидания грядущих неординарных событий подчиненным он адресовал традиционное «Доброе утро!», произносимое как бы в пустоту, мимо всех, и это показывало, что Ноздряков ни о чем не догадывается.

Наша камера стояла в смежной комнате, за разделяющей две комнаты дверью. В двери мы проделали отверстие, которое закрыли зеркалом – идеальные условия для съемок.

Пал Семеныч проследовал на свое рабочее место, никого персонально не удостаивая взглядом, а когда сел за стол и поставил рядом со столом свой кожаный портфель, часы над его головой показали ровно девять.

– Альбина Григорьевна! – уже на первой секунде нового трудового дня произнес Ноздряков. – Пожалуйте сводку за вчерашний день, будьте добры!

Между прочим, Альбина Григорьевна завтра рано утром на Мальту улетает, а ею еще не приобретены купальные принадлежности, но какое до того дело Ноздрякову? Будет эта Альбина до семнадцати ноль-ноль на работе париться, потому что заранее знает, что к шефу с просьбой отпустить ее сегодня пораньше даже не подходи. Не то чтобы он человеком был таким уж плохим, просто не понимает он, как это – с работы пораньше? Ведь существует утвержденный руководством график, и этот график, если разобраться, есть конституция, воинский устав и моральный кодекс строителя коммунизма одновременно и никак иначе, и если там написано, что конец рабочего дня наступает в семнадцать ноль-ноль, так он, следовательно, в семнадцать ноль-ноль и наступит, если этому не помешает Третья мировая война или землетрясение силой как минимум шесть баллов по шкале Рихтера.

– И подготовьтесь, пожалуйста, к планерке, товарищи! – объявил Ноздряков, по-прежнему ни на кого не глядя.

Планерка – это святое. На планерке отчитывались о проделанной работе и получали новые задания. Ноздряковские планерки коллектив тихо ненавидел. Но вслух никто не роптал. Потому что было чревато.

Сегодня планерки не будет. Не состоится. Светлана уже шла по коридору сего почтенного заведения, и спокойной, привычно-размеренной жизни Ноздрякову оставалось ровно столько, сколько требовалось Светлане на преодоление последних семидесяти метров пути.

Ноздряков как раз углубился в изучение представленной Альбиной Григорьевной сводки за вчерашний день, когда дверь распахнулась и на пороге возникла Светлана.

– Это финансовый департамент? – спросила она неуверенным тоном человека, который пришел устраиваться на работу, на успех не очень-то рассчитывает и потому чувствует себя крайне неуверенно.

В комнате присутствовала целая дюжина людей, но никто Светлане не ответил, поскольку право голоса тут имел один только Пал Семеныч Ноздряков – отец, командир, духовник и царь в одном лице. Как скажет – так и будет. Скажет, что это и есть финансовый департамент, – так тому и быть. Скажет, что никакой это не департамент и уж тем более не финансовый, – и тут никто его поправить не посмеет. Принцип единоначалия в самом крайнем своем проявлении.

Ноздряков оторвал взгляд от бумаг, поднял голову, посмотрел на Светлану и ответил:

– Да, это финансовый департамент.

Шоу началось.

Светлана переступила порог, закрыла за собой дверь. При этом дверная ручка осталась у нее в руке.

– Ой! – смутилась Светлана. – Извините!

– Ничего, – сухо сказал Ноздряков.

Он еще даже не представлял себе, какой кошмар его ожидает.

– Я к вам, – объявила Светлана. – Вы – Павел Семенович?

– Да, – не стал отрицать очевидное Ноздряков.

– Я по поводу работы.

– Вы присаживайтесь, пожалуйста.

– Спасибо.

Светлана осторожно опустилась на предложенный ей стул. Хотя наши механики, готовившие реквизит к съемкам, предупреждали Светлану о поджидающих ее опасностях и про этот стул она все знала наперед, все-таки, когда стул под ней развалился, она шлепнулась на пол совсем по-настоящему и даже ушиблась, насколько я мог судить, наблюдая за происходящим из соседней комнаты. Брови у Пал Семеныча поползли вверх.

– Извините, – сказала Светлана.

Альбина Григорьевна из-за ее спины делала какие-то знаки своему шефу, но Ноздряков этого пока не замечал. Впрочем, и от общения со Светланой он отвлекся очень скоро. Один из его сотрудников, вознамерившись сделать копию, включил копировальный аппарат, внутри которого тотчас что-то громко хлопнуло, посыпались искры и повалил дым.

– Пожа-а-ар! – истерически завопил кто-то.

Все, побросав работу, бросились на борьбу с огнем. Одна только Светлана осталась у ноздряковского стола, без интереса наблюдая за происходящим, как будто подобное было ей не в диковинку. Через несколько минут пожар с помощью подручных средств был потушен, но копировальному аппарату это помочь уже никак не могло – оплавившийся пластиковый короб, обильно политый водой, теперь мог использоваться только как учебное пособие на курсах по технике безопасности. На самом деле принадлежащий фирме копировальный аппарат мы заменили своим, совершенно негодным, но Ноздряков о том, естественно, не знал.

Он вернулся к своему столу, где его поджидала Светлана, и по его лицу нельзя было прочесть ничего – командир и в бою должен оставаться командиром, никаких эмоций. Я вполне допускаю, что одной из любимых историй, услышанных Ноздряковым в детстве, тогда еще не Пал Семенычем, а просто Павликом, была история про геройского маршала Жукова. Жуков был на передовой, тут вдруг прорвались немцы, вот-вот кольцо окружения замкнется. В комнату к Жукову врывается штабной офицер с перекошенным лицом, кричит: «Немцы прорвались!»

Что ему на это Жуков отвечает? Он отвечает: «У вас пуговица на гимнастерке не застегнута, товарищ офицер. Выйдите, застегнитесь, потом войдите и доложите по всей форме».

Офицер вышел, охолонул малость, потом доложил Жукову о прорыве немцев – все чин-чином. Товарищ Жуков отдал необходимые распоряжения, немцам в итоге в тот раз накостыляли, Жуков остался жив, наши победили – такие вот дела. В общем, на Ноздрякова пожар, как казалось, не произвел ни малейшего впечатления. Лично я оценил его выдержку.

– Так что там у нас? – осведомился Ноздряков у Светланы.

– Я по поводу работы, – напомнила она.

Альбина Григорьевна вновь бешено замахала руками, совершенно случайно зацепив стоящий на столе небольшой аквариум. Аквариум кувыркнулся со стола, грохнулся на пол и разлетелся на осколки. Рыбки теперь казались золотистыми искрами, мечущимися по полу.

– Что такое? – обернулся к Альбине Ноздряков.

Но та поспешно прикрыла свое лицо какой-то газетой.

– Альбина Григорьевна! – возвысил голос не привыкший к игре в прятки Ноздряков.

– Только не здесь, Павел Семенович! – залепетала несчастная, по-прежнему пряча лицо. – Давайте выйдем в коридор.

И по стеночке, по стеночке – к выходу. Заинтригованный Ноздряков не знал, что и подумать. Подобное он видел впервые. Все обычно в их департаменте было чинно и благородно, и вдруг такие вот фортели. Конечно, отправиться следом за Альбиной в коридор на глазах у всего департамента было Ноздрякову как бы не к лицу, но, с другой стороны, он все-таки тут начальник и быть в курсе всего происходящего – его наипервейшая обязанность. Он помялся, помялся, да и вышел в коридор. Прямо под объектив нашей второй камеры. Мы снимали происходящее из-за приоткрытой двери одного из кабинетов дальше по коридору.

– Пал Семеныч! – с жаром произнесла Альбина и даже прижала руки к груди, как это делают актрисы в провинциальных театрах, когда режиссеры требуют от них изобразить крайнюю степень волнения. – Не разговаривайте с ней ни в коем случае! Отказывайте ей сразу же! Прямо с порога!

Альбина играла классно. Она единственная из всего коллектива решилась нам подыграть, не задумываясь о грядущих для себя последствиях. Все ее коллеги, как мы и договаривались, потом будут делать вид, что были не в курсе.

– Что такое? – нахмурился Ноздряков. – Вы ее знаете?

Альбина картинно закатила глаза.

– Знаю ли я ее! Уж насмотрелась на ее выкрутасы будь здоров!

– На какие такие выкрутасы? – еще больше нахмурился Ноздряков.

– Я не знаю, как это называется, – жарко зашептала Альбина, так что Ноздрякову волей-неволей пришлось склонить к ней голову, отчего при взгляде со стороны эта парочка обрела вид заговорщицкий и почти интимный. – Но есть такие люди, которые притягивают к себе несчастья. Я когда-то работала в одном коллективе с этой ведьмой, прости господи. Что там творилось! Нас постоянно лишали премий, у нас за два месяца случалось три пожара, от нашего начальника ушла жена, еще у одного сотрудника угнали машину, а другой сотрудник нашел в магазине барсетку с десятью тысячами долларов…

– Ну доллары-то вам чем не нравятся? – скрипнул зубами ничего не понимающий Ноздряков.

Альбина скорбно посмотрела на шефа, вздохнула и сказала таким тоном, будто перед ней был неразумный ребенок:

– Там милиция спецоперацию проводила. Воришку какого-то вычисляла. Доллары были особым веществом обработаны. Ну такое, знаете, которое светится в ультрафиолетовых лучах. А барсетку по случайности взял не воришка, а наш сотрудник. Четыре года.

– Что – четыре года? – нехорошо удивился Ноздряков.

– Четыре года дали бедолаге. Хотя он был вовсе ни при чем. Говорю же – сплошные несчастья. И я сразу после того случая уволилась.

– Почему?

– А оно мне надо, Пал Семеныч? Зачем же ждать, пока с тобой что-то нехорошее случится?

Альбина выразительно посмотрела в глаза своему шефу.

– Что за чепуха! – сказал Ноздряков с досадой. – Какая-то ведьма! Какая-то барсетка!

– Пал Семеныч! В таком случае я увольняюсь!

Вот только сейчас Ноздрякова и проняло. Он знал, что хорошая работа и приличная зарплата на дороге не валяются и люди обычно стараются не делать резких движений, чтобы не потерять ни того ни другого, а тут вдруг – «увольняюсь»!

– Что такое? – сухо осведомился он.

А у самого во взгляде уже угадывались первые признаки беспокойства. Я видел его лицо на экране монитора и понимал, что зерна сомнения уже посеяны и очень скоро должны дать плоды.

– Я уволюсь, если она будет работать у нас! – твердо сказала Альбина. – Хотя есть средства, конечно, мне уже позже сказали…

И тут за дверью раздались грохот и крики. Стремительно бледнеющий Ноздряков рванул ручку двери. Его глазам предстала жуткая картина. Часть подвесного потолка оборвалась и обрушилась – как раз на его, Ноздрякова, рабочий стол.

– Я же вас предупреждала! – проскулила за его спиной Альбина.

Светлана скромненько мяла в руках кружевной платочек.

– М-м… – промычал Ноздряков, намереваясь сказать ей, что вопрос о принятии на работу они сегодня обсудить не смогут, но слова из звуков у него не складывались, и он растерялся еще больше, обнаружив, что не может говорить.

А тут и телефон зазвонил. Кто-то поднял трубку.

– Алло! Вас, Пал Семеныч!

Ноздряков подошел к аппарату, переступая через рухнувшие конструкции.

– Павел Семенович Ноздряков? – строго спросил женский голос.

– Да.

– Саша Ноздряков из четвертого «Б» – ваш сын?

– Д-да, – на всякий случай начал заикаться Ноздряков.

– Мы его отчисляем!

– П-почему?

Лицо Ноздрякова пошло пятнами.

– Он тесты не прошел.

– Какие тесты?

– На интеллект.

Вообще-то до сих пор у Саши Ноздрякова с интеллектом все было слава богу. Мальчик развитой не по годам. Папу просто в тупик ставил своими вопросами. И вот на тебе.

Ноздряков-старший с ненавистью посмотрел на Светлану. Мне показалось даже, что он уже подумывает о физической расправе.

– Ну как же так – «отчисляем»? – сказал в трубку Ноздряков, а сам тем временем нервными жестами показывал Светлане, что ей следует удалиться – не будет у них разговора, у них тут потолок обрушился и вообще как-то не до разговоров, не ко времени это все.

– Я по поводу работы, – несмело напомнила Светлана, как будто это могло что-либо изменить.

– У вашего сына ай-кью стремится к нулю, – произнес в трубке строгий и бескомпромисcный голос. – Наши медики не исключают, что это наследственное…

– Вон! – тихо и страшно сказал Ноздряков.

Светлана все поняла и попятилась к двери.

– Вот вы говорите – наследственное, – снова обратился к голосу в телефонной трубке Ноздряков, но там уже слышались только короткие гудки.

Наверное, строгая дама обиделась на не к ней обращенное «вон!».

Ноздряков неуверенно опустил трубку на рычаг и невидяще-ненавидящим взором обвел подчиненный ему коллектив. Кажется, он сейчас решал, что ему с этими людьми делать – увольнять поодиночке или всех скопом, а может, запереть в этой комнате, да и спалить к чертовой бабушке! При взгляде на него можно было поверить в то, что он готов на любое безумство. Это пока у человека все в порядке, его можно не опасаться. А если вдруг несчастья одно за другим посыпались и у клиента поехала крыша – пиши пропало!

Окончательно слететь с катушек Ноздрякову не позволила Альбина.

– И вы думаете, что все закончилось, раз вы ее выгнали? – спросила она. – Ничего подобного! Мы теперь все закодированы. Все, кто находился в одном с ней помещении. Это как сглаз. Как порча. И есть только одно средство…

Тут дверь открылась, и в комнату вошел мрачный дядька с переговорным устройством в руке. За его спиной маячили автоматчики в камуфляже и черных масках.

– Налоговая полиция! – сказал мрачный дядька. – Всем оставаться на местах! Кто тут самый главный?

Наверное, сейчас Ноздряков впервые в жизни пожалел о том, что он – начальник. Был бы вахтером или вовсе, к примеру, каким-нибудь там ассенизатором – вот была бы красота! А уж если безработным, так это совсем предел мечтаний. Но вот не повезло в жизни, он – начальник. Сколько тому мужчине за какую-то там барсетку дали? Четыре года? Здесь четырьмя годами не обойдется. Вон как этот мужик недобро взглядом сверлит. Прямо змей какой-то.

– Кто начальник? – возвысил голос «змей».

– Я! – обреченно признался Ноздряков, окончательно уверовавший в то, что счастья на земле нет.

Попробуй не поверь, если ксерокс сгорел, потолок обрушился, сына вытурили из школы по причине унаследованного от непутевых предков слабоумия, а тебе самому угрожают десять лет отсидки.

– Выемка документов! – зло сказал «змей». – В рамках расследования уголовного дела!

Он говорил и при этом рубил рукой воздух. Ноздрякову почему-то подумалось, что теперь он знает, как рушатся карьеры и ломаются судьбы.

– Предъявите финансовую документацию! – потребовал «змей».

Автоматчики теснились в дверях, являя собой зримое доказательство тезиса о неотвратимости наказания. Ноздряков неуверенным движением выложил на стол перед «змеем» несколько толстенных палок. Он понимал, что несчастья еще только начинаются. Пришла беда – отворяй ворота.

Взгляд Ноздрякова бесцельно-бездумно скользил окрест, как вдруг наткнулся на Альбину. Какой-то рычажок тотчас же соскочил в голове у Ноздрякова. Так, наверное, поменялся в лице Ньютон, когда ему на голову свалилось яблоко. Миг озарения. Момент истины.

– Послушайте-ка, Альбина… э-э-э…

Он запамятовал отчество своей подчиненной, чего с ним не случалось никогда прежде. Оно и понятно – проблемы у человека.

– Григорьевна я, – участливо подсказала Альбина, не помнящая зла.

– Так что вы там говорили, Альбина… э-э-э… Григорьевна, про это вот… про женщину эту… про порчу, в общем?.. Что средство, мол… Что знаете, как…

– Знаю! – с жаром ответила Альбина и прижала руки к груди. – Ой, знаю! Надежно! Стопроцентно! Комар носа не подточит!

– Так-так-так! – засуетился Ноздряков.

Он покосился на «змея», который чуть в стороне перебирал с невозмутимым видом бумажки.

– Значит, тут все дело в том, что нужно ее биополе развернуть, – быстро-быстро зашептала Альбина. – Перпендикулярно его поставить!

– А как? – спросил готовый поверить во что угодно Ноздряков.

– Дело ведь в нашей психике! В мозгах! Понимаете?

– Естественно! – поддакнул стремительно приближающийся к подготовленной для него ловушке Ноздряков.

– Так вот надо сделать так, чтобы было перпендикулярно относительно мозга! Чтобы лучи не пересекали, а как бы шли вдоль! Понимаете?

– Да! То есть нет! То есть отчасти!

– Ну вот так вот! Вот так надо сделать!

Альбина схватила себя за уши и потянула их так, чтобы они торчали перпендикулярно голове. И еще она высунула язык – чтобы тоже, значит, перпендикулярно.

Я услышал, как рядом со мной засмеялся наш оператор, и погрозил ему кулаком.

Ноздряков оторопело глядел на Альбину. И сомневался.

– Ну что же вы! – сделала страшные глаза Альбина.

– Пошли вы к черту! – пробормотал совершенно деморализованный Ноздряков.

– Вы что-то сказали? – оторвался от бумаг «змей».

Под его взглядом несчастному Ноздрякову захотелось умереть. Тут же, на месте. И вдруг он понял, что если уж он даже умереть готов, то все остальное – это тьфу, растереть и забыть! И едва только «змей» снова отвлекся, Ноздряков схватил себя за уши и высунул язык. Мы сейчас его снимали, а надо было бы снимать его подчиненных. Видели ли вы когда-нибудь выражение лиц подчиненных, на глазах у которых только что окончательно сбрендил горячо нелюбимый ими шеф?

Мой оператор беззвучно засмеялся.

– Что же вы мне голову морочите? – недовольным голосом произнес «змей». – Нас фирма «Орфо Лимитед» интересует, а у вас вовсе даже наоборот – ООО «Финансовые ресурсы». Не к вам мы шли. Ошибочка вышла. У вас этаж какой?

– Ч-ч-четвертый, – пробормотал вконец растерявшийся Ноздряков.

– Ну вот! Ну правильно! А нам ведь пятый этаж нужен!

«Змей» поднялся и пошел к двери. Так уходят прочь несчастья.

– Хе-хе-хе! – несмело заблеял Ноздряков.

Глуповатый смешок, да еще он уши руками по-прежнему оттягивал. Вы когда-нибудь видели в таком состоянии человека с двумя высшими образованиями, руководителя департамента, отца немаленького уже ребенка? Если нет, включите телевизор, когда будет идти наша программа. Мы непременно покажем этот сюжет.

Я уже было хотел скомандовать: «Заканчиваем съемку!» – как вдруг там, в комнате, где все и происходило, не выдержала Альбина. Она не засмеялась даже, а расхохоталась. Сложилась пополам. А как иначе можно было реагировать на столь нелепый вид дорогого шефа?

Ноздряков отпустил наконец свои пунцовые уши. Обвел взглядом присутствующих. И вдруг засмеялся тоже. Нормальный мужик, оказывается!

– Все! – сказал я. – Конец съемке!

* * *

Мне позвонил Мартынов.

– Женька! Привет!

У вас бывает так – чтоб голос будто откуда-то из прошлой жизни? Давным-давно что-то было, уже и забылось вроде, и вдруг – телефонный звонок, голос в трубке, и ты думаешь про себя: е-мое, как же ты про этого человека мог забыть, как же мог не позвонить ему, ну на Новый год хотя бы, ведь он же… ведь вы же… ведь с ним же…

– Здравствуйте! – сказал я. – Я чувствую себя полной скотиной!

– Почему? – искренне удивился Мартынов.

– Не звонил вам. Будто вовсе забыл о вашем существовании.

– Это неправда – что забыл, – сказал Мартынов. – Ведь так? Просто дел у тебя невпроворот. Программа за программой выходит, я тут по телевизору наблюдаю. Смеюсь, слушай! Это еще у меня не всегда выпадает свободное время, чтоб твою программу посмотреть, а мои домочадцы – те у-у-у!.. Ты как насчет того, чтобы встретиться? Мы ведь не виделись с тобой… сколько?

– Вечность!

– Правильно! – подтвердил Мартынов. – Значит, сегодня?

– Конечно.

Я почему-то чувствовал себя виноватым и потому не стал упрямиться, хотя как раз на сегодняшний вечер у меня была запланирована целая куча дел.

– Где мы встретимся? – спросил я. – Тут один новый ресторан открылся…

– Я согласен, – тотчас же отозвался Мартынов. – Только ты за мной заезжай.

– В прокуратуру?

– Да. Я тебе пропуск выпишу…

– Зачем же пропуск? – сказал я беззаботно. – Я из машины вам позвоню, вы выйдете, и поедем.

– Я пропуск тебе выпишу, Жень, – повторил Мартынов. – И ты ко мне зайдешь.

И только тут до меня дошло, что ни в какой ресторан мы с ним сегодня не поедем и Мартынов мне позвонил не потому, что по мне соскучился, – не может тратить время на посиделки в ресторане такой человек, как Мартынов, уж я-то его знал, да только вот подзабыл немного.

– Что-то случилось? – спросил я, приглушив в голосе былую веселость.

– Ты приезжай к пяти, – сказал мне на это Мартынов.

Значит, не по телефону. Только при личной встрече.

* * *

Есть такая банальная до неприличия фраза: «Он нисколько не изменился за то время, что мы с ним не виделись». Так вот Мартынов нисколько не изменился за то время, что мы с ним не виделись. Ежик седых волос. Внимательный взгляд. И непроходящая усталость в том взгляде. В прокуратуре Мартынов дослужился до больших звезд, а служба его при этом, похоже, легче и спокойнее не стала.

– Привет, телезвезда ты наша! – Он обнял меня и подтолкнул к столу. – Чай будешь?

Какой там чай! Я замотал головой. Он обнаружил мое состояние и засмеялся.

– Женька, ты словно в кабинет к стоматологу пришел!

– Как будто это самое страшное место на земле! – буркнул я.

– Как жизнь вообще?

– Работаем.

– Здоровье?

– Не жалуемся.

– Творческие планы?

– Разрабатываем.

– Коллектив?

– Сплачиваем.

– Проблем в коллективе нет?

Я понял, что мы находимся где-то на подступах к главному. Что-то такое рядом, ради чего меня Мартынов к себе и пригласил.

– Проблем нет, – сказал я. – А что такое?

– Все спокойно, да?

– Более чем.

– И никто из твоих сотрудников лично для тебя проблем не создает?

Мартынова я знаю давным-давно. Он меня вытаскивал из таких передряг, когда казалось, что ничто помочь мне уже не в силах. Вытаскивал не по службе, а по дружбе, просто от хорошего ко мне отношения. И если он мне сейчас задавал такие вопросы, это означало, что у меня возникли какие-то проблемы. Или не у меня, а у кого-то рядом со мной?

– Кто? – спросил я.

– Демин, – коротко ответил Мартынов.

Мы с ним были в настолько хороших отношениях, что юлить ему не было никакого смысла.

– Он у тебя администратором? – спросил Мартынов.

– Да.

– И каков он в работе?

– У него талант все организовывать.

– Так уж и талант? – ровным голосом произнес Мартынов, только в конце фразы изменением интонации обозначив знак вопроса.

– Действительно талант, – воздал я должное Илье. – Он может организовать все и всегда. Если для съемок нужно, чтобы посреди зимы в кадре пальмы зеленели – они будут зеленеть. Если нужно, чтобы «Запорожец» гонял быстрее «Мерседеса», – значит, будет такая машина изготовлена.

– Толковый мужик.

– Толковый, – признал я очевидное.

– Настоящий администратор.

– Настоящий.

– Финансовые вопросы он у вас решает? Или ты?

– А что такое? – насторожился я.

Когда прокуратура начинает интересоваться финансовыми делами, добра не жди.

– Я задал вопрос, – напомнил Мартынов.

– У нас фирма, – сказал я. – Нас трое учредителей: я, Илья и Светлана. Так что деньги вроде как общие.

– Финансовые документы кто подписывает? Чья подпись на платежках стоит?

Мартынова не обманешь и за общими фразами не укроешься. Он собаку съел на прокурорской работе.

– Я подписываю.

– А Демин, значит, совсем к этому никакого отношения не имеет?

– Ну, он тоже решает, – сказал я осторожно.

– Точнее! – попросил Мартынов.

– Поскольку он хозяйственными вопросами ведает, многое через него идет. Он приезжает ко мне, привозит счета…

– Какие счета?

– «Запорожец», к примеру, такой сделать, чтобы он быстрее «мерса» ездил, – это ведь кучу денег стоит. Находим фирму, которая движок новый поставит, подвеску усилит, ну, в общем, сделает из «Запорожца» какой-нибудь «Феррари», только замаскированный. Ребята это чудо сотворят, а потом нам счет выставляют.

– И ты платишь, – понимающе сказал Мартынов.

– Конечно, перечисляю деньги.

– А предварительно с теми ребятами кто договаривается? Демин?

– Демин.

– Значит, и от него там что-то зависит?

– Что от него зависит?

– Кому достанется заказ. И какую сумму вы заплатите.

– Ну при чем тут сумма? – поморщился я.

– При том, что заказ вам может обойтись дешевле, а может и дороже. Тебе известно такое слово – «откат»?

– Известно, – нехотя ответил я.

Откат – это когда ты проплачиваешь кому-то за что-то некоторую сумму, а тебе те люди в благодарность часть той суммы возвращают наличными в конверте, благодарят лично тебя за то, что ты дал им возможность заработать. То есть, по версии Мартынова, и наш Илья Демин запросто может с кем-то договориться. Он именно этих людей назначает исполнителями наших задумок, позволяет им заработать, а они при этом с молчаливого согласия Ильи завышают смету расходов, выставляют нам большие счета, позже возвращая Демину часть денег, «откатывая» ему за предоставленную возможность погреть руки.

– Он вообще ворует? – поинтересовался прокурор и посмотрел мне в глаза участливо.

Под его взглядом я смешался и пробормотал:

– Вы такие вопросы задаете!

Мартынов терпеливо ждал.

– Не знаю, – сказал я после паузы.

– Значит, ворует, – подвел итог Мартынов.

– Да в чем дело-то?! – не выдержал я.

– Понимаешь, Женя, когда возникают проблемы, всегда ищешь, в чем причина. Причина часто бывает в деньгах. Настолько часто, что эту версию в числе первых обычно и рассматривают. И вот я в случае с вашим Деминым как раз и хочу разобраться, где там деньги крутятся, большие ли деньги и кто вообще может быть заинтересован.

– Заинтересован – в чем?

Вместо ответа Мартынов выложил на стол передо мной фотографию. На фотографии был какой-то дядька. Мертвый. Фото с места преступления. Лицо дядьки показалось мне знакомым.

– Я хочу разобраться, кто может быть заинтересован в смерти вашего Демина, – сказал Мартынов.

– Но это же не Демин, слава богу.

– Не Демин, – кивнул Мартынов. – Этот человек был застрелен в подъезде жилого дома. В том самом подъезде, где ваш Демин и проживает.

Я медленно прозревал.

– Этого человека убили по ошибке, – продолжал Мартынов. – Не он должен был погибнуть. Кто-то другой. Мы стали этого другого искать. Намечать потенциальную жертву, так сказать. Прошерстили весь подъезд. И получается, что никто другой во всем подъезде не мог убийцу заинтересовать, кроме как твой администратор. Дело находится у нас на контроле. Я как только узнал о том, что там речь о ком-то из твоих людей идет, сразу же тебе позвонил.

А до меня уже дошло, почему лицо покойника на снимке показалось мне знакомым. Усы у него пышные и лицо округлое – что-то общее с Деминым действительно угадывается. Вот только у этого, на фотографии, небритость многодневная. Но мне никак не хотелось верить. Как будто мое неверие могло уберечь Илью от бед.

– А может, не по ошибке? – с жаром сказал я, тыча пальцем в фотографию. – Может, именно этого дядьку и хотели убить?

Мне очень хотелось, чтобы дело там было не в Илье. Но Мартынов покачал головой.

– Женя! Это бомж. Обычный бомж. Скорее всего он в том подъезде случайно оказался. Заночевал на чердаке. А утром из подъезда выходил, и его по ошибке шлепнули. Просто перепутали с вашим Деминым. А убивал его профессиональный киллер. Убивал из короткоствольного автомата, который находится на вооружении спецслужб. Очень редкая игрушка. У нас за весь прошлый год по всей России зафиксирован только один случай применения такого оружия. И вот теперь – второй. Женя, ты когда-нибудь слышал, чтобы рядовых бомжей убивали профессиональные киллеры, которые по тридцать тысяч баксов берут за выполнение заказа?

* * *

– Котик! Ну и что с того, что мы с тобой полгода не виделись? – говорил в телефонную трубку Илья. – У меня работы невпроворот…

Тут он увидел мое лицо и осекся. Я прошел через комнату, взял из рук Ильи телефонную трубку и бесцеремонно швырнул ее на рычаг.

– Что случилось, Женька? – спросил Илья.

– Ты влип! – сообщил я ему пренеприятное известие.

Он не принял мои слова за шутку, потому что видел мое лицо. С таким выражением на лице не шутят. С таким выражением приносят скорбные вести.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

– Алло! – сказал в трубке томный женский голос. – Могу ли я поговорить с Ильей Деминым?

– Не можете! – отрезал я. – Илья Демин погиб!

– Хам! – оценила женщина.

Я не стал ее разубеждать. Просто оборвал шнур телефона.

– Это чтобы нам не мешали! – сказал я Демину.

Он смотрел на меня так, как смотрят на внезапно свихнувшегося человека. Наверное, я действительно выглядел неважно.

– Ты помнишь ту историю? – спросил я. – Ну, когда я прождал тебя всю ночь в твоей квартире.

– Женя! – быстро сказал Демин. – Я перед тобой уже извинился!

Он даже отстранился от меня. Похоже, решил, что я вспомнил былые обиды и сейчас отделаю его под орех.

– Илья, дело не в том, что ты тогда дома не ночевал. Оно и к лучшему, может быть. Там мужика какого-то убили. Помнишь?

– Ага. Я шел, а он в целлофане уже лежал, упакованный. Меня еще милиционер в подъезд не хотел пускать…

– К черту милиционера! Ты хоть знаешь, что в том целлофане ты должен был лежать, а?

Хорошо еще, что он сидел в кресле, а не то завалился бы от внезапно подступившей слабости, чего доброго.

– Вре-е-ешь! – выдохнул Илья, а у самого глаза такие круглые сделались, что хоть вставляй в них металлические рубли советского образца.

Я выдернул из кармана бумажный листок и положил его на стол перед Деминым. Он даже не сделал попытки взять бумагу в руки и вообще смотрел на нее так, будто в этой бумаженции его, Демина, погибель как раз и заключалась.

– Что это? – сиплым голосом осведомился Илья.

Я плеснул в стакан минералки. Илья протянул было руку за стаканом, но воду я выпил сам.

– Это повестка, – сказал я. – Тебе вызывают в прокуратуру. Я сегодня был у Мартынова… Ты Мартынова-то помнишь?

– Помню.

– Вот он тебя и вызывает.

– Зачем?

– Посмотреть на тебя хочет. До сих пор не верит, что ты живой.

– Женя! – просительно произнес Демин. – Не надо так шутить! Пожалуйста!

У него был такой умоляющий взгляд, что, будь у меня нервишки послабее, я бы разрыдался от жалости к нему, честное слово.

– Мартынов говорит, что того мужика в твоем подъезде убили по ошибке. Он, тот бедолага, – никто, полный ноль, бомж.

– Бомж?

– Именно! И все проблемы у него оттого, что он немного похож на тебя. Усы, комплекция. Ну и еще он в то утро из подъезда выходил аккурат в то время, когда ты обычно на работу отправляешься. Теперь ты понял что к чему?

Я налил минералки и протянул стакан Илье. Он выпил воду жадными глотками висельника, которому была оказана последняя милость.

– Илья! – сказал я внушительно, глядя ему прямо в глаза. – Ты должен вспомнить, кому за последнее время дорогу переходил! Кто может на тебя зуб иметь? Обязательно должен вспомнить! И рассказать Мартынову, когда завтра будешь у него в прокуратуре!

– Ну не знаю я! – застонал Демин. – Ну кому моя жизнь нужна? Ты спятил, что ли? Я обычный завхоз, если разобраться…

– Мартынов говорит, что это из-за хозяйственных дел. То есть из-за финансовых. Платежки, «откат», наличка и прочая дребедень.

– Женька, но за такие суммы не убивают!

Демин подхватился с места, сгреб одну из папок на моем столе, раскрыл ее.

– Ты посмотри! – предложил он мне с жаром, демонстрируя при этом платежки. – Какие тут суммы! Тысяча баксов, две тысячи, три, пять! Ну не убивают за такое!

Он плакать был готов от того, что на него обрушилось. Не мог понять, за что ему такая напасть. Я был с ним согласен – он смерти заслуживал не более, чем окружавшие его люди. А убить вот именно его собирались. Несправедливо. Тут кто хочешь расстроится.

– Ты должен вспомнить! – упрямо повторил я. – От этого, может быть, зависит, сколько ты еще на этом свете проживешь.

– Не знаю я!

– Я тебе попробую подсказать. Нарисовать портрет твоего врага. Это кто-то из тех, с кем ты имел дело на протяжении последних месяцев. Ты сделал что-то такое, что ему, этому человеку, очень и очень не понравилось. Ну и еще… он должен распоряжаться немалыми деньгами, чтобы иметь возможность нанять дорогого киллера.

– Богатый, значит? – переспросил Демин.

– Вот именно.

– И я ему бяку сделал?

– Что-то вроде того.

– Елы-палы! – пробормотал потрясенный вдруг открывшейся ему истиной Илья. – Кто бы мог подумать!

– Ты его знаешь? – быстро спросил я.

– Ты понимаешь, Женька… – бормотал Илья и качал головой. – Я же не поверил просто. Я думал, что это пустой треп, понты. Она мне еще тогда сказала…

– Кто?

– Ну какая тебе разница! – поморщился Илья.

– Любовница? – не отставал я.

– Да я с ней всего-то пару раз и переспал, – отмахнулся Илья. – Какая же это любовница? Так, недоразумение одно. И вот она мне говорит, что хахаль ее нас рассекретил и грозился мне башку открутить. Вместе с прочими выступающими частями тела. Еще она сказала, что он мужик очень крутой. А я тогда посмеялся только. Откуда же мне было знать, что он действительно убить меня захочет?

* * *

Мы даже не стали дожидаться следующего дня. Я позвонил Мартынову и сказал, что есть важная информация. Еще я сказал, что могу привезти к нему Демина прямо сейчас. Он не возражал.

– Едем! – объявил я Илье.

Спустились вниз, к машине. Нам навстречу шла женщина. Я ее знал. Видел неоднократно на телевидении. Кажется, она работала в одной из аппаратных. Демин вдруг спрятался за меня и даже прикрыл лицо рукой, как будто у него внезапно разболелись зубы. Замаскировался. Когда мы сели в машину, я спросил:

– Это твоя пассия?

– Женька! – сказал он с непередаваемой тоской в голосе. – Ну почему все они считают, что вечер в ресторане и последующая ночь, проведенная вместе, дают им право на что-либо надеяться? Ну мало ли у кого что и с кем когда-то там было! Ну вот собачки, к примеру…

Он ткнул пальцем в направлении двух дворняжек, с неспешной обстоятельностью обследующих уличную урну.

– Допустим, случилась у двух псин собачья свадьба, прямо тут, на улице, – никто никого ведь после этого в загс не тащит. Отряхнулись и разбежались в разные стороны. Потому что природа! Только в этом дело. Ну почему же люди все обставляют плотным частоколом условностей?

– Потому что люди, – пояснил я, – а не собачки.

– То-то и оно, – загрустил Демин. – Прямо и не знаешь иногда, что делать.

– Жениться.

– «На всех жениться – паспорта не хватит». Русское радио. Там такой прикол озвучили.

Мы остановились на светофоре. И справа от нас машина остановилась, и слева. Демин завертел головой. Стекла у нас были тонированные, не очень-то снаружи разглядишь, кто тут в машине находится, а все-таки Илья ощутил беспокойство.

– А ведь ты рискуешь! – наконец осенило его. – Если меня действительно хотят убить, а ты находишься рядом, тебе ведь башку в два счета открутят на пару со мной.

– Не дрейфь! – посоветовал я. – И все обойдется.

Когда мы приехали в прокуратуру, обнаружилось, что пропуск выписан только на фамилию Демина. Я оценил предусмотрительность Мартынова. Он отсек меня от Демина в необидной форме. Не дал возможности присутствовать при его разговоре с Ильей. И там, в своем кабинете, в разговоре с глазу на глаз Мартынов с его опытом и профессионализмом раскрутит Демина в два счета.

– Ты там держись, – напутствовал я Илью. – Тебе жарко придется.

– А, чепуха! – отмахнулся он.

После того как он узнал, что его хотят убить, все остальное, наверное, казалось Илье малозначимым.

* * *

Он вышел из здания прокуратуры через несколько часов. Был уже поздний вечер. Стемнело, и включили уличное освещение. В сумраке лицо Демина казалось серым и старым. Или он действительно так неважно выглядел?

– Ты здесь? – удивился Демин, увидев меня и мою машину.

– Где же мне еще быть? – отозвался я. – Как у тебя дела?

– Нормально. Идем ко дну.

Когда Демин так шутит, это значит, что дела у него – хуже некуда.

– Расскажешь?

– Не хочу, – буркнул Демин.

Мы сели в машину.

– Куда едем? – спросил я.

Демин посмотрел на меня так, словно мой вопрос поставил его в тупик.

– Они посоветовали мне не возвращаться в свою квартиру.

Все логично. Если его там не убили в первый раз, то никто не может гарантировать, что именно там не будет предпринята повторная попытка.

– Едем ко мне, – определился я. – Переночуешь, а там решим, что будем делать дальше. Может быть, завтра тебе вообще уехать из Москвы? Хотя бы на время.

– Ты спятил? – встопорщил усы Илья. – У нас же съемка! Про тараканов! Забыл?

Я не забыл. Просто Илью жалко. Убьют ведь, как пить дать.

* * *

Письмо было как письмо. К нам на передачу таких приходят сотни. Жена предлагала разыграть своего мужа. Он у меня хороший, писала женщина. Давно хотела, чтобы его по телевизору показали. Вот увидите, писала женщина, вам самим понравится. Да и денежки придутся очень кстати. «Денежки» – это тот гонорар, который мы выплачиваем за участие в нашей программе. Люди знают об этих выплатах и иногда предлагают разыграть кого-нибудь из своих близких только из желания подзаработать.

Ничего особенно интересного в том письме не было, и оно запросто могло бы осесть в нашем архиве, если бы не Светлана.

– Ну что ж, – сказала она, – очень даже неплохо. Людям деньги нужны. Получат! Но не сразу.

– А что будет сначала? – спросил я у нее, уже понимая, что Светлана что-то там придумала.

– А сначала к ним придет Оглоедов!

Мне и самому было жаль, что простаивает наш актер, игравший не так давно роль Оглоедова-отца, того самого работника с Рижского рынка, который дохлым курам головы откручивал. А вот Светлана для него новую роль придумала. Только потому этот наш сюжет про тараканов и состоялся.

Фамилия нашего будущего героя была Бузукин. Было ему уже за пятьдесят, трудился он на одном из московских заводов, деньги получал относительно небольшие, из коих пропивал не так уж мало, если, конечно, жена не успевала экспроприировать его получку, прежде чем Бузукин раздаст ее осетинским водочным королям. В один из дней его жена, проинструктированная предварительно Светланой, сказала со вздохом:

– А тараканы нас, Гриша, совсем одолели. Скоро по квартире и не пройдешь.

Бузукин на это ничего не ответил, поскольку тараканов у них было не больше, чем у других, а потому он сделал вывод, что просто супружница его заблажила, а уж как заблажила, так про свою блажь и забудет уже к завтрашнему дню, не первый это раз и не последний, дело-то привычное. Но Бузукина жена не отступилась и уже ближе к ночи втолковала муженьку, что терпеть ей эту живность в квартире нет никакой возможности и необходимо срочно вызвать специальных людей, которые за короткое время и совсем небольшие деньги их квартиру превратят в конфетку.

Зная, что спорить с женой – себе дороже, Бузукин промямлил в ответ нечто нечленораздельное, и в результате через пару дней, когда его супруги дома не было (как мы и предусмотрели в своем сценарии), на пороге бузукинской квартиры материализовался здоровенный мужик с чемоданчиком в руках. Лицо у мужика было такое зверское, что Бузукин даже подумал, что напрасно он дверь-то открыл, не спросив, кого это принесла нелегкая, да поздно уже было.

– Бузукин? – осведомился здоровяк. – Г.Е.?

– Ага! – на всякий случай не стал отпираться присмиревший Бузукин.

– Я насчет вызова! По уничтожению тараканов, в общем!

– А-а, – с облегчением произнес Бузукин. – Как же, как же! Ждем-с!

И фальшиво улыбнулся.

Здоровяк вошел в прихожую.

– Ну, где эти гады?

– Везде! – честно признался Бузукин.

– Р-р-разберемся, едрена вошь! – пообещал гость.

Бузукин посмотрел на его двухпудовые кулаки и подобострастно захихикал.

– Звать как? – осведомился здоровяк.

– Кого? – обмер Бузукин.

– Королеву английскую! – оскорбился на его непонятливость истребитель тараканов. – Тебя, ясный сокол!

– Григорий! – торопливо пискнул Бузукин.

– Гриша, значит, – наконец-то определился гость. – А меня зовут Оглоедов.

– В смысле?

– В прямом. Фамилия у меня такая.

– Ну надо же! – уважительно произнес Бузукин.

– Давай, Гриша, показывай свои хоромы.

– А вот! – засуетился Бузукин. – Здеся, значитца, у меня туалет…

– Что же ты, едрена вошь, с сортира начинаешь! – оскорбился Оглоедов. – Разве ж так с гостями можно?

– Нельзя! – признался Бузукин. – Я очень извиняюсь!

Прошли на кухню.

– Фиговенько живешь, – оценил Оглоедов.

– Это как?

– Ну, пейзаж, в смысле. Обои там, линолеум – не фартит тебе по жизни, вижу.

– Да уж, – закручинился Бузукин. – Не «новый русский», это точно.

– Ладно, не моя это забота. Ты как насчет промочить?

– Это как? – не посмел поверить Бузукин, который не пил с позавчерашнего дня и по этой причине уже почти дошел до ручки.

Оглоедов открыл свой чемоданчик и выставил на стол непочатую поллитровку.

– Ах ты, господи! – прижал руки к груди Бузукин.

Всякий он сервис видел, но чтоб вот так вот – это впервые.

– Любая работа должна начинаться с хорошего перекура! – веско провозгласил Оглоедов. – Ты как?

– Поддерживаю! – тотчас же признал его правоту Бузукин.

– Стаканы есть?

– А как же!

– Закуска?

– В наличии!

– Красота! – оценил Оглоедов.

Не таким уж он страшным мужиком оказался. Даже вроде бы наоборот, если присмотреться.

– А там и к работе приступим, – посулил Оглоедов.

– Как же тебя угораздило? – совсем по-свойски поинтересовался Бузукин, градус настроения которого уже рвался в заоблачную высь.

– Ты о чем?

– Ну, по работе, в смысле. Чтоб тараканов, значит, морить – это случайно ты так попал, да?

– На нашей работе случайные люди не задерживаются, – сообщил Оглоедов. – У нас только по призванию.

– Неужто?

– А ты как думал?

Оглоедов разлил водку по пыльным стаканам. Водочная бутылка пряталась в его огромной ладони, так что ее и не видно было.

Бузукин был готов выпить и без всякого тоста, так он исстрадался за последние два дня, но у Оглоедова тост был припасен.

– Ну, в общем! – объявил Оглоедов, поднимая стакан.

И замолчал. Значит, это тост и был.

– Согласен! – благодарно сказал Бузукин и выпил.

– Только бы он его не споил! – вздохнула Светлана.

Мы с ней сидели в фургоне, припаркованном во дворе бузукинского дома, и на мониторах наблюдали за происходящим в стенах квартиры. Миниатюрных камер мы понатыкали по всей бузукинской квартире еще накануне.

– Вот я и говорю – призвание, – произнес Оглоедов, закусывая краюхой черствого хлеба. – Без призвания на нашей работе делать нечего. Чтобы этих тараканов эффективно уничтожать, их надо ненавидеть.

Он ударил кулаком по столу. Жалобно звякнули стаканы.

– Да, – уважительно подтвердил Бузукин. – Без этого, как я думаю, нельзя.

– «Нельзя»! – саркастически сказал Оглоедов. – Без ненависти вообще ничего не получится. Вот я только увижу таракана… У-у-у! Гром и молния! Всемирный катаклизм! Последний день Помпеи! Все сровняю с землей!

– Надо же! – пробормотал Бузукин, не ожидавший от своего собеседника такой экспрессии.

– Он же, тварь такая, думает, что умней меня! – процедил Оглоедов сквозь зубы. – Прячется, блин, и вообще – убегает! А от меня не убежишь!

Он хлопнул ладонью по столу, но попал по колбасному колечку, которое под тяжестью оглоедовской длани расплющилось до совершенно плоского состояния, так что стало похожим на рисунок на нечистой клеенке.

– Я его, гада, нюхом чую! Вот поверишь? Он мне хоть в карман залезь, а я его и там вычислю! И чтоб это чертово семя – под корень! Чтоб после меня было как после Мамаева побоища – одни трупы!

– Да, – поддакнул Бузукин. – Это правильный подход. Уважаю.

А сам косил взглядом на бутылку.

– Ну что, по второй? – сказал догадливый Оглоедов.

– Угу. А то несерьезно как-то.

Выпили еще. У Бузукина непрерывно улучшалось настроение. Ему даже подумалось, что неплохо это жена придумала – с тараканами-то. Вишь как оно повернулось. И тараканов изведут, и со всем остальным полный ажур.

– А у тебя ничего работа, – оценил он. – Я бы так тоже смог.

– Ты? – дохнул на собеседника сивушным духом Оглоедов. – Не-е, кишка у тебя тонка! – И скрипнул зубами. – Он вроде и маленький, а живучий, падла! Будь моя воля, я бы для такой работы огнеметы выдавал. Зашел в квартиру, полыхнул огнем – и все дела.

– А квартира? – подал голос Бузукин.

– Э-эх! – в сердцах сказал Оглоедов. – Мягкая у тебя душа! Податливая! Говорил же я тебе – не каждый сможет!

И осерчал так, что налил себе полный стакан водки, да и махнул его шутя, так что только слезы из глаз брызнули. Обойденный третьим тостом, Бузукин только теперь понял, насколько сложные у его собутыльника отношения с тараканьим племенем. Доказательство собственной догадке он получил практически сразу же.

– С ними по-доброму нельзя, – хриплым голосом сказал Оглоедов. – Они хорошего не понимают. Их можно только так – под корень! Давай показывай свою ярангу! Где тут они у тебя прячутся?

Бузукин заглянул ему в глаза, и смутные подозрения наполнили его душу. Ему почему-то вдруг подумалось, что добром эта история не закончится.

– Э-э, – пробормотал он неуверенно. – Торопиться тоже не следует…

– А?! – грозно глянул Оглоедов.

– Я говорю, что, может, не сегодня… – смалодушничал Бузукин, цепенея под тем страшным взглядом.

– Так ты с ними заодно? – Оглоедов сгреб собеседника за шиворот, и Бузукин вдруг подумал, как хрупка и коротка, если разобраться, человеческая жизнь. – Укрываешь, да?

– Нет! – поспешно ответил Бузукин, поняв, что он умрет прямо здесь и сейчас, если не выдаст пароли и явки. – Пойдемте, я вам все покажу!

– Да-да! – нехорошим огнем загорелся оглоедовский глаз. – Пора бы уже и начать!

Он раздувал ноздри и рвался в бой. Бузукин окончательно расстроился. Он даже подумал, что совершенно напрасно оказался сегодня дома. Лучше бы его тут не было. Ну, в вытрезвитель его, к примеру, забрали бы. А он вот дома оказался. С глазу на глаз с Оглоедовым этим. И что за фамилия такая, прости господи!

– Они тут где хошь, – сообщил диспозицию Бузукин. – Любой шкафчик открываешь, а они оттуда прямо сыплются. Да вот хоть даже здесь, к примеру.

Он открыл дверцу шкафчика.

– Есть, едрррена вошь! – прорычал Оглоедов.

Бузукин еще хотел спросить у него, чем травить будут и не вреден ли сей препарат для человеческого организма, да не успел. Оглоедов своими огромными ручищами легко сорвал шкафчик со стены и швырнул его на пол, после чего принялся крушить ногами, обутыми в тяжеленные ботинки пятидесятого размера. За пару минут шкафчик вместе со всем своим содержимым превратился в груду мусора. Прямо на глазах у потрясенного Бузукина.

– Вот так с ними надо! – сказал Оглоедов, тяжело дыша. – Огнем и мечом! До последней капли крови! Ни секунды покоя врагу! Давай показывай еще!

Бузукин обмер и потерял дар речи. Мебель вся в квартире была, конечно, старая, а все равно жалко.

– А здесь? – осведомился Оглоедов, заглядывая внутрь кухонного стола.

– Там нет! – пискнул Бузукин.

– Как это нет? – не поверил непримиримый борец с тараканами.

Отступил на шаг и принялся пинать стол своими огромными ботинками. Полетели щепки.

– Ненавижу! – бормотал сильно нетрезвый Оглоедов, круша мебель с одержимостью спартаковского фаната, любимая команда которого только что продула матч какому-нибудь раменскому «Сатурну» со счетом ноль – три. – Как же я их ненавижу!

Несчастный Бузукин пятился прочь из кухни. К телефону поближе. Он еще не знал, куда звонить – в милицию или в «Скорую», но рука уже тянулась к телефонной трубке.

– Ага! Это ты правильно подсказываешь, – обрадовался Оглоедов. – В телефонах их обычно тьма-тьмущая!

Вбежал в комнату, схватил телефонный аппарат и об стену – шварк! Брызнули пластмассовые осколки. Очумевший от страха таракан не успел далеко уйти. Оглоедов расправился с ним быстро и жестоко, даже мокрого места не осталось.

– Та-а-ак! – бормотал Оглоедов, скользя окрест полыхающим огнем ненависти взглядом.

Взгляд скользил-скользил, да и уперся в телевизор. Телевизор был отечественного производства и довольно старый, а все-таки цветной.

– Нет! – со всей возможной твердостью, на которую он только был сейчас способен, сказал Бузукин. – В телевизоре тараканов нет! Это точно!

И даже встал на пути Оглоедова, пытаясь своим тщедушным тельцем прикрыть нелепое создание отечественной радиопромышленности.

– Их там полно! – прошептал Оглоедов, сверля телевизор взглядом.

Это был взгляд безумца. Точно, в «Скорую» надо было звонить. Никаких сомнений. Жалко, что так поздно все раскрылось.

– Нет! – проскулил Бузукин.

– Да! – эхом отозвался Оглоедов. – У меня заказ!

Выдернул из кармана наряд-задание на уничтожение тараканов и ткнул его под нос Бузукину. Сам он на Бузукина не отвлекался, а просто теснил его, одновременно приговаривая:

– Заказчик уплатил – должен получить хорошую работу! У меня с гарантией! Ни одного таракана! Еще ни разу рекламаций не поступало! В чем хочешь меня могут обвинить, но не в том, что я к этой сволочи милосердие проявил!

Бузукин в последний миг еще попытался воспрепятствовать, но не смог. Оглоедов подхватил его как пушинку одной рукой, а другой легко опрокинул телевизор на пол и принялся его крушить.

– Там атмосфера теплая! – рычал он. – Они к теплу лезут, гады! Я им покажу тепло! Они у меня горючими слезами плакать будут! Пощады просить! А пощады не будет!

– Женька! – сказала мне Светлана. – Пора бы его остановить!

– Это невозможно, – ответил я. – Наш договор с бузукинской женой должен быть выполнен полностью. Оглоедов разбирает на запчасти старье – мы потом покупаем им новое. Что там у нас еще по списку?

Я придвинул к себе бумажный листок.

– Ага, еще сервант, диван производства Краснохолмской мебельной фабрики, две люстры, радиоприемник «Иволга» и стиральная машина «Малютка».

– Пока этот кошмар закончится, Бузукина кондрашка хватит.

– Зато потом… – Я заглянул в список. – Телевизор «Сони», стиральная машина «Занусси»… За все в жизни надо платить. Что же тут поделаешь!

* * *

– Мы навели справки, – сказал Мартынов. – Очень многое совпадает.

Мы с ним сидели в кабинете прокуратуры. Мартынов сам позвонил мне и предложил приехать. Дело касалось этой нехорошей истории с покушением на Демина. И я примчался сразу же.

– Твой товарищ рассказал нам о человеке, который мог бы быть заказчиком убийства. Косинов Эдуард Петрович. Владелец и директор крупной оптовой фирмы. Купи-продай, в общем. Считается, что он ворочает немалыми суммами. И еще… по роду своей деятельности иногда пересекается с представителями преступных группировок. Так что криминальный мир для него не что-то чуждое и незнакомое. Теперь об этой истории с его женой. Что эта дамочка нашла в твоем приятеле, я не знаю, но у нее с Деминым некоторое время назад действительно начинался бурный роман. Очень скоро об этом стало известно Косину. То ли влюбленные были слишком уж беспечны, то ли Косинов присматривает за женой в профилактических целях – я не знаю. Но он довольно быстро их вычислил. Случился скандал. Косинов пообещал своей ветреной супруге, что ее ухажеру он непременно открутит голову. Тому есть свидетели. И вот ведь какое странное совпадение, Женя. Очень скоро Демина действительно попытались убить. Но и это еще не все. В момент покушения господин Косинов находился в деловой поездке в Испании.

Мартынов выразительно посмотрел на меня. Наверное, я как-то должен был на это отреагировать. Но я не знал – как.

– Это обычное дело, – просветил меня Мартынов. – Когда заказчик на время совершения убийства уезжает за границу. Во-первых, так он обеспечивает себе хоть и дохленькое, но все-таки алиби. Во-вторых, для собственной безопасности. Накладки ведь всякие случаются. И такое бывает, что недотепу-киллера ловят на месте преступления. От него ниточка через посредника может потянуться и к заказчику. Редко, но такое случается. Так что для собственного спокойствия иногда лучше пересидеть все эти события вдали от дома. И когда мы навели справки и выяснилось, что Косинов за два дня до того расстрела в подъезде вылетел в Испанию, я еще больше укрепился в мысли, что он к этому причастен. Есть признаки и обстоятельства, которые сами по себе о многом говорят.

– Значит, это он?

– Стопроцентной гарантии я не дам, но с большой долей вероятности говорю тебе: очень похоже, что это он.

– И что теперь?

Мне хотелось услышать, как Косинова будут ловить и когда же наконец весь этот кошмар закончится.

– Что теперь? – переспросил Мартынов. – А ничего, Женя.

– То есть как? – опешил я.

Я видел глаза Мартынова и понимал, что он нисколечко не шутит.

– У нас ничего против него нет, Женя. Только косвенные улики. А этого мало. У нас в руках нет ни киллера, ни посредника, а без них Косинова и Демина никак не свяжешь.

– Ну не может такого быть! – пробормотал я. – Есть человек, который угрожал Илье убийством, и есть какие-то, пусть даже и не прямые улики против него. И вы хотите сказать, что с этим человеком ничего нельзя поделать? Припереть его к стенке…

– Зажать пальцы в дверь, отдубасить хорошенько по почкам, – вздохнул Мартынов. – Так, что ли, по-твоему? В том-то и дело, Женька, что при отсутствии прямых улик против Косинова позиции у него железобетонные. Неприступные, как линия Маннергейма. Ну, признается он в том, что слышал о таком человеке, как Демин. Ну, действительно грозился ему голову открутить. Обидно ведь рогоносцем быть, вот и не сдержался, угрожал. Но это в сердцах. А потом охолонул, пришел в себя и решил: а гори оно все огнем! Черт с ним, с этим Деминым! Уж лучше делами заниматься. Окунуться в работу. Вот и в Испанию поехал, чтобы побыстрее о неприятностях забыть.

– Но ведь вранье!

– Вранье, – легко согласился со мной Мартынов. – А доказательств все равно нет. И ничего ты ему не сделаешь.

– Значит, Илья обречен?

Всем известно, что на Демина открыта охота и имя его врага, похоже, ни для кого не секрет. А поделать вот ничего нельзя. Только и остается, что ждать, пока Демина убьют и вся эта неприятная история завершится сама собой.

– А ты знаешь, что во всем этом самое неприятное? – Мартынов смотрел на меня так, будто решал, можно ли сказать мне то, что он, Мартынов, знал. – Если вдруг окажется, что мы ошибаемся. Если выяснится, что Косинов тут вообще ни при чем, а черную метку Демину прислал кто-то другой.

У меня вытянулось лицо. Я-то думал, что Мартынов с главным деминским врагом уже определился, и даже мысли не допускал, что дело могло быть совсем не в Косинове.

– Вообще-то с этим Косиновым мы можем разобраться, – сказал Мартынов. – Он возвращается в Москву послезавтра. Я вызову его на допрос и в ходе допроса дам понять, что мы его подозреваем. После этого он станет тише воды, ниже травы. Даст своему киллеру отбой. Потому что неприятности ему совсем не нужны. И твой Демин сможет вздохнуть свободно. Это в том случае, если действительно именно Косинов все и организовал. А если нет…

Мартынов выразительно посмотрел на меня. Вот на этот раз я его понял без дополнительных пояснений. Если версия Мартынова неверна и Косинов тут совсем ни при чем, то хоть пугай ты Косинова, хоть не пугай, а Илью все равно убьют. Убьют те, о ком мы пока ничего не знаем.

– Вы это серьезно? – спросил я.

– А какие могут быть шутки, когда речь идет о жизни человека? – вопросом на вопрос ответил мне Мартынов. – Нам надо твоего Демина спасать.

– Да! – воодушевился я. – Есть же какая-то программа защиты свидетелей или как там оно называется…

– Ты насмотрелся американских фильмов, Женя, – невесело засмеялся Мартынов.

– Неужели это невозможно?

– Ну что ты предлагаешь? Выделить Демину вооруженную охрану? Десяток милиционеров, которые будут день и ночь его стеречь? Вот у нас несколько раз в году для милиции объявляется усиленный режим несения службы. Ты знаешь, что это такое? Для всех сотрудников отменяются выходные и отпуска. Работа – каждый день. По двенадцать часов. По двенадцать! Это официально. На самом деле они работают еще больше. Я к чему это говорю? Людей и без того не хватает. Где уж там каждого гражданина защищать.

– Но не на каждого ведь покушаются!

– Ну хочешь, я специально для твоего Демина пробью разрешение на ношение оружия?

Уж если речь идет об этом…

– Значит, на охрану рассчитывать нельзя?

– Нет, – сказал Мартынов. – Мы можем его спрятать, конечно. Укроем на конспиративной квартире. Но сколько он высидит взаперти?

Да, в конце концов Илье это надоест и он сбежит. Я-то знал Демина и потому нисколько не сомневался, что все именно так и будет.

– Сбежит, – сказал я.

– То-то и оно. Правда, есть еще один надежный способ, – произнес Мартынов голосом почти равнодушным. – Мы можем твоего Демина посадить в тюрьму.

Я вскинул голову.

– Женя! Это в его же интересах! – быстро сказал Мартынов.

– Да что же вы такое говорите!

У меня это в голове не укладывалось.

– Уж лучше что-нибудь другое придумайте! Как можно засадить в тюрьму невиновного человека!

– Не такого уж невиновного, – пожал плечами Мартынов и выложил на стол тонюсенькую папочку.

Я еще не понял, что произошло, но смутные сомнения уже во мне пробудились. С самого начала нашей с Мартыновым беседы меня не оставляла мысль о том, что происходит что-то странное. Илье Демину угрожает опасность, а Мартынов встречается не с ним, а со мной и со мной, а не с Деминым обсуждает вопросы, которые как раз к Демину и имеют отношение. Оказалось, все это неспроста. И все дело в этой вот папочке, на которую я смотрел как завороженный.

– Я хотел поговорить с тобой о Демине, Женя, – сказал мне Мартынов, и в его интонации мне почудилось что-то нехорошее.

– Да? – глупо спросил я. – И что же Демин?

– Ворует, – ответил Мартынов и посмотрел печально, будто это обстоятельство расстроило его донельзя.

Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Потому что не знал, что ответить. Мартынов воспользовался моей заминкой, открыл папку, в которой обнаружились какие-то документы, и сказал:

– Мы несколько версий отрабатываем. В том числе финансовую. Там, где деньги, Женя, там обычно и постреливают. Мы стали копать и наткнулись на то, что я и ожидал увидеть. Твой Демин – хитрый фрукт. Вот посмотри. Вы снимаете свой очередной сюжет. По сюжету вам нужно раздолбать грузовик. Демин этот грузовик обеспечивает. Он покупает его у некой фирмы приблизительно за тысячу долларов – это если уплаченные вами рубли в доллары перевести. Только знаешь, что это за фирма? Фирма-однодневка. Из тех, через которые деньги обналичиваются. Создается на короткий срок, туда бизнесмены перебрасывают безналичные средства – кто тысячу долларов, кто сто тысяч, а кто и миллион. Зачисляют безналичные, а получают на руки наличные – хрустящие, настоящие. За вычетом приблизительно десяти процентов. Вот Демин их и получил. А никакого грузовика у той фирмы и не было. Грузовик Демин за сто баксов приобрел у какого-то частника. Машина-развалюха, не на ходу. Тому мужику на то, чтобы от нее избавиться, еще и деньги пришлось бы потратить. А ему видишь как пофартило? И тратиться не пришлось, и еще стольник заработал. Мы этого мужика разыскали. Вот его показания.

Мартынов двинул по направлению ко мне бумажный листок, исписанный торопливым нервным почерком. Я даже не шелохнулся.

– А вот еще платежки, – сказал Мартынов как ни в чем не бывало. – Вот вы оплачиваете аренду катера. Деньги перечислены фирме, на самом деле катер за совершенно смешные деньги был арендован Деминым на пару часов у какого-то забулдыги. А вот вы воссоздаете интерьеры царских покоев. Опять деньги перечисляются на счет якобы строительной фирмы. А оформляют эту вашу «Грановитую палату» нелегалы из Молдавии. Как ты понимаешь, Демин в итоге очень сильно им недоплатил. Вообще, точные суммы уворованного можно узнать только у него лично, но приблизительно прикинуть можно. Вот я тут набросал: тысяча двести долларов, тысяча восемьсот, еще восемьсот, двести, две тысячи четыреста…

Он вел пальцем по столбцу цифр. Столбец был длинный. У меня медленно темнело в глазах.

– Только за последние несколько месяцев Демин присвоил около тридцати тысяч долларов, – сообщил мне результат своих арифметических упражнений Мартынов.

– Это правда?

– Да, – кивнул Мартынов и посмотрел на меня участливо.

– И что теперь?

– Мне нужно твое «добро» на то, чтобы я дал этому делу ход.

– Неужели без моего согласия вы не решитесь ничего предпринять самостоятельно? – не поверил я.

Не то чтобы мне никогда не доводилось быть вершителем чьих-то судеб. Просто я не мог поверить в то, что прокуратура, приложив немало усилий и раскопав доказательства неприглядных деминских дел, а попросту говоря – преступлений, будет у меня спрашивать, что ей, прокуратуре, с этими собранными доказательствами делать.

– Женя! Собранные против кого-то улики – еще не всегда повод для возбуждения уголовного дела. Ты представить себе не можешь, сколько на наших бизнесменов да чиновников накоплено материалов в прокуратуре, милиции, ФСБ, в налоговой полиции. Если всем этим документам дать ход, у нас будет сидеть полстраны, мы снова выйдем на первое место в мире по лесозаготовкам. Поскольку сейчас это никому не нужно, хода компромату не дают. И Демин твой, если честно, мне совсем не нужен.

Мартынов даже закрыл свою ужасную папочку, демонстрируя добрую волю и отсутствие кровожадных устремлений.

– Я тебе дал понять, что Демина действительно можно закрыть в тюрьме. Для его же собственной пользы. Дадут ему три года, часть отсидит, другую скостят по амнистии, зато башка его будет цела.

Никогда прежде мне не приходилось обсуждать ничего подобного. Небогатый выбор. Либо застрелят Демина, либо в тюрьме сгноят. Для его же пользы. А других вариантов разве нет?

– Других вариантов разве нет? – озвучил я собственные сомнения. – Может, ему лучше просто из Москвы уехать?

– Так ведь достанут все равно.

Это его в тюрьме достанут. А на просторах родины он еще, бог даст, побегает.

– Я не могу так – чтоб в тюрьме. Это ужасно. Врагу не пожелаешь. Да, он сволочь, – признал я очевидное. – Ворюга и подлец. Ну так я ему морду набью – и все дела. А в тюрьму – не надо.

– Морду набить – это противозаконно, – погрозил мне пальцем Мартынов. – Я как прокурорский работник…

– Вы как прокурорский работник лучше надзирайте за соблюдением законности в органах внутренних дел, – посоветовал я. – А то вам кажется, наверное, что там одни ангелы в погонах работают, а люди вот жалуются. А с Деминым я сам разберусь.

– Только без членовредительства! – напутствовал меня Мартынов.

– Жить будет, – пообещал я. – Но без удовольствия.

* * *

В офисе, когда я туда приехал, кроме Демина, была еще и Светлана.

– Свет, тебя просили в приемную Кондакова зайти, – сказал я.

Кондаков – это руководитель телеканала, на котором демонстрируется наша программа. Я к Кондакову захаживаю нередко, а вот для Светланы это событие.

– Зачем? – удивилась Светлана.

Только теперь я обнаружил свою промашку. Мне ее всего-навсего выпроводить требовалось, предлог я придумал на ходу, да малость не рассчитал.

– Не знаю, – отмахнулся я. – Ты сходи, узнай, в чем там дело.

Она, наверное, заподозрила, что я ее разыгрываю, но больно уж вид у меня был серьезный – поверила и вышла. Мы остались вдвоем с Деминым. Меня душила злоба. Я подошел и ударил его. Демин кувыркнулся со стула, так что только штиблеты его в воздухе мелькнули, и упал на пол, произведя немалый шум.

Моя ошибка заключалась в том, что я приступил к экзекуции сразу. Светлана, хотя и вышла из кабинета, не успела уйти далеко. Заслышав шум за дверью, она ворвалась в комнату и повисла на мне.

– Прррочь! – рычал я. – Дай я этого гада сделаю!

– Женька! – визжала Светлана. – Женька, миленький, не надо!

Демин торопливо отступал за стол, надеясь там отсидеться. Но я стряхнул с себя Светлану и все-таки дотянулся до него.

– Вот тебе, гад! За воровство твое! За подлость!

Я мутузил его безжалостно, как бьют настоящих врагов. Наверное, я бы его покалечил, если бы не наш вовремя подоспевший водитель. Я уже загнал Демина в угол, ему некуда было деваться и до инвалидности ему оставалось всего ничего, как вдруг кто-то сильный обхватил меня сзади и отшвырнул. Это и был наш водитель.

– Не надо! – сказал он, вставая между мной и Деминым.

Демин выглядел неважно. Лицо разбито, рубашка порвана. Его вид меня отрезвил.

– Хорошо, – пробормотал я. – Будем считать, что он свое получил.

Светлана смотрела испуганно. Наверное, никогда прежде она не видела меня в таком состоянии.

– Чего это ты с цепи сорвался? – осведомился Демин, хлюпая разбитым носом.

– А ты не догадываешься? Ты вообще ничего не хочешь нам рассказать? Не хочешь рассказать, как за сто долларов купил грузовик-развалюху, а нам выставил счет на тысячу долларов и деньги потом присвоил? Не хочешь рассказать про молдаван, которые строили для нас декорации и которым ты заплатил только четверть от той суммы, что была заложена нами в смету? Ты не хочешь нам рассказать об уворованных у нас, у всех нас, – я обвел рукой комнату, – деньгах? О тех тридцати тысячах долларов, которые ты присвоил за последние несколько месяцев?

Светлана слушала меня и не верила услышанному. Дело тут было вовсе не в деньгах. Просто когда ты ощущаешь себя членом команды, предательство в собственных рядах воспринимается как настоящая трагедия. И первой реакцией зачастую бывает неверие. Потому что верить не хочется.

– Илья! – сказала Светлана. – Что он такое говорит?

Наверное, ей хотелось, чтобы Демин как можно быстрее развеял вдруг возникшие сомнения. Но он молчал. И это уже многое объясняло.

– Я был в прокуратуре, – сказал я. – У Мартынова. Он показал мне кое-какие бумаги. То, что им удалось раскопать. Сомнений нет, наш многоуважаемый коллега, – кивнул я на Демина, – оказался нечист на руку.

– Илья, это правда?

Демин только засопел в ответ. Светка смотрела на него, и по ней было видно – страдает. Не ожидала предательства. Когда не ожидаешь – всегда больнее.

– Мартынов предлагал этого гада в тюрьму засадить, – сообщил я Светлане. – Я сказал, что не надо никакой тюрьмы, а просто пусть он катится на все четыре стороны.

– Да, пусть катится, – эхом отозвалась Светлана.

Даже не отставка. Позорное изгнание. Увольнение с «волчьим билетом». С телевидением Демин теперь может распрощаться навсегда. Он осознал наконец, какой катастрофой завершается его карьера на телевидении.

– Да вы что! – пробормотал он растерянно. – Я все верну!

– В этом – никаких сомнений! – зло сказал я. – До копеечки!

– Обещаю!

– Причем немедленно!

– В самое ближайшее время, – вильнул Демин.

– Немедленно! Все тридцать тысяч!

– У меня пока нет…

– Это твои проблемы!

– Хорошо! – поспешно ответил Демин. – Но только давайте не будем ссориться!

Подразумевалось, что он останется в команде. Как будто это было возможно. Лично я такой возможности не видел. Светлана – тоже.

– Нет! – сказала она твердо. – Ты уйдешь! Это решено!

Демин совершенно обездвижел. Случалось, что я с ним ссорился, иногда по делу, иногда – нет, но всегда, в любых ситуациях, когда ему приходилось совсем уж туго, Светлана неизменно вставала на его защиту. Она видела все деминские недостатки, иногда и сама сердилась на него, иногда посмеивалась и беззлобно над ним подтрунивала, но все же она была ему защитницей. Как мать, которая – что бы там ни было! – непременно возьмет под защиту своего непутевого сына. Он не сын ей был, конечно, хорош сынуля, который старше матери, а все-таки что-то материнское в Светлане угадывалось. И вот она от него отрекалась. И он больше не мог рассчитывать на ее поддержку. Кажется, это сделанное им открытие потрясло его больше, чем даже учиненная мною расправа. Ему не на кого было больше рассчитывать. Это был полный крах. Конец всему. Изгнание из рая.

– Да вы что! – пробормотал Демин. – Что же вы делаете!

У него даже губы дрожали, как мне показалось.

– Хорошо! – закивал он головой часто-часто. – Я вам предъявлю все эти деньги! Прямо сейчас! Немедленно!

Он будто решился и отступать уже был не намерен. Да и некуда ему было отступать, честно говоря.

– Едем! – сказал он.

– Куда? – спросил я.

– Туда, где деньги!

– Я с вами! – быстро сказала Светлана.

То ли она думала, что я где-нибудь по дороге Демина прибью, то ли подозревала, что он со мной где-то в безлюдном переулке расправится, но наедине она не оставила бы нас ни за какие коврижки.

– Хорошо, – кивнул я. – Поедешь с нами.

Мы втроем спустились вниз. В лифте люди без стеснения таращились на потрепанного и окровавленного Демина.

– Это грим, – сообщил я. – Готовимся к съемке очередного сюжета.

– Ну надо же, как похоже! От настоящей крови не отличишь!

Демин слушал всю эту ахинею и зло сопел.

Ехать решили на его машине. Демин сел за руль.

– Это далеко? – осведомился я.

– За кудыкиной горой, – огрызнулся Демин.

Я почему-то думал, что это все в городе. Но на подъезде к Кольцевой автодороге засомневался.

– За городом, что ли? – спросил я.

– Ага. На даче.

Мы выехали из Москвы. Светлана бросала на меня красноречивые вопросительные взгляды. Я их демонстративно не замечал, поскольку и сам не знал, куда мы направляемся. Километров через пятьдесят Светлана наконец дозрела.

– Хватит! – сказала она. – Возвращаемся!

– Впереди дороги осталось меньше, чем позади, – невозмутимо отозвался Демин. – Потерпи еще немного.

Вскоре мы свернули с шоссе на неширокую асфальтированную дорогу. Указатель извещал о том, что где-то близко находится деревня. Очень скоро она и обнаружилась. Сосновый бор, через который мы ехали, вдруг закончился, и перед нами предстала небольшая, в одну-единственную улицу, деревушка. Получалось, что мы приехали. В этих краях я никогда прежде не был. И от Демина упоминаний об этой деревне не слышал.

Наша машина проехала по улице через всю деревню и остановилась на самой окраине, у новенького, с иголочки, брусового дома – двухэтажного и довольно большого.

– Приехали, – сказал Демин и первым вышел из машины.

Дом был огорожен добротным деревянным забором – досочка к досочке, ни единой щели, запах свежей краски еще витал в воздухе. Демин по-хозяйски, уверенным жестом, распахнул калитку, и мы увидели наконец обширный двор с пестрыми вкраплениями детских аттракционов, всех этих качелей – горок – каруселей, что придуманы на радость детворе.

– Вот! – объявил Демин. – Тридцать тысяч, копеечка к копеечке. Ну и своих я еще денег добавил, естественно.

Вы Ильфа и Петрова помните?

«Так вот оно где, сокровище мадам Петуховой! Вот оно! Все тут! Все сто пятьдесят тысяч рублей ноль-ноль копеек, как любил говорить Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер… Сокровище осталось, оно было сохранено и даже увеличилось. Его можно было потрогать руками, но нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям».

Эти самые «другие люди» появились очень скоро. Какая-то малышня, в количестве пяти-шести-семи душ, сразу и не сосчитаешь, писклявой стайкой выпорхнула из дверей дома, ссыпалась горохом по деревянному крыльцу и устремилась нам навстречу с истошными воплями:

– Дядя Илья приехал! Дядя Илья приехал!

Так радуются прибытию людей родных по крови либо очень близких.

Следом за ребятней из дома вышла женщина. В домашнем халате, в старомодных очках и с руками, перепачканными мукой. У нее было округлое доброе лицо, такие обычно бывают у нянечек в детских садах и у многодетных матерей, легко и без сомнений рожающих одного ребенка за другим.

– Знакомьтесь, – неуверенно произнес Демин. – Это Мария.

Это и была его пассия, оказывается! Женщина его мечты! Та, из-за которой все последнее время он отфутболивал всех прочих прелестниц! Его просто Мария!

Женщина увидела несколько подпорченную физиономию нашего Ильи, ахнула, прижала руки к груди:

– Илья!

– Ничего страшного, – буркнул Демин. – Это я с одним идиотом сцепился.

Он даже не глянул в мою сторону. А я его слова про идиота попросту пропустил мимо ушей. Потому что из дома один за другим продолжали выскакивать разновозрастные мальчишки и девчонки, и я уже не понимал, все ли они приходятся просто Марии родными детьми или это местные жители сдали своих чад под присмотр Марии на время.

– Добро пожаловать к нашему шалашу, – сказал нам Демин. – Чувствуйте себя как дома.

* * *

– А вы, наверное, тоже на телевидении работаете, как и Илья? – осведомилась Мария.

Она замешивала тесто, вся была в заботах-хлопотах, и ей даже некогда было отвлечься на разговор. Без особого любопытства спросила, как бы между прочим. Я даже не сразу нашелся, как ответить. Потому что встречи с людьми, которым незнакома моя физиономия, крайне редки. Попадаются, конечно, люди, которым ничего не говорит имя диктора Игоря Кириллова или которые слыхом не слыхивали о Леониде Якубовиче, – вот эта история из того же ряда.

– Да, – ответил я односложно. – На телевидении.

– Вы его друг?

– В общем, да, – согласился я не без внутренней борьбы.

За окном, во дворе, ребятня играла с Деминым в прятки. Вы видели когда-нибудь совершенно трезвого великовозрастного дядю, которого малышня как равного с удовольствием принимает в свою компанию, а сам дядя этой компании нисколько не чурается?

– Здесь так много детей, – сказал я. – Кто они?

– Это все мои, – засмеялась Мария.

У нее был добрый смех. Как песня ручейка в жаркую пору.

– Ваши? – не посмел поверить я.

– Когда-то были не мои, конечно. Но их бросили. И если я о них теперь забочусь, то чьи они?

Только теперь ситуация понемногу прояснялась.

– Это у вас что-то вроде семейного детского дома. – подсказал я.

– По сути – да. Но мы так не говорим. Детский дом – это всегда нечто казенное. А у нас не детский дом, а семья. Просто очень большая.

– И сколько же у вас этих детишек?

– Шестнадцать.

– О-о-о! – оценил я героизм собеседницы.

– Ну что вы! – засмеялась она своим добрым смехом. – Это только начало.

– Неужели еще возьмете?

– Раньше мы жили в стесненных условиях, – сказала Мария. – Не развернешься. И принимать под свое крыло новеньких было бы неправильно. Теперь вот этот дом у нас появился. Я уже все подсчитала. Теперь мы можем вдвое расшириться. Здесь запросто могут разместиться тридцать ребятишек.

– И вы одна будете с ними управляться? – почти ужаснулся я.

– Почему же одна? Во-первых, старшие будут помогать воспитывать младших. А те работы, которые детям не под силу, могут выполнять женщины из местных. Я уже договорилась. Приходят, помогают. За небольшие совсем деньги. Тут другой-то работы не сыщешь. Так что и им выгодно, и нам облегчение.

Прежде я слышал о подобных подвижниках. А лично встретиться довелось впервые. И мне нестерпимо захотелось узнать – чего ради это все? Вот подвернулась возможность, и теперь можно спросить. Непосредственно, так сказать, поинтересоваться.

– Они были вроде бы как ничейные, – сказал я. – И вы взяли их к себе. А почему не в детский дом? Ведь там уход, питание и налаженная система…

На самом деле я хотел спросить, зачем ей лично все эти проблемы? Не знаю, поняла ли она меня.

– Именно что система, – произнесла Мария. – Ребенок не в системе должен расти, а в семье.

– Но детский дом…

– Вы статистику знаете?

– Какую статистику?

– По которой более половины выпускников детских домов рано или поздно попадают в тюрьму. Из моих, – она показала белой от рассыпчатой муки рукой за окно, где резвилась ребятня, – ни один в тюрьму не попадет. Это я вам обещаю!

И я поверил, что так и будет, как она сказала. Даже не поверил, а уже твердо знал. Потому что у таких матерей, как Мария, дети всегда вырастают славные. И если половина из них, из тех, что за окном, как минимум восемь человек из шестнадцати должны бы были в конце концов попасть в тюрьму, или спиться, или умереть согласно бездушной и оттого еще более ужасной и неотвратимой статистике, но не попадут в тюрьму и не пропадут, а будут жить, как все нормальные люди, потому что им повезло, их спасла, именно спасла, и никак иначе, Мария – вот в этом и был смысл того, что она делала.

* * *

Вопрос: трудно ли налепить пельменей на двадцать человек, если каждый из присутствующих съест как минимум по двадцать пельменей? Ответ: нетрудно, поскольку в процессе лепки участвуют практически все, за исключением разве что самых маленьких, да и те поучаствуют хотя бы за компанию.

Я увидел, как Мария управляется со своим детским садом. Был брошен клич, ребятня тотчас же с готовностью оставила свои игры-забавы и сконцентрировалась на обширной кухне, где в течение пары минут каждому была поставлена персональная задача. Уже через час полтысячи пельменей были готовы к варке. Чудо свершилось прямо на моих глазах. Никогда прежде я не видел столь слаженной работы такого разношерстного коллектива. Мария, которая подобные подвиги совершала трижды в день, деловито и без видимого напряжения руководила этим беспокойным хозяйством.

Сели за стол – огромный, как палуба авианосца. Напротив меня оказался мальчуган лет двенадцати. До сих пор ребятня была занята своими делами и не очень-то обращала внимание на прибывших гостей, а тут вот мы оказались лицом к лицу. И он меня узнал. Долго всматривался, глядел не мигая, будто решал, может ли дяденька из телевизора вдруг оказаться за одним с ним столом, потом Светлана совершенно случайно, обратившись ко мне, назвала меня по имени, и тогда мальчуган наконец дозрел и произнес потрясенно:

– Дядя Женя Колодин!

Наверное, мое присутствие за этим столом представлялось мальчишке еще более невероятным, чем визит каких-нибудь марсиан. И все тотчас же признали во мне того самого Колодина, который в телевизоре разыгрывает всяких тетенек и дяденек. Из того факта, что возможность моего появления здесь не прогнозировалась даже теоретически, я сделал вывод, что Демин, по-видимому, ничего обо мне не рассказывал. Может быть, он даже не говорил им, где работает? Я посмотрел на Илью. Он с невозмутимым видом уплетал вкуснейшие пельмени, словно его единственного происходящее вокруг нисколько не волновало.

Мои подозрения он подтвердил чуть позже. После трапезы, когда мы вышли из дома, он сказал, глядя куда-то мимо меня:

– Я им ничего не говорил – кто я, где работаю. Сказал, что с телевидения, вот и все. Мария все равно телевизор не смотрит, ей некогда, а у малышни свои заботы, им подробности ни к чему.

И далее, все так же не глядя на меня:

– Я тебя привез сюда не для того, чтобы на жалость давить. Просто хочу, чтобы ты понял: я действительно не могу вернуть эти деньги прямо сейчас. Но я верну. Непременно. Заработаю и верну. Надо только немного подождать.

Его лицо любящие домочадцы уже успели привести в порядок, но все равно он пока выглядел неважно. Фингалов я ему наставил, и еще губа была рассечена и распухла.

Я знал, что он вор. Что он поступил нечестно. Что он нас всех обокрал. Фактически предал. И все-таки мне сейчас было стыдно перед ним. За мое рукоприкладство. За то, что я на него кричал. За то, что назвал его подонком. Потому что подонком он не был.

– Что там у нас следующее? – спросил я у него.

– В смысле? – обернулся ко мне Демин, еще не смея поверить.

– Какой у нас следующий сюжет в работе?

– Про гаишника, – пробормотал Илья, уже сознавая, что прощен. – Женька! Я тебе такого гаишника подготовил! Я как раз сказать хотел! Совершенно замечательный тип! То, что нужно! Уникальный экземпляр! Гвоздь программы! Бесподобный типаж!

Он так тараторил, будто считал, что сейчас вот замолчит и я передумаю.

Но я не передумал.

* * *

Илья вызвался отвезти нас в Москву на своей машине. После этого он предполагал вернуться к Марии.

– Довези нас до шоссе, – предложил я. – А там мы доберемся на попутке.

Мне казалось, что ехать в Москву Илье попросту противопоказано. Ведь там его хотели убить. А разве всегда нужно возвращаться туда, где тебя поджидают неприятности?

Сели в машину, поехали. Дорога вынырнула из деревни и направила нас к лесу. За очередным поворотом на дороге обнаружился автомобиль в гаишной раскраске и сам инспектор – низкорослый пузан совершенно грузинской наружности. Этакий Мимино, только сильно-сильно расплывшийся. Он стоял, прислонившись к машине, и казался безмерно уставшим. Настолько уставшим, что у него даже не было сил махнуть нам полосатой палочкой. Демин остановился сам, без понуждения. Я сидел рядом с ним, и Илья передал мне мятую десятку:

– На, отдай ему.

Заинтригованный, я выполнил его просьбу. Протянул десятку в приоткрытое окно. Пузан принял деньги и буркнул:

– Проезжай!

Мне показалось, что он нетрезв.

– Первый раз вижу гаишника, который удовлетворяется десяткой, – признался я, когда мы отъехали.

– Он обычно не здесь стоит, а на шоссе, – просветил меня Илья. – И за десятку мимо него ты там фигушки проедешь. Но вот когда он выпьет и есть опасность нарваться на какое-нибудь начальство, он от греха подальше уходит на эту второстепенную дорогу. Здесь у него такса единая, по щадящему варианту – десять рублей. Но зато уж платят все проезжающие.

– А если кто-то вдруг не заплатит?

– Ну ты что, сбрендил? Хотя бы раз в жизни ты видел водителя, который никогда не давал на лапу инспектору?

– Думаю, что такой человек есть.

– Кто он? – подозрительно осведомился Илья.

– Личный водитель президента России.

– Э-эх! – покачал головой Илья. – Не знаешь ты инспектора Гогоберидзе! Мимо него бесплатно никто не просочится. Кстати, это его как раз я и предлагаю разыграть.

* * *

У нас уже был на примете инспектор, которого мы собирались разыграть. Но нечаянное знакомство с Гогоберидзе внесло коррективы в наши планы. Мне понравился этот грузин. Уникальный экземпляр. Бесподобный типаж. В этом я был абсолютно согласен с Деминым. Я уже зримо представлял себе, как все будет происходить на той лесной дороге. Вот стоит инспектор Гогоберидзе, прислонившись к своей машине, потому что, не прислонившись, он стоять не может, ибо нетрезв. Вот появляется машина. Незнакомая. Это он знакомым водителям жезлом не машет, потому что водители таксу знают и сами останавливаются. А незнакомому еще надо махнуть. Машина останавливается. А там…

Снимать мы решили тремя камерами одновременно. Попрятали их в кустах, чтобы фиксировать происходящее с разных точек. Обычно Гогоберидзе поддавался искушению где-то во второй половине дня. В аккурат во время обеда. Его обед состоял из нескольких бутербродов, пары свежих огурцов и стакана водки, который в промежутке между бутербродами как раз и употреблялся. Отобедав таким образом, Гогоберидзе почти сразу покидал шоссе и уезжал на ту самую дорогу, где я и увидел его впервые. Там Гогоберидзе выпивал второй стакан водки, и дальше уже его служба катилась по привычной колее.

В день съемок мы дождались непременного второго стакана и только после этого приступили к главному. Идущую через лес дорогу мы перекрыли с двух сторон, чтобы ни одна случайная машина, некстати появившаяся, не сорвала нам съемку. Гогоберидзе скучал и даже подремывал.

– Выпускайте нарушителя! – сказал я в переговорное устройство.

– Выпускаем!

Где-то в нескольких километрах отсюда все пришло в движение. Мужичок в ватнике, растоптанных кирзовых сапогах и древних очках-»консервах» взгромоздился на допотопный, довоенного образца еще, мотоциклет и отправился в путь. Впереди его ждали заклятый друг всех проезжающих водителей инспектор Гогоберидзе и мы со своими видеокамерами, спрятанными там и сям.

Текло время, неизменно приближая инспектора Гогоберидзе к всенародной известности. Только сам он о том еще не догадывался. Стоял будто в забытье, но чуткое инспекторское ухо уже уловило приближающийся треск мотоциклетного моторчика, и, когда вдалеке действительно показался незнакомый инспектору мотоциклист, Гогоберидзе уже стоял с жезлом в вытянутой руке и старательно изображал шлагбаум, бесплатно мимо которого не мог бы пропрыгать и кузнечик.

Мотоциклист послушно остановился.

– Нарушаем? – лениво вопросил Гогоберидзе.

– Дык это… – неопределенно вякнул мотоциклист.

– Нарушаем, – утвердился в собственных подозрениях Гогоберидзе. – Что делать будем? – И посмотрел выразительным взглядом гипнотизера со стажем.

– Дык за что же?

– А вот… – указал жезлом на мотоцикл Гогоберидзе. – Зачем на этом антиквариате ездишь?

– Трофейный! – сказал мужичок.

– Вижу, что без техосмотра, – кивнул Гогоберидзе и снова посмотрел на мужичка выразительно.

Но тут он отвлекся, потому что вдалеке показались две машины. Это не машины были, а просто-таки услада глаз инспекторских, потому как они не катили по дороге, а мчались, и в шелесте их стремительных шин легко угадывался хруст денежных купюр. Инспектор Гогоберидзе окончательно сбросил с себя дремоту и теперь уже был готов исполнять свои служебные обязанности в полном объеме. Он взмахнул жезлом, и автомобили послушно прервали свой бег.

Это были давным-давно позабытые «эмка» и «ЗИС-101», сохранившие, впрочем, былые великолепие и блеск. Из «ЗИСа» на пыльный асфальт дороги ступил легко узнаваемый персонаж в сером френче генералиссимуса, с курительной трубкой в руке. А следом за Сталиным появились и товарищи Молотов с Берией. Что-то такое Гогоберидзе слышал про шоу двойников, их еще по телевизору показывали.

– А-а! – радостно протянул он. – Артисты-шмартисты.

И даже попытался покровительственно похлопать товарища Сталина по плечу. Но не успел. Потому что из «эмки» один за другим выскакивали крепкие молодые ребята в старомодной военной форме тех времен, когда Гогоберидзе был еще совсем маленьким, и среди тех ребят, в столь же старой форме, был и полковник Птахин, непосредственный начальник инспектора Гогоберидзе. В этой жизни Гогоберидзе не боялся никого и ничего. Кроме полковника Птахина. Его он боялся так, как боятся силы неодолимой, жестокой и тупой, с которой невозможно совладать, а можно ей только покориться.

Правая рука инспектора Гогоберидзе сама собой взметнулась к головному убору, словно кто-то невидимый резко потянул ее за ниточку, и Гогоберидзе, уже заранее обмирая от ужаса, потрясенно выдохнул:

– Таааавааариш паааааалковник!

С полковником Птахиным у нас получилась целая история. Мы долго ломали голову над тем, как сделать так, чтобы Гогоберидзе поверил в реальность происходящего. Да, он будет выпивши, рассуждали мы, причем выпивши хорошо, но этого мало. Нужно что-то такое, что сбило бы его с толку сразу и надолго. И ничто для этой цели не подходило лучше, чем присутствие на месте событий непосредственного начальства инспектора Гогоберидзе. К Птахину я ездил на переговоры лично. Сначала он не соглашался. Причина понятна. Одного из его подчиненных (кого именно, он не знал) мы собирались разыграть. Птахин был категорически против, заявляя, что не позволит издеваться над инспекторским составом. На это я ему сказал, что съемка все равно состоится, с Птахиным это будет или без него, но уж лучше бы с ним, и тогда он сдался. Потому что если какое-то мероприятие ты отменить не в силах, ты должен сам его организовать и возглавить. Закон бюрократической жизни. У любого чиновника можете спросить – подтвердят. Так полковник Птахин оказался на лесной дороге.

Он уже открыл было рот, но наш актер, игравший Сталина, уловил птахинские намерения, и опередил его. Глянул в глаза Гогоберидзе сверлящим всепроникающим взглядом и спросил со знакомым сталинским акцентом:

– Что тут происходит, товарищ?

– Нннарушааают, – не без труда ответил медленно сходящий с ума Гогоберидзе.

– Товарищ Берия! – не повышая голоса, произнес товарищ Сталин. – Почему у вас на правительственной трассе нарушители?

Услышав про правительственную трассу, Гогоберидзе окончательно съехал с салазок. Давно уже ему жена, припоминая каждодневное пьянство, говорила, что допьется он в конце концов до белой горячки. Вот и случилось наконец. Службу несет, а забыл – где. Ему мерещилось, что в лесу, а это правительственная трасса, между прочим. Потому что какие же могут быть сомнения, если и полковник Птахин здесь же.

Он не успел еще испугаться окончательно, а товарищ Берия с хмурым видом кивнул тем молодым ребятам в форме офицеров НКВД. Бериевские абреки подхватили под руки незадачливого мотоциклиста, отвели его в сторонку, да и шлепнули из «наганов» на глазах потрясенного столь скорой расправой Гогоберидзе. Мотоциклист играл за нас, поэтому «умер» он легко, непринужденно и очень красиво, как в кино.

А товарищу Сталину все нипочем. С нарушителями разобрались, теперь к другим вопросам пора перейти.

– А что это у вас, товарищ, форма такая странная? – ткнул он курительной трубкой в грудь Гогоберидзе.

– Ва-а… Э-э… – замычал бедный инспектор.

То есть он хотел сказать, что у него-то как раз форма очень даже обычная, это на товарище Сталине френч такой, каких уже давно не носят, но тут он вспомнил о расстрелянном только что мотоциклисте и о том, что патронов в револьверах у бериевских абреков еще видимо-невидимо, и по этой прискорбной причине затруднился с ответом.

– Птахин! – резко произнес Берия.

И полковник Птахин, деморализованный картиной только что учиненного у него на глазах расстрела и потому уже не знающий, как ему следует поступать, осторожно ответил за своего так некстати онемевшего подчиненного:

– Новый образец, товарищ Сталин! Проходит испытания в полевых условиях!

Товарищ Сталин внимательно всмотрелся. Под этим взглядом за неполную минуту бедный Гогоберидзе похудел сразу на четыре килограмма.

– Почему я ничего не знал? – спросил после паузы товарищ Сталин.

– Вопрос в стадии проработки, – быстро ответил Берия. – Не хотели оказаться неподготовленными.

– А мне нравится, – определился наконец Сталин. – Вам как, товарищи?

Все согласно закивали: да, мол, давно пора, все-таки хотя с вредителями худо-бедно покончили, а все же органам по-прежнему необходимы забота и внимание, враг-то не дремлет, да и империалистическое окружение опять же – и тут уж новая форма будет очень кстати.

– Давайте вынесем этот вопрос на ближайшее заседание Политбюро, – предложил товарищ Сталин.

И снова все согласно закивали.

– Как ваша фамилия, товарищ? – вдруг спросил Сталин.

– Га… Га… Га…

– Гогоберидзе, товарищ Сталин! – сообщил Птахин.

– Грузин?

– Так точно! – обрел дар речи Гогоберидзе.

Он вдруг вспомнил, что товарищ Сталин – тоже грузин, и уже по одной только этой причине с ним, инспектором Гогоберидзе, ничего плохого случиться не может, но тут все время подозрительно на него поглядывавший Берия неожиданно сказал:

– Э-э, да он пьян!

И за пару следующих секунд Гогоберидзе похудел еще на три килограмма.

– Разве? – не поверил Сталин.

– Точно! Я чую! – сообщил Берия.

– Проверь! – распорядился Сталин.

Берия поманил пальцем Гогоберидзе, и тот не пошел, а стал клониться к Берии все ближе и ближе, и когда расстояние между ним и бериевским носом сократилось до допустимой для проведения научного эксперимента величины, Берия потребовал:

– Дыхни!

Это был звездный час Гогоберидзе. Вершина карьеры. Момент истины. Потому что на служебном пути инспектора Гогоберидзе встречались тысячи нетрезвых водителей, пытавшихся его, Гогоберидзе, обмануть, и все эти шоферские уловки – как дыхнуть, чтобы инспектор не учуял запаха, – Гогоберидзе знал назубок. И поэтому он смело дыхнул в лицо Берии. Тот недоуменно блеснул стеклышками пенсне.

– Трезвый? – ровным голосом осведомился Сталин.

И это даже не вопрос был, а утверждение. Окончательный вердикт. Засомневавшийся было Берия не решился спорить.

– Хорошо службу несете, товарищ, – сказал Сталин инспектору Гогоберидзе.

Тот понял, что теперь-то его уж точно не расстреляют, и смотрел на товарища Сталина такими влюбленными глазами, будто собирался на нем жениться. То ли пребывавший в тени полковник Птахин приревновал, то ли ему надоело участвовать во всей этой комедии, но он вдруг осерчал на всех сразу и сказал в сердцах:

– Ну хватит уже!..

Вот это он совершенно напрасно сделал. Ну не надо было ему так поступать. И все бы обошлось, возможно. Хотя бы для него лично. Но не обошлось. Товарищ Сталин посмотрел на него с такой строгостью, будто перед ним стояли сразу Каменев с Зиновьевым, Бухарин и еще Троцкий в придачу. Понятливый Берия кивнул своим абрекам. Те заломили полковнику Птахину руки и поволокли в «эмку».

– Женька! – прошептала потрясенная Светлана. – Он же нас потом со свету сживет! Засудит! Лицо при исполнении!

– Ну при каком таком исполнении? – отмахнулся я. – Он же ряженый. Согласился сниматься, пускай терпит.

– А вот скажите мне, товарищ Гогоберидзе, – глянул умным всевидящим взором великий вождь и учитель, друг всех инспекторов дорожного движения товарищ Сталин, – не кажется ли вам, что этот вот Птахин, – жест в направлении «эмки», – затаившийся троцкист?

Если вы думаете, что на этот вопрос есть различные варианты ответов, то это означает лишь то, что лично вас товарищ Сталин никогда ни о чем таком не спрашивал. А вот Гогоберидзе он спросил.

– Так точно! – отчеканил инспектор. – Троцкист! Ревизионист! Оппортунист!

Тут он замолчал, потому что дальше уже ему приходили на ум только определения типа «мотоциклист» и «велосипедист», но произнести их вслух он почему-то не решился.

– Правильно рассуждаете, товарищ! – веско сказал Сталин. – По-нашему рассуждаете, по-большевистски!

Посмотрел с прищуром, развернулся и пошел к своему «ЗИСу». Почти уже свихнувшийся от всех этих необычных событий Гогоберидзе провожал его преданным взглядом. Но окончательно свихнуться инспектор не успел, потому что вождь вдруг остановился и сказал, обращаясь к товарищам Молотову и Берии:

– Я вот думаю, товарищи, а не назначить ли нам товарища Гогоберидзе начальником над всеми инспекторами дорожного движения Российской Советской Федеративной Социалистической Республики?

– Правильно! – тут же поддержал мудрое предложение вождя Берия. – Я давно уже к товарищу Гогоберидзе присматриваюсь! Достойный работник!

Гогоберидзе, о котором, как только что выяснилось, знал лично сам товарищ Берия, обмер.

– И мне докладывали, – кивнул товарищ Молотов. – Я как раз хотел обратиться с соответствующим предложением в ЦК. А то что-то давно я прежнего начальника не вижу. Уже месяц, наверное.

– А мы его расстреляли, – сообщил Берия бестрепетно.

– А-а, тогда понятно, – кивнул Молотов. – Ну что ж, прямо одно к одному. И вакансия как раз освободилась, и человек есть достойный на эту должность. Коба, ты как? – вполне фамильярно обратился он к Сталину, что обычно дозволялось лишь ему, Берии да еще, может быть, Ворошилову.

– Опросим всех членов Политбюро, да и решим, – сказал Сталин. – Но, как я думаю, возражений не будет.

В том, что возражений не будет и все уже решено, осчастливленный Гогоберидзе убедился тотчас же. Товарищ Берия уже протягивал ему по кавказскому обычаю до краев наполненный рог.

– Пей! – сказал товарищ Берия, поблескивая стеклышками пенсне.

Гогоберидзе не посмел ослушаться. Конечно, если бы там было вино, он справился бы с этой безразмерной емкостью без труда, но там была водка, и на первой же поллитре он сломался. И до того был ощутимо нетрезв, да тут еще добавил. Скуксился, засопел и закашлялся.

– Ничего, научится, – по-отечески добро сказал товарищ Сталин.

Развернулся и пошел к машине. Молотов поспешил следом, а Берия задержался на мгновение и сказал инспектору Гогоберидзе:

– Завтра в девять ко мне на прием! Получишь на руки приказ о назначении!

– Слушаюсь, товарищ нарком! – рявкнул счастливый Гогоберидзе.

Жизнь открывала перед ним новые перспективы, и эти перспективы впечатляли. Берия вдруг хлопнул его по плечу и сказал с чувством:

– Ох и повезло же тебе!

Как будто завидовал.

Забрался в «ЗИС», и машина тотчас же сорвалась с места. И «эмка» отправилась следом, но прежде из нее на дорогу вытолкнули немного помятого Птахина.

С полковником за то время, которое он отсутствовал на месте событий, произошли некоторые изменения. Лицо его приобрело отчетливо свекольный оттенок, а в движениях сквозила некоторая неуверенность, что совершенно определенно свидетельствовало – Птахин пьян. Где полковник успел так набраться, Гогоберидзе не знал, да и не очень-то это его интересовало. Ну подумаешь, полковник пьяный. Тут такие события! Тут такой зигзаг удачи!

– Ух и заживем теперь! – мечтательно выдохнул пьяный инспектор Гогоберидзе, прижимая к груди готового вот-вот шлепнуться на пыльный асфальт пьяного полковника Птахина. – Лучше прежнего, брат!

Тут он обнаружил наконец в своих объятиях Птахина, потом вспомнил, что как раз к полковнику судьба сегодня была не очень-то благосклонна, и ему захотелось сделать Птахину что-нибудь приятное.

– А тебя я, знаешь, не забуду. На хорошее место пристрою. Я тебя на Рублевке поставлю. В любом месте, где захочешь. И там, где ты пальцем ткнешь, знак установим. Ограничение скорости. Не более двадцати километров в час. И рабочий день тебе установлю ненормированный. Как багажник машины деньгами набьешь, так можешь домой сваливать. Думаю, что к обеду ты уже будешь свободен.

Изловчился и поцеловал облагодетельствованного им Птахина пьяным поцелуем.

– Ты полегче! – трепыхнулся Птахин.

– Ты сам полегче! – посоветовал Гогоберидзе. – Троцкист-велосипедист! У-ух!

Погрозил пальцем, но не зло, поскольку добр он был сегодня необычайно и душою щедр.

– Или к себе возьму заместителем. Если захочешь. Но ведь не захочешь кабинетную пыль глотать, – снова погрозил он пальцем. – С Рублевки тебя не выманишь!

– Э-эх! – выдохнул Птахин. – Все бы хорошо, да ведь неправда все это!

– Что неправда?

– Ну, Сталин там, – понизил голос Птахин, – твое назначение, моя Рублевка…

– Я и сам не верю, если честно, – вдруг признался Гогоберидзе. – Но у нас страна такая, товарищ полковник, что все, что хочешь, может быть. Поэтому на всякий случай верить надо.

* * *

После съемок я подошел к Демину. Илья смотрел на меня так, как денщик смотрит на генерала – хорошо ли, мол, я вычистил сапоги, барин? Какое-то время он будет смотреть на меня такими вот глазами. Пока не поймет, что прощен окончательно и бесповоротно.

– Все прошло отлично, – сказал я ему. – Подготовлено все классно.

Но я к нему подошел не за этим.

– Илья, у нас есть какой-то задел. На несколько программ. Ты уже все подготовил, я знаю. Так что мы сможем снимать без твоего участия. А ты пока отдохни. Поживи здесь, на природе. В Москве даже не появляйся.

Илья дернулся было, но я остановил его жестом.

– Не надо тебе возвращаться в Москву. Опасно это. Ты ведь не хочешь, чтобы мы тебя хоронили?

Демин нервно двинул кадыком и попросил:

– Не надо так шутить.

– Я не шучу, Илья.

Он проникся наконец и вздохнул.

– У меня там вещи, – сказал неуверенно. – В квартире. И еще рабочие бумаги. Деловые записи по новым сюжетам. Я мог бы потихоньку готовиться, даже если бы жил здесь.

– Составь список, – предложил я. – Подробно: что тебе нужно и где это лежит. Я заеду и все соберу.

* * *

Мы со Светланой возвращались в Москву.

– Это хорошо, что Демин остался у своей Марии, – сказала Светлана. – Все-таки спокойнее. Как думаешь, долго ему еще отсиживаться?

– Надеюсь, что нет. Мартынов мне сказал, что главный подозреваемый – это Косинов. Тот фирмач, с женой которого Демин так неосторожно развлекался. Косинов уже возвратился из Испании. Завтра или послезавтра Мартынов вызовет его в прокуратуру якобы для допроса, а на самом деле с одной-единственной целью: предупредить о том, что как раз его и подозревают в подготовке покушения. В общем, чтобы Косинов выбросил из головы все эти глупости…

– А ты думаешь, он выбросит?

Женщины не то чтобы умнее мужчин, просто мозги у них устроены как-то иначе. Мне вообще порой кажется, что женщины для того и созданы, чтобы нас, дураков, заставлять шевелить мозгами. Не думать, что собственная версия событий – единственно верная. Что и другие варианты возможны.

– Мне эта мысль и в голову не приходила, – признался я.

Допустим, Мартынов даст знать Косинову о своих подозрениях. Вариант первый: Косинов испугается и затихнет, даст отбой своему киллеру. А если возможен вариант второй? Дать отбой киллеру – это косвенно признать, что ты имел какое-то отношение к первому покушению. И получается, что в положении Косинова лучше вообще никаких шагов не предпринимать. Не останавливать киллера. Пусть все идет как идет. Пусть киллер доделает свое дело до конца. И Косинову тут бояться нечего. Вот его пугали в прокуратуре, а он оказался вовсе ни при чем. Не его это киллер, не косиновский. Ведь, будь его воля, он бы киллера остановил. А так – не его это киллер. И какие же к нему в таком случае вопросы? Бояться ему в общем-то нечего. Будь у прокурорских работников против него что-нибудь конкретное, они бы его еще после первого покушения на нары посадили. А если они Косинова не трогают и только его пугают, значит, ничего серьезного у них на Косинова нет.

– Получается, что его уже не остановишь? – сказал я. – Хотя… Если, допустим, его попугать хорошенько…

– А это как?

– А это запросто. У человека психика устроена так, что если уж он поверил в неотвратимость каких-то событий, то это всерьез и надолго. Одного только внушения от прокуратуры Косинову маловато будет. Вот если его о вызове в прокуратуру заранее предупредят, а потом этот вызов действительно станет фактом… Он следующее наше предупреждение воспримет уже как догму. Поверит, не рассуждая. Это будет слепая вера. И с Косиновым потом уже можно делать все, что хочешь.

* * *

Поразмыслив, в гости к любвеобильной косиновской жене я решил отправиться лично. Не в своем собственном обличье, разумеется, – тут у меня с головой все в порядке, – а загримированным. Вообще гримеры – это настоящие волшебники. Из двадцатилетней девицы они могут сделать восьмидесятилетнюю старуху, а обалдуя с лицом кучера Селифана без особого труда превратят во вполне респектабельного джентльмена. Как-то мне довелось слышать историю про нашего замечательного актера Льва Дурова. Ему предложили сняться в каком-то фильме в роли Льва Толстого. Дуров отмахивался: «Ну какой из меня Толстой?» Но гример пообещал ему, что Толстой из него получится – просто класс! Дуров не поверил, но подчинился. А когда работа подошла к концу и Дуров увидел свое отражение в зеркале, его чуть кондрашка не хватил. Толстой! Батюшки мои! А дальше самое интересное началось. Дурова сфотографировали в гриме и эту фотографию показывали вместе с фотографией настоящего Льва Толстого всем подряд. «Вот две фотографии, – говорили самодеятельные экспериментаторы. – На одной из них – Толстой, на другой – загримированный под него актер. Где настоящий Толстой?» И все без исключения указывали на загримированного Дурова! Все до единого! Вот это классная работа! Высший пилотаж. Тот случай, когда копия лучше оригинала.

Поэтому за свою неузнаваемость я был абсолютно спокоен. Отретушируют меня так, что мама родная не узнает. Единственным моим пожеланием было – чтобы меня сделали красавцем. Этаким романтическим героем. Хотелось покуролесить, похулиганить немножко. Все-таки я шел к женщине, которая нет-нет да и изменяла собственному мужу.

Номер телефона Анны Косиновой мне дал Демин.

– Мобильный, – сказал он. – По этому номеру ты отыщешь ее в любое время.

– А как она вообще? – спросил я у него.

– В смысле?

– Вообще, – не стал я конкретизировать.

– Очень даже ничего. Но муж у нее – сам знаешь… – Илья вздохнул.

Еще бы ему не печалиться… Любой, кто знал историю Ильи, мог бы ему посочувствовать.

Анне я позвонил в середине рабочего дня, справедливо рассудив, что это как раз то время, когда ее мужа нет с нею рядом и мы сможем поговорить без помех.

– Здравствуйте, Анна, – сказал я, придавая голосу завораживающую бархатистость. – Я приложил немало усилий, чтобы раздобыть номер вашего телефона. Я так долго за вами следил…

– Зачем вы за мной следили? – нервно отреагировала Косинова.

Я понял, что несколько переборщил.

– Издали, – успокоил я ее. – Я следил за вами издали, не смея подойти…

– Потрудитесь и в дальнейшем ко мне не приближаться! И не звоните мне больше!

Я-то думал, что переборщил. А на самом деле я взял неверный тон. Изначально. Ошибочка вышла.

Пи-пи-пи. Короткие гудки. Не хочет со мною разговаривать. Ну не с мужчинами же в принципе она не хочет общаться! Это со мной конкретно, с сюсюкающим обладателем бархатистого голоса она отказывается идти на контакт. Я бы плюнул на все, если бы речь шла всего лишь об амурных делах. Но на самом деле это касалось Демина. Сохранности бестолковой башки этого влюбчивого павиана. И я решительно набрал телефонный номер.

– Милая! – грубым тоном сказал я. – Я с тобой не шутки шучу! Тебе такой человек, как Илья Демин, известен?

– Известен, – пискнула враз присмиревшая Косинова.

Мне показалось даже, что испытанный ею испуг течет по телефонным проводам – так он был осязаем.

– Поскольку я хочу, чтобы этот идиот остался в живых, мне необходимо с тобой встретиться.

– А если я откажусь? Вы его убьете?

– Дура! – рявкнул я. – Не мы убьем, а мужик твой его прикончит! Косинов Эдуард Петрович – твой муж?

– Мой, – не стала отпираться женщина.

– Вот он его и прикончит! Поняла?

– Да.

– Ты где сейчас?

– В салоне.

– В каком салоне?

– Массажном.

– К черту массаж! Ровно в пятнадцать ноль-ноль я жду тебя на Тверском бульваре!

– А как я вас узнаю?

– В руке я буду держать журнал. Какие ты журналы знаешь?

– «Космополитен».

Ну какой еще журнал она могла бы знать! Не «Науку и жизнь», ясное дело. И не «Новое время».

– В руке у меня будет «Космополитен».

Мужик с «Космополитеном» в руке смотрится полным идиотом, конечно. Но зато и ошибиться будет трудно. Я там один-единственный такой буду, на Тверском-то бульваре.

* * *

Ровно в три часа дня я прохаживался по Тверскому бульвару. В руке у меня был откровенно выпячиваемый для всеобщего обозрения «Космополитен», а мои глаза прикрывали большие черные очки совершенно шпионского вида. По моим представлениям, такие очки в обязательном порядке выдаются всем рыцарям плаща и кинжала как необходимый в работе технический инвентарь – наряду с шифровальными таблицами, пистолетом и ампулой с цианистым калием. Наверное, если бы я в таком виде прохаживался где-нибудь поблизости от Кремля, мною заинтересовались бы уже на второй или третьей минуте, но на Тверском бульваре я продержался значительно дольше и благополучно дождался появления Анны Косиновой. Она стремительно шла мне навстречу, обшаривая беспокойным взглядом руки прохожих – не обнаружится ли вдруг «Космополитен», – а когда наконец увидела журнал в моих руках, так резко сбросила скорость, словно у нее вдруг ни с того ни с сего что-то сделалось с ногами и следующим этапом ухудшения ее физического состояния могла быть только жизнь в инвалидной коляске. Чтобы этого не случилось, я одарил ее улыбкой и вполне приветливым голосом осведомился:

– Вы – Анна?

– Да.

– А фамилию свою назовете? – проверил я ее.

– Косинова.

Все совпадало. Да и женщина действительно оказалась «очень даже ничего», как отрекомендовал ее Демин, и это тоже добавило мне положительных эмоций.

– Анна, я благодарен вам за то, что вы согласились со мной встретиться, – сказал я. – Илье Демину угрожает опасность. Но и ваш муж в опасности. Они связаны между собой так прочно, что они или оба пострадают, или оба избегнут неприятностей.

То ли мои слова так ее впечатлили, то ли мой внешний вид, но по ее глазам я угадывал – гражданочка готова к правильному восприятию информации. Все, что я сейчас скажу, она донесет до своего благоверного в наилучшем виде.

– Ваш муж, – сказал я ей таким спокойным тоном, каким обычно говорят о чем угодно, но уж никак не об убийстве, – нанял киллера. Нанял, чтобы убить Илью Демина.

– Ой! – испугалась Анна.

Я многозначительно кивнул ей в ответ.

– Это еще не все, – подготовил я ее. – Покушение состоялось. Но по ошибке киллер убил не Илью, а внешне похожего на него человека, случайного прохожего.

– Ой!!!

– Может, присядете? – участливо предложил я, указывая на лавочку.

– Да, а то меня что-то ноги не держат!

Она сказала об этом и тут же о своих словах забыла – в таком пребывала состоянии. Она хотела знать, что же там было дальше. И мы даже не присели.

– Следствию уже известно, что заказчиком убийства является ваш муж, – сказал я. – Уже завтра Эдуарда вызовут в прокуратуру и допросят. Пока что как свидетеля. Они там в прокуратуре будут старательно делать вид, что на самом деле в Эдуарде заказчика не видят. На самом деле у них пока что не хватает улик против него, и они ждут.

– Чего? – почему-то шепотом спросила Анна.

А глаза у нее были распахнуты так широко, как это случается у детей, когда те собираются открыть дверь, за которой – это они знают совершенно точно! – их ждет черная-черная рука.

– Они ждут, когда киллер исправит свою промашку, – деловито пояснил я. – То есть убьет наконец Демина. Убить ему, конечно, не дадут. Но улики против вашего мужа у следствия уже будут железные. И его арестуют…

Очки у меня были замечательные. Если скосить глаза, то на поверхности стекла как в зеркале можно было видеть, что происходит сзади. Я, направляясь на встречу с Анной, эти нелепые очки не просто так надел. Как говорит в подобных случаях Демин, я не тупой на самом деле, это просто лицо у меня такое.

Их было четверо, и они приближались ко мне стремительно, почти что бегом. Еще не будучи уверенным в том, что это за мной, я резко обернулся. Точно – за мной. По выражению их лиц я понял, что спешат они совсем не за моим автографом. Будут или бить, или убивать. Оба эти варианта мне категорически не нравились. Я выхватил из кармана похожую на бесствольный пистолет «игрушку» и выстрелил в ближайшего ко мне мордоворота. Две иглы, соединенные с «игрушкой» тончайшими проводами, впились в тело моего недоброжелателя, а все остальное доделало электричество. Человек, который продал мне это чудо американской технической мысли, говорил, что этот электрический разряд способен на время парализовать даже быка средних размеров. А поскольку мордоворот уступал быку по массе и объему как минимум вчетверо, ему хватило. Он упал и внешне вроде бы даже умер. Его подельники остановились как вкопанные. Думали, что я перещелкаю их по очереди. Я бы и рад был, конечно, но этот электрошокер предназначался для одноразового применения.

– Ну что? – на всякий случай нагло спросил я. – Кто следующий?

Я всегда говорил, что самое главное при столкновении с превосходящими силами противника – это умение быстро бегать. Я бы и рад был сейчас воспользоваться этим правилом, но не мог. Потому что тут еще была Анна, а я не знал, за кем именно эти ребята пришли – за мной или за ней. Я бы при своем росте убежал от них, конечно, но вот Анна на каблучках – ни за какие коврижки.

– Вы на машине? – спросил я у нее.

– Да.

– Далеко она?

– Вон там, – показала Анна рукой.

– Бегом туда – и уезжайте. И помните, что я вам сказал.

Она не стала отнекиваться, потому что изрядно перетрусила. Перебежала через дорогу. Ее машина была припаркована совсем рядом. Я подстраховывал ее, целясь в этих злобных ребят из совершенно бесполезного сейчас «пистолета». Когда Анна уехала, я сказал своим подопечным:

– Вам вообще чего?..

Но они не успели мне ответить. На дороге вдруг резко затормозила машина милицейской патрульной службы. Я отвлекся. Злополучная троица тотчас же бросилась наутек, неблагородно бросив своего пострадавшего товарища на произвол судьбы.

Я успел поднять руки даже несколько раньше, чем клацнули затворы милицейских автоматов, и когда мне крикнули: «Милиция! Руки вверх! Бросай оружие!» – я уже был готов сдаваться. Просто любо-дорого посмотреть. Будь у нас все преступники такие покладистые, как я, работа милиционеров стала бы совсем уж необременительной.

– Это он убил! – завопила какая-то бабулька, указывая на меня. – Он! Я видела!

Она рвалась в свидетели.

– Вы будете разочарованы, бабушка, но он жив, – огрызнулся я. – У нас тут не Америка, слава богу, чтобы людей средь бела дня на улице убивали.

* * *

Носом в землю я лежал минут пять. Сначала меня обыскали. Потом занимались тем бугаем, которого я свалил. Думали, наверное, что тот отдал концы. Когда выяснилось, что он все-таки жив, снова переключились на меня. Я все это время лежал на земле и даже не пытался что-то предпринять – после того, как в ответ на мое шевеление стерегущий меня сержантик заорал: «Лежать! Пристрелю!» Он кричал так истошно, что я понял – это первое настоящее задержание в его жизни, он жутко волнуется и с перепугу запросто изрешетит меня из своего автоматика – гордости отечественного военно-промышленного комплекса. В конце концов эти ребята все же добрались до моих документов, где было написано: Колодин Евгений Иванович. Ну и фото мое, соответственно. Того человека, который был изображен на фотографии, служивые, конечно же, знали. Телевизор у нас смотрят все. Но лично я на того парня на фотографии мало походил. Из-за грима.

– Врет! – сказал сержант. – Краденые, видать, документы! Ну какой из него Колодин? Не похож!

Толпа любопытствующих, уже успевшая собраться на месте событий, тотчас же прихлынула, чтобы удостовериться – на земле лежит действительно не Колодин.

Мне пришлось признаться:

– Это я.

– Он! – подтвердил какой-то дядька из толпы, определив меня по голосу.

– Колодин! – заволновалась толпа. – Тут у них съемки, видать! Розыгрыш очередной снимают!

Толпа прихлынула еще ближе.

– Назад! – орал сержант, потрясая автоматом.

Его никто не испугался.

– Вишь как старается, артист! – уважительно сказали в толпе. – Точно, съемка!

Люди вертели головами, пытаясь определить, где установлены наши видеокамеры. Любой автомобиль с затемненными стеклами возбуждал подозрения.

– Так у вас тут съемка? – дрогнул один из милиционеров.

Он даже поправил свой головной убор и застегнул пуговицу на форменной рубашке, чтобы выглядеть поприличнее. Его коллега, тот, который меня едва не пристрелил, тоже наконец понял, что едва ли получит повышение по службе после всей этой истории. Расстроился он страшно. Просто больно было смотреть на человека. Вместо поощрения его покажут по телевизору. Такой дешевой славы он сам себе не желал.

– Ну что, отпустим? – спросил он у товарища.

Вот тут я испугался по-настоящему. Сейчас служивые ретируются, очухавшийся уже бугай тут же сбежит, и я уже никогда не узнаю, кто именно хотел оформить мне пенсию по инвалидности.

– Ни в коем случае! – взвился я. – Не имеете права отпускать! До выяснения всех обстоятельств дела вы просто обязаны нас задержать! И меня, и этого вот!

Я показал на бугая.

– Он на вас напал? – спросил у меня сержант.

– Ну, не то чтобы напал, – замялся я. – Просто не успел.

– Я даже не собирался, – сказал парень. – Я просто мимо шел.

Теперь я ясно видел линию его поведения. Будет настаивать на том, что я ошибся. Он с друзьями мимо шел, а мне что-то померещилось.

– Хорошо, – быстро сказал я. – Пусть так. Но я-то его подстрелил…

Для меня было важно, чтобы нас с ним не отпустили. Обязательно должны выяснить, кто он такой и кто его прислал. Любой ценой. Пускай даже его будут считать потерпевшим. Вот я его подстрелил, и нас обязаны забрать в участок.

– А у меня нет претензий к господину Колодину, – сказал парень. – И заявления я писать не буду.

Служивые, как я успел заметить, чувствовали себя не самым лучшим образом. Они до сих пор не могли избавиться от подозрения, что съемка скрытой камерой все-таки производится, их это страшно нервировало, и они, как мне казалось, постепенно склонялись к мысли о том, что надо бы нас отпустить, а самим уезжать отсюда как можно скорее, потому что история какая-то непонятная и подозрительная и лучше бы эту комедию закончить. И когда я понял, что еще минута-другая, и они действительно уедут, я подошел к тому бугаю и на глазах у блюстителей порядка двинул ему кулаком в челюсть.

– Вот так! – сказал я. – И попробуйте нас с ним теперь не забрать в отделение!

* * *

Даже в отделении милиции бугай не отступил от своей версии. Шел с друзьями по бульвару. Вдруг один из прохожих разворачивается, вскидывает руку, будто целясь из пистолета, а дальше электрошок. Ничего не помнит. Приходит в себя – тут какие-то милиционеры, прохожие уже собрались… В общем, версия железобетонная. Со стороны ведь все так и выглядело, как рассказывал этот парень. Только, в отличие от прочих прохожих, я видел глаза этих ребят. Если вам когда-нибудь доводилось участвовать в драке, вы наверняка вспомните взгляд своего противника, изготовившегося к схватке. Тут я ошибиться не мог. Они шли бить. Или убивать. Просто у них не получилось. Но теперь никому ничего не докажешь.

Парень заявление писать отказался. Вроде как мою программу он смотрит, она ему очень нравится, и как же это он всеми горячо любимого Евгения Колодина, просто-таки короля телеэфира, подвергнет каким-то неприятностям! Не бывать такому! В общем, благородство проявил. Он так себя со всех сторон обезопасил, что к нему было попросту не подступиться.

Молоденький лейтенант, который с этим происшествием разбирался, сказал мне, страшно при этом смущаясь:

– Это дело лучше замять по-тихому, Евгений Иванович.

Мы с ним разговаривали с глазу на глаз, и это добавляло нашим с ним отношениям доверительности.

– Вы хоть понимаете, что они хотели меня покалечить? – сказал я. – Или меня, или ту женщину, с которой я был.

– Но свидетелей-то нет.

– Свидетелей нет, – вздохнул я.

– Видите, – сказал лейтенант печально. – А без свидетелей как? Никак. Одна морока. И еще скажите спасибо, что он на вас заявление не пишет.

А то идти бы мне по этапу. Так следовало понимать.

– Значит, никаких шансов его раскрутить? – спросил я.

– У нас на участке на этой неделе два убийства, – сказал лейтенант.

А тут я со своими непонятными проблемами.

– Паспортные данные его мы установили, – сказал лейтенант. – Вряд ли он после этого осмелится хоть на что-либо. Вам не о чем беспокоиться, я думаю.

На этом мы с ним и расстались.

* * *

Список был совсем не длинный. Пункт за пунктом Демин перечислил все, что требовалось ему на время пребывания в далекой и безопасной деревне. И еще он подробнейшим образом описал, где именно каждая из необходимых ему вещиц лежит. Я решил, что слишком много времени у меня все это не займет, и отправился в деминскую квартиру, несмотря на позднее время.

Отпер дверь ключом, включил свет в прихожей, прошел в комнату и только протянул руку к выключателю, как вдруг какой-то шорох за моей спиной и холодный металл, ткнувшийся куда-то мне под лопатку. У меня уже было такое – когда тыкали пистолетом. Я сразу же вспомнил. Ощущения незабываемые.

– Стоять! – тихо произнес мужской голос.

Еще бы я его не послушался. Стоял как вкопанный. И тут у него зазвонил мобильный телефон. Мы вздрогнули. Оба. От неожиданности. Не знаю, как он меня при этом не пристрелил. Ведь мог запросто спустить курок. Потом была долгая, в целых две или три секунды, пауза. Телефон тренькал, а он чего-то выжидал. Наверное, прикидывал, когда меня лучше убить. До того, как он поговорит по телефону, или после. Эти три секунды показались мне целой вечностью. Я вспомнил всю свою жизнь. Вспомнил людей, перед которыми был виноват, которым когда-то делал больно. Но удивительное дело – их мне сейчас было жалко меньше всего. Как-то больше я себя жалел.

Он отреагировал наконец на телефонный звонок. Просто включил свой мобильник и молчал. Я слышал его дыхание совсем близко.

– Алло!

Это был не его голос, а голос человека в телефонной трубке. Я отчетливо его слышал, так близко ко мне стоял этот тип.

– Да! – коротко ответил он.

Голос напряженный.

– Ты где?

– Здесь, – все так же кратко ответил мой опекун.

– Уходи!

Пауза.

– Тут какой-то мужик, – сообщил мой опекун.

– Тот?

– Нет, не тот.

– Оставь его и уходи.

– Оставить? – прозвучал уточняющий вопрос.

Оставить в живых или нет – я-то понял, я ведь не дурак.

– Оставь, – сказал мужской голос в телефонной трубке. – Я тебе позже все объясню.

Вам когда-нибудь дарили жизнь? Ну, я не в том смысле, что вы когда-то родились. Все мы родились, и всем нам эта жизнь была подарена. А вот так, чтобы во второй раз, чтобы кто-то в вашем присутствии решал, достаточно ли вы пожили на белом свете или все-таки позволить вам пожить еще? Ох, скажу я вам, бывают все-таки в жизни подарки, способные обрадовать по-настоящему. Мне когда-то презентовали автомобиль стоимостью шестьдесят тысяч сами знаете чего. В тот раз я подумал, что большего счастья мне в жизни испытать уже не доведется. Как же я тогда заблуждался!

– Живи! – прошелестел мне в спину мужик.

Шепот как дыхание смерти.

Он вышел из квартиры и захлопнул за собой дверь.

* * *

Мартынов выслушал повествование о моих злоключениях с видимым интересом.

– В рубашке родился! – оценил он мою везучесть и даже завистливо вздохнул.

Ему самому в этой жизни, наверное, фартило не так сказочно.

– Теперь уже никаких сомнений – это все косиновские штучки, – сказал Мартынов. – Киллер поджидал Демина прямо в квартире. Чтобы никакой ошибки. Второго ляпа ему уже не простили бы. Тебя бы он убил, никаких сомнений. Но его вовремя остановили. А остановили его после того, как ты предупредил Анну Косинову. Круг замкнулся. Ты сам себя спас, дружище. Ну надо же!

Мартынов даже головой покачал.

– В общем, Косинова я вчера вызывал. Провел с ним профилактическую беседу. Дал понять, что дела его – швах! Что он под статьей ходит. Кажется, он понял. Но я бы на твоем месте, Женя, все-таки был поосторожнее. Не лезь ты к его женщине.

– При чем тут это! – дернулся я.

– Женя! Не ершись! Ты Косинова видел?

– Нет.

– А я видел. Он из тех людей, которые обиды не прощают. В случае чего он тебя из-под земли достанет. Те четверо, о которых ты мне рассказывал… Ну, которые на Тверском бульваре…

– Да, я помню.

– Они ведь именно на тебя охотились, я в этом нисколько не сомневаюсь. Что-то там такое есть, – щелкнул пальцами Мартынов. – Или он каким-то образом прослушивает телефон своей ветреной супруги, или банально за ней следит. Но те четверо, о которых ты мне рассказывал, явно хотели отбить у тебя охоту встречаться с чужими женами. Ты позвонил Косиновой, договорился о встрече, а она не одна пришла…

– Она с кузнецом пришла, – вспомнил я фразу из фильма.

– Точно, – подтвердил Мартынов. – С кузнецом. А зачем нам кузнец? Нам кузнец не нужен. В общем, держись-ка ты от этой дамочки подальше. Иначе не только Демину, но и тебе придется прятаться.

– А с Ильей-то теперь что? Опасность миновала?

– Пускай он пока посидит в своей Тмутаракани, – посоветовал Мартынов. – Темная какая-то история. Нехорошие предчувствия у меня. Понимаешь?

Я на всякий случай кивнул в ответ, хотя ничего, конечно же, не понимал.

– Я не уверен, что Косинов успокоится, – сказал Мартынов. – Ведь он киллера нанял. А это очень серьезно. В подобных случаях задний ход дают очень неохотно. Так что всякое еще может случиться.

* * *

Без Ильи мы запросто могли обходиться еще довольно долгое время. У него были наработки сразу по нескольким сюжетам, можно было их снимать один за другим и не волноваться о том, что на следующей неделе нам уже нечего будет выпускать в эфир. Ну и на крайний случай у нас был большой запас отснятых ранее сюжетов, которые по тем или иным причинам мы не использовали. Поэтому Демин пребывал в безопасности. В Москве ему появляться было совсем ни к чему.

Очередной сюжет мы снимали в Ботаническом саду, где любил иногда прогуливаться человек по имени Паша Кузовлев. Еще несколько месяцев назад я знать не знал о его существовании, а потом, как это обычно у нас на передаче бывает, пришло письмо, где родная Пашина сестра предлагала нам «показать Пашу в телевизоре», как она сама написала, и еще в том письме было описание Пашиной жизни. Описание это насчитывало двадцать семь страниц не очень аккуратного женского почерка, присущего людям, не получившим в свое время полноценного образования, но все двадцать семь страниц наша Светлана дисциплинированно прочитала, чтобы после донести до меня Пашину историю в сжатом виде.

В кратком изложении Светланы это выглядело так. Паша Кузовлев был тщедушным мужичком сорока восьми лет от роду – тихим, застенчивым и даже пугливым. То ли незлобивость характера, то ли его малый рост были тому причиной, но всю жизнь Паша пребывал где-то на последних ролях. Иногда даже буквально. В школе на уроках физкультуры, к примеру, он в шеренге стоял предпоследним. Последним стоял другой мальчик, совсем уж маленький, его потом даже в армию не взяли, потому что он дорос до девяноста восьми сантиметров и на том остановился, и врачи в конце концов определили, что он самый настоящий лилипут и больше расти не будет. Зато Пашу Кузовлева в армию забрали, он там служил и, в отличие от ребят своего призыва, до самой демобилизации пребывал на правах молодого бойца, когда его товарищи уже дослужились до гордого звания «дембель», дававшего право за обедом съедать масло своих более молодых собратьев по оружию, ходить в расположении части и за ее пределами с незастегнутым воротничком и не стирать свои портянки лично, а перепоручать это неблагодарное занятие молодым. Кстати, и на дембель Паша Кузовлев отправился с задержкой в целых четыре месяца, когда все его товарищи уже успели не только разъехаться по домам, но и отметить свое возвращение из несокрушимой и легендарной, в боях познавшей радость побед, а некоторые, по доходившим до Паши слухам, уже и под следствие попали, отмечая свое возвращение слишком уж бурно, а Паша все служил и служил, прикрывая необъятные просторы взрастившей его родины своим тщедушным тельцем.

Вся последующая Пашина жизнь протекала в том же ключе. Он часто менял место работы – не потому, что был таким уж негодным работником, не хуже и не лучше других он был, но если вдруг вставал вопрос о сокращении штатов или о реорганизации производства, к примеру, то как-то так получалось, что первым делом всегда почему-то вспоминали о Кузовлеве. Ему вообще всегда доставались все шишки. То ли проклятие над ним какое-то висело, то ли просто вид у него был такой, что притягивал к нему несчастья, но если вдруг милиция не выполняла план по заполняемости вытрезвителя, то из всей разношерстной уличной толпы выбирали непременно Кузовлева, и именно в этот день, когда вытрезвителю требовались клиенты, Паша почему-то был нетрезв. Хоть бутылочку пивка, но выпивал. Или в трамвае, когда контролеры проверяли у пассажиров билеты и при этом едва ли не у половины билетов не было, из всех провинившихся могли оштрафовать одного-единственного человека. Вот такой он был человек, этот Паша Кузовлев.

В последний год дела у Паши были не ахти. Новые времена – новые нравы. Требовались люди напористые. Неудачников жизнь брала за руку и выводила на обочину. Чтобы их не задавили более удачливые, на всех парах рвущиеся вперед, к одним им известной цели. Паша в очередной раз устраивался на работу, потом, очень скоро, его по какой-нибудь причине увольняли, и он долгое время числился безработным. Денег у него никогда не было, он пытался заработать, но по извечной его неудачливости все у него заканчивалось какой-нибудь неприятностью. То он бутылки соберет, а потом окажется, что тут чужая территория, и конкуренты собранные Пашей бутылки побьют, то самого Пашу отметелят. А что вы хотите, в человеке метр пятьдесят девять с половиной роста, такого и бить не надо, на него только глянул строго – и он уже упал. Или вот еще Паша в лотерею выиграть хотел. Он сам по телевизору видел, что обещают выигравшему квартиру в Москве. Вообще-то у Паши квартира была, но он рассудил, что ту, выигранную квартиру он сможет сдавать в аренду и на те деньги жить. Паша играл в ту лотерею целых восемь месяцев, но почему-то не выиграл. Тогда он переключился на другую лотерею, в которой надо было послать в адрес организаторов пять картонок от упаковки известных сигарет. Паша не курил, но картонки эти собрал на улице, добросовестно запечатал их в конверт и отправил в адрес организаторов лотереи. Через три месяца, когда Кузовлев уже отчаялся ждать, с почты пришло извещение. Там хранился приз, который выиграл Паша. Это была вторая его большая удача за последние сорок лет. В предыдущий раз ему так же сказочно повезло, когда он учился во втором классе. Он тогда получил двойку, а двойка в дневнике автоматически предполагала неминуемое наказание ремнем. Паша уже был готов к расправе, но в тот день отец пришел домой совершенно пьяный и лег спать, прежде чем Паша возвратился из школы, а на следующий день отец опохмелялся, а потом Паша получил следующую двойку, за которую и был нещадно выпорот, а та, предыдущая, так и осталась безнаказанной, и это свое везение Паша долго-долго вспоминал.

Когда Паша пришел на почту за призом, оказалось, что как раз накануне в почтовом отделении случился пожар и все посылки и бандероли сгорели. У Паши возникло подозрение, что почтовые служащие учинили пожар преднамеренно, потому что им приглянулся выигранный Пашей приз, который они и присвоили, а почту потом спалили, чтобы замести следы, но вслух ничего такого Паша, конечно же, не сказал. Он написал в адрес организаторов лотереи письмо, в котором поведал о своей беде, но утраченный приз ему, конечно же, не возместили, но зато из ответной отписки Паша узнал, что его выигрышем была бейсболка с логотипом фирмы – производителя сигарет. Кузовлев в очередной раз расстроился, но не сильно, потому что кепка у него хоть и старая, но была, а к неприятностям он в принципе привык, а когда к ним привыкаешь, они уже не представляются неприятностями, а кажутся обычной жизнью. Просто у одних жизнь легкая и приятная, а у других – такая, как у Паши. Только и всего.

В последние два месяца Паша не работал, а все свободное время проводил в Ботаническом саду. Он отыскал дырку в заборе, что позволяло ему не платить за входной билет, и целыми днями просиживал на лавочке. Он открыл вдруг для себя, что здешняя публика ему очень нравится. Тут были пенсионеры, мамаши с детьми и влюбленные парочки. Такой контингент, с которым чувствуешь себя спокойно и от которого не ждешь подвоха. И сам ты тут выглядишь не как человек, у которого нет работы, а вовсе даже наоборот – как человек, у которого работа как раз есть, но вот просто выдался выходной день, и ты пришел сюда расслабиться и отдохнуть, пообщаться с природой, ну и все такое прочее.

Обычно Паша садился на одну из свободных скамеек, желательно, чтобы не в тени, он тени не любил, и грелся на солнышке, придав лицу благостное выражение и временами даже подремывая. Если кто-нибудь садился с ним рядом, он первым в разговор не вступал, ну разве что это была какая-нибудь молодая мамаша с карапузом. Только в этом случае Кузовлев произносил что-либо вроде: «Какой он у вас славный!» – и одаривал мамашу доброй улыбкой мудрого человека, уже успевшего вырастить до репродуктивного возраста как минимум троих таких же киндеров, хотя на самом деле у Паши детей никогда не было. Как и жены, впрочем, но это уже совсем отдельная и очень печальная, по словам Светланы, история.

Там, в Батаническом саду, мы и собирались снимать Пашу Кузовлева. Выбрали для него подходящую скамью, установили свои видеокамеры так, чтобы Паша не смог их увидеть, по пути следования Кузовлева рассадили на скамьях своих людей, чтобы Паша сел не там, где ему заблагорассудится, а там, где нам удобнее всего будет его снимать, и когда Паша наконец появился на аллее, мы его уже ждали. Он шел-шел, все скамьи на его пути были заняты, как вдруг молодая пара поднялась со скамьи и пошла по аллее прочь, воркуя и целуясь, и на эту свободную скамью обрадованный Кузовлев и опустился – как раз под прицел наших видеокамер. Он повел взглядом вокруг, обнаружил, как неплоха, в сущности, жизнь, и, обрадованный этим своим нечаянным открытием, зажмурил, блаженствуя, глаза.

Кто-то подошел и сел с ним рядом. Нос Кузовлева уловил запах дорогого мужского одеколона – так обычно пахнут только сильные мужчины, уверенные в себе мужчины, рядом с которыми Кузовлев всегда терялся, – и он открыл глаза, обеспокоенный столь бесцеремонным вторжением в уютный, хотя бы ненадолго и только здесь, на этой лавочке, созданный в его, Кузовлева, воображении, мирок.

Это был мужчина, молодой и сильный. Почему-то в плаще, хотя была теплая погода. И почему-то с поднятым воротником. Мужчина смотрел прямо перед собой, как смотрят люди глубоко задумавшиеся или слепые. На коленях у него лежал кожаный чемоданчик. Тщательная выделка кожи, из которой был изготовлен чемоданчик, и сам внешний вид мужчины вдруг подсказали Кузовлеву, что перед ним иностранец. Поскольку еще с прежних времен в подсознании нашего человека сама собой закрепилась аксиома, гласящая, что нахождение рядом с иностранцем на расстоянии менее пяти шагов считается несанкционированным контактом с вражеской разведкой со всеми вытекающими из этого последствиями, Кузовлев непроизвольно оглянулся по сторонам, но увидел оброненную кем-то на асфальт обертку от жевательной резинки «Стиморол», чуть дальше – пустую бутылку из-под кока-колы, вспомнил, что на дворе иные времена, несколько при этом успокоился, но беспокойство какое-то осталось, и он уже подумывал, не пройтись ли ему дальше по аллее, но тут вдруг его сосед по скамье, все так же глядя не на Кузовлева, а куда-то в пространство перед собой, негромко, но отчетливо произнес с едва уловимым акцентом:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – механически ответил ему Кузовлев.

– Как добрались?

– Пешком, – глупо ответил растерявшийся Кузовлев.

– Слежки не было?

– Нет, – обмер бедный Паша.

– Хорошо, – оценил его собеседник, хотя лично Паша ничего хорошего во всем этом не видел.

Повисла пауза – суровая, как приговор военного трибунала.

– Здесь все, как мы и договаривались с нашим общим другом, – сказал иностранец и похлопал по крышке чемоданчика. – Передадите ему сегодня же. Но опасайтесь слежки.

Кузовлев уже хотел было сказать, что его с кем-то перепутали и он знать никого не знает, но иностранец, чтобы продемонстрировать, что он действительно сделал все так, как было договорено, и принес необходимое, приподнял крышку. В чемоданчике, аккуратно уложенные одна к другой, лежали толстые пачки долларов. Может быть, там было сто тысяч. А может, целый миллион. Кузовлев обездвижел и забыл все, что он только что хотел сказать. Пока он не пришел в себя, иностранец сунул драгоценный чемоданчик прямо ему в руки.

– Сегодня же передайте! – напомнил иностранец.

Кузовлев с готовностью кивнул. В том, что он не знает, кому этот чемоданчик следует передать, он сейчас не признался бы, хоть ты его на детекторе лжи проверяй.

– Встречаемся через три дня, – сказал иностранец. – На этом же самом месте. В условленное ранее время.

И снова Кузовлев с готовностью кивнул. Паша уже успел прикинуть в уме, что через три дня он будет где-то в районе Улан-Удэ, а может быть, и дальше. В том, что его не найдут, он нисколько не сомневался. Не будет же иностранная разведка в милицию заявлять: так, мол, и так, мы передавали миллион долларов нашему законспирированному агенту, да обмишурились маленько, не тому человеку отдали, так что, уж будьте добры, объявите вы этого жулика во всероссийский розыск. Им это нужно? Это же международный скандал. Подрывные операции и все такое прочее. А у нас как-никак суверенитет и президент из органов. Мы такого не потерпим. Так врежем, что пух и перья от этих шпионов полетят. Им наведение конституционного порядка в Чечне покажется безобидной репетицией детского хора. Так что сидеть они будут тихо. Помалкивать, словом.

– До встречи! – сказал иностранный шпион.

Надел темные очки, быстро встал и ушел, оставив в одиночестве Кузовлева, ошарашенного столь резким поворотом в собственной судьбе. Час назад Паша Кузовлев имел полное отсутствие работы, съеденную на завтрак черствую краюху хлеба и один рубль двадцать семь копеек карманных денег. Но только что по неизвестно кем сделанному выбору добрая фея-судьба чмокнула его в давно не мытую макушку, и теперь он видел перед собой невидимые другими посетителями Ботанического сада новые, совсем не дырявые носки, целый батон «Любительской» колбасы и бутылку водки «Кристалл» с черной этикеткой, каковую в своей жизни он пробовал один-единственный раз, да и то потом как-то неудачно сложилось и Пашу там били, так что лучше бы той водки ему тогда и вовсе не досталось – глядишь, и кости были бы целы.

Он не успел в своих мечтах дозреть до чего-нибудь более масштабного, чем новые носки и «Любительская» колбаса, как вдруг судьба-индейка повернулась к нему той самой стороной, которой всегда и была обращена к неудачливому бедолаге Кузовлеву. Откуда-то прямо из воздуха, как почудилось Паше, вдруг ни с того ни с сего материализовались неулыбчивые люди в штатском, выражением лиц почему-то очень похожие на родного российского президента, и, прежде чем прозревший Кузовлев успел избавиться от компрометирующего его кожаного чемоданчика, двое из тех неулыбчивых очутились на скамье по бокам Кузовлева, взяв его в такой железный захват, что даже о малейшем сопротивлении нельзя было и помыслить.

– Конспиративная встреча с агентом? – сказал один из неулыбчивых, возвышаясь над Пашей. – Пароли-явки? Распродажа родины оптом и в розницу по бросовым ценам?

«Десять лет, – сам себе определил тюремный срок несчастный Кузовлев. – С конфискацией». При мысли о конфискации он совсем уж закручинился. Имущества у него считай что никакого и не было, но вот приемник жалко. «Спидола». Единственная ценная вещь в его квартире. Теперь заберут.

– Это не я, – пробормотал стремительно охватываемый паникой Кузовлев. – Это он. Я сидел. Он пришел. Я первый раз. Он обознался. Я ни при чем. Я мимо проходил. Он сказал. Я ответил. Я знать не знал. Я свой. Я в комсомоле был. До двадцати восьми лет. По возрасту выбыл. А так бы я еще. А в партию я не вступил. Хотел. Но не взяли. Там очередь была. Вы ведь в курсе. А так бы я со всей душой…

Он чуть не плакал – так ему хотелось, чтобы они поверили.

– Чемодан, – сказал неулыбчивый. – Знакомая вещица. Вещественное доказательство. С поличным взяли.

Кузовлев наконец поймал до того неуловимый взгляд неулыбчивого и вдруг понял, что десять лет с конфискацией – это он еще милосердие к самому себе проявил, пожалел себя, какие уж там десять лет, тут вырисовываются все двадцать с последующим поражением в правах и проживанием в отдаленных районах Мордовии. Хорошо еще, что не расстреливают, это прежний президент постарался, мораторий на смертную казнь наложил, вот спасибочки ему большое, вот удружил, вот был человек настоящий, мы-то, дураки, хихикали над ним, а оно вон как потом повернулось, елы-палы!

А неулыбчивый уже вел случайно подвернувшихся ему под руку прохожих – бабулю в интеллигентском беретике и невесть откуда взявшуюся в Ботаническом саду совершенно сельского вида дородную тетку с двумя огромными авоськами.

– Вот, – втолковывал женщинам неулыбчивый. – Задержали агента иностранной разведки, который является связником. Доказательства в виде иностранной валюты находятся в этом вот чемодане, принадлежащем задержанному лицу…

– Не принадлежащем! – трепыхнулся Кузовлев, но произведенное им сотрясение воздуха оказалось совсем не замеченным неулыбчивым человеком в штатском.

Тот продолжал втолковывать женщинам:

– Вы будете присутствовать при изъятии иностранной валюты как понятые, ваша задача – за всем внимательно следить и после зафиксировать увиденное своей самоличной подписью. Готовы?

– Не мое! – проскулил Кузовлев.

Его никто не слушал.

– Готовы! – тряхнула головой тетка с авоськами.

– Открывайте! – скомандовал своим товарищам неулыбчивый.

Щелкнули замки. Распахнулась крышка, раскрывая чемоданное нутро.

Немая сцена. Если вы в школе учились и Гоголя там проходили – очень легко можете себе представить. Доходчиво классик в пьесе «Ревизор» все обрисовал.

– Е-п-р-с-т! – непечатно озвучил собственное потрясение Кузовлев.

Когда у нас герои матерятся в кадре, нам потом приходится эти перлы устного народного творчества заменять писком. Вот и в этом месте нам придется пустить красноречивое «пи-и-и-и». Еще бы Кузовлеву не удивляться. Своими глазами видел доллары в чемодане. А теперь там вместо долларов – початая бутылка водки, граненый стакан, кусок лепешки и надкусанный огурец. Обычный трюк фокусника, который сажает в ящик зайца, а после оттуда вместо зайца выпархивает голубь. Все дело в реквизите. Мы этот чемоданчик взяли напрокат. У фокусника, ясное дело.

– Алкаш! – определила тетка с авоськами. – У меня самой такой же дома паразит сидит! Тьфу!

– Ага! – радостно подтвердил Кузовлев, нисколько не обидевшись на тетку. – Выпиваю! И еще как! В прошлом месяце два раза в вытрезвитель забирали!

– Ты мне голову не морочь! – сказал на это неулыбчивый, который от пережитого потрясения стал еще неулыбчивее. – Тут доллары должны быть! Где доллары?

Он приподнял двумя пальцами обглоданную лепешку. Но и под лепешкой никаких долларов не было.

– А нету! – сказал совершенно счастливый Кузовлев. – И не было!

Его опекуны ослабили захват. Кузовлев вскочил и станцевал на радостях лезгинку.

– Нету! – вопил он при этом в полнейшем восторге. – Нету у меня долларов! И никогда не было! Я их вообще в руках не держал! Не доводилось!

Его прежняя нищая жизнь сейчас представлялась ему одной сплошной удачей. Потому как чист он был перед родиной, не в чем ему было каяться, и неприглядная Мордовия вдруг отдалилась от него настолько, что он о ней уже и забыл.

– Что же вы нам голову морочите, товарищ! – в сердцах сказал ему неулыбчивый. – У нас тут спецоперация, вражеские агенты заполонили столицу, уже вот и по Ботаническому саду не пройдешь, чтобы не встретился тебе резидент иностранной разведки или атташе военный какой-нибудь, а вы тут со своей водкой!

– Я брошу пить! – клятвенно пообещал Кузовлев и даже встал при этом по стойке «смирно». – Я на работу устроюсь! Я теперь там чтоб окурок мимо урны бросить или какое другое правонарушение… Чтоб в смысле образцовый город… Чтоб везде порядок… Я ж со всей душой! Я ж если теперь какого иностранца вдруг увижу, так сразу вам звонить по ноль два… Или у вас другой какой телефон? Вы мне скажите – какой… Ноль три там, допустим… Или ноль четыре… И я вам сразу же при случае – звонок! Так и так, мол, сообщаю: только что по Остоженке негр прошел, а за ним никакого присмотра, и не будет ли какой мне команды, чтоб я, к примеру, за ним проследил, пока ваши товарищи подъедут, а то тут до Кремля недалеко, мало ли что этот черномазый удумал, еще устроит теракт или поджог какой-нибудь, вон как на Останкинской башне полыхнуло, я-то думаю, что там неспроста загорелось, там или чечены, или инопланетяне… Вообще-то я думаю, что инопланетяне, потому что высоко, хотя и чечены, конечно, могли запросто, у них там горы, они тоже к высоте привычные…

Он нес полную ахинею, этот Паша Кузовлев, а мы его и не останавливали, потому что надо было дать выговориться человеку, который сначала неожиданно для самого себя стал обладателем целого миллиона долларов, потом этого миллиона лишился, зато получил десять лет лагерей, почти сразу замененных на все двадцать, а затем вдруг в одночасье был амнистирован, что, как ни крути, какая-никакая, а все-таки радость.

Но самое интересное произошло в конце, когда Кузовлев наконец выговорился и даже обессилел, как мне показалось. Он умолк, посмотрел на своего неулыбчивого визави шальным взглядом свихнувшегося от переполняющего его счастья человека и неожиданно для всех вдруг выпалил:

– А можно я вас поцелую, товарищ генерал?

С чего это он взял, что перед ним именно генерал и никак не меньше, так навсегда и осталось для нас загадкой.

– За что? – опешил наш актер, до сих пор добросовестно игравший роль сотрудника спецслужб.

– А за «Спидолу»! – ответил с чувством Кузовлев. – За то, что обошлось без конфискации!

И так взасос к растерявшемуся актеру приложился, как даже сам товарищ Брежнев никогда никого не целовал.

– Поцелуй в диафрагму! – сказал наш оператор. – Вот это хэппи энд! Вот это я понимаю! Так даже в Голливуде не целуются!

– Да, у них там пожиже, – признал я. – Страсти такой нет. Все-таки жизнь у них поспокойнее, все как-то очень уж гладко, и радоваться по-настоящему они давно разучились. А тут человек только что миллиона долларов лишился, а лезгинку танцует, и нет на свете его счастливее.

* * *

Мне еще предстоял второй этап операции по спасению жизни любвеобильного Ильи Демина. Надо было вновь встретиться с Анной Косиновой, чтобы через нее донести до мстительного Эдуарда Петровича Косинова одну простую мысль: все под контролем, и ему же хуже будет, если он от Демина не отступится.

Я позвонил Анне.

– Здравствуйте! Мы встречались с вами на Тверском бульваре. Помните?

– Конечно!

Еще бы она не помнила. Страху в тот раз натерпелась – будь здоров!

– А как вы? – В ее голосе я уловил вполне искреннюю участливость.

– Все в порядке, – ответил я. – Может быть, встретимся?

И снова она с готовностью мне ответила:

– Конечно!

Эта ее готовность представлялась мне похвальной. Мы условились о встрече. Того, что ее телефон, возможно, прослушивается, я не боялся. Я это учитывал и знал, как мне поступить.

Мы договорились встретиться в районе Садового кольца. Время я специально выбрал такое, когда на кольце наверняка будет пробка. Я не прогадал. Когда я приехал на место встречи, там творился каждодневно наблюдаемый московский кошмар. Сотни машин либо стояли, либо ползли со скоростью пятьсот метров в час. Раскаленный воздух был пропитан автомобильными выхлопами. Город медленно сходил с ума.

Я не добрался бы до места встречи, если бы не милицейский автомобиль с мигалками, который шел впереди меня как ледокол и расчищал мне путь – мы пробирались по разделительной полосе, временами выезжая и на встречную.

Там, где мы условились встретиться, я остановил авомобиль. Мне пришлось выйти из машины, потому что в этом чадящем стаде железных зверей нелегко было распознать зверя, принадлежащего Анне Косиновой.

Она уже была здесь. Металась по тротуару, высматривая меня.

– Анна! – позвал я.

– О! – округлила глаза Косинова. – Я не могу выехать! Тут моя машина! Я припарковалась, а теперь видите что творится!

– Оставьте ее здесь! Едем!

Она пробралась ко мне, лавируя меж намертво застрявших в пробке машин. Я стрелял по сторонам взглядом, пытаясь определить, не последовал ли кто-нибудь за ней. Когда Анна очутилась в салоне моей машины, я сел за руль, и мы двинулись вперед, держась поближе к милицейскому автомобилю.

– Нас сегодня сопровождают? – обнаружила Анна.

– Это наши люди, – важно сказал я.

Некоторое время мы ехали по Садовому кольцу, потом, четко повторяя все маневры милицейского автомобиля, свернули в лабиринт переулков старой Москвы. Почти сразу милицейский автомобиль остановился, пропуская нас вперед. Вышедший из автомобиля инспектор с жезлом на прощание махнул мне рукой. Сейчас он встанет в этом переулке и пару-тройку минут будет останавливать все машины, идущие в одном с нами направлении. Этого времени мне хватит, чтобы оторваться от преследователей, если таковые вдруг обнаружатся.

– У меня есть информация для вашего супруга, – сказал я своей спутнице.

Она превратилась в слух. В прошлую нашу встречу я поведал ей столь удивительные вещи, что и на этот раз она ожидала чего-то необыкновенного. Я не стал ее разочаровывать.

– Ваш муж по-прежнему под колпаком, – сообщил я. – Тем, кто за вашим мужем следит, известно о том, что второе покушение едва не состоялось, но в последний момент оно было отменено. Только это и спасло вашего супруга от ареста. Лучше бы ему залечь на дно и вообще не предпринимать никаких действий. Кольцо вокруг него сжимается.

Кажется, я все делал правильно. В прошлый раз я предсказал Косинову скорый вызов в прокуратуру, и это действительно случилось. Теперь я сообщал о том, что неприятности его вовсе даже не оставили, и он волей-неволей должен был прислушаться к моим словам. Уж если я в тот первый раз оказался таким провидцем, то почему бы и сейчас мне не поверить.

– Вы должны донести эту мысль до вашего супруга.

Косинова кивнула в ответ:

– Хорошо, Евгений.

Я едва не выпустил из рук руль. Я ведь в гриме был! Я думал, что меня узнать невозможно! Я был абсолютно спокоен, и вдруг такое вот!

Это было так, как если бы вы ехали в поезде, к примеру, и со своим случайным попутчиком говорили о чем угодно – о погоде, о видах на урожай или о том, кто победит в Великобритании на ближайших выборах – консерваторы или лейбористы, – вдруг этот ваш попутчик, который видит вас впервые в жизни, все вам о вас рассказывает: где учились, когда женились и с кем водились. Настоящий шок. Вы-то думали, что о вас ничего не известно. Я оказался в похожей ситуации.

– Вы знаете, кто я?

– Конечно! – счастливо улыбнулась моя спутница. – Вы – Колодин. И я безумно рада с вами познакомиться.

Уж я-то как рад. Ты и представить себе не можешь, милая.

– Может, пообедаем где-нибудь? – предложил я.

Мне было безумно интересно узнать, как это она меня вычислила? В мастерстве наших гримеров я нисколько не сомневался. Тут что-то другое.

* * *

– Я страшно люблю твою передачу, – сказала мне Анна.

Бывают же такие люди – что-то скажут, и ты воспринимаешь это как должное. Девушки часто норовят сказать мне что-нибудь приятное. При этом они жеманничают, старательно строят глазки и выглядят дуры дурами. И уж практически не бывает такого, чтобы сразу норовили перейти на «ты». Если и случается подобное, то почти всегда это зримое проявление бескультурья. А у Анны получилось органично. Вот ей понравилась наша программа, и она мне об этом сказала – просто и естественно получилось. Она не пыталась понравиться. Подобрать ко мне ключи. За ее словами вообще не угадывалось никакого подтекста. Она мне о своих личных впечатлениях поведала, только и всего. И даже ее обращение на «ты» нисколько меня не покоробило. Я, можно сказать, даже не заметил этого.

– Спасибо, – ответил ей я.

И без моего «спасибо», как мне показалось, она запросто могла бы обойтись. И без меня. И вообще без кого бы то ни было. Самодостаточный человек. Самостоятельный человек. Крайне редко встречающийся на Руси женский тип. То есть самостоятельные женщины у нас, конечно, есть, но это либо женщины-лидеры, женщины-бойцы, которые должны были бы стать мужчинами, но по какому-то совершенно нелепому стечению обстоятельств родились с женскими вторичными половыми признаками, либо это женщины-одиночки, которые действительно достаточно автономны и самостоятельны, но на их лицах такая печать одиночества, что хочется срочно подыскать и приставить к ним хоть какого-нибудь мужичонку, пусть даже самого завалящего.

Анне никакой мужичонка рядом не требовался. И в то же время она была чертовски женственной. С ней хотелось дружить – как минимум. О чем-то более серьезном с нею можно было только договариваться – как с равноправным партнером. Ее нельзя было банально купить, сводив в ресторан. Или подарив дорогое колье. Или подарив виллу на каком-нибудь солнечном острове. Или подарив сам тот солнечный остров. Есть особый тип людей, по поведению которых видно – им ничего этого не нужно. То ли у них все это уже есть, то ли нет, да не очень-то и хотелось. Но их ничем таким не купишь. Только лаской надо, только лаской, как в таких случаях говорит многоопытный Демин.

Кстати, о ресторане. Где именно мы будем обедать – это определяла как раз Анна. Буднично перебрала варианты и назвала ресторан, куда мы отправимся. Это получилось у нее так естественно, что сделанный ею выбор сразу же показался мне единственно верным и правильным, и лишь спустя какое-то время до меня дошло, что этот ресторан – заведение закрытое, клубного типа, туда не попадешь просто так, зайдя с улицы пообедать, надо либо иметь клубную карточку, которую не так-то легко получить, либо тебя должен сопровождать человек, у которого такая карточка есть.

– Карточка у меня есть, – сообщила Анна, будто прочитав мои мысли.

И карточка у нее действительно была, и встретили ее в том ресторане как старую знакомую, и свой столик у нее там был – это я сейчас при женщине присутствовал, а не женщина при мне. Очень редкий для меня случай, непривычные ощущения.

Официант принял заказ и удалился. Пришел сомелье, чтобы помочь нам в выборе вина. Он оказался бойким малым. Язык у него был подвешен просто будь здоров. Парень соловьем заливался, описывая достоинства предлагаемых вин. Попутно он в свою речь вставлял фразы, которые должны были подчеркнуть его личные опыт и профессионализм. Как бы между прочим он поведал нам о том, что опытный сомелье – это человек, который профессионально занимается винами десять лет и никак не меньше. Из контекста следовало, что это он и о себе сказал тоже. Я прикинул возраст этого парня десятилетие назад и в душе подивился тому, сколь глубокие реформы произошли в системе среднего образования нашей страны. По всему получалось, что тонкостям винного дела парнишку начали обучать класса со второго или третьего. Причем происходило это в стране, в которой десятилетие назад из вин знали «Агдам», «Ркацители» и знаменитый портвейн «777», в просторечии более известный как «три семерки».

Бывавшая тут прежде Анна цену этому молодцу, видимо, знала, и когда он совсем уж раскукарекался («Обратите внимание, это был очень удачный год, в том году именно в этом департаменте Франции установилась исключительно благоприятная погода, способствующая повышению сахаристости собираемого винограда…»), Косинова сказала, глядя в винную карту:

– Принесите нам «Шато Латур» шестьдесят первого года, будьте добры. Надеюсь, вы одобрите наш выбор? – И мягко улыбнулась этому говоруну.

Сомелье захлебнулся собственным красноречием и едва нашел в себе силы, чтобы кивнуть в ответ. Одобрил. Еще бы он усомнился в правильности сделанного Анной выбора. Восемь тысяч долларов за бутылку. Вино памятного урожая шестьдесят первого года, ныне продаваемое на аукционе «Сотбис» как какой-нибудь безумной редкости антиквариат. Когда сомелье ушел, Анна сказала мне:

– Если честно, я давно хотела его попробовать, да все никак не решалась.

Вы могли бы вот так, как бы между прочим, подчеркнуть значимость сегодняшнего дня и сегодняшней нашей с Анной встречи? То-то и оно. Я оценил. И к тому же никакого апломба, а напротив – вроде как даже застенчивость, милая и трогательная. Что-то было в этой женщине, определенно. Мне рядом с ней было не просто хорошо. Мне было интересно. Большое дело, если кто понимает.

– Ты, наверное, уже просто извелся, пытаясь понять, как я узнала, что ты – Колодин? – внезапно спросила Анна с мягкой улыбкой.

– Если честно – да.

– Муж сказал.

– Что он тебе сказал? – глупо спросил я.

Потому что о присутствии ее мужа в этой истории с моим разоблачением я как-то даже не подумал.

– Он закатил мне сцену ревности, – сказала Косинова. – После той нашей встречи на Тверском бульваре.

– Откуда он узнал?

– Я не знаю, Женя. Просто пришел вечером и устроил скандал.

Значит, те четверо, которые попытались на меня напасть, были людьми Косинова. Он отправил их, чтобы они отвадили от Анны очередного ухажера. По стечению обстоятельств ухажером в тот раз оказался я.

– Ты сказала – «закатил скандал». У тебя были проблемы?

Анна махнула рукой в ответ:

– Такие проблемы знакомы каждой женщине, осуществляющей процедуру развода. Особенно если этот развод происходит по ее инициативе. В конце концов этот человек поймет, что уже не имеет на меня никаких прав.

И все тогда у Анны будет хорошо. Именно так я понял ее слова.

Сомелье принес вино. Анна, сделав маленький глоток, прикрыла глаза, наслаждаясь изысканным вкусом, и после продолжительной паузы сказала:

– Господи, как же нам повезло! Уникальная бутылка. Ведь это вино – даже урожая одного года! – бывает двух типов. Из винограда, собранного либо на северных склонах холмов, либо же на южных. С южных склонов вино всегда солнечнее, теплее, ароматнее. Оно особенно ценится.

Она говорила это, обращаясь ко мне, но я вдруг уловил в ее словах какой-то подвох, встретился с Анной взглядом и обнаружил в ее глазах насмешку. Она приглашала меня принять участие в игре, где третьим и самым главным участником, даже не догадываясь о том, должен был стать наш «многоопытный» сомелье. Она его сейчас дурачила и предлагала мне принять в этом участие.

Я тоже отпил вино.

– Да, южный склон, – сказал я с видом знатока. – Думаю, что это где-то рядом с деревушкой Сен-Эжьен.

– Нет-нет! – протестующе замотала головой Анна. – Какой же это Сен-Эжьен! Это как минимум десятью километрами западнее! Деревня Ларош. Или вовсе уж Жерминаль-Труа.

Я отпил еще.

– Ну, Жерминаль – это ты чересчур! – попенял я Анне. – Ларош – еще куда ни шло!

– Да, Ларош, – признала она собственную неправоту. – Я чувствую тут привкус душицы. Душица растет только возле Лароша.

– А год-то был так себе, – оценил я, сделав очередной глоток. – Вино получилось чудесное, а солнечных дней было не так уж чтобы много. – Очередной глоток. – В сентябре, когда собирали урожай, солнечно было всего дней пятнадцать.

И Анна отпила, замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.

– Да, – подтвердила она с видом знатока. – Пятнадцать или семнадцать, вряд ли больше.

Только теперь я позволил себе обнаружить присутствие обездвижевшего сомелье. Бедолагу будто загипнотизировали. Еще бы, ведь он видел перед собой специалистов экстра-класса, у которых было чему поучиться. Сейчас он впитывал информацию как губка. Как самодеятельный артист, которому по необычайному везению посчастливилось присутствовать при профессиональном разговоре Станиславского с Немировичем-Данченко.

– Как тебя зовут, любезный? – поинтересовался я.

– Мишель Ветруа, – пробормотал сомелье.

– Как?! – изумился я.

– Миша я, – совсем уж сконфузился мой собеседник. – Ветров.

– Где ты учился своему мастерству?

– Во Франции, – немного приободрился он.

– Долго?

– Шесть месяцев.

– Понятно. Ты иди, Миша, не мешай нам наслаждаться букетом вина, каждый глоток которого, как ни крути, стоит триста баксов.

* * *

Когда мы с Анной остались одни, я сказал ей:

– Как жаль, что здесь не было видеокамеры. Прямо готовый сюжет для нашей программы «Вот так история!». Бери и снимай этого заносчивого олуха.

– Разве вы снимаете неподготовленные сюжеты? Ведь вы там все заранее подстраиваете.

– Степень инсценировки каждый раз разная. Иногда достаточно всего лишь что-нибудь сказать в присутствии разыгрываемого человека, как ты только что сказала про южный склон холма, немало озадачив нашего сомелье…

– И потом показать на всю страну, как бедолага трепыхается.

– Ну почему же «трепыхается»? – невозмутимо пожал я плечами.

– Все-таки вы с ним находитесь в неравных условиях. Он не знает, что вы его разыгрываете.

– Дело не в розыгрыше. Мы подбрасываем человеку некие обстоятельства, как бы задаем условия игры, а уж как он себя поведет – тут он и только он все определяет. Лично. Самостоятельно. Без чьей-либо подсказки. Так что все очень естественно, если разобраться.

– Но это же вы подстроили! Вот ты лично, к примеру, придумал…

– Считай, что это просто судьба подбросила человеку испытание.

– Хороша судьба! Судьба, у которой есть имя – Евгений Колодин.

– А для тебя судьба – это нечто абстрактное? Ошибаешься. Вот землетрясение, например, наводнение или тайфун – это действительно стихия. Судьба в самом неперсонифицированном своем проявлении. А все остальное, что и составляет нашу жизнь? Все эти отношения с окружающими – с шефом на работе, с детьми дома, с официантом в ресторане, с женой своей на отдыхе? Каждый из них, предпринимая что-то, делая какой-то шаг или, напротив, бездействуя – разве он не вмешивается в нашу судьбу? У тебя есть дети?

– Дочка, – ответила Анна.

– Вот у тебя был план на день: хорошенько отоспаться и потом сходить в солярий. А дочка твоя, пигалица малолетняя, которая, следуя твоей логике, якобы никак не может исполнить роль судьбы, – эта пигалица в самый неподходящий момент напоминает тебе о давнем и потому уже забытом обещании совместного посещения зоопарка. И ты в этот зоопарк, сто лет тебе не нужный, идешь, хотя и чертыхаешься. И только вечером, уже вернувшись домой и включив телевизор, ты из выпуска новостей узнаешь, что твой любимый солярий сгорел и в огне погибли пятьдесят человек, никто не смог спастись. Как ты думаешь, в этом случае у судьбы есть конкретное имя?

– Доходчиво изложил, – признала Анна.

– Я реабилитировался в твоих глазах?

– Вполне.

У меня отлегло от сердца. Честное слово. Не то чтобы я хотел ей понравиться… Или действительно хотел… В общем, сам я еще не разобрался. Но она мне безусловно нравилась. Женщина как соратник и друг, с которым ты на равных. Который не подстраивается под тебя и под которого и ты не должен подстраиваться, потому что все и без того получается легко и просто, как бы само собой. Я обнаружил в ней родственную душу. Ведь то, как она поставила на место нашего незадачливого сомелье, который говорил, что хорошим специалистом сомелье становится только через десять лет непрерывного обучения, а через полчаса проговаривается, что сам он учился аж шесть месяцев, – так вот то, как Анна поставила его на место, было мне очень близко, было мне знакомо по нашим розыгрышам, которых мы наснимали несчитанное количество. Ты подбрасываешь человеку какие-то факты, какие-то обстоятельства, которые его, этого человека, ставят в тупик. А потом просто наблюдаешь за человеком, фиксируешь его реакцию.

Напоследок Анна еще поставила восхитительный восклицательный знак. Когда нам принесли счет на восемь с лишним тысяч долларов и управляющий рестораном лично пришел поблагодарить нас за то, что именно его заведение мы с Анной сегодня выбрали для посещения, Анна достала из своего бумажника стопку кредитных карточек, стала их перебирать, определяя, какую именно выбрать для оплаты, но они вдруг выпали у нее из рук и рассыпались по столу. Там были карточки самых разных банков. Даже зарубежных.

– Печальная особенность страны, граждане которой вынуждены распылять свои деньги по различным счетам, чтобы не привлекать внимания к своему финансовому положению, – вздохнула Анна и выбрала наугад одну из карточек. – С этой, что ли, снимите деньги.

Карточку она придвинула к управляющему, но смотрела не на него, а на сомелье, который тоже прибыл выразить нам на прощание свое почтение, и именно для сомелье она всю эту комедию с карточками и разыграла. Отныне, даже если она закажет ему всего лишь бутылочку жигулевского пива, он будет обслуживать ее с почтением даже большим, чем обслуживал бы английскую королеву. И выбор Анны будет восприниматься им как неоспоримый признак утонченнейшего вкуса.

А я бы не смог заплатить за сегодняшний обед, даже если бы очень этого захотел. Не было у меня с собой восьми тысяч долларов. Какая досада!

Мы с Анной вышли из ресторана.

– Куда тебя отвезти? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, что мне сразу же стало понятно, какой я идиот, если задаю такие вопросы. Конечно, к себе. Туда, где нам никто не помешает.

* * *

– Как приятно видеть человека, у которого все в порядке! – оценила Светлана, увидев меня.

– А что – так заметно?

– Ты просто светишься от счастья. Таким счастливым мужчину способна сделать только женщина. Я угадала?

– Да.

От нее бессмысленно что-либо скрывать. Когда-то ведь она тоже делала меня счастливым. И с тех пор знала меня как облупленного.

– Надеюсь, она не с телевидения?

– Нет. А что?

– А то, – в тон мне ответила Светлана. – Я беспокоюсь за твою репутацию. Слухи на телевидении распространяются молниеносно.

– Все будет шито-крыто, – пообещал я. – Мамочка может быть спокойна.

Я даже чмокнул Светлану в щечку, демонстрируя свою признательность за ее заботы обо мне. О том, что счастливой меня сделала женщина, из-за которой, судя по всему, едва не убили Илью, я не признался бы Светлане ни за что. И едва только я вспомнил об Илье, он тотчас же и объявился. Не лично, конечно, потому что я строго-настрого запретил ему появляться в Москве, а посредством телефонной связи. У него был такой испуганный голос, что у меня сразу же, с первых звуков его голоса, сердце упало.

– Женька! – выдохнул Демин.

И я понял, как ему сейчас плохо.

– Они меня вычислили, Женька! Они уже здесь! Мне хана!

Видимо, все отразилось на моем лице, потому что Светлана тотчас же всполошилась:

– Что с ним?!

– Жив! – коротко ответил я.

– Но что-то случилось?!

– Ты не даешь мне с ним поговорить.

– Извини!

– Илья! – сказал я в трубку, с тщанием демонстрируя ободряющее спокойствие. – Что там у тебя?

– Мне хана! – повторил Демин. – Ты запомнил в прошлый свой приезд, как наш дом стоит?

– Да.

– А напротив тут у нас домик небольшой. Такая развалюха, там и хозяева-то не живут. Они всегда норовят тот дом сдать дачникам на лето, да не всегда получается. Так вот заехал туда дачник, Женька! Мужик лет под тридцать, два метра ростом, бицепсы, как у Шварценеггера, и с ружьем!

– Так уж и с ружьем? – позволил я себе усомниться.

– Ты еще спрашиваешь! – взвился Демин, и я представил себе, как он там сейчас подпрыгнул с телефонной трубкой в руке. – Я своими глазами видел! Со второго этажа! Мне же видно все, что у него там во дворе делается! Вытащил из багажника своей тачки эту штуку… Ну, футляр этот специальный, в котором оружие перевозится…

– Может, он охотник? – вильнул я.

– Ты спятил? До открытия охотничьего сезона еще сколько времени! Но главное, ты пойми, – он за нашим домом следит! Я сегодня видел! Взял бинокль, гад, и таращится! Он здесь! Ты понимаешь? Он добрался до меня! Это киллер!

– Это не киллер, – сказал я. – Это сотрудник охранного агентства. Я нанял его, чтобы он рядом с тобой поприсутствовал какое-то время. Так, на всякий случай. Тебе не хотел говорить, потому что ты скажешь Марии, Мария скажет кому-нибудь из местных, и все – прощай конспирация! Кто же знал, что ты его так быстро вычислишь?

– Ты шутишь? – осведомился Демин, все еще не веря.

– Нисколько. Можешь сходить к этому «киллеру» в гости, познакомиться. Саша его зовут. Хороший парень. Надежный. Тебе рядом с ним спокойнее будет.

* * *

Я такое видел в первый раз. Даже на концертах, где средняя цена входного билета составляет пятьдесят долларов и больше, публика все-таки более разношерстная, ведь кто-то приходит на тот концерт, приобретая билет на последние деньги, только чтобы увидеть любимого исполнителя, и по человеку видно, что он не шикует, что не преуспел в этой жизни. А здесь – целая тысяча человек, набившихся в относительно небольшой по размерам зал, и все как на подбор. Даже по заниженной оценке одежды и аксессуаров на каждом из присутствующих – тысяч на пять, не меньше. Не рублей, понятное дело. Перемножаем и получаем, что одного только шмотья, золотых побрякушек, часов и сотовых телефонов на этом маленьком пятачке российской земли было как минимум на пять миллионов долларов. Но главное, конечно, не в одежде, а в лицах. У них, у всех присутствующих без исключения, были лица людей, ухвативших за хвост птицу судьбы так давно и надежно, что жизненный фарт уже стал для них привычным и в чем-то само собой разумеющимся. Люди успеха. Люди, которые уверены в завтрашнем дне.

Аня Косинова смотрелась среди этих людей очень органично. Она была для них своей. Она была одной из них. Она и привела меня сюда. Получилось случайно. Мы были у меня, я привез ее к себе на своей машине, а потом ей куда-то надо было ехать, я вызвался ее отвезти. Отвез, и тут она предложила: не хочешь ли посмотреть, тебе это может быть интересно. Я согласился и так оказался в этом зале. На входе был строгий контроль, но Ане достаточно было только сказать, что я ее сопровождаю, и меня безропотно пропустили. Еще с того дня, когда мы с ней посетили закрытый ресторан, я уяснил для себя, что Аня – человек самостоятельный и имеет право входа даже в такие места, о существовании которых я и не подозревал.

Меня здесь никто не узнавал. Я был в гриме. Я гримировался каждый раз, когда отправлялся на встречу с Аней. Потому что в любой момент ей могла прийти в голову какая-то идея, мы срывались с места и мчались туда, где мне с моей известной на всю страну физиономией совсем необязательно было светиться. Вот как в этот раз, к примеру. Да и вообще грим – это была такая игра. Детская шалость. Попытка спрятаться, не прячась.

Свет в зале вдруг погас, стало совсем темно, неясный шум пробежал по залу и почти сразу смолк. И в полной тишине на сцене вдруг вспыхнул столб света. Он бил откуда-то сверху, из-под потолка, у него был неживой синеватый оттенок, и оттого человек, стоявший на сцене в этом потоке света, казался каким-то призраком. Его лица не было видно, одна только тень.

– О-о-о-х! – благоговейно выдохнул зал.

Человек резко вскинул руку, и зал смолк.

– Мы сделали это! – произнес человек резко с интонацией, с какой обычно люди не говорят. – Мы сделали! Мы здесь, потому что имеем на это право! Мы заслужили это право! Мы заработали! Мы трудились день и ночь, потому что нас выбрала судьба! Мы продолжаем трудиться! Потому что только мы можем это сделать! Мы – избранники! Мы обязаны! Мы будем!

По первому впечатлению больше всего это было похоже на бессвязную и потому не совсем понятную речь психически ненормального человека. Но его словам внимала целая тысяча человек – люди, преуспевшие в этой жизни и явно не глупые. Они не смеялись и не возмущались, они именно внимали – с почтением и благоговением, насколько я мог судить по лицам своих соседей и Ани в том числе, и это совершенно сбивало меня с толку.

– Мы не боимся трудностей! – продолжал вещать со сцены этот странный человек, лица которого я так и не сумел рассмотреть. – Мы сильны! Мы уверены в себе! Мы знаем, как надо! Мы знаем, как должно! Нас не остановить! Нас не свернуть с пути! Мы на пути успеха! Мы на пути счастья! Мы на пути благоденствия! Мы процветаем! Мы преуспеваем!

У меня даже закралось подозрение, что это такой сеанс психотерапии для богатых. О чем-то подобном я уже слышал. Люди занимаются бизнесом, зарабатывают вполне приличные деньги и вдруг в какой-то момент с изумлением обнаруживают, что счастья-то и нет. Сплошные депрессии, полный разлад в отношениях с окружающими и так некстати подступившая импотенция. Радость жизни уходит. Ничто не делает счастливым. Хочется все бросить, раздать нажитое бедным и пойти повеситься. Чтобы не доводить себя до греха, люди еще пытаются что-то предпринять. Кто-то водкой начинает активно накачиваться, кто-то наркотиками, а есть такие, которым разговоры подавай. Вот как сейчас, в этом зале. Тысяча человек сидит и благоговейно внимает непонятным речам человека, у которого и лица-то нет. Тут я бессилен что-либо понять. Тут дедушка Фрейд нужен, не иначе. Тут такие бездны подсознания, тут такое бессознательное – свихнуться можно.

А дядька без лица все продолжал выкрикивать со сцены свои непонятные фразы:

– Мы донесем свое знание! Мы научим! Мы спасем! Мы сделаем счастливыми! Потому что мы знаем – как! Потому что мы знаем – зачем! Потому что мы уже сделали это! Мы сделали это!

Человек на сцене вдруг воздел руки, и весь зал встал как один человек.

– Мы сделали это! – торжественно сказала тысяча голосов, и у меня почему-то мурашки побежали по телу. – Мы сделали это! Мы сделали!

Секта. Наверное, тоталитарная. Ну и ну, вот так я попал!

Я не успел додумать эту мысль до конца, как вдруг столб света на сцене исчез, стало темно, и это продолжалось не меньше чем полминуты, а когда свет в зале наконец включили, на сцене уже никого не было, зато лица окружавших меня людей просто светились счастьем. О причине их счастья я мог догадываться. Они радовались тому, что сделали это. Что такое на самом деле они сделали, я не знал. Но они все-таки сделали и были абсолютно счастливы. Я вдруг с удивлением обнаружил, что завидую им.

* * *

– Это секта? – спросил я у Анны.

Мы с ней ехали в моей машине, и я до сих пор пребывал под впечатлением от недавно увиденного действа.

– Секта? – удивилась Косинова. – Нет, конечно.

– А что же это?

Она подумала, подбирая нужное определение. Через какое-то время, похоже, нашла:

– Это клуб избранных, Женя.

– Кем избранных?

– Судьбой, – засмеялась она.

Смех был беззаботный.

– Это место, где зарабатывают деньги.

– То есть на вас зарабатывают деньги?

– Это мы зарабатываем деньги, – поправила меня Анна, сделав упор на слове «мы». – Все те люди, которых ты сегодня видел.

– Каким же образом зарабатывают?

– Это ступенчатая система. Ты приносишь деньги, и тебя зачисляют в клуб. Деньги немалые, конечно. Но это все оправдано. Как бы имущественный ценз. Безденежным неудачникам там делать нечего. Тому, кто не преуспел в жизни, рассчитывать не на что. Вступительный взнос составляет пятьдесят тысяч убитых ежиков.

Я растерянно посмотрел на Анну. Она засмеялась и пояснила:

– Как у нас в магазинах стыдливо указывают долларовые цены? Пишут «у.е.». Я расшифровываю это не как «условные единицы», а как «убитые ежики».

Теперь и я засмеялся, оценив шутку.

– В общем, ты вносишь пятьдесят тысяч долларов, и тебе присваивают звание мастера первого уровня. Теперь твоя задача – найти последователей. Тех, кто придет после тебя, – продолжала Анна.

– И принесет деньги. Тех самых убитых ежиков.

– Да.

– И с этих денег ты получишь свой процент.

– Да.

– И потом те люди приведут других людей, и они тоже принесут деньги.

– Да.

– В общем, классическая пирамида, – вздохнул я.

Даже расстроился, обнаружив, насколько все оказалось привычным и примитивным. Все это страна уже проходила, и даже странно, что кто-то еще продолжал этим заниматься.

– У тебя предвзятое отношение к пирамидам? – спросила Анна.

– А у тебя – нет?

– Естественно.

– Что же в этом естественного?

– Женя! Ты слишком доверяешь тому, что пишут в газетах, и не веришь доводам собственного рассудка, – попеняла мне Анна. – Сейчас ты скажешь мне, что МММ – это жулики, что «Властилина» и «Хопер-Инвест» (вечная им память!) создавались только для того, чтобы объегорить наших доверчивых сограждан…

– Конечно, скажу!

– А вот и не так! Я же сказала: ты слишком доверяешь газетам. В какой-то момент государственным чиновникам показалось, что ситуация выходит у них из-под контроля, и они прихлопнули всех – и МММ, и остальных. А прихлопнули-то бизнес!

– Прихлопнули пирамиды.

– Пирамиды – тоже бизнес. Это такое предприятие, которое приносит деньги. Как банк, страховая фирма или какой-либо заводик. Оно действует, позволяет зарабатывать деньги, а после умирает. Любой бизнес в конце концов умирает, Женя. Любой! Раньше или позже. И когда создается новая пирамида, всего-то и требуется, что смотреть на вещи трезво и отдавать себе отчет в том, что это не навсегда. И если ты сразу поймешь, что это не навсегда, у тебя уже не будет соблазна назвать кого-то жуликом. Ты будешь просто знать, что эта фирма, или пирамида, как ты ее называешь, имеет свой срок жизни. Все имеет свой срок. Ты же умный человек, ты и сам все поймешь, ты просто об этом никогда не задумывался. За последние сто лет на земле возникли миллионы фирм. Где они все? Где эти фирмы, которые образованы ну хотя бы в одна тысяча девятисотом году? Ведь они плодились как кролики, они возникали одна за другой – где они все? За редким исключением, они все умерли. По самым разным причинам. Где фирмы, производившие колесную мазь? Где пароходные компании, переправлявшие людей через Атлантику? Где фирмы, которые когда-то в миллионах экземпляров выпускали женские веера и шляпные картонки? Их нет, Женя. Они были, но теперь их нет. И никто не делает из этого трагедии. Почему же пирамида должна жить вечно? Это такой же бизнес, как и все остальные, и живет он в общем-то по тем же законам. Там есть менеджмент, там есть бухгалтерия, там есть свои вкладчики-акционеры, там есть прибыль – и там, как и в любом другом бизнесе, нет никакой гарантии, что это будет длиться вечно. С этим просто надо смириться. Вот и все. Если ты не будешь ждать от этой, как ты говоришь, пирамиды чуда, если будешь трезво смотреть на вещи, у тебя есть шанс заработать. Просто, зарабатывая, помни, что это не навечно. Не обманывай себя.

Я бы вряд ли слушал ее речи, если бы не успел прежде познакомиться с ней поближе. Но я уже знал, что она очень здраво мыслит. Она вообще производила на меня хорошее впечатление. И быть такого не могло, чтобы она банально морочила мне голову. В ее словах я не угадывал лукавства. В ее словах чувствовалась убежденность в собственной правоте. И ведь была логика. Но я пока не был готов это воспринимать. Что-то во мне протестовало.

– Я своими глазами видел по телевизору бунтующие толпы, – сказал я. – Я видел тех людей, которые остались ни с чем.

– Это те, кто не сумел понять, что пирамида вечной быть не может. Те, кто требовал продолжения банкета. А продолжения не последовало. Вот они и осерчали. А других, которые заработали, – их по телевизору не показывали. Потому что они тихо сидели, им бунтовать было вовсе ни к чему. Да, кто-то потерял свои деньги в пирамидах. Но ведь многие заработали. Их миллионы – таких людей.

– Так уж и миллионы!

– Женя! Десятки миллионов человек на протяжении нескольких лет несли и несли свои деньги, сдавали их и получали немалую прибыль! Неужели ты думаешь, что люди несли бы свои деньги, если бы ничего не получали с этого? Ну где ты видел таких дураков? Конечно, получали! И еще сколько! Даже милицейские и прокурорские работники целыми коллективами сдавали свои денежки. И у них эти денежки принимали. Без очереди. С радостью. Зная, кстати, от кого эти деньги принимают. Если бы планировали уже через неделю с теми деньгами исчезнуть, разве не задумались ли бы о том, а надо ли брать деньги у милиции? Ведь потом их из-под земли достанут. Ведь это не бабушка-пенсионерка, тут шутить не надо. А никто и не шутил. Это просто бизнес. Только не вечный. На всех денег все равно не хватит. Фирму в конце концов придется закрывать. Но зачем же из этого делать трагедию? Обычное дело в бизнесе. Даже название этому явлению уже давным-давно придумано: банкротство. Заводы вон банкротят – и ничего. Кто-то успел выйти из бизнеса раньше и сохранил свои деньги. Кто-то оказался менее предусмотрительным, а кому-то просто не повезло, и деньги пропали. Тут никого не надо винить. Только себя одного. Или судьбу, если тебе так легче.

Я не знал, что она запоет, когда лишится своих денег. Сейчас-то, судя по всему, ее дела шли совсем не плохо. Одних только кредитных карт у нее целая россыпь. Куда уж красноречивее.

Анна будто прочитала мои мысли.

– Еще прошлой осенью у меня не было ни гроша.

Получалось, что меньше года назад.

– Нет, муж давал мне кое-какие деньги, разумеется, – на карманные расходы.

Она улыбнулась. Ее улыбка показалась мне печальной.

– Это вообще очень грустная история, – призналась она. – Просить деньги у собственного мужа. И видеть, как он этим недоволен. Недоволен твоими тратами. Твоими походами по магазинам. Недоволен тем, что все-таки приходится деньги давать. Потому что эти деньги ему самому нужны, а он их, видите ли, вынужден изымать из оборота, из своего бизнеса, где они должны крутиться и приносить доход. В общем, он не покладая рук деньги зарабатывает, а я не покладая рук эти деньги трачу. Такая вот логика. Знаешь, как это все унизительно?

Я не знал. Я мог только догадываться.

– Я чувствовала себя полностью зависимой, Женя. Я ощущала себя бесправной. До тех пор, пока моя подруга не предложила мне все разом изменить. Она в эту систему попала раньше меня и успела к тому времени немало заработать. И я благодаря ей вдруг обнаружила, что все свои проблемы можно решить запросто, одним махом. У меня были кое-какие накопления, были драгоценности, да я еще и заняла немного – и внесла эти самые пятьдесят тысяч убитых ежиков. Переживала, конечно, но у меня перед глазами был пример моей подруги, это хоть как-то успокаивало. А в итоге все оказалось не так страшно. Я получила звание мастера первого уровня, что давало мне право искать и приводить в нашу систему новых людей, но самое главное – я приобрела право на получение части тех денег, которые приносили приводимые мной люди. Когда ты приводишь первых четверых человек, ты уже вернул свои вложенные ранее пятьдесят тысяч. И становишься мастером второго уровня. Вот только с этого момента и начинается твоя по-настоящему вольготная жизнь. Ранее вложенные деньги ты уже вернул, ты уже при своих, так сказать, а теперь, как мастер второго уровня, ты имеешь право на свою долю от тех денег, которые вливаются в систему. Ты ведь привел четверых человек? Теперь они приводят своих. Четырежды четыре – это уже шестнадцать. Каждый из этих шестнадцати приносит по пятьдесят тысяч. Итого восемьсот тысяч. На часть этих денег ты, как мастер второго уровня, имеешь право. Это твои деньги, твой доход.

– А если ты не нашла четверых?

– Там все очень разумно устроено, Женя. Даже если ты нашел только двоих, к примеру, а они потом тоже кого-то привели – от тех, от новеньких, тебе все равно капают какие-то деньги, все равно ты свои вложения вернешь, только это займет несколько больше времени. Ты первую четверку торопишься набрать только потому, что так быстрее переходишь на следующий уровень, быстрее начинаешь зарабатывать по-настоящему большие деньги. Проходит время – ты становишься мастером третьего уровня. Потом четвертого. И так далее. Чем выше уровень, тем больше денег. Простая арифметика.

– Ты сейчас на каком уровне?

– На втором. Скоро должна перейти на третий.

Она говорила это совершенно спокойно. Так говорят о работе – обычная рутина, ничего особенного. Тут вот у нас оклады обещали повысить, десятку добавят, наверное. Тогда я куплю себе новый шарфик. Так это выглядело со стороны. Я даже не знал, что сказать ей на это. Так бывает, когда сталкиваешься с чем-то абсолютно тебе незнакомым. То есть ты-то думал, что знаешь об этом очень много, что руку держишь на пульсе, что в курсе, а на самом-то деле – полный мрак.

– Ты хотя бы понимаешь, что на следующий уровень тебе вряд ли удастся попасть? – осторожно поинтересовался я.

– Это еще почему?

– Потому что очень скоро иссякнет поток людей, способных вот так запросто выложить пятьдесят тысяч долларов.

– Ты опять рубишь сплеча, не подумав, – попеняла мне снова Анна. – То, о чем ты говоришь, действительно неизбежно наступит. Но только не у нас. Это может случиться только в стабильном, устоявшемся обществе, где богатые остаются богатыми, а бедные бедными. Если богатых, к примеру, сто тысяч человек, то только эти сто тысяч и могут участвовать. Когда все они поучаствуют, то уже некому будет нести деньги, тут ты прав. А у нас не то. У нас в стране все еще слишком нестабильно, все слишком зыбко, люди быстро зарабатывают деньги и так же быстро их теряют, уступая место новым счастливчикам, и пока этот круговорот происходит – система будет жить и в нее будут вливаться деньги. Магистр все придумал гениально – клуб для избранных, где каждый гарантированно заработает себе на старость.

– Кто такой магистр?

– Это тот человек, который выступал со сцены.

– Кто он?

– Я не знаю, – покачала головой Анна. – И никто не знает. Никто никогда не видел его лица. Так по крайней мере говорят. Но все, что ты сегодня видел, придумано им. Он хозяин всей системы.

– И у него самый высокий уровень? – предположил я. – Он стоит на самой вершине пирамиды?

– Думаю, что да. К нему наверняка стекается основная масса собираемых на разных уровнях денег. Здесь нет ничего странного. И нет ничего обидного. Тот, кто застолбил свой участок раньше, получает больше. Справедливо.

Анна помолчала, подумала.

– Я отдаю себе отчет в том, что это не навсегда, – сказала она после паузы. – Что и этот бизнес в конце концов умрет. Я и не собираюсь быть в этой системе вечно. Я уже обеспечила собственную финансовую автономность от мужа. Знаешь, кстати, почему он у меня ревнивый такой и такой злой?

Она засмеялась – не зло и не горько, а вполне счастливо. Так смеются сильные люди.

– Почему? – подыграл ей я.

– Потому что я перестала от него зависеть. Он потерял власть надо мной. Он меня потерял. Но это уже его проблемы. А я…

Она пожала плечами и задумчиво посмотрела куда-то вдаль.

– Я поднимусь на третий уровень, получу причитающуюся мне долю и выйду из игры. На мой век тех денег хватит.

– Сколько же денег там будет? – осведомился я. – Все-таки интересно, какой суммой готова удовольствоваться такая женщина, как ты.

– Там будет миллион с небольшим долларов, Женя, – совершенно спокойно поведала моя собеседница.

И я вдруг понял, что все, что она рассказала, – правда. И деньги свои она уже вернула, и заработала немало, и миллион свой с хвостиком она непременно получит. Никаких сомнений.

* * *

В герои нашего следующего розыгрыша Степа Духнов попал извилистым и замысловатым путем, что лишний раз доказывает великую роль случая в человеческой судьбе. Можно сказать, что из множества вариантов совершенно случайно был выбран тот, на котором вдруг обнаружилась бирка с надписью «Духнов», и теперь Степа, сам о том не подозревая, был просто обречен на всероссийскую известность. Ему оставалось только сняться в нашем сюжете. То есть специально ему и делать ничего не нужно было, ему надо было просто жить, ходить по улицам и быть самим собой – все остальное мы сделаем за него.

Когда мы занялись Степой Духновым, вдруг обнаружилось, что у нас есть герой следующего розыгрыша, но нет самого розыгрыша. Так бывает. Выбираешь будущего героя, понимая, что он – стопроцентное попадание в «десятку», настоящая находка, уникум, наблюдать за которым сплошное удовольствие, а вот сюжета, в котором бы этот уникум раскрылся во всей своей красе, пока нет. Перебираешь припасенные заранее заготовки и видишь – не то. Озадачиваешь работающих на договоре сценаристов, те придумывают какие-то смешные истории, которые читаются ну просто как анекдот, так что обхохочешься, а герою нашему это не подходит. Вот не его эта история – и все тут. И мучаешься, и придумать ничего не можешь, и отступиться невозможно, бросить этого нашего героя, потому что понимаешь, что он действительно ценная находка, другого такого еще поискать, и нельзя его бросать, надо искать, искать упорно, и тогда обязательно что-либо найдется.

Что-то подобное случилось с Духновым. Не было для него истории. И придумать не могли. В конце концов я бросил все свои дела и занялся Степой лично. Я ходил за ним по улицам, как привязанный. Я вместе с ним толкался в общественном транспорте. Покупал в магазине колбасу. Менял в обменнике десять долларов. Покупал поллитровку. Сматывался от милицейского патруля, вознамерившегося было сцапать Степу за распитие в общественном месте. Я жил Степиной жизнью целых три дня. И вот, как бывает в сказках, мне улыбнулась удача. Мы со Степой – он впереди, я в двадцати шагах позади – шли его обычным маршрутом. Перешли дорогу, проехали две остановки на троллейбусе, потом снова пешком, Степа нырнул в подъезд – этот маневр тоже был мне знаком, подъезд проходной, в одну дверь входишь, в другую выходишь и оказываешься по другую сторону дома, не надо время тратить на то, чтобы дом обойти. И вот я в подъезд вошел, а дальше за Степой не поспешил, остановился на лестничной площадке, потому что вдруг обнаружил, что то, что я искал все последнее время, – оно здесь, в этом подъезде. Меня осенило. Не надо ничего искать. Вот оно, здесь, на этой лестничной площадке. Один лифт и другой лифт. Грузовой и пассажирский. И надо всего-навсего подготовительную работу провести.

Подготовка заняла целую неделю. Степа Духнов продолжал ходить через знакомый подъезд, ни о чем не подозревая, потом два дня было выходных, и Степа дома сидел, а когда в понедельник он отправился по знакомому маршруту, мы его уже поджидали.

Когда Степа вышел из троллейбуса, ответственный за этот этап операции человек сообщил нам по радиопереговорному устройству: «Степа идет!» На лестничной площадке, где вот-вот должен был появиться Духнов, возникла легкая паника, какая бывает всякий раз за минуту до съемок, но я цыкнул на своих заметавшихся коллег, и они тотчас же исчезли, просто растворились в воздухе, отчего лестничная площадка обрела привычно безлюдный вид. Прошло десять секунд. Хлопнула дверь. Степа Духнов вошел в подъезд. Поднялся на лестничную площадку, сделал несколько шагов с задумчивым видом вечно спешащего городского жителя, да тут вдруг обнаружилось нечто непривычное, и Степа резко сбавил шаг. В створке лифтовой двери было проделано отверстие, в котором маячила равнодушная физиономия недоросля годков примерно двадцати, а еще висела табличка с красноречивым текстом «Обмен валют» и еще одна табличка – с курсом тех самых валют.

Курс был крайне выгодный, прямо-таки фантастически выгодный, и отсутствие многоголосой волнующейся очереди у заветного окошка можно было объяснить только тем, что никто еще об этом замечательном месте не прознал, но как раз на курс Степа в первый момент не прореагировал. Его удивил сам факт присутствия обменного пункта в подъезде жилого дома, только и всего, и он продолжил движение, хотя и сбавил шаг, как я уже говорил, но на выходе из подъезда ему вдруг будто что-то вспомнилось, и он остановился в нерешительности.

Клюнул.

Мы ждали.

Степа стоял, не двигаясь ни вперед ни назад.

Все сейчас зависело только от него.

Он мог уйти. А мог вернуться.

Нас иногда упрекают в том, что мы ставим ничего не подозревающего человека в идиотское положение. Ни в какое такое положение мы его не ставим – ни в идиотское, ни в какое-либо иное. Мы просто предоставляем ему возможность сделать выбор. Вот как сейчас мы предоставили право выбора Степе. Хочешь – дальше иди. Хочешь – вернись. Никто ведь тебя за руку не тянет, дружище. Ты сам решаешь. Выбор за тобой.

Степа выбор сделал. Вернулся. В окошке по-прежнему скучал недоросль. На Степу он – ноль внимания. Степа потоптался в нерешительности. Недоросль зевнул. Степа решился.

– Доллары принимаете? – спросил он.

– Только в мелких купюрах.

Степа и без того знал, что только в мелких. Потому что на табличке с курсом валют было специально указано. Внизу, маленькими буковками. Степу этот куцый текст нисколько не удивил. Ясное дело – для каких-то собственных нужд товарищи скупают. Может, в контрабандных целях. Может, они потом эти мелкие купюры где-то дороже продадут. А может, им кто-то мелкие купюры специально заказал – для взятки там, к примеру, или чтоб выкуп заплатить. Бывает же такое требование у похитителей – чтоб, значит, выкуп был в мелких купюрах. Вот товарищи и стараются. Так что ничего странного. Самое разобычное дело. Рыночные реформы, переходная экономика. Еще и не такое иногда случается.

– У меня мелкие, – с готовностью сообщил Степан.

Крупных у него отродясь не водилось. Не знал он вовсе, что такое крупные деньги. Как-то они у него не заводились. Этакий перманентный личный дефолт.

– Десять долларов – это ведь мелкие? – на всякий случай все-таки уточнил Степа.

– Да уж ясное дело, что не крупные.

Степа обрадовался возникшему у него с собеседником консенсусу. Только что возле троллейбусной остановки он видел курс валют в другом обменнике. Если здесь сдать свои десять долларов, получить за них рубли, с теми рублями вернуться на троллейбусную остановку, купить там десять долларов, то еще останутся рубли, которых хватит на поллитровку и еще немного останется на закусь, но если не глупить, а поступить по-умному, не тратить деньги на водку сразу, а сначала прикупить на остановке еще долларов по выгодному курсу, да после сдать их здесь, еще больше получить рублей, и снова на остановку, и если проделать так неоднократно – уже к вечеру карманы распухнут от денег. Все эти мысли пронеслись в голове Духнова феерически ослепительной кометой, и он даже зажмурился от удовольствия, обнаружив, как фантастически ему повезло.

Он вытянул из кармана заветные десять долларов, развернул банкноту, подмигнул изображенному на ней американцу Гамильтону, Гамильтон в ответ, как показалось Степану, лишь насмешливо поджал губы, но этому обстоятельству Духнов не придал никакого значения.

– Вот, – сказал он вежливо недорослю. – Давай на все без сдачи.

Это он так пошутил, потому что настроение у него сейчас было самое распрекрасное.

Недоросль принял из рук Степана деньги, сказал «ожидайте», нажал на кнопку верхнего этажа и уехал вместе со Степиными деньгами и с табличкой, на которой были написаны курсы валют.

Степа Духнов изумился так, как ему еще никогда изумляться не приходилось. До полного паралича речевых органов. До временного отключения опорно-двигательного аппарата. Сейчас малейший сквознячок – и завалился бы касатик. Как манекен. Он, кстати, на манекен и был похож. Такое же неживое лицо. Хоть ценник на него цепляй. Впервые в жизни я видел человека, так близко к сердцу принявшего пропажу десяти долларов. Конечно, неприятность. Но чтобы вот так вот – почти до полного отсутствия пульса… Настоящая трагедия. Горе в кишлаке.

– Э-э! – неуверенно издал первый звук Степа.

Загукал малыш. Растет карапуз на радость папе с мамой. Скоро залопочет – просто заслушаешься.

– Что вы сказали? – вынырнул у него из-за спины толстопузый дядька в футболке, застиранных спортивных штанах и шлепанцах на босу ногу. По виду – жилец этого дома, спустившийся из квартиры за пивком, а на самом деле – наш актер, в намеченное время вступивший в игру.

– Деньги, – пробормотал несчастный Степа и показал на зияющую дыру.

– Деньги? – удивился жилец.

Подошел и заглянул в отверстие. В лифтовой шахте никаких денег не было. И вообще темно.

– Нету, – сказал жилец.

– Уехали, – коротко и безнадежно сообщил Степа.

– Кто?

– Деньги.

– Куда?

– Наверх.

Жилец придвинулся к Степе и демонстративно втянул носом воздух. Спиртным от Степы не пахло. Жилец повел окрест недоверчивым взглядом. Наверное, пытался представить себе, как в подъезд вошли деньги, сели в лифт и поехали наверх. Представить не получилось.

– Да, – на всякий случай сочувственно сказал жилец. – Такие вот дела. А сколько денег-то было?

– Десять долларов.

– Может, ты их обронил? – посмотрел себе под ноги жилец.

– Как же я их обронил, если я их своими руками отдал в это вот окошко?

– В какое окошко? – не понял жилец.

– Вот в это.

– Какое же это окошко! – сказал жилец. – Дыра, а не окошко. Хулиганы, видать, проломили. Упражняются, сволочи. Им ногой такую дырку проломить ничего не стоит. – И зло сплюнул при последних словах. Оно и понятно. Молодежь сейчас пошла – одно расстройство.

– Окошко! – упрямо повторил Степа. – Обменный пункт!

– Какой такой обменный пункт?

– Вот тут – обменный пункт!

– Тут лифт, – сказал жилец мягко, как обычно разговаривают с двумя категориями граждан: с детьми и с умственно отсталыми.

– Обменный пункт! – взорвался Степан. – Вот тут! В этом окне! Сидит, гад, на стульчике! Я ему деньги отдал! Он взял и наверх уехал!

Жилец стремительно отступил на безопасное расстояние и только после этого решился дать пояснения:

– Я тут с семьдесят девятого года живу, товарищ. И обменного пункта тут не было отродясь.

Степа дернулся.

– Но подъезд тут очень странный! – поспешно сообщил продусмотрительный Степин собеседник. – Очень подозрительный, скажу я тебе, подъезд! Тут такое иногда происходит!

Он закатил глаза и покачал головой.

– Очень темная история! Очень!

И снова закатил глаза.

– Тут и привидения бывают! Я сам один раз видел, но только разве кому скажешь? Сразу заведут амбулаторную карту и отвезут в Кащенко! – вздохнул он, переживая. – Вот ты говоришь – обменный пункт! Верно! Верно!!! – горячо сказал жилец.

Он даже хотел обнять своего незадачливого собеседника и сочувственно-одобряюще похлопать по спине, да не решился приблизиться. Кто его знает, чего от него можно ждать. Еще покусает!

– Но я тебе честно скажу… – Жилец понизил голос почти до шепота. – Я в этот обменный пункт верить верю, а вот спроси меня кто посторонний – я ни за что не признаюсь. Скажу, что не верю. Что все это бред. Что чушь собачья.

– Почему? – обреченно осведомился Степа, уже понимая, что принадлежавшие ему до недавнего времени десять долларов уехали в лифте навсегда и, уж конечно, никогда к нему не вернутся.

– А потому, что если что-то даже и есть и ты сам лично это видел, но все другие, кто вокруг, говорят, что этого нет и быть не может, – надо соглашаться с большинством.

– Но мои деньги!..

– Я понимаю, – мягко сказал жилец. – Но настаивать все равно не надо. Себе дороже выйдет. У них ведь как? Если ты упорствуешь в заблуждениях и не согласен с большинством – значит, ты болен. А раз болен – тебя надо лечить. А где от этого дела лечат? – Жилец нежно похлопал себя по макушке.

– В Кащенко, – обреченно признал Степа.

– Вот я тебе и говорю. Так что ты не очень-то!..

Было видно, что зла он Степану не желает, а вовсе даже наоборот – понимает и сочувствует. Сердечные все-таки у нас люди. Вот говорят про наш народ, что он то, мол, да это. А не так это все! Придя к столь важному для себя и для своего народа заключению, Степан несколько ожил и даже отлип от стены, которая поддерживала его последние несколько минут.

– Сволочи! – коротко резюмировал он.

– Кто?

– А все! – сказал бестрепетно Степа.

– Ты все-таки полегче! – посоветовал мужик. – Не обобщай! Иногда и нормальные люди попадаются!

Он приосанился и подтянул животик.

– Я ж не про тебя, – пояснил Степа. – Ты мужик классный. Я тебя уважаю.

– И я тебя уважаю. Ты меня прости, если что. А про обменник этот никому не говори. Мало ли что могут подумать. Поставят диагноз и будешь потом в Кащенко устанавливать курсы валют. Как банкир Геращенко. И будут про тебя потом говорить: Геращенко из Кащенко. Ты этого хочешь?

– Не хочу, – честно признался Степа.

– То-то же. Так что не балуй! – посоветовал мужик.

Он вроде как хотел уже распрощаться с незадачливым Степой Духновым, но тут хлопнула входная дверь подъезда и на сцене появились два новых действующих лица. Это были здоровенные детины, облаченные в белые медицинские халаты. Настоящие санитары, гроза больных.

– Привет, мужики! – пробасил один из этой парочки. – Вы из местных? Жильцы тутошние? Аборигены?

– Ага, – ответил мужик в шлепанцах и подобрал животик. – Живем мы тут. Прописаны, в общем. За паспортом сбегать?

– Ты бы еще за амбулаторной картой сбегал, гы-гы-гы! – развеселился санитар.

– И за результатами анализов! – поддержал его коллега. – Ты мне лучше вот что скажи, мужик. Тут у вас тихо все? Спокойно?

– Угу, – ответил жилец. – Тихо, как в морге. В двадцать девятой квартире бабуля, правда, вредная, но и то справляемся. Своими силами, так сказать. Подручными средствами.

– Да нам твоя бабуля ни к чему, – сказал санитар. – Мы по другим всяким делам. К нам сигналы поступают, что ваш подъезд почему-то психи всякие конченые облюбовали. Будто им тут медом намазано. Может, у вас тут атмосфера какая-то особая? Или поля магнитные?

– Поля тут просто будь здоров, аж зашкаливает, – туманно признал жилец.

– Оно и видно. Психи, в общем, бузу тут в вашем подъезде устраивают. Приходят и валюту пытаются поменять. В лифте. Вот ты когда-нибудь валюту в лифте пробовал менять?

– Нет! – поспешно ответил жилец.

Степа Духнов стоял чуть поодаль ни жив ни мертв.

– То-то и оно! – внушительно сказал санитар. – Говорю же – психи! Жильцов пугают, люди жалуются, требуют принять меры. Мы уже двоих отсюда от вас забрали. Теперь лечим. Ну, рубашки там смирительные, медикаментозно тоже опять же – обычные, в общем, дела. Очень запущенные случаи. Так-то по нему и не скажешь, что больной, вот ведь удивительное дело! Стоит он вот так вот перед тобой, – санитар указал на перетрусившего почти до беспамятства Степу, – и выглядит ну совершенно как нормальный человек! А потом оказывается, что его надо лечить!

Степа медленно сходил с ума, и его уже можно было брать голыми руками.

– А что это вы мне все подмигиваете? – вдруг сказал жильцу в шлепанцах санитар.

– Чего это я вам подмигиваю? – обмер жилец.

То есть подмигивать-то он, конечно, подмигивал, пытаясь подсказать санитарам, что неплохо бы им было заняться Степой Духновым, да признаться в своем подмигивании он никак не смел. Боялся. Опасался, что этот псих на него кинется. Покусает и заразит.

– Конечно, подмигиваете! – уверенно сказал санитар. – Что же я, не вижу, что ли?

– Вам показалось, – попытался отбояриться жилец.

– Да как же это показалось, если вы подмигиваете!

Их внезапно возникшая перебранка не могла Степу обмануть. Он уже понял, что этот гад в шлепанцах его, Степу, сдает со всеми потрохами, и ему уже мерещились смирительная рубашка, барбамил внутривенно и диагноз «вялотекущая шизофрения». Никаких других приличествующих случаю диагнозов он не знал, но и этот ему казался чрезвычайно ужасным. Надо что-то делать, подумал Степа. А иначе прилепят диагноз и ничего ты потом им не докажешь.

– Ну настоящие психи! – сказал Степа деревянным голосом. – Обменник в лифте! Ну надо же было такое придумать! Совсем спятили!

Жилец в шлепанцах воззрился на него так, как будто Степа до сих пор считался глухонемым и заговорил после полувекового молчания, когда ни у кого уже и надежд не оставалось.

– Ведь правда? – все таким же деревянным голосом сказал ему Степа. – Ну с какой это стати обменник будет в лифте?

– Ва… Э-э… Гм… – сказал мужик и надолго задумался.

– В общем, так… – подвел итог один из санитаров. – Мы тут, конечно, появляемся пару раз на дню, как начальство нам велит. Когда на вызов, к примеру, едем и нам по пути. Отслеживаем, так сказать, обстановку. А без поддержки общественности все равно не обойтись. Поэтому у нас к вам просьба. Ежели у вас тут псих какой вдруг объявится, вы сразу же нам по ноль три звоните. Мы приезжаем, вяжем этого Наполеона с долларами, и всем от этого одна только польза. Нам – премия, вам – устная благодарность, психу – квалифицированная и своевременно оказанная медицинская помощь. Вы как?

– Мы готовы, – сказал жилец в шлепанцах. – Общее дело делаем. Тут вы на нас можете положиться.

– Да! – поддакнул Степа. – Народ и партия едины! Один за всех и все за одного!

Единственной его мечтой сейчас было, чтобы этот кошмар как можно быстрее закончился. Ну вот какого черта его через этот подъезд сегодня понесло? Другой бы улицей прошел, меня не встретил, не нашел, как в старой песне поется.

А тем временем прибыл лифт. Тот самый. Раскрылись створки, и из лифта преспокойненько вышел уже знакомый Степе Духнову недоросль. Его обидчик. Кровный враг. Похититель Степиной десятки. На его лице было написано такое безмятежное спокойствие, что какой-нибудь посторонний человек еще мог бы и засомневаться – да действительно ли это тот самый жулик? – но только не Степа. Степа обмер. Мужик в шлепанцах посмотрел на него выразительно. Санитары безмолвствовали. Было слышно, как на крыше дома мяукнула кошка.

– О! – сказал недоросль и свойски хлопнул мужика в шлепанцах по плечу. – Пойдем пивка попьем, Гриша! Я тут немного денег заработал!

– Да ладно тебе! – пробормотал мужик, делая недорослю красноречивые знаки.

Он семафорил так неаккуратно, что его подсказка помолчать и выждать время была явственно видна всем, в том числе и Степану. Но Степан обездвижел. Стоял и пожирал своего обидчика глазами. И недоросль это заметил.

– А что это вы, мужчина, на меня так смотрите, будто я вам десять долларов задолжал? – осведомился недоросль.

– Ну что вы! – пробормотал несчастный Степа, цепенея под пристальными взглядами санитаров. – У меня к вам никаких претензий. И вообще я просто мимо проходил, – на всякий случай добавил он.

Ситуация была – глупее не придумаешь. И ничего ведь не сделаешь. Степа страдал, но крепился. Он и представить себе не мог, какому испытанию будет прямо сейчас подвергнут.

Удовлетворившись ответом, недоросль демонстративно потерял к Степе интерес, отвернулся и достал из кармана десять долларов. Те самые. Степан узнал бы эту банкноту среди тысяч других – так ему сейчас представлялось. Он обмер и забыл, как дышать. Его сейчас можно было уколоть иголкой, или пребольно укусить за нос, или сказать ему, что его квартира пять минут назад сгорела дотла, он бы не почувствовал, не услышал, не прореагировал. Он опять превратился в бездушный манекен.

– А я идиота одного нагрел на десять баксов, – бестрепетно сообщил мужику в шлепанцах недоросль. – Теперь думаю – дай пойду пивка попью.

Мужик от него пятился и часто-часто подмигивал. На недоросля это не производило ни малейшего впечатления. То ли он представить себе не мог, что обманутый им человек до сих пор оставался здесь, то ли он все-таки Степу узнал, но был так железобетонно уверен в собственной безнаказанности, что ему плевать было на Степу – а вот не боялся он никого и все тут!

– Нет, этот мужик определенно от меня чего-то хочет! – сказал недоросль и снова повернулся к Степе. – Ты кино смотрел?

– К-какое к-кино? – осведомился Степа, ни с того ни с сего вдруг начав заикаться.

– Про Ивана Васильевича! Как там наш уважаемый артист товарищ Куравлев говорил? На мне узоров нету и цветы не растут! Вот как он говорил! На мне тоже, к примеру, цветы не растут! Так чего же ты на меня вылупился?

– Я мимо… – пробормотал Степа, раздавленный осознаваемой им неспособностью хоть что-либо изменить. – Случайно проходил. А тут товарищ. Я остановился. Мы поговорили. Я вот дальше теперь иду. Опаздываю, одним словом. Дел невпроворот. Трудовые будни. Каждому знакомо.

Он нес всю эту ахинею, а сам как загипнотизированный смотрел на десятидолларовую бумажку.

– Это не твоя десятка, мужик? – поинтересовался вконец обнаглевший недоросль.

Степа и хотел бы ему ответить, да не мог. Скулы у него сводило.

– Не твоя, – признал недоросль. – Ну ладно, пойду я.

Развернулся и действительно пошел прочь, унося с собой драгоценную десятку. Степа дернулся было следом, но его так некстати отвлек санитар:

– А вы тут живете, товарищ?

– Нет! То есть да! – спохватился Степан. – То есть иногда! То есть каждый день, но не постоянно!

Санитары переглянулись между собой. Степа обмер, поняв, что сказал что-то не то.

– С вами все в порядке, товарищ? – задумчиво спросил у него санитар. – Вы когда диспансеризацию в последний раз проходили? Стул у вас нормальный? Головные боли отсутствуют? Реакция Вассермана отрицательная?

– А какая нужна? – слабым голосом осведомился Степа.

– А у вас какая?

– А вам какая нужна?

– А нам никакая не нужна. Какая у вас есть, такая нам и сгодится.

– А у меня никакой нет.

– Так не бывает!

– Бывает! – заупрямился Степа.

Санитары посуровели и придвинулись.

– А вы тут случайно не деньги меняли, товарищ?

– Нет! – твердо сказал Степа.

Не мужик, а кремень. Сказал как отрезал. Любо-дорого было смотреть.

– Не обманываете?

– Да честное слово! – с чувством сказал Степа. – Да чтоб я сдох! Да чтоб мне повылазило!

– Правду говорит, – оценил один из санитаров. – Здорового человека видно издалека. Извините, если что не так, товарищ! Вы и нас поймите. У нас дежурство. Нам сказали – мы сделали. Бывает, что и перегнем палку, не без этого. Так что мы к вам без претензий. Звоните, если что.

Санитары развернулись и ушли.

– Во блин! – пробормотал потрясенный Степан. – Ну надо же, а?

– Да, – сказал мужик в шлепанцах. – Чудом ты, можно сказать, несчастья избежал!

Ну что тут уже было снимать? Пора мне выходить из укрытия. Степа Духнов отработал в кадре на сто один процент. Давно уже у нас не было такого классного героя.

Все это время я прятался в одной из квартир первого этажа. И вот распахнул дверь, чтобы предстать перед Степой. Я хотел сказать ему, что мы его разыграли. Что его участие в нашей программе – это большая честь для всех нас. Что я рад объявить ему о том, что за участие в нашей программе ему причитаются деньги – очень даже немаленькая сумма. Я много что хотел ему сказать. Но не успел.

Я увидел его глаза. Он уже узнал меня. Он все понял. И бросился на меня. Он бы убил меня, безусловно. Но я успел захлопнуть дверь перед самым его носом. Дверь была железная. Степа врезался в нее, на мгновение к ней прилип, а потом стек по железной поверхности не успевшей запечься яичницей.

– Все! – сказал я обреченно. – Если он убился, меня посадят. Если остался жив, все равно затаскает по судам и замучает судебными исками. Тут хоть в лоб, хоть по лбу. Ну кто мог подумать, что человек из-за десяти долларов способен так расстраиваться?

* * *

Я осторожно приоткрыл дверь подъезда и выглянул на улицу. В двадцати метрах левее я увидел автобусную остановку и на той остановке – Аню. Мы договаривались с нею встретиться. Она пришла и теперь терпеливо меня ждала, однако она привела за собой «хвост», которого я пока не видел, но в незримом присутствии которого где-то рядом я был уверен на девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Одну сотую процента я давал на то, что присматривавшего за Аней «топтуна» убило так некстати упавшим с неба метеоритом. Но чутье подсказывало мне, что этот счастливчик все-таки жив и топчется где-то рядом.

Я вытянул из кармана трубку сотового телефона и набрал номер Аниного мобильника. Из своего укрытия я видел, как она встрепенулась и взяла трубку в руку.

– Привет! – сказал я.

– Привет! Ты где?

– Слушай меня внимательно и все делай так, как я скажу. Во-первых, стой спокойно и не делай резких движений. Я у тебя за спиной, всего в двадцати шагах. Сейчас медленно развернись вполоборота к дому, скоси глаза – я смотрю на тебя из-за приоткрытой двери второго подъезда.

Аня развернулась и теперь задумчиво смотрела куда-то вдаль.

– Видишь меня?

– Да.

– Теперь иди вдоль дома, не отключая мобильник, – как будто ты болтаешь с подружкой. А я прослежу, не идет ли кто следом за тобой.

Аня пошла вдоль дома неспешной походкой человека, до сих пор пребывающего в сомнении, пройти ли ей одну остановку пешком или все-таки дождаться автобуса. Белая «Волга», до сих пор спокойно стоявшая за перекрестком, тотчас же покатилась за Аней следом. Расшифровались, голубчики. Все-таки я их переиграл.

Аня была уже совсем близко.

– В подъезд! – скомандовал я ей по телефону. – Быстрее!

Я предусмотрительно распахнул перед ней дверь. Аня ворвалась в подъезд. Я видел, как рванула, ускоряясь, белая «Волга». Но они уже опоздали. Я захлопнул дверь подъезда, заблокировал ее предусмотрительно приготовленным обрезком доски, схватил Аню за руку и увлек к запасному выходу. У нас за спиной кто-то безуспешно ломился в заблокированную дверь.

Мы выскочили с противоположной стороны дома, тут нас поджидала моя машина. Прыгнули в салон. Я рванул с места.

– Сумасшедший! – засмеялась Аня. – Рядом с тобой я все время чувствую себя девушкой Джеймса Бонда!

– Да, наша жизнь полна опасностей, – признал я. – А кому сейчас легко?

– Ты их увидел?

– Кого?

– Наших преследователей.

– Белая «Волга», – сказал я. – Стояла за перекрестком.

– Я и внимания на них не обратила.

– Я сам их заметил только тогда, когда они двинули следом за тобой.

Нам было весело. Мы были счастливы. Потому что опять провели этих прохвостов. Потому что сейчас нам ничего не угрожало. Потому что мы были вдвоем, а впереди у нас – целый вечер. Нам нравилась такая жизнь. Радость встреч, приправленная острым перчиком опасности. Банальна, конечно же, мысль о том, что запретный плод сладок. Но это стопроцентно верная мысль.

– О! – сказала Анна. – Это еще что такое?

Она протянула руку и осторожно коснулась ссадины на моем лбу.

– Производственная травма, – ответил я.

– Упали декорации?

– Почти. Это меня ударили железной дверью. Я пытался увернуться, но оказался недостаточно ловок.

– Ты шутишь? – неуверенно засмеялась Аня.

– Какие уж тут шутки! Герой снимаемого нами сюжета так на меня осерчал, что его с трудом удерживали сразу четверо наших актеров. В какой-то момент не удержали – и я схлопотал железной дверью по физиономии.

– Бедненький!

Аня потянулась и поцеловала меня. Мне стало легче.

– Уже все позади, – успокоил я ее. – Такое вообще случается – что люди выражают недовольство всеми доступными им способами. В том числе заурядным мордобоем. Вот как сегодня.

– Чем же ты прогневал своего героя?

– Мы отняли у героя его десять долларов.

– И он так сильно расстроился?

– «Сильно» – это не то слово, – вздохнул я. – Ссадина на моем лице, сломанные перила в подъезде и погнутая металлическая дверь. Ты когда-нибудь видела помятую металлическую дверь?

– Нет, никогда.

– Вот и я не видел прежде. Сегодня – в первый раз. А ты говоришь, что герой всего лишь сильно расстроился. Да он был просто в бешенстве! Панельный дом ходуном ходил! Хорошо еще, что все обошлось. Мужик побузил малость, потом мы с ним распили бутылку водки и в конце концов стали друзьями. Ты представить себе не можешь, как я рад этому обстоятельству. А то я уж было подумал, что он с нами судиться будет.

– По-моему, для тебя это привычное дело.

– Да, случается, что нам вчиняют иски, – признал я. – И всякий раз это оказывается крайне затратным мероприятием. Сейчас нам это совсем ни к чему.

– Финансовый кризис? – засмеялась Аня. – Костлявая рука дефолта схватила твою программу за горло?

Легко ей было смеяться – в ее-то финансовом положении. Когда деньги стекаются к тебе как бы сами собой, ты и представить себе не можешь, какую большую проблему представляет для окружающих отсутствие дензнаков.

– У нас есть сюжет, – сказал я. – История человека, живущего на российско-украинской границе. Буквально. Граница проходит прямо через его дом. Кухня у него на российской территории, а туалет уже на украинской. У нас есть задумка его разыграть. Но туда ведь ехать надо. Везти аппаратуру. Командировочные людям платить. Куча денег. А ты говоришь – судебные издержки. Тут каждый рубль на счету. У нас ведь настоящий производственный конвейер. Без финансовой смазки механизм остановится.

– Тебе нужны деньги?

– Нет, я не это имел в виду! – запоздало спохватился я.

Но Аня уже достала бумажник, выдернула из него одну из своих многочисленных кредитных карт и протянула ее мне.

– Здесь чуть больше десяти тысяч долларов, – сказала она. – Хватит? Если что, я могу добавить.

На листке бумаги она написала ПИН-код.

Вам когда-нибудь дарили десять тысяч долларов просто так, как бы между прочим? Вот еще минуту назад и в мыслях ничего подобного не держали, и вдруг достали из кармана деньги и отдали вам…

* * *

Заднее правое колесо моей машины было спущено. Что это означает, не знает только тот, кто никогда не ездил по московским улицам. Всем остальным этот трюк прекрасно известен. Правое заднее колесо припаркованной машины заблаговременно прокалывается злоумышленниками. Обнаружив это, водитель, чертыхаясь, начинает менять колесо. Очень даже может быть, что совершенно бескорыстно ему на помощь придет кто-то из прохожих – приятной наружности молодой человек. Пока они возятся с пробитым колесом, сообщники того приятного молодого человека с противоположной стороны через открытую водительскую дверь незаметно проникают в салон и тащат все, что представляет хоть какую-то ценность: автомагнитолу, куртку или портативный компьютер, оставленные без присмотра недотепой-водителем.

Я повел взглядом вокруг. На противоположной стороне улицы стоял огромный роскошный джип. Рядом маячил высокий парень. Он смотрел на меня. Из-за уха у парня спускался и прятался куда-то под одежду проводок. Так обычно выглядят телохранители.

– Я видел их! – крикнул мне через дорогу парень. – Двое! Лет по семнадцать! Вон в той стороне спрятались! Так что берегитесь!

Он засмеялся, давая понять, что тоже в курсе того, чем обычно такие истории заканчиваются.

– Спасибо, что предупредили!

– Ну что вы! – крикнул он. – Не стоит благодарности!

Тут из дома напротив в сопровождении еще одного телохранителя вышел его босс, и парень тотчас же утерял ко мне всякий интерес. Распахнул перед боссом дверцу джипа, еще несколько мгновений, и они бы уехали, но тут босс увидел меня, буквально зацепился за меня взглядом, всмотрелся в мое лицо и, кажется, меня узнал. Обернулся к телохранителю, с которым я только что общался, и о чем-то у того спросил. Телохранитель ему ответил. Босс снова повернулся ко мне, его и без того округлое добродушное лицо прямо-таки расплылось в улыбке, и он громко сказал:

– Господин Колодин? Я не ошибаюсь?

Он пошел ко мне через дорогу, заранее разводя руки, чтобы меня обнять, и я уже понимал, что без моего автографа этот человек никуда не уедет.

– Господин Колодин! Я и представить себе не мог, что вас вот так вот запросто, буквально на улице, можно встретить и даже обнять!

Чтобы убедиться в том, что это действительно возможно, он меня обнял.

– Простите меня великодушно, Евгений Иванович, но с вас автограф! – говорил он мне. – Потому что даже при наличии двух свидетелей, – он кивнул на широко улыбающихся телохранителей, – мне никто не поверит, что я, отправляясь из офиса на обед, вот так нос к носу столкнулся с королем нашего телеэфира, со звездой планетарного масштаба, с самым гениальным телеведущим и вообще приятным человеком Женей Колодиным!

Он не ерничал и не насмехался надо мной. Достаточно было посмотреть ему в лицо, чтобы понять, как искренне он обрадован этой нечаянной встречей. Теперь ему будет о чем рассказать дома. В чем-то я его понимал.

– Ну что вы такое говорите! – засмущался я.

– Я знаю, что говорю! – парировал мой собеседник. – Может, пообедаем вместе?

– У меня тут сложности.

– Какие такие сложности? – изумился мой собеседник.

Наверное, жизнь популярного телеведущего всегда представлялась ему абсолютно беспроблемной и лишенной даже намека на какие-то бытовые заботы и неурядицы.

Я поведал ему о коварстве малолетних жуликов.

– Подонки! – коротко оценил мой собеседник. – Но мы вас в беде не оставим! Сережа!

– Я! – по-военному четко отозвался один из телохранителей.

– Две минуты – и чтобы колесо было заменено!

– Есть!

– Не надо, я сам, – попытался было я отбояриться, но Сережа уже перехватил у меня ключ от машины и помчался выполнять приказание своего босса.

Сам босс, посмеиваясь, дружески похлопал меня по плечу.

– А за вами еще должок – автограф, – напомнил он.

Мой собеседник потребовал у своего телохранителя блокнот и ручку.

– Вот! – сказал он, волнуясь и смешно суетясь. – Распишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь! И еще вот здесь!

Он запасался моими автографами впрок, как рачительный хозяин перед долгой зимой запасается дровами, сеном для своей буренки и квашеной капустой.

– Ох! – вздыхал он. – И все равно ведь не поверят! А может, нам с вами сфотографироваться?

Сфотографироваться с ним мы не успели, потому что пришел его телохранитель – тот самый, которому было поручено поменять колесо.

– Ничего не получится! – сообщил он с таким виноватым видом, будто за невыполнение приказа босса его сейчас как минимум должны были закатать в асфальт. – Оно у вас не накачано!

– Сергей! – укоряюще произнес босс.

– А что я могу сделать, Пал Григорьич? – совсем расстроился телохранитель. – Я бы и накачал, да оно тоже, кажется, пробито. Там вот такая дырка! – Он показал пальцами размер.

– М-да! – пробормотал Пал Григорьич. – И что же теперь делать?

Но человека, привыкшего по сто раз на дню решать сложнейшие проблемы, от правильного и грамотного преодоления которых зависит судьба его бизнеса, его собственная судьба и даже его жизнь – такого человека сложно поставить в тупик.

– Значит, так! – рубанул ладонью воздух Пал Григорьич, отчего сразу же стал похож на командующего кавалерийским корпусом товарища Котовского. – Вы спешите?

– Спешу, – подтвердил я.

– Значит, так! – снова рубанул ладонью воздух новоявленный Котовский. – На своей машине вы ехать не можете! Поедем на моей! Доставлю в лучшем виде по любому указанному вами адресу! В кратчайшие сроки!

– Да я лучше на такси! – попытался увильнуть я.

– Упаси боже! Чтоб я позволил вам ехать на такси? Чтоб я вам не помог? Да если я вас тут брошу, как последний подлец, пусть меня разорят, как распоследнего олигарха! Пусть меня налоговая каждый день проверяет! Пусть меня рэкет трясет, как будто на дворе какой-нибудь девяностый год, честное слово!

Он перечислял все знакомые ему бизнесменовские страшилки-пугалки и при этом бешено вращал глазами. Я понял, что поехать на такси он не позволит мне ни под каким соусом. Уже получил целую коллекцию моих автографов и теперь хочет непременно меня отблагодарить.

– Хорошо, – сдался я. – Мне тут недалеко, собственно.

– Вот и ладненько! – обрадовался мой благодетель. – Сюда, пожалуйста!

Его телохранитель нырнул в салон первым, потом я, а следом за мной на заднее сиденье забрался и второй телохранитель. Пал Григорьич торопливо захлопнул за ним дверцу. И тут же на моих запястьях защелкнулись наручники. Я и пикнуть не успел.

– Сиди тихо! – посоветовал мне тот парень, что сидел справа от меня. – А не то разберу на запчасти к едреной фене!

* * *

В подавляющем большинстве случаев человек попадает в нехорошую ситуацию только потому, что он не допускает и мысли о том, что с ним что-то может случиться. То есть он не готовится к худшему заранее и из всех возможных вариантов дальнейшего развития событий легкомысленно ориентируется на более или менее для себя необременительный и безопасный. Так уж, наверное, устроена человеческая психика. Невозможно бояться постоянно всего и всех, невозможно каждодневно жить в ожидании близких несчастий, невозможно пребывать в напряжении постоянно. А иначе человек, прежде чем ступить на палубу прогулочного теплохода, непременно сначала научился бы плавать. И не утонул бы потом в двадцати метрах от берега. А когда в темном переулке небритая личность попросила бы у человека закурить, он не полез бы за сигаретами в карман, а ударил бы небритого опережающим ударом, так, на всякий случай, только чтобы самому потом не корчиться на земле в луже собственной крови. И уж если бы сверхосторожный человек садился в машину к незнакомым людям, он хотя бы попросил их предъявить документы и данные паспортов по мобильнику сообщил бы кому-нибудь из близких друзей. Тоже на всякий случай. Просто для собственного спокойствия. Бредовая мысль? Вот я тоже так думал. Поэтому и попался. Теперь уже ничего не исправишь. А все дело только в том, что пару минут назад я и представить себе не мог, что люди, по-детски радовавшиеся встрече со мной и клянчившие у меня автограф, вдруг наденут на меня наручники.

Я, конечно, попытался взбунтоваться, но едва только дернулся, как мой сидевший справа опекун ударил меня рукояткой пистолета по голове, да так ударил, что я сразу же и отключился.

Неизвестно, сколько я пробыл без сознания. Когда я пришел в себя, мы все еще куда-то ехали, но куда – я не мог понять, потому что ничего не видел. В глазах у меня было темно. Я даже подумал, что мне так разбили голову, что кровь залила глаза, но потом понял, что мне просто натянули на голову какой-то мешок.

Сколько людей сейчас было в машине, я не знал. С двух сторон меня подпирали – это уже двое. Еще за рулем кто-то должен был находиться – это третий. Возможно, что кто-то рядом с водителем сидит. В таком случае четверо. Настоящее похищение. И ничего ведь не сделаешь.

Я, воспользовавшись тем, что у меня на голове был какой-то мешок, старательно изображал из себя бесчувственного. Пускай думают, что я до сих пор без сознания. Может быть, потеряют осторожность, заговорят о чем-то важном, о том, какие планы они в отношении меня строят.

По моим представлениям, мы уже находились где-то за городом или на Кольцевой дороге – никаких присущих городу шумов, высокая скорость и полное отсутствие светофоров, так что мы даже ни разу не остановились.

– Хватит уже, наверное, – сказал тот мой опекун, что сидел справа от меня.

– Давай еще немного проедем, – отозвался тот, что слева.

– Пора с ним кончать.

– Это без базара.

– Мне все-таки не нравится, что надо стрелять.

– Почему?

– Шумно. Вдруг кто услышит?

– Да кто же услышит! Тут места глухие.

– А если кто-то на пикник выехал? Будет сидеть в двадцати метрах от тебя в кустах, ты и не заподозришь, что кто-то был рядом. А он все увидит.

– Это запросто. А по-другому-то как? Утопить его где-нибудь? Так водоем еще надо найти.

– Нет, это долго. Мочить его будем без всякого водоема, но и без стрельбы.

– Ножом?

– Уж лучше лопатой.

– Да, лопатой – это хорошо. У тебя есть лопата?

Вопрос был явно обращен к водителю. Тот и отозвался:

– Есть!

– Значит, лопатой! – удовлетворенно сказал мой опекун. – Сворачивай где-нибудь здесь. Хватит соляру палить.

– Нам бы его сжечь потом, а?

– Хорошо бы. Если хорошенько обгорит – ни один эксперт потом личность не установит.

– Солярой жечь – одно расстройство, – сообщил водитель. – Для таких целей лучше бензин.

– А у тебя есть?

– Нет. Откуда же я знал? Сказали бы заранее, я прихватил бы канистру.

– Сам должен был башкой подумать! – попенял мой опекун. – Знал ведь, что не к теще на блины едешь!

– Да ладно! – сказал второй мой сосед примирительно. – Закопаем его – и все дела!

– Копать-то кто будет?

– Тот, кто забыл захватить бензин!

Засмеялись. Им было весело. Люди на работе. Вот сделают сейчас свое дело и поедут по домам. Как раз к обеду успеют.

– Может, вот здесь?

– Ага, хорошее место. Давай проедем вперед немного, а потом вернемся. Надо посмотреть, нет ли здесь кого.

– Да кто ж тут будет, в такой-то глухомани? – сказал водитель.

– Ты ехай! Тебе сказали «вперед!», вот ты и ехай!

Мы действительно проехали вперед, потом долго разворачивались – наверное, дорога была узкая. Вернулись на то место, которое показалось моим похитителям наиболее подходящим. Машина остановилась.

– Ну что, пошли? – похлопал меня по плечу один из опекунов.

И я понял, что нисколько они на мой счет не заблуждались. Я все это время старательно изображал из себя бесчувственного, а они, оказывается, знали, что я притворяюсь. И разговор свой кровожадный вели специально, чтобы покуражиться надо мной.

Меня выволокли из машины и швырнули на землю.

– Где лопата? – сказал один. – Лопату давай!

Честное слово, мне было страшно. Но к страху примешивалось недоверие. У меня было такое чувство, будто все это происходит не со мной. Все та же странная особенность человеческой психики – до последнего веришь в то, что лично с тобой не может произойти ничего ужасного. Потому что твоя собственная смерть всегда кажется нелогичной. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Ну разве что только в глубокой старости. Естественным образом, в собственной постели, во сне. А сейчас – нет, это невозможно. Ведь так не бывает.

– Ладно, будем договариваться, – сказал я.

Возникла пауза. Не то что никто ничего не говорил, а даже и не двигались. Мне показалось, что я поставил их в тупик.

– Что ты сказал? – осведомился один из них.

– Будем договариваться, – повторил я. – Ни за что не поверю, что у вас никакой другой заботы нет, кроме как вывезти меня за город и шлепнуть где-нибудь в глухом месте. Поэтому спрашиваю: что вам от меня нужно?

Опять пауза. Даже будучи незрячим, я будто наяву видел их растерянность. Но мне действительно казалось, что не могут они меня просто так убить. Ну какой смысл? И к чему вся эта возня? Хотели бы убить – застрелили бы прямо в городе. Где-нибудь в подъезде. Или возле гаража, когда я машину ставил бы. Первым выстрелом свалить с ног, вторым, контрольным, добить в голову. Каждую неделю о чем-нибудь подобном по телевизору сообщается, уже даже школьники знают, как это обычно делается. А уж если за город вывезли – не может такого быть, чтобы свои претензии не озвучили. Наиболее вероятной мне представлялась версия о похищении с целью выкупа. Все прочие я рассматривал и тут же отбрасывал, обнаруживая тысячи доводов «против».

– Деньги нужны? – спросил я. – Решили подзаработать? Тоже мне, нашли олигарха!

– Так ты платить будешь или нет?

Значит, все-таки выкуп.

– Нет, – сказал я. – Не буду. Можешь меня убивать.

Если выкуп – точно не убьют. Это за живого выкуп платят, а за мертвого – это не деньги, а слезы одни.

– Заплатишь, – сказал мой похититель. – Как миленький.

И снова мне казалось, что все это происходит не со мной. Чья-то глупая шутка. Розыгрыш. А может, это месть мне? Меня вдруг осенило. Мы иногда своих героев разыгрываем так, что едва не до умопомрачения их доводим. Устраиваем им розыгрыш, а события вдруг начинают развиваться совершенно непредсказуемо. Люди потом обижаются. И не со всеми удается помириться, увы! Может, мне просто мстят? Они ведь знали, кого похищали. Знали, что я – Колодин.

– Кто у вас главный? – спросил я.

И опять поставил их в тупик. Странное дело, любая инициатива с моей стороны становилась для них неожиданностью. У меня было такое чувство, что они не знают, что со мной делать.

– А зачем тебе главный? – спросили у меня.

– Затем, чтоб разговаривать. Потому что говорить я буду с вашим главным.

– Мы тут все главные.

– Так не бывает, – просветил я их. – Главный всегда кто-то один. А если главные все – это уже не серьезные переговоры, а собрание колхозников.

И снова они замялись. Я слышал, как они отошли в сторону и совещаются. Слов было не разобрать, одно сплошное бормотание. Потом они вернулись, подхватили меня под руки и куда-то поволокли, не говоря ни слова. Посадили меня на землю, разомкнули наручники, я уж было подумал, что и мешок сейчас снимут, но они вдруг споро заломили мне руки, снова щелкнули наручники, и я обнаружил, что сижу на земле, обнимая дерево, и по своей воле мне с этого места не сойти.

– Эй! – попытался возмутиться я, но в ответ услышал только быстрые шаги.

Они уходили. Они меня покидали. Хлопнули дверцы авто, завелся двигатель. Я слышал, как машина покатила прочь. Она удалялась, шум двигателя становился все глуше и глуше, пока в конце концов не стих совсем. Я вслушивался, но не слышал ничего, кроме звуков леса.

– Эй! – позвал я.

Никто мне не ответил. Я не мог поверить, что они оставили меня одного. Без присмотра. Если бы хотели меня убить – убили бы. А если не убили, значит, я им нужен. А раз нужен, они еще вернутся. А если вернутся – где же непременный караул?

– Эй! – уже настойчивее позвал я.

Мой крик умчался вдаль и почти сразу вернулся ко мне эхом. И я вдруг догадался, что я здесь один. Это было какое-то звериное чувство. Чутье. Оно подсказывало мне, что поблизости нет никого. Что хочешь, то и думай.

* * *

Я просидел так довольно долго. Слух не улавливал никаких признаков цивилизации. Ни шума машин, ни стука колес на рельсовых стыках – ничего. Один только раз где-то высоко в небе пролетел самолет, и я лишь острее ощутил собственное одиночество. У меня был мобильник, но похитители его забрали с собой. Миллионы людей на этой земле знали о моем существовании, из них сотни и даже тысячи знали меня лично, я сталкивался с ними в этой жизни непосредственно, здоровался и обсуждал какие-то дела, я договаривался с ними о встрече или согласовывал время, когда мы созвонимся, я был на виду, я был среди них – но не сейчас. Ни одна живая душа, кроме моих похитителей, разумеется, не знала в этот момент, где я нахожусь и что со мной происходит. Это и есть одиночество. Абсолютное. Стопроцентное.

Обдумывая свое незавидное положение, я пропустил момент, когда гармония звуков вокруг меня оказалась нарушенной. К тому времени прошло уже несколько часов, как я остался один, я привык к звукам леса, они были мне знакомы, узнаваемы мною, я на них уже не реагировал, я почти дремал, и вдруг сквозь охватившее меня оцепенение прорвался звук посторонний, не лесной, и я встрепенулся.

Это был автомобиль, никаких сомнений. Они возвращались. Они уже решили, как со мной следует поступить дальше, и теперь возвращались, чтобы осуществить задуманное.

– Сволочи! – громко сказал я, чтобы только услышать свой голос. – Мы с вами еще потягаемся!

Если только они снимут с меня наручники, ну хотя бы на мгновение, я брошусь на них. Мне терять нечего. Просто так я им не дамся.

Я слышал, как приближается машина. Все ближе и ближе. Вот она уже совсем рядом. Проехала мимо. А следом за ней шла другая, я это только теперь определил. Две машины. Легковые. Проехали мимо. Как же так? Я ничего не понимал. Это были не они? Или они привезли еще кого-то? Но почему проехали мимо? Хотят, как в прошлый раз, посмотреть, нет ли здесь кого из посторонних, а потом вернуться?

Машины остановились. Умолкли двигатели. Захлопали дверцы. И веселый женский голос где-то совсем недалеко произнес:

– Ну ты нас и завез!

И другой голос, тоже женский:

– Прямо Сусанин какой-то, честное слово!

– Зато никто нам не помешает, – ответил мужчина. – Замечательное место. Вот тут кострище. Это с прошлого раза еще осталось. Шашлыки, я вам доложу, были просто замечательные.

Пикник. Шашлычки под водочку в тепленькой компании. Я затаился, ожидая подтверждения собственной догадки. Если это действительно компания горожан, выбравшихся на природу, – я спасен.

Послышался мужской голос:

– Паша! Собирай дрова! Сергей! Помоги ему! Девочки! Шампуры в багажнике! Мясо в кастрюле! Задача ясна?

– Так точно! – раздался в ответ женский голос и заливистый смех.

У меня уже не оставалось сомнений. Мне просто повезло. Я вытянул счастливый билет.

– Эй! – крикнул я изо всех сил. – Помогите мне!

Развеселая компания тотчас же умолкла. Я их напугал своим криком.

– Я здесь! Я рядом! Ну подойдите же ко мне!

Я надеялся, что они не уедут, потому что в их компании были женщины. Перед женщинами они не посмеют потерять лицо, не умчатся прочь от греха подальше.

– Кто тут? – спросил мужской голос.

– Это я! Я не могу двигаться!

Шепот. Короткое совещание. Потом шаги. Кто-то продирался ко мне сквозь кустарник. Вот почему они меня не видели. Тут все закрыто кустами.

Человек почти дошел до меня и вдруг остановился. Присвистнул. Увидел.

– Кто это тебя?

– Не знаю, – честно признался я.

– Так не бывает.

– Как видите, бывает.

– Давно тут сидишь?

– Полдня, наверное.

– А где остальные?

– Какие остальные?

– Ну, кто-то же тебя к дереву приковал. Или он один был?

– Нет, трое. Как минимум.

– И где они?

– Не знаю. Уехали.

– Зачем?

И снова я ответил:

– Не знаю.

– Чего от тебя хотели?

– Может, вы сначала хотя бы снимете у меня с головы этот проклятый мешок?

Человек засмеялся:

– А ты кусаться не будешь?

– Нет! – клятвенно пообещал я. – Не буду!

Он приблизился и сорвал мешок с моей головы. Свет ударил мне в глаза, и я в первый момент инстинктивно зажмурился.

– Звать-то тебя как? – спросил мой благодетель.

Я открыл глаза и наконец увидел его. Мужчина лет сорока, уже начавший седеть. Умное лицо с несколько жестковатыми чертами, обычно подчеркивающими стремление к лидерству. Он был не один. Двое его товарищей, возрастом помоложе, маячили у него за спиной.

Мужчина вглядывался в мое лицо.

– Здравствуйте! – сказал я и на всякий случай улыбнулся как можно доброжелательнее.

– Черт побери! – пробормотал мужчина. – Это же Колодин!

Он заполошенно оглянулся по сторонам. У него был вид человека, приготовившегося к спасению бегством.

– Мужики, мы влипли! – объявил он своим спутникам. – Программа «Вот так история!». Нас снимают скрытой камерой!

– Вас никто не снимает, – сказал я. – Здесь все всерьез, никакого розыгрыша. Меня действительно похитили, действительно помимо моей воли вывезли за город, действительно приковали к дереву. Мне нужна ваша помощь.

Но я их не очень-то убедил, похоже. Сомнение на их лицах можно было прочитать без труда.

– Дайте слово, что это не розыгрыш! – сказал мне мужчина. – А то мы будем вас вызволять, вы все это будете снимать, а после покажете по телевизору, ославите нас на всю страну.

– Я здесь совершенно один, – заверил я его. – И меня действительно похитили.

– Павел! Посмотри, что там у товарища! – распорядился мужчина.

Он сам, похоже, предпочитал до поры до времени оставаться в стороне, пока окончательно не убедится в том, что это не розыгрыш.

Один из парней склонился над моими наручниками.

– Ключ они вам, конечно, не оставили.

– Вы чертовски проницательны, – оценил я.

– Ну ничего. Замочек тут так себе. Попробуем открыть без ключа. У меня в багажнике есть проволока.

Он ушел и вскоре вернулся с проволокой. Следом за ним шли три девицы очень эффектной наружности. С такими девушками я бы ездил на шашлыки ежедневно, даже если бы был вегетарианцем.

– Здравствуйте! – сказали они мне хором.

– Добрый день, – вежливо поздоровался я.

– А вы действительно Колодин?

– Да.

– Вы тут снимаете свою передачу?

– Если бы! – затосковал я.

– Бедненький! – пожалели они меня.

Тем временем Павел принялся ковырять проволокой в замке моих наручников. Он пыхтел и очень старался. В конце концов человеческое упорство побороло бездушную железяку. Наручники разомкнулись и упали в траву. Только теперь я поверил в то, что не останусь пропадать в этом проклятом лесу.

Мужчина наконец приблизился ко мне, склонился, осмотрел мои руки – на запястьях остались следы от наручников, но не было ни ссадин, ни ран. Он остался доволен осмотром.

– Они вас били?

– Нет.

– То есть помощь врачей вам не требуется?

– Не требуется.

– Что дальше? – спросил у меня мужчина. – Будем вызывать милицию?

– А что толку? – пожал я плечами. – Как им объяснить, где мы находимся?

– Да, вы правы, – признал мой собеседник. – Тут от шоссе далеко, в лесу дороги петляют, раздваиваются, потом снова сходятся – объяснить будет сложно.

– Можно самим поехать, – подсказал один из его спутников.

– Куда?

– До ближайшего отделения милиции. Написать там заявление, пускай разбираются.

Я покачал головой:

– Уж лучше вернуться в Москву и там писать заявление. Похитили-то меня в Москве. Так что все логично. Вы отвезете меня?

Они переглянулись между собой. Я их понимал. Я угробил им пикник. Чудненькие полдня, где планировались пахнущие дымком шашлыки, приятно прохладное вино и женские ласки. Даром, что ли, трое мужиков приехали в компании с тремя прелестницами?

– Надо помочь человеку! – сказал мужчина, которого я в этой компании сразу выделил как главного.

Сказал – как отрезал. Я понял, что все уже решено.

– Идемте, – сказал мне мужчина. – Вывезем вас в Москву. Нам тут тоже теперь оставаться опасно. Они могут вернуться в любую минуту.

Его спутники приуныли. Он не обращал на них никакого внимания. Он действительно все тут определял. Он был главным.

– Все-таки за что они вас? – спросил он у меня.

– Я не знаю. Честно, не знаю.

– Послушайте, молодой человек! – сказал он веско и почти строго. – Никогда не бывает так, чтобы неприятности начинались без всякой причины! Если вам собрались открутить голову – значит, вы это заслужили! И если вдруг возникла пауза и у вас есть время все обдумать – осмыслите, что вы делали неправильно и что вам необходимо предпринять, чтобы все-таки свою голову уберечь!

Он говорил – будто гвозди в доску вгонял. Очень убедительно получалось.

Мы вышли к машинам. Действительно, два автомобиля. «Лексус» и «БМВ». Номера московские.

– Паша! Таня! Яна! В мою машину! – распорядился мужчина. – Вы тоже! – это уже мне.

Сели и поехали. Теперь я видел лес, по которому меня везли полдня назад. Густой и мрачный. Я и представить себе не мог, что такое бывает в Подмосковье.

– Натерпелись страху? – спросил у меня мой спаситель.

Он вел машину, я сидел с ним рядом. Он посмотрел на меня с интересом.

– Натерпелся, – честно признался я. – Я и сейчас еще в напряжении.

– Почему?

– Они в любую минуту могут тут появиться. Вот сейчас их машина вынырнет нам навстречу – и что нам тогда делать?

– Паша, что нам в таком случае делать? – спросил мужчина у своего товарища.

– Пригнуться! – усмехнулся тот, расстегнул лежащую у него в ногах сумку и достал из нее пистолет.

– Газовый? – спросил я.

– С газовыми у нас студенты ходят, – просветил меня Паша. – А у солидных людей должно быть солидное оружие.

– Так что ничего не бойтесь, – посоветовал мне мужчина. – В случае чего постреляем ваших обидчиков да тут же прямо и закопаем.

Я не понял, шутит он или говорит всерьез, повернул голову, чтобы увидеть выражение его лица, и наткнулся на взгляд своего собеседника. Не шутит. Никаких сомнений. Такие люди никогда не шутят. У них все всегда всерьез.

Больше мы ни о чем не разговаривали. Ехали молча до самой Москвы. Мои похитители так и не объявились. Я медленно оттаивал и возвращался к жизни.

– Куда вас отвезти? – спросил у меня мой спаситель.

– Пожалуйста, высадите меня сразу, едва мы въедем в город. Я возьму такси.

Он не стал настаивать.

Въехали в Москву.

– Вот здесь, пожалуйста, – попросил я.

Он вышел из машины вместе со мной – попрощаться.

– Спасибо вам! – сказал я. – Вы меня спасли.

– Это получилось как-то само собой, – пожал он плечами.

– И извините меня за то, что я испортил вам загородную поездку.

Он засмеялся:

– Вот это можно даже не обсуждать! – И похлопал меня на прощание по плечу. – Просто будьте осторожнее! Всегда тысячу раз подумайте, прежде чем что-то предпринять!

Потом вытащил визитку и протянул ее мне:

– На всякий случай. Может, когда-нибудь возникнет желание мне позвонить.

– Спасибо.

Он махнул рукой на прощание, сел в машину, и они уехали. Я взглянул на визитку и едва ее не выронил – от неожиданности. Косинов Эдуард Петрович. Муж Анны Косиновой. Заслуженный рогоносец Российской Федерации.

* * *

– Он же тебя и украл! – сказал мне Мартынов. – Никаких сомнений! То есть не он лично, конечно. Он только распорядился. Потом его ребята вывезли тебя за город. И якобы случайно там же оказался Косинов. Вроде бы пикничок решил сообразить. Голову даю на отсечение – никто из его пятерых спутников даже не догадывался о том, что встретит тебя в лесу. Никто! Он их с собой взял только для алиби. Чтобы все выглядело как случайность.

– Ничего себе случайность! – пробормотал я.

Мне не к кому было ехать со своими проблемами, кроме как к Мартынову. Так я появился в его кабинете. А уж если появился – мне пришлось рассказать ему обо всем. То есть не то чтобы я так уж рвался все ему рассказать, это он меня разговорил, задавая вопросы, на которые нельзя было не ответить. Так всплыли события последнего времени, в которых мне довелось участвовать. Теперь Мартынов знал об Анне Косиновой, о том, что я с нею встречался, о том, что эти встречи носили вовсе не деловой характер, и о том, как мы раз за разом оставляли с носом наших преследователей, используя для этого все новые и новые способы.

– Брось ты ее! – посоветовал Мартынов. – Ваши игры зашли слишком далеко и стали попросту опасны. Ведь эта дикая история с твоим похищением – черная метка, присланная тебе Косиновым. Он дал тебе понять, что знает о происходящем, и продемонстрировал, что мириться с этим не собирается. Он убил бы тебя, как уже пытался убить Демина, но его останавливает знание о том, что он сейчас находится под колпаком. К тому же ты у нас личность слишком известная. Он понимает, что просто так ему этого не спустят. Поэтому убивать тебя на первый раз не стал. Пока что удовлетворился лицезрением твоего беспомощного состояния.

Я вспоминал слова, сказанные Косиновым. Они теперь обретали новый смысл. «Никогда не бывает так, чтобы неприятности начинались без всякой причины, – сказал он мне в тот раз. – Если вам собрались открутить голову – значит, вы этого заслужили». Куда уж красноречивее предупреждение. И еще в тот раз он посоветовал мне подумать над тем, что я делал неправильно и что мне необходимо предпринять, чтобы все-таки уберечь свою голову.

– Знаешь, напиши-ка мне обо всем, что произошло, – сказал Мартынов, придвигая стопку чистой бумаги. – Вот тут, в верхнем правом углу – шапочку. На мое имя от Колодина Евгения Ивановича. И дальше – все события этого дня. Как тебя украли, как спасли, как твоим спасителем неожиданно для тебя самого оказался Косинов Эдуард Петрович.

– Зачем вам такая бумага?

– На всякий случай.

– На какой такой всякий случай?

– На случай, если с тобой вдруг что-то случится.

«Если с тобой что-то случится» – это звучит очень убедительно. Я добросовестно изложил на бумаге последовательность случившихся со мной событий. Мартынов прочитал, потом ткнул пальцем в заглавный лист:

– Это челобитная хану, прошение о помиловании, доверенность на право управления автомобилем или все-таки заявление? Вот здесь, над основным текстом, напиши: «Заявление».

Я не стал спорить и написал.

– Будем разбираться, – сказал Мартынов и спрятал бумагу в папочку. – У тебя какие планы на ближайшее время?

– Едем на российско-украинскую границу.

– У тебя там дела?

– Снимаем очередной сюжет. Интеграционные процессы в действии. Два братских народа крепят дружбу. Намечается дальнейшее сближение. А в итоге почему-то получается полная фигня. В общем, все как обычно.

– Ну-ну, давай, – кивнул Мартынов. – Это хорошо, что ты из Москвы уезжаешь. Чем меньше ты сейчас тут времени будешь проводить, тем для тебя лучше.

Он не стал расшифровывать, что тут к чему, но я и сам догадался.

* * *

С некоторых пор Алексей Иванович Поплавков стал личностью широко известной. И причиной тому была не его легко запоминающаяся фамилия, а место его жительства. Поплавков прожил в своем доме полвека, ему его дом очень даже нравился, и он никогда даже не задумывался о том, что дом этот стоит как-то не так, по-особенному как-то, не так, как все другие дома, выстроившиеся вдоль улицы родной поплавковской деревни. Неожиданности начались вместе с переменами в стране, которая в те времена еще называлась Союзом Советских Социалистических Республик. Вдруг оказалось, что Союз этот – вовсе не союз, а так, непонятное какое-то образование, и сразу же обнаружилось, что Союза никакого нет, а есть отдельно Россия, отдельно Украина, ну и остальные союзные республики тоже отдельно – а как же иначе… Однако все это вряд ли напрямую коснулось бы Поплавкова, который вообще свой дом покидал только однажды, когда служил пограничником на советско-китайской границе, если бы вдруг не выяснилось, что граница уже не так далеко, как прежде, а, напротив, очень даже близко, так близко, что и во сне присниться не могло, – она проходит, как оказалось, не просто через родную поплавковскую деревню, а даже и через дом Поплавкова, о чем никогда прежде он, естественно, и не догадывался.

Приезжали какие-то строгие люди с топографическими картами, долго что-то вымеряли, шагая из угла в угол обширного поплавковского двора, карты свои они вертели и так и этак, но, с какой бы стороны они на карты ни смотрели, у них непременно одно и то же получалось – дом Поплавкова в аккурат на границе стоит. Одна половина на украинской стороне, другая на российской. О чем они Поплавкову и объявили.

– И что же мне теперь делать? – осведомился оробевший Поплавков.

– Ничего не делай, – посоветовали ему строгие гости. – Живи, как жил.

Развернулись и уехали. С тех пор о них ничего не было слышно. Зато жизнь Поплавкова изменилась самым волшебным образом. Очень скоро к нему в дом нагрянули телевизионщики из Москвы. Они очень хотели снять сюжет про человека, который живет одновременно в двух государствах. Поплавков страшно смущался, но отказать не посмел. Сначала его снимали на кухне, где он вместе с корреспондентом пил чай. Корреспондент при этом говорил, глядя в объектив видеокамеры, что вот, мол, Алексей Иванович чай пьет, находясь на российской территории. Потом, повинуясь командам телевизионщиков, Алексей Иванович шел через зальную комнату, где-то здесь пересекая при этом невидимую государственную границу, и когда доходил до двери спальни, он уже был на Украине, о чем корреспондент сообщал своим зрителям. Находящуюся на территории Украины спальню телевизионщики тоже снимали. Жена Алексея Ивановича по этому случаю даже поменяла постельное белье и вымыла в спальне пол. Воду для мытья пола ей пришлось нести от уличного колодца. Колодец находился на российской территории. Так что украинскую грязь вымывали чистой колодезной водой из России. Об этом корреспондент, который все-таки был корреспондентом из России, тоже сказал своим зрителям. Потом снимали общие планы. Алексей Иванович сидел на диване в зале. Половина дивана была в России, половина на Украине. Потом по просьбе телевизионщиков безотказный Поплавков лег на пол. В руки ему сунули первую попавшуюся книжку. Это был учебник алгебры для восьмого класса средней школы. Поплавков с задумчивым видом листал страницы учебника. Присевший рядом с ним на корточки корреспондент говорил в микрофон, что сейчас ноги Алексея Ивановича находятся на Украине, а голова в России. Поплавков робко подсказал, что он вообще-то лежит не поперек государственной границы, а вдоль и на самом деле правая его половина находится на Украине, а левая в России, но ему доходчиво объяснили, что так нужно, так снимать удобнее, ракурс получается выигрышнее и вообще лучше бы ему помолчать, а то вот из-за его несвоевременного вмешательства теперь придется переснимать эпизод, – и действительно пересняли. Поплавков теперь помалкивал, чтобы еще раз не напортачить.

Телевизионщики провели в гостях у Поплавкова целых полдня, отсняли все, что им нужно, потом выпили деревенского самогона и укатили восвояси.

Через несколько дней сюжет показали по телевидению, и на Поплавкова обрушилась настоящая слава. В деревне все только о нем и говорили, а телевизионщики да газетчики наведывались в дом Алексея Ивановича один за другим. Каждую неделю кто-нибудь приезжал.

Сначала Алексей Иванович робел и терялся, но очень скоро привык к своему необычному положению, про свою жизнь рассказывал без запинки, сам порой подсказывал телевизионщикам, какой ракурс выигрышнее, и даже установил таксу на общение с журналистами. С газетчиков он брал за интервью двадцать долларов, с телевизионщиков – пятьдесят, а если это были западные корреспонденты – так все сто. Повышающий коэффициент для иностранцев Поплавков объяснял собственным патриотизмом.

– Нехай ихние западные инвестиции поработают на нашу родную экономику, – говорил Поплавков.

О чудодейственном влиянии тех инвестиций на нашу экономику что-то ничего не было слышно, но личное благосостояние Поплавкова, безусловно, улучшилось. Он купил сапоги для жены, новую меховую шапку для себя, для всей семьи – старенький автомобиль, который очень кстати собрался продавать сосед, а теперь копил деньги на приобретение моторной лодки. Ни одного водоема поблизости не было, но о моторной лодке Поплавков мечтал давным-давно, еще с тех самых пор, как служил на границе, где и увидел плывущую по реке Амур моторку. Сейчас жизнь Поплавкова изменилась столь кардинально, что уже ничто не казалось ему недостижимым. После покупки лодки планировалось приобретение специального автомобильного прицепа, посредством которого предполагалось перемещать плавсредство до ближайшего водоема, до которого всего-то сто километров. Такое расстояние уже не казалось Поплавкову непреодолимым.

Мы бесцеремонно вторглись в жизнь Алексея Ивановича как раз в период накопления достаточной для покупки моторки суммы. Близость давно желаемой цели делала Поплавкова удивительно сговорчивым и покладистым человеком. За ставшие уже традиционными пятьдесят долларов он готов был все рассказать и показать заезжим телерепортерам из Москвы, как наши ребята ему представились. О том, что это съемочная группа программы «Вот так история!», Поплавков не догадывался. Операторов наших он в лицо не знал. Светлана, изображавшая телерепортера, тоже практически никогда не светилась у нас в кадре, так что и в отношении ее у Поплавкова не могло возникнуть никаких подозрений. Для Алексея Ивановича это была просто группа телевизионщиков с одного из каналов, снимающая сюжет для выпуска новостей.

Для начала Поплавков попозировал на фоне принесшего ему всемирную известность дома. Уже зная по опыту прежних съемок, как любят телевизионщики что-нибудь этакое, впечатляющее, красноречивое, Поплавков сводил съемочную группу к отдельно стоящему сортиру – легко узнаваемому деревянному сооружению, которое Алексей Иванович своими руками построил почти двадцать лет назад.

– Вот! – сказал Поплавков, заученно глядя в объектив. – Это сооружение стоит уже на украинской земле, поэтому всякий раз, когда я хочу сюда попасть, мне приходится пересекать государственную границу.

Телевизионщики старательно снимали.

– Попрошу в дом! – пригласил Алексей Иванович.

Он вел себя как опытный экскурсовод, вынужденный день за днем водить туристические группы по раз и навсегда проложенному маршруту. Какая фраза затверждена, и всегда знаешь, что ты скажешь сейчас, а что – в следующую минуту, где туристы засмеются, а где затихнут, внимая твоим словам с особым интересом.

– Мы идем по российской земле, – говорил Поплавков, возглавляя поспешающую за ним процессию. – Вот я открываю входную дверь, и это последняя дверь перед границей, это дверь в другую страну и в другую культуру.

Про другую страну и про другую культуру – это не его слова были, конечно. Их ему подсказал кто-то из наших предшественников – для большей образности. Слова Поплавкову понравились, и он теперь повторял их каждый раз, когда к нему в гости приезжал очередной корреспондент.

– Вот кухня, – вел дальше своих гостей Поплавков. – Это все еще Россия-матушка, вот тут у меня зал, а теперь – внимание! – мы с вами пересекаем государственную границу!

Его голос приобрел приличествующую моменту торжественность. Он прошел через зал, повернулся к замершей с микрофоном в руке Светлане и сказал по-украински:

– Здоровеньки булы!

Теперь он был на украинской территории.

– Ось тут у мэнэ спаленка така нэвэлычка. Ось моя ридна украиньска сторонка. Будь ласка, проходьте, подывиться!

Он играл, как заправский актер. Еженедельное участие в съемках давало о себе знать.

– Ось як тут у мэнэ усе гарненько зроблэно, ось побачьте!

Телевизионщики побачили. Им понравилось.

– А вот скажите, Алексей Иванович, – поинтересовалась Светлана, – вы себя кем считаете – украинцем или русским?

В общей сложности на этот вопрос Поплавкову доводилось отвечать уже раз пятьдесят, дело было привычное, он и сейчас ответил бы без запинки, да не успел. На крыльце раздался шум, Поплавков еще успел спросить у своей супруги: «Что там такое, Мария?», а в комнату уже вваливались облаченные в форму люди. Их было слишком много для скромного по размерам жилища Алексея Ивановича, и они сразу заняли все пространство, нимало не заботясь о том, не создают ли они для кого-либо проблем самим своим присутствием. Вот только теперь наш розыгрыш и начинался. Об этом знали все, кроме самого Поплавкова, его жены, ну и их односельчан, разумеется.

Служивые споро что-то вымеряли строительной рулеткой, ориентируясь на непонятную схему, которую главный из них держал в руках, после чего быстренько прочертили мелом по полу непрерывную линию.

– А что это тут происходит? – на правах хозяина осведомился Алексей Иванович Поплавков.

– Демаркация государственной границы! – ответил ему главный среди служивых, даже не обернувшись при этом.

– А у меня, как у частного лица, вы разрешение спросили?

– Мнение частного лица при решении вопросов государственной важности никого не интересует! – был ему ответ. – Если межправительственная комиссия постановила границу провести – граница будет!

Растерявшийся Поплавков выглянул в окно. Прямо посреди его двора люди в форме спешно вкапывали в землю полосатый пограничный столб. В это же время их товарищи натягивали колючую проволоку, перегораживая двор примерно посередине. Граница материализовалась и стремительно принимала зримые очертания. И, как оказалось, с Поплавковым действительно никто не собирался советоваться.

– Ну это уж слишком! – возмутился Алексей Иванович. – Граница границей, а контрольно-следовую полосу у себя во дворе я распахивать не позволю!

Он сделал решительный шаг в направлении двери, намереваясь устроить взбучку тем, что хозяйничали во дворе, но тут двое служивых подхватили его под руки, совершенно искренне за Поплавкова испугавшись:

– Шо вы робыте? Це ж граница!

И совершенно вовремя они за Поплавкова испугались, потому что другой служивый, стоявший как раз в дверях, уже сорвал с плеча автомат, клацнул затвором и, выпучив глаза, крикнул дурным голосом:

– Стой! Стрелять буду!

Хорошо еще, что Поплавкова под руки поддерживали. А не то он мог бы и в обморок хлопнуться, и нанести при этом самому себе телесные повреждения средней тяжести.

– З сьогодняшнего дня ось тут граница! – вводили его в курс дела служивые. – Ось тут наша сторона, а там, як бачите, росийска!

Только теперь Поплавков действительно побачив. До сих пор он как-то не обращал внимания на то, что все эти люди в форменной одежде – они ведь совсем не одинаковые, на них форма разная, и только сейчас он разобрался, что в такой вот форме люди стоят по эту сторону от проведенной по полу линии, а в этакой форме – по другую сторону.

– Ось, бачите? – показал один из служивых на свои нашивки. – Мы – украиньска служба, а ось воны – росийска!

От служивого пахло чесноком и салом. Украинская власть руками двух своих представителей крепко держала бедного Поплавкова в своих объятиях.

– Российско-украинская граница демаркирована! – рубанул воздух ладонью один из служивых на той, российской стороне. – В интересах сотрудничества наших стран! В интересах двух братских народов! Чтоб, значит, дальнейшее сближение и интеграция! Чтоб дружба навек! Чтоб сотрудничество, значит, культурные связи и чтоб добрососедство, ясное дело!

– Какая такая интеграция-инсинуация? – спросил вконец растерявшийся Поплавков. – Как жить теперь? Я ничего не понимаю!

– Жить как прежде, – объяснили ему. – Но с учетом границы.

Это еще больше запутало Поплавкова. По опыту своей прежней, не такой уж короткой жизни он знал, что когда тебе что-нибудь непонятно, лучше всего это самое непонятное разбирать на конкретных примерах – когда все доходчиво, зримо и в случае чего можно уточнить. Поэтому он решил пойти как раз по этому пути.

– Вот погодите-ка, – сказал он. – Вот тут, допустим, я. Да?

Никто ему не возражал.

– И я в своем доме. Да?

И снова обнадеживающее молчание в ответ. Поплавков даже приободрился немного. Может, оно еще и не так все страшно? Обойдется еще, быть может?

– И я в своем доме хочу водички испить. Или, к примеру, кусочек колбаски отрезать. И вот иду я на кухню к холодильнику. Я смогу на кухню пройти?

Поплавков задал вопрос и замер, ожидая ответа. Он стоял на украинской стороне, кухня была на российской.

– Сможете, – ответил ему служивый с российской стороны. – При условии выполнения условий, обусловленных подписанным межправительственным соглашением.

– Это как? – уточнил ничего не понявший Поплавков.

– В установленном законом порядке! – рубанул ладонью воздух служивый. – При наличии визы!

– К-какой визы? – неожиданно для самого себя стал заикой Поплавков.

– Гостевой! Туристической! Бизнес-визы! В зависимости от обстоятельств!

– Какой же такой гостевой? – пролепетал бедный Поплавков, у которого еще час назад все было хорошо и предсказуемо, а теперь непонятно и страшно. – Я в своем доме… Я ж не виноват… Я тут жил… И вдруг оказалось… Ну я-то тут при чем?

– Граница на замке! – рыкнул служивый. – В целях обеспечения безопасности! И наведения порядка!

Порядок – это слово Поплавкову было знакомо. И президент вот недавно про порядок говорил. И другие всякие уважаемые люди тоже. И вот этот военный опять же.

– Я поддерживаю! – горячо сказал Поплавков. – Со всей, так сказать, душой! Я ж понимаю! Это ж государственный интерес! Мы им всем должны доказать, что, в общем, вы и сами знаете! Чтоб уважали, значит! Но с визой-то как? Я не понимаю!

И приложил руки к груди, будто собирался поклясться, да никак не мог подобрать нужных слов.

– С визой очень просто! – по-военному четко ответил служивый. – Обращаетесь в посольство Российской Федерации в своей стране…

– В какой своей стране? – упавшим голосом осведомился Алексей Иванович.

– Вы на территории какой страны сейчас находитесь? – строго спросил служивый. – На территории Украины! Следовательно, едете в Киев, в посольство Российской Федерации…

– Да как же в Киев?.. – пролепетал ошарашенный Поплавков. – Целую ночь туда ехать. Мне ж всего-навсего на кухню, чтобы, значит, водички попить. Я ж только туда и обратно…

– Виза! – сказал служивый. – Без визы никак нельзя! У вас родственники на территории Российской Федерации имеются?

– Да сколько угодно! – пробормотал Поплавков, и тут его блуждающий взгляд вдруг наткнулся на истомившуюся от полной неопределенности супругу, пребывающую на территории сопредельного государства. – Маша! Да как же теперь?!

– Жена ваша? – тут же догадался служивый.

– Ага! – радостно подтвердил Поплавков.

– Это же меняет дело! – сказал служивый. – Считайте, что вам повезло!

– Ага! – еще больше уверился в том, что все обойдется, Поплавков.

– Это ж насколько вам будет проще, чем всем остальным! Не надо турпутевку покупать! Страховку медицинскую! Это ж насколько для вас все упрощается! Вашей жене всего-навсего надо будет вам приглашение прислать, вы с тем приглашением едете в российское посольство в Киеве, и вам там без проволочек, как законному супругу, как имеющему все основания, в общем…

Поплавков уже прозрел свое собственное будущее. Там, в будущем, его не ожидало ничего хорошего. А вовсе даже наоборот, если разобраться.

– Какое посольство?! – взвыл он, теперь уже по-настоящему испугавшись. – Какой Киев? Какая турпутевка? Жена моя законная! Тридцать лет семейного стажа! В загсе зарегистрированы! Маша, покажи им свидетельство!

Мария выдвинула ящик комода и из-под груды разноцветного белья извлекла требуемое свидетельство о регистрации брака. Она хотела передать документ мужу, но служивый прикрыл границу своей широкой грудью:

– Вы с ума сошли? Контрабанда? Недекларируемое перемещение товаров и услуг через таможенную границу?

Беда Поплавкова была в том, что он давно уже поверил в то, что граница может проходить через жилой дом. Поверил и принял как должное, даже пользовался этим необычным обстоятельством, водил в свой дом корреспондентов и зарабатывал кое-какие деньги. То есть изначальный бред уже превратился для него во вполне заурядную данность. Бред, к которому человек привык, уже воспринимается им не как бред, а как имеющая право на существование особенность жизни – независимо от того, нравится она тебе или нет.

– Документики обычным способом отправляем, – заученно вещал служивый скучным чиновничьим голосом. – В конвертик – и на почту. Лучше, если ценным письмом, с вложением описи. Так надежнее. Письмецо ваше будет отправлено в Москву, где оно пройдет через международный почтамт, потому как отправление международное, затем пересылается в Киев, проходит через тамошний международный почтамт, а там и к адресату будет доставлено – и трех недель не пройдет, как корреспонденция поступит по указанному адресу. Слава богу, не в средневековье живем, все-таки техника современная, прогресс и вообще двадцать первый век на дворе. Это раньше люди годами друг о друге никаких известий не имели, сейчас не то, сейчас все ускорилось.

Сослуживцы закивали согласно. Поплавков же, наблюдая стоящую всего в каком-нибудь метре от него супругу со свидетельством о регистрации брака в руках, явно не разделял всеобщего оптимизма. В голове его рисовался причудливый маршрут прохождения гипотетического письма, только что обрисованный ему служивым человеком, и Поплавков при всей своей законопослушности никак не мог взять в толк, как может неизвестно где блуждать целых три недели то, что можно взять прямо сейчас, просто протянув для этого руку. Он скосил глаза на вооруженного автоматом человека, украдкой вздохнул и попытался зайти с другого бока.

– С письмом – это мне понятно, – степенно кивнул он, хотя на самом деле, конечно, ему было совсем не понятно. – Но со всем остальным-то как?

Задав вопрос, он воззрился на собеседника, ожидая ответа.

– В смысле? – уточнил собеседник.

У до сих пор крепившегося Поплавкова не выдержали нервы.

– В том самом! – сорвался он на фальцет. – Что же это за жизнь мне предлагается? Я тут человек или где? На кухню мне – как? А телевизор вот включить – это через границу или куда? В туалет сходить – так это через дверь надо выйти, опять русская земля и нарушение границы! С женой пообщаться! Вы уж извините меня за подробности, но я еще не на пенсии и к женскому полу интерес очень даже имею – с этим-то как? Я здесь, она там, и что же ей теперь – три недели, как тому письму, через международный почтамт, потому как уже международное получается отправление?!

– Вы мне тут нервы не нервируйте и настроение не расстраивайте! – строго сказал служивый. – Все будет по закону! Как положено!

Услышав про закон, Поплавков совсем уж закручинился. Теперь счастья не видать, понял он. Если служивый человек про законы вспомнил, дела совсем, похоже, плохи.

А в комнату уже вносили два стола совершенно канцелярского вида. Один стол поставили на украинской стороне, другой на российской, кто-то принес маленькие флажки, точные копии государственных флагов – граница обустраивалась прямо на глазах. С обеих сторон от границы служивые подобрались, встали ровненько, один из них произнес короткую речь о том, что наконец-то отношения двух независимых государств приобрели цивилизованные формы, что, прежде чем объединяться, надо для начала размежеваться, что теперь на границе будет порядок и сплошное, в общем, добрососедство, и на этом торжественная часть и закончилась. Служивые развернулись и ушли. Русские – в дверь, украинцы – в окно, поскольку с украинской стороны двери пока не было, но проделать ее уже предполагалось, как уловил несчастный Поплавков из разговоров.

Ушли и телевизионщики, хотя и оставили почему-то на треногах свои камеры. Съемка и в их отсутствие продолжалась, но Поплавков об этом даже не догадывался.

Теперь в комнате, разделенной надвое неаккуратной белой линией, несли службу только два человека. Один служивый сидел за столом на украинской стороне, другой – за столом на российской. Бедный Поплавков переминался с ноги на ногу, но не смел нарушить неизвестно кем установленный порядок. Его родная и теперь еще более желанная Мария Пантелеймоновна была совсем рядом – и в то же время так далеко! С ней можно было поговорить и даже обменяться улыбками, но до нее нельзя было дотронуться и обнять ее тоже было нельзя, и от этого наш Поплавков безмерно страдал. Он косил глазами на стражей границы, словно пытался определить, насколько добросовестно они будут нести службу и как далеко могут зайти в деле охраны вверенных им рубежей. По своей давнишней службе на границе Поплавков помнил, что с нарушителями обычно не церемонятся. Первый выстрел в воздух, второй на поражение. Он представил свою Марию Пантелеймоновну в незавидной роли вдовы, и нарушать границу ему окончательно расхотелось. Хотя вот спросить-то можно было бы. За спрос, как говорится, не бьют.

– Неужели это всерьез? – с тоской спросил он у украинского стража, который как раз доставал из ящика стола кусок сала, свежие помидоры и сваренную в мундире картошку.

– А як же! – равнодушно ответил тот, раскладывая на столе свой нехитрый обед. – Як шо воно решено, так воно и буде зроблэно! Ось тут мы, там – воны, а ось граница – усе як у людей. Мы же теперь цивилизована держава – трэба соответствовать. Ось мы тут ще дверь зробымо – зовсим буде красота. Праворуч та леворуч – колюча проволока, а туточки – пункт пешего пересечения границы.

Перспектива превращения его дома в проходной двор Поплавкову совсем не понравилась, но он не осмелился перечить, потому что по опыту всей прежней жизни знал, что это бесполезно.

Тем временем и на российской стороне произошло какое-то движение. Там страж из своего стола извлек бутылку водки и закуску. Закуска была позорная – всего-навсего краюха хлеба, и обладатель поллитровки бросал недвусмысленно заинтересованные взгляды на сало и помидоры на сопредельной территории. Если в этой жизни чему-то суждено быть, оно будет обязательно. Уж коль у одного есть что выпить, а у другого – есть то, чем выпитое можно закусить, они непременно сойдутся, пусть даже между ними проложена государственная граница.

– Ну что? – сказал один страж другому. – Диспозиция ясна?

– А як же! – ответил на это другой и достал из ящика стола два граненых стакана.

Она сошлись на границе, разлили по стаканам водку и выпили.

Это была подсказка Поплавкову. Знак. Сигнал. Недвусмысленный намек. Тут живые люди и возникшую вдруг проблему надо с ними – что? Решать!

И Поплавков дрогнул. Дернул нервно кадыком и снова подступился к стражу границы. Тот как раз закусил выпитую водку краснобоким помидором, и градус его настроения стремительно повышался.

– Но ведь неестественно! – произнес Поплавков вкрадчиво. – Ну, в смысле, что мы с женой моей законной разлучены. Что не можем с нею как бы это вот… Ну, в смысле, что чужие будто бы друг другу люди…

Он никак не мог сформулировать свою мысль с достаточной четкостью, и никто Поплавкову не ответил, давая ему возможность дозреть самостоятельно. Ведь это очень важно – чтобы клиент дозрел. Чтобы он как будто сам. По своей собственной воле. Без принуждения и подсказки.

– И вот я просто даже как бы в сомнении, – продолжал нащупывать верную тропинку Поплавков. – Я тут, она там, и вот перед нами как бы такая задача стоит, чтоб, значит, воссоединиться. А как?

Он выразительно посмотрел на стража.

– А ось цього я не знаю, – демонстративно заскучал тот. – Це не моя проблэма. Це зовсим даже ваша проблэма.

Что-то такое знакомое почудилось Поплавкову в его словах. Будто он где-то уже это слышал. То ли от инспектора, совсем недавно остановившего его на дороге за превышение скорости, то ли от налогового инспектора, вдруг заинтересовавшегося нетрудовыми доходами Алексея Ивановича. В обоих случаях Поплавков вышел из сложившихся ситуаций практически без потерь. Если не считать материальных затрат, разумеется. В его душе впервые за истекший час мелькнул слабый лучик надежды.

А на границе тем временем распили снова. На Поплавкова демонстративно не обращали внимания. Давали возможность дозреть окончательно. Он и дозревал. Стремительно и необратимо.

– Да я ж понимаю! – сказал он, доверительно понижая голос. – У вас такая служба, что никуда не денешься. Это я все понимаю, – снова повторил он. – Но и вы меня поймите. Люди вообще должны друг друга понимать. От этого им всегда одна только польза. Ну, вы-то в курсе, о чем это я.

Служивый перестал жевать, и взгляд его стал задумчивым.

– Мы ж друг для друга! – горячо сказал приободрившийся Поплавков. – Человек человека завсегда поймет! И всегда поможет! Для общей же, так сказать, пользы!

С этими словами он извлек из кармана десятидолларовую бумажку, часть тех денег, которые мы ему заплатили авансом за участие в съемках, и якобы незаметно вложил ту бумажку в жирную от сала руку стража границы. Страж взглянул на деньги и спросил будто бы удивленно:

– Шо це таке?

И закатил глаза, явно намереваясь хлопнуться в обморок из-за нанесенного ему оскорбления. Перепугавшийся Поплавков торопливо добавил ему еще одну десятку. Служивый перестал закатывать глаза и задышал ровнее – теперь его жизни явно ничего не угрожало. Поплавков даже не успел заметить, в каком направлении исчезли его деньги. Они просто растворились в воздухе – такое было впечатление. Поплавков хотел спросить у служивого, можно ли теперь считать, что они уже договорились, но тот потерял к взяткодателю всякий интерес и даже отвернулся, озаботившись чем-то там происходящим за окном, и это его безразличие было красноречивее всяких слов.

Поплавков счастливо вздохнул и переместился ближе к государственной границе. Оставалось последнее препятствие в виде стража на российской стороне. Его Поплавков побаивался. Все-таки сопредельная территория, другое государство – там и люди другие, и порядок тоже. Поди знай, как оно все обернется. Поплавков трусил, мялся и краснел. Но совсем близко была Мария Пантелеймоновна, и желание воссоединиться с ней перевешивало все опасения и страхи.

Алексей Иванович извлек из кармана двадцать долларов, но не решился прямо предложить взятку, а просто положил деньги на стол с российским флажком, после чего сразу же отвел глаза – теперь его тоже заинтересовало, что же там такое происходит за окном. Когда взгляд его снова переместился на поверхность стола, никаких денег там уже не было.

– Ну ведь два братских народа! – умилился сделанному им открытию Поплавков. – Близнецы-братья! Никаких отличий! И там берут, и тут берут! Счастье-то какое! Да мы же всегда друг друга поймем! Да мы же не разлей вода, ну просто родственные души! Ах ты господи!

С этими словами он заключил Марию Пантелеймоновну в свои объятия, и не было сейчас на земле человека счастливее, чем он. Крепкий поцелуй. Как говорит в таких случаях наш оператор – поцелуй в диафрагму. Хэппи энд. Достойное завершение снимаемого нами сюжета. Зрителям всегда нравится счастливый финал. Когда выясняется, что все обошлось, что все не так уж плохо, как представлялось поначалу, и когда все целуются.

Но это было еще не все. Теперь мне предстояло появиться на месте событий. Я и появился. Вошел в комнату и торжественно произнес:

– Уважаемые Алексей Иванович и Мария Пантелеймоновна! От имени съемочной группы программы «Вот так история!» я благодарю вас за участие в съемках и прошу принять от нас этот подарок!

Я показывал за окно, где во двор наши люди вкатывали на специальной тележке новехонькую моторную лодку – наш подарок поплавковскому семейству. Поплавков отлепился от своей жены, посмотрел на лодку, посмотрел на меня, покачал головой, после чего сказал:

– Вот вы поверите или нет, а я с самого начала чувствовал, что тут что-то не то! Что так не бывает! Что чушь это собачья и полный бред! Вот чувствовал – и все!

Потом подумал, вздохнул и признался:

– А с другой стороны, думал я, у нас все-таки страна такая, что все, что хочешь, может быть!

Он сказал те же самые слова, которые совсем недавно говорил подвыпивший инспектор Гогоберидзе. Едва ли не слово в слово повторил. Тенденция, однако! Народ не обманешь! Что-то такое народ чувствует!

* * *

Мы возвращались в Москву.

– Может, ты хотя бы теперь поведаешь мне о том, как это мы так сказочно разбогатели? – спросила у меня Светлана. – Откуда деньги, Зин?

Если вам никогда не доводилось вникать в проблемы телевизионного производства, то вы вполне можете не знать, что десять тысяч долларов, случайно доставшиеся нам от Анны Косиновой, – это не такие уж большие деньги. Чтобы вам было понятнее, я скажу, что съемка всего лишь одной-единственной серии отечественного телесериала, например, обходится в сумму от двадцати до ста двадцати тысяч долларов – тут все зависит от того, на какую пленку фильм снимается, начинающие актеры участвуют в съемках или капризные звезды, много ли потребуется декораций или весь фильм будет снят в одном интерьере. Теперь эти деньги – двадцать тысяч или сто двадцать тысяч долларов перемножьте, допустим, на пятьдесят серий, что не такая уж большая цифра для телесериала, и вы получите хотя бы приблизительное представление о тех деньгах, которые крутятся в телевизионном бизнесе. Светлане эта арифметика была хорошо знакома, и она прекрасно понимала, что полученные нами десять тысяч – это в общем-то пустяк, мелочь, карманные деньги на мороженое, но никогда еще деньги, пускай даже и сравнительно небольшие, не появлялись у нас так вовремя, так кстати. У нас давно зрело желание снять удивительную историю Алексея Ивановича Поплавкова, но мы не укладывались в смету, неимоверно разбухшую из-за командировочных расходов, – и вдруг такая удача, так кстати найденные деньги. Светлана была заинтригована.

– Нашлись добрые люди, – небрежно пожал я плечами. – Помогли.

– Спонсоры? – уточнила Светлана.

Я подумал и поправил ее:

– Скорее друзья.

– Чего хотят взамен?

Светлана работала на телевидении не первый год и была прекрасно осведомлена о том, что просто так денег там никто не дает.

Я снова подумал.

– Знаешь, кажется, ничего не хотят.

– Так не бывает! – уверенно заявила Светлана. – Не требуют сейчас – потребуют потом.

– Вряд ли, – покачал я головой.

– Это мужчина или женщина? Хотя что за вопрос? Конечно, мужчина.

– Женщина, – сказал я.

Надо было видеть лицо Светланы в эту минуту. Оно вытянулось и превратилось в овал.

– Женщина? – переспросила она. – Платит деньги и ничего не требует взамен?

– Ничего, – подтвердил я.

– Колодин! Ты стал альфонсом? – потрясенно произнесла Светлана.

– Ты неправильно поняла, – засмеялся я. – Я ведь не на содержании у нее. Просто у нас такие отношения.

– Какие?

– Дружеские, – туманно пояснил я.

Светку обмануть – это надо быть очень большого ума человеком, настоящим мудрецом. Я не из таких, к сожалению. Что не дано мне, то не дано.

– Дружеские? – переспросила Светлана. – Понятно. И давно ты так с ней дружишь?

– Недавно. Но деньги она сама мне предложила, честное слово.

– С чего бы это?

– А у нее их много.

– Жена мафиози?

– Муж у нее бизнесмен.

– Понятно.

– Да ничего тебе непонятно, – оценил я. – Она сама зарабатывает.

– Бизнес?

– Нет. Что-то вроде сетевого маркетинга. Ну, знаешь, когда ты должен сначала свои деньги внести, вроде как вступительный взнос. Потом приводишь в эту контору своих знакомых, те приводят своих, и какая-то доля тех денег, которые эти люди приносят, уже достается тебе лично. Ты постепенно возвращаешь себе то, что когда-то внес сам, и даже оказываешься в плюсе, начинаешь получать прибыль. Чем длиннее цепочка включившихся в эту игру людей, чем больше участников – тем больше денег ты в итоге получишь.

– В общем, пирамида, – дала определение Светлана.

– Да, но очень грамотно выстроенная. Туда нельзя прийти просто с улицы, туда могут только пригласить. Приглашают не всех, а только тех, кто добился успеха. Поэтому вступительный взнос велик. Получается, что количество участников не так уж велико, а деньги крутятся огромные. Денежная масса нарастает быстро, не надо ждать, пока в систему будут привлечены миллион или десять миллионов человек. Вот эта моя знакомая, например, скоро должна получить миллион.

– Миллион – чего? – не сразу поняла Светлана.

– Долларов.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то совсем уж неприличное. Но поскольку мое лицо сохраняло выражение полной невозмутимости, Светлана уточнила:

– Ты это серьезно?

– Вполне. А что?

– Это она тебе сказала?

– Да.

– И ты поверил?

– Поверил, – пожал я плечами. – Ты просто ее не знаешь. Это такой человек, который не будет врать и набивать себе цену.

– Ты хочешь сказать, что она пришла с улицы…

– Не с улицы!

– Хорошо, не с улицы. Допустим, ее кто-то туда привел. Она внесла этот взнос, о котором ты говорил… Что там за сумма, кстати?

– Пятьдесят тысяч долларов.

– И вот она внесла пятьдесят тысяч долларов, – кивнула Светлана. – Прошло совсем немного времени, и ей вдруг ни с того ни с сего возвращают целый миллион?

– Да.

Светлана скорбно вздохнула и жалостливо посмотрела на меня.

– Мальчик, ты откуда в Москву приехал? Где твои папа с мамой живут?

– В Вологде! – огрызнулся я.

По опыту я знал, что если Светка начинает так со мной разговаривать, это значит, что сейчас она будет учить меня уму-разуму.

– Как же ты в Москве проживешь? – запричитала Светка. – Ведь пропадешь ты здесь со своими-то вологодскими представлениями о жизни! Женечка! Миленький! Да запомни же ты одну простую вещь, заруби ты ее себе на носу: Москва – это очень жесткий город. Жесткий и жадный. Тут тебе рубля никто просто так не даст, не говоря уж о миллионе долларов. Да если бы такое вправду было – чтобы человек свои пятьдесят тысяч отдал, а вскоре получил миллион, – никто бы на работу не ходил, ты пойми. Все бы позакладывали свои квартиры, залезли бы в долги, но пятьдесят тысяч эти наскребли бы обязательно, внесли бы их куда следует, а после получили бы на руки свой честно заработанный миллион – и жили бы до конца жизни припеваючи. Ну не бывает так, ты пойми!

Была в ее словах логика, безусловно. Что-то подобное я и сам думал, когда Аня Косинова рассказывала мне об этом необременительном способе зарабатывания денег. Но сомневался я очень недолго. Потому что сомневаться можно тогда, когда тебя опутывают словесами, охмуряют и вешают лапшу на уши, не предъявляя при этом никаких убедительных доказательств. Аня Косинова, если разобраться, ничего специально мне не доказывала и лапшу на уши мне не вешала, ей вообще от меня ничего не было нужно, но зато вино за восемь тысяч долларов, целая куча кредиток в бумажнике и подаренные просто так десять тысяч долларов на съемку очередного сюжета говорили о ее финансовом положении гораздо красноречивее любых слов.

– Мы скоро проверим, бывает так или не бывает, – пожал я плечами. – Если она получит свой миллион, значит – бывает. Не получит – ну тогда какие вопросы?

Лично я считал, что получит. Но у Светланы такой уверенности не было. Она усмехнулась и отвернулась, чтобы я этой ее усмешки не заметил. Не хотела меня обижать. А я и не обиделся. Время нас рассудит. Надо только немного подождать.

– Вообще-то я очень хочу, чтобы она получила эти деньги, – признался я.

– Тебе-то что за интерес? Или ты жениться на ней собрался?

– Насчет женитьбы я, конечно, подумаю. Но дело не в этом. Ведь если она получит свой миллион, значит, так бывает. Никакого надувательства. И можно будет тоже проделать этот фокус.

– Какой фокус? – не поняла Светлана.

– Можно будет поучаствовать в этой игре. Я сдам пятьдесят тысяч, а потом вы тоже сдадите – ты, Илья, еще кто-нибудь. Главное, чтобы вас после меня было четверо. А потом нужно сделать так, чтобы после вас еще кто-то пришел. И тогда мы получим свой миллион. Ты представляешь?

– Тебе хочется стать миллионером? – засмеялась Светлана.

– Дело не в личном богатстве. Это будет не мой миллион. Это будет наш миллион. Общий. Прорва денег! И мы сможем снимать любые сюжеты, не обращая внимания на то, во что это может нам обойтись. Любой бюджет! Любые декорации! Любые затраты! Будем снимать не то, что дешевле обойдется, а то, что нам хочется снимать! Представляешь?

– Фантазер! – вздохнула Светлана. – Ты, наверное, никогда не повзрослеешь, милый мой Женька!

* * *

С вокзала я поехал домой. Мне очень хотелось видеть Аню, но еще больше мне хотелось принять душ и отоспаться. Выключу телефон и исчезну из этой жизни часиков этак на двенадцать. Настоящая роскошь, если кто понимает.

Таксист, который меня вез, совсем еще мальчишка, оказался очень практичным малым.

– А у вас за участие в программе платят? – спрашивал он и замирал в ожидании ответа, хотя ответ, как я подозреваю, он знал и без меня.

– Платят, – отвечал я.

– Но это если вы человека снимаете, – говорил парень. – Если он участвует. А вот если, допустим, не участвовать, а просто подсказать, кого можно было бы разыграть? А? Вы за подсказку заплатите?

– Нет.

– Ну почему же нет? – почти что оскорбился парень, как будто я предназначенные ему деньги уже держал в руках, да вдруг ни с того ни с сего передумал отдавать. – Ведь это вам помощь!

– Помощь мы предпочитаем бескорыстную, молодой человек, – вежливо ответил я. – Помощь – она потому и помощь, что не за деньги. А если за деньги, так это уже бизнес.

– Это я понимаю, – вздохнул таксист. – Просто жизнь такая – деньги нужны.

Удивительное дело! Всем нужны деньги. За последнее время мне не удалось встретить ни одного человека, кому не были бы нужны дензнаки. Если не считать Аню Косинову и ту тысячу людей, которых благодаря ей я увидел в огромном зале, – они были откровенно счастливы и явно не нуждались ни в чем. Они сделали это. Так, кажется, говорил Магистр. Человек без лица, вещавший в тот раз со сцены. Светка говорит, что все это жульничество. Что такие деньги просто так не выплачиваются. И, следовательно, этого просто не может быть. Но я сам видел этих людей. Своими глазами. Они действительно сделали это. Они нашли рецепт счастья. Я видел их лица. Они были счастливы. Значит, это не жульничество. Потому что невозможно обмануть тысячу молодых, умных и образованных людей. Обмануть можно затурканных жизнью пенсионеров. Или маленьких детей. Или малообразованных провинциалов, растерявшихся при виде большого города. И даже отдельно взятую Аню Косинову можно было бы обмануть. Но не тысячу таких людей сразу. Это невозможно. Значит, никакого надувательства нет. Все по-честному.

В моем кармане запиликал сотовый телефон. Я подумал, что надо бы его отключить – просто чтобы не начинался новый трудовой день, ведь я хотел отоспаться, но я уже знал, что отвечу звонившему, а иначе потом буду мучиться вопросом, не упустил ли я чего-то, не потерял ли.

Это был Демин.

– Ты где? – спросил он у меня.

– На Садовом.

– В Москве? Вы уже вернулись?

– Да. Что-то случилось?

У него голос был нехороший. Голос чем-то встревоженного человека.

– Я тебе хотел сказать… – произнес Илья. – Непонятная какая-то история. Я даже не знаю, что и думать. Понимаешь, я поехал домой…

– Куда это домой?

– К себе, Женька. Мне надо было туда заехать всего на одну минуточку…

– Я же говорил, чтобы ты там не появлялся!

– Женька! Ну всего на минуточку! Кое-что из вещей забрать. Тебя ведь не было. И Светки не было. Некого попросить. Я и поехал…

– Хорошо! – оборвал я его. – И что же там с тобой приключилось?

– Там тетка какая-то сидела.

– Где? – изумился я. – В твоей квартире?

– Нет. На лавочке у подъезда. Я, говорит, вас дожидаюсь. Тут у вас в подъезде родственника моего убили, так что я очень хотела бы с вами поговорить. Я как только это услышал, Женька, у меня сразу давление сделалось триста на двести, честное слово. Я там едва не окочурился. Ну чего они все ко мне прицепились с этим делом? Я уже собственной тени начинаю бояться, я уже до того дошел, что кое-как могу заснуть только в том случае, если мне Саша прежде спокойной ночи пожелает…

– Какой Саша?

– Ну, охранник этот, которого ты для меня нанял.

– Понятно.

– А мне ничего непонятно, Жень, – пожаловался Демин.

– Ты где сейчас? В деревне?

– Да.

– Жди, я скоро приеду.

Я отключил телефон и сказал таксисту:

– Вам сказочно повезло, уважаемый. Вы хочете денег? Их есть у меня! Едем за город. Едем далеко. Плачу много.

– Туда и обратно! – потребовал ушлый малый.

– Естественно. Потому что назад я тоже с вами поеду. Так что придется вам меня немного подождать.

* * *

Мне даже показалось, что в деминском поместье вихрастые ребятишки плодятся как кролики. По крайней мере встречали меня человек около тридцати, что было значительно больше, чем в прошлый раз. Семейство просто Марии разрасталось на глазах. Сама она тоже вышла меня встречать – в ярко-красном переднике и с закатанными по локоть рукавами пестрой рубашки. Только такой я ее и видел – заботливой матерью. И улыбка у нее была по-матерински добрая.

– Здравствуйте! – сказала она мне певуче. – Добро пожаловать!

И я вдруг поймал себя на мысли, что вижу перед собой еще одного счастливого человека. Только природа счастья тут была иной.

Зато Демин выглядел неважно. Осунулся, будто постарел, и даже усы у него обвисли.

– Поговорим? – предложил я.

Он печально кивнул мне в ответ. Мария увела гомонливую ватагу ребятишек, и мы остались одни.

– Я действительно не понимаю, что происходит, – сказал Илья. – Та тетка бросилась ко мне как к родному. Это плохой знак.

– Почему?

– Она – родственница убитого. Ко мне бросилась с такой готовностью, будто я – второй ее родственник. А я не хочу быть ее родственником, Женька!

– Ты не родственник, – успокоил я его.

– Знаю! – огрызнулся Демин. – Но настроение ужасное!

– Это нервы, – сказал я. – Поэтому такое острое восприятие.

Я ведь и примчался к нему только потому, что почувствовал – ему плохо. Его надо было утешить. Приободрить. Просто побыть рядом, чтобы Илья понял, что он не один. А так никакой другой причины для моего приезда не было. Все можно было обсудить по телефону.

– Тетка подбегает ко мне, – вспоминал Илья подробности недавно случившихся событий, – и говорит: «Я давно хотела с вами поговорить!»

– А ты ее знал раньше?

– Нет!

– А она тебя откуда знает?

– В том-то и дело, Женька! Я почему так испугался? Всегда страшно, когда не понимаешь, что происходит!

– Ты бы спросил.

– Я что, по-твоему, идиот? У нее же глаза бешеные. Ее глаза надо было видеть. Взгляд ненормальной. Как будто человек в психушке лечится, да по какому-то недосмотру его врачи на обед в город отпустили. Такая, знаешь, увольнительная для психа.

Наверное, он от нее просто сбежал. Она пыталась ухватить его за рукав, но он вырвался, забежал в подъезд и помчался вверх по лестнице, даже не дождавшись лифта. Он же пошутил сегодня – якобы давление было триста на двести. Скверно, наверное, себя почувствовал, когда до двери квартиры добрался. Так изнемогают от утомительной пробежки.

– Как я бежал от нее, Женька! – тут же подтвердил правдивость моих догадок Демин. – Это даже не бег был! Это был прямо олений скок!

– Что это было? – приподнял я бровь.

– Олений скок, – невесело засмеялся Илья. – Я однажды был в Карловых Варах. Там на горе, в лесу, над самым городом, есть памятник. Маленькая фигурка оленя на уступе скалы. Называется Олений Скок. То есть Олений Прыжок, по-нашему. Что-то там с преданием связано, с историей. Так вот я через лестничные пролеты перемахивал, как тот олень.

Это с деминской-то комплекцией. Так никакого здоровья не хватит.

– И ты даже не догадываешься, чего ей от тебя было нужно? – поинтересовался я.

– Я поспрашивал потом у жильцов, когда она уже ушла. Ничего толком мне не сказали. Говорят, что видят ее довольно часто. Пару раз в неделю по утрам приносит в наш подъезд цветы. На то место, где мужика этого убили. Вот и все.

Может, и хорошо, что он от нее сбежал. Если догадка верна и того человека убили по ошибке, просто перепутав его с Деминым, и если родственница, приносящая цветы, о той ошибке знает да у нее при этом еще и вид безумный, как говорит Илья, от нее в таком случае чего хочешь можно ожидать. Может, она хочет Демину отомстить. Поквитаться с ним за то, что не он в тот раз погиб, а ее несчастный родственник. Может, она случившуюся несправедливость захочет исправить. Неспроста ведь Демин так испугался. Значит, почувствовал опасность.

– Хочешь, я обращусь к Мартынову? – предложил я.

– Зачем? – нервно дернул плечом Илья.

– Расскажу ему про эту женщину, – сказал я. – Пусть они ее проверят. Может, что-то и выяснится.

– Там и выяснять нечего. Она полоумная, Жень. Одна возня и никакого толка.

В общем, он был прав, наверное.

– Ну, как знаешь, – пожал я плечами. – Но ты все-таки учти мое пожелание, посиди пока здесь, не наведывайся в Москву.

Он заметно погрустнел и выглядел, как нашкодивший мальчишка. Ему взрослые говорили туда не ходить, а он ослушался, и теперь вон как все обернулось. Как взрослые и предупреждали.

Я не выдержал и обнял Илью.

– Не дрейфь! – сказал я. – Все обойдется.

– Я не понимаю, за что мне это все? – пробормотал он. – Ну почему проблемы всегда идут косяком, одна за другой? Вот как начнется – и бомбит, и бомбит, хоть головы не поднимай. За что? Почему? И сам не знаешь, и спросить не у кого. Одна сплошная засада.

Он горестно вздохнул.

В этот момент из-за угла дома высыпала ватага ребятишек. Это был настоящий бой, Мамаево побоище. Оружием им служили палки и веники. У одного из бойцов была швабра. Они бились примерно десять на десять – без остервенения, достаточно осторожно, но с азартом.

– Эт-то что-о?! – встопорщил усы Демин и стал один к одному похож на армейского сержанта-крикуна, которого я как-то раз видел в смешной комедии. У него даже лицо побагровело точно так же, как у того вояки.

Обе воюющие стороны тотчас же сложили оружие, и мир наступил во всем мире, но так легко демобилизоваться этим малолетним забиякам было не суждено.

– Стааановись! – выдохнул Илья.

Ребятня стремительно построилась в шеренгу. К моему изумлению, сделали они это настолько слаженно и быстро, что у меня закралось подозрение – делают они это не в первый раз. Прежде я за Деминым полководческих талантов не замечал. Вот так работаешь с человеком вместе, решаешь каждодневно какие-то текущие вопросы, а он в душе, может быть, Суворов. Или Кутузов на худой конец.

– Ррравняйсь! Смирррна! Шагааам! Арш!

Как они зашагали! Любо-дорого было смотреть! Если бы их вдруг определили в суворовское училище, тамошние суворовцы не выдержали бы конкуренции и очень скоро были бы отчислены за неуспеваемость по строевой подготовке.

Подразделение деминских птенцов пропылило по двору и, повинуясь командам безжалостного Демина, свернуло за угол. Мне ничего другого не оставалось, как последовать за ними.

На крыльце дома стояла просто Мария. Она была похожа на маршала, принимающего парад.

– Ррравнение налево! – гаркнул Демин, и два десятка детских головок развернулись к Марии, как разворачиваются к солнцу подсолнухи.

Мария улыбалась и махала рукой. Сорванцы печатали шаг. Багровый от усердия Демин едва за ними поспевал. Я поднялся на крыльцо и встал рядом с Марией.

– Кто это их так вымуштровал? – спросил я.

– Илья! – засмеялась женщина. – Пока детишек было мало, он еще с ними как-то справлялся. А как на второй десяток пошло, у него перестало получаться. Их ведь надо чем-то занять. Возиться с ними надо. А у него терпения не хватает, не умеет он что-то доказывать, объяснять, убеждать. Он по-мужски стал, как в армии. Придумал специально для ребятни, будто он генерал. Не обычный, а секретный. И раньше не мог им открыться, потому что должен был якобы в тайне держать.

– Поверили?

– Еще как! – Она опять засмеялась. – Слушаются его, будто он и вправду генерал. А он похож, ничего не скажешь. Умеет, когда надо, себя показать. Я ведь и сама не сразу разобралась, кто он и что, когда мы с ним познакомились. Он такой важный ходил, значительный. Я, говорит, с телевидения. Я уж думала, что это Киселев. И усы у него, и сам очень представительный. Это уже потом только выяснилось, что он розыгрыши вместе с вами снимает.

Демин умел пустить пыль в глаза, это я о нем знал. Когда требуется, он и президентом России может назваться. И что самое удивительное – люди ему верят. Талант у человека. Даже завидно.

– А у нас сегодня оладьи, – вдруг сказала Мария. – С вареньем и сметаной – на выбор. Пообедаете с нами?

– Спасибо, не могу. Меня вон машина ждет.

– Мы и водителя накормим.

– Нет, – сказал я. – Не получится. Ведь я только что с поезда. Еще даже дома не успел побывать.

– Жалко, – искренне сказала Мария. – Вы бы приезжали к нам почаще. У нас тут скоро большие дела начнутся. Мы документы выправили на дополнительную землю. Расширяться теперь будем. Задумали второй дом строить.

– И еще детишек брать?

– А как же! Вот денег еще поднакопим – чтобы не на голое место детишек приводить, а в достаток – и тогда возьмем.

* * *

Анины волосы пахли цветами. Я зарылся в этот букет и поцеловал его.

– Я заслужила? – кротко осведомилась Аня.

– Одним только фактом своего существования на этой земле, – совершенно серьезно ответил я. – Еще раз хочу сказать тебе спасибо.

– За что?

– За помощь. Сюжет мы сняли просто классный.

Она только слабо улыбнулась в ответ, давая понять, что дело выеденного яйца не стоит. Десятью тысячами больше, десятью тысячами меньше – какая разница?

– Я бы тоже хотел поучаствовать.

– В чем?

– В этой вашей пирамиде. Я тоже хочу заработать миллион.

Аня засмеялась и с укором в голосе сказала мне:

– Евгений, ты это серьезно? Вот уж никогда бы не подумала, что ты жаден до денег!

– Деньги нужны всем, – прикрылся я банальностью как щитом.

– Всем, конечно, – не стала спорить Аня. – Но у некоторых людей такой невозмутимый вид, что кажется – о деньгах они вообще никогда не думают. Вот как у тебя, например.

– А что у меня?

– Ты всегда смотришься человеком успеха. Все у тебя тип-топ, все как-то феерически празднично и легко. Человек-розыгрыш. Человек-улыбка. Ну зачем тебе деньги?

– Чтобы снимать новые розыгрыши. Мы накануне возвращались со съемок, и я вдруг подумал, что с миллионом – это ведь хорошая идея, просто великолепная идея. Если мы получим эти деньги, мы сможем заниматься одними только разыгрышами, а не ломать ежедневно голову над тем, на какие шиши нам все это снимать. А окончательно я все для себя решил после встречи с одной своей знакомой. Она открыла что-то вроде детского дома, у нее уже три десятка ребятишек.

Я увидел, как округлились глаза у Ани. На ее лице было написано неподдельное изумление.

– И что же она с ними делает?

– Воспитывает, – пожал я плечами.

– Одна?

– Ну, ей помогают, – ответил я осторожно.

Не мог же я сказать ей про Илью. Что-то там у них с Деминым было, и расстались они в конце концов не очень хорошо, по-моему. Так что никаких упоминаний, упаси боже.

– И вот она решила расширяться, – продолжал я. – Один дом у нее есть, второй она собирается строить поблизости. И когда она мне о своих планах рассказала, я подумал о том, что неплохо было бы ей помочь. Просто так, знаешь – дать денег, ничего не требуя взамен.

Вот как Аня мне дала.

– Ты благородный, – оценила она, потянулась ко мне и наградила мягким поцелуем.

– Это ты преувеличиваешь, – пробормотал я.

– Ты добрый, – не услышала моих протестов Аня. – Ты великодушный. Ты славный. Ты божественный.

Ее руки уже скользили под моими одеждами. И не было сил сопротивляться этому призыву.

– Останешься сегодня у меня? – спросил я, прежде чем ответить ей собственной активностью. – Или боишься, что муж заругает?

Я засмеялся. Но Аня даже не улыбнулась моей шутке.

– Не заругает, – сказала она с серьезным выражением лица. – Он в тюрьме.

Меня будто обухом по голове ударили.

* * *

Когда Мартынов увидел меня на пороге своего кабинета, его лицо приобрело столь благообразное выражение, что если бы ему еще сзади крылышки ангельские приделать – картина стала бы совсем полной. Меня эти дешевые трюки обмануть не могли.

– Вы арестовали Косинова? – прямо с порога спросил я.

– Не арестовали, а задержали, – поправил меня Мартынов. – Официально обвинение ему еще не предъявлено. А что случилось, Женя?

В мартыновском голосе добавилось теплоты и участливости.

– Вы меня обманули! – сказал я. – Ведь вы говорили, что бумага вам нужна только на тот случай, если со мной что-то произойдет! Ведь мы с вами так договаривались!

– Это ты о чем? – округлил глаза Мартынов.

– О моих показаниях, которые я по вашей просьбе изложил на бумаге. После того, как меня похитили. А вы все оформили как мое заявление! И по этому якобы заявлению задержали Косинова! А я совсем не хочу быть причиной его несчастий! Не хочу – и все! Потому что у меня отношения с его женой, и я не желаю, чтобы я выглядел подонком, убирающим таким образом соперника со своего пути! Мы с Косиновым разберемся и без всякой прокуратуры!

– Ты чего-то недопонял, Женя, – с прежней мягкостью в голосе сказал мне Мартынов. – Какое заявление? При чем тут это? Ты, друг мой, заявление написал такое, что Косинову невозможно предъявить никаких претензий.

Это было правдой. Когда в тот раз Мартынов предложил мне изложить на бумаге все, что со мной происходило, я выполнил его просьбу, но при этом старательно не акцентировал внимания на Косинове. Нельзя ябедничать. Этому меня еще в детстве учили. Если тебя обидели – ответь, а не беги искать воспитателя, учителя или милиционера. Со своими проблемами разбирайся сам. Не такое уж плохое правило. А Мартынов в тот раз разыграл комедию. Что это за филькина грамота, спросил он у меня. Челобитная хану или все-таки заявление? Я написал сверху слово «заявление». И коварный Мартынов дал делу ход. Или не дал?

– Твое заявление тут вовсе при при чем, – сказал Мартынов. – Гражданин Косинов Эдуард Петрович задержан по подозрению в хранении наркотиков.

Он произнес эти слова со спокойствием, неуместность которого сразу же заставляет заподозрить говорящего во лжи. Я посмотрел ему в глаза и понял, что не обманываюсь. Гражданин Косинов вряд ли хотя бы раз в жизни нюхал кокаин или ширялся грязным шприцем где-нибудь в подворотне. Гражданин Косинов пал жертвой банальной провокации правоохранительных органов. С таким же успехом у него могли обнаружить патроны, гранатомет или танк, закопанный где-нибудь на даче.

– Это же неправда! – пробормотал я.

– У него был обнаружен героин. Порция небольшая, но вполне достаточная для того, чтобы ему было предъявлено обвинение.

У Мартынова был холодный взгляд. Там был такой лед, который не растопить ничем. Таким я его никогда прежде не видел.

– Это неправда! – упрямо повторил я. – Зачем вы это сделали? Уж лично от вас я подобного никак не ожидал!

– Просто не задумывайся об этом, – посоветовал мне Мартынов. – Есть в жизни вещи, о которых лучше не задумываться. Как говорят в таких случаях: «Тому, кто любит колбасу и уважает закон, лучше никогда своими глазами не видеть, как делается то и другое».

– Приятно слышать такое от прокурорского работника! – зло сказал я.

– Мне самому эта история с героином не нравится, – примирительно произнес Мартынов. – Я ведь давно в органах прокуратуры работаю и могу тебе сказать, что в семидесятые, допустим, годы милиция так не беспредельничала. И при этом и преступников ловили, и доказательства собирали – и все без этих дурацких подбрасываний патронов и наркотиков, на одном лишь профессионализме. А сейчас не то. Знаешь, почему? С профессионализмом проблемы, брат. Не умеют по-другому. Не получается. И у меня вот не получается, – совершенно неожиданно заключил Мартынов.

Я ничего не понял, кроме одного – это признание далось ему немалыми усилиями.

– В смысле? – уточнил я.

– Мне действительно не нравится эта история с наркотиками, но другого пути просто нет. Это от безысходности, Женя, в чем я перед тобой и расписываюсь. Да, никак по-другому у нас пока прищучить Косинова не получается, а прищучить его надо. Потому что, если его не упечь в тюрьму, он в конце концов до тебя доберется. Я в этом уверен.

– Я все равно против. К тому же все делается методами некрасивыми, недостойными и даже преступными.

Похоже, что я все-таки допек Мартынова. Долго он крепился и меня увещевал и вот наконец не выдержал.

– Послушай, правозащитник ты наш разлюбезный! – сказал он с не скрываемой уже досадой. – Ну почему у нас интеллигенция во главе с мастерами культуры всегда права и всегда в белом, а те, кто стоит на страже закона и жуликов ловит, непременно сатрапы, душители свободы и вообще убийцы? Ну ладно, на мне синий мундир, к которому у тебя никакого почтения и никакого доверия, а посему мои слова для тебя пустой звук. Но вот что написано в сборнике «Вехи» – это тебе, может быть, будет интересно? Ты «Вехи» читал?

– Проходили, – вяло отмахнулся я.

– Вы проходили, а я читал, – строго сказал мне Мартынов.

Один – ноль в его пользу. Признаю – я пропустил удар.

– Царь задушил народную революцию тысяча девятьсот пятого года, – сказал Мартынов. – В обществе брожение. Интеллигенция клеймит царизм и царских опричников-вешателей. И вдруг выходят «Вехи». Сборник статей на злободневную тему, написанных тоже, между прочим, интеллигентами, да еще какими – один Бердяев чего стоит! И вот в том сборнике я наткнулся на одну очень интересную мысль. Автор статьи пишет, что негоже клеймить позором тех, кто своими штыками защищает существующую власть. Не клеймить их надо, а благодарить, потому что эти же самые штыки защищают и саму интеллигенцию, которая страшно далека от народа, и ей от народа еще может очень даже достаться на орехи, и надо бы своим защитникам спасибо сказать, а не вешать на них всех собак сразу. Я, может быть, плохой, и репутация у прокуратуры подмочена, и вообще мы все делаем неправильно, но я твердо знаю, многоуважаемый Евгений Иванович, что ваша жизнь сейчас стоит пять копеек мелочью и некто Косинов Эдуард Петрович готов эту цену за вашу жизнь заплатить, а это значит, что жизнь ваша, уважаемый Евгений Иванович, висит на волоске, и я сделаю все, чтобы этого чертова Косинова остановить, даже если для этого мне придется обвинить его одновременно в растлении малолетних, преступной халатности и жестоком обращении с животными.

Боже, как он сейчас злился! Это было извержение Везувия. Последний день Помпеи.

– Но мне ни к каким таким уловкам прибегать не придется, поверь! Независимо от того, по какому поводу Косинов был задержан, сядет он в результате за организацию убийства! Он сядет за смерть того бедолаги, который был по ошибке случайно застрелен в подъезде дома твоего администратора! На Косинове эта кровь! Ты говоришь, что наркотики ему подбросили? Что это была провокация? Да плевать я хотел на все провокации вместе взятые! Он сядет в конце концов не за наркотики, а за убийство! За то, что заслужил!

Я нисколько не усомнился в том, что именно так и будет. Я ведь видел глаза Мартынова. Совершенно бешеный был у него взгляд.

* * *

Все было, как в прошлый раз. Вдруг в зале погас свет, и в полной темноте на сцене вспыхнул прожектор. В столбе синеватого света я увидел человека без лица. Свет лился откуда-то сверху, а человек чуть опустил голову, и поэтому на лице у него лежала тень. Лицо как маска, как черное Ничто. Я уже знал, что это Магистр. Некто, стоящий на самой вершине Пирамиды. Легкий шумок пробежал по рядам, но Магистр вскинул руку, и наступила тишина.

– Мы сделали это! – сказал Магистр.

Меня, как и в прошлый раз, поразила его интонация. Так обычно люди не говорят. Нормальные люди так не говорят. Такие интонации присущи речи людей, имеющих проблемы с психикой. Фразы произносятся как бы с надрывом. Как аксиома. Как нечто выстраданное. Как ниспосланная свыше истина. Но я уже знал, что никто над Магистром смеяться не будет. Его выслушают очень внимательно, затаив дыхание. Потому что Магистр – это новое божество, общение с которым делает человека счастливым.

– Мы сделали! Мы здесь, потому что имеем на это право! Мы заслужили это право! Мы заработали! Мы трудились день и ночь, потому что нас выбрала судьба! Мы продолжаем трудиться! Потому что только мы можем это сделать! Мы – избранники! Мы обязаны! Мы будем! Мы не боимся трудностей! Мы сильны! Мы уверены в себе! Мы знаем, как надо! Мы знаем, как должно! Нас не остановить! Нас не свернуть с пути! Мы на пути успеха! Мы на пути счастья! Мы на пути благоденствия! Мы процветаем! Мы преуспеваем!

Я голову готов был дать на отсечение, что сегодня Магистр говорил те же самые слова, что и в прошлый раз. Не могу утверждать, что память у меня идеальная, но эти фразы я уже слышал. И Аня Косинова, которая сидела рядом со мной, тоже их слышала, причем слышала она их большее количество раз, чем я, но при всем при этом – какое же у нее было лицо! Там читалась Вера. Именно так, с большой буквы. И я вдруг понял, что совершенно неважно, что именно говорит со сцены Магистр. Главное, что он дарит Веру. Он сделал этих людей счастливыми, и они благодарны ему за это, они ему верят и пойдут за ним куда угодно.

А в самом конце, даже зная заранее, что сейчас будет, я вновь испытал небольшое потрясение, как в прошлый раз. Потому что сразу тысяча голосов убежденно сказала в унисон:

– Мы сделали это! Мы сделали это! Мы сделали!

Погас свет, и полминуты я плавал в полной темноте, оставаясь один на один со своими ощущениями, а когда зал вновь осветился, я увидел вокруг счастливые лица. Я тоже хотел быть счастливым. Я уже все обдумал. Я уже был готов.

– Пойдем? – предложила мне Аня.

Она вывела меня из зала и повела по коридорам куда-то в глубь здания. Мы спускались по лестницам, поднимались по лестницам, проходили через пустынные анфилады комнат и в конце концов набрели на недлинную очередь из десятка человек, выстроившихся в тупичке, которым заканчивался очередной коридор. Все эти люди явно переместились сюда из зала, в котором я только что слушал Магистра. Они, как и я, готовы были вступить в игру, где призом служил практически гарантированный вожделенный миллион.

Очередь двигалась быстро, потому что прием велся в нескольких комнатах одновременно, и уже через пять минут мы с Аней переступили порог одной из комнат. Я почему-то подсознательно ожидал увидеть тут Магистра, но вместо человека без лица сидела вполне миловидная девушка. Мало того, она меня еще и узнала, из чего я заключил, что работают тут самые обычные люди, которые смотрят телевизор и которым известен человек по фамилии Колодин.

– Здравствуйте, Евгений Иванович! – сказала она мне. – Мы рады видеть вас в нашей компании! Вы готовы к нам присоединиться?

– Да.

Еще бы я был не готов. У меня в кожаном портфельчике лежали пять плотных долларовых пачек – пятьдесят тысяч как одна копейка.

– В таком случае вам надо будет подписать эту вот бумагу.

Девушка придвинула ко мне бумажный листок с куцым текстом, который я одолел за пятнадцать секунд. Ознакомившись с содержанием этого «документа», я озадаченно посмотрел на свою собеседницу:

– Это все?

– Да.

Признаться, я впервые в жизни оказался в ситуации, когда мне предлагали расстаться с пятьюдесятью тысячами долларов, ничего не обещая при этом взамен и даже не намекая на возможность возврата моих кровных пятидесяти тысяч.

– Вас что-то не устраивает? – вежливо спросила девушка.

– Меня не «что-то» не устраивает, меня все не устраивает, – честно признался я. – Ну что это такое?

Я ткнул пальцем в текст.

– Прошу принять благотворительный взнос, – процитировал я. – В размере пятидесяти тысяч долларов. Какой-то Фонд взаимопомощи граждан. Я ничего не понимаю.

– Все очень просто, – сказала девушка. – Про налоги с юридических лиц вы, я думаю, наслышаны. Чтобы оптимизировать налогообложение, мы применяем такую схему. Деньги вы отдаете не за товар и не за оказанные вам услуги, а как бы их жертвуете. Сначала жертвуете вы, потом жертвуют вам – и никаких выплат государству.

– Нет, – сказал я. – Я так не согласен.

– Государство жалко? – понимающе улыбнулась девушка.

– Себя жалко, – улыбнулся я ей в ответ.

Я, конечно, из Вологды в Москву приехал, но это еще не повод держать меня за дурака. Я сам из кого хочешь дурака могу сделать.

Аня стояла у меня за спиной безмолвной статуей и ни во что не вмешивалась. Я обернулся к ней. Она молча пожала плечами: это твое дело, мол, поступай как знаешь, ты меня попросил, я тебя сюда привела, но ничего большего от меня, пожалуйста, не требуй.

– Хорошо, я подумаю, – сказал я девушке. – И если что-нибудь надумаю…

– Мы ждем вас в любое время, – широко улыбнулась она в ответ.

После этого мы с Аней снова долго шли по лестницам да по коридорам. Уже на улице я сказал ей:

– Надеюсь, на тебе это никак не отразится? Ведь ты, наверное, меня кому-то рекомендовала, ручалась за меня. А я вот забастовал.

– Все это не имеет никакого значения, – ответила Аня. – Никто не будет меня преследовать. А если будут – так ты меня защитишь.

Она засмеялась и прижалась ко мне. Как-то даже неудобно стало. Ведь подвел я ее. Подвел. И чего я с этими деньгами дрогнул?

* * *

Я ехал ранним утром на работу, а по пути остановился у цветочного киоска: у одной из наших сотрудниц в этот день был юбилей – святое дело.

– Вам для любимой девушки? – спросила у меня цветочница, пытаясь определиться с моими пристрастиями. – Или для мамы? Или для начальника?

– Для любимой девушки, мамы и начальника одновременно, – ответил я ей. – В общем, самый красивый букет.

Она постаралась. Букет был действительно замечательный. Я заплатил ей даже больше, чем она просила. Цветочница провожала меня до самой машины и приглашала наведываться еще. Я обещал.

Букет я положил на заднее сиденье, захлопнул дверцу и вдруг вспомнил – про цветы, про которые мне рассказывали совсем недавно. Те цветы приносила странная женщина – оставляла их на месте, где погиб ее незадачливый родственник. Женщина приносила цветы, а потом сидела на лавочке у подъезда, дожидаясь Демина. Она непременно хотела с ним поговорить. Именно с ним. Ведь это из-за него погиб ее родственник.

Я только сейчас понял, что не давало мне покоя все последние дни, что тревожило и заставляло сомневаться. Ведь Демин сказал мне, что ее не знает, что он увидел ее в первый раз. И откуда этой незнакомке было знать про Демина? Кто ей о нем рассказывал? Я впервые задумался об этом и обнаружил, что у меня нет ответа.

Оказавшись в машине, я уже не думал про работу. Я развернулся и поехал к деминскому дому. Я ехал и зримо себе представлял, как сейчас подъеду к знакомому подъезду и на лавочке будет сидеть женщина. Немолодая, в стареньком застиранном платьице и с безумным взглядом. У нее взгляд ненормальной, так мне сказал Демин. Так что ее очень легко будет узнать. По взгляду. Достаточно только ей в глаза заглянуть.

Я приехал к деминскому дому. На лавочке у подъезда никого не было. Меня будто обманули. Обещали предъявить полоумную старушку, а обещание не сдержали. Еще не веря в такое коварство, я зашел в подъезд. И там никого. Неподалеку от лифта прямо на грязном полу действительно лежали цветы. Уже подвявшие. Не сегодня их принесли. Вчера или позавчера. Значит, следующего букета ждать уже совсем недолго. Завтра приеду.

* * *

Я увидел ее на следующий день. Она действительно сидела на лавочке, и на ней было старенькое старушечье платьице, хотя сама она оказалась женщиной среднего возраста. И никакого безумия во взгляде. Настороженность – это да, это было. Но только и всего. А в руках она держала скромненький букетик, очень похожий на тот, который накануне я видел на лестничной площадке у лифта. По цветам я ее, собственно, и узнал.

Я вышел из машины и направился к женщине. Она смотрела на меня с настороженностью и неприязнью.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она не ответила, только неприязни в ее взгляде добавилось.

– Я хочу с вами поговорить.

Женщина вдруг поднялась со скамьи и быстро пошла прочь.

– Я хотел с вами поговорить, – растерянно сказал я ей вслед.

И тут я испугался, что она уйдет, исчезнет, растворится в этом многомиллионном городе и я больше никогда ее не увижу. Я ее догнал.

– Послушайте, – начал было я.

Но она меня оборвала.

– Уйди! – сказала она с ненавистью. – Шпион проклятый! Следишь за мной? Я тебе послежу! Я тебе глаза повыцарапываю! Я рожу твою мерзкую уже запомнила! Я зафиксировала ее! Примелькался ты мне, память-то у меня будь здоров! Ты же вот только ко мне подошел, еще рта не успел раскрыть, а я тебя уже узнала!

Я видел ее впервые в жизни. Готов был поклясться, что не знаю ее. А вот она меня знает. Никаких сомнений.

– Вы меня знаете, потому что видели по телевизору, – сказал я. – Меня зовут Женя Колодин. Я ведущий программы «Вот так история!». Правильно?

Она остановилась, всмотрелась в мое лицо и растерянно подтвердила:

– Правильно!

Один – ноль в мою пользу. Я уже знал, что разговор у нас состоится.

– Так вы с телевидения? – спросила у меня женщина и почему-то оглянулась по сторонам.

Можно было подумать, что с сегодняшнего дня работники телевидения объявлены вне закона и эта женщина не хотела подвергать мою жизнь опасности.

– Я действительно с телевидения.

– Вас прислали, да?

– Да, – подтвердил я.

Во мне крепла уверенность, что Демин не ошибся в оценке психического состояния этой женщины.

– Вы знаете, что я вас искала? Что я выходила на контакт?

– Естественно, – приободрил я ее.

– Эту шайку надо разоблачить! Через все телевидение их показать! Чтобы и президент увидел, какие безобразия творятся! Это ж надо было до такого додуматься!

– Вот-вот! – горячо поддержал ее я. – У нас вся надежда на вас!

– Теперь мы им врежем! Мы их на всю страну! Чтоб и за границей увидели! Мы им такой ку-клукс-клан устроим, что они сами будут судей умолять о высшей мере наказания!

Она так развоевалась, что на нас уже оглядывались.

– Давайте поговорим в машине, – предложил я. – Здесь нас могут подслушать.

– Да, кругом враги, – убежденно сказала женщина. – Вот этот, к примеру.

Она зыркнула безумным взглядом в направлении уплетающего мороженое мальчишки. Бедный пацан поперхнулся и ускорил шаг.

– Мне он тоже сразу показался подозрительным, – поддержал я собеседницу. – Походочка у него явно строевая, так что напрасно он притворился пионером.

Ответом мне был благодарный взгляд. Женщина обнаружила в моем лице единомышленника, и теперь я стремительно набирал очки. Мы дошли до машины. Оказавшись в салоне под защитой тонированных стекол, женщина перевела дух.

– Теперь вы можете мне все рассказать, – сказал я. – Ваши показания лягут в основу обвинительного заключения.

Эта абракадабра произвела на мою собеседницу нужный эффект. Лицо ее приняло значительное выражение.

– Спасибо! – сказала она благодарно. – Это очень хорошо, что и телевидение уже заинтересовалось. Я как только узнала, сразу сказала: теперь им по мозгам дадут! Вот предчувствие у меня такое было! Верите?

– Конечно, – не стал разубеждать я ее.

– Туда давно надо было внедряться. Спецслужбы все проспали, тут у меня никаких сомнений. Но, слава богу, сейчас этим есть кому и без спецслужб заниматься. Тут перестройке надо спасибо сказать. Ну, за гласность, в смысле. Что свобода слова теперь и журналисты тоже могут многое. Потому что расследования дают колоссальный эффект. Даже американцы это признают. Вы за границей, кстати, бывали?

– Приходилось.

– Вот скажите мне, там ведь про русских теперь известно?

– Еще как! – с готовностью подтвердил я.

– И все это благодаря гласности! А вы говорите, что Горбачев плохой!

Вообще-то я ничего такого не говорил, но перечить своей собеседнице не стал. В разговоре с такими людьми лучше всего не спорить. В противном случае почему-то всегда себе дороже выходит.

– Они законспирировались, конечно, хорошо, – сказала женщина. – Очень гладко у них все объясняется. Не подкопаешься. Но людей ведь не обдуришь, правильно?

– Да, – закивал я. – Когда такое было, чтоб людей можно было обмануть!

– Как приятно иметь с вами дело! – признала моя собеседница. – Такой молодой, а уже такой умный! У вас на телевидении все такие умные?

– Примерно половина, – сказал я. – А вторая половина еще умнее.

– Ах ты господи! – восхитилась женщина. – Все правильно я говорила! Я ведь когда узнала, что телевидение этим заинтересовалось, так сразу же и сказала: теперь у этих жуликов вольготная жизнь закончилась! И я как в воду глядела! Так и получилось в конце концов! Понимаете?

– Не очень, – рискнул я поставить под сомнение не без труда заработанную репутацию умного человека.

Просто я понял, что этот разговор ни о чем может длиться бесконечно. Поток сознания, который захлестнет и утопит. Мне всегда казалось, что длительное общение с имеющими психические отклонения людьми неизменно накладывает отпечаток на сознание общающихся. Это не вирус, конечно, и вроде бы не заразно, а все-таки что-то передается, что-то там в психике меняется необратимо. Художника-карикатуриста Андрея Бильжо я зауважал и стал понимать его картинки только после того, как узнал случайно, что он по образованию врач и одно время по психиатрии специализировался. Раньше я его карикатуры просто не понимал. Бред какой-то и все. А как только узнал, что он с психически больными общался – вот тут меня и озарило. Какой круг общения, такие и картинки. Все разом разъяснилось и перестало раздражать.

– Вы мне информацию дайте, – попросил я. – Конкретные факты. Без фактов мы их не прищучим.

– Да-да, конечно, – часто закивала женщина. – А факты тут, молодой человек, очень даже известные. Происходит беззаконие, и ваш долг – во всем этом разобраться.

– В чем?

– Во всем происходящем!

В подобных случаях наш Демин говорит: «С этим человеком можно разговаривать, только хорошо накушавшись гороху». Истинного смысла этой фразы я до сих пор не понимаю, но почему-то именно сейчас она мне вспомнилась.

– Итак, вы решили встретиться с нашим товарищем, – зашел я с другого боку. – Вы поджидали его на лавочке…

– Поджидала, – подтвердила женщина. – Я его давным-давно хотела увидеть.

– «Давно» – это с каких пор? – уточнил я.

– С тех пор, как Дима погиб.

– Дима – это ваш родственник?

– Брат! – ответила женщина и скорбно поджала губы.

Минута молчания. Я не смел нарушить эту тишину.

– Это он мне все и рассказал, – после паузы произнесла женщина. – Про то, что телевидение уже заинтересовалось. Что журналисты расследование ведут. И что скоро справедливость восторжествует.

– Так говорил ваш брат?

– Да. И он очень, очень надеялся на этого товарища…

– На какого товарища?

– На вашего, – несколько удивилась моему вопросу женщина. – Который расследование ведет.

– И которого вы ждали возле подъезда, – осенило меня.

– Ну конечно! Дима говорил, что этот человек сможет ему помочь. Он ему все факты готов был предоставить – и про квартиру, и про все остальное.

– А с квартирой-то что там такое? – попытался я извлечь хоть какие-то крупицы полезного из нашей не совсем внятной беседы.

– Так ведь отняли! – округлила глаза женщина. – Оставили без крыши над головой и превратили в бомжа!

– Кто?

– Я не знаю.

– А кто знает?

– Дима знает.

Не «знает», а «знал». Две большие разницы. У Димы теперь не спросишь.

– Вы же говорите – он вам рассказывал.

– В общих чертах, – ответила женщина. – А всю подробную информацию он хотел этому журналисту передать.

Я оторопел. Только сейчас до меня дошло, что же там происходило на самом деле.

– Какому журналисту? С которым вы хотели встретиться?

– Именно.

– К которому вы несколько дней назад подошли, а он от вас сбежал?

– Да.

– Почему вы решили, что он расследование проводит?

– Это не я решила. Это Дима так сказал.

– Он-то откуда знал про расследование?

– Мне он не говорил в подробностях, но сведения точные. Вы ведь подтверждаете?

– Подтверждаю, – потрясенно пробормотал я.

Цепочка разрозненных событий вдруг сомкнулась. То, что казалось мешаниной не связанных друг с другом фактов, обрело пугающе стройные очертания.

– Вы хотите сказать, что ваш брат не случайно оказался в том подъезде?

– Естественно, – сказала женщина.

– Он шел к этому, как вы его называете, журналисту?

– Да. Чтобы всю эту шайку разоблачить. Чтобы расследование фактами обеспечить.

– И этот журналист, о котором вы говорите, – это тот самый человек, с кем вы пытались переговорить?

– Тот самый.

– А вы не ошиблись? Не перепутали его с кем-то другим?

– Ну как же я могла перепутать? Мне Дима незадолго до смерти о нем рассказывал. Этот человек работает на телевидении, а живет в этом вот доме в двадцать пятой квартире. Правильно?

– Правильно, – сказал я.

Демин работает на телевидении и живет в двадцать пятой квартире. Все совпадает.

Неведомый мне бомж по имени Дима шел на встречу с Деминым, чтобы предоставить тому разоблачающие какую-то шайку факты, и был убит в подъезде профессиональным, если верить следствию, киллером.

* * *

Я хотел звонить Демину, а он объявился сам. Позвонил мне и сказал озабоченным голосом:

– Женька, я хотел с тобой поговорить!

– Я с тобой тоже!

– Прекрасно! – обрадовался он. – По телефону поговорим? Или ты подъедешь?

– Подъеду.

В стране, где распечатки телефонных разговоров чуть ли не ежедневно появляются в газетах, по телефону можно обсуждать только погоду.

Я поехал к Демину. Он встретил меня в роскошном домашнем халате и тапочках с загнутыми носами. Ему бы еще чубук с сигареткой в руки – и вот вам готовый персонаж для написания картины «Утро помещика». Холст, масло. Первая половина двадцать первого века.

– Илья! Очень важный разговор! – прямо с порога сказал ему я.

Но Демин остановил меня жестом.

– После расскажешь, Женька! Сначала я!

Он приобнял меня и увлек за собой. Со стороны мы смотрелись как отец с сыном. Отцом сейчас был Демин. Он хотел сказать своему отпрыску что-то очень важное, хотел вразумить и уберечь от каких-то опасностей, о которых я пока даже не догадывался.

– До меня дошли слухи о том, – сказал Илья, – что ты хочешь разбогатеть быстро и без проблем.

– Светлана? – мгновенно вычислил я источник утечки.

– Ну какая разница! – поморщился Демин.

Значит, действительно Светлана.

– Я хочу тебя предостеречь, – сказал Илья. – В общем, не надо этого делать.

– Чего – «этого»?

– Не связывайся с ними. Не отдавай им свои кровные пятьдесят тысяч. Назад ты их вряд ли получишь. А уж то, что тебе не выплатят заветный миллион, – за это я просто ручаюсь.

– Ты что-то знаешь об этом?

– Что-то знаю, – неопределенно ответил мне Илья.

– Откуда?

– Просто знаю – и все, – сказал Илья и заметно поскучнел.

Я понял, что мы с ним коснулись такой темы, которую он совершенно не хотел обсуждать.

– Ты первым начал этот разговор, – напомнил я. – Так что давай выкладывай.

– Женька, я тебя предупредил! И нечего тут обсуждать!

Откуда он мог знать про Магистра и про Пирамиду? Он общался с Аней Косиновой. Могла она ему сказать?

– Тебе Аня Косинова привет передавала, – невинным голосом сообщил я.

Демин вскинул голову.

– Та-а-ак! – протянул он тоном человека, которому вдруг многое открылось. – Это она тебя сагитировала?

– Ты о чем? – валял я дурака.

– Женька, не верь ей! – Демин поморщился. – Не смей влезать в эту авантюру! Она тебя облапошит как пацана!

– Вообще-то это была моя идея, а не ее.

– Не верю!

– Моя! – повторил я. – Я сам захотел.

– Но узнал ты про эту систему от кого?

– От Ани, – признался я.

– Вот видишь!

– Не вижу! – огрызнулся я. – Она не предлагала мне в этом поучаствовать, поверь. Я сам!

– Да не мог ты сам! – взъярился Демин. – Не мог! Она влипла! Понимаешь? Она поняла наконец, что ее пятьдесят тысяч испарились и никогда больше к ней не вернутся! И теперь она рвет и мечет, повсюду ищет таких дураков, как она сама, чтобы те принесли деньги! Она надеется, что с денег тех людей, которых она приведет, ей заплатят долю, что ей удастся вернуть хотя бы вложенное! Но она не долю получит, а дулю! Кукиш с маслом! Дырку от бублика! Потому что там, как в игре в наперстки, выигрыш не предусмотрен изначально!

Он говорил ужасные вещи. Просто какие-то невообразимые вещи. Верить не хотелось. И он понял, что я буду держаться до последнего.

– Женька! – сказал Демин с чувством. – Я понимаю, что все выглядело так, будто ты сам принял решение. Понимаю, что она постаралась ничем не выдать своей заинтересованности. Я через это тоже прошел. Она меня постепенно подвела к мысли о том, что можно разбогатеть очень быстро. Она думала, что я у нее на крючке. Но я сорвался. Ты мне веришь?

Как я мог ему не верить? Он жуликоватый, этот Демин. Приворовывает. Зачастую хитрит и пытается кого-нибудь облапошить, и иногда ему это даже удается. Но в чем я уверен абсолютно, так это в том, что лично мне он не желает зла. И если он затеял этот разговор, это означает, что он действительно хочет меня предостеречь.

– Я тебе верю, – сказал я. – Но ни черта не понимаю, если честно.

– Тебе там ничего понимать и не нужно. Просто отойди в сторону. Просто не связывайся. И все у тебя будет хорошо.

– Я все-таки не понимаю, – упрямо повторил я. – Насчет Ани, к примеру. Неужели там какое-то лукавство? Но это прямо киношное коварство, честное слово. Разве так бывает?

– Еще как бывает! – вздохнул Демин. – Чего хочешь можно ожидать. Люди ведь не так плохи, как о них принято думать. Они гораздо хуже. Ты бы знал, на что способен тот, кто потерял пятьдесят тысяч долларов! Он мудрее самого Конфуция и беспощаднее гестаповца. На все готов пойти, только чтобы вернуть свои деньги. Таких людей можно понять. Они влипли. Та же Анна, к примеру. Ей нужен ты – Евгений Колодин, преуспевающий телевизионный человек, который вращается среди людей, готовых последовать за ним и способных по его примеру принести свои деньги. Она надеется, что за тобой потянется целая цепочка состоятельных особ, что денег соберут много и она в конце концов и свое вернет, и что-то еще заработает. Но она хоть не последнее потеряла, у нее все-таки муж – бизнесмен. А как быть тому, кто поверил во все эти байки, залез в долги, квартиру продал и в итоге превратился в бомжа?

Что-то прояснилось у меня в голове, и я вцепился в рукав деминского халата.

– Что такое? – дернулся Илья.

– Это ты очень кстати сказал – про бомжей. Знакомая тема, да? Есть много информации по этому вопросу?

– Женька, что происходит? – испугался моей напористости Илья.

– Я тут видел недавно, как ты муштровал ребятню. Мне Мария сказала, что ты у нас теперь генерал. А до того ты в ее глазах был важной шишкой с телевидения. В общем, у тебя это неплохо получается – обличье менять. Вот теперь вспомни, пожалуйста, кому ты в последнее время представлялся тележурналистом – разгребателем грязи? Откуда это вдруг слух про тебя пошел, будто ты кого-то там собираешься разоблачить?

– Женька! – взмолился Демин. – Я ничего не понимаю! Ну ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?

– Объяснить ничего не могу, потому что у самого пока что каша в голове. Но тот бедолага, которого в твоем подъезде недавно застрелили, оказался там не случайно. Он шел к тебе, к работнику телевидения, проживающему в квартире номер двадцать пять, для того, чтобы поделиться с тобой какой-то очень важной информацией. Компромат касался неких людей, которые его, этого бедолагу, лишили квартиры и превратили в бомжа. Тебе не кажется чрезвычайно странным то, что все так хорошо совпадает?

* * *

Поскольку от чудаковатой родственницы погибшего от киллерской пули Димы добиться чего-нибудь вразумительного было совершенно невозможно, я попытался с ее помощью разыскать других людей, которые Диму знали и могли хоть чем-нибудь мне помочь. Несколько дней поисков, телефонных переговоров и бесполезных встреч в конце концов все-таки дали результат. Этот результат звался Елизаветой Ивановной и являл собой женщину лет сорока с небольшим. Меня на нее вывели окольными путями знакомые Диминых знакомых. Елизавета Ивановна долго не соглашалась на встречу, ее пришлось упрашивать, и сдалась она только после того, как я сказал ей:

– Ну согласитесь хотя бы ради Димы! Ради его памяти!

Голос в телефонной трубке ответил мне после паузы:

– Хорошо, я согласна.

Так мы с ней встретились. Я сначала предложил ей приехать к нам в офис.

– Это на телевидение? – непритворно испугалась Елизавета Ивановна. – Ни в коем случае!

Зато ее устроил вариант с каким-нибудь из московских парков. Или усадеб. Я предложил Кусково.

– Кусково – это хорошо, – согласилась Елизавета Ивановна. – В Кусково мне нравится.

Я приехал к назначенному часу. Людей на территории усадьбы почти не было. Красную блузку, о которой меня предупреждала Елизавета Ивановна, я заприметил издали. Зелень деревьев и кустарников, белые фигуры скульптур, разноцветье клумб, и среди всего этого великолепия – красная блузка женщины, с задумчивым видом вышагивающей по дорожкам ухоженного парка.

– Вы – Елизавета Ивановна?

– Да, – ответила женщина и несмело мне улыбнулась. – А вы в жизни такой же, как и в телевизоре.

Признала.

– Я хотел поговорить с вами о Дмитрии Парамонове.

– Я это поняла, – кивнула женщина.

– Вы давно его знаете?

– Примерно год.

– Где вы с ним познакомились?

– На собрании сумасшедших, – печально улыбнулась Елизавета Ивановна.

– Простите? – приподнял я бровь.

– Это мы с ним так называли те собрания, где все присутствующие кричали хором: «Мы сделали это!»

– Значит, вы тоже?..

– Что – тоже?

– Участвовали в этой пирамиде.

– Да.

– А сейчас?

– Сейчас – нет.

– Почему?

– Потому что бесполезно. Денежки они из меня вытянули, теперь жизнь продолжается.

Как-то горько она это сказала. В ее словах была безысходность.

– А сначала вы верили? – спросил я.

– Конечно.

– Почему – «конечно»?

– Потому что принесла им свои деньги. Значит, верила.

– А Парамонов?

– И Дима тоже верил. Когда я с ним познакомилась, он деньги еще не внес. И я не внесла. Я колебалась. А он меня убеждал, что там все чисто, что нет никакого подвоха. Он говорил, что это, конечно же, классическая пирамида, что это в конце концов неизбежно рухнет, потому что финансовые пирамиды всегда рушатся, но бояться этого не надо, а надо как можно быстрее подключаться к игре. В пирамидах всегда выигрывает тот, кто участвует в них с самого начала. Чем позже ты вступаешь в игру, тем больше у тебя шансов потерять свои деньги. Дима говорил, что нам очень повезло, так как мы оказались в числе первых и поэтому свое возьмем.

– А почему он решил, что вы в числе первых?

– Он наводил справки. И вроде бы так получалось, что действительно это все недавно началось. Ну и потом нигде ведь не было никакой информации. Ни в газетах, ни на телевидении. Совершенно никакой рекламы. Это косвенно подтверждало, что об этой финансовой системе знают пока немногие. Такой закрытый клуб для своих. Прием только по рекомендации. На это Дима тоже делал ставку. Он говорил, что если приток денег в эту систему вдруг резко сократится, ее организаторам достаточно развернуть рекламную кампанию, и в систему со своими деньгами придут люди со стороны, что продлит жизнь пирамиды. Она просуществует еще какое-то время, ну а потом уже случится настоящий крах, это неизбежно, но мы к тому времени уже успеем получить свое.

– Вы ему верили?

– Обычно не верят тому, кто только говорит. А если человек делает, он как бы своим собственным примером демонстрирует веру в то, что все будет хорошо. Дима делал. Он продал свою квартиру, чтобы сделать взнос. Там ведь надо сдать пятьдесят тысяч долларов. Вы знаете?

– Да, – кивнул я. – Я в курсе. Но неужели он не боялся?

– Наверное, опасался. Как всякий здравомыслящий человек. Но он считал, что крупный вступительный взнос уже сам по себе является залогом успеха. Деньги большие крутятся. Понимаете? Он считал, что с двадцати человек по пятьдесят тысяч долларов получить гораздо легче, чем с миллиона людей – по одному доллару. Двадцать человек убедить, уговорить можно. Миллион людей – тоже, конечно, можно, но трудно. Так что эта пирамида хороша уже тем, что каждый приносит в нее сразу много денег. И еще он говорил, что люди не могут не сознавать своей выгоды и открывающихся перед ними перспектив и что очень многие, как и он, продадут свои квартиры, чтобы спустя какое-то время иметь возможность купить уже двадцать таких квартир. Только позже я поняла, что во всей цепочке его рассуждений этот пассаж – самый неверный. Вот тут была самая крупная его ошибка, самая главная. Он надеялся, что участников в пирамиду можно будет завлечь без особого труда, а на самом деле все проявляли осторожность и никто не хотел с этим связываться. Дима недооценил осторожность людей. И получилось так, что на нем цепочка участников оборвалась. Он никого не смог найти. Кроме меня, естественно. А если ты не приводишь в систему новых участников, то денег тебе не видать. Тут прямая зависимость.

– Когда он понял, что потерял деньги?

– Примерно полгода назад. Он позвонил мне и сказал, что, как ему теперь кажется, он здорово ошибся. Он чувствовал свою вину передо мной. Понимаете? Ведь он мне прежде доказывал, что никакого риска нет, что деньги мы получим. И вот позвонил, чтобы признаться в своем собственном промахе. А сделать уже ничего было нельзя.

– Вам тоже никого не удалось найти?

– Я свою подругу втянула в это дело. Ей как раз в наследство досталась хорошая подмосковная дача, которая ей была совсем не нужна, и она подумывала о ее продаже. Я сказала ей, что есть хороший вариант вложения денег. Фантастическая доходность. Уникальное предложение.

Она вздохнула и ссутулила плечи. Я не решился спросить у нее, в каких сейчас отношениях она со своей подругой. Впрочем, ответ я, кажется, знал заранее.

– Неужели все действительно настолько безнадежно?

– Как видите, – пожала плечами Елизавета Ивановна. – Хотя нас убеждали, что мы запросто сможем найти и привести в эту систему новых людей.

– Кто убеждал?

– Тот, кто нас инструктировал. Это ведь целая наука – убеждать. Нам специальные лекции читали. Собирали человек по шесть-восемь, тех, кто уже внес деньги, и учили, как следует себя вести, чтобы привлечь к участию в этой пирамиде еще кого-нибудь. На словах все выглядело очень интригующе. Ну, например, нас учили никогда не агитировать прямо, не говорить человеку, которого мы собираемся охмурить, что надо бы и ему вступить в эту систему, поучаствовать в игре. Это его сразу насторожит. Нам советовали поступать иначе. Как бы невзначай демонстрировать собственное финансовое благополучие, ненавязчиво давать понять, как фантастически изменилась наша жизнь после того, как мы вступили в игру. Понимаете, когда говоришь своей старой подруге, которая знает тебя как облупленную, у которой всего полгода назад ты занимала какие-то смешные деньги до ближайшей получки, когда ты ей говоришь как бы между прочим, что собираешься слетать на недельку в Париж, – это для нее настоящий шок. Потому что она всегда знала, что для тебя это недоступно. А потом ты с ней советуешься, в каком московском магазине лучше купить себе что-нибудь для поездки – ведь это Париж, туда абы в чем не поедешь. Она тебе лепечет про какой-нибудь универмаг «Краснопресненский», а ты с улыбкой отвечаешь, что это несерьезно, и перечисляешь самые дорогие бутики Москвы. Она тебе – про деньги, про то, как там все дорого, а ты ей – что для тебя теперь деньги не проблема. Все! Вот тут она уже пропала! Ее интригует тайна вдруг обрушившегося на тебя благополучия. Только теперь ей можно рассказать про пирамиду. Но ни в коем случае не агитировать. Она сама придет к этой мысли. Так нас учили. Ей тоже захочется быть богатой и независимой, тоже захочется летать в Париж и делать покупки в бутиках, не обращая внимания на ценники. Людям всегда нужны деньги, говорили нам. Деньги нужны всем. Поэтому вы легко найдете тех, кто хочет заработать.

Она сейчас рассказывала мне про меня. И про Аню Косинову. Аня будто бы невзначай демонстрировала мне россыпь кредитных карт, заказывала в ресторане вино за восемь тысяч долларов и дарила мне десять тысяч для съемки очередного сюжета. На самом деле она мне эти десять тысяч пожертвовала с одной-единственной целью – чтобы подтолкнуть меня к мысли о том, что я могу для своих съемок получить много, очень много денег, навсегда забыть о проблемах с финансированием нашей программы и в конце концов снимать все, что нам заблагорассудится. При этом Аня вела себя так, как учили ее неведомые мне инструкторы. Она ни разу не предложила мне поучаствовать в пирамиде, а терпеливо дожидалась, пока я дозрею сам. Я дозрел. И тогда она отвела меня к тем людям, которые готовы были принять у меня деньги в качестве благотворительного взноса.

– Извините меня, пожалуйста, за бестактность, – сказал я, – но получается так, что вас учили обманывать. И вряд ли вы не осознавали этого. Я вот к чему клоню. Дмитрий Парамонов почти наверняка был человеком неглупым, если он заранее отдавал себе отчет в том, что эта пирамида в конце концов рухнет. А тут еще этот инструктаж, где фактически обучали умению морочить людям голову. Ведь он не мог не понимать, что вся эта история вообще-то не очень красиво выглядит и в этой ситуации требовать порядочности от устроителей пирамиды по меньшей мере смешно. Он понимал, что свои деньги получит только после того, как сам, лично, приведет в эту систему новых людей, а они, в свою очередь, других людей, и только тогда будут какие-то выплаты. А он не смог никого найти. Формально тут никто не виноват. Кроме него, естественно. Ответственность за неудачу лежит на нем лично. А он вдруг почему-то решил мстить.

– То есть как это – мстить? – Елизавета Ивановна посмотрела на меня непонимающе.

– Мне его родственница сказала. Что якобы Парамонов искал выход на журналистов, с помощью которых хотел разоблачить мошенников – устроителей пирамиды. Он хотел отомстить за свою неудачу?

Женщина покачала головой.

– Нет, все было не так. Он мстить не хотел. Он хотел всего лишь предупредить людей о том, чем они рискуют. Это разные вещи, поймите. Это не месть. Это желание предостеречь на собственном печальном опыте. Он потерял квартиру, ему было негде жить, и у него не было денег. Это крах. Полное фиаско. Кто-то после такого удара судьбы, может быть, и поднимется, но таких сильных людей единицы. А большинство заигравшихся и проигравшихся, которых сотни, а может быть, и тысячи, – они уже не поднимутся, и это настоящая трагедия, трагедия большого количества одураченных людей. Тысяча несчастных, выброшенных из своих квартир на улицу, – это очень серьезно. Дима хотел всего лишь предупредить.

– Он с вами разговаривал об этом?

– О чем? – не поняла моя собеседница.

– О том, что он ищет журналистов.

– Некоторое время назад он сказал мне, что нами заинтересовались.

– «Нами» – это кем?

– Участниками пирамиды. И самой пирамидой, в общем. Что объявился какой-то телевизионщик, который крутится вокруг да около, и это неспроста. Он сказал мне, что явно идет сбор информации и что на того телевизионщика непременно надо выйти, помочь ему.

– Вы того телевизионщика видели?

– Нет.

– А Дима вам о нем что-нибудь рассказывал?

– Нет. Я вообще советовала ему в эти дела не ввязываться.

– Почему?

– Убьют, – коротко ответила женщина.

На ее лице в этот момент была написана уверенность в собственной правоте. Еще бы ей сомневаться. Она предупреждала, что могут убить? Вот и убили.

– И что же Парамонов хотел поведать тому журналисту?

– Просто рассказать ему свою историю.

– И вашу тоже, – подсказал я.

– Нет-нет! – испугалась женщина. – Я его предупреждала, чтобы он меня в это дело не впутывал. Я боялась. И сейчас боюсь.

– А как он искал того журналиста? И откуда он вообще о нем узнал?

Мне хотелось понять, почему Дима Парамонов вдруг решил, что Илья Демин – это телевизионный разгребатель грязи, способный ему, то бишь Диме, помочь. Или не Диме, а тем людям, которых Дима хотел предупредить о грозящей им опасности.

– Я не знаю, – пожала плечами Елизавета Ивановна. – Что-то, впрочем, он говорил про своего куратора.

– Про какого куратора?

– В пирамиду ведь не просто так приходят. Кто-то должен тебя туда привести. Тот человек, который пришел в пирамиду раньше тебя. Вот он и называется куратором. Он приводит тебя в пирамиду, и ты становишься звеном в создаваемой лично им цепочке. Один человек, другой, третий – чем больше звеньев, чем длиннее цепочка, тем больше денег куратор получает, ведь ему достается часть тех сумм, которые приносят в пирамиду его подопечные. Дима как-то связывал своего куратора и того журналиста. Я не помню в подробностях, но почему-то он их рядом ставил.

– А имя Диминого куратора вам случайно не известно?

– Он называл мне, но я забыла. Все-таки время прошло. Это женщина, имя было женское.

– Анна Косинова? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Точно! – сказала Елизавета Ивановна. – Совершенно правильно! Я еще помню, что что-то там с косой было связано! Конечно, Косинова! А вы ее знаете, да?

Еще бы я ее не знал. Я с ней знаком гораздо ближе, чем с вами, мадам.

* * *

Я позвонил Ане.

– Привет!

– Привет! – отозвалась она.

Голос был радостный.

– Может, встретимся? – предложил я.

– Конечно! Когда?

– Сегодня.

– Где?

– В том закрытом клубе, – сказал я, – куда ты меня когда-то водила. Мне там понравилось.

– Хорошо, – легко согласилась Анна.

Мы встретились с ней на Тверском бульваре, как когда-то. Только сейчас она не трусила и слежки не опасалась. Ее законный супруг томился в каталажке, и некому было ту слежку организовывать.

– Пройдемся пешком? – предложил я. – Тут недалеко.

– Да, конечно.

Она казалась беспечно-веселой, но я уже о ней кое-что знал, это мое знание заставляло смотреть на нее другими глазами, и я замечал те мелочи, на которые не обращал внимания прежде. Брошенный будто бы ненароком взгляд, секундная заминка в разговоре – все для меня теперь имело свое объяснение.

Нас встретил уже знакомый мне сомелье. Мишель Ветруа, как он в прошлый раз представился. Или просто Миша. Миша Ветров.

– Здравствуйте, Мишель, – степенно сказал я. – Рад вас видеть.

Он сконфузился и пробормотал в ответ нечто невнятное. Вспомнил, как оно в тот раз было. Наука даром не прошла.

– Принесите-ка нам бутылочку «Шато Латур» шестьдесят первого года, – любезно попросил я.

Миша кивнул и растворился в воздухе, исчез, как исчезают пузырьки воздуха в шампанском.

Анна смотрела на меня глазами, полными изумления. Никакого подвоха она от меня, конечно, не ожидала, но насторожилась, наверное.

– Мне в прошлый раз понравилось это вино, – сказал я небрежно. – Почему бы нам не вспомнить ощущения того дня?

– Ты разбогател? – осторожно улыбнулась Аня. – Телевизионный канал выплатил задолженность за твои программы за три года сразу? Или это твоя бабушка в Америке так неудачно перешла через дорогу?

Я ее понимал. Все-таки восемь тысяч долларов. Обычно в наших условиях такую роскошь себе позволяют только олигархи и чиновники, потому что у первых в распоряжении находится целая прорва денег, а у вторых – вся страна, да еще какая, все-таки не Занзибар какой-нибудь, упаси господи.

– Просто хочу сделать тебе приятное, – сказал я. – Ответная любезность своего рода.

Мне пришлось занять эти восемь тысяч, чтобы вернуть Ане должок.

Мне казалось, что Аня напряжена. Будто ждет чего-то. Какого-то разговора. Или я был сейчас излишне пристрастен?

Я не хотел ее пугать. Потому что мне нужно было с ней поговорить и весь разговор построить так, чтобы услышать от нее все, что меня интересовало.

– Хочу перед тобой извиниться, – сказал я.

– За что? – посмотрела она удивленно.

– Я в тот раз отказался подписать бумагу. Ну, ты помнишь – благотворительный взнос, пятьдесят тысяч, то да се…

– Это пустяки! – улыбнулась Анна всепрощающе.

– Да, но я потом все-таки внес эти деньги – через другого человека. То есть моим куратором будет другой человек. Не ты. Поэтому я и извиняюсь.

Ее улыбка превратилась в неподвижную улыбку резиновой куклы. Слишком сильным был удар. Все-таки она потратила на меня много времени и сил. И еще не теряла надежды. И вдруг такой печальный итог тщательно спланированной операции.

К счастью, наш старый друг Мишель принес заказанное вино. Он был сама предупредительность. Мы в конце концов научим его клиентов уважать, а не держать за дураков. Выдрессируем так, что любо-дорого будет смотреть.

Пока он наливал вино в бокал – для пробы, пока я то вино пробовал и смаковал, пока после моего одобрения этот ушлый Мишка разливал вино в наши бокалы – все это время Анна хмурилась и покусывала губы. Неприятную новость я ей поведал. Требовалось время на то, чтобы оправиться от удара.

Надо отдать ей должное – она быстро взяла себя в руки и, когда вино было налито в бокалы, даже смогла мне улыбнуться.

– Не сердишься на меня? – спросил я.

– Нет, конечно, – ответила она неискренне.

– Теперь вот хожу на инструктажи, – поведал я. – Мне там рассказывают, как завлекать в систему новых людей. Ну, ненавязчивая демонстрация собственных финансовых возможностей, всякие там дорогие покупки и все такое прочее.

Я показал на бокал с вином. Анна неуверенно засмеялась:

– Ты решил проверить этот способ на мне? Но ведь я уже в системе. Я уже играю.

Я склонился к ней через столик и заговорщически шепнул:

– На самом деле моя цель – вот этот парень!

Я скосил глаза, указывая на отирающегося неподалеку Мишеля.

– Неужели? – с сомнением сказала Анна. – А по-моему, он не перспективен.

И я понял, что для разговора с ней выбрал верный тон. Я с самого начала знал, что нельзя ее упрекать в чем-либо или обвинять. Замкнется – и ничего от нее не добьешься. Надо дать ей понять, что я в курсе, но ни в коем случае не делать из этого трагедии. Если на нее не давить, если ей все преподнести как следует, она, как умный человек, постарается сохранить лицо. Если ты сделаешь вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло и что ты на нее не в обиде, она подыграет тебе, старательно будет изображать сообщницу и единомышленника, и только так и можно будет докопаться до истины.

– Не перспективен? – пришла моя очередь удивиться. – Когда он проходит мимо нас, я явственно ощущаю исходящий от него запах денег!

– Деньги? У сомелье?

– Именно! – уверенно сказал я. – Он отвечает за пополнение винной коллекции этого ресторана. От него одного зависит, какое вино и у кого именно будет закуплено. Я просто уверен, что поставщики роем вокруг него вьются, всячески его уговаривают и ублажают и при этом делают всякие выгодные предложения. Ты думаешь, он от этих предложений отказывается? Вот этот хваткий и нагловатый парень не способен понять, где его выгода? Да ты на него посмотри! У него ведь все на лице написано!

Анна посмотрела. Кажется, мои слова прозвучали для нее убедительно. Или плутовское выражение лица Мишеля Ветруа произвело на нее впечатление?

– Возможно, ты и прав, – сказала она нерешительно.

Наверное, она уже корила себя за то, что раньше не обратила внимания на бойкого молодого человека. Я решил подлить масла в огонь.

– Но самое главное, – сказал я, – это, конечно же, перспективы. Поверь мне, этот парень способен привести вслед за собой целый взвод богатеньких буратин. У него ведь сразу два поля деятельности. Один – те самые поставщики. Он может дать им понять, что его благосклонность зависит от того, будут они участвовать в этой пирамиде или нет. Для них ведь заплатить этот взнос – пустячное дело, если одна бутылка вина стоит несколько тысяч долларов, а вино они продают целыми автомобильными фурами. Все потом окупится. А другое поле деятельности – оно здесь, – обвел я рукой ресторанный зал. – Люди сюда приходят, мягко говоря, не бедные, и с кем-то из них, вполне возможно, у этого Мишеля наладились совсем не официальные, а вполне дружеские и даже свойские отношения. Так что кого-нибудь из них он запросто может уговорить.

Радужность открытых мною перспектив ослепила Анну. Возможно, она и не клюнула бы на это, если бы незадолго перед тем не испытала маленького потрясения. Я ушел к другому куратору, и мое коварство ее обескуражило. Она была деморализована и на время утеряла способность критически осмысливать услышанное. Только поэтому я и смог запудрить ей мозги. Но я не обольщался. Пройдет совсем немного времени, Анна восстановит душевное равновесие, все проанализирует и поймет, что мои слова – всего лишь треп. Все-таки она умная женщина – в этом ей не откажешь. Я решил форсировать события, пока она не пришла в себя.

– Хочешь, я тебе его подарю? – сказал я.

– Что?! – изумилась Анна.

– Бери его себе, – великодушно предложил я. – Окучивай. Пусть он будет твоим подопечным. Ты пойми, я действительно чувствую свою вину перед тобой и хотел бы эту вину как-нибудь изящно загладить.

– Ты не шутишь?

– Нисколько.

– Спасибо, – сказала она с признательностью.

Она не ожидала от меня такой щедрости. А во всем остальном эта ситуация вовсе не казалась ей такой уж странной. Все-таки безудержное желание заработать кучу денег делает людей немножко глупыми. Она заглотнула наживку. Теперь я мог продолжать.

– К тому же это будет некоторой компенсацией для тебя, – сказал я. – Я слышал, что ты потеряла одного из своих подопечных. Он погиб. Какая жалость!

Ее аж передернуло.

– Откуда ты знаешь?!

– Мне мой куратор сказал, – как можно равнодушнее произнес я.

– Кто он?

– Он просил не называть его имени. Не только тебе, а вообще никому. Говорит, что ему излишняя популярность ни к чему. Ты уж меня извини.

– Ничего, я понимаю, – кивнула Анна.

Я говорил вещи, которые ей самой были близки. Для нее все это выглядело достаточно логично.

– Еще куратор сказал, что потеря подопечного – это всегда тяжелый удар, потому что обрывается цепочка, – продолжал я. – Ты, наверное, провозилась с тем парнем немало времени?

Я изобразил на лице сочувствие.

– История была крайне неприятная, – подтвердила Анна. – Я жутко расстроилась, если честно.

– Тебе известны обстоятельства его гибели?

– Нет. А что?

– Ты помнишь нашу первую встречу на Тверском бульваре?

– Это когда на тебя напали?

– Напали – это чепуха, – отмахнулся я. – Я сейчас про другое. Ты помнишь, я в тот раз тебя предупредил об опасности, грозящей твоему мужу? Сказал, что кое-кому известно о том, что твой муж нанял киллера для Ильи Демина и тот киллер по ошибке убил не Илью, а совершенно постороннего человека.

– Да-да, я помню, – торопливо сказала Анна, которая ждала продолжения.

Продолжение, наверное, представлялось ей крайне интересным, но она даже и подумать не могла, сколь впечатляющим будет сюрприз.

– Так вот, тот посторонний человек, о котором шла речь, – это и был твой подопечный.

Она превратилась в мраморную статую. Так же безмолвна и неподвижна и так же бела. Прямо-таки меловая бледность. Чтобы она не отключилась окончательно, я продолжал с ней разговаривать. Прием, известный из врачебной практики. Когда пострадавший балансирует на грани яви и беспамятства, опытный врач с ним разговаривает, чтобы удержать по эту сторону невидимой, но страшной границы, за которой жизни уже нет.

– Его звали Дмитрий Парамонов. Правильно?

Анна слабо кивнула в ответ.

– Он случайно узнал от тебя о телевизионщике, который рядом с вами крутился. Правильно?

И снова она кивнула. У нее не было сил сопротивляться. Полная апатия.

– Этим телевизионщиком был Илья. Да?

– Да, – ответила она слабым голосом.

Проходивший мимо официант всмотрелся в лицо Анны, остановился и обеспокоенно спросил:

– Вам плохо?

– Как может быть плохо женщине, которая только что сказала «да»? – небрежно бросил я.

Только теперь официант перевел взгляд на меня, страшно смутился и пробормотал:

– Извините, товарищ Колодин!

После этого он удалился, держа спину неестественно прямо, будто это и не спина была вовсе, а гладильная доска.

– А теперь я хочу знать, – сказал я Анне, – кому еще, кроме своего подопечного, Димы Парамонова, ты говорила об этом телевизионщике, об этом мифическом охотнике за сенсациями, разгребателе грязи.

– Никому.

– Неправда! – резко сказал я. – Вспоминай!

– Только своему куратору.

– Что именно ты ему сказала?

– Мне показалось, что Илья рядом со мной не просто так очутился. Он все что-то темнил. Такой ходил загадочный. И когда я узнала, что он работает на телевидении, я подумала: а ведь он запросто может что-то вынюхивать. Ну что его могло интересовать? Бизнес Эдика, моего мужа? Там ничего интересного нет. А что еще? Только пирамида эта. У нас ведь все по-тихому делается, без особого шума. Ну, думаю, телевизионщики докопались, теперь будут носом землю рыть. Начнется большой скандал, власти заинтересуются, прикроют нас, как МММ прикрыли, и все мои денежки – тю-тю. Я решила посоветоваться со своим куратором.

– Почему именно с ним?

– А с кем еще, Женя? Я ведь в той системе никого больше не знаю. У нас конспирация, как у революционеров-подпольщиков. Знаешь только своего куратора, а кто там над ним – полный мрак. Ты же видел Магистра? Ну и что ты можешь о нем сказать? Не то что фамилия неизвестна, а даже и лица его никто ни разу не видел. Так что я с куратором общалась. Просто посоветовалась. Сказала, что встречаюсь с одним человеком и что у меня сомнения кое-какие возникли. Ну и сомнения свои, естественно, озвучила.

– Он встревожился?

– Нет. Сказал только, что наведут справки.

– Кто?

– Не знаю. Тот, кто над ним, наверное.

Куратор – это уже ниточка. Звено в цепи. Так и всю цепь можно вычислить.

– Фамилия!

– Чья?! – испугалась Анна.

– Куратора твоего.

– Женя! – округлила она глаза. – Ты с ума сошел? Ты же сам мне сказал, что кураторы не любят светиться!

– Фамилия! – повторил я требовательно.

– Я не скажу! – надула губки Анна.

– Хорошо, – кивнул я. – В таком случае поехали!

– Куда?

– В прокуратуру! – взъярился я. – Ты думаешь, я по своей инициативе завел этот разговор? Меня попросили! И велели в случае, если ты фамилию не назовешь, тотчас же доставить тебя к ним!

На самом деле не так уж я разозлился. Просто я ее запугивал. Хотел лишить способности к сопротивлению. Но Анна еще держалась.

– А если я не поеду? – спросила она, сердито щурясь.

– Тогда я вызову милицейский наряд!

Я выложил на стол свой мобильный телефон, демонстрируя этим, что готов действовать.

– Ну хорошо! – торопливо сказала Анна. – Его фамилия Дзюба.

– Телефон его у тебя есть?

– Естественно.

– Кто он, этот человек?

– Работает в Государственном комитете чего-то там, – неопределенно ответила Анна.

– Я не понял.

– Ну это фактически министерство. Помнишь, раньше были Министерство по рыболовству, Министерство угольной промышленности и много-много других. Потом многие из них как бы в ранге понизили. Было министерство, а стал госкомитет. Но суть та же самая – управлять отраслью.

– И этот Дзюба работает в госкомитете?

– Да.

– Только ты не помнишь, в каком именно?

– Да.

– Кем он там? Какой-нибудь начальник департамента?

– Ну ты что, Жень? – с упреком сказала мне Анна, явно удивляясь моей неосведомленности. – Он там председателем. Если по-старому, то это министр.

* * *

Теперь она поняла, что означает бутылка «Шато Латур» на нашем столе. Я возвращал ей должок. Когда-то она меня угостила, теперь я ее угощал. Своеобразное «прости-прощай». Так расстаются благовоспитанные люди.

Анна уже пришла в себя, но все еще выглядела бледной. Наверное, она сама чувствовала, что смотрится не очень.

– Извини, я оставлю тебя ненадолго, – сказала она виноватым голосом.

– Только не исчезай, – попросил я.

– Не исчезну…

Она нашла в себе силы слабо улыбнуться. Ушла в туалетную комнату, отсутствовала минут пять, а когда вернулась, я не обнаружил никаких положительных изменений в ее облике. Та же бледность и тот же тревожный блеск в глазах.

– Хочешь, я отвезу тебя домой? – предложил я.

– Я приехала на машине.

– Не надо тебе сейчас садиться за руль.

Я вывел ее из ресторана. Мишель Ветров, прощаясь с нами, склонился в почтительном полупоклоне.

– До встречи! – сказал я ему.

Он благодарно улыбнулся мне в ответ. Если бы он знал, о какой встрече я ему говорю!

Я довез Анну до ее дома. Всю дорогу мы молчали. Анна покусывала губы и заметно нервничала. Уже распахнув дверцу и приготовившись выйти из машины, она вдруг сказала мне:

– Женя, я знаю, что так бывает. Что телевизионщики и газетчики сотрудничают со спецслужбами, что это обычное дело. Я, правда, никак не ожидала, что ты…

– Я ни с кем не сотрудничаю, поверь.

– Но ведь ты говорил мне о том, что мой муж под колпаком, и это потом подтверждалось, – напомнила она мне. – Поэтому не нужно ничего мне объяснять. Я хочу только сказать тебе – случись что, и они тебе не помогут.

– Кто?

– Тот, кто за тобой стоит. Просто не смогут. Или не захотят. Ты же знаешь, что случилось с Парамоновым?

Анна вышла из машины и хлопнула дверцей. Она хотела меня предупредить? О чем? Что успело произойти за столь короткое время?

И тут я вспомнил. Ресторан. Бледная Анна. «Извини», – говорит она мне и уходит в туалетную комнату.

Я вывалился из машины и бросился за нею следом. Нагнал уже у самого подъезда. Схватил за плечи, развернул.

– Кому ты звонила?!

– Когда? – неискренне изобразила она удивление.

– Там, в ресторане! Когда ты уходила якобы марафет навести!

Она вздохнула, обнаружив, что просто так отмахнуться от меня у нее не получится.

– Я повторю то, что уже тебе говорила: не лезь в это дело.

– Кому ты звонила?!

– Куратору. И он был крайне тобой недоволен.

– Идиотка! – вырвалось у меня. – Зачем ты это сделала?

– Женя, я их очень боюсь, – тихо ответила Анна. – Так же сильно боюсь, как боялась когда-то в детстве, когда мне рассказывали на ночь сказку про Деда Бабая. В комнате темно, я зарываюсь под одеяло с головой и жду, когда из-под моей кровати вылезет Дед Бабай. Я не знаю, как он выглядит, но знаю, что он непременно появится и съест меня. Вот сейчас у меня точно такое же чувство.

* * *

Так получалось, что я был обречен преподносить сюрпризы. На этот раз человеком, которому я принес ошеломляющую новость, стал Мартынов.

– Вы помните бомжа, которого случайно застрелили вместо моего администратора? – спросил я.

– Помню, – кивнул Мартынов, который еще не подозревал о приготовленном для него сюрпризе.

– Этот бомж шел к моему администратору, чтобы поделиться компроматом, но не дошел, а был убит, потому что убить хотели именно его, а не Илью Демина.

– Чушь! – сказал Мартынов и отмахнулся от меня так, словно я был каким-нибудь наваждением.

Но я не только не исчез, а даже проявил настойчивость. Я рассказал ему про Диму Парамонова, про финансовую пирамиду и про то, как нашего Илью Демина ошибочно приняли за проныру-репортера, охотящегося за жареными фактами.

– Но, значит, все-таки Демин их тревожил? – сказал Мартынов. – По логике вещей именно его должны были убрать?

– А убрали Парамонова, – гнул я свое. – С Деминым, наверное, быстро разобрались и выяснили, что никакой он не охотник за сенсациями, а всего лишь администратор съемочной группы, которая не имеет ни малейшего отношения к телевизионным расследованиям. Зато обнаружилась активность Дмитрия Парамонова, который во что бы то ни стало хотел затеять скандал с последующим разбирательством. Вот его и убрали – как источник шума и излишнего беспокойства. Сталинскими методами действуют ребята. Нет человека – нет проблемы.

Еще я рассказал Мартынову о кураторе Анны Косиновой, о чиновнике министерского уровня по фамилии Дзюба.

– Дзюба? – удивился Мартынов.

Кажется, сам того не ожидая, я преподнес ему второй сюрприз.

– Я же его знаю! – сказал Мартынов. – Серьезный дядька! Неужели он в такие игры играет?

Он покачал головой. Не ожидал. А я постепенно подводил его к мысли, которой уже успел заразиться сам.

– Мы думали, что это на Демина идет охота, – сказал я. – Что ревнивый муж специально нанял киллера, чтобы поквитаться с Ильей.

Я выразительно посмотрел на Мартынова.

– Ты к чему это клонишь? – спросил он.

– К тому, что ошибочка вышла, – сказал я. – Косинов не нанимал киллера. Он вообще тут ни при чем.

Это было мое собственное открытие. Плод работы пытливого ума. Предмет моей гордости. Чтобы Мартынову стало совсем уж понятно, о чем идет речь, я сказал:

– В общем, отпускать надо Косинова. Хватит ему на нарах париться.

И что Мартынов мне на это ответил?

– Ну что ты, Женя, – сказал он мне с такой мягкостью, будто я дитя неразумное. – После того, как ты мне про все эти страсти рассказал, настоящая работа только и начинается. Теперь мы с Косиновым можем не обсуждать разную чепуху вроде того героина, который то ли был, то ли его не было. Теперь мы с ним уже предметно поговорим, теперь у нас есть настоящая тема для обсуждения.

* * *

Проделывая каждодневно путь от дома до места работы, Миша Ветров непременно проходил через Патриаршие пруды. Немного не по пути, конечно, но он специально делал маленький крюк, чтобы пройтись вдоль пруда и посидеть на лавочке, если свободная найдется.

В этот день свободная лавочка была. Миша подошел к ней, постоял в задумчивости и сел. В воде отражались деревья. На противоположной стороне пруда красивая дама выгуливала собачку. А дальше, за дамой, совершенно не фиксируемый Мишиным взглядом, стоял припаркованный фургон. Оттуда мы снимали Мишу.

Миша любил это место, потому что здесь он из Миши Ветрова превращался в Мишеля Ветруа, молодого французского буржуа, присевшего отдохнуть где-нибудь в саду Тюильри. Достаточно было лишь закрыть глаза, чуточку расслабиться и вдохнуть полной грудью раскаленный воздух летнего города, в котором столько всего намешано, что по одним только запахам ни за что не определить, находишься ты в Москве, в Париже или вообще в Нью-Йорке каком-нибудь.

Два мужичка бомжеватого вида подошли и сели на противоположном конце занятой Ветровым скамейки. Он покосился на них, но только и всего. И в Париже есть бомжи, их там называют клошарами – Миша видел. Он прикрыл глаза, не оставляя мысли насладиться пятью минутами отдыха в Тюильри, и сквозь стремительно подступающую дремоту услышал, как один из мужичков сказал, явно блаженствуя:

– Хорошо!

То есть он совсем не это слово произнес, конечно, а равноценный по его разумению заменитель из скудного словаря бомжей, уголовников, малообразованных граждан и подростков, активно преодолевающих фазу полового созревания.

И второй мужичок тотчас же подтвердил:

– Хорошо!

Тем же самым словом, которое прежде прозвучало. Ну вроде как эхо вернулось.

– Приступим, что ли? – предложил первый.

– А что ж, – ответил второй, – давно пора.

Это я вам в переводе излагаю, потому что на самом деле мужички изъяснялись только матом да междометиями, что, впрочем, не мешало им превосходно понимать друг друга.

Ощутивший дискомфорт от подобного соседства, Мишель Ветруа, вполне возможно, хотел бы встать и уйти, но уйти ему не дали.

– Третьим будешь? – спросили у него.

Впервые это был не мат, а более или менее связная русская речь, непонятная, может быть, заезжему иностранцу (вы только представьте себе, что этот вопрос задан какому-нибудь немцу или французу, который едва-едва знает русский язык и потому каждое слово воспринимает только буквально, а любое идиоматическое выражение ставит его в тупик), но вполне понятная Мише Ветрову, взращенному в этой языковой среде.

– Нет, спасибо, – вежливо отказался он, оставаясь тем не менее на месте, потому что уйти теперь означало проявить малодушие и потерять лицо.

Краем глаза он заметил в руках своего собеседника бутылку зелья, один лишь запах которого мог вызвать тошноту у сомелье, обучавшегося искусству виночерпиев в самой Франции.

– Как знаешь, – равнодушно пожал плечами мужичок.

Тотчас же на свет были извлечены два явно побывавших в употреблении пластиковых стакана, в которые мужичок и налил зловонную жидкость неестественно рубинового цвета. Миша даже усомнился, действительно ли это вино.

– Ну что, вздрогнем? – предложил мужичок своему собутыльнику.

Они выпили жидкость с жадным причмокиванием, после чего долго пребывали в неподвижности и даже будто в меланхолической задумчивости – так настоящие ценители вина переживают послевкусие, тот ускользающий аромат, который есть только чарующая память об изумительном букете вина, тихая грусть воспоминания.

– Хорошо! – сказал один.

– Хорошо! – эхом отозвался другой.

В нашей программе все это придется заменять писком.

Миша Ветров тосковал и явно подумывал о том, не покинуть ли ему место событий.

– Хорошо Григорьич намешал, – сказал мужичок. – Чувствуешь «Тройняшечку»?

– Нет.

– И я не чувствую. Вот оно – мастерство. Я всегда говорил, что Григорьич – гений этого дела. Плюхнет «Тройного» одеколона как положено, а ты его и не учуешь.

– Нет там его вовсе!

– Есть!

– Плесни-ка мне еще. Что-то я не распробовал.

Получив требуемое, мужичок сделал маленький глоток, но не проглотил жидкость, а погонял ее по полости рта, как это делают опытные ценители, дегустируя раритетный коньяк. Миша Ветров следил за происходящим, широко раскрыв глаза.

– Да, – признал наконец очевидное мужичок. – Присутствует «Тройняшечка». Только я не пойму – чья. Костромского завода?

Второй мужичок приблизил свой нос к стакану и мягко тем стаканом повел слева направо, улавливая аромат.

– Не-е, не костромской это завод.

– Питерский?

– И не питерский. Мне вообще кажется, что это «Тройняшка» украинского розлива. Хохлы «Тройняшку» позабористее делают, подушистее. У них все-таки качество.

– Да, – подтвердил его собеседник. – У них «Тройняшка» как слеза. Ну чисто самогон. Знают толк в этом деле. Вот так злюсь иногда на них из-за нашего Крыма, а «Тройняшечки» ихней хлопну – и вроде как оттаиваю. Давай еще по одной, что ли?

Разлили по стаканам.

– А цвет! – восхитился один.

– Прозрачность на высоте, – подтвердил другой. – Цветовая гамма, в смысле, соответствует.

Они полюбовались оттенками рубиновой жидкости. Подобное Миша Ветров видел только на серьезных дегустациях. Там солидные люди в смокингах оценивали элитные вина, которые в результате оценки дегустаторов либо понижались до разряда ординарных, либо цена их взлетала до небес, и впереди их ожидала счастливая судьба, самые дорогие рестораны и ворох легенд, рождаемых только винами исключительных вкусовых качеств. А здесь, на лавочке на Патриарших, две подозрительные личности употребляли не менее подозрительную жидкость и при этом вели себя так, будто они не вылезали с многочисленных дегустаций, по крайней мере повадки опытных дегустаторов, демонстрируемые ими, были Мише Ветрову очень даже знакомы.

– А сахар чувствуешь? – спросил один «дегустатор» у другого.

– Ага! – с готовностью отозвался тот.

– Как ты думаешь, рафинад или сахар-песок?

Собутыльник отхлебнул из своего грязноватого стаканчика, погонял жидкость во рту и только потом убежденно ответил:

– Рафинад!

– Правильно, – кивнул его товарищ. – Три кусочка на бутылку.

– Три – это ты загнул, конечно.

– Но не два ведь!

Теперь отхлебнули оба одновременно.

– Не два, – согласился мужичок после паузы. – Но и не три.

– А так разве бывает?

– Один кусочек, наверное, надкусанный был.

– Да, похоже.

Мужичок отхлебнул еще.

– Да, два куска и еще немножко.

– А ты чувствуешь, как Григорьич с сахаристостью играет? Не два куска и не три, а именно два с половиной – и ведь как хорошо угадал!

– Я же говорю – профессионал! – сказал мужичок уважительно.

– Ты еще учти, что сахар он исключительно кубинский использует. Такой желтенький, знаешь?

– Теперь это дефицит.

– А что поделаешь? Тут вопрос качества. На Кубе солнца больше, оттого и эффект. Хорошее пойло завсегда труда требует. Это тебе не какая-нибудь водка «Смирновская», прости господи, тут эксклюзивный продукт, хэнд мэйд, ручная работа, блин.

Их уже малость развезло, и они сели на лавочке поразвязнее, посвободнее как-то.

– Или как вот эта фигня, – сказал один и потрогал лежавшую подле него грязную сумку, в которой предательски звякнуло стекло. – Даже пробовать не хочется.

– А зачем же ты брал?

– Ну понимаешь, нельзя было не взять. Я же тебе рассказывал. Сидит баклан в клевом фуфле, весь из себя такой при параде, ну типа знаешь…

Он повел взглядом вокруг, подыскивая образец для наглядной демонстрации, наткнулся тем взглядом на сидящего рядом вполне добротно одетого Мишу Ветрова и продолжил:

– Ну типа этого вот мужика.

При этих его словах Мише почему-то стало крайне неуютно. А мужичок тем временем продолжал, нимало не смущаясь Мишиным присутствием:

– И лыка не вяжет. Понимаешь? Ну прямо вот на бровях мужик, типа любимый клиент начальника вытрезвителя. И у него, короче, из портфеля горлышко бутылки торчит. Я сначала портфель сдуру потянул, а он, гад, его держит, будто это последняя ценность в его жизни, блин, и мычит, главное. Ну ужратый же, зараза, ну прям глаз не открывает, а все же чувствует, что имущество в опасности, и мычит, ну протестует типа. Я думаю – не буду нарываться, может, у него в портфеле уже и нет ни фига, пропил все, потому что, чтобы так ужраться, надо кучу бабок заплатить, даже если ты сильно торопишься и водку пивом запиваешь. Ну что у него было взять? Бутылку вот потянул. А оно фигня такая – лучше бы я мимо прошел.

– А я бы попробовал.

– Ну давай, – неожиданно легко согласился рассказчик, запустил руку в сумку и извлек из нее старомодную бутылку.

Мы очень тщательно готовились к этой съемке. Мы все продумали. Мы постарались сделать так, чтобы Миша Ветров обязательно удивился. Это его удивление мы собирались снять. Я ждал этого момента, потому что это было как раз то, ради чего мы и затеяли съемку. Но произведенный эффект превзошел все мои ожидания.

Бутылка «Шато Лафит» урожая одна тысяча девятисотого года. Спустя девяносто девять лет после своего рождения, в одна тысяча девятьсот девяносто девятом году, этот раритет был продан на аукционе в Нью-Йорке за сорок шесть тысяч американских долларов. Честно говоря, сейчас в бутылке было совсем не то, что упоминалось на этикетке. Мы не могли позволить себе такой роскоши. Содержимое употребил совсем другой человек, а мы купили у него уже пустую бутылку – за немалые деньги, между прочим. Дальше уже было дело техники – заново наполнить бутылку и закупорить ее. Всех этих пикантных подробностей Миша Ветров, естественно, не знал.

С ним едва не случился удар. Бутылка «Шато Лафит» тысяча девятисотого года в руках пьянчужки выглядела так же противоестественно, как выглядела бы, допустим, корона Российской Империи в руках уличного попрошайки. Выходите вы из метро, а на ступенях попрошайка клянчит мелочь, и вдруг от неловкого движения из-под полы его замызганного пальтеца, слепя вас блеском драгоценных камней, выкатывается та самая корона.

Лицо бедного Ветрова пошло пятнами. А мужички, не обращая на него никакого внимания, раскупорили бутылку. Тот, кто открывал бутылку, первым и отведал ее содержимого. Просто отхлебнул из горлышка. И скривился так, будто его только что насильно принудили съесть целый лимон.

– Кислятина! – сказал он с чувством.

И второй приложился тоже, тут же закашлялся и стал отплевываться:

– Ох и гадость!

Это было настоящим богохульством. Как если бы кто-то назвал «Джоконду» Леонардо беспомощной мазней. Потрясенный Миша Ветров еще не успел до конца осознать происходящее, а между мужичками уже случился короткий диалог:

– Ну что будем с этой фигней делать?

– Не знаю.

– Ты пить будешь?

– Гадость эту? Не-а.

– И я.

И тут же на глазах у бедного Миши драгоценную бутылку об асфальт – шварк!

Миша закатил глаза и завалился набок.

– Гляди-ка! – сказал мужичок. – Баклану этому, что ли, поплохело?

– Жарко сегодня, – флегматично ответил его собутыльник. – Вот у него чердак и задымился.

Такая им была дана установка: что бы ни происходило, продолжать играть. До тех пор играть, пока я не появлюсь.

И я появился. Я вынырнул из-за Мишиной спины, дружески потрепал его по плечу и участливо заглянул в глаза. У Миши взгляд был совсем никакой. Слабоват оказался парнишка. Уж больно впечатлительный. Просто на удивление.

– Привет! – сказал я ему. – Ты в порядке?

Он наконец смог сфокусировать свой взгляд на мне.

– А-а, – протянул он, – это вы.

Сознание стремительно к нему возвращалось.

– Евгений Колодин. Программа «Вот так история!». Как же, как же… – бормотал он.

Наконец он дозрел.

– Розыгрыш?

– Розыгрыш! – честно признался я.

– Нельзя же так! – попенял он мне. – Калекой можете сделать! Это ж святое!

– Перестарались маленько, – признал я собственные ошибки. – Сценаристы маху дали. Накажем. В размере месячного оклада. Штрафанем их – будут в следующий раз думать, прежде чем свои заморочки предлагать.

– А знаете, – вдруг выдохнул он, прижавшись ко мне так плотно, будто хотел меня в ухо поцеловать, – вы у нас вино заказывали. В ресторане. Помните?

– Как же, – с готовностью отозвался я. – Конечно, помню. «Шато Латур». Шестьдесят первый год. Восемь тысяч долларов бутылка.

– Так вот… – сказал он с покорным выражением лица человека, пришедшего на исповедь. – Это никакой не «Латур», если честно. Мы берем вино – тоже, конечно, неплохое, но все же подешевле, переклеиваем этикетку на бутылке и впариваем нашим крутым по восемь тысяч. Ну они, знамо дело, пьют и бредят – что южный склон холма, мол, что сахаристость, то да се…

Только теперь стало понятно, как мы бедолагу сегодня ухайдакали. В обычном состоянии он бы на такие откровения не решился. Основательно, видать, у парнишки мозги набекрень съехали, если он так бодро залопотал, будто его сывороткой правды угостили.

Но самое смешное было потом. Минут через пять, когда съемка уже закончилась, ко мне подошла Светлана и сказала голосом самым невинным:

– Женечка, материал мы отсняли что надо!

– Да! – легко согласился я. – Просто класс!

– Особенно последние две минуты, – продолжала Светлана. – После того мгновения, когда ты услышал про фальшивое вино «Шато Латур». Оператор держал тебя в кадре и молил бога, чтобы это как можно дольше продолжалось.

– Что продолжалось? – насторожился я.

– Ты бы видел свое лицо в те две минуты, Женька! То, что мы до того отсняли, – полная чепуха. Зато эти две минуты будут украшением сюжета. Сегодня наш герой – это ты.

И тогда я засмеялся. Понял, в чем дело. Сегодня я совершенно случайно оказался в шкуре наших многочисленных героев. Мишу Ветрова ни с того ни с сего прорвало, он поведал мне страшную тайну собственного жульничества, и я, обнаружив, что за два посещения того ресторана нас с Аней Косиновой нагрели тысяч этак на шестнадцать долларов, две минуты потом сидел в кадре с глупым выражением лица. Такого Колодина страна еще не видела. Теперь увидит.

– Ты ведь не будешь настаивать на том, что это надо вырезать? – все тем же невинным голосом спросила у меня Светлана.

– Зачем же вырезать? – вздохнул я. – Пускай люди увидят, как Колодин облажался.

– Спасибо! – сказала Светка и благодарно чмокнула меня в щеку.

* * *

Я проснулся, потому что в дверь позвонили. Было слишком рано, ведь я чувствовал, что не успел выспаться. Я еще раздумывал, открывать дверь или нет, а тем временем позвонили еще раз, теперь уже требовательнее. Стало понятно, что отсидеться не удастся. Я вышел в коридор и распахнул дверь. На лестничной площадке стоял Мартынов.

– Я очень рад, что ты еще жив, – сказал он мне будничным голосом.

– Не надо так шутить, – попросил я. – У меня от таких шуток настроение портится на целый день.

– Какие уж там шутки! – буркнул Мартынов, входя.

Он запер дверь.

– Ты один?

– Да. А что случилось?

– Тебе две минуты на сборы. А я тем временем все расскажу.

Мартынов подошел к телефонному аппарату и выдернул шнур из розетки.

– Мобильник у тебя есть? – спросил он.

– Да.

– Отключи его.

Я подчинился, хотя ничего не понимал.

– Одевайся! – скомандовал Мартынов. – Живо! Возьми с собой деньги, сколько есть, документы…

– Что стряслось-то?

– Эдуарда Косинова вчера вечером выпустили из следственного изолятора. А я с сегодняшнего дня отстранен от исполнения служебных обязанностей.

Честно говоря, лично для себя я во всем этом никакой опасности не видел. Косинова я не боялся, а перипетии служебной деятельности Мартынова казались мне столь же далекими, как пингвины в Антарктиде – знаю об их существовании, но столкнуться вплотную когда-нибудь в жизни вряд ли придется.

– Я был в служебной командировке, – сказал Мартынов, – вернулся и узнал эти новости – про Косинова и про свое отстранение. Повод выбрали – даже не подкопаешься. По делу о косиновском героине веских доказательств нет, там все шито белыми нитками, а потому надо бы гражданина отпускать. Ну и соответственно тому, кто допустил произвол, то есть мне, любимому, – служебное расследование, чтоб другим неповадно было, а на время расследования отстранить от работы.

– Ну и что? – все еще ничего не понимал я.

– А то, Женя, что все это началось сразу после того, как я дал ход делу об этой финансовой пирамиде, о странной гибели Дмитрия Парамонова. Мое начальство, едва только об этом узнало, тут же отправило меня в командировку, а когда я вернулся, то выяснилось, что случилось то, что случилось. Так, ты документы взял?

– Взял.

– Деньги?

Вместо ответа я продемонстрировал Мартынову пачку долларовых купюр.

– Хорошо, – кивнул Мартынов. – Едем!

Мы спустились вниз.

– О своей машине на время можешь забыть, – сказал Мартынов. – Если им понадобится – они тебя по твоей машине вычислят в два счета. Тормознут тебя где-нибудь на дорожном посту и наденут наручники.

– Неужели все так серьезно?

– Наручники – это еще хороший вариант для тебя. Щадящий, – просветил меня Мартынов. – А могут и башку прострелить.

Что-то ничего хорошего я от него сегодня не слышал. Как он удивился с порога тому, что меня еще не прикончили, так и продолжал стращать все это время. То ли у него на почве неприятностей по работе настроение было не ахти, то ли действительно мои дела так плохи.

– Обрисовываю задачу! – сказал Мартынов. – Тебе надо залечь на дно и не высовываться! Лучше, если это будет жилище человека, не связанного с тобой ни семейными или родственными отношениями, ни по работе. Там искать будут в первую очередь. Есть у тебя надежное место?

Я прикинул в уме.

– Есть. За городом.

– Далеко?

– Больше полусотни километров.

– Значит, транспорт все-таки нужен, – определился Мартынов.

– Я могу позвонить, – предложил я.

– Кому?

– Кому-нибудь из своих знакомых.

– Никаких знакомых, я же сказал! – осерчал Мартынов.

– Хорошо, – пожал я плечами. – Идемте!

Я увлек его за собой на проспект. У гастронома стояли припаркованные автомобили. Я выбрал старенький «жигуль», в котором присутствовал водитель. Подошел, склонился к открытому окну и приветливо сказал:

– Добрый день!

Он обернулся, узнал меня, и его лицо расплылось в улыбке.

– Колодин! Женя!

Я не дал ему опомниться.

– Сколько стоит твоя колымага, родной? – ласково осведомился я.

– В смысле? – обмер он.

– Ну сколько за нее, по-твоему, можно выручить? Представь, что ты ее продаешь…

– Это розыгрыш? – спросил он меня со счастливой улыбкой.

Ну хорошо, нехай будет розыгрыш, как сказала бы моя бабушка.

– Мы готовим розыгрыш, – сказал я. – Кое-кого из твоего окружения. Скажу даже больше: это кое-кто из твоих родственников. Ну ты-то догадываешься, конечно, о ком речь.

– Ага! – радостно подтвердил он.

Прозорливый малый попался. Потому что даже я не знал, о ком идет речь. А он вот на лету ухватил суть проблемы.

– В общем, по сюжету нам будет нужна твоя машина. Но чтобы без мухлежа и подозрений, я у тебя ее выкуплю. На время. По доверенности. Вот я и спрашиваю: сколько она стоит? Это как бы залог.

– Ну, больше тысячи за нее вряд ли дадут, – признался хозяин.

Выторговать себе что-то большее он не решался, потому что подозревал, что производится съемка скрытой камерой. Он робел перед объективом этой несуществующей камеры и чувствовал себя крайне неловко.

– Хорошо, я заплачу тебе полторы, – великодушно сказал я. – Чтобы без обид и без претензий. Пиши доверенность на мое имя!

Я торопливо отсчитал тысячу пятьсот долларов.

– Держи! Значит, так! Подготовка к съемкам будет вестись еще месяц, – сказал я. – Через месяц я на тебя выйду, и мы обговорим окончательно все детали. Все это время ты молчишь как рыба! Понял?

– Ага!

– Никому! Никогда! Ни под каким видом! Даже намеком! Иначе сорвешь нам съемку!

– Да я ж понимаю! – приложил руки к груди мой собеседник. – Ну прокляните меня, если я вас подведу! Ну пусть я тогда сдохну!

Даже слезы на глаза у него навернулись.

– Договорились! – сказал я. – Значит, через месяц!

– Ага!

Я забрал у него доверенность и ключи.

– Она у тебя хоть на ходу?

– Я на ней из самых Мытищ приехал! – оскорбился за свою колымагу владелец. Таким тоном сказал, будто не из Мытищ прикатил, а из Ямало-Ненецкого автономного округа и на всем пути по раздолбанным дорогам столь подозрительно выглядящая колымага ни разу его не подвела.

Мы с Мартыновым сели в машину и поехали.

– Все-таки образ жизни и род деятельности накладывают отпечаток на психологию, – вздохнул Мартынов. – Я бы сейчас перебирал варианты. Электричкой ехать? Не годится. Автобусом? Тоже не то. Взять такси? Дорого. Метался бы, переживал и не знал, что делать. А ты просто подошел к первой попавшейся машине и купил ее. Я иногда поражаюсь твоей незашоренности, Женя. Ты представитель какого-то нового поколения. У вас мозги уже по-другому устроены, как-то иначе, не так, как у нас.

* * *

Нам оставалось всего ничего до выезда из города, когда я включил свой мобильник.

– Что ты делаешь?! – всполошился Мартынов.

– Всего один звонок! – умоляюще произнес я.

Я набрал телефонный номер Ани Косиновой. Долго ждал, но слышал только длинные гудки. Если бы Косинова находилась где-то в таком месте, куда не доходит сигнал вызова, голос оператора сообщил бы мне о том, что абонент временно недоступен. А длинные гудки свидетельствовали: либо Анна не хочет мне отвечать, либо не может. Я почему-то склонялся ко второму варианту.

Развернув машину, я погнал ее обратно в центр города.

– Женя! – сердито сказал Мартынов. – Я ничего не понимаю!

Он хотел как можно быстрее вывезти меня из Москвы, а я тут выписывал кренделя и вообще все делал по-своему.

– Мы заедем в одно место, – сказал я. – На минуточку. И сразу же назад.

– Куда ты едешь?

– Там увидите.

– Куда ты едешь? – настойчиво повторил Мартынов.

– К Ане Косиновой, – вынужден был признаться я.

– Не смей!

– Я позвонил ей, чтобы всего лишь поинтересоваться, как у нее дела, – пробормотал я, – а она не отзывается!

– Пошла она к черту! – зло сказал Мартынов.

Нам надо было ноги уносить, так следовало понимать. Но я не мог уехать просто так. Вчера вечером из следственного изолятора выпустили Аниного мужа, с которым у нее совсем скверные отношения, а сегодня утром Аня уже не отвечает на звонок по мобильному телефону. У нас с ней случился короткий роман с невеселым финалом, но я по-прежнему чувствовал, что несу какую-то долю ответственности за нее.

– Подозреваю, что следственный изолятор, в котором сидел Косинов, не самое веселое место на земле, – сказал я. – И очень даже может быть, что Косинов вернулся домой не в приподнятом настроении, а вовсе даже наоборот. И в таком состоянии он запросто мог приступить к выяснению отношений. И так довыяснялся, что Анна теперь не способна ответить на телефонный звонок.

– Не нарывайся на неприятности! – сердито посоветовал мне Мартынов. – Пускай они там сами разбираются!

Но я был непреклонен. Я только опасался, что Мартынов может предпринять какие-то активные действия. Вот примкнет меня сейчас наручниками к рулевому колесу – и что мне прикажете в этом случае делать? Наручников у него я еще не видел, но почему-то подозревал, что они у него все-таки есть. Да, он прокурорский работник, а не работающий на земле опер, но во мне с давних пор укрепилось убеждение, что у любого представителя правоохранительных органов непременно есть нигде не учтенные наручники, десяток баллончиков с «черемухой», а где-нибудь на огороде закопан доставшийся по случаю «макаров».

Обошлось. Мы приехали к нужному дому, и я беспрепятственно вышел из машины. И Мартынов вышел тоже.

– Я с тобой! – буркнул он.

Не хотел оставлять меня одного. Честно говоря, я был ему за это благодарен.

Мы поднялись на нужный этаж. Я позвонил в знакомую дверь. Мы долго ждали и прислушивались. Никаких звуков. Я позвонил еще раз. Потом еще.

– Никого, – просветил меня Мартынов.

Наверное, он был даже рад такому повороту. Лишний раз встречаться с Косиновым ему было совсем ни к чему. Ну а мне так и подавно.

Я позвонил еще, после чего зло пнул дверь ногой. Она распахнулась. Она была просто не заперта. И тем не менее никто не отзывался на мои звонки. Я детективных фильмов пересмотрел множество, и там иногда случались подобные истории с незапертой входной дверью. В фильмах это всегда было признаком скверного развития событий.

– Пойдем, – потянул меня прочь от страшной двери Мартынов. – С улицы позвоним в милицию.

Но я уже переступил порог. Мартынов был вынужден последовать за мной.

Они лежали в первой же комнате – и Аня, и ее супруг. Тела были истерзаны свинцом так сильно, что кровь залила едва ли не всю комнату. Просто удивительно, что сюда еще не пришли соседи, живущие этажом ниже. По моим представлениям, у них кровь должна была капать с потолка – так много ее было здесь.

– Его выпустили только для того, чтобы убить, – сказал за моей спиной Мартынов. – Шутки кончились, теперь в этом нет никаких сомнений.

* * *

Я гнал машину прочь из Москвы с такой скоростью, будто у нас на хвосте висела безжалостная, жаждавшая крови погоня.

– Я стал крутить Косинова по полной программе, – тем временем рассказывал мне Мартынов. – Ты дал мне зацепку, и я уже знал, от чего отталкиваться. Он, когда обнаружил, что я не собираюсь с ним беседовать о том мифическом героине, заметно напрягся. Он ведь неглупый был человек, надо отдать ему должное, понимал, что с героином у нас вряд ли что-нибудь выгорит. Найдут хорошего адвоката, потом еще протопчут тропинку к судье – при его-то деньгах в тюрьму по такому обвинению не садятся. А тут я с ним не про героин, а про все остальное. И он запаниковал.

– «Про все остальное» – это про что?

– Ну, обычное дело, – сказал Мартынов. – Ищешь болевые точки у подследственного, перепрыгиваешь с темы на тему – то про финансовую пирамиду, в которой участвовала его жена, то про его отношения с женой и про те неприятности, которые с поклонниками его супруги случались, то вообще начинаешь банально топтаться по его бизнесу, у нас ведь предпринимателей таких нет, за которыми грешков совершенно не числится. И вот когда он обнаружил, что я о героине совсем не упоминаю и меня наркотики нисколько не волнуют, потерял покой наш Косинов. А в таких случаях ошибки неизбежны. Где-то подследственный обязательно маху даст. И он дал. Раскрылся. Я как раз терзал его вопросами, не он ли подстраивает неприятности поклонникам своей жены? Нет, говорит, не я. Я вообще с ней разводиться собирался и плевать хотел на ее поклонников. А знал, значит, о поклонниках? Это я его подловил. Ему деваться некуда. Знал. Откуда? Тут уже отработанная технология, Жень. Если подследственный поплыл, начал хоть бы в малом уступать, уже нельзя с него слезать, надо давить и давить, он тогда все больше нервничает, ошибается, и дальше уже только дело техники. Раскрутить его ничего не стоит – эта задача решается на уровне опытного опера. В общем, выясняется, что какие-то добрые люди настучали ему на его жену и на Демина. Проследили, зафиксировали и поделились информацией с мужем-рогоносцем. А Косинов горяч и этого дела так не оставит. Улавливаешь? Его руками решили Демина отвадить от Анны Косиновой. Он-то мне все это рассказал с перепугу. Я даже могу просчитать, как он размышлял. Он думал, что мы ведь можем запросто уже знать о том, что кто-то снабдил его информацией, что кто-то наябедничал на Демина. Ему источник информации неизвестен, а потому он не понимает, можем мы это знать или нет. Как умный человек, он не прячется от проблем, а начинает просчитывать все происходящее по самому невыгодному для себя варианту. Он допускает мысль о том, что нам уже известно многое. Что ему делать? Лучше всего – не таиться. Рассказать. Так он себе обеспечит косвенное алиби. Я, мол, не знаю, известно вам это или нет, а все равно рассказал как на духу, потому что мне утаивать нечего, я чист, чего и вам желаю. То есть я знал о том, что Демин ухлестывает за моей женой, но Демин-то жив, ничего с ним не случилось – лучшее подтверждение незапятнанности моей репутации. А для меня все эти его рассуждения-размышления были пустым звуком. Потому что дело вовсе не в этом, дело в другом. Хотел Косинов Демина убить или не хотел – это сейчас не так важно. Важно то, что Демина точно хотели убить другие люди. Те, из пирамиды. Потому что компромат на Демина сбросили Эдуарду Косинову сразу после того, как его жена сообщила своему куратору о подозрениях в отношении Ильи. Вот до чего я докопался. А начальство мое меня теребит: ну что там у тебя? Я докладываю как положено. Меня сразу – в командировку, Косинова – на волю, а дальше ты и сам все видел.

– Может, это какая-нибудь государственная пирамида? – высказал я предположение. – Правительство, допустим, специально какой-то финансовый проект тайком осуществляет. Ну чтобы, к примеру, денежную массу сократить, чтобы инфляции не было, специально деньги в своих руках аккумулируют.

– Чепуху говоришь, – определил Мартынов.

– Ну как же чепуху! – не согласился я. – У Ани Косиновой куратор – председатель Государственного комитета, считай что министр. И прокуратуре вот, вы же сами говорите, не понравились все эти наши доморощенные изыскания.

– Такие вещи на государственном уровне не делаются, – сказал Мартынов голосом человека, многое в жизни повидавшего и отдающего себе отчет в том, что возможно, а что невозможно. – Где государство, там всегда чиновники, где чиновники, там непременно бумагооборот, все эти входящие-исходящие, а где бумагооборот, там подписи ответственных и визы вышестоящих начальников, а это уже катастрофа, когда есть документы и есть подписи, потому что остаются следы. Нет, подпольную пирамиду само государство организовывать не будет. Здесь другое, Женя. Чиновники, то есть государство, просто закроют глаза на то, что кто-то организовал пирамиду, и за это свое якобы неведение будут получать процент. Подробности работы вот этой пирамиды, к которой мы с тобой подступились, я пока не знаю. Но я наслышан, как работали пирамиды первого, так сказать, призыва, те, которые давно развалились и ныне живут лишь в памяти народной. Там ведь кормились все. Деньги вносили высокопоставленные государственные чиновники, эстрадные звезды, бандиты, работники милиции, ФСБ и прокуратуры. И получали хороший навар, заметь.

Что-то подобное я уже слышал. От Ани Косиновой. Она убеждала меня в том, что финансовая пирамида – это тот же бизнес, вполне приличное дело, где не гнушаются кормиться не самые худшие из наших сограждан. Все совпадало.

– Обычно мелкий бизнес, мелкие деньги контролируются мелкой шантрапой, – сказал Мартынов. – А вот серьезный бизнес, где деньги огромные, контролируется людьми серьезными. Тут бизнес серьезный, Женя. Тут большие обороты, без всяких налогов, без надлежащего оформления – все прочие бумаги заменяет какая-то фитюлька с нелепой просьбой принять пятьдесят тысяч долларов на непонятную абстрактную благотворительность. Мечта любого афериста.

– Значит, будем прятаться? – спросил я.

– Ну ты же видел, что они сделали с Косиновыми, – вздохнул Мартынов.

Значит, будем прятаться.

– Я не пойму, чем им Косиновы не угодили, – сказал я.

– Рубят концы. Чтобы дальше выхода не было. На следующий уровень.

– Но ведь мы знаем! – осенило меня. – Дзюба! Министр этот! Председатель госкомитета!

– Это мы знаем. А начальство мое не знает, что я знаю.

– Как же так?

– Я не назвал фамилии. Будто я не в курсе. Говорю: куратор Анны Косиновой. А они мне: а кто он? Фамилия! А я в ответ: не знаю. Установим в ходе дальнейших следственных действий. Поостерегся я. Знаешь, у нас в системе есть такое негласное правило: не говори всего, что знаешь, но знай все, что говоришь.

Я посмотрел на Мартынова уважительно. Вот это зубр! Вот это матерый волчара! Тертый калач! А он еще прибеднялся, говорил мне, что вот, мол, ваше поколение, молодые – это да, у вас мозги по-другому устроены, за вами будущее, мол, а мы зашоренные, закомплексованные и вообще к этой жизни не приспособленные старики. Да эти старики нас одной левой! Потому что они такие видали дали, их так жизнь мяла и учила, их так штормило и колбасило, что никому из них эта наука даром не прошла, все они в отличниках ходят, а мы – так, на второй год остались. Мы слишком легкомысленны и беспечны, мы думаем, что жизнь беззаботна и ласкова к нам и еще что она, эта жизнь, будет длиться вечно. А такие, как Мартынов, знают, что все это фигня на постном масле, байки для дураков, что вся жизнь – это всего лишь путь от легкомысленных заблуждений юности к мудрому знанию старости.

– Ничего, – пробормотал я. – Прорвемся. Мы в такое надежное место едем, что там нас ни за что не найдут, даже если с собаками искать будут.

* * *

Илья Демин в уже знакомом мне домашнем халате стоял на крыльце дома и что-то выговаривал двум девчонкам – представительницам до неправдоподобия разросшейся семьи просто Марии. Вид у нас, похоже, был крайне встревоженный, да еще со мной приехал Мартынов, что уже было для Демина сигналом тревоги, и Илья тотчас изменился в лице, едва только нас увидел.

– Мы еще побеседуем с вами, подружки, – строго посулил он девчонкам и тут же их отпустил.

Они с готовностью умчались прочь, успев прокричать нам приветливо-восторженное «здрасьте!».

– Илья, у нас проблемы, – вместо приветствия сказал я. – Ты был прав, когда советовал мне не связываться с этой пирамидой.

– Я всегда прав, – буркнул Демин. – На что жалуемся? Ты хочешь сказать, что все-таки отдал свои пятьдесят тысяч и только теперь понял, что они к тебе уже никогда не вернутся? Тут я тебе помочь не могу. Я не в курсе. Я про ту пирамиду ничего не знаю.

Мне показалось, что это он не для меня говорит, а для Мартынова. Хлеб Мартынова – это расследования. Раз Мартынов здесь – значит, идет следствие. А следствию Демин помогать не намерен. У нас тут не Запад, у нас программы защиты свидетелей нет, так что башкой своей рисковать никто не собирается. Так следовало Демина понимать.

– В жизни все оказывается гораздо хуже, чем представлялось поначалу, – вспомнил я один из деминских афоризмов. – Дело не в деньгах, Илья. Дело в том, что мне, кажется, хотят открутить башку. Я стал магнитом, к которому прилипло слишком много.

– Много – чего?

– Много информации о пирамиде этой чертовой. Как только я, совершенно случайно, кстати, выстроил всю эту цепочку, где был ты, был Дима Парамонов, которого в твоем подъезде убили, где была Аня Косинова…

При упоминании о Косиновой Демин поморщился, будто у него разболелись зубы. Они когда-то не очень хорошо расстались, я об этом знал, но он не мог на нее сейчас сердиться, не имел права, потому что Ани Косиновой уже не было.

– Ее убили, Илья, – сказал я. – Вместе с мужем. Этой ночью.

Его лицо, обычно круглое, вытянулось до неправдоподобных размеров.

– Кто?! – выдохнул он.

– Эти, из пирамиды, – ответил я. – Обрубали концы. Потому что через Косинову был прямой выход на ее куратора и дальше по всей цепочке – до самого Магистра. Теперь высказываются подозрения, – я кивнул в сторону Мартынова, – что и меня захотят убрать. Они просто не знают, что все это бесполезно, что на самом деле информация уже вырвалась из-под спуда, уже стала расползаться и остановить это не может ни гибель Ани Косиновой, ни моя смерть…

Демин замахал на меня руками и отвернулся. Только сейчас я обнаружил, как он плох. Известие о трагической гибели людей, которых ты прежде хорошо знал, всегда ощутимо бьет по нервам, и не у каждого хватит сил на то, чтобы сдержать эмоции.

– Прости, Женя! – пробормотал раздавленный страшной вестью Илья. – Мне тяжело сейчас.

Я обнял его и прижал к себе. Так я его успокаивал и так просил прощения за то, что был неосторожен, что брякнул, не подумав.

– И что теперь? – глухо спросил у меня Илья.

– Если ты не против, я поживу пока здесь, – сказал я. – Мне нужно отсидеться, пока не прояснится ситуация.

– А она прояснится?

– Обязательно! – убежденно сказал я. – Надо только найти выход на верхушку этой пирамиды. Ключик у нас есть. Так что доберемся мы до них. Но нужно время.

– Хорошо, – кивнул Демин. – Я предупрежу Марию. Она приготовит комнату.

Я снова привлек его к себе и сказал:

– Прости!

– За что? – удивился Демин.

– За то, что я про Аню тебе сказал без подготовки.

– Не извиняйся, Женька, – ответил Илья. – Все равно бы я узнал, рано или поздно.

* * *

– Я не погорячился, сказав, что мы сможем добраться до Магистра? – спросил я у Мартынова, когда мы остались одни.

Он покачал головой.

– Нет. Мне потребуется несколько дней на то, чтобы запустить механизм расследования.

– Расследование? Официальное? – недоверчиво усмехнулся я. – Кто же будет этим заниматься, если, по вашим же словам, Магистра прикрывают едва ли не на государственном уровне, по крайней мере его бизнес оберегают очень серьезные люди?

Про серьезных людей – это тоже были мартыновские слова.

– Одни серьезные люди оберегают бизнес и имеют с этого свой процент, – невозмутимо пожал плечами Мартынов. – Другие серьезные люди ничего с этого бизнеса не имеют и очень этим недовольны. Всегда есть те, кто чувствует себя обделенным, Женя. Им просто нужно подсказать, где именно их обошли и кто их обидчик. А уж «фас!» они скомандуют сами.

Ему ли было не знать, как это делается. Это как если бы профессору математики предложили порешать задачки из учебника математики для третьего класса средней школы. Никакой сложности. И не такими делами занимались, доводилось и интегральчики щелкать, и производные такие брать, от которых у обычных людей наступает полное умопомрачение.

– Не волнуйся, Женя, – сказал мне Мартынов, уловив мое настроение. – Хвост мы им прижмем, вот увидишь.

Все верно он насчет моего настроения понял. Я ведь не смогу себя спокойно чувствовать до тех самых пор, пока не исчезнет источник угрозы. Пока эту чертову пирамиду не разрушат до основания. Пока они в силе – я в опасности. Как только их начнут прессинговать, им станет не до меня.

* * *

На обед была рассыпчатая отварная картошечка, а еще гуляш под соусом, малосольные огурчики, домашней выделки колбаса, домашней же выделки брынза, изумительно вкусный квас с плавающими в нем ягодками и водка в запотевших бутылках. Чтобы не подавать дурного примера подрастающему поколению, просто Мария посадила нас отдельно от обедающих детей, в соседней комнате. Она успевала и там, и здесь, и хорошо еще, что ей помогали две женщины из местных.

Только когда мы распили первую бутылку водки, я почувствовал, как оставляет меня напряжение. Вид у меня, наверное, был все-таки не ахти, потому что просто Мария мне сказала:

– У вас неприятности какие-то, Евгений Иванович?

У нее был требовательно-всевидящий взгляд многодетной матери, которая своих сорванцов знает как облупленных и для которой никогда не существует никаких секретов, несмотря на то что характеры у ребятишек разные и у каждого свой нрав и норов. Напротив, эта разношерстность приучила ее различать малейшие нюансы в поведении, она все читает даже не по словам, а по недомолвкам, и ей порой своему ребенку не надо даже в глаза заглядывать, а достаточно лишь уловить, как он отводит взгляд, и ей все сразу становится понятным.

– В общем, да, – признался я, понимая, что скрыть от нее что-либо абсолютно невозможно.

– По работе? – спросила она участливо.

Для нее неприятности существовали только в двух координатах: работа и семья. Там могут быть проблемы. И как этой многодетной маме, ничего в этой жизни не видящей, кроме забот о своих тридцати сорванцах, как ей объяснить, что я залез в такие дебри, которые к моей работе не имеют ни малейшего отношения, а уж к моей семье, которой у меня к тому же и нет, и подавно.

– Не совсем по работе, – ответил я неопределенно.

– Да ты ешь, Мария! – сказал хмуро Демин.

Так женщине дают понять, что не ее ума это дело. Мария не обиделась, просто не обратила внимания.

– Жизни без проблем не бывает, – сказал она мне. – Надо только перетерпеть. Дождаться, пока неприятности пройдут сами собой, а потом и вовсе забудутся.

– У меня сейчас так не получится, чтоб сами собой, – признался я. – Придется побороться.

– С кем?

– С врагами своими, – ответил я. – Они просто так не отступятся. Тут весь вопрос – кто кого?

– Ну вы-то как думаете? – спросила она с надеждой и верой в меня.

– Конечно, я их сделаю, – не стал я ее разубеждать. – Потому что у меня козыри против них. А они об этом не знают. Так что дайте срок, врежем им так, что только пух и перья полетят!

Мне очень хотелось ее успокоить. Чтобы она за меня не переживала, чтобы знала, что победа будет за нами. Кажется, мне это удалось.

– У вас все получится! – убежденно сказала мне Мария. – Вот увидите!

Я согласно кивнул.

– Да вы ешьте, Евгений Иванович! – спохватилась Мария. – А то совсем я вас своими расспросами отвлекла!

– Ты сама-то чего не ешь? – все так же хмуро спросил у нее Демин.

Он очень хотел, чтобы Мария переключилась на что-либо другое.

– Я не могу так, Илюшенька, – виновато сказала Мария. – Я то с вами за столом, то с ребятишками – ну что же мне теперь, и с ними, и с вами кушать?

* * *

Я стоял у распахнутого окна комнаты и с высоты второго этажа наблюдал за происходящим во дворе дома. Там два десятка ребятишек играли в прятки. Один, водящий, отворачивался к забору и громко считал до десяти. Остальные в это время прятались. Все они, спрятавшиеся, были у меня как на ладони, я видел их сверху. Это всегда чертовски увлекательное занятие – наблюдать.

Меня отвлек Мартынов. Он не желал растрачивать время попусту. Он хотел действовать, он рвался в бой.

– Женя, – сказал он мне, – садись за стол и пиши! Ты должен зафиксировать на бумаге всю историю своих отношений с Аней Косиновой – это раз. Все, что она рассказывала тебе о пирамиде, – это два. Все, что тебе рассказывала эта знакомая погибшего… Как ее зовут?

– Елизавета Ивановна.

– Да, Елизавета Ивановна – это три. Мельчайшие подробности, каждый вопрос, каждый ответ – все, что происходило и произносилось, должно быть изложено точно и ясно.

– Чтобы точно и ясно – так сейчас не получится, – нетрезво засмеялся я. – Нам надо было или водку не пить, или протоколы писать до того, как пить начнем. Ну какой из меня сейчас писатель, сами посудите!

Мартынов наконец обнаружил мое нерабочее состояние и очень от этого расстроился, как мне показалось.

– Евгений! – сказал он с досадой, которую даже не пытался скрыть. – Дело прежде всего!

– Но я не могу! – взмолился я. – Я сегодня так перепсиховал, со мной сегодня столько всякого разного случилось, что теперь у меня реакция торможения пошла. Я расклеился. У меня все валится из рук. Я ничего не хочу. Я хочу только, чтобы меня оставили в покое хотя бы на несколько часов. Потому что день для меня начался с сообщения о том, что меня хотят убить. Потом я своими глазами увидел убитых. Потом драпал из Москвы и все ждал, когда нас наконец догонят и тоже убьют. Потом здесь пил водку, заливал свой страх. И вы хотите, чтобы я после всего этого какими-то там бумажками занимался? Хорошо! Но не сейчас! Вечером!

Мартынов вздохнул.

– Договорились, – сказал он. – Сейчас отдыхай, но потом всю ночь до утра будешь сидеть и строчить показания. Я с тебя не слезу, пока ты этого не сделаешь. Завтра утром я должен поехать в Москву, уже имея на руках твои показания.

* * *

Потом приехала Светка. Она зашла к нам в комнату, а я был в таком состоянии, что даже не сразу ее заметил, просто обнаружил вдруг ее присутствие.

– Женя, я хочу с тобой поговорить!

– Говори.

– Не здесь!

– О! – сказал я. – Я совершенно нетранспортабелен!

– Это важно! – сказала она. – Ты же еще ничего не знаешь!

И я поплелся за Светкой следом. Я думал, что мы выйдем с нею в коридор и там поговорим, но она вывела меня сначала из дома, а потом и со двора. Мы пошли по дороге. Ни души. Деревня спала. То ли пережидала дневной зной, которого, кажется, сегодня не было вовсе, то ли здесь всегда такое сонное царство.

Идти мне, честно говоря, никуда не хотелось.

– Светлана, – сказал я, – ну что за выкрутасы!

Я злился на нее и крепился из последних сил. Она шла впереди, как будто так и надо. Это в ее характере. Если ей что-то втемяшится в голову, она сделает это обязательно. Даже если для этого мне придется протащиться за ней по жаре целых пять километров. Вон как вышагивает. Спинка прямая, ручкой делает отмашку – шпарит по асфальту с полным ощущением собственной правоты. А у меня она спросила?

– Светлана!

Будто не слышит.

Мы дошли до реки. Тут был мост. Дорога пробегала по нему и уходила вдаль – на протяжении ближайших нескольких километров я не видел впереди ни домов, ни людей, ни машин, ни вообще чего-нибудь такого, к чему можно было стремиться с такой одержимостью. На середине моста я остановился и зло сказал прямо в Светкину спину:

– Светлана, я дальше не пойду! Я не хочу!

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась она. – Я пойду одна, пожалуй. Без тебя.

Она обернулась, и я вдруг увидел, что это не Светка вовсе, а Аня Косинова. Лицо белое, даже как будто с неестественной желтизной, и совершенно при этом неживое, а блузка на ней красная-красная, как на Елизавете Ивановне в тот раз в Кускове, но у блузки Елизаветы Ивановны цвет был от фабричной краски, а у Ани это кровь – а как же, я эту кровь видел, ведь убили сегодня Аню.

– Я пойду без тебя, – сказала мне убитая Аня.

Я рванулся и сел в кровати. Бред. Неспокойный сон. Сердце колотилось и выпрыгивало из груди. Рубашка мокрая – хоть выжимай. Черт побери, еще один такой сон – и я проснусь заикой. Или я уже заика?

– Все хорошо, – произнес я вслух. – Все просто отлично.

Не заика. И на том спасибо.

* * *

А за окном уже была ночь. Я даже не ожидал, что способен проспать столько. Поднялся, подошел к выключателю. Меня покачивало. То ли со сна, то ли от выпитого днем. Нет, чтобы от выпитого – это вряд ли. Ну не настолько же я пьяный был.

Когда зажегся свет, я обнаружил Мартынова ничком лежащим на кровати. Он похрапывал и разве что не пускал пузыри. Все-таки я переоценил нашу стойкость. Эк нас с ним расколбасило! А он еще говорил – показания на бумаге фиксировать. То-то мы с ним написали бы. Любо-дорого было бы читать.

Я распахнул дверь комнаты и обомлел. Там, за дверью, был такой хаос, будто по всему дому вдруг пронесся смерч, который расшвырял по полу в неимоверном беспорядке вещи – одежду, обувь, детские игрушки, продукты в упаковке и без, тетрадки, картонные коробки и множество другой всякой всячины, и только по странному стечению обстоятельств этот природный катаклизм почему-то обошел стороной комнату, в которой мы с Мартыновым спали.

По опыту своих коллег из группы, снимающей сюжеты из криминальной хроники, я знал, что, кроме смерча, может быть еще одна веская и даже более правдоподобная причина подобного разгрома. Ограбление. Обычно после ограбления все выглядит так же живописно.

Я пошел по галерее, стараясь ступать мимо разбросанных тут и там вещей, но это мне нечасто удавалось, и я порой производил немалый шум, но никто на этот шум не реагировал. Комнаты, мимо которых я шел, были пусты. Двери распахнуты, внутри столь же живописный беспорядок – и никого. Пугающее безлюдье. Где-то свет был включен, в некоторых комнатах царила темнота, но и там не было никого – я не видел этого, а угадывал.

Я перегнулся через перила и посмотрел вниз. Тот же беспорядок. И такое же безлюдье.

– Эй! – крикнул я и испугался собственного голоса.

Никого.

– Илья! – позвал я.

Демин не ответил. Что произошло здесь за то время, что я спал? Что такое страшное случилось? Я обернулся, раздумывая, не вернуться ли мне в нашу комнату и не разбудить ли Мартынова, но тут какой-то неясный шум раздался внизу, и я тотчас же о Мартынове забыл. Что-то я услышал. Что-то похожее на вздох. Или на стон.

Я стал торопливо спускаться по лестнице. Какой-то шарф или платок намотался на мой ботинок, я едва не упал, а после не без труда избавился от этой тряпки, причем делал это на ходу.

Следы разгрома были здесь не менее впечатляющи. Как монголо-татарская орда прошла.

– Эй! – позвал я. – Есть тут кто-нибудь?

И снова мне никто не ответил. Одна комната, другая. Потом кухня. Повсюду беспорядок. Я заглянул в комнату, служившую обитателям дома столовой, и увидел Демина. Илья сидел на столом, обхватив руками голову, и был при этом совершенно неподвижен.

– Илья! – выдохнул я.

Он поднял голову. Он был жив! Он жил! Но как же он постарел за эти несколько часов! Как будто пролетело тридцать лет. Лицо старика. Правда, седины в волосах не прибавилось. А был бы седой – ну вылитый Альберт Эйнштейн в последние годы жизни. Даже волосы на голове так же всклокочены, как у Эйнштейна на той знаменитой фотографии. Глубокие морщины на лице. Круги под глазами. Старик стариком.

– Что случилось, Илья?

Он разлепил свои непослушные губы и кратко меня просветил:

– Полный финиш! Конец всему!

Я с изумлением обнаружил, что губы у него дрожат.

– Илья! – всполошился я. – Что случилось? Где все? Где дети? Где Мария?

– Уехали.

– Куда?

Ответом мне был взгляд, из которого плеснуло такой болью, что я дар речи потерял.

– Зачем ты это сделал? – пробормотал укоряюще Демин.

– Что я сделал? – обмер я и повел взглядом вокруг, обозревая учиненный здесь погром.

Помните эпизод из гайдаевской «Кавказской пленницы»? Милиционер в присутствии не до конца протрезвевшего Шурика читает вслух протокол: «Потом на развалинах старинной часовни…» Ничего не помнящий о собственных пьяных похождениях Шурик виновато уточняет: «Простите! А часовню – это тоже я?» Вот и я примерно в таком дурацком положении пребывал. Как мы водку пили – помню. Как с Марией разговаривал о жизни – помню. Как ребятишки затеяли игру в прятки и я хотел с ними тоже сыграть, да этот несносный Мартынов увлек меня наверх, в комнату, чтобы я какие-то бумаги там писал, – тоже помню. Но дальше не помню ничего. Может, я и вправду куролесить стал? По моим плечам запрыгали зеленые чертики, белая горячка чмокнула меня в макушку, и я оторвался по полной программе? Ну не может же такого быть!

– Зачем ты в это полез? – горько сказал Демин. – Чего ты нос свой туда сунул?

– Куда?

– В пирамиду эту! – сорвался Демин. – Какого черта! Зачем?! Кто тебя просил?!

Я так растерялся, что и не знал, что сказать. Только бормотал:

– Ну при чем тут это? Ну чего ты кричишь? Я же тебя про Марию спрашиваю, а не про пирамиду.

– Мария – это пирамида и есть! – крикнул Демин. – Пойми ты, дурья башка!

– Мария?! – изумился я. – Мария – это Магистр?

– Ну какой Магистр, господи! – взвыл Илья. – Она в системе этой была! Она деньги там зарабатывала! И вот все рухнуло! Из-за тебя, дурака! Из-за тебя одного!

* * *

Вряд ли он был бы столь словоохотлив, кабы не выпитое им. Илья здорово надрался, если судить по выстроившейся на столе перед ним стеклотаре, и только поэтому он сказал то, о чем при любом другом раскладе молчал бы как партизан.

Мария участвовала в этой пирамиде. Нет, она не была Магистром, про Магистра сам Демин ничего толком не знал, сказал лишь, что это какой-то прохиндей, специально поставленный во главу пирамиды для относительно законного способа сбора денег у населения. Ниже Магистра стояли десять человек, с каждого из них и начиналась цепочка участников, которые несли свои деньги. Одним из этих десяти счастливчиков-небожителей и была Мария.

– Понимаешь, – сказал мне Илья, – она просто свихнулась на этих своих детдомовцах. Она по кабинетам чиновников ходила, она спонсоров искала, она лично обошла едва ли не всех мало-мальски известных людей, про которых пишут в «Коммерсанте» и «Ведомостях», ее знали все, у кого водились хоть какие-то деньги, и она уже всех достала. И когда эта пирамида стала организовываться, ей туда удалось влезть. Ее взяли как бы из жалости. Мне Мария потом рассказывала, что лично этот прохиндей, который потом назвал себя Магистром, сказал, что хочет ее взять в пирамиду. Когда в аду будем гореть, сказал он, хоть это нам, может быть, зачтется.

Честно говоря, я сразу поверил, что нечто подобное могло происходить. Потому что вдруг вспомнил, как однажды был в офисе у предпринимателя средней руки, мы с ним обсуждали варианты взаимовыгодного сотрудничества, переговоры продвигались успешно, и вдруг он ни с того ни с сего достал из стола довольно пухлую папку, раскрыл ее и стал перебирать лежащие в ней бумаги.

«Мы многим помогаем, – сказал он мне. – Вот в библиотеку книги бесплатно передали, вот в детский дом продукты отправили, потом еще для дома престарелых купили пять телевизоров…»

Он демонстрировал мне письма из всех этих богаделен, и я не мог понять, к чему это все, как вдруг он сказал с невеселой улыбкой: «По крайней мере, когда меня на чем-нибудь прихватят, будет суд и начнут лепить какой-то срок, мне это, может быть, зачтется».

Едва ли не те же самые слова сказал, что и Магистр. Раньше грехи искупали постом и молитвами, а теперь просто откупаются деньгами, раздавая их сирым и убогим. Времена изменились, а с ними и форма отступных, но смысл остался прежний.

– Ну какую цепочку Мария могла выстроить? – сказал Илья. – Так, смех один. Ее выручало то, что она многих предпринимателей знала лично, уже примелькалась. И когда она просила у них деньги, а они мялись, просили зайти на следующей неделе и всячески вопрос этот заматывали, она предлагала им вариант с пирамидой. Ты заплати деньги не мне, а в пирамиду, они к тебе еще и вернутся, а детишкам какая-никакая, а помощь – так ей удалось некоторых уговорить.

– И получалось зарабатывать? – спросил я.

Илья повел рукой окрест:

– А на какие, по-твоему, шиши все это великолепие построено?

И только тут до меня дошло, что на те тридцать тысяч, которые присвоил Демин, трудясь на своем администраторском посту, подобные хоромы действительно не выстроишь. И не оденешь тридцать ребятишек. И не прокормишь их. Должно быть каждодневное поступление денег. Довольно значительных сумм. Ведь достаточно было всего лишь прикинуть, во что это все обходится, чтобы задаться вопросом: а за чей счет, собственно, весь этот банкет? Я не прикинул и не задумался, пока сам Демин не ткнул меня во все это носом.

– Так ты ей сказал? – спросил я у Демина.

– О чем? – пьяно пожал он плечами.

– О том, что мы на эту пирамиду вышли.

– Сказал, – вздохнул Демин. – Вчера. Она испугалась.

– Чего испугалась?

– Известно чего, – снова вздохнул Демин. – Все было хорошо, механизм работал, система функционировала – живи себе спокойно да наблюдай, как капают денежки. И вдруг сломалось. Тут кто хочешь испугается.

– И что дальше? – осведомился я, холодея.

– Сбежала, – пожал плечами Илья.

– А ты чего же с ней не уехал?

– Я спал.

– И ты тоже спал? – заподозрил я недоброе.

– Она же специально! – горько сказал Илья. – Она же нас опоила! Подмешала какую-то гадость то ли в водку, то ли в еду!

Ну правильно! Опоила! Я же просто отключился, чего со мной никогда прежде не было.

– Специально, чтобы мы ей не мешали. Чтобы она сбежать отсюда могла.

– Ты идиот! – закричал я, вскакивая из-за стола. – Ты ничего не понял! Она не только для того, чтоб сбежать! Нас же теперь убивать будут! Мы для них ненужные свидетели!

* * *

Мартынова было не так-то легко привести в чувство. Я тряс его как грушу. Кажется, он в конце концов очнулся не потому, что я его тряс, а оттого, что ему не понравилось, как бесцеремонно с ним обращаются. Сел на кровати, разлепил веки и вопросительно посмотрел на меня.

Я насколько мог связно изложил версию происходящих событий, как они мне виделись. Мартынова проняло – я видел.

– Ничего себе! – пробормотал он. – Многодетная мамка – миллионерша.

Он повторил эту последнюю фразочку несколько раз, будто пробуя ее на зуб, потом спросил:

– Как тебе это нравится? Ты только вслушайся: многодетная мамка – миллионерша. Если по первым буквам трех слов, то получается МММ. Нормально, да?

Лично меня его филологические изыскания нисколько не волновали.

– К черту МММ! – психовал я. – Нам надо отсюда уезжать! Ведь приедут!

– Кто? – вяло осведомился Мартынов.

– Эти, из пирамиды! Ведь Мария специально сбежала, вывезла отсюда детей, чтобы предоставить киллерам поле деятельности!

– Не-е-ет, – замотал головой Мартынов. – Ты ничего не понял, Женя. Если Мария отсюда уехала, а ты проснулся живой и невредимый – значит, теперь уже будешь жить, никуда тебе от этого не деться. Я верю, что она нас опоила, у меня голова просто раскалывается. Им время нужно было на то, чтобы решить, как поступить дальше. Вывели нас на время из игры, так сказать. И вот они решали, решали и нарешали. Они просто разбежались, Жень. И Магистр этот, и Мария, и все, все, кто был на самом верху пирамиды. Хотели бы убить – ты бы просто не проснулся. А уж если проснулся – будешь жить, – повторил Мартынов свою мысль.

Я не очень-то ему верил, но его спокойствие меня обезоруживало.

– Завтра я выйду на работу, – сказал Мартынов, – и узнаю о том, что опала позади, что никакого служебного расследования в отношении меня не проводится. И это будет доказательством того, что буря отбушевала и все уже позади. Пирамида рухнула.

– И что? – спросил я.

– И до нее теперь никому нет дела, – пожал плечами Мартынов. – Кого интересуют руины? Только мародеров.

* * *

Оказывается, охранник, которого я нанял для охраны драгоценной жизни нашего Ильи и который жил в доме напротив, все видел. Он рассказал мне о том, как среди ночи к дому подъехал большой автобус. Охраннику показалось, что это был «Икарус». Под предводительством Марии дети около часа загружали автобус мешками и коробками, после чего забрались туда сами и уехали.

– И ты ничего не заподозрил? – спросил я.

Мой вопрос нисколько его не обескуражил.

– Первый раз это, что ли? – пожал он плечами. – Они вечно то на экскурсию, то на речку.

– Среди ночи? – не поверил я.

– И ночью бывало, – кивнул охранник. – Я уже привык. И тут ничего худого не подумал, конечно.

– Ну хотя бы позвонил мне! Хотя бы набрал номер моего телефона!

– Набирал. А у вас телефон отключен.

И правда, Мартынов велел мне отключить, все боялся, что нас по мобильнику вычислят. Вычислить не вычислили, так мы сами зато заявились в самый эпицентр событий. Ну кто бы мог подумать!

Я вытянул из кармана свой телефон, включил его, и уже через пару минут он запиликал.

– Алло! – отозвался я.

– Алло! Женька! Ты где?!

Светлана. Встревожена донельзя.

– Что случилось? – спросил я.

– Ты пропал! Я тебя ищу! Ты не отзываешься! Я каждые пять минут набираю твой номер!

О вас в жизни кто-нибудь так печется? Чтоб среди ночи, каждые пять минут? А?

– Светка! – пробормотал я благодарно и виновато одновременно. – Все нормально со мной! Честное слово!

– Ты не обманываешь?

– Если ты слышишь мой голос, значит, я жив, что уже немало, если разобраться.

* * *

На Демина нельзя было смотреть без слез. Он ходил по дому как лунатик. Так бродят по пепелищу погорельцы. Все сгорело, жизнь надо начинать заново, но сил на это нет, и кажется, что никогда и не будет.

Я уже начал постигать масштабы его трагедии. Я слишком хорошо знал Демина, чтобы обманываться на его счет. Мне и раньше казалась противоестественной его любовь к многодетной матери с тридцатью ребятишками и тяга к проживанию в загородном детском доме. Гораздо логичнее было бы обнаружить его не рядом с Марией, а рядом с Анной Косиновой – женщиной без каких-нибудь видимых проблем, явно преуспевающей, обладающей целой россыпью кредитных карт. Но он предпочел ей Марию, что представлялось нелогичным, невозможным и необъяснимым, если знать, кто такой Демин, однако все эти странности разъяснились тотчас же, едва раскрылась настоящая история Марии, на фоне которой Аня Косинова была всего лишь жалкой неудачницей, сдуру профукавшей свои кровные пятьдесят тысяч, а уж о том, чтобы она что-то еще и заработала, и речи быть не могло.

Я не был уверен на все сто. У меня еще оставались сомнения, совсем мизерные, впрочем. И я решился спросить у Демина:

– Ты расстался с Косиновой после того, как познакомился с Марией?

Он поднял на меня глаза и долго всматривался. Он понял, что я понял.

– Женька, ты, наверное, считаешь меня скотиной. Но мне нечего стыдиться. Ты просто еще очень молод. Поверь, что неполные тридцать лет – это совсем не то же самое, что сорок. Сорок лет – это кошмар, Женька. Это крах всех прежних представлений о жизни. Это расставание с иллюзиями и гибель всех надежд. До сорока кажется, что все впереди. После сорока ты обнаруживаешь, что впереди тебя не ждет ничего хорошего. Когда ты молод, ты строишь планы и к чему-то стремишься, ты пытаешься преуспеть и радуешься каждой новой своей победе. А когда тебе стукнет сорок, тут ты и обнаруживаешь, что побед не бывает. Потому что в каждой нашей сегодняшней победе уже заложено наше завтрашнее поражение. Ты сегодня радуешься повышению по службе, а уже завтра тебя будут подсиживать, строить козни и пытаться сковырнуть. У тебя успешный бизнес, а все равно наступит такой день, когда за тобой из-за этого бизнеса придут, или твой бизнес развалится сам собой, или тебя вовсе застрелят по заказу завистников-конкурентов. Ты стал отцом и пребываешь на седьмом небе от счастья, а твое единокровное чадо все равно когда-то состарится и непременно умрет. В сорок лет мы обнаруживаем, что нет ничего вечного – ни счастья, ни любви, ни самой жизни. И от этого открытия едет крыша. Ты не можешь сам себе дать ответ на вопрос: для чего это все?

Демин повел рукой вокруг. Он был задумчив и, кажется, сейчас совсем меня не замечал.

– Зачем мы живем? Для чего? А смысла-то в жизни, оказывается, и нет. В конце концов каждый из нас самостоятельно делает это открытие, и для каждого это открытие – большое потрясение. И тогда уходит вера в лучшее. Каждый начинает как-то приспосабливаться. Иллюзий уже нет, остается одна только суровая проза жизни. Я бы жил с Марией – ну какие тут вопросы? Просто я обнаружил вдруг, что вот мечусь, вкалываю, что-то там выгадываю, а толку – ноль. А времени все меньше остается. Это как в последний вагон уходящего поезда вскочить. Успеешь – поедешь со всеми вместе. Не смог – так и останешься навсегда на этой забытой всеми станции со странным названием Нигде. Я хотел так, чтоб со всеми. Я Марии помог – немного деньгами, где-то советом. Она оценила. Могли бы жить. И что в этом плохого? Не всем же в нищете прозябать, кому-то надо и богатым женщинам счастье составлять.

Вот сейчас я его узнавал. Это был проныра Демин, чутким своим носом вовремя уловивший запах больших денег и даже к тем деньгам успевший присоседиться. И вот когда он уже встал в очередь за хорошей жизнью, кто-то подошел и сказал, что он тут не стоял. Обидно.

– Ты ошибаешься, Илья.

Я совсем на него не сердился и уж тем более не считал его скотиной, как он предполагал. Просто у каждого из нас свое представление о счастье. Мы все стремимся к счастью, но у каждого из нас своя собственная цель, и потому наши пути в конце концов расходятся.

– Ты ошибаешься, – повторил я. – Счастье есть. И смысл в жизни есть.

– Какой? – с вызовом спросил он.

– Мне трудно сформулировать, – честно признался я. – Вот я это чувствую, а словами сказать не могу. Как собака. Но когда-нибудь я эту чудесную формулу все-таки выведу, ты уж мне поверь.

* * *

Так получилось, что в Москву мы выехали только во второй половине дня. Солнце жарило немилосердно. Воздух дрожал над раскаленным асфальтом.

– А что же сейчас в Москве творится? – вздохнул Мартынов.

Очень скоро мы въехали в лес. Здесь было много тени и дышалось легче. За очередным поворотом обнаружился инспектор Гогоберидзе. Он как раз остановил какую-то машину и общался с водителем. В руках Гогоберидзе держал только что полученные от водителя свои законные десять рублей, из чего я заключил, что беседа подходит к концу.

Я притормозил.

– Здравствуйте, уважаемый!

Инспектор улыбнулся мне как родному. Если он стоит здесь, а не на трассе, следовательно, второй стакан водки им уже употреблен, а это значит, что с человеком можно разговаривать на вечные темы.

– Дорогой вы наш Гогоберидзе! – сказал я. – Как хорошо, что вы оказались на нашем пути! У нас тут возникла маленькая философская дискуссия, в которой без вас не обойтись. Вы ведь у нас представитель народа, плоть от плоти, так сказать, и ваш голос, дорогой вы наш Гогоберидзе, это и есть глас народа, истина в последней инстанции!

– Это ты хорошо сказал, – оценил Гогоберидзе. – За это я тебя уважаю. Так в чем проблема?

Он уже давно подружился с нами и теперь рвался нам помочь.

– А проблема в том, что мы никак не можем решить, есть ли смысл в жизни?

– Это как? – изумился Гогоберидзе.

– Ладно, Женька, поехали! – сказал мне раздосадованный Илья.

– Нет-нет, я хочу непременно знать! – отмахнулся я и снова обратился к инспектору: – Ну вот вы должны мне сказать: «Жить надо для того, чтобы…» А дальше объяснить мне, для чего жить нужно. Прямо по пунктам. А?

Гогоберидзе вращал глазами, изображая мыслительный процесс. Я уже хотел было поинтересоваться, не повторить ли мне свой вопрос, когда он до чего-то там додумался, встопорщил усы и произнес:

– Жить надо…

И замолк. Мы ждали продолжения фразы. Продолжения не было. Пауза затягивалась. Гогоберидзе молчал. Пели птицы. Прохладный свежий ветерок гулял меж деревьев. И небо было как-то по-особенному сегодня красиво.

Я засмеялся.

– Глупые мы люди! Ну ведь я же действительно знал! Только сформулировать не мог! Мы ждем от него продолжения. Как будто он только начало фразы произнес. Как будто после этих его слов идет многоточие. А там точка! Вы разве не поняли, что он уже все сказал?

Я посмотрел на своих спутников.

– Жить надо. Точка.

– Или восклицательный знак, – сказал Мартынов.

– А это уж кому как больше нравится.

Content

Владимир Гриньков
Пирамида баксов