Владимир Гриньков, Валерий Гриньков

Баксы для Магистра

Мы со Светланой зашли в буфет телецентра пообедать.

– Я могу тебе сказать, когда наша программа умрет, – сообщила мне Светлана. – Это случится, когда нам не удастся никого разыграть. Когда наш очередной герой, попав в подстроенную нами ловушку, не станет лихорадочно выпутываться из неловкой ситуации, а просто засмеется и скажет: «А! Я все понял! Это Колодин меня разыгрывает!»

– Этого не будет никогда, – отмахнулся я. – То есть кто-то, один человек из ста, разыгрываемых нами, может быть, и заподозрит что-то неладное, но, чтобы вообще никого нельзя было разыграть, в это я не верю. Разыграть можно любого человека. Любого! Веcь вопрос только в тщательности проработки сценария.

– Женя! Ты посмотри на этих людей! – повела рукой вокруг Светлана. – Ты думаешь, их можно обмануть? Вот этих циников, не верящих ни в бога, ни в черта?

Вокруг нас были сплошь телевизионщики. Люди, создающие тот иллюзорный мир, который вы все видите в телевизионном ящике. Цену тем иллюзиям они знали и то, как иллюзии создаются, – тоже. Когда человек познает эту кухню изнутри, у него, собственно говоря, есть всего два варианта последующих действий: уйти с телевидения или остаться. Уходят щепетильные да совестливые, остаются – как бы это помягче сказать? – те, что побойчее да понезакомплексованнее. Ну, вы-то поняли, о чем это я на самом деле.

– Я любого из них могу так разыграть, что любо-дорого будет, – сказал я.

– Любого? – уточнила Светлана. – Очень хорошо. Ловлю на слове. Вот сейчас кто в буфет первым зайдет – тот и твой клиент. Договорились?

– Договорились.

И едва мы ударили по рукам, как вошел Миша Каратаев. Светлана не выдержала и засмеялась. По ее представлениям, я уже проиграл. Это рядовым телезрителям Миша известен просто как популярный телерепортер, который красиво стоит вполоборота к видеокамере и рассказывает им, зрителям, что-нибудь интересное из новостей прошедшего дня. Мы же, зная Мишу близко, имеем более полное представление о том, что это за человек. Он отчаянный проныра, он поспевает везде, и если в нужную Мише точку, предположим, улетает вертолет и в том вертолете остается последнее свободное место – вы будьте уверены, это место достанется Мише и он улетит. Если мест нет в принципе, Миша все равно улетит, потому что кого-нибудь с этого рейса снимут и место освободят. С рейса снимут даже в том случае, если этот человек – собравшаяся рожать женщина. А если женщину все же возьмут, то только потому, что Миша уже успел с ней договориться о том, что его оператор снимет роды, и получается, что без женщины лететь никак нельзя. В результате женщину возьмут, перегружая вертолет, но Мише ведь отказать невозможно, это известно каждому, теперь вот и командир вертолета это будет знать, и с этих пор, от случая к случаю видя Мишу Каратаева по телевизору, он будет говорить своим знакомым или родственникам: «Ух и ушлый парень! Видел я его как-то раз». Так он Мишу всего-то раз в жизни увидел. А мы с Мишей общаемся постоянно. Знаем, что за фрукт. Он свою маму родную вокруг пальца обведет, если ему это понадобится для съемки очередного репортажа. Потому-то Светлана и засмеялась так победно, когда я напоролся на Мишу.

– И Мишу разыграем, – сказал я невозмутимо. – Какие проблемы?

Я помахал Мише рукой. Он подошел и сел за наш столик. Вообще-то Миша абы к кому за столик не присядет, Миша себе цену знает. У него популярность сумасшедшая, он человек из разряда тех, кого обычно называют «лицо канала», краса и гордость, так сказать, и он общается только с теми, кто равен ему по статусу или хотя бы к этому высокому статусу приближается. Положение обязывает. Марку приходится держать. Понты, одним словом.

– Здравствуйте, коллега, – поприветствовал я его. – Видел ваш последний репортаж из Грузии. Классно снято.

Это я издалека зашел, зная Мишин характер. Миша без похвалы больной ходит. А услышит похвалу – его отпускает немножко.

– Да, поработали мы там на славу, – кивнул Каратаев с видом человека, знающего цену проделанной работе.

– Теперь-то куда? – спросил я. – Что новенького будет отснято?

– В Рязанскую область еду, – ответил Миша. – Жизнь российской глубинки. Зарисовки с натуры.

Мы со Светланой непроизвольно переглянулись. Наверное, подумали об одном и том же: бедные рязанцы! Уж Миша их зарисует. Он жизнь глубинки покажет. Рязанцы потом на Мишу еще долго будут обижаться. Как чукчи, например, на него до сих пор обижаются. Миша их как показал? В его репортаже чукчи смешно танцевали лезгинку, пели «Ты ж мене пидманула» и рассказывали давно вышедшие из моды анекдоты про «новых русских». При этом чукчи были сильно нетрезвы. Уже после того, как в связи с показом этого сюжета разразился скандал, до меня дошли слухи о том, что сам же Миша несчастных чукчей и напоил, рассудив, наверное, что трезвый чукча интересен только как герой анекдотов, а вот чукча пьяный – это уже вполне привлекательный для телезрителя объект. Так что по поводу Мишиных репортажей из рязанской глубинки я никаких иллюзий не питал. Он отыщет там, что снять. Там будет показана деревня, в которой, если верить Мише Каратаеву, осталась жить одна-единственная старуха. Миша скажет, что старухе уже сто десять лет, но чувствует она себя превосходно, заботится о своем самочувствии и даже выписывает познавательный журнал «Здоровье», хотя сама считает, что причина ее долголетия – выпиваемый ежедневно стакан крепчайшего самогона, который старушка сама же и выгоняет с помощью допотопного агрегата. А в другой деревне Миша обнаружит целый выводок чернокожих ребятишек и, красиво стоя в кадре, поведает телезрителям удивительную историю о том, как уже на излете социалистической эпохи здесь, в рязанской глубинке, существовал засекреченный армейский объект, на котором обучали премудростям военного дела сынов тех африканских стран, которые (не сыны, а страны, разумеется) шли вслед за нами по социалистическому пути. Ну вот шли они за нами, шли и в итоге вместе с нами пришли туда, куда и мы, и поэтому пришлось этим ребятам возвращаться к себе в Африку, оставив плоды советско-африканской дружбы расти на рязанской земле.

Вот что-то такое Миша в конце концов с Рязанщины и привезет. Не именно это, конечно, не про старуху с ее самогоном и не про негритят, смачно матерящихся по-русски, но по стилю все это Мише очень близко. Это его конек.

– Интересно будет посмотреть, – сказал я Мише.

– Увидишь, – благосклонно кивнул он в ответ.

– Когда едешь туда?

– Через две недели.

– Желаю удачи.

– Спасибо. И тебе тоже, кстати.

– За мной не заржавеет, – сказал я.

Миша кивнул нам на прощание, поднялся из-за стола и отправился к буфетной стойке.

– Колодин! Ты продул! – торжествующе прошептала мне Светлана.

– Почему же? – пожал я плечами.

– Ты его не разыграл!

– Я его разыграю, – пообещал я. – Через две недели. В Рязанской области.

– Ты это серьезно?

– Вполне. Мы разыграем его и снимем это на пленку. Это будет очередной выпуск нашей программы «Вот так история!». Нам ведь нужны новые сюжеты?

– А сценарий? – недоверчиво спросила у меня Светлана. – Ведь нужна какая-то задумка. То, на чем все будет построено.

– Я уже кое-что придумал. Мне это пришло в голову, когда мы общались с Мишей. Ты понимаешь, он приедет в рязанскую глубинку и столкнется там с такими вещами, что хочешь – плачь, а хочешь – к психиатру обращайся. И что самое интересное – он поверит. Ничего не будет понимать, а все равно поверит. Разыграем его, как пацана.

* * *

Технология проведения съемки скрытой камерой достаточно проста. Есть три наиболее часто используемых способа. Самое удобное и дающее лучшую по качеству картинку – это когда съемка проводится в помещении, снимаемый нами герой находится в одной комнате, а оператор с камерой – в другой, часть разделяющей две комнаты стены предварительно разбирается, а образовавшийся проем закрывается зеркалом. Наш герой видит просто зеркало, а в это время из-за зеркала, с противоположной стороны, проводится съемка. Изображение из-за зеркального покрытия стекла получается, правда, несколько затемненным, но тут уже способы отработаны, мы просто обеспечиваем на месте событий более яркое освещение и так решаем проблему. Теперь второй способ съемки. Действие тоже происходит в помещении, но его размеры значительны, что позволяет обойтись без зеркал, мы ставим камеру на значительном удалении от разыгрываемого человека и маскируем ее любыми подручными средствами. Она может быть скрытой за стеллажами, за штабелями коробок или просто укрывается в проеме приоткрытой двери. Большое расстояние до снимаемого объекта компенсируется изменением фокусного расстояния, все-таки оптика сейчас такая, что позволяет с расстояния в пятьдесят метров вести съемку так, будто объект вашего интереса находится всего в метре от вас. Ну и третий способ. Это когда съемка ведется на открытом пространстве, где-нибудь на улице, во дворе жилого дома и так далее. Здесь все просто. Снимаем либо из машины, либо из окна близстоящего дома. Возможен еще четвертый вариант. Это когда действие происходит в настолько маленьком помещении, что нормальную видеокамеру невозможно установить в принципе. Тогда используются миниатюрные телекамеры, а запись снимаемого ими изображения производится уже где-то в другом помещении. Но этим способом мы пользуемся крайне редко – качество изображения получается совсем никудышное. Компромат таким образом добывать можно, а вот для подготовки развлекательной телепередачи этот способ малопригоден – картинка получается никакая, зрители ропщут, рейтинги катятся вниз, рекламодатели грозят перейти к конкурентам – ну и кому такие съемки нужны?

Самая большая проблема – это так разместить наши камеры (а их, как правило, используется две, три или четыре, и редко когда одна), чтобы разыгрываемый ни в коем случае не обнаружил прежде времени и даже не заподозрил, что его снимают. Потому что это – провал всей нашей операции и выброшенные на ветер деньги. А уж в случае с Мишей Каратаевым, который сам телевизионщик и которому палец в рот не клади, – тут мы помучились изрядно. Зато подготовились что надо. И через две недели рязанская глубинка уже ждала Мишу Каратаева и его съемочную группу. Ну и мы, понятное дело, тоже их ждали. Только они об этом не подозревали, разумеется.

* * *

От Рязани до райцентра Миша Каратаев со своими товарищами добирался машиной. Выехали пораньше, чтобы за день управиться. В восемь тридцать утра они уже подъехали к зданию районной администрации, где их дожидался местный чиновник по фамилии Иванов. А чего другого можно был ожидать от Рязанской области, самой что ни на есть русской земли? Конечно, Иванов!

– Добро пожаловать! – сказал чиновник и улыбнулся приехавшим широкой улыбкой хлебосольного хозяина. – Давно вас ждем! Пройдемте, значитца, в администрацию?

– Это еще зачем? – глянул строго Каратаев.

– Ну как же! Запишем интервью с Иван Семенычем! Про проблемы, значитца, деревни! Про фермерские хозяйства опять же! Про то, как выживаем в непростых рыночных условиях!

Дело-то, мол, знакомое. Не вы приезжаете первые, не вы и последние. Так что мы в курсе – сначала интервью с главой района, а после – все остальное, как положено.

– А там и отобедаем, – поведал простодушный Иванов. – У нас сегодня по программе борщ украинский, жареный гусь по-рязански и водка «Кристалл», специально держим для гостей.

– Это нам некогда, – отмахнулся Миша Каратаев. – Вас как звать, кстати?

– Кстати, Антон Николаевич.

– Так вот, дорогой Антон Николаевич, – проникновенно приобнял собеседника при этих словах Миша. – Мы к вам ненадолго, но с очень важной миссией. Нам про людей про ваших нужно отснять репортаж. Что-нибудь этакое интересное. Чтоб телезритель потом и плакал, и смеялся.

– А как же! – с готовностью кивнул Иванов. – Вот к фермеру можно нашему! Мы всех к нему возим, если вдруг какой корреспондент к нам заедет!

– Всех возим – это не для нас, – сказал на это Миша и еще плотнее прижал к себе Иванова. – Нам что-нибудь этакое! Понимаете?

– Понимаю! – понизил голос до заговорщицкого полушепота Антон Николаевич. – Вам нужен Волобуев!

– Допустим, – не стал с ходу перечить многоопытный Миша. – А что за человек этот ваш Волобуев?

– Он комбайнер! – ответил Иванов и посмотрел так значительно, будто только что выдал какую-то страшную тайну.

– Ну и что же, что комбайнер? – тотчас же заскучал Миша.

То есть с детства он помнил, конечно, что были такие люди, комбайнеры, которые на своих больших комбайнах, красиво выстроившихся «лесенкой», убирали на полях золотистые хлебные колосья. Их в те времена каждый день показывали по телевизору. Теперь не показывают, и даже не понятно, сохранились ли они вообще, эти комбайнеры, хотя раз в магазинах есть хлеб, то и комбайнеры, следовательно, есть, но кому это сейчас интересно?

– Он план перевыполняет! – почему-то шепотом сообщил Антон Николаевич. – На сто два процента норму дает! А бывает, что и на все сто пять!

– Ну и что? – сказал Миша, теперь уже откровенно досадуя.

– А то! Зерна-то нет! Вы понимаете? По весне никто там не сеет! Там вообще людей не осталось! Некому сеять! А Волобуев все равно в конце лета выводит свой комбайн и бороздит, значитца, хлебный океан, ну, как будто там и в самом деле засеяно! И по площадям выполняет план на сто пять процентов!

– Зачем? – оторопел Миша Каратаев.

– А крыша у него поехала, – просто объяснил Антон Николаевич. – Он раньше у нас все в передовиках ходил. По соцсоревнованию, в смысле. И теперь вот продолжает. Покосит комбайном все сорняки на бывших колхозных полях и вешает сам себя на Доску почета. Вроде как соцсоревнование снова выиграл. А чего ж ему не выиграть, если он в том соревновании, значитца, единственный участник получается?

Эту историю про свихнувшегося комбайнера Волобуева, которую по нашему наущению добросовестно рассказал Антон Николаевич, мы придумали еще в Москве. Нужна была история – как анекдот. Как байка. Потому что стиль Мишиной работы был нам знаком и мы знали, на что он может клюнуть, а мимо чего пройдет равнодушно. И вот теперь на пустынной и пыльной площади перед зданием районной администрации все для нас решалось. Клюнет Миша – и приедет к этому придуманному нами Волобуеву, прямо под прицел наших спрятанных видеокамер. Не клюнет – вся подготовительная работа насмарку.

– Едем! – решительно сказал Миша. – Где это ваш Волобуев?

Клюнул.

* * *

До отдаленной деревни, где проживал наш персонаж, добирались почти целый час. Уже на подъезде к деревне, когда до нее оставалось всего ничего, взорам московских гостей вдруг открылось странного вида поле: вся трава на нем была скошена. Устилающие поле сорняки уже успели подвянуть.

– Волобуевская, значитца, работа, – подсказал Антон Николаевич.

Деревня была пуста. Крыши домов провалились, окна заколочены. Только один из домов имел более-менее обжитой вид. Рядом с ним как раз и обнаружился покрытый огромными кляксами ржавчины комбайн.

– Здесь! – сказал Иванов.

На стене красовалась потрепанная временем Доска почета. Сверху крупно было написано: «Наши передовики», причем буквы «и» в конце обоих слов были тщательно замазаны разведенным зубным порошком. На всех фотографиях, размещенных на Доске почета, был изображен один и тот же человек. Миша, как репортер крайне неглупый, со стопроцентной уверенностью заключил из увиденного, что это как раз комбайнер Волобуев и есть. Рядом был вывешен самодельный график. Кривая линия на нем упорно стремилась вверх, демонстрируя каждодневное перевыполнение плана.

Вышли из машины.

– Волобуев! – громко позвал Антон Николаевич.

Какое-то шевеление произошло в доме, распахнулась дверь, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, сунул Иванову свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес:

– Здравствуйте, товарищи!

Миша Каратаев выразительно посмотрел на своего оператора. Тот развернулся и побежал к машине за видеокамерой.

– Тут к тебе гости из Москвы, – сказал Волобуеву Антон Николаевич. – С телевидения. Отснять тебя хотят, значитца. Ну и все такое прочее.

– Все такое прочее – это хорошо, – оценил Волобуев, будто невзначай вставая под Доской почета.

У Миши Каратаева сладко заныло сердце, как бывало всегда, когда он чувствовал близкую удачу. Оператор уже устанавливал камеру. Пока он готовился к съемке, Миша подступился с расспросами к знатному комбайнеру.

– Я вижу, у вас тут с уборочной все в порядке, – сказал он доброжелательно. – Показатели растут. Страна будет с хлебом.

– Да, родит землица, – ответил на это Волобуев и посмотрел вдаль затуманившимся взором, каким, по его разумению, должен был обозревать родные просторы сын своей земли.

– Мы тут поле одно проезжали, – сообщил Миша. – А вы его как раз обработали. Так там одни сорняки.

– И что же, что сорняки? – осведомился Волобуев, все так же глядя вдаль.

– Так не зерно ведь! – осторожно подсказал московский репортер. – Вот вы работаете, план перевыполняете – а план-то по чему?

– По гектарам, ясное дело.

– Так на гектарах тех одни сорняки и никакого хлеба!

– А что же! – ответил на это Волобуев. – А хотя бы и сорняки!

Антон Николаевич за его спиной выразительно покрутил пальцем у виска. Мол, говорил же я вам – сбрендил мужик. Теперь вот сами убедились.

– А польза-то какая? – не отступался Миша.

– Польза такая, что план выполняется на сто пять процентов! – внушительно сказал Волобуев. – И я, между прочим, уж который год первое место по колхозу держу!

Еще бы ему первое место не удерживать, коль он единственный тут остался.

Миша Каратаев, чуя добычу, радостно засуетился. Сначала он велел оператору снять знатного комбайнера на фоне Доски почета. Потом дал в руки Волобуеву шариковую ручку и попросил того на графике продемонстрировать, как растут показатели уборочной страды. Пользуясь ручкой как указкой, Волобуев продемонстрировал собственные успехи. Потом его снимали за штурвалом комбайна. Потом в его собственной мастерской за верстаком. Потом вывезли в поле, поставили среди сорняков и заставили сначала задумчиво смотреть вдаль, а после предложили сорвать сорняк и любовно потереть его в ладонях, будто это не сорняк был вовсе, а налитый хлебный колос. Единственное, что не нравилось Мише Каратаеву, так это пластырь на щеке у комбайнера-героя.

– Поранился, – объяснил случившееся с ним несчастье Волобуев. – Фотокарточку свою новую на Доску почета вешал да со стремянки-то и упал.

Каратаеву это обстоятельство так понравилось, что он попросил Волобуева все слово в слово повторить перед видеокамерой. Волобуев не стал капризничать и повторил.

Миша Каратаев был в восторге. Ехал он сюда наудачу, а обернулось вон как. Любо-дорого будет смотреть. Этот комбайнер – настоящая находка.

– А что? – спросил Миша у Антона Николаевича, деликатно отведя того в сторонку. – А есть ли еще у вас в районе такие люди, чтоб значит…

Он сделал неопределенный жест рукой. Антон Николаевич его очень даже понял.

– Конечно! – ответил он с готовностью и даже руку к сердцу приложил. – Да сколько угодно, дорогой вы мой! Да хоть тот же Шмудяков!

– Кто, простите? – воззрился на него Миша.

– Шахматист наш! Очень известная фигура! С ним сам товарищ Каспаров советуется!

– Неужели? – посмел не поверить Миша. – Каспаров? Тот самый?

– Честное благородное слово!

– И каким же, извиняюсь, способом товарищ Каспаров с товарищем Шмудяковым, простите… э-э… советуется, так сказать?

– В письмах!

– В письмах?

– Именно! Он письма Шмудякову шлет.

– Вы их видели?

– Кого?

– Письма эти.

– А как же!

– И что – настоящие?

– Настоящие! В конверте! С марками! Все как положено!

Каратаев посмотрел на собеседника с сомнением, но возражать не стал. Посмотрел на часы. Время еще было.

– Хорошо, едем к этому вашему шахматисту, – определился он.

Комбайнер Волобуев еще пытался пригласить гостей в дом и отобедать, но Миша рвался в бой и отказался, пообещав, впрочем, заехать как-нибудь в другой раз.

Волобуев провожал их до самой машины, долго жал всем по очереди руки и спрашивал, когда его покажут по телевизору. Ему сказали, что скоро. Расстались друзьями.

* * *

По разбитой дороге добирались почти целый час.

– Его в центр приглашали переехать, – рассказывал Антон Николаевич. – Шмудякова нашего, значитца.

– В Москву, что ли?

– Почему же в Москву? – вроде даже обиделся Иванов. – В Рязань!

– А-а, – протянул осторожный Миша Каратаев. – Понятно. А он что?

– Отказался! – с гордостью произнес Иванов, давая понять, что иначе его земляк поступить и не мог.

– Почему?

– А вот такой он у нас! – сказал с еще большей гордостью Антон Николаевич. – Да вы и сами увидите.

Деревня, в которую они в конце концов приехали, производила не столь скорбное впечатление, как та, в которой один-одинешенек жил окончательно спятивший бывший знатный комбайнер Волобуев. Здесь дома не были заколочены, на единственной пыльной улице прогуливались куры, а за машиной с телевизионщиками долго гнался пес – облаивал машину и все норовил укусить ее за колесо.

Подъехали к дому знатного шахматиста.

– Только вы это! – вдруг всполошился Антон Николаевич. – Вы с шахматами-то как? Дружите?

– Не то чтобы очень, – честно признался Миша.

А его спутники и вовсе промолчали, что совсем уж повергло Антона Николаевича в уныние.

– Да вы что! – сказал он в сердцах, да еще и с таким осуждением, будто его спутники только что признались ему не в шахматной безграмотности, а в пристрастии к какому-то смертному греху. – Он с вами и говорить не станет! Если ему только признаться, что с шахматами дружбы никакой не имеешь…

– Спокойно! – объявил Миша, заметно внутренне подобравшись при этом. – Надо в шахматы уметь – будем уметь! И не в таких переделках бывали!

Его ничто не могло выбить из колеи. Снимая свои репортажи, он нырял в прорубь с ледяной водой, вступал в ряды коммунистической партии и даже ел живых червей, которые были длинные и белые, как макароны, – это он так иллюстрировал собственный рассказ о быте и нравах какого-то очень отсталого племени. А тут всего-навсего какие-то шахматы. Подумаешь!

– Хорошо, – вздохнул Иванов. – И все-таки вы поосторожнее с ним. Он на почве шахмат совсем больной.

Подумал немного.

– А может, лучше к Полузверскому поедем? – предложил он вдруг.

Телевизионщики переглянулись.

– К кому, простите? – уточнил Миша Каратаев.

– У нас в одной деревне гармонист живет. Полузверский его фамилия. То есть это не фамилия, конечно, а псевдоним. А настоящая у него фамилия Недогоняев. Ну как такую фамилию на афишу?

– А он выступает где-то, что ли?

– А как же! – воодушевился Антон Иванович. – В клубе местном. Большой успех имеет. Вам понравится, вы увидите. Он и в программе «Играй, гармонь!» участие принимал. Его по телевизору показали, а потом еще повтор был. Давайте к нему поедем? – вдруг просительно заключил Антон Николаевич.

– А Шмудяков? – напомнил Миша.

– Да ну его! Беспокоюсь я чего-то!

– Э-э, нет, – сказал на это Миша. – Уже ведь приехали. И что же теперь – уезжать? Нет, давайте уж сначала с шахматистом пообщаемся.

– Давайте, – вздохнул Антон Николаевич.

Вышли из машины, Иванов первый протопал по дорожке. Но на крыльцо не взошел, остановился и громко позвал:

– Шмудяков! Ты дома?

Очень скоро распахнулась дверь, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он быстро скатился с крыльца, сунул Иванову свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес:

– Здравствуйте, товарищи!

Обомлевший от неожиданности Миша Каратаев потрясенно наблюдал за происходящим. Он готов был голову дать на отсечение – с этим мужичком он расстался всего какой-нибудь час назад, и тогда фамилия этого человека была Волобуев.

– Ах, товарищи! – выпалил совершенно счастливый Волобуев-Шмудяков. – Вы и представить себе не можете, что я только что сотворил! Я же нашел решение! Позиция Нимцова-Шонефельда! Ведь считалось, что решения нет! А оно есть! Я нашел! Нашел!

На радостях он привстал на цыпочки и поцеловал Мишу Каратаева в губы. У Миши отвисла челюсть. Шмудяков этого даже не заметил.

– А ведь еще одно решение есть! – вдруг воскликнул он. – Есть! Ах ты, господи!

Схватился за голову и умчался в дом – записывать.

– Видите? – значительно сказал Антон Николаевич. – Я ведь вас предупреждал!

– А-а… Э-э, – произнес совершенно деморализованный Миша.

– Что вы сказали?

– Э-э, – протяжно озвучил собственноручную растерянность Миша. – Э-э-это кто?

– Шахматист наш, Шмудяков. Я вам про него рассказывал.

– А там? – спросил Миша, безвольно тыча пальцем куда-то в горизонт.

– Где?

– Ну, комбайнер, в смысле.

– Волобуев?

– Ну да!

– А что такое с Волобуевым? – озаботился Антон Николаевич.

– Они что – братья?

– Кто?

– Ну, эти. Волобуев и Шмудяков этот.

– Да вы что? – сказал Иванов. – Какие же они братья!

– Ну, похожи!

– Разве? – очень искренне удивился Антон Николаевич.

Должен вам сказать, что эту свою искренность он целую неделю репетировал под моим чутким руководством и теперь у него все так естественно получалось – не подкопаешься.

– Похожи, – растерянно подтвердил Миша и даже обернулся к своим спутникам, ища у них поддержки, но и на них искреннее удивление Антона Николаевича Иванова произвело столь сильное впечатление, что они уже не были уверены ни в чем!

Миша Каратаев злобно потер виски, будто у него очень некстати разболелась голова.

– Ну, хорошо, – пробормотал он. – Ну, пусть они не братья. Ведь не братья?

Глянул на Иванова испытующе.

– Не братья, – подтвердил тот. – И даже не родственники.

– А это вот откуда? – ткнул себя в щеку Миша.

– А что там у вас? – всмотрелся в его щеку Антон Николаевич. – Что-то я ничего там не вижу.

– Да не у меня! – сказал с досадой Миша. – У шахматиста этого, черт бы его побрал!

– А что там у него?

– Пластырь! – сказал Миша. – Один к одному как у комбайнера! Пластырь-то откуда?

– Не знаю, – пожал плечами Иванов. – Хотя можно спросить, конечно. У самого Шмудякова, значитца.

А сам Шмудяков, до невозможности похожий на спятившего комбайнера Волобуева, уже появился на крыльце, радостно потирая руки. Он спустился по ступенькам, блаженно улыбаясь каким-то своим шахматным мыслям и явно не замечая гостей. Он, наверное, забыл об их присутствии и запросто прошел бы мимо, кабы Иванов не ухватил его за рукав. Шмудяков встрепенулся, и взгляд его обрел некоторую осмысленность.

– Тут вот товарищи интересуются, – сказал ему Иванов. – Пластырь-то у тебя на щеке откуда?

Услышав про пластырь, шахматист Шмудяков почему-то зарделся и даже опустил очи.

– Это я шахматами, – ответил он, сильно при этом смущаясь. – Конкретно – ферзем. Упал я на него, в общем.

– Это как? – не понял Иванов, а вместе с ним и все остальные присутствующие.

– Партию товарища Каспарова разбирал. Ну ту, которую он в Линаресе выиграл. Засиделся я допоздна, время уж совсем ночное было, меня на сон потянуло, заснул я за доской, в общем, да об доску-то лицом и шмякнулся, а на доске стоял ферзь, его к тому времени товарищ Каспаров еще проиграть не успел…

– А вот про товарища Каспарова, – прервал его речь бесцеремонный репортер Каратаев. – Вы с ним в переписке, как я слышал, состоите?

– Очень даже состою! – с готовностью подтвердил Шмудяков.

– Можно взглянуть?

– Так вы тоже по шахматной части? – несказанно обрадовался Шмудяков и даже с чувством пожал Мише руку. – Ну, ведь сразу же в вас видно умного человека! Вы в каком последнем турнире участвовали?

– В московском, – уклончиво ответил Миша.

– Это турнир «Шахматная Москва»?

– Угу, – на всякий случай согласился Каратаев.

– Ах ты, господи! – восхитился его собеседник. – Ну, надо же! И как вам Леша Широв?

– На уровне, – кивнул Миша.

– А Толя Карпов?

– По-прежнему свежо играет, – немного осмелел Каратаев.

– Да, рано его еще списывать, – тут же согласился с ним Шмудяков. – Вот вы только посмотрите, как он в предпоследней партии преобразился! Никто ведь не ожидал!

– Кроме меня, – скромно сообщил стремительно борзеющий Каратаев.

– Неужто вы предвидели?! – прижал руки к груди Шмудяков и посмотрел на своего собеседника будто бы с благоговением.

– Это было очень просто, согласитесь, – со скромностью гения пожал плечами Миша. – Так я насчет писем, – напомнил он.

– Да-да-да, – засуетился Шмудяков и умчался в дом, увлекая за собой пылевой вихрь.

Миша задумчиво посмотрел ему вслед.

– Все-таки я не понимаю, – сказал он. – Как такое может быть? Ну ведь это же он! Он!

Повернулся к Антону Николаевичу. Тот состроил понимающую гримасу, демонстрируя готовность без промедления ответить на любой вопрос.

– Один к одному! – сказал Каратаев. – Прямо близнецы-братья! А?

– Никак нет! – по-военному четко ответил Иванов.

– Да как же нет! – взъярился Каратаев, потому что согласиться с Антоном Николаевичем означало признаться в собственном слабоумии и тяжком психическом расстройстве. – Похожи! Я вам говорю – похожи! А?!

Обернулся к своим спутникам-телевизионщикам. Те неуверенно, но закивали. Вроде и Иванову, как местному жителю и вообще местному начальству, готовы были верить, но и состояние Миши Каратаева они видели и уже не ждали от Миши ничего хорошего. Иванов этот тут останется, с него взятки гладки, а им с Мишей еще в Москву возвращаться и там работать, а как с ним работать, если его уже хоть сейчас сразу в Кащенко, и никакой консилиум психиатров собирать даже не надо, все видно невооруженным глазом.

– Вот! – воодушевился поддержкой товарищей Каратаев. – Я же говорю! И не надо из меня идиота делать!

Он так обозлился, что от него чего угодно можно было ожидать. Но на месте событий, к счастью, снова появился шахматист Шмудяков. В руках он бережно нес перевязанную неопрятной веревочкой пачку писем.

– Мы тут с товарищем Каспаровым кое-какие вопросы обсуждаем, – сообщил он с тихой гордостью, которая обычно присуща городским сумасшедшим. – Вам будет интересно.

Миша резким движением взял пачку писем, нервно развязал веревку. Шмудяков смотрел на пачку так, будто это был как минимум ларец с сокровищами Марии Медичи. Но Каратаев, уже прошедший в этой жизни и Крым, и Рим и не привыкший верить на слово абсолютно никому, первым делом изучил оказавшийся сверху конверт. Кому: понятно кому, Шмудякову. Вот адрес его. От кого: от Каспарова Гарика, город Москва, улица Ленина, дом четыре, квартира один. Тень сомнения легла на чело Миши. Он с особым пристрастием изучил почтовые штемпели. Сделанное им открытие окончательно его обескуражило. Судя по штемпелю, письмо отправлялось из райцентра. Из того самого, откуда как раз и приехал Миша Каратаев в сопровождении представителя местной администрации по фамилии Иванов. Мише уже все было понятно. Но он все-таки спросил:

– Так это Каспаров вам прислал? Да?

– Лично Гарик! – с готовностью подтвердил лживый шахматист Шмудяков.

– Ну давайте почитаем, что ли, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, предложил Каратаев.

Вытащил из конверта листок бумаги с неровно оборванным краем, с жировыми пятнами и следами куриного помета. На листке неаккуратным почерком было написано: «Здрастуйте, дарагой таварищ Шмудикоф я очинь был рат прачитать тваё письмо откуда я взял многа интереснава асобина для будусчий фстречи с Карпавым и ево бандай который у мене уже вот где в пиченках сидят и ноги свесили дарагой таварисч Шмудикоф если ба не ты и ни твая помащь в падгатовки к мачам ябы ни знал чиво мне с етим Карпавым и делать а с тваей помасчью таварищ Шмудяков я их перемагну и выграю и тада ужо мы с табой встретимся и выпим тваво самогону за вашу и нашу пабеду…» Репортер Каратаев оторвался от столь увлекательного текста и спросил печально:

– От Каспарова, говорите, письмо?

– От Каспарова! – подтвердил шахматист Шмудяков с видом человека, которому отступать уже все равно некуда, и хоть ты режь его на куски, а все-таки письмо это от Гарика Каспарова и ни от кого другого.

– Саша! – с тихой яростью в голосе сказал Каратаев своему оператору. – Давай-ка сюда камеру! Ох, мы сейчас сюжетец снимем!

Пока оператор нес камеру, Миша Каратаев допрашивал лжешахматиста, уже особо с ним не церемонясь.

– А вы с Волобуевым, случайно, не знакомы? – спрашивал он.

– Это с каким таким Волобуевым? С гроссмейстером? – валял ваньку Шмудяков, жутко похожий на того самого Волобуева.

– Ага, – благосклонно кивал стремительно укрепляющийся в собственных подозрениях Миша. – Он вроде как гроссмейстер, но все же комбайнер.

– Это как? – старательно изображал непонимание Шмудяков.

– А вот так! – в тон ему отвечал все более озлобляющийся Миша.

Оператор уже установил свою камеру. Шмудякова сначала сняли просто на фоне его дома. Потом снова на фоне дома, но уже с пачкой писем в руках. Потом обозленный Миша заставил Шмудякова перед камерой читать одно из каспаровских якобы писем. Потом снимали те письма крупным планом, Миша Каратаев особенно настаивал на том, чтобы отчетливо были видны уличающие бедного Шмудякова почтовые штемпели. Затем прошли в дом и дальше снимали уже там. Шмудяков за шахматной доской. Шмудяков читает шахматный справочник. Шмудяков расставляет фигуры. Шмудяков собирает фигуры.

Коварный Миша Каратаев уже знал, как он закончит эту съемку. Только ждал наступления подходящего момента. И дождался. Когда казалось, что все уже позади и все отснято, но камера все еще была включена, Миша, который понимал, что его дурачат и этот чертов Шмудяков, конечно же, никакой к едреной фене не Шмудяков, потому что не бывает на белом свете людей со столь нелепыми фамилиями, так вот все понимающий Миша голосом тихим и на первый взгляд даже доброжелательным вдруг сказал:

– А на паспорт ваш можно взглянуть, товарищ Шмудяков?

– Паспорт? – дрогнул шахматист-комбайнер.

– Паспорт! – мстительно подтвердил Миша.

– А зачем?

– А затем! – возликовал в душе радующийся собственной прозорливости Миша.

Он просто хотел снять крупным планом паспорт этого негодяя. Который его, Мишу, вздумал морочить. Снять те страницы, где вклеена фотография владельца паспорта и вписана его фамилия. Не Шмудяков там написано. Что-то другое. Волобуев, к примеру. Но никак не Шмудяков.

Был принесен паспорт. Миша встал перед объективом камеры, раскрыл паспорт…

Его проблема была в том, что он даже не подозревал о нашей причастности ко всем этим событиям. Он и подумать не мог о том, что подготовка была очень тщательной. Потому-то столь сильным оказалось пережитое им потрясение.

– Ша, – сказал в камеру Миша. – Шу… Шму…

– Миша! – позвал его не на шутку перепугавшийся оператор.

– Шму, – отозвался бедный Миша.

Он не привык проигрывать. А тут вот случилось.

– Самогону! – распорядился многоопытный Иванов, перевидавший на своем веку множество самых разных гостей. – Быстро!

Шмудяков, на самом деле оказавшийся Шмудяковым, сбегал в другую комнату и принес оттуда бутыль мутного самогона. Мише налили полный стакан. Он выпил и сильно закашлялся. Его вывели из дома и усадили в машину.

– Ну что, возвращаемся в райцентр? – спросил у него Иванов, участливо заглядывая в глаза.

– Не-е-ет! – замотал головой Миша, явно зациклившийся на какой-то одной мысли. – Едем дальше! У нас там еще какой-то зверский баянист!

– Гармонист Полузверский, – кивнул Антон Николаевич.

– Вот к нему и едем! – распорядился Миша.

Но прежде он вытребовал у водителя карту здешних мест и велел показать ему на карте, где тот Полузверский проживает. Ему показали нужную деревню.

– А где мы сейчас находимся? – спросил Миша.

Ему показали. Он прикинул на глазок. Получалось километров тридцать. Отрезок дороги, соединяющий две деревни, был прямой, как стрела.

– Другая дорога туда есть? – спросил у Антона Николаевича Миша, подозрительно кося при этом взглядом в сторону Шмудякова.

– Нету, – ответил Иванов. – Тут справа болото и слева болото.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Миша, окончательно уяснив для себя, что уж гармонист Полузверский ни за какие коврижки не окажется до неправдоподобия похожим ни на комбайнера Волобуева, ни на шахматиста Шмудякова, потому что встречи с третьим подряд близнецом Миша мог бы уже и не пережить без того, чтобы не пошатнулось его душевное здоровье.

Все, кроме Миши, попрощались со Шмудяковым. Миша старательно отворачивался и даже не подал руки. Так он и уехал – обозленный и пьяный.

* * *

В дороге Миша все торопил водителя и раз за разом оглядывался, будто ждал погони. Обойти себя на этой дороге он не позволил бы никому. Попытайся кто-то пойти на обгон – Миша запросто мог бы дать команду сбросить торопыгу в кювет. Так он боялся приехать на место и вдруг обнаружить там гармониста Полузверского, чрезвычайно похожего одновременно на Шмудякова и Волобуева.

– Этот Полузверский гармонист, конечно, знатный, – рассказывал тем временем Антон Николаевич Иванов. – И по телевизору его показывали, и вообще. Еще раньше, когда социализм был, значитца, он грамоты брал для нашего района, ну прям как билеты для проезда в автобусе покупал – одну за другой.

– А вот вы мне скажите, – с настойчивостью обратился к нему нетрезвый Миша. – Он в смысле телегеничности – как?

– Что-то я вас не понимаю, – признался Антон Николаевич.

– Ну вот лицом он… С ним все нормально, да? По телевизору его можно показывать?

– Да лицо как лицо! – разволновался Антон Николаевич. – Не без приятственности, конечно. Даже вроде и симпатичный. Одно слово – артист!

С гордостью сказал. Но Мише требовались подробности.

– А он… э-э… не похож?

– В смысле? – проявил тугодумие Иванов.

– Ничего общего у него нет с этими двумя? – решился наконец спросить напрямую Каратаев. – Ну, которых мы снимали до этого. Ну, комбайнер, в общем, и этот чертов шахматист.

– А-а! – понимающе протянул Антон Николаевич. – Не-е. Ну как же он будет похож? То комбайнер, а то гармонист.

Ему самому все это, наверное, представлялось достаточно убедительным.

Приехали в деревню.

– Вот здесь, – подсказал Антон Николаевич водителю. – У этого вот дома.

Он же первым и вышел из машины, стукнул в низкое оконце, крикнул:

– Полузверский! Принимай гостей!

Гармонь, до той поры заливающаяся в доме, тотчас смолкла. Шаги послышались, дверь распахнулась, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, хотел привычно сунуть Иванову свою сухую ладошку для приветствия и непременно при этом отрывисто произнести свое неизменное «Здравствуйте, товарищи!», но не успел, потому как был на полпути перехвачен помрачневшим донельзя Мишей Каратаевым. Миша ухватил гармониста за руку, притянул к себе и сказал недобро:

– Привет!

Когда разговаривают с человеком таким тоном, то в следующие тридцать секунд его уже просто расстреливают на месте без суда и следствия, а после даже не закапывают – так и оставляют лежать на пыльной земле.

– Здравствуйте, товарищи, – упавшим голосом пролепетал в ответ гармонист Полузверский.

– Как же ты, гад, опередить нас смог? – осведомился Миша, еще больше мрачнея, хотя куда же было больше.

– Ась? – совсем уж расстроился гармонист.

– Это товарищи к тебе приехали из Москвы! – попытался приободрить его Иванов.

– Заткнись! – посоветовал ему Миша, даже не обернувшись. – Я вас, аборигенов чертовых, сейчас выведу на чистую воду!

На гармониста он смотрел уже с ненавистью.

– Фамилия твоя как?

– Ась? – снова попытался свалять дурака гармонист, очень похожий лицом на Волобуева и на Шмудякова одновременно.

Каратаев со злостью его тряхнул и повторил:

– Фамилия!

– Полузверский! – отрапортовал его явно перетрусивший собеседник. – То есть я, конечно, не совсем Полузверский, а вроде как Недогоняев, так что речь, как вы понимаете, идет о псевдониме.

– Паспорт! – не дослушав, потребовал Миша тоном милиционера, проверяющего документы у лиц кавказской национальности.

– Секундочку! – пискнул бедный гармонист и метнулся в дом.

Миша поспешил следом за ним, не оставляя своего подопечного без присмотра ни на мгновение.

Полузверский покопался в ящике комода и извлек наконец оттуда свой потрепанный паспорт. Миша поспешно раскрыл документ. Недогоняев Юрий Андреевич.

– Та-а-ак! – протянул Миша, стремительно деревенея лицом. – Оч-чень хо-р-рошо!

Хотя, глядя на него, трудно было поверить в то, что все действительно так уж хорошо.

– Ваньку валять надумали? – зло спросил Миша у Антона Николаевича Иванова, который тоже уже успел войти в дом. – Хиханьки да хаханьки? Веселую жизнь решили нам устроить? Разыграть московских гостей, да? Не любите москвичей? На посмешище выставили столичных телевизионщиков?

Никакого другого объяснения свалившимся на него неприятностям у Миши не было.

– Ладно! – сказал он, бешено вращая глазами. – Будет вам веселье!

Обернулся к замершему в ожидании дальнейших распоряжений оператору:

– Саша! Неси наш стратегический запас!

Оператор пулей слетал к машине и тот стратегический запас доставил. Четыре бутылки водки. Однодневная норма съемочной группы, пребывающей на выезде.

– Я не знаю, как вы все это проделываете, – сказал Миша, обращаясь то ли к гармонисту, то ли к Иванову, – но я точно знаю, что вот он, – ткнул пальцем в грудь гармониста так сильно, что тот едва не заплакал, – никакой не Полузверский, и не Шмудяков, и почти наверняка не Волобуев. И я, Миша Каратаев, гарантирую вам, что любая новая знаменитость вашего района, которую вы мне предъявите, уже не будет ни ухом ни рылом похожа на этого вот идиота!

Опять ткнул пальцем в гармониста. Тот не успел увернуться. Слезы брызнули из глаз. Бессердечный Миша налил полный стакан водки и протянул его гармонисту.

– Пей!

Перепуганный Полузверский выпил. Миша сразу же налил ему второй стакан.

– А закусить? – просительно промямлил гармонист.

– Обойдешься! – был ему ответ.

Миша сейчас смотрелся ученым-естествоиспытателем, ставящим самый важный научный эксперимент в своей жизни.

Когда Полузверский выпил и второй стакан, Миша тотчас налил ему еще.

– Что вы делаете! – всполошился Антон Николаевич, вспомнивший наконец, что он как-никак чиновник и лицо ответственное и если что случится на подведомственной ему территории – ему же потом и отвечать.

– Я знаю, что я делаю! – пробормотал в ответ Миша, который и сам до сих пор оставался в крайне нетрезвом состоянии.

Влив в бедного гармониста целую поллитровку, Миша взял тайм-аут. Пока алкоголь делал свое дело, Каратаев подступился к Антону Николаевичу.

– А что? – спрашивал он. – Есть ли еще в вашем районе какие интересные люди? Тракториста, шахматиста и гармониста мы уже посмотрели. Может, еще кто-то представляет интерес для столичных журналистов?

При этом в его глазах была такая испепеляющая ирония, что хотелось закрыть глаза, уйти за угол дома и там спрятаться, только чтобы не видеть этого взгляда.

– А как же! – пробормотал Антон Николаевич. – Вот журналист и есть как раз. Селькор.

– Какой такой селькор?

– Сельский корреспондент, – расшифровал Антон Николаевич. – Заметки в районную газету пишет. Очень это у него хорошо получается. Каждый номер с его материалом прямо с руками отрывают.

– Так-так! – нехорошо улыбался Миша. – Журналист! Интересненько было бы взглянуть!

В его голосе звучали уже неприкрытая издевка и торжествующие нотки человека, сумевшего поставить на место зарвавшихся аборигенов. Потому что гармонист Полузверский, он же комбайнер Волобуев, он же шахматист Шмудяков, уже дошел до требуемой кондиции и лыка не вязал. Он пьяно улыбался, лез ко всем целоваться и почти не держался на ногах. До достижения стадии полной неподвижности, в просторечии определяемой русским словом «дрова», ему оставалось каких-нибудь десять или пятнадцать минут, не больше. Миша уже видел, что напрочь выключил из игры этого хамелеона, и это обстоятельство наполняло его душу торжеством.

– Вот теперь можем отправляться к вашему журналисту, – сказал он Иванову необычайно ласковым голосом.

От той ласковости у Антона Николаевича почему-то мурашки побежали по коже.

– Да, – пробормотал Иванов едва слышно. – Можем, значитца, отправляться.

На него нельзя было смотреть без сострадания. Заигрался районный чинуша. Да не на того напал.

– Едем! – распорядился Миша.

Но ему требовались дополнительные гарантии. Что-то такое, что полностью исключило бы повторение былых неприятностей.

– А этого мы заберем с собой! – осенило Мишу.

– К-кого? – опешил Иванов.

– Гармониста вашего!

– Зачем?!

– Для надежности! – мстительно ответил ему на это Каратаев.

Это как во время демонстрации фокуса. Красавицу помещают в ящик, при этом ее руки продеваются в специальные отверстия в том ящике, чтобы зрители видели ее все время, а для пущей надежности девушку еще и приковывают к ящику цепью. Ну дальше, понятное дело, сам ящик помещают в прочную клетку, которую запирают на огромный амбарный замок, а ключ отдают зрителям, чтобы совсем уж никакого подвоха. Вы нечто подобное почти наверняка видели, что это я тут вам объясняю.

– В багажник его, – распорядился Миша. – С нами поедет!

Потерявшее какую-нибудь чувствительность тело сельского гармониста довольно бесцеремонно погрузили в багажник машины. Миша вполне дружелюбно похлопал по плечу Антона Николаевича:

– Едем, многоуважаемый прокуратор! Везите нас к вашему журналисту!

Иванов промямлил что-то беспомощное в ответ. Миша торжествующе засмеялся.

Выехали за деревню. Уже не с той стороны, с которой въезжали. И тут случилось то, что можно было расценить не иначе как конфуз. Дорога взбежала на пригорок и почти сразу нырнула вниз, но в это единственное мгновение, которое машина переваливала через вершину, взорам пассажиров вдруг открылась огромная поляна справа по ходу, а на той поляне – замерший в неподвижности и будто затаившийся вертолет. Он мелькнул и исчез, его прикрыли деревья, но и одного-единственного мгновения оказалось достаточно для того, чтобы, во-первых, тот вертолет увидеть, а во-вторых, в доли секунды все понять. То есть в первое мгновение Миша Каратаев и его товарищи выдохнули одновременно:

– Вертолет!!!

И в тот же миг, взглянув друг на друга, они обнаружили, что подумали об одном и том же. Это был миг озарения. Момент истины.

Миша засмеялся. Могло показаться, что это смех безумца, если бы на самом деле это не был смех выздоравливающего человека.

– Так вот оно что! – говорил он сквозь смех и вытирал слезы. – Вертолет! Ну правильно! Я все никак не мог понять, как тот гармонист-шахматист умудряется впереди нас очутиться! А он на вертолете! «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино!» Ха-ха-ха! Ну и кино! Ну и придумщики! Ну и зачем вы все это затеяли?

Вопрос был обращен к Иванову, но ответа от него сейчас невозможно было дождаться. Антон Николаевич сидел красный, как вареный рак, и одно это уже являлось для Миши Каратаева стопроцентным подтверждением того, что все правильно он понял с этим вертолетом.

– А знаешь! – сказал он с чувством и даже приобнял Антона Николаевича. – Я ведь и тебя сниму, пожалуй. Ух, и репортаж у меня получится! Публика будет визжать от восторга, – очень кстати вспомнилась ему фраза из старого фильма.

– Не надо меня снимать, – вяло попытался отмахнуться Антон Николаевич.

– Нет, надо! – засмеялся Миша.

Он был совершенно счастлив сейчас. Разгадал этот чертов ребус, а то уж совсем было подумал, что сходит с ума. А вот и не сходит! И не с ума! Раскусил он этих прохиндеев!

– Будешь главным героем моего репортажа, – пообещал Каратаев, на радостях легко переходя на «ты».

По Антону Николаевичу было видно, что никаким главным героем он становиться не хочет, но не знает, как ему сей печальной участи избежать. Вздыхал и маялся, бедолага.

– Ничего! – утешал его Миша. – Все будет чики-чики!

Очень скоро дорога снова взбежала на пригорок, и взорам пассажиров открылось огромное, от края до края, поле, а посреди того поля – маленькая деревенька. И никаких вертолетов поблизости.

– Здесь? – поинтересовался Миша.

– Здесь, – вздохнул собственным печальным мыслям Антон Николаевич, который был сейчас мрачнее тучи.

– Дом какой?

– Слева по улице. Третий от края.

Дом как дом. Тут все такие.

У Миши Каратаева настроение настолько улучшилось, что он из машины выскочил первым. Только и успел спросить у Антона Николаевича:

– А как фамилия этого вашего селькора?

– Петров.

– Петров! – восхитился Миша, быстрым шагом направляясь к дому.

Как же славно, что просто Петров, а не Волобуев там какой-нибудь или вовсе Полузверский, прости господи!

– Эй! – весело закричал воспрянувший духом Миша. – Товарищ Петров!

И посмотрел на Антона Николаевича победно. Честно говоря, он даже не был до конца уверен в том, что кто-нибудь из дома выйдет. Потому что главное действующее лицо всех предыдущих розыгрышей в совершенно бесчувственном состоянии сейчас покоилось в багажнике машины, а потому что-нибудь предпринять никак не могло.

Но дверь все-таки распахнулась, и из дома на крыльцо ступил вертлявый мужичок с по-ленински хитрым прищуром карих глаз, неаккуратно причесанными вихрами на голове и несвежим квадратиком пластыря на правой щеке. Он бодро скатился с крыльца, сунул потрясенному Мише Каратаеву свою сухую ладошку для приветствия и отрывисто произнес:

– Здравствуйте, товарищи!

Собственно, ради одного только этого момента нам и стоило весь розыгрыш затевать. Потому что Миша сейчас выглядел таким непосредственным – ну хоть делай с него иллюстрации для медицинской монографии о проблемах амбулаторного лечения прогрессирующего слабоумия. Челюсть отвисла, и глаза глядят вразнобой. Он смотрел на селькора Петрова так, будто того еще на прошлой неделе схоронили, а он вот ни с того ни с сего вдруг ожил и даже своим ходом прибыл в родную деревню. И все спутники Миши точно так же смотрели на селькора. То есть понимали, что коллективно сходят с ума, да только стеснялись в этом признаться.

– Да, – пробормотал Миша. – Сплошной дефицит бюджета, да и только.

Его бы никто из окружающих не понял, если бы они, окружающие, не были бы точно такие же, как сам Миша. С ума сходили одновременно и потому понимали друг друга. А что тут непонятного? Дела плохи, а будут еще хуже.

Миша неверной походкой направился к машине. Он еще надеялся, что этот чертов Полузверский каким-то непостижимым образом его снова обвел вокруг пальца. Но чуда не случилось. Когда Миша открыл багажник, Полузверский обнаружился именно там. Он спал и даже пускал во сне пузыри. А рядом с машиной стоял селькор Петров, как две капли воды похожий на Полузверского. Понять все происходящее было никак невозможно. Легче было пойти и утопиться.

– Да что же это они – клонированием тут у вас размножаются, что ли? – пробормотал совершенно деморализованный Миша, с ненавистью глядя то на спящего в багажнике машины гармониста, то на селькора.

– Женя! – затрясла меня за плечо Светлана. – Жень, выйди к нему, а не то окончательно спятит, и ты же потом будешь виноват!

Мы с ней наблюдали за происходящим из одного из окон дома «селькора Петрова». Из соседнего окна вел съемку наш оператор.

– Евгений Иванович! Пора бы выйти, в самом-то деле! – поддакнул он. – Они же нас и так потом живьем съедят за такие шутки!

Я и вышел. Появился на крыльце дома с жизнерадостной улыбкой на лице и произнес короткую речь, которой мы традиционно завершали каждый свой сюжет, – что вот, мол, так уж устроена жизнь, ежесекундно с нами непосредственно что-нибудь случается, да и вокруг нас происходят самые различные события, и если они с вами действительно происходят, эти самые события, то не надо вертеть головой по сторонам в поисках скрытой камеры, думая, что вы вдруг стали героем программы «Вот так история!», а надо действовать и что-то предпринимать, потому что очень даже может быть, что как раз в вашем случае мы вовсе ни при чем и на этот раз вам предстоит выпутываться самостоятельно.

Всю эту белиберду Миша Каратаев выслушал в полной неподвижности и с таким проникновенным выражением на лице, будто именно в эти секунды ему наконец и открылась Истина. Если бы я сейчас объявил о создании нового учения, Миша несомненно стал бы первым и самым верным моим последователем.

Я подошел и похлопал его по плечу. Миша вздрогнул и очнулся.

– Колодин! – пробормотал он врастяжку.

Ну вот и произнес наш маленький первое слово. Растет карапуз на радость папе с мамой.

– Колодин! – повторил он, будто пробуя мою фамилию на зуб. – Но как это, а?

Он повел рукой вокруг.

– Ведь вертолет, правда?

– Правда, – подтвердил я его догадку.

– А это вот? – он ткнул пальцем в направлении «селькора Петрова».

– Братья-близнецы, – сказал я.

Миша блаженно заулыбался и обнял меня.

– Знаешь, Женька, – проникновенно сказал он. – Я раньше все никак понять не мог, почему люди, которых ты разыгрываешь, не убивают тебя немедленно, в первую же секунду, едва только ты появляешься в кадре. И только теперь я понял. Я на своей шкуре это испытал. Я-то уж подумал, что с ума схожу и хоть иди и топись. А вот ты появился – и топиться уже не надо. Потому что оказалось, что это всего лишь розыгрыш. И я уже счастлив, очень тебе благодарен, и вообще я тебя жутко люблю!

На этих словах он чмокнул меня в щеку. Эк его развезло с одного-то стакана самогона! А сказал он хорошо. Мы его речь дадим в завершение нашего сюжета полностью, без изъятий.

* * *

Вертолет прилетел за нами ближе к вечеру. Мы пьянствовали с жителями деревни и, не скупясь, раздавали автографы, столь немудреным способом выражая им свою благодарность за то, что они не мешали нам снимать этот розыгрыш и тем самым играли за нас. Миша автографы раздавал вместе со мной, потому что личностью в этих местах он оказался известной и популярной, что окончательно вернуло ему хорошее настроение. Единственное, что его печалило, – это его собственная сорвавшаяся съемка.

– Эх, Колодин! – говорил он мне, без особого, впрочем, упрека. – Подкузьмил ты меня, елы-палы!

И лез при этом брататься, демонстрируя всем, как крепка и по-братски трогательна дружба меж телевизионщиками. На самом-то деле он досадовал, конечно, но тщательно это скрывал. Телевизионщики – это такие люди, которые разыгрывают друг друга постоянно, но горе тому, кто, будучи разыгранным, даст слабину и продемонстрирует окружающим, насколько он уязвлен и раздосадован. Что бы там ни случилось, ты просто обязан улыбаться во все свои тридцать два зуба, а иначе – репутация слабака и постоянная отныне роль разыгрываемого, что неприятно, без сомнения.

К вертолету нас провожали всей деревней. Часть нашей съемочной группы уехала двумя машинами, а остальные возвращались в Москву на арендованном нами вертолете. Мишу и его группу мы взяли с собой – в качестве компенсации за потраченный ими фактически впустую день. Правда, в какой-то момент сильно нетрезвый Миша решил было остаться, поскольку у него наметилась крепкая дружба с одной из прелестных здешних пейзанок и Мише явно уже грезилось о большой и светлой любви, но тут из соседней деревни на раздолбанном мотоцикле прибыл ухажер той самой пейзанки. Миша прикинул, что росту в том добром молодце никак не меньше двух метров, а такими кулаками, как у добра молодца, можно бетонные стены пробивать, даже не пользуясь перфоратором, и он благоразумно забрался в вертолет, сделав вид, что очень кстати вспомнил о неотложных делах, поджидающих его в Москве.

Вертолет поднялся в воздух. Мы видели, как внизу улюлюкает и машет руками деревенская общественность, потом толпа осталась где-то позади, мы пролетели над деревней, дальше уже были лес и поля, я какое-то время еще поглядывал в иллюминатор, но очень скоро меня потянуло на сон, и я уже готов был погрузиться в объятия Морфея, как вдруг почувствовал, что наш вертолет стал резко снижаться. Я встрепенулся и выглянул в иллюминатор. Мы действительно снижались. Под нами было поле, а чуть в стороне, метрах в трехстах, виднелась какая-то деревня.

Вертолет приземлился, и пилот тотчас же выключил двигатель. Гул прекратился, только свистели лопасти винта, постепенно замедлявшего бег. Все встревоженно переглядывались.

– Что случилось? – громко спросил кто-то.

– Аварийная посадка, – ответил пилот. – Будем разбираться.

* * *

Случившееся не произвело ни малейшего впечатления только на администратора нашей группы Илью Демина. Он как спал, так даже и не проснулся.

– Крепкие у него нервы, – сказала Светлана.

– Просто он выпил больше нашего, – ответил на это Миша Каратаев.

Его точка зрения была мне ближе, но я вмешиваться в спор двух умных людей не стал.

Пилоты сказали, что, по всей вероятности, ничего особенного не произошло и дело только в том, что беспричинно сработал один из датчиков, но им еще требовалось время на то, чтобы досконально все проверить. Мы покинули чрево вертолета, тем более что отсидеться нам никак не удалось бы, поскольку от деревни уже примчался авангард местных жителей в лице ватаги ребятишек. Для них и сам вертолет представлял немалый интерес, но, когда появились мы, внимание малолетних аборигенов тотчас же переключилось на нас. Меня узнали первым.

– Дядя Женя Колодин! – завопил один из пацанов.

Толпа ребятишек прихлынула. Чумазые рожицы малолетних телезрителей лучились восторгом. Мальчишка, узнавший меня первым, повис на мне и лепетал счастливо.

– Дядя Женя! – сказал мальчуган. – А вы помните меня?

– Нет, – честно признался я.

– Вы к нам в гости приходили.

– Неужели? – удивился я безмерно.

В этих местах я сегодня оказался впервые в жизни.

– Приходили! – уверенно сказал пацан. – Вы – друг дяди Ильи.

Я дрогнул и воззрился на своего малолетнего собеседника. Я-то думал, что он меня по телевизору видел и потому считает меня своим знакомым, как считают меня знакомым десятки миллионов российских телезрителей, а на самом деле оно вот как обернулось!

– А как твою маму зовут? – спросил я, уже понимая, какой сногсшибательный фокус только что подбросила мне судьба-индейка.

– Мария, – сказал мальчишка.

Просто Мария! Кто бы мог подумать! Я схватил мальчишку в охапку и бросился к вертолету. Демин спал, пьяно при этом похрапывая.

– Илья! – заорал я. – Подъем!

Я даже отвесил ему пару тумаков, чтобы он поскорее пробудился. Демин открыл глаза. И у Ильи тотчас сделалось такое же лицо, какое несколько часов назад было у Миши Каратаева – когда я вышел к Мише и он наконец понял, что все происходящее с ним – это розыгрыш. Демин протрезвел в одно мгновение – клянусь!

– Гришка! – выдохнул он.

– Дядя Илья! – заскулил от счастья пацаненок и прилип к деминской груди.

– Откуда? – бешено вращал глазами Демин. – Как он тут оказался?

Еще бы! Демин спал и в ус не дул, а я его разбудил и преподнес такой сюрприз. Но главный сюрприз, как я подозревал, поджидал нас впереди.

– Гриша! – ласково сказал я мальчику. – А вы все здесь, да?

– Ага! – беспечно подтвердил он.

– Ты понял? – сказал я Демину. – Они нашлись, Илья. Они здесь. Кто бы мог подумать, елы-палы!

* * *

Миша Каратаев никак не мог взять в толк, что здесь происходит. Только что выяснилось, что с вертолетом ничего страшного не случилось и можно было бы лететь дальше, и вдруг какая-то Просто Мария и невероятный переполох, связанный с этой неведомой Мише женщиной. Пришлось объяснять.

– Год назад она входила в число десяти человек, которые стояли во главе финансовой пирамиды, – сказал я. – Пирамида была не слишком многочисленная, но деньги там крутились большие, потому что вступительный взнос составлял пятьдесят тысяч долларов.

– Ты участвовал? – спросил меня Миша.

– Нет. Но собирался, – признался я. – Вовремя остановился, как оказалось – к счастью. Вскоре там все развалилось. Верхушка пирамиды разбежалась.

– С деньгами?

– Угадай с трех раз, – великодушно предложил я.

– Понятно, – кивнул Миша, и у него в глазах появился нездоровый репортерский блеск.

– Не советую влезать в это дело, – предостерег я Каратаева. – Когда еще была надежда спасти пирамиду, эти люди действовали очень решительно и даже не остановились перед убийствами.

Миша посмотрел на меня недоверчиво. Но у меня были козыри.

– Тебе нужны доказательства? – осведомился я.

– Неплохо было бы, – кивнул Каратаев.

– В таком случае обратись к Илье Демину.

– Почему именно к нему?

– Он был одним из тех, кого хотели убить.

– Но он же жив! – по-свойски подмигнул мне Каратаев.

– Жив, – не стал я отрицать очевидного. – Потому что вместо него по ошибке убили другого человека.

Миша заглянул мне в глаза, вдруг осознал, что я не шучу, и уже знакомый мне репортерский блеск в его взгляде пропал.

* * *

Препровождаемые ватагой ребятишек, мы отправились в деревню: Илья Демин, Миша Каратаев и я. Миша отправился с нами за компанию. Очень уж ему хотелось одним глазком взглянуть на подпольную миллионершу по имени Просто Мария.

Мальчуган, тот самый Гришка, который узнал меня среди пассажиров вертолета, привел нас к дому. По вытянувшемуся вдоль улицы длинному сплошному забору можно было судить о немалых размерах огороженного участка. Похоже, что при застройке объединили два, три, а то и все четыре домовладения. Над забором возвышался добротный двухэтажный дом, на фоне которого все остальные постройки в деревне представлялись всего-навсего жалкими курятниками. Гришка толкнул калитку, и нашим взорам открылся просторный двор. Там было много разновозрастной ребятни, прямо какой-то интернат. Мы с Мишей Каратаевым еще успели перекинуться парой фраз.

– Это дети Просто Марии, – шепнул я.

– Родные? – непритворно ужаснулся Каратаев.

– Приемные.

Он хотел еще что-то уточнить, но не успел. Нас уже увидели, и вся эта гомонливая орава бросилась нам навстречу.

– Дядя Илья! Дядя Женя! Дядя Илья! Дядя Илья! Дядя Женя! Дядя Илья! Дядя Илья!

Один сплошной вопль, в котором слов было уже не разобрать. Они повисли на нас гроздьями, даже на Мише Каратаеве, хотя и видели его в первый раз в своей жизни. Дверь дома распахнулась, и на крыльцо, привлеченная неожиданно возникшим шумом, выбежала женщина. Я ее сразу узнал. Просто Мария. За прошедший год она нисколько не изменилась. Увидев нас, она замерла и превратилась в статую. Она испугалась, это можно было прочесть на ее лице. Я ее понимал. Год тому назад она исчезла, бежав среди ночи вместе с тремя десятками разновозрастных ребятишек, над которыми она оформила опекунство, и надеялась, наверное, что больше никогда с нами не пересечется. Но мы появились во дворе ее нового дома. Отыскали ее, как ей, наверное, представлялось. Откуда же ей было знать, что мы здесь оказались совершенно случайно.

– Здравствуй, Мария! – сказал Илья глухим, каким-то совсем не своим, голосом.

Ребятня вдруг умолкла, и наступила звенящая тишина. Демин стряхнул с себя облепившую его малышню и пошел к крыльцу. Мария смотрела на него с суеверным ужасом. Демин дошел до крыльца, поднялся по ступенькам и сгреб Марию в свои объятия.

– Куда же ты подевалась тогда! – пробормотал он с упреком. – Я же чуть с ума не сошел!

Поцеловал Марию, и тогда она заплакала.

– А я испугалась сейчас, – говорила она сквозь слезы. – Я думала, вы с лихими мыслями сюда заявились.

Страх ее отпускал.

– Глупенькая! – бормотал Илья. – Да мы вообще случайно тут очутились. У нас вертолет забарахлил, мы и приземлились тут наудачу. Это судьба, Машка! Это судьба!

Миша Каратаев смотрел на все происходящее широко раскрытыми глазами и явно ничего не понимал. Ему обещали продемонстрировать женщину-вурдалака, умыкнувшую миллионы долларов и при этом каким-то образом связанную с жестокими убийствами, а на самом деле он увидел слезливую тетку, приютившую три десятка приемных детей. Тетка плакала навзрыд и обнимала Демина, которого, судя по нашим рассказам, едва ли не она сама собиралась когда-то убить. Ну как объяснить Мише, что жизнь порой выкидывает такие коленца, что и не поверишь в правдоподобие происходящего, если сам не окажешься действующим лицом всех событий?

* * *

Мария пригласила нас в дом, и не успели мы оглянуться, как она уже накрыла стол. Мы смотрели на расставленные по столу блюда и напитки и не делали ни малейшей попытки принять участие в предполагаемом пиршестве. Потому что и я, и Демин очень хорошо помнили, чем подобный роскошный ужин завершился для нас ровно год назад. Что-то такое нам тогда Мария подсыпала – мы после этого не просто заснули, а отключились. Хорошо еще, что все в тот раз обошлось и мы в конце концов очнулись.

По нашим лицам все, наверное, можно было понять. Мария вдруг смешалась, и у нее был такой вид, будто она хотела бы провалиться сквозь пол, да пол оказался крепок и никак проваливаться не желал.

– Простите меня за тогдашнее, – сказала она, пряча глаза. – Очень нехорошо получилось, испугалась я. И за себя испугалась, и за вас.

В то, что она испугалась за себя, я поверил без труда. Год назад я, еще не зная о том, что она имеет к той чертовой пирамиде самое непосредственное отношение, имел неосторожность обмолвиться при ней, что о тайнах финансовой пирамиды нам стало известно многое и не сегодня завтра пирамида будет разрушена, а ее основатели загремят в тюрьму. Откуда же мне было знать, что это ей, Марии, я как раз и грозил тюрьмой. Вот она в тот раз и испугалась за себя, любимую. Но за нас-то почему?

– За нас испугалась? – озвучил свое и мое удивление Демин. – С чего бы это?

Мария судорожно вздохнула, обнаружив, что придется возвращаться к тем неприятным событиям прошедшего времени.

– Я испугалась, – сказала она. – Что-то нужно было делать. Я не знала – что. Я хотела бежать. Вас усыпила.

– Уморить хотела? – встопорщил усы Илья.

Тут Мария по-настоящему испугалась и замахала руками.

– Да что ты такое говоришь! – взмолилась она.

И невозможно было ей не поверить.

– Испугалась! – повторила настойчиво. – Я всего лишь хотела сбежать. Чтобы не было никаких неприятностей. Я вас усыпила, чтобы не мешали.

– Бежать не мешали? – уточнил Илья.

– Да. А потом черт меня дернул позвонить Магистру…

– Ты с ним разговаривала в ту ночь?

– Не с ним, – поправила Илью женщина, – с его секретарем. Сабадаев его фамилия. Он что-то вроде помощника, заместителя и начальника охраны Магистра в одном лице. Я ему сказала, что у меня проблемы… Что у всех нас проблемы, – тут же поправилась Мария. – Он был в шоке. Спросил, откуда у меня информация. Сказала, что от вас…

Демин дернулся. Мария это заметила и заломила руки.

– А что мне было делать? – сказала, некрасиво хмурясь. – Если бы я начала юлить, они бы примчались прямо туда. Понимаете?

– Зачем примчались?

– Им надо было знать – откуда все пошло. Откуда грозит опасность. И как с той опасностью можно справиться. Они бы все равно у меня выпытали.

«Выпытали» – это не для красного словца было сказано. Про пытки – это надо буквально понимать. То, что я знал про Магистра и его приспешников, не оставляло никаких сомнений в том, что именно так все и было бы: они устроили бы Марии допрос с пристрастием, торопясь выведать у нее побольше подробностей, а после просто-напросто убили бы ее. Чтобы оборвать цепочку свидетелей, через которых можно выйти на самого Магистра.

– Я сказала им, что вы уже уехали и что о происходящем внутри пирамиды знаете не только вы, а и другие люди, о которых я не знаю ничего. Я почему-то решила, что именно так надо говорить. Надо дать им понять, что дело зашло слишком далеко и поправить уже ничего невозможно.

Не надо разыскивать нежелательных свидетелей и уничтожать их, а надо быстренько разбегаться, пока самим наручники не надели – так я продолжил ее мысль.

– И – что? – осведомился Илья, нервно покусывая ус.

– Я в ту ночь уехала.

– Куда? К ним?

– От них, – сказала Мария.

– Боялась их, что ли?

– Конечно, – просто ответила она.

Значит, я не ошибался, предположив, что ее могли в тот раз убить. И нас вместе с ней. Получается, что, спасая себя, она спасла и нас.

В окно я увидел спешащую к дому Светлану. Пробежала через двор, шаги на крыльце, распахнулась дверь:

– Добрый вечер!

Это хозяйке. И сразу обратилась ко мне:

– Жень! Наш пилот уже закипает!

– Нервничает?

– Еще как! – кивнула Светлана. – Говорит, что уже вечер, а он ведь не военная авиация. Ему коридор воздушный закроют, и будем до утра тут куковать.

Я посмотрел на Демина. Илья пожал плечами.

– Полетели, – сказал он.

Год не виделся с Марией, а оставаться не хотел. Когда-то ведь даже собирался на Марии жениться, а она вон как его напугала в тот раз – год назад.

– Не отужинаете? – печально осведомилась Мария.

– Некогда! – отрезал Илья.

Она не стала настаивать, но расстроилась – это было заметно.

Вышли из дома. Мария нас провожала до ворот.

– А ты здесь неплохо устроилась, – оценил Илья, поведя вокруг взглядом многоопытного администратора.

– У меня оставались кое-какие деньги, – ответила на это Мария. – Я вложила их в постройку дома.

– Но Магистр-то подбрасывает деньжат детишкам на молочишко?

– Я с ним не общаюсь с того самого дня, как бежала из Подмосковья.

– Отчего же так? – удивился Илья.

– Я боюсь его.

– Значит, никаких контактов?

– Никаких.

– И он даже не знает, где ты сейчас живешь?

– Не знает.

– Ну надо же! – покачал головой Илья.

Он-то думал, что Мария весь этот год так и продолжала стричь купоны, а на деле все оказалось иначе.

За воротами мы распрощались.

– Простите меня, – сказала Мария.

У нее при этом был вид человека, готового улететь вместе с нами. Да только детей нельзя было бросить.

Мы пошли к вертолету.

– А Магистр – это кто? – спросил у меня Миша Каратаев.

– У него вот спроси, – кивнул я на Демина.

– Почему именно у меня? – огрызнулся Илья, явно пребывавший не в духе.

– Я ведь даже лица этого Магистра не видел никогда, – пояснил я. – А ты жил с Марией, которая входила в ближайшее окружение Магистра.

– Она и сама о нем ничего не знала, – пожал плечами Демин. – И лица его не видела, как и ты, и все остальные. Это не человек, а призрак какой-то. Люди приносили ему миллионы долларов, а кому отдают – даже не знали. Он вообще лично почти ни в чем не участвовал. Все вопросы решал через Сабадаева. Это его секретарь.

– А может, его и не было, Магистра этого? – высказал предположение Миша Каратаев.

– Был! – убежденно ответил я. – Я дважды видел его собственными глазами!

* * *

На следующее утро я позвонил на работу Мартынову.

– Рад тебя слышать, – сказал он, услышав мой голос в телефонной трубке. – Но только не надо мне говорить, что позвонил только потому, что соскучился. Что-то случилось?

Почему приятно иметь дело с прокурорскими работниками – они очень трезво смотрят на вещи. Разговор всегда без каких-либо сантиментов, и можно безо всякой подготовки сразу переходить к главному.

– Ничего не случилось, – успокоил я его. – Но мне нужна ваша консультация.

– Когда приедешь? Сегодня?

– Если можно.

Пауза. Он, наверное, смотрел в свои записи.

– Три часа – тебя устраивает?

– Вполне.

– Жду!

Я ему многим обязан, этому Мартынову, он уже не раз помогал мне выпутываться из неприятных историй, и отношения у нас с ним вполне дружеские.

Когда я в три часа зашел в его кабинет, меня уже поджидал свежезаваренный чай и печенье в казенного вида вазочке.

– Привет! – запросто сказал мне Мартынов. – Ты нисколько не изменился с тех пор, когда я тебя видел в последний раз.

– Еще бы! – хмыкнул я. – Видели то вы меня на прошлой неделе!

Мартынов засмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу:

– А ведь точно! Непосредственно мы с тобой виделись год назад, но я же все время вижу тебя в твоей программе. В последний раз – действительно на прошлой неделе!

Сделанное им открытие немало его позабавило. Хорошее настроение у человека. Сразу видно, что он рад встрече.

– А я как раз по поводу дел годичной давности, – сказал я.

И Мартынов тотчас же перестал улыбаться. Потому что «дело годичной давности» – это как раз та неприятная история, когда я совершенно случайно оказался в эпицентре событий, связанных с подпольной финансовой пирамидой, – я тогда едва не лишился головы. Начни в тот раз события разворачиваться несколько иначе – и сейчас программу «Вот так история!» вел бы кто-то другой.

– Рассказывай, – предложил мне Мартынов, и лицо у него стало таким серьезным, будто я не сам к нему пришел, а меня принудительно доставили на допрос.

– Рассказывать мне особенно нечего, – постарался я придать беспечности своему голосу. – Зашел к вам полюбопытствовать, чем там год назад все кончилось.

Ведь было расследование. Прокуратура занималась этим делом. Но я до сих пор не знал, до чего в конце концов удалось докопаться.

Но моя беспечность не могла ввести в заблуждение Мартынова.

– Что случилось? – спросил он, строго глядя на меня.

– Вы помните Марию?

– Еще бы, – недобро усмехнулся Мартынов.

– Я видел ее вчера.

У него вытянулось лицо.

– Где?

– Далеко от Москвы, – не стал я конкретизировать.

– Она жива?

– Да.

– С Магистром поддерживает отношения?

– Она говорит, что не поддерживает.

Мартынов подумал, после паузы сказал:

– Охотно верю, что не поддерживает. Потому что в другом случае ты вряд ли увидел бы ее живой.

Он задумчиво пробарабанил по столешнице пальцами какую-то мелодию, потом направился к сейфу и вернулся с папкой в руках. Из папки он извлек сложенный в несколько раз лист ватмана, развернул его, и я увидел вычерченную от руки схему: разноцветные кружочки образовывали самую настоящую пирамиду. Внизу их было очень много, а чем выше – тем меньше и меньше, и на самом верху красовался один-единственный круг, в который было вписано слово «МАГИСТР». Некоторые кружочки были пустые, в некоторых я видел фамилии неизвестных мне людей – это и была та самая пирамида, судя по всему.

Я поднял глаза на Мартынова.

– Значит, расследование действительно проводилось? – спросил я.

– Нет.

– Откуда же у вас эта схема?

Проследить множество цепочек, пускай даже и с разрывами, с пробелами, но суметь их восстановить где-то доподлинно, а где-то по наитию, чтобы в конце концов замкнуть эти цепочки на таинственного Магистра, – это огромный труд. Вот что я хотел сказать.

– Видишь ли, некоторые расследования проводятся активно, а некоторые – спустя рукава. Это – велось спустя рукава, – Мартынов прихлопнул на схеме несуществующую муху.

Мне показалось, что я угадал в его голосе досаду. Кто-то не дал ему год назад довести это дело до конца. И он до сих пор переживал по этому поводу.

– В общем, дело закрыли, – сказал Мартынов. – Но закрывают дела тоже по-разному. Одни закрывают сразу, росчерком пера. Другие же некоторое время еще тянутся, какие-то вялые следственные действия проводятся – и тут, пока дело не закрыли окончательно, еще можно что-либо накопать.

Вот он и накопал, понял я. Целая схема получилась. Успел.

– А картина в итоге получилась крайне неприглядная, – продолжал Мартынов. – Вот сюда взгляни. Ближайшее окружение Магистра – это приблизительно десять человек. Точное их количество установить не удалось. Десять, одиннадцать, двенадцать, а может, и вовсе двадцать или восемь – этого не знаю. Это те люди, с которых и начинались цепочки. У каждого из них – по несколько последователей. У каждого из последователей – свои последователи, четыре, пять, шесть человек, у каждого по-разному. И так далее. Классическая пирамида. Каждый примкнувший к пирамиде человек вносил свои деньги, пятьдесят тысяч долларов, которые по цепочке уходили на самый верх, к Магистру, при этом часть денег доставалась тем людям, которые и составляли цепочку от новичка до Магистра, это был их личный доход, ради этого они в пирамиде и участвовали. Мне доводилось встречаться с участниками пирамиды. Среди них были очень уважаемые люди.

Я уже и сам обнаружил их фамилии среди прочих. Кто бы мог подумать, что они во всем этом участвовали. Все-таки человек слаб, когда речь идет о деньгах. И моя фамилия, кстати, могла бы тут присутствовать. Я в тот раз остановился в последний момент.

– И вот так мы ступенька за ступенькой поднимались от основания пирамиды все выше и выше, – сказал Мартынов. – Конечно, разыскали мы не всех. Видишь, не во всех кружочках есть фамилии. Но до верхних этажей мы все-таки добрались. И тут все оборвалось.

– Что оборвалось? – не понял я.

Мартынов ткнул пальцем в ровный ряд кружочков на самом верху. Те люди, которые составляли ближайшее окружение Магистра. Десять человек, выше которых один только Магистр и был!

– Имена не каждого из этих десяти небожителей нам известны. Но большинство нам удалось установить. И никакого толку. Ничем они нам помочь не смогли. Не вывели нас на Магистра.

– Почему? Побоялись?

– Нет, Женя, – печально посмотрел на меня Мартынов, словно удивился моей непонятливости. – Они мертвы. Никого из них не удалось застать в живых. Из всех тех, чьи имена мы знали, в итоге уцелела только Мария. Да и то, судя по твоим словам, только потому, что оборвала всяческие контакты с Магистром. А остальные из этой десятки, чьи имена нам неизвестны, – они тоже почти наверняка мертвы.

– Их убили?

– Убили, Женя. В течение двух или трех дней. В самых разных местах, в совершенно различных обстоятельствах. Ну прямо мор на них какой-то напал, – вздохнул Мартынов. – Я же говорю – рубили концы, перекрывали доступ к Магистру. И он с тех пор исчез, как призрак.

– А может, его и не было вовсе, этого Магистра? – глупо спросил я, уподобляясь Мише Каратаеву, который как раз накануне задал мне точно такой же вопрос.

– Был! – твердо ответил Мартынов. – Но самое страшное – что он не только был, но и есть.

– Где?

– Если бы я знал! – развел руками Мартынов.

* * *

Подобное у нас на программе случается не так уж часто. Обычно ведь как? Приходит нам на адрес программы письмо, а там текст приблизительно такого содержания: есть, мол, неплохой человек на примете (муж, сват, брат, сосед, сослуживец и так далее), и очень было бы здорово его разыграть. Если предлагаемая кандидатура кажется нам по каким-либо причинам подходящей, мы пишем сценарий розыгрыша и в один из дней человека разыгрываем. Так бывает обычно. Но иногда случаются неожиданности. Например, когда кандидат на розыгрыш вдруг о готовящемся розыгрыше узнает. И тут возможны варианты. Мы либо отказываемся от дальнейших приготовлений к съемке, либо по согласованию с неожиданно прозревшим кандидатом переворачиваем все с ног на голову – будем якобы его разыгрывать, а на самом деле разыграем того, кто к нам на передачу письмо прислал. Получается очень эффектно. Этакий «розыгрыш наоборот».

Вот как раз такое и случилось. Мы готовились к съемке розыгрыша, сюжет которого нам один из телезрителей и подсказал. Фамилия его была Фирсов, и хотя придуманная им история казалась довольно незатейливой, все-таки с фантазией у этого Фирсова все было в порядке, судя по всему. Он предлагал разыграть своего дальнего родственника, молодого парня по имени Кирилл, – якобы приезжают они с Кириллом на машине Фирсова к какому-то магазину, Фирсов отлучается на пять минут якобы за покупками, а родственника своего просит в машине подождать, вроде как покараулить транспортное средство. А дальше и должен был состояться тот самый розыгрыш. Кирилл сидит себе спокойненько в машине, и тут подходят какие-то накачанные ребята и начинают с превеликой тщательностью машину обследовать. Оказывается, один из накачанных признал в этой машине свою – ее у него как раз на прошлой неделе и угнали. И вот надо же – какое совпадение! – он мимо проходил, а тут его родная тачка припаркована. Машина принадлежит не Кириллу, а Фирсову, но того нет, и получается, что отдуваться придется – кому? В общем, бедный Кирилл!

План коварного Фирсова дал трещину тогда, когда бедного Кирилла пожалела его, Фирсова, собственная жена. Жалостливая женщина, живо представив себе, как под прицелом скрытой камеры будут снимать обрушившуюся на Кирилла лавину несчастий, воспротивилась задуманному и даже имела с мужем весьма нелицеприятный разговор, но Фирсов был непреклонен.

– Ну подумаешь! – отмахнулся он беспечно. – Разыграют его – и все дела. Хоть посмеемся.

Его беспечность в итоге дорого ему обошлась. Жена в надежде воспрепятствовать розыгрышу позвонила Кириллу и поставила того в известность о замыслах своего мужа. И Кирилл в тот же день примчался в наш офис.

– Все нормально, – сказал он. – Я не против. Давайте снимать. Только разыгрывать будете не меня, а родственничка моего непутевого.

При этом глаза его азартно блестели.

Еще бы! Так ловко вывернуться, да еще подставить своего недоброжелателя. То-то посмеемся, как говаривал ничего не подозревающий Фирсов.

Я согласился устроить этот «розыгрыш наоборот» без малейших колебаний. Мы и совершенно случайных людей разыгрываем без намека на какие-нибудь нравственные терзания в наших душах, а уж тот, кто сам планировал чей-то розыгрыш – по нему вообще никаких вопросов не возникает. Он предлагал кого-то разыграть, а в результате его самого разыграли – ну и на кого же ему в таком случае обижаться, скажите на милость?

Разработанный нами сценарий розыгрыша было решено не менять. Только внесли косметическую правку и немного сместили акценты. Фирсов ждал нашего сигнала. Мы ему позвонили.

– Завтра! – было объявлено Фирсову. – Улица Енисейская, дом одиннадцать. Это между станциями метро «Свиблово» и «Бабушкинская». Там магазин «Енисей». Промтовары, всякая всячина. Подъедете в промежутке между одиннадцатью и двенадцатью. Кирилла оставите в машине, сами зайдете в магазин и будете находиться там как минимум двадцать минут. Остальное – уже наша работа.

– Понял! – по-военному четко ответил ничего не подозревающий Фирсов.

Ловушка захлопнулась.

* * *

В одиннадцать часов двадцать одну минуту следующего дня Фирсов на своем потрепанном автомобиле «шестой» вазовской модели въехал на асфальтированную площадку перед магазином «Енисей».

– Тут мыло, – сказал он Кириллу. – Жена велела купить. И еще лампочки. Ну лампочки у нас горят – прямо ужас! Никакого качества.

Он стрельнул взглядом по сторонам, пытаясь определить, откуда мы ведем съемку, но мы так надежно замаскировались, что ничего он не увидел, конечно же.

– Тут мыло не надо брать, – подсказал Кирилл. – Уж лучше на рынке. Там дешевле.

– А качество? – отмахнулся Фирсов. – Еще подсунут какую-то дрянь!

Ему уже пора было покидать место событий, и он нервничал.

– Может, и мне купишь? – сказал Кирилл и полез в карман за бумажником.

Снова задержка.

– Знаешь, я тебе за свои куплю! – нервно сказал Фирсов. – Тебе сколько кусков?

– Не-е, за свои не надо, – ответил на это Кирилл и принялся неторопливо пересчитывать купюры.

Тем временем рядом с машиной остановилась крайне подозрительного вида троица. Ну, вы видели таких в выпусках криминальной хроники: мрачные верзилы без малейших признаков интеллекта на лице. Они так внимательно всматривались в фирсовскую «шестерку», что тот понял – припозднился он с исчезновением с места событий и розыгрыш уже начался.

– Э-эх! – выдохнул всполошившийся Фирсов и торопливо распахнул дверцу. – В общем, пошел я! Жди меня здесь!

Он вывалился из салона и оказался в аккурат перед теми тремя амбалами. Даже подмигнул им заговорщицки – мол, все нормально, ребята, действуйте, а я не буду вам мешать. Но уйти ему не дали. Один из той троицы схватил Фирсова за руку с такой силой, будто это клещи были, а не руки.

– Твоя тачка, браток? – осведомился амбал.

Это был наш актер. Если вы любите смотреть нашу программу и стараетесь не пропускать ни одного выпуска, то вы наверняка помните сюжеты с участием некоего гражданина Оглоедова. В одном случае этот актер играл роль Оглоедова-отца, совершенно отмороженного типа, рубщика мяса с рынка. Сам он якобы пень пнем, но дочурке своей любимой дал превосходное образование, и вот эта рафинированная девушка приводит для первого знакомства с родителями своего молодого человека – юноша запросто играет Брамса, говорит на нескольких языках, и вообще он как будто не из нашей жизни, а тут Оглоедов – старший, который собственноручно головы курам отрывает, говорит с расстановкой, потому что ему без мата очень сложно слова между собой связывать, ну и все такое прочее. В общем, встреча получилась что надо. И вот сейчас мы этого Оглоедова снова к съемкам привлекли – уж очень типаж замечательный.

– Я свой! – шепотом сообщил Фирсов. – Вы не меня разыгрывать должны!

А Оглоедов будто его и не услышал. Взял за шиворот и запросто поднял. Стоптанные штиблеты Фирсова оторвались от пыльного асфальта и повисли в воздухе.

– Чья тачка, я спрашиваю? – повторил свой вопрос Оглоедов.

Фирсов трепыхнулся.

– Ну ты спятил, что ли? – прошипел он в лицо своему собеседнику, стремительно озлобляясь. – Сказано же тебе – не меня разыгрывают!

– Чего-то я не понял, – обернулся к своим товарищам Оглоедов. – Этот баклан гонит волну и совсем не фильтрует базар.

Все так же держа Фирсова на весу, он легонько его встряхнул. На асфальт посыпались пуговицы.

– Ты понимаешь, братан, какая фигня получается, – задумчиво сказал Оглоедов. – Ты на моей тачке типа сюда прирулил, а сам понты держишь такие, будто я тебе типа еще и задолжал. А тачку эту у меня схлюздили в аккурат на прошлой неделе…

– Правильно! – с готовностью подтвердил Фирсов. – На прошлой неделе!

– Значит, подтверждаешь? – совсем уж затуманился взгляд у Оглоедова.

– Подтверждаю!

– Ну вот, – сказал своим спутникам Оглоедов. – Баклан во всем признался!

– Только вы поставьте меня, пожалуйста, на землю, – попросил Фирсов. – Очень уж мне в воздухе видеть неудобно.

Он по-прежнему воспринимал все происходящее как розыгрыш, в котором ему довелось участвовать по нелепому недоразумению – этот Кирилл-недотепа со своими червонцами его отвлек, и розыгрыш начался прежде, чем он, Фирсов, успел покинуть место предстоящих событий.

– Вы не меня должны разыгрывать, – уже в который раз сообщил он Оглоедову. – Разыгрывать вы должны Кирилла. Он там, в машине.

– Вы с ним заодно, что ли? – нахмурил лоб Оглоедов.

– Ну вроде как… Мы родственники…

– И родственнику твоему вломим, а как же, – спокойно посулил Оглоедов.

И тут появился я. Выбежал из магазина. Фирсов меня увидел и сказал обиженно:

– Ну, наконец-то! Ну чего они ко мне прицепились? Вы что – ничего им не объяснили толком, что ли?

Я изобразил крайнюю степень растерянности.

– Товарищ! – сказал я Оглоедову, которого я якобы не знал. – У нас тут съемка! Вы нам съемку срываете!

А Оглоедов даже не удостоил меня взглядом. Просто отодвинул меня в сторону, чтобы не мешал, и приготовился продолжить свою беседу с беззащитным Фирсовым, но тут я проявил настойчивость – снова возник пред очами Оглоедова, и произнес:

– Моя фамилия Колодин. Мы тут проводим съемку…

Больше ничего я сказать не успел. И меня тоже Оглоедов взял за шиворот, как Фирсова, но я был повыше ростом и покрупнее, и потому поднять меня в воздух у Оглоедова не получилось – но тем не менее я почувствовал себя крайне неуютно.

– Мне плевать, что тут у вас происходит, – сообщил мне Оглоедов. – Я только знаю, что баклан вот этот мою тачку увел.

И его товарищи закивали согласно – подтверждаем, мол, все так и было, и за такое бесстыдное воровство надо либо руки рубить, как при шариате, либо вовсе по-простому ноги повыдергивать.

К нам уже спешила помощь. Прибежали несколько ребят.

– Вот! – указал я на них. – Я же вам говорил – мы снимаем! Эти вот ребята должны были вроде как свою машину узнать! Эту!

Я показал на «жигуленок».

– Какую же свою! – возмутился Оглоедов. – Не их это тачка! Моя!

– Не их, – подтвердил я. – Это розыгрыш такой!

– Зачем мне розыгрыш с моей тачкой? – продолжал бузить Оглоедов.

Только теперь до бедного Фирсова наконец дошло, что этот мужик совершенно зверского вида, который его удерживает, – никакой к едрене фене не актер, а вовсе даже наоборот – нагло претендующий на его, Фирсова, родной автомобиль, грубый и бесцеремонный качок, и никакого розыгрыша тут нет.

– Это моя машина! – сказал Фирсов со всей твердостью, на какую он только был способен в этой не самой выигрышной для себя ситуации.

Прозвучало, честно говоря, не слишком впечатляюще. Попробуйте-ка отстаивать свои права, смешно болтаясь в тридцати сантиметрах над асфальтом.

Но даже такое, произнесенное прерывающимся голосом, заявление неприятно поразило Оглоедова.

– Да я ж тебя щас удавлю! – расстроенно пообещал он.

Вроде как он сначала хотел только машину отнять, а теперь вот придется еще с мужиком этим похлопотать, открутить ему голову – ну сам же, гад, напрашивается!

Вокруг уже собиралась толпа. Место бойкое, жилой район.

– Колодин! – крикнули в толпе. – Смотрите, Колодин! Тут съемка!

– Правильно! – очень натурально обрадовался я. – Съемка тут у нас! А товарищ вот препятствует!

Присутствие большого количества потенциальных свидетелей наконец подвигло Оглоедова на переговоры. Он даже отпустил меня.

– Слушай, братан! – сказал он мне очень внушительно. – Пускай у вас съемка. Но эта вот тачка – моя. Просекаешь?

– Просекаю, – подтвердил я.

– Ну как же это его?! – возмутился Фирсов.

Зря он так. Ему бы лучше помолчать. Оглоедов легонько встряхнул Фирсова.

– Ты же мне сам сказал! – оскорбился коварством собеседника Оглоедов. – Сам признался, что тачка угнана!

– Признался! Признался! – подтвердили его товарищи.

По ним было видно, что рвутся в бой и кулаки у них ох как чешутся, да слишком много было вокруг нежелательных свидетелей и товарищи были рады помочь Оглоедову хотя бы на словах.

– Признался! – вдруг встрял какой-то старичок из толпы. – Неделю назад, говорит, угнал! Я слышал!

– Я ж не знал! – взвыл испугавшийся по-настоящему Фирсов. – Я ж думал, что розыгрыш! Что так предусмотрено!

До сих пор представлялось, что вот появлюсь я на месте событий и все проблемы тут же разрешатся сами собой. Ну вот я появился, а ничего к лучшему не изменилось. Вроде как даже хуже стало.

– Тут какая-то ошибка, – попытался я помочь бедолаге Фирсову. – Я ничего не могу утверждать однозначно, но я с этим товарищем общался, – я показал на Фирсова, – и он произвел на меня впечатление человека порядочного.

– Моя это тачка! – мрачно стоял на своем Оглоедов. – Кому хочешь могу доказать! Там сзади у меня, к примеру, правого брызговика нет!

– Нет! – подтвердили люди, стоявшие позади машины.

– А я что говорю! – все так же мрачно произнес Оглоедов.

Фирсов, у которого прямо на глазах уводили его машину, всполошился.

– Да он видел! – закричал Фирсов дурным голосом. – Увидел, что нет брызговика, и теперь лжесвидетельствует!

– А в багажнике у меня синяя канистра с моторным маслом, – как ни в чем не бывало продолжал вещать Оглоедов. – И еще щетка такая разноцветная. Если этот гад их не повыкидывал, конечно.

Фирсов, который хотел было уже что-то сказать в ответ, вдруг захлебнулся воздухом и закашлялся. Такое неизгладимое впечатление произвели на него провидческие способности собеседника.

Толпа, возжелавшая скорейшего и тщательнейшего расследования всех обстоятельств столь запутанного дела, придвинулась ближе, чтобы ничего не упустить.

Багажник открыли. И синяя канистра, и разноцветная щетка были на месте. Толпа осуждающе загудела и заволновалась.

– Он подсмотрел! – неуверенно вякнул Фирсов.

Ему никто не поверил.

– Извините, – сказал я Оглоедову. – Ну кто бы мог подумать!

Фирсов понял, что свои сдают его окончательно и он остается один. Неописуемый ужас нарисовался на его лице. Я думаю, что именно в эту самую секунду он горько пожалел о том, что затеял историю с розыгрышем Кирилла.

– Ну моя же машина! – плачущим голосом произнес он. – У меня и документы на нее есть!

– Поддельные! – рубанул воздух широкой, как лопата, ладонью Оглоедов.

Толпа трусливо отшатнулась.

– Не поддельные! – проскулил Фирсов.

– Покажи!

Предъявленные документы на машину произвели на Оглоедова не самое лучшее впечатление. Он даже расстроился, похоже.

– Как настоящие! – сказал осуждающе. – Ну надо же, как научились липу клеить!

– Не липа! – дернулся Фирсов.

– У тебя небось инспектор какой-то знакомый, да? – не услышал его Оглоедов.

– Знакомый! – воодушевился Фирсов. – И еще у меня в ОМОНе друзья! И в отделе этом… ну как его… который по организованной преступности! И даже в охране президента свои люди есть! У меня там кум работает! Вместе с кумой!

Он нес всю эту белиберду с одной-единственной целью – найти себе защитников, пускай даже мифических.

На Оглоедова, похоже, подействовало. По крайней мере он отпустил наконец ворот растерзанной рубахи бедного Фирсова.

– Твоя, говоришь, машина, – произнес задумчиво.

– Моя! – немного осмелел Фирсов.

– И документы у тебя на нее есть…

– Есть! – еще более осмелел Фирсов.

Оглоедов заглянул в салон и попросил до сих пор остававшегося в машине Кирилла:

– Слышь, братан, выйди-ка на минутку!

Кирилл перечить не стал. Вышел. В следующее мгновение Оглоедов своим кулаком, огромным, как кувалда для забивания свай, шарахнул по крыше фирсовского «жигуленка», отчего в той крыше образовалась внушительных размеров вмятина, а лобовое стекло вывалилось и упало на капот. Оглоедову этого показалось мало. Он примерился и ударил в дверцу ногой, закованной в устрашающего вида ботинок пятьдесят неизвестно какого размера. Поскольку машина у Фирсова была довольно древняя и коррозия уже сделала свое черное дело, дверцу Оглоедов пробил насквозь. Только ошметки ржавчины по сторонам разлетелись.

– Ох! – наконец-то подал голос близкий к состоянию невменяемости Фирсов.

– Можешь ездить, если она твоя! – мстительно сказал Оглоедов. – Дарю!

Но все-таки машина еще казалась ему недостаточно подготовленной для передачи в надежные фирсовские руки, и он последовательно ударами своих ужасных ботинок проломил фальшрадиаторную решетку, разбил две фары, проломил еще одну дверцу – со стороны пассажира, а другую дверцу просто отломал и бросил ее на асфальт. Еще он хотел оторвать крышку багажника, но там то ли крепления оказались понадежнее, то ли металл не так был изъеден ржавчиной – в общем, не получилось. Зато он эту крышку здорово изуродовал, чуть ли не в трубочку свернул, и о том, чтобы закрыть багажник, теперь не могло быть и речи. Ну, про вырванную с «мясом» приборную доску, сломанный руль, оторванный воздушный фильтр и карбюратор я вообще молчу. Через какие-нибудь пять или десять минут это уже и не «Жигули» были вовсе, а груда искореженного железа, которая не только не стоила ничего, но еще требовалось понести кое-какие расходы для транспортировки этого металлолома до ближайшего пункта вторичной переработки черных и цветных металлов.

Фирсов наблюдал за чинимым погромом в полной неподвижности. Не торопитесь его за это осуждать. Если вам когда-то довелось побывать в подобной переделке и вы вели себя как-то иначе – возмущались, к примеру, или даже и вовсе сумели отстоять свое движимое или недвижимое имущество, – это вам удалось только потому, что вы имели дело с кем-то другим, а никак не с Оглоедовым. Потому что воспрепятствовать Оглоедову в этой ситуации было так же нереально, как голыми руками остановить взбесившегося индийского слона. Что в одном, что в другом случае результат был бы один – мокрое место и слезы безутешной вдовы. Нас чему родители в детстве учат? Шут с ними, с железками, – была бы голова цела. Вот это Фирсову, наверное, и вспомнилось. Всплыло откуда-то из подсознания.

Оглоедов тем временем ломать притомился. Да и бессмысленность дальнейших действий его, наверное, удручала, потому что в любом деле важно видеть результат. Вот ударил, допустим – вмятина. Еще раз ударил – выставил стекло. А ежели ты лупишь по машине, а новых вмятин не видно, потому что вся машина уже одна сплошная вмятина – тут у кого хочешь руки опустятся.

– Бери! – предложил Оглоедов с великодушием монголо-татарского захватчика, только что превратившего город в руины. – Дарю!

Хорош подарок. Толпа сочувствующе зароптала. Оглоедов глянул строго. Толпа смолкла и отступила.

– Андрюха! – с чувством сказал Кирилл. – Ты понимаешь, какая чепуха приключилась…

Он обнял своего непутевого родственника. Фирсов беззвучно плакал у него на плече.

– Переборщили мы малость, – каялся Кирилл. – Ты уж прости. Но ты и сам виноват, если разобраться…

Фирсов никак не мог взять в толк, о чем речь, и потому молчал.

– Просто я узнал про все про это, – вещал Кирилл. – Про розыгрыш, в смысле…

Тут Фирсов отлепился от родственника и пытливо заглянул ему в глаза. Кирилл смешался.

– В общем, решили не меня разыгрывать, а тебя, – сообщил он упавшим голосом.

Сделалось тихо, как перед грозой. Фирсов обернулся и посмотрел на меня. Я не первый сюжет снимаю, я в курсе. Я отступил, но и это бы меня не спасло, если бы не Оглоедов. С кровожадным воплем Фирсов прыгнул на меня и разорвал бы на части, безусловно. Если бы Оглоедов не перехватил его прямо в полете.

– Убью! – угрожал мне уголовно наказуемым деянием Фирсов. – Отбивную сделаю!

Он рвался, пытаясь до меня дотянуться, но молодчага Оглоедов крепко его держал. Вполне возможно, что в этой ситуации я Оглоедову был просто-напросто жизнью обязан.

Сквозь толпу, громко сигналя, пробивался какой-то автомобиль. Все думали, что милицейский, и расступались. На самом деле к органам правопорядка это авто не имело никакого отношения. Тут дело вот в чем. Мы обычно стараемся не портить и не уничтожать вещи, принадлежащие героям снимаемых нами сюжетов. И фирсовскую машину мы не тронули бы и пальцем, если бы в процессе подготовки к съемкам жена Фирсова случайно не обмолвилась о том, что супруг ее уже намучился с этой развалиной и хотел бы поменять ее на что-нибудь поновее, да денег на покупку нет. Вот тут мы и решили отступить от принципов. Фирсовскую машину раскурочили для пущего эффекта, а ему подарили новую.

Машина продралась наконец сквозь толпу. Бока сверкали, крыша блестела, сигналы аварийной остановки красиво подмигивали. На переднем сиденье рядом с водителем сидела жена Фирсова. Ей нравилось. Я уже нисколько не сомневался в том, что она очень быстро сможет его убедить – все было сделано правильно, потому что честно заработанная переживаниями Фирсова машина того стоит.

– Многоуважаемый Андрей Андреевич! – сказал я Фирсову. – Позвольте поблагодарить вас за участие в съемке очередного выпуска нашей программы и преподнести вам в подарок этот вот автомобиль!

– Мне?! – обмер Фирсов.

Оглоедов его отпустил. Фирсов даже не сделал попытки напасть на меня. Я понял, что уже прощен и буду жить.

– А что? – спросили из толпы. – За участие в программе дают автомобиль?

– Случается, – подтвердил я.

– А как бы поучаствовать? – заволновались самые нестойкие.

Фирсов смотрел на них ошарашенно.

– Да вы чего! – попенял он людям растерянно. – Ведь нервов сколько! Я чуть не спятил, честное слово!

– А хоть бы и спятил, – был ему ответ. – Псих, зато с машиной. Не так уж плохо.

А Светлана боялась, что наша программа может умереть. Не умрет. Она бессмертна.

* * *

Я был в офисе, когда мне позвонила Светлана.

– Колодин! – сказала она. – Ты сейчас телевизор смотришь? Нет? А зря. Там очень интересно показывают. Включи. Тебе понравится.

Я включил, перебрал один за другим каналы и наткнулся на Мишу Каратаева. Миша красиво стоял в кадре, вполоборота к камере, а у него за спиной я видел знакомый мне дом – это был дом, в котором сейчас жила Просто Мария и где все мы побывали совсем недавно. Миша, судя по сделанному им репортажу, наведался туда повторно и отснял горячий и чертовски рейтинговый, по его представлениям, материал о подпольной миллионерше, проживающей в рязанской глубинке.

– Сволочь! – оценил я Мишину пронырливость, одновременно слепо шаря рукой в поисках телефонной трубки.

Я взгляда не мог от Каратаева оторвать. Давненько мне не доводилось видеть человека, который что-либо сделал так не хорошо и так не вовремя.

Наконец я нащупал трубку и торопливо набрал телефонный номер.

– Светлана! Каратаев упоминал в своем репортаже, где происходит действие?

– Кажется, он район назвал и сказал, что это Рязанская область. А что?

– Ничего. Я перезвоню тебе позже.

После этого я связался с людьми, которые помогали нам арендовать вертолет.

– Вылет? Немедленно? – переспросили они у меня с таким недоумением, будто я просил их о срочном полете на Луну. – Это невозможно, Евгений Иванович. Любой вылет утверждается за двое суток. У нас ведь небо принадлежит Министерству обороны, а не господу богу, увы. С богом легче было бы договориться.

Я скрипнул зубами. Поделать ничего было нельзя. Остается надеяться на себя и на свою машину.

Уже из машины я позвонил Демину.

– Илья! Срочно нужен автобус! Большой!

– Прямо сейчас? – осведомился Демин.

Он был расслаблен и нетороплив.

– Ты его еще не нашел?! – заорал я. – Я думал, ты уже гонишь автобус к месту назначения!

– Что случилось? – испугался Илья.

– Этот чертов Каратаев показал в своем репортаже Марию и раскрыл место ее обитания!

Ответом мне была длинная деминская тирада. Из печатного одни только предлоги да восклицательные знаки. Когда что-нибудь подобное выдают герои снимаемых нами сюжетов, мы потом при монтаже заменяем это безобразие писком. «Отпищав» свое, Демин перевел дух и спросил уже на вполне литературном языке:

– Куда подать автобус?

– «Куда подать»! – взъярился я. – На кудыкину гору! К Марии, конечно! Срочно вывезти ее оттуда вместе с детьми, пока их там не повырезали! Я как раз еду к ним! И ты подваливай с автобусом!

Я психовал, потому что боялся не успеть. Если кто-то из тех, от кого Мария спряталась в рязанской глуши, вдруг так некстати включил телевизор – многодетная мать обречена. Я торопился и гнал машину. Я рвался из Москвы на загородные просторы, где нет ни перекрестков, ни светофоров, где я мог выжать из движка все, на что он был способен.

Уже возле Кольцевой я попался. Неизвестно откуда вынырнувший инспектор взмахнул жезлом. Я бы не подчинился и проехал мимо. Но ведь будут стрелять вслед. И я остановился.

* * *

Из припаркованной за деревьями машины вышел и второй инспектор – с погонами старшего лейтенанта. Он узнал меня и тотчас изобразил на лице такую вселенскую скорбь, что я сразу понял – дела мои плохи. Вы будете смеяться, но я уважительно отношусь к работе гаишников. Да, они зачастую хамят, да, они для водителя на дороге очень редко друзья, а гораздо чаще противники, да, они берут взятки, придираются по пустякам и даже – страшно сказать! – бывают нетрезвы на посту, но все это я им сразу же прощаю, едва представлю, что было бы, если их не было вообще. Потому что каждый наш водитель на дороге – член банды батьки Махно, который свои анархические устремления маскирует только на время нахождения в пределах прямой видимости инспектора. Любую анархию всегда можно подавить только силой. А любая сила поневоле вызывает уважение. Так что моя логика вам теперь ясна. Но я не уважаю силу злую. Силу, которая давит злонамеренно. Вот как этот старлей.

Я еще попытался спасти ситуацию.

– Виноват! – сказал я покаянно, выходя из машины. – Скорость у меня была сто двадцать, и вон там, перед перекрестом, я пересек сплошную…

Обычно это срабатывает. Меня штрафуют и отпускают. Ну какие могут быть вопросы к человеку, который ничего не оспаривает, а честно признает свою вину? Бывает, что я и вовсе без штрафа уезжаю. Но сегодня этот номер не пройдет, я это понял сразу.

– Все шутки шутите? – еще больше помрачнел старлей. – Документики ваши, пожалуйста!

Я с инспекторами подобного рода сталкивался. Для них в работе с проштрафившимся водителем важен сам процесс. А уж если этот водитель личность известная, так это и вовсе праздник души. Потому что известный – это ты там, в телевизоре. А тут, на дороге, хозяин я, и я, инспектор Пупкин, докажу тебе это в два счета.

– Шутки в телевизоре будете шутить, – не стал разочаровывать меня мой Пупкин. – А тут я сам могу так пошутить, что никому смешно не будет.

Он строго посмотрел на меня, пытаясь определить, оценил ли я шутку. Наверное, выражение моего лица совсем его не вдохновило.

– Откройте багажник!

Я понял, что дрессировать он меня будет по полной программе.

– Товарищ старший лейтенант! – взмолился я. – Женщина в опасности! Там вопрос жизни и смерти! Ее могут просто-напросто убить!

– Откройте багажник! – повторил инспектор, заметно озлобляясь.

Я подчинился, потому что понял – пока он не проведет образцово-показательный шмон, от меня не отцепится.

После багажника инспектора заинтересовал еще и перчаточный ящик в салоне машины, потом он заставил меня там же, в салоне, поднять все коврики, потом вдруг озаботился, не на угнанной ли машине я передвигаюсь по московским дорогам, и потребовал открыть капот, где долго сличал номер двигателя. Со своим напарником, молоденьким сержантом, старлей совсем не общался. Мне показалось даже, что старлей преподает подчиненному наглядный урок общения с телезвездами. Я обрадовался, что оказался за рулем совершенно трезвым, а иначе меня тут раскрутили бы по полной программе – с изъятием водительского удостоверения и водворением моего авто на штрафную площадку.

А время убегало. Я бы и не дергался, если бы не думал о Марии. Было такое чувство, что с нею уже происходит что-то страшное – в это самое время, когда я брожу как неприкаянный вокруг своего автомобиля.

– Товарищ старший лейтенант! – сказал я. – Оштрафуйте меня! Права отберите! Что угодно сделайте, но только отпустите!

– Вы что же – с народом общаться брезгуете? – осведомился инспектор.

И тогда я про него понял все окончательно. Он будет изгаляться здесь надо мной еще очень долго, потом все-таки оштрафует, но штраф на месте не возьмет, а отправит меня в ближайшую сберкассу, и все это только ради того, чтобы вечером за ужином, хлопнув полстакана водки, как бы невзначай сказать своей жене:

– Чуть не забыл! Я сегодня Колодина остановил. Ну того, из телевизора. Знаешь? Прет, паразит, через сплошную на скорости сто двадцать, и море ему по колено. Ну я ему это «по колено» и показал. Он сначала борзой, конечно, из машины вышел, но я его быстро поставил на место. Ходил за мной, скулил. Штрафанул я его для первого раза.

– Колодина? – округлит глаза старлеева жена.

– А что? – пожмет он плечами с деланым равнодушием. – И не таких обламывали!

– Ох! – восхитится жена и прижмется к нему крепко-крепко. – Какой ты у меня!

– Какой?

– Принципиальный!

Я не против того, чтобы мужчины самоутверждались. Я против того, чтобы Просто Марию резали на куски, пока я тут загораю.

– Я с народом общаться не брезгую, – сообщил я старшему лейтенанту. – Я вообще человек не заносчивый и даже не гордый. Вот хотите сейчас прямо здесь, на дороге, перед вами лезгинку станцую?

Мое предложение явно поставило его в тупик. То есть пляшущего специально для него Колодина он хотел бы увидеть, но не представлял, как сформулировать свое согласие, и потому растерялся. Я помог ему. Просто вышел на дорогу и стал танцевать. Движение машин тут же застопорилось. Через минуту уже образовалась внушительных размеров пробка. Задние, не видя, что происходит впереди и в чем причина задержки, нервно сигналили. Старлей зло выматерился и вернул мне документы.

– Можно ехать? – кротко осведомился я.

Он отвернулся, сделав вид, что не услышал.

* * *

Уже в дороге я подумал, что неплохо было бы заехать к Антону Николаевичу Иванову, тому чиновнику из районной администрации, который не так давно помог нам разыграть Мишу Каратаева. Он мог бы договориться о выделении нам милиционеров из местного райотдела – силовое прикрытие было бы совсем не лишним.

Время вечернее. У здания районной администрации я увидел одну-единственную машину джип «Чероки». Номера московские. А чиновники уже разошлись по домам, наверное.

Я пробежал через пустынный вестибюль. Топот моих ботинок гулко и страшно отдавался эхом. В приемной Иванова обнаружилась секретарша. Но в двери его кабинета торчал ключ.

– Ушел? – обескураженно выдохнул я.

– Антон Николаевич здесь…

Я не дослушал ее и торопливо распахнул дверь. У Иванова были гости – двое.

– Извините! – сказал я. – Антон Николаевич! У меня к вам крайне срочное дело!

– Евгений Иванович! – пропел он радостно. – Женя!

Поднялся и пошел ко мне, огибая стол.

– Я по поводу Марии. Той женщины, помните…

– Как же, как же! Личность она у нас известная. Вот и товарищи как раз приехали из московского журнала, интересуются. Они из «Огонька», будут статью писать.

Я переключил свое внимание на эту парочку. Клонированные близнецы Оглоедовы. Короткая стрижка, взгляд исподлобья, у одного татуировки, которые он не слишком ловко прячет. И тот припаркованный у входа джип, который я видел, почти наверняка принадлежит им. Как-то иначе я всегда представлял себе огоньковских журналистов.

Те двое переглянулись между собой. Это они так совет держали. Я понял. Выхватил из кармана пистолет и приставил его к затылку ближайшего ко мне «журналиста».

– Сидеть! – скомандовал я. – Пристрелю!

Напарник моего подопечного нисколько не испугался.

– Пистолетик наверняка газовый, – сказал он пренебрежительно.

– Хочешь проверить? – осведомился я и передернул затвор.

– Не надо проверять! – быстро сказал тот, которому ствол пистолета упирался в затылок.

Когда опасность угрожает непосредственно тебе, ты становишься намного доверчивее.

– На пол! – скомандовал я. – Оба! На пол!

Тот, которого я держал под прицелом, бросился на пол первым. Второй было замешкался, но я направил на него пистолет, и он вдруг тоже остро осознал, как коротка, в сущности, человеческая жизнь. Упал, опрокинув при этом стул.

– Вызывайте милицию! – скомандовал я Антону Николаевичу.

– Давай перетрем этот базар сами, без мусоров, – предложил один из «журналистов», все так же лежа на полу.

– Не перетрем! – огрызнулся я.

– Нет, так базара не будет. Нам терять нечего. Если ты ментам отсемафоришь, я тут лежать не буду.

Он фактически предлагал мне сделку. Хотел, чтобы мы разошлись по-хорошему. Фильм «Адъютант его превосходительства» помните? В плену у бандитов оказались сразу и белые, и красные, им удалось сбежать, и вот они смотрят друг на друга напряженно – хотя и враги, но не понятно, на чьей они сейчас территории, чья возьмет, если вдруг начнут выяснять между собой отношения, и потому не лучше ли просто разойтись в разные стороны.

Я кивнул Антону Николаевичу. Он все понял и попятился к двери. Я прикрывал его отход, а когда он очутился за дверью, я тоже выскочил из кабинета, захлопнул дверь и запер ее на ключ. Антон Николаевич торопливо накручивал телефонный диск.

– Что же у вас хотя бы на входе в здание милиционер не дежурит! – попенял я ему.

– Так вроде спокойно у нас!

За дверью кабинета раздался грохот и звон разбиваемого стекла.

– Ничего себе – спокойно! – пробормотал я, наблюдая за тем, как выскочившие из окна кабинета «журналисты» запрыгивают в свой джип.

– Уходят! – всполошился Иванов, швыряя телефонную трубку на рычаг. – Стреляйте же, Евгений Иванович! Уйдут!

Я приставил ствол пистолета к своему виску и спустил курок. Раздался громкий щелчок. Выстрела не было.

– Он даже не газовый, – сказал я потрясенному до глубины души Антону Николаевичу. – Игрушка, хотя и очень похожая. Друзья подарили на день рождения.

* * *

Я приехал к Просто Марии в сопровождении двоих вооруженных автоматами милиционеров.

– Что-то случилось? – встревожилась Мария.

– Илья еще не приехал? – ответил я вопросом на вопрос.

– Случилось! – окончательно определилась Мария и прижала руки к груди.

Я вкратце обрисовал ей обстановку.

– А может, еще обойдется? – неуверенно предположила она.

– Не обойдется, – открыл я ей глаза на неприглядную правду. – Всего полчаса назад я уже видел двоих бойцов. Наше счастье, что они не знали точного адреса и заехали в администрацию района на разведку. У вас есть на примете какое-нибудь надежное место?

– Какое место?

– Где можно укрыться. Пожить какое-то время, не привлекая к себе излишнего внимания.

– Нет, – покачала она головой. – У меня тридцать ребятишек. Как же с ними так, чтобы не привлекать внимания?

Тут прибыл автобус. Взмыленный Демин ворвался во двор, зло топорща усы. У него был такой растрепанный вид, будто он не автобусом сюда добирался, а бегом бежал от самой Москвы.

– Детей в автобус! – сказал я ему. – На все даю пятнадцать минут!

– Понял! – с ходу уяснил задачу Илья.

Я повернулся к милиционерам.

– Поедете с нами! Кого будете охранять – знаете?

– Нет.

– Очень ценного свидетеля, – я указал на Марию. – Как раз сегодня ее хотели убить.

Служивые подобрались и вцепились в свои автоматы так, будто враги были уже близко.

– А куда едем-то? – спросил один из них.

– Не знаю, – честно признался я, – как можно дальше от этого места. В общем, драпаем.

* * *

Ближе к ночи мы пересекли границу Рязанской и Тульской областей. Это было очень важно – уехать с Рязанщины, где Марию будут искать. Я хотел сбить ищеек со следа. Дети спали, Мария прохаживалась по автобусу, с тревогой вглядываясь в лица своих подопечных.

– Вы хоть понимаете, что все это значит? – спросил я у нее. – Они ничего не забыли, эти люди. Они ждали весь этот год.

Мария судорожно вздохнула в ответ. Я понимал ее чувства. Год назад она поспешно бежала, не ожидая ни от Магистра, ни от его людей ничего хорошего. Прошел год. День за днем, каждый из которых был наполнен большими и малыми хлопотами. И за этими хлопотами постепенно забывались подробности того панического бегства и все неприятности, которые предшествовали бегству или сопутствовали ему. И так хотелось верить, что все уже позади. Не позади. Вот оно – аукнулось.

– Мы найдем для вас безопасное место, – сказал я. – Но только на время, невозможно прятаться вечно. Не получится. Надо решать проблему кардинально.

– Как?

– Нужно найти Магистра, – подсказал я. – Вы должны не таиться, не надеяться на то, что все обойдется, что рассосется само собой, а помочь его найти!

– Как же я помогу, Женя, если я ни разу его не видела?

– Вы видели других! – сказал я убежденно. – Тех, кто составлял его окружение! Вот у него был помощник… Как его фамилия?

– Сабадаев, – подсказала Мария.

– Да, точно. Вот он мог видеть Магистра?

– Думаю, что да.

– Значит, надо найти этого Сабадаева! Человек не может существовать сам по себе, не может находиться в вакууме. Он с кем-то непременно общается, встречается, созванивается. Надо только найти этих людей – с кем он связан. Восстановить цепочку.

Она все еще сомневалась.

– Если их не удастся найти, – сказал я, – они сами найдут вас.

И тогда ее не ждет ничего хорошего. Она поняла.

– Мне просто страшно, – призналась она. – Вот и все.

– Я попробую договориться, чтобы вам обеспечили охрану. Но только не нужно таиться. Надо поделиться той информацией, которая вам известна. Чтобы их нашли как можно скорее. Если они так быстро среагировали… Если сразу же послали бойцов… Если у них все так хорошо организовано – это значит, что они по-прежнему действуют и по-прежнему сильны. Это значит, что они по-настоящему опасны.

* * *

Мы долго колесили по области, пока не наткнулись на какой-то пансионат. Место было достаточно глухое, до ближайшей деревни километров пятнадцать, до областного центра – все пятьдесят, и тут можно было бы оставить Марию на время, пока мы что-нибудь придумаем.

Двадцать лет назад, вполне возможно, в этот пансионат было не попасть, путевки в это чудное уединенное место распределяли заводские профкомы, и передовики производства приезжали сюда поправить свое пошатнувшееся в битве за проценты плана здоровье. Все изменилось до неузнаваемости. Здания обветшали, асфальтированные дорожки растрескались и превратились в заросшие густой травой тропинки, а много лет не подстригавшийся кустарник вокруг памятника товарищу Ленину поднялся так высоко, что казалось – Ленин прячется в кустах и очень боится быть обнаруженным.

Я даже не стал выходить из автобуса. Прятался, как товарищ Ленин. Не хотелось привлекать всеобщего внимания. Все должно быть шито-крыто. Вместо себя я отправил Демина. Он договаривался с хозяином всего этого на глазах разваливающегося хозяйства. Собственно, настоящим хозяином тот человек не был. Формально пансионат пока принадлежал какому-то тульскому заводу, давно пребывающему в нерабочем состоянии. Но покупатели на пансионат уже нашлись, и не позднее конца года все это хозяйство должно было перейти в новые руки. До конца года – это нас устраивало. Предпродажная подготовка обычно не способствует притоку постояльцев. Марии будет тут спокойно – в отсутствие посторонних, вдалеке от города.

Демин заплатил за проживание Марии и ее ребятишек за месяц вперед. Плюс питание. Директор пребывающего в коме заведения даже пообещал расконсервировать и вернуть к жизни пищеблок и завезти из города продукты – надо было как-то кормить три десятка невесть откуда свалившихся на его голову «отдыхающих».

– Только чтоб без воровства! – строго сказал директору Илья. – Чтоб мы не ссорились!

– Да как же можно! – закатил глаза директор.

Я попрощался с Марией. Она прятала глаза и вздыхала.

– Вы так ничего и не надумали? – осведомился я.

– Вы о чем?

– Все о том же. О Магистре.

– Я ведь с ним не общалась, – напомнила она.

– Я понимаю. Но искать его где-то все-таки надо. Хотя бы через Сабадаева.

– Где же я вам Сабадаева возьму?

– А где вы его обычно брали? – улыбнулся я ей ободряюще. – Как вы его разыскивали, если он вам был нужен?

– По телефону.

– Подскажете номерок?

Она продиктовала номер по памяти. Я записал.

– Только ведь у него наверняка номер сменился, – сказала Мария. – Все-таки год прошел. Да и прячется он, наверное.

Может быть, прячется. А может, его убили. Как убили всех тех, кто стоял совсем рядом с Магистром. Я эти свои мысли озвучивать при Марии не стал. Зачем нам говорить о неприятном.

– Разберемся, – пообещал я. – Что-нибудь придумаем.

Захлопнул блокнотик.

– А что после звонка происходило? Вот вы ему позвонили – а дальше что?

– Встречались.

– Где?

– На квартире.

– Где? – повторил я свой вопрос.

– В центре. Большой Козихинский переулок.

– У него там офис? Или квартира?

– Мне кажется, это просто место для встреч, – не очень уверенно сказала Мария. – Может быть, он эту квартиру снимал. Или она ему принадлежала, но он в ней не жил. Там и мебель была, и книги, но обстановка какая-то нежилая. Это всегда чувствуется, когда жилье пустует. Я даже объяснить не могу. То ли слишком уж пылью пахнет, то ли вещи как-то не так лежат. Но мне казалось, что сам Сабадаев там появлялся минут за двадцать до моего прихода.

– Номер дома помните?

– Я его и не знала, этот номер. Только визуально могу определить, если вдруг снова там, в Козихинском, окажусь.

* * *

Вышагивая по длинным коридорам телецентра, я едва ли не нос к носу столкнулся с Мишей Каратаевым, но демонстративно его не заметил и проследовал мимо. Обычно Миша себе цену знал и ни к кому никогда в друзья не набивался, но тут он дрогнул. Развернулся, нагнал меня и осведомился:

– Ты на меня за что-то обиделся?

– Пошел вон!

– Но почему?! – возопил Миша.

Кажется, он совсем не хотел со мной ссориться. И даже испугался.

– После твоего репортажа о Марии бедную женщину едва не прикончили. Я еле успел вывезти ее из опасного места.

– Неужели?! – неискренне удивился Каратаев. – И где она теперь?

Я уже догадывался о причине, по которой Миша не хотел со мной ссориться. Он наверняка уже пронюхал об исчезновении Марии, и я для него был теперь путеводной звездой. Если я буду к нему благосклонен, он сможет снова выйти на след исчезнувшей было Марии и продолжить свою летопись. Вот снял он первый репортаж, а женщину после этого едва не убили. Теперь он снимет еще один сюжет. Про то, как бедная Мария прячется. Зрителям будет интересно. Только я сейчас не думал о телезрителях, а думал о Марии. Ведь в следующий раз я могу и не успеть к ней на помощь.

– У меня нет никакой информации! – отрезал я. – И думаю, что никогда не будет!

Миша не обиделся и продолжал идти рядом со мной.

– Она мне не очень-то и нужна, – сообщил он с деланым равнодушием. – Я сейчас совсем другим делом занимаюсь.

– Вот и занимайся, – посоветовал я.

– С твоей подачи я набрел на очень интересную тему, – как ни в чем не бывало продолжил Миша. – Финансовые пирамиды в России.

Я быстро взглянул на него. Лицо Каратаева сохраняло полную невозмутимость. Все-таки у него выучка. Если бы я не знал Мишу так близко, я бы сейчас запросто поверил в его равнодушие.

– И что же насчет пирамид? – поинтересовался я.

– Ты не поверишь, но они есть и развиваются.

– Неужели?

– Угу, – кивнул Миша. – Про пирамиды сейчас практически не слышно. Мода на них прошла. Отработанная тема. Вроде бы написано все, что можно написать, и даже больше. Теперь про клонированную овечку Долли людям читать интереснее, чем про пирамиды. А я вот случайно со всем этим соприкоснулся и обнаружил – жив курилка! Только в тень переместился. Там теперь очень интересные процессы проистекают. Тебе интересно? – вдруг озаботился Миша.

– Очень, – честно признался я.

– В общем, там действительно идут большие преобразования. Во-первых, пирамидальные структуры разделились на два больших потока: для богатых и для бедных. Те, что для бедных, – более массовые, но там каждый участник приносит относительно мало денег. Обороты делаются именно на массовости.

– И что – много людей участвует? – недоверчиво осведомился я.

По моим представлениям, людей еще можно было обманывать так, как их обманывали в финансовой пирамиде, о существовании которой я узнал год назад. Там все было основано на грамотной агитации потенциальных участников пирамиды. Агитаторов даже специально учили тому, как ненавязчиво подвести клиента к мысли расстаться со своими деньгами. Деньги были большие, и потому имело смысл возиться с каждым. Но если все это имеет массовый характер и при том суммы небольшие…

– Валом валят, – сказал Каратаев. – От желающих отбоя нет.

– И это после всех громких скандалов? – удивился я. – После всего, что люди узнали о пирамидах?

– Так ведь это теперь не пирамиды, – просветил меня Миша. – Я же тебе сказал – там все меняется, умные люди думают день и ночь над тем, как других людей заставить свои деньги приносить.

– Получается придумать?

– Еще как! Теперь никто не несет деньги в пирамиду. Теперь все несут деньги в серьезную фирму, занимающуюся производственной деятельностью. Люди в эту фирму принимаются на работу. И даже получают там зарплату.

– Но это все-таки пирамида? – уточнил я.

– Классическая! – кивнул Миша и даже причмокнул от удовольствия.

– Но ты же говоришь – зарплата.

– Зарплата, – подтвердил Миша.

– Тогда в чем смысл? Ведь не им должны зарплату платить, а они свои деньги носить должны.

– Они и приносят, Женя, – сказал Каратаев. – Как сумму залога за сырье, выдаваемое им на дом. А сырье это – камушки.

– Камушки?

– Ага, – бестрепетно подтвердил Миша. – Обыкновенный щебень из близлежащего строительного карьера. Этот щебень принятым на работу людям выдают на руки под расписку, чтобы они его дома рассортировали.

– Зачем?

– Вот на этом у них все и основано, – сказал Миша. – На том, что никто не может ничего понять. Даже тебя оторопь берет. А что говорить о тех, у кого восемь классов образования и дурная наследственность. Я сегодня к одному такому работяге иду брать интервью. Не хочешь поучаствовать?

– Хочу! – тотчас откликнулся я.

Миша посмотрел на меня с сомнением.

– Ты только подгримируйся немного, – попросил он. – А не то он, если признает в тебе Колодина, решит, что мы пришли к нему не за интервью, а снимать розыгрыш – и откажется разговаривать. Я и так еле его уломал. Пришлось даже денег дать.

* * *

Старая коммуналка в центре Москвы, настолько неприглядная, что на нее даже не позарились торговцы недвижимостью, расселявшие коммуналки несколько лет назад с целью дальнейшей их перепродажи «новым русским». Эту коммуналку продать было никак не возможно. Кому она такая нужна – дом рассыпался прямо на глазах. Буквально. Мы входили в подъезд, я хлопнул неосторожно дверью, и с потолка упал кусок штукатурки приличных размеров.

– Ты поосторожнее, – посоветовал мне Каратаев. – Поляжем тут под руинами, и никто нам даже свечки не поставит.

Человека, к которому мы шли, звали Сергей Михайлович.

– Вообще-то он Магометович, – просветил меня Каратаев. – Там какая-то темная история с папой Магометом и русской мамой. Но он предпочитает зваться Михалычем. Мол, к кавказцам у нас отношение известное, зачем же людей дразнить.

– Гусей, – поправил я.

– Или гусей.

Он действительно оказался Магометовичем. Смуглое лицо и черные-черные глаза. Еще бы ему усы – и никаким он Сергеем не был бы, а был бы Сердаром, к примеру. Открыл нам дверь, окинул взглядом съемочную группу, ни на ком конкретно взгляда не задержав, и сказал очень серьезным тоном:

– Прошу в мои апартаменты!

Мы шумно прошествовали по темному коридору. Сергей Михалыч занимал в этой коммуналке крохотную комнатушку, единственное окно которой выходило на глухую кирпичную стену. До той стены было метра три, не больше, отчего в комнате стоял вечный полумрак. Над стареньким столом без скатерти светила стоваттная лампочка. На столе громоздились кучки равновеликих обломков щебня. Этот щебень, судя по всему, и сортировал Михалыч, он же Магометыч.

– Хочу сразу предупредить, что обстановка у нас тут не простая, – сказал Михалыч-Магометыч. – Люмпен-пролетариат качает права и вообще проявляет беспокойство. Классовая вражда, одним словом. Предреволюционная ситуация. Так что до окончания интервью из комнаты выходить не советую. Возможно осложнение международной обстановки с последующим членовредительством.

– Это они вам завидуют, наверное? – понимающе произнес Миша Каратаев. – Вашим заработкам и вашим успехам?

– Успехи, да, – подтвердил Магометыч. – Никак не могут взять в толк, на чем я обогащаюсь. Оттого и конфликты.

Судя по не успевшим еще рассосаться гематомам на его лице, конфликты действительно имели место быть. Деньги никому легко не даются, они всегда зарабатываются потом и кровью, можете вот хоть на Михалыча взглянуть, чтобы убедиться.

Ребята из съемочной группы Миши Каратаева поспешно устанавливали аппаратуру. Миша тем временем обхаживал Магометыча, готовя того к съемке.

– В двух словах! – попросил Миша. – Объясните кратенько, что тут у вас происходит.

– Я ж уже рассказывал! – напомнил Магометыч. – В прошлый раз.

– Помню, – кивнул Миша благосклонно. – Но вам очень скоро предстоит все это рассказать под камеру. Так что у нас тут с вами что-то вроде репетиции сейчас, пока съемка не производится, вы нам все подробненько расскажите, а уж после мы это еще раз повторим и все отснимем. Договорились?

– Ага! – с готовностью кивнул неискушенный в телевизионных премудростях Магометыч-Михалыч.

Я-то видел, что съемка уже идет. Оператор еще возился возле камеры, вроде как примеряясь и настраивая ее. А камера уже была включена. И звукооператор успел нацепить Магометычу «петличку», маленький микрофон, который обычно крепится к одежде интервьюируемого человека. Вот сейчас Магометыч, не подозревая о подвохе, начнет рассказывать, а все это будет записываться. Мише Каратаеву так удобнее. Во-первых, Магометыч, думая, что съемка еще не началась, не комплексует и не заикается. Во-вторых, в силу тех же самых причин Магометыч может поведать нечто такое, чего он ни за какие коврижки не скажет при включенной камере. В общем, Миша фактически снимает скрытой камерой, только он ее не прячет, а держит на виду.

– Можно начинать? – осведомился Магометыч.

– Я трепещу в ожидании, – благосклонно кивнул Каратаев.

– Работа тут у меня такая, – сказал Магометыч, заметно приосанившись.

Ему бы сейчас бурку и папаху – настоящий вышел бы джигит.

– Я должен рассортировать эти камни по размеру, по цвету и по форме. Крупные, значит, к крупным, темные к темным, светлые к светлым, ну и те, которые более-менее правильной формы – те вместе, а какие неправильной – те совсем наоборот.

– Ага, – поддакнул Миша, – очень даже понятно излагаете.

Магометыч воодушевился и продолжил:

– Работа несложная, но аккуратности требует. Тут надо, чтоб без брака, чтоб камушки один в один были, чтоб вроде как знак качества ну и типа госприемка, само собой разумеется.

– А зачем? – совершенно невинным голосом осведомился Миша.

Этот простенький вопрос поставил Магометыча в тупик. Он запнулся и побагровел, как школьник, вызванный к доске и не то что не знающий, что отвечать, а даже не понимающий, чего от него требуют.

– То есть это вы к чему? – не без труда выстроил он свой вопрос.

– Вот вы говорите – надо тщательно камешки рассортировать, – с иезуитской благожелательностью в голосе произнес Каратаев. – А для чего их сортировать? Смысл-то в чем?

– Ну как же! – закипятился Магометыч, намереваясь с ходу разрешить проблему. – Ну рассортировать же! По кучкам! Чтоб маленькие к маленьким, а большие к большим!

– Я понимаю, – кивнул Миша, – маленькие к маленьким, большие к большим. Что же тут непонятного? Я только хочу понять – зачем маленькие к маленьким?

– Ну не к большим же!

– Резонно, – вынужден был признать Миша.

Он надолго задумался, пытаясь понять, с какого боку ему теперь зайти. Магометыч воспользовался возникшей паузой и продолжил свой увлекательный рассказ:

– Мороки, конечно, много. Особенно когда эти камни домой тащишь. Тяжелые, зараза. Я раньше помалу брал, так было еще ничего. А щас цельный чемоданчик мне нагружают – вот тут я уже домой еду с перекурами. В метро на лавочке посижу, восстановлю, стало быть, дыхание и дальше продолжаю маршрут. В метро вообще-то проблемы. Он же тяжелый, зараза…

– Чемоданчик?

– Ага! – кивнул Магометыч. – Ну и милиция интересуется, ясное дело. На предмет взрывчатых веществ, и прочие всякие у них подозрения. Открывай, говорят, чемодан. А мне-то что? Открываю! Удивляются.

– Чему же удивляются? – осторожно поинтересовался Миша Каратаев.

– Камушкам этим. Для чего, мол, спрашивают, тащишь целый чемодан?

– А вы что отвечаете? – коварно подвигал собеседника к искомому ответу Миша.

– А для народного творчества!

– Но ведь неправда! – воскликнул нетерпеливо Миша.

– Неправда, – признался в собственной неискренности его собеседник. – Только мне-то какой резон признаваться? Место хлебное, мне конкуренты не нужны.

– Ладно, допустим, – временно отступил Каратаев. – Дальше что? Перебрали вы эту щебенку, маленькие камни к маленьким, большие к большим, – он зло вздохнул при этих словах. – А дальше?

– Обратно их везу.

– На фирму эту?

– Ага.

– И что там с ними делают, с камнями этими?

– Принимают их у меня. На вес.

– На вес?

– Именно что на вес. Десять кило сырья под расписку принял, десять в конце концов и сдай.

– И оплата следует, – подсказал Миша.

– Следует, – степенно кивнул Магометыч.

– Много платят?

– Мне хватает, – посуровел Магометыч, из чего я заключил, что за эту непонятную работу платят ему в сущности копейки.

Подумав немного, Магометыч продолжил свою мысль:

– Тут еще ведь дело опыта. Вот я руку набил, к примеру, и камушки рассортировываю намного быстрее прежнего – тут и заработки растут. Я начинал с одного килограмма. Теперь вот по десять кило сырья беру за раз, и уже вижу, что скоро могу на двадцать перейти.

– А дадут? – якобы с сомнением осведомился Миша. – Все-таки ценное сырье, оно ведь денег стоит…

– Дорогое оно, конечно, – со вздохом признал Магометыч, – на доверии работать не получается, каждый раз приходится свои деньги в залог оставлять.

– Залог-то большой?

– А как же! – совсем уж закручинился Магометыч. – Раньше за маленькие партии я по полтиннику залога оставлял, а теперь и пятьсот, бывает, приходится.

– Пятьсот – рублей?

– Да как же это рублей! – еще больше расстроился Магометыч. – Если бы рублей, так я бы уже тоннами это сырье на сортировку принимал!

Миша вопросительно посмотрел на меня – все ли мне понятно. Да что ж тут непонятного. Просто диву иногда даешься, на чем люди умудряются деньги зарабатывать. Вот попробуй ты этого Магометыча уговорить отдать его кровные пятьсот долларов во временное пользование. Ни за что не даст. А объяви эти пятьсот долларов залогом за особо ценное сырье, которому на самом деле цена – пять копеек за кило, и дай ему мелкую подачку, цинично называемую какими-то ушлыми ребятами «зарплатой» – и Магометыч не только отдаст эти пятьсот баксов, но будет искать, где бы еще столько же раздобыть, чтобы ему в два раза больше щебенки доверили в следующий раз. Модернизированная пирамида. Следующий шаг в облапошивании легковерных. Просто удивительно, как люди до такого додумываются. Мне бы и в голову не пришло, честное слово.

– Ну как? – осведомился Магометыч, испытующе глядя на Мишу Каратаева. – Складно я излагаю?

– Это не рассказ, а песня, – благосклонно оценил Миша. – Я аж заслушался.

Магометыч скромно зарделся.

– Теперь, может, будем снимать? – спросил он.

– А мы уже сняли, Михалыч.

– Вах! – обмер специалист по щебенке. – Вы шутите, да?

– Какие шутки? – пожал плечами Миша. – Мы люди занятые, нам шутить некогда. Петя, скажи ему, – обратился Каратаев к своему оператору.

– Все сняли в лучшем виде, – подтвердил оператор.

– Вах! – еще больше испугался Магометыч. – Да чего ж не предупредили! Я бы хоть подготовился! Я ж думал, что репетиция…

– Я вот что от вас хочу услышать, уважаемый, – сказал Миша. – Адресочек фирмы не подскажете?

– Вах! – все еще переживал Магометыч.

– Адрес! – требовательно произнес Миша.

– Это на Каширке. Там, где строительный рынок. По одну сторону рынок, а по другую там дом такой кирпичный, там еще библиотека… В общем, если дом справа обойти, там в подвале…

– Понятно, – остановил собеседника Миша.

Мне показалось даже, что он уже знал о странной фирме на Каширском шоссе и теперь получил от Магометыча подтверждение имеющейся информации.

Съемочная группа споро свернула свою деятельность. Магометыч провожал нас до дверей и живо интересовался, когда же его покажут по телевизору. Миша советовал ему следить за программой телепередач.

Я спросил напоследок у Магометыча:

– А вы Магистра знаете?

– Кого? – округлил он глаза, отчего его лицо приобрело такое же выражение, как в момент, когда Миша Каратаев спрашивал у него, в чем смысл сортировки щебня.

– Магистра, – терпеливо повторил я, хотя уже понял, что ни о каком Магистре этот Магометыч и слыхом не слыхивал.

– Не-е, – не обманул моих ожиданий собеседник.

Уже на лестнице, когда мы спускались к машине, нам встретился сумрачного вида мужик. Он был сильно нетрезв. Пропустив нас, мужик некоторое время смотрел нам вслед, потом вдруг сказал:

– Телевизионщики, едрить твою мать.

Ему никто не ответил. А ему наш ответ и не требовался.

– От Магометыча небось, – высказал он предположение. – От контры недобитой. От мафиози этого, едрить его мать.

Миша Каратаев заинтересовался. Остановился и спросил:

– Почему же он мафиози, позвольте узнать?

Мужик позволил.

– Потому, – безо всякого вызова ответил он, – Магометыч бабки бандитские отмывает. На мафию работает, в общем.

– При чем тут мафия? – гнул свое Миша. – Он сырье обрабатывает.

– «Сырье»! – с чувством сказал мужик и сплюнул так зло, что сразу стало видно, как он презирает Магометыча с его сырьем, мафию, да и всех, кто к Магометычу в комнатушку наведывается, тоже. – Там камни одни. Говорит, ему за камни платят. Да я таких камней ему хоть десять ведер принесу прямо сейчас. Так что врет он все про сырье. Это так, для отвода глаз, едрить его мать. Там всякие бандитские шуры-муры, ясное дело. Нас не обдуришь, едрить твою мать, мы все-таки тоже разумение имеем. – Мужик непроизвольно сжал кулаки, и я вдруг понял, откуда синяки на лице бедного Магометыча.

– Классовая вражда, – определил Миша Каратаев, когда мы рассаживались по машинам. – Ни минуты покоя проклятым буржуям.

* * *

У меня отлегло от сердца. Когда Каратаев предложил вместе с ним наведаться к участнику очередной финансовой пирамиды, я согласился, не раздумывая. Мне вдруг почему-то представилось, что вот сейчас мы с Каратаевым отправимся на интервью и там как-то сам собой всплывет человек по кличке Магистр. Он не появится там лично, конечно, но о нем будет упомянуто. Ничего подобного. Напрасно я разволновался.

– Ты понял? – сказал мне Миша. – Фирма процветает. Участники пирамиды порой даже не отдают себе отчета, в чем там дело. Вот как Магометыч, к примеру. Приносит свои деньги в виде залога, с каждым разом денег оставляет все больше и больше. Ребята его деньгами пользуются, и я думаю, в конце концов в один не самый прекрасный день все закончится тем, что Магометыч с двумя чемоданами рассортированных камней приедет на Каширку, а там уже нет ни фирмы той, ни его, Магометыча, денег.

– Ну как же так! – неприятно поразился я. – Ведь понятно же, что мошенничество, что облапошат людей в конце концов – а власти и в ус не дуют!

– Нет повода вмешиваться. Фирма с Магометычем договор подписала и зарплату ему платит. За сырье залог берут? А это их право. Дорого эти камни оценивают? Их сырье, им и цену назначать. Так что ни к чему не придерешься.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь?

Миша посмотрел на меня внимательно.

– Конечно, нет, – сказал он совершенно серьезно. – Я что – похож на идиота?

– Не похож, – признался я.

– В том-то и дело. Этих ребят, мой уважаемый коллега, власти не трогают только потому, что с кем-то из тех, кто мог бы этих ребят тронуть, они благоразумно делятся. А все эти договора о приеме на работу, зарплата Магометычу и всем прочим идиотам, которые в пирамиде участвуют, – всего лишь антураж. Хотят приличия соблюсти.

– И чем все это закончится, по-твоему?

– Тем же, чем и всегда, – сказал Миша. – Когда приток новых участников иссякнет и у фирмы возникнут проблемы с выплатами, организаторы пирамиды исчезнут вместе с деньгами. С теми залоговыми суммами, которые люди вносят за щебенку.

Пауза.

– А потом возродится, – сказал Миша. – Там будут новые правила игры и название у пирамиды будет другое, и в офисе будут новые сотрудники, но организуют это все те же люди. Это их хлеб и образ жизни. Ничего другого они делать не умеют, зато вот с пирамидами у них всегда получается на пять с плюсом. Так что мы о них еще услышим.

Мишин голос вдруг обрел доверительные нотки.

– Вот эта тетка, – сказал он мне, – которая мне интервью давала… ну, многодетная мать-героиня… Она ведь еще много чего могла бы порассказать о пирамидах…

Я посмотрел вопросительно.

– Ты же знаешь, – вкрадчиво произнес Каратаев. – Я сейчас собираю материал…

– Даже не рассчитывай! – оборвал я его. – Марии тебе больше не видать!

Я все никак не мог понять, чего это он так старается сохранить хорошие отношения со мной. И на интервью с Магометычем взял, и вообще всячески демонстрирует свою приязнь ко мне. А он, оказывается, до сих пор сохранял надежду на то, что через меня ему удастся снова выйти на так некстати исчезнувшую Марию. Он ее еще порасспросить хотел. Информацию подсобрать.

– И не надейся!

– Женя! – заканючил Каратаев. – Я под твоим присмотром! Без упоминания места ее теперешнего пребывания! Можешь даже мне глаза завязать, когда к этой матери-героине будешь везти! Но только дай мне снять еще одно интервью с ней!

Вместо ответа я продемонстрировал Мише Каратаеву кукиш.

– Вопросов больше не имею, – сказал понятливый Миша. – Хотя твой ответ, Колодин, выглядит как-то не по-товарищески.

* * *

Если я вам скажу, сколько зарабатывает в месяц Лиза Кулакова, вы мне ответите, что такого быть не может. Поверьте – может. Лиза работает смотрительницей в картинной галерее, зарплаты там мизерные и ни одному человеку, пребывающему в здравом уме, как кажется, никогда не придет в голову за те деньги ежедневно ходить на работу, а уж тем более отвечать своей головой за те бесценные картины, что развешаны по стенам. А Лиза вот ходит. На самом деле она не просто Лиза, а Елизавета Андреевна, поскольку ей уже далеко за шестьдесят, но есть такие люди, к которым отчество ну никак не клеится – и она для всех Лиза. Она получает пенсию, а смешная зарплата смотрительницы – это как прибавка к пенсии, настолько мизерная, что об этих деньгах и говорить не стоило бы, если бы дело было в деньгах. Но Лиза на работу ходит не из-за денег, а потому, что, во-первых, привыкла каждый день ходить на работу, а во-вторых, тут коллектив. Коллективом Лиза дорожит. Коллектив Лизой – тоже. Но письмо все-таки прислал кто-то из ее коллег. Подписи под письмом не было, но никаких сомнений – писал кто-то из тех, кто очень хорошо Лизу знал, кто работал с нею бок о бок. Что в письме? Обычная история. Здравствуйте. Вашу передачу любим и регулярно смотрим. А у нас вот работает чудесная женщина. Почему бы ее не разыграть?

Мы на Лизу клюнули, потому что у нас давно уже не было вот таких очаровательных старушек – божьих одуванчиков с высшим образованием, тихих бессребрениц, интеллигентных пенсионерок. Герои у нас должны быть разные.

Для начала мы прикинули, где будет происходить розыгрыш – в галерее, на улице или дома у нашей героини. С домом не получалось, потому что Лиза жила одна и не с кем было договариваться о подготовке к съемкам, установке аппаратуры и так далее. Подумывали о розыгрыше где-нибудь на улице, но Светлана запротестовала.

– Чем вам не нравится галерея? – спросила она. – Галерея – это хорошо.

Я был с нею согласен. Мы когда-то уже снимали в картинной галерее. Тогда по сюжету галерею якобы купил «новый русский». Вместе с картинами. На общем собрании коллективу был представлен новый хозяин – пальцы «веером», словарный запас грузчика из овощного магазина, в залах галереи планировалось открыть казино. Коллектив был в шоке. Мы это все отсняли. Материал получился что надо. Почему бы теперь не заняться чем-то подобным?

На переговоры с директором почтенного заведения был направлен Демин. В нашей программе он мелькал не так уж часто, поэтому его вряд ли кто-либо узнал бы и появление Ильи в стенах галереи не могло никого натолкнуть на подозрения о том, что здесь что-то затевается. С директором Демин столковался быстро. Администратор администратора всегда поймет. Мы за свой счет отремонтируем одно из подсобных помещений галереи, где недавно так некстати протек потолок, а директор за это даст нам возможность снять розыгрыш. Бартер в чистом виде.

Директор играл за нас. Через него мы и решили действовать. В один из дней директор вызвал Лизу Кулакову к себе в кабинет, тщательно запер дверь, после чего сел не за свой стол, как бывало обычно, а непосредственно перед Лизой, что предполагало особую доверенность их сегодняшнего разговора.

– Как вам работается, Елизавета Андреевна? – для начала осведомился директор.

И у Лизы сердце ухнуло в пятки. Потому что ежели доверительная беседа начинается с такого вот вопроса, то первое, что приходит на ум – будут увольнять.

– Хорошо работается, – обмерла бедная Лиза.

Она хотела было поинтересоваться, к чему бы это такой вопрос задан, да не решилась и только молча смотрела на директора – так, как согласно народным поверьям, кролик смотрит на удава.

– Я вас вызвал для важного разговора, – сказал директор. – Но предупреждаю сразу – все до поры до времени должно оставаться в тайне. Согласны?

Лиза нервно кивнула. Она все еще ничего не понимала. Директор посмотрел на нее так, будто решал, можно ли доверить Лизе тайну, и наконец решился.

– К нам везут Мону Лизу! – сказал он.

Лиза обомлела. Директор молча смотрел на нее.

– Не может быть, – смогла наконец произнести Лиза.

– Может, – сказал директор. – Информация конфиденциальная. Переговоры с Лувром шли с прошлого года. В обстановке строжайшей секретности. Поэтому никто ничего не знал. Теперь вот я вам могу сказать. На следующей неделе Мона Лиза будет доставлена к нам. Экспонировать ее будем в вашем зале.

Тут Лизе вспомнилось, что как раз сегодняшним утром в ее зал наведывались ребята из охраны музея. Что-то вымеряли и прикидывали. Она утром ничего не поняла, и только теперь вот прояснилось.

– Ах ты, господи! – прошептала потрясенная Лиза.

Я вам сейчас объясню, в чем тут дело. В мировой культуре наперечет раритеты, которые можно было бы поставить в один ряд с этим творением гениального Леонардо да Винчи, и перемещение в пространстве подобной ценности происходит столь редко, что каждый раз это становится сенсацией. Привезти Мону Лизу в Москву для экспонирования – это почти то же самое, что доставить из Парижа в Москву Эйфелеву башню и установить ее месяца на три на Красной площади – чтобы на башню полюбовались москвичи и гости столицы.

Но не только поэтому Лиза Кулакова все приняла так близко к сердцу. Дело в том, что Лиза очень трепетно относилась к Моне Лизе – по причине тождественности имен. Это шло откуда-то из детства, с той самой поры, когда Лиза Кулакова впервые увидела репродукцию знаменитого творения Леонардо. С того момента она, взрослея, постоянно сверяла свои собственные достижения с мифической, самой Лизой придуманной судьбой своей тезки, но нисколько к Моне Лизе не приблизилась за эти годы, как невозможно приблизиться простому смертному к далекой небесной звезде – хоть, выбиваясь из сил, поднимись на Джомолунгму, а до звезды все равно тысячи и тысячи световых лет. Так что отношение у Лизы Кулаковой к той картине было самое трепетное. Это больше, чем икона. Это нечто такое, чему не дать определения.

– Нам надо согласовать с вами очень многое, – сказал директор Лизе Кулаковой, которая все еще продолжала находиться в некотором замешательстве. – В зале, где будет экспонироваться картина, мы обеспечим особый режим охраны. Еще за оставшиеся дни необходимо установить дополнительную сигнализацию…

– Да-да, – невнимательно отвечала на это Лиза.

– Я ставлю вас в известность, но одновременно повторяю свою просьбу: никому и ничего пока не говорить.

– Да-да, – кивала Лиза, будучи не в силах ни на чем сосредоточиться.

От нее сейчас ничего и не требовалось. По нашему плану, ей предстояло всего лишь узнать о скором появлении в стенах галереи творения Леонардо – и уж дальше целую неделю она будет свидетелем соответствующих приготовлений.

А приготовления действительно развернулись. Теперь в том самом зале, где и было рабочее место Лизы Кулаковой, постоянно дежурили охранники. Часть экспонируемых картин сняли со стен и временно отправили в запасники. Директор музея появлялся в зале каждодневно и обязательно заговорщицки кивал Лизе, словно давал понять, что теперь уже скоро. Лиза при этом обмирала и на некоторое время превращалась в неподвижную статую. Мы все это снимали, причем практически не таясь. Просто в зале, где предполагалось выставить творение Леонардо, работали две видеокамеры – они стояли на треногах и вокруг них крутились операторы. Это были наши ребята, только Лиза о том не знала. В последние дни тут много новых людей перебывало – у каждого своя работа, Лиза на них уже и внимание обращать перестала. Мы собирались эти кадры смонтировать с другими – с теми, которые снимем в день появления бессмертной Моны Лизы. Ну и надо было Лизу приучить к присутствию операторов со своими камерами, это тоже было важно.

В тот самый день Лиза пришла на работу на час раньше. У входа в картинную галерею дежурили сразу три милицейские машины. Люди в штатском переговаривались с помощью переговорных устройств. На входе у Лизы долго и придирчиво проверяли документы. Когда Лиза вошла наконец в здание, она уже была внутренне готова. Совершенно случайно в коридоре ей встретился директор.

– Привезли? – почему-то шепотом осведомилась Лиза.

Директор кивнул и увлек ее за собой, на ходу докладывая обстановку:

– Сегодня ночью. Спецрейсом из Парижа. Под гарантии Правительства Российской Федерации и лично Президента. Уже находится в зале экспонирования. Доступ посетителям откроем завтра.

Лиза Кулакова едва поспевала за директором, медленно бледнея на ходу. Сейчас она увидит Мону Лизу! Она целую неделю готовилась к этой встрече. И вот сейчас свершится. Ей не верилось.

У входа в зал дежурили незнакомые дюжие охранники.

– Это со мной! – сказал им директор.

Лиза мышкой проскользнула мимо охранников. В зале не было никого, кроме двух операторов, привычно для Лизы настраивавших свою аппаратуру.

– Вот! – со сдержанной торжественностью в голосе провозгласил директор.

Лиза замерла перед бессмертным творением Леонардо, и у нее сделалось такое лицо, словно она собиралась вот-вот хлопнуться в обморок.

Ошеломление, вызывающее паралич практически всех органов. То есть в первый момент Лиза даже не поняла, что с ней происходит. Вообще-то это был ужас. Просто никогда прежде Лизе Кулаковой не доводилось испытывать это неприятное чувство. Совершенно новые ощущения. Очень необычные.

Мона Лиза насмешливо смотрела на Лизу Кулакову, показывая при этом ей язык. Без шуток. Именно такой вид и имел сей шедевр. Бедная Лиза не знала, что и думать. Встреча с прекрасным оказалась слишком ошеломляющей. Когда у нее на голове зашевелились волосы, она будто очнулась и повернула голову медленно-медленно, словно боялась увидеть рядом с собой не директора, а какого-то неведомого монстра. Но монстра никакого, конечно же, не было, а был директор собственной персоной. Он стоял рядом с таким выражением благоговения на лице, какое бывает только при встрече с прекрасным. Выражение директорского лица неприятно поразило Лизу.

– Вот! – очарованно сказал директор. – Она здесь! Дождались!

– Э-э, – ответила на это все еще пребывающая в параличе Лиза. – А-а…

– Что? – очнулся директор.

– Э-э…

– Что с вами? – встревожился директор.

Лизе не понравилось, что ее состояние директора тревожит, а вот эта странная Мона Лиза с высунутым языком – вроде бы и нет.

– Что с вами? – повторил директор.

– Это что? – спросила Лиза, вжимая голову в плечи.

– Где?

– Это вот, – Лиза перевела взгляд на картинную насмешницу.

– А что? – осведомился директор и тоже посмотрел на картину.

Лично у него Мона Лиза с высунутым языком удивления не вызывала.

– Вам не кажется… как бы это сказать… несколько странным…

Лиза не успела сформулировать свою мысль до конца, потому что в зале вдруг появилась группа французов. Представители Лувра. Группа сопровождения. Они лопотали по-французски. По пространству зала поплыло что-то парижское. Лиза наблюдала за вошедшими так, как экспериментатор наблюдает за подопытными мышами. Вот сейчас французы увидят, что тут за безобразие творится, да и хлопнутся в обморок от полного расстройства чувств. Французы подошли и воззрились на картину. И ничего такого с ними не случилось. Напротив, их лица приобрели столь же благостное выражение.

– Что случилось? – спросил у Лизы директор таким неприветливым тоном, каким обычно в зале кинотеатра у сидящего рядом невоспитанного человека осведомляются о том, долго ли еще он будет хрустеть своим поп-корном и мешать смотреть фильм.

– Ннннничего, – не без труда ответила бедная Лиза и стала бочком смещаться в направлении своего стульчика, на котором обычно ей и доводилось нести свою службу.

На стульчике лежал каталог экспозиции Лувра. Лиза еще на прошлой неделе принесла его на работу, выпросив у своей старой знакомой. Страница с бессмертной Моной Лизой была заложена тряпичной ленточкой. Должен сразу вас предупредить, что на нынешнем этапе развития полиграфического дела отпечатать новый лист для каталога и тот каталог заново сброшюровать – пара пустяков. Но это вы знаете, а Лиза не была готова к сюрпризам. Так что напрасно она заглянула в каталог, принимая его за истину в последней инстанции. Не было бы этого каталога – и Лизе не пришлось бы пережить второго подряд потрясения за последние пять минут.

Леонардова красавица из каталога дерзко показывала Лизе язык. Лиза опустилась на стул и всхлипнула. До истерики ей оставалось всего ничего.

– С вами все в порядке? – спросил подошедший директор.

– Да! – ответила Лиза с твердостью, присущей партизанам на допросах.

В том, что она стремительно сходит с ума, Лиза никому не призналась бы ни за какие коврижки. Вот хоть на куски ее режь!

– Мне просто не верится, – сказал директор, лицо которого снова стремительно обретало благоговейное выражение. – У нас в галерее – Мона Лиза!

– Да, – деревянным голосом поддакнула Лиза. – Кто бы мог подумать!

– Шедевр!

– Именно что шедевр, – проявила упорство Лиза.

– Достояние человечества!

– Бессмертное творение Леонардо, – все тем же деревянным голосом произнесла Кулакова.

– Хотя лично я тут вижу одно очень необычное обстоятельство, – вдруг сказал директор.

Лиза обмерла и вжала голову в плечи. Потом перевела взгляд на директора. Тот смотрел на картину будто бы с сомнением.

– Правда? – еще не веря, осведомилась Лиза. – Видите что-то необычное?

– Да, – сказал директор задумчиво. – Мне эта картина всегда представлялась несколько более крупной. Я думал, что она побольше по размеру. А тут смотрю – ну просто фитюлька какая-то, а не картина.

Он скрестил руки на груди, отчего тотчас же стал похож на Наполеона Бонапарта, и так и рассматривал картину.

– А еще что-нибудь необычное? – несмело вякнула Лиза.

– Еще? – задумчиво переспросил похожий на Наполеона директор.

Всмотрелся в картину с прищуром.

– А так все то же, – вынес он свой вердикт. – Образ, знакомый с детства. Знаете, Лиза, я, когда в трехлетнем возрасте впервые увидел репродукцию в «Огоньке»…

Лиза посмотрела на своего собеседника почти с ненавистью. Я видел ее лицо на мониторе и голову был готов дать на отсечение, что Лиза задушила бы этого чертова директора своими собственными руками, если бы это было возможно при ее хлипком здоровье.

– А вот язык, – как в омут головой бросилась Лиза.

– А? – воззрился на нее директор, бесцеремонно вырванный из благостных воспоминаний о своем сопливом детстве и оттого изрядно растерявшийся.

– Язык! – заупрямилась Лиза.

Так упорствуют люди, которым уже нечего терять. Или пан, или пропал. Хуже все равно уже не будет.

– Какой язык? – очень натурально изобразил недоумение директор.

– Этот вот, который у Джоконды.

– А что там такое с языком? – всерьез заинтересовался директор и всмотрелся в знакомый лик с таким вниманием, словно рассчитывал увидеть там что-то такое, чего никто и никогда прежде не замечал.

Но сколько он ни всматривался, ничего нового лично для себя не увидел. С напряжением следящая за ним Лиза разочарованно всхлипнула.

– Ну как же так! – прорвало ее. – Ну ведь язык же! Ведь высовывает! Вот так вот делает!

Высунула язык. Директор на ее язык посмотрел, потом на язык Моны Лизы, после чего признал:

– А вы знаете – очень похоже!

– «Похоже»! – размазывала слезы по щекам Лиза. – Вы что – не понимаете, о чем я вам говорю? Ведь не было раньше! Не было!

– Чего не было? – осведомился директор с таким ледяным холодом в голосе, каким политруки на фронте вопрошали у дезертиров, как это они дошли до жизни такой.

Но Лизе уже было все равно. Хоть ты к стенке ее ставь, а все же расстрел – это лучше, чем всю оставшуюся жизнь прожить со съехавшей набекрень крышей.

– Языка этого не было! – возопила Лиза, и французы вздрогнули все одновременно. – Не было языка этого у нее! Улыбалась она! Улыбалась! Вы это понимаете?!

Директор смотрел на нее так, будто она несла что-то совсем уж несусветное. И на его лице даже отобразился вполне правдоподобный испуг.

– Хорошо, – сказал он с мягкостью многоопытного врача-психиатра в голосе. – Я вас понял, Лиза. Вы побудьте пока здесь. А я быстренько.

И он действительно вприпрыжку побежал из зала прочь. Отсутствовал совсем недолго, а когда вернулся, у него в руках была посвященная творчеству Леонардо монография на итальянском языке. Этот внушительных размеров том Лиза прежде видела в директорском кабинете. Книгу директору в прошлом году подарили заезжие итальянцы.

– Сейчас! – бормотал директор, торопливо перелистывая страницы. – Сейчас!

Нашел нужную страницу.

– Ой! – сказала Лиза и обхватила руками свою голову, будто очень некстати у нее разболелась.

Мона Лиза с ехидной усмешкой демонстрировала свой розовый язык.

– Неправда! – бормотала Лиза. – Этого просто не может быть!

– Ну как же не может? – с огромной долей правдоподобия в голосе отвечал на это директор и тыкал пальцем в лицо насмешницы Джоконды. – Ведь монография! Научный труд! Профессора писали!

Привлеченные странной сценой, приблизились французы. Директор, как мог, на смеси английского с французским поведал им суть проблемы. Французы воззрились на бедную Лизу так, будто она только что была уличена в святотатстве. Как если бы Лиза сказала, к примеру, что французская кухня примитивна. Или что во Франции нет настоящей литературы. Или что Лувр – это полное фуфло, хуже какого-нибудь краеведческого музея в российской глубинке. Или что все французы – козлы.

– Не было языка! – проскулила Лиза, борясь не столько с этими негодными французами, сколько со своим собственным умопомешательством. – Не было!

– А что было? – мягко осведомился директор.

Бедная Лиза воззрилась на него затравленным взглядом.

– Женька! – сказала мне Светлана. – Тебе пора бы уже появиться! А иначе эта несчастная женщина тронется умом!

Я и сам уже это видел.

– Скорее! – поторопила меня Светлана.

Я бросился в зал, где разворачивалось действо. Ворвался туда, опрокинув при этом одного из ряженых охранников, присутствующие обернулись на шум. Лиза меня увидела, и в неподвижности после этого она пребывала меньше секунды.

– Женя! – закричала она торжествующе. – Колодин! Ну не было этого языка! Я же знала! Знала!

Она была невеликого совсем росточка, и потому ей пришлось совершить головокружительный прыжок, чтобы повиснуть на моей шее и запечатлеть свой торжествующий поцелуй. Клянусь, более счастливого разыгрываемого персонажа мне в моей телевизионной жизни видеть не доводилось. Директор сдержанно засмеялся. Французы вдруг перестали быть французами и заговорили по-русски.

– Я же знала! – сообщила мне стремительно возвращающаяся к жизни Лиза. – Я же им говорила – не было языка!

– Не было, – покаянно признался я. – Вы совершенно правы.

К нам подошел директор. Он все время поправлял галстук и косил взглядом туда, где стояли наши видеокамеры. И я вдруг догадался, кто прислал нам на передачу письмо с предложением разыграть сотрудницу картинной галереи. Но я ни о чем не стал расспрашивать директора. Все равно не признается.

* * *

По выражению лица Миши Каратаева я сразу догадался: сейчас о чем-то попросит. Я не ошибся.

– Старик! – сказал проникновенно Миша. – Мне нужна твоя помощь!

– Если ты опять про Марию…

– Нет! – клятвенно прижал он руки к груди. – Я совсем с другим к тебе пришел. Помнишь, я тебе рассказывал про тот офис на Каширке? Я хочу туда человека заслать, чтобы он в эту пирамиду вступил. Внес денежный залог и получил камни для сортировки. Я никого из своих ребят не могу туда направить, у каждого из них на роже написано его высшее образование, и выглядеть в той богадельне они будут крайне подозрительно. Тут человек попроще нужен. Чтобы у него было лицо честного провинциала – без особой хитрости и немного туповатое. – Миша приобнял меня и заглянул мне в глаза просительно.

Я, конечно, из Вологды. И иногда, возможно, веду себя не так, как москвич в десятом поколении. Но про то, что у меня лицо тупое…

– А что – это так бросается в глаза? – растерянно осведомился я.

– Что? – не понял Миша.

– Ну, что я провинциал, – осторожно пояснил я, потому что про тупое выражение лица сказать – это было выше моих сил.

Миша Каратаев рассмеялся.

– Ты не понял! – сказал он. – Не про тебя речь! Ты думал, я хочу тебя в тот офис заслать? Да твою рожу знают даже бомжи с Курского вокзала! Ты что? Спятил? Я с другим к тебе пришел. Помнишь тех братьев-близнецов, с которыми ты меня разыграл? Ну, шахматисты-баянисты…

– Помню.

– Вот они мне и нужны. Точнее – кто-либо один из них. У них лица простых механизаторов из Липецкой области, любо-дорого смотреть. Вот такие могут в пирамиду лезть, их никто не заподозрит.

– Никогда! – сказал я твердо. – Даже не надейся! Я тебя с ними сводить не буду!

– Почему? – нисколько не расстроился Миша.

– Потому что ты предлагаешь людей отправить туда, где с ними церемониться не станут, если вдруг выяснится, что они – не обычные лохи, а засланные казачки.

– А если не выяснится? Я ведь почему про тех ребят вспомнил? – доверительно поведал мне Миша. – Потому что они при всей внешней простоватости ребята очень и очень неглупые. И еще они, как мне показалось, профессиональные актеры. Я не ошибся? – заглянул мне в глаза проныра Каратаев.

– Актеры, – был вынужден признать я.

– Вот видишь. Что-то я такое в тот раз уловил. Что умеют они, в общем. Что ловко у них это получается.

– Что получается?

– Разные характеры изображать. Перевоплощаться. То он шахматист, то гармонист. Значит, и тут они сыграть сумеют.

– Ничего они играть не будут!

– Значит, ты хочешь, чтобы я вместо профессиональных актеров взял случайного человека с улицы? – с неискренним печальным вздохом осведомился Миша. – Ведь его, случайного, точно расколют, Колодин. Значит, тех актеров тебе жалко, а этого случайного – нет?

Я хотел сказать ему, что он не имеет права распоряжаться ничьими жизнями – ни профессиональных актеров, ни случайных людей с улицы, но увидел Мишины глаза, вспомнил, с кем имею дело, и понял, что мои слова для него – пустой звук и, что бы я ему ни сказал сейчас, это ничего не изменит. Со мной или без меня, но Миша Каратаев отыщет добровольца, готового отправиться в тот офис на Каширском шоссе, и сделает все, что задумал. Он вон Марию не пощадил с тридцатью ребятишками, а тут его и вовсе не остановишь. И пока я про все про это думал, Миша продолжал увещевать меня голосом гипнотизера:

– Колодин! Не бери на себя труд решать за других! Они не маленькие! Они сами пусть кумекают! Может быть, им еще и понравится! Я им все объясню, и пускай прикидывают.

– Что ты им объяснишь?

– Что им надо сделать, как при этом себя вести и чем это им чревато, если они оплошают.

Чем чревато – я догадывался. И вряд ли Миша этим бедолагам все расскажет честно и в подробностях. Но если я сейчас ему откажу, он возьмет других. Не актеров. И тех людей расколют еще раньше. Значит, по-другому надо. Если какой-то процесс невозможно предотвратить, его надо возглавить, чтобы все было под контролем.

– Давай так, – предложил я. – О том, что нужно сделать, ты им расскажешь сам. А о том, чем это чревато, – я. Договорились?

– Конечно! – неожиданно легко согласился Миша.

Настолько легко, что я заподозрил: где-то я дал маху, где-то Миша меня переигрывает. А иначе откуда в нем такая уверенность, что люди непременно согласятся?

* * *

У братьев-близнецов, естественно, была одна фамилия на двоих – Мухановы. Одного звали Паша, а другого Гриша, но кто из них кто – не разберешь. Похожи, как две капли воды. На встречу с нами они еще и прибыли в одинаковой одежде. Миша Каратаев долго и обстоятельно рассматривал обоих, тоже, как и я, не нашел, наверное, никаких отличий, немало удивился столь прихотливой игре природы, но свое удивление профессионально скрыл под маской деловитости.

– Значит, так! – изрек он. – В двух словах излагаю обстановку. Есть финансовая пирамида, которая замаскировалась под обычную фирму. Лопухи всякие валом туда валят, несут свои денежки. В том, что пирамида лопнет, я нисколько не сомневаюсь, а когда это случится, очень много людей останется без своих квартир, без своих дач, без своих машин и без денег. Мы проводим журналистское расследование и хотим этих жуликов вывести на чистую воду. Сейчас нам нужно что? Нам нужен толковый человек, который пойдет в офис пирамиды, имея при себе миниатюрную видеокамеру, и запишется в эту пирамиду, внеся вступительный взнос…

– Взнос – деньги будут чьи? – деловито осведомился один из братьев.

– Мои, – быстро ответил Миша.

– Работа оплачиваемая? – спросил второй брат.

– За каждый визит в офис пирамиды я плачу пятьдесят баксов.

– А сколько будет визитов? – воодушевились братья.

– В зависимости от обстановки. Два, три, пять, десять – я пока не знаю. Но каждый визит – пятьдесят «зеленых», – искушающе повторил Миша.

Братья стали перемножать в уме. Мне казалось, я вижу, как в их глазах прыгают цифры. Пора была вмешаться.

– На самом деле визит будет один, – сказал я, – максимум два. Потом вас разоблачат. И все для вас закончится.

– Морду набьют? – понимающе сказал один из братьев.

– Нет, набьют – это вряд ли, – ответил я. – Скорее всего – убьют.

– Женя шутит, – пояснил братьям Миша Каратаев.

– Я не шучу. Как только станет известно, что новые члены пирамиды не рядовые придурки, а коварные шпионы, вас порежут на куски и закопают где-нибудь за Кольцевой дорогой. Вы поймите, – сказал я, обращаясь к братьям. – Любая пирамида – это всегда криминал. Там разговор короткий и жестокий. Вам пятьдесят долларов захотелось заработать? А если у вас видеокамеру эту обнаружат прямо там, в офисе? А если у них там сидит в углу неприметненький такой психолог – физиономист, у которого талант читать мысли на расстоянии?

– Но ведь бред, – рассудительно сказал один из братьев.

– Что – бред?

– Про психолога. Так не бывает – чтобы мысли на расстоянии.

– Наверное, не бывает. Я это просто как пример привел. Потому что сейчас предугадать, на чем вас поймают, невозможно. Игра не стоит свеч. Это всего лишь пятьдесят долларов. И вы из-за них будете рисковать жизнью?

– Да.

– Вы с ума сошли! – оценил я.

– Евгений Иванович, – сказал один из братьев. – Мы вдвоем с Пашей (кивнул на брата) в театре играем. Там, у себя в городе. Вы знаете. Нас двое, но ставка у нас одна на двоих. Так дирекция театра распорядилась. Денег мало, их не хватает. У нас в труппе были сокращения. Увольняли, в общем. И нам сказали, что один из нас должен уйти. Или двое – на одну ставку и в очередь играть: то я, то Паша. А нам что? Мы роли знаем, нам нетрудно – чтобы в очередь. Но ставка – одна. И если из рублей в доллары перевести – то те самые пятьдесят долларов и получаются.

– В месяц? – глупо спросил я.

– В месяц.

– На двоих?

– На двоих.

Как же вы живете, хотел сказать я. Но не сказал. Потому что уже понял, что за предложение Миши Каратаева близнецы ухватятся всеми четырьмя руками. Вот где меня Миша сделал. Он знал, какое предложение озвучить братьям, чтобы они не могли отказаться. Но у меня еще кое-что оставалось про запас.

– А если вот так, – предложил я. – Я отдаю вам тысячу долларов. И вы ни в какую пирамиду не идете.

Мне казалось, что они должны согласиться. Ведь умные люди. Арифметику знают. Тысяча – это больше, чем пятьдесят.

Братья переглянулись. Наверное, они так советовались – без слов. А к чему слова близнецам? Уж они-то наверняка мысли читают на расстоянии – хотя бы друг друга.

– Тысячу? – переспросил меня один из братьев.

Клюнули!

– Да! – поспешно подтвердил я.

– Наличными?

– Ага.

– Причем сразу всю сумму?

– Ну, естественно!

– Мы согласны! – проникновенно сказал один из братьев, при этом вид у него был такой, будто он очень-очень меня облагодетельствовал. Вот мог бы не брать ту тысячу долларов. Но пожалел меня – взял. И спасибо ему большое.

Что-то тут было не так. Что-то не понравилось мне в его словах и в его взгляде. Я еще не понял, а наш ушлый Демин, которого обмануть можно было только в том случае, если бы он сам этого захотел, – наш Демин уже все понял. До сих пор сидел себе тихонечко в уголке, помалкивал, словно его тут и не было, и вдруг обнаружился.

– Женька! – сказал он с укором и сердито встопорщил усы. – Ты посмотри на этих прохиндеев! Кому ты деньги собрался отдавать? Они же преспокойненько возьмут твою тысячу, а потом все равно пойдут к Каратаеву, чтобы у него еще заработать тот вшивый полтинник!

Только теперь я понял, что мне не понравилось в поведении близнецов. Точнее – в их взглядах. Я уловил в их взглядах нечто, но не мог дать этому определения. А во взглядах у них было лживое смирение, родовая черта бомжей, запойных пьяниц и околоцерковных нищенок. Я сплоховал, зато Демин расшифровал братьев без труда. Все нормально с арифметикой у близнецов. Это я оказался двоечником. Тысяча, конечно, больше, чем пятьдесят. Тут я не ошибся. Но тысяча пятьдесят уже больше тысячи. Это близнецы просчитали быстрее меня.

– Точно? – спросил я обреченно у братьев. – Пойдете потом к Каратаеву?

– Пойдем, – честно признались они.

– Тогда вот вам тысяча! – мстительно сказал из-за моей спины Демин.

Я обернулся и посмотрел. Он показывал близнецам красноречивый кукиш. Я с Деминым был абсолютно согласен.

* * *

Без помощи нашей съемочной группы Миша Каратаев обойтись не мог. У нас был бесценный опыт проведения съемок скрытой камерой, мы собаку на этом съели, и никто, кроме нас, не смог бы эту работу выполнить так же чисто и эффективно. Надежно спрятать камеру в одежде человека или в предметах, которые он принес с собой, – это настоящее искусство, но это лишь половина дела. Надо еще сделать так, чтобы спрятанная видеокамера от начала до конца снимала то, что требуется, а не потолок и пыльные углы помещения или ухо какого-нибудь третьестепенного персонажа.

Миша попросил нас обеспечить съемку. Мы не смогли отказать. Демин, правда, сначала заартачился, но я сказал:

– Надо помочь!

Все-таки в этот бандитский вертеп шел один из братьев Мухановых, а Миша Каратаев обратил внимание на близнецов с нашей подачи – и я до сих пор испытывал чувство ответственности за все, что происходило с братьями, а особенно за то, что еще могло с ними произойти.

Муханова снабдили видеокамерой, хорошенько проинструктировали, после чего вывезли на Каширское шоссе, где он пересел в обыкновенный рейсовый автобус, проехал три остановки и вышел из автобуса в аккурат напротив здания, в подвальном помещении которого располагалась странная фирма, обменивающая доллары на ничего не стоящие камни. Муханов дошел до входа в подвал, спустился по лестнице и скрылся за дверью. Мы дожидались его в припаркованном в отдалении микроавтобусе с тонированными стеклами. Миша Каратаев держал в руке мобильный телефон. Муханов должен был позвонить нам, если бы там, в офисе, у него вдруг возникли какие-то проблемы. Правда, мы не знали, сможет ли он со своего мобильника позвонить, находясь в подвальном помещении. Я подозревал, что нет. Оставалось надеяться, что ничего страшного с Мухановым не случится.

С ним ничего и не случилось. Минут через двадцать как ни в чем не бывало Муханов снова появился на улице, пошел торопливо в направлении Каширского шоссе, а здесь на полпути к шоссе мы его и поджидали в своем микроавтобусе, но знакомый микроавтобус Муханов почему-то демонстративно не признал, прошел мимо и даже в нашу сторону не взглянул. И при этом у него был такой растерянно-подавленный вид, что никаких сомнений быть не могло: наш бедный Муханов был чем-то так неимоверно поражен, что следующей стадией его душевного состояния могло стать только умопомешательство, не иначе. Миша Каратаев, тоже заметивший не совсем обычное состояние своего шпиона, озадаченно посмотрел на меня, потом открыл дверь микроавтобуса и окликнул спешащего неведомо куда Муханова. Тот обернулся, увидел Каратаева, и только теперь его взгляд обрел более-менее осмысленное выражение.

– Иди сюда, касатик, – позвал его Миша Каратаев. – Случилось что? Какой-то ты непонятный оттуда вышел.

Муханов приблизился.

– Давай в салон! – скомандовал Каратаев. – Не светись!

Муханов безропотно подчинился. У него был вид человека, который еще не проснулся окончательно и потому не до конца понимает, что с ним происходит.

– Тебя там что – загипнотизировали? – неприятно удивился Миша Каратаев.

А что – очень даже запросто. Сидит в офисе какой-то гипнотизер и охмуряет потихоньку каждого вновь пришедшего посетителя. С людьми случается временное помутнение рассудка, и они легко и без раздумий расстаются со своими кровными долларами.

– Не-е, – покачал головой Муханов.

– А что там было? Рассказывай! – проявил Миша нетерпение.

– Я пришел, – сказал Муханов. – Они данные мои записали. Потом я ушел.

– И все? – почему-то не поверил Миша.

– Ага.

– А камни дали?

– Нет.

– Почему?

– Потому что камни – только в обмен на деньги.

– Но я же тебе деньги давал!

– Ага.

– Ты им отдал?

– Нет.

– Почему?

– Не взяли.

– То есть как это – «не взяли»?

– Отказались.

– Как же так!

– А вот так, – обреченно сказал печальный Муханов.

С ним определенно было что-то не то.

– Давай сначала! – занервничал ничего не понимающий Миша Каратаев. – Как там все было?

– Я пришел. Они мои данные записали, – с мрачным отчаянием в голосе сказал Муханов.

– Да, это мы уже слышали, – нетерпеливо поддакнул Миша. – Дальше!

Но Муханов «дальше» почему-то не хотел. Он сказал тоном капризного ребенка, на слова которого взрослые почему-то не обращают внимания:

– Данные мои записали!

А у самого вид был такой – вот-вот заплачет. Миша посмотрел на него озадаченно. Что-то такое Каратаев наконец уловил. Что-то там с данными Муханова так сложилось, что наш незадачливый шпион был деморализован и почти раздавлен.

– Кассета где? – спросил Миша с мягкостью врача-психиатра в голосе. – Где кассета, которую ты в офисе записал?

Муханов с видом лунатика расстегнул куртку и извлек видеокассету. Миша Каратаев схватил кассету, вставил ее в видеокамеру, чтобы просмотреть отснятый материал на мониторе. Муханов наблюдал за его манипуляциями с равнодушием человека, которому уже все равно.

Пошла запись. Офис. Какие-то люди. За столом деловитого вида дядька. Ему, похоже, как раз и доверено работать с клиентурой. Голос Муханова за кадром…

– Я это… Я насчет работы… Ну, в смысле рассортировывать сырье… За деньги… Это к вам?

– К нам, – говорит дядька. – Присаживайтесь. Документы ваши давайте. Сейчас оформим бумаги. Вы про нас как узнали?

– От знакомого.

– От знакомого. Хорошо.

Дядька взял в руки мухановский паспорт, придвинул к себе амбарную книгу, приготовился записывать. Раскрывает паспорт, переписывает из него данные, приговаривает при этом:

– Так… Муханов… Григорий Александрович… Год рождения…

Чиркает ручка по странице амбарной книги, появляются записи строчка за строчкой. Дядька продолжает бормотать себе под нос:

– Прописан… Город Тверь… Улица…

– Погоди-ка! – растерянно сказал Миша Каратаев.

Дернулся к видеокамере, отмотал пленку назад. И снова на мониторе появился уже знакомый нам дядька, бубнящий:

– Год рождения… Прописан… Город Тверь…

Скользит ручка по бумаге, записывает дядька.

– Он же страничку в паспорте не перевернул! – всполошился Каратаев и обернулся ко мне, приглашая в свидетели. – Он же даже не открыл ту страницу, где штамп о прописке! А шпарит без остановки! И про Тверь, и про адрес домашний.

Обернулся к Муханову:

– Ты ведь из Твери?

– Ага, – печально подтвердил Муханов.

– И адрес твой?

– Мой, – еще больше закручинился бедолага. – Я ж вам говорю: он данные мои записал. А сам в паспорт даже не смотрит. Шпарит как по писаному. И прописка. И семейное положение. Как будто давным-давно меня знает.

А мы и сами видели – на мониторе. Дядька, по-прежнему не проявляя интереса к содержащимся в паспорте сведениям, явно по памяти занес все данные незадачливого разведчика в амбарную книгу, после чего вернул паспорт владельцу и сказал доверительно:

– Ты, артист, не ходи сюда больше. Не надо сюда ходить.

И так он это дружелюбно сказал, что никак его невозможно было бы обвинить в угрозах, если бы вдруг кому-то захотелось его прищучить, но от его добрых слов даже у меня мурашки по телу побежали, а уж что там в офисе бедный Муханов почувствовал – о том можно только догадываться.

Я не выдержал:

– Идиоты! Я же предупреждал, что добром это не кончится!

– Нас подставили! – наконец прозрел Каратаев. – Не верю я в такую телепатию! Ну какая телепатия к чертовой матери!

– Я про телепатию не знаю, – сообщил раздавленный обрушившимся на него несчастьем Муханов. – Но я к ним больше не пойду. Убьют они меня. Пристукнут, а потом скажут, что это трамвай задавил. И никто ничего не докажет. Боюсь я.

* * *

Что Муханов, что Миша Каратаев – оба были растеряны неимоверно. Я, честно говоря, тоже. Мы распрощались с ними там, где я оставил свою машину. Мы с Деминым вышли из микроавтобуса, я пожал напоследок Мише руку, он задержал мою ладонь в своей и вдруг спросил с надеждой в голосе:

– Это ты, Колодин, что-то опять нахимичил? Да?

Я видел по его глазам, что ему очень хочется услышать мое «да» и он даже обижаться на меня не будет – в благодарность за то, что ситуация наконец-то прояснилась, все стало простым, понятным и совсем не страшным. Но ничего такого я Мише сказать не мог. К сожалению.

– Нет, – честно признался я, – я не имею к этому никакого отношения.

Взгляд Миши потух.

– М-да, – пробормотал он растерянно. – Тогда я ничего не понимаю.

Они уехали. Мы с Деминым сели в машину.

– Илья! Как это может быть? – спросил я.

– Очень просто, – пожал плечами Демин. – Их продали.

– Как это?

– Кто-то на них настучал.

– На Мишу Каратаева?

– Да. Кто-то в эту пирамиду про них сообщил. Заранее.

– Зачем?

– Я не знаю.

– Бред какой-то! – сказал я. – Мне не очень-то в это верится.

– Во что?

– В то, что кто-то про них заранее сообщил.

– А как иначе? Или там, по-твоему, телепаты сидят? И только наш Муханов туда вошел, так его мысли сразу и прочитали? Это бред, Женька. Так в жизни не бывает. В жизни все и всегда можно объяснить. А если объяснить нельзя, то это значит только то, что не хватает какой-то исходной информации.

Нашего Демина сложно сбить с толку потому, что он на все смотрит рационально. У него практический склад ума, и в сказки он не верит.

– Здесь никакой телепатии, поверь, – сказал Демин. – Здесь чей-то интерес. Только и всего. А Муханову туда больше соваться не надо. Он сам все понимает, правильно сказал: «Убьют».

– Он из-за денег в это влез, – вспомнилось мне. – Надо бы помочь близнецам. Дать им возможность заработать, чтобы Миша Каратаев не смог их сагитировать на какое-нибудь новое безрассудство. Надо какой-то розыгрыш придумать специально под них, чтобы они могли поучаствовать.

* * *

Кандидатуру для розыгрыша мы нашли быстро, перебрав свою картотеку. Письма с предложениями разыграть какого-то конкретного человека поступают на адрес нашей передачи мешками, мы эти письма изучаем и рассортировываем, что-то сразу идет «в отвал», это то, что никогда не будет нами использовано, но большинство писем пополняют нашу картотеку, огромный архив, и полеживают там до поры, пока нам для съемок очередного розыгрыша вдруг не потребуется, допустим, какая-нибудь женщина в возрасте от шестидесяти до шестидесяти пяти, с азиатской внешностью, хромая, ростом строго до метра пятидесяти и непременное условие – чтобы она ни слова не понимала по-русски. Я стопроцентно гарантирую: потребуйся нам персонаж с такими и только такими данными, наша Светлана именно такую женщину в картотеке отыщет.

Героя нашего звали Сашей, а фамилия у него была Журиков, так что вроде бы получается Александр Журиков, но на рынке за Московской кольцевой, где Саша работал продавцом саженцев и цветов, все его звали Шуриком да еще фамилию специально коверкали: одни говорили Муриков, другие Жуликов, так что Александр Журиков, который давно с этим смирился, отзывался на любое обращение. Шурик Жуликов. Шурик Жмуриков. Его-то мы и решили разыграть.

В один из дней на огороженной сеткой площадке, где красовались дожидающиеся покупателей растения – от всем известных и дешевых до экзотических и жутко дорогих, – появился один из братьев Мухановых. Мы снимали происходящее из-за тонированных стекол припаркованного поблизости микроавтобуса. Одетый в потрепанную одежонку Муханов прошелся меж саженцевой растительности, и на него никто даже внимания не обратил, поскольку он никак не походил на покупателя из разряда тех, кто покупает сразу много и на большую сумму, а если клиент не денежный, то и внимания к нему соответственное. И совершенно зря, потому что Муханов прошелся по этому магазину под открытым небом раз-другой, а с третьего захода, убедившись в том, что продавец (а им как раз и был разыгрываемый нами Шурик Журиков) его в упор не замечает, Муханов подхватил горшок с каким-то экзотическим растением и неспешно вышел за ограду. Только теперь Шурик Журиков среагировал. То есть не то чтобы он сразу понял, что имело место демонстративно наглое похищение вверенного его заботам имущества, но что-то подозрительное краем глаза он узрел. Насторожился, вышел за ограду – а вор Муханов был уже далеко. Он шел быстро, и в руках у него Шурик действительно узрел уворованное.

– Стой! – громко и грозно крикнул вслед вору Шурик, но Муханов только прибавил ходу.

Шурик бросился в погоню, и тут уже вор не стал испытывать судьбу – поставил свою добычу на землю и дал деру. Шурик его не преследовал. Добежав до похищенного, но благополучно вновь обретенного растения, он облегченно перевел дух, подобрал отвоеванное добро и вернулся на свое рабочее место, размышляя о том, как много денег он мог бы потерять, если бы хозяин вычел из его зарплаты за уворованное, и радуясь, что все в итоге закончилось благополучно. Но на самом деле ничто еще не закончилось, а только начиналось.

Минут через тридцать к Шурику пришел хмурый милиционер и предложил проследовать за ним для опознания задержанного вора.

– Какого вора? – попробовал свалять ваньку Шурик, который до этой минуты думал, что история с кражей, которую он едва не проморгал, осталась никем не замеченной и хозяин о ней никогда не узнает, а оно вон как в итоге нехорошо повернулось.

– Как это – какого вора? – неприятно удивился милиционер. – У тебя полчаса назад саженец пытались украсть. Дорогущий! Или скажешь, что не было?

И посмотрел на Шурика такими глазами, что тому отчего-то сразу вспомнилась статья из Уголовного кодекса про лжесвидетельство. Шурик решил, что сопротивление бессмысленно, и честно признался дрогнувшим голосом:

– Было!

– А ты думал, милиция спит? – с укором сказал милиционер. – Ты вот еще даже заявить не успел, а мы уже вора взяли. По горячим следам.

– Я как раз собирался, – на всякий случай сообщил Шурик. – Заявить, в смысле. Вот уже к вам шел. Почти. Еще бы минутка…

– Своевременно поступивший сигнал – это уже половина успеха оперативно-разыскных мероприятий! – веско сказал милиционер.

Шурик с готовностью кивнул. Будь у него сейчас в руках блокнот и ручка – непременно бы записал. Чтоб затвердить и помнить.

– Ладно, пошли, – сказал милиционер. – Сейчас тебе в двух словах объясню диспозицию. Мы его взяли. Он признался. Осталось опознание провести, чтобы подкрепить его признательные показания свидетельствами потерпевшей стороны. Ты на опознании был когда-нибудь?

– Нет.

– В общем, так. Сидит на стульчике наш задержанный, а с ним рядышком сажаем двух других, которые к этому делу не имеют отношения. Но ты-то своего сразу узнаешь…

– Конечно.

– Вот и ладненько. В общем, заходим, я тебе твою задачу объясню, и только тогда ты в присутствии понятых пальчиком – тык! Вора, в общем, обозначил. Мы фиксируем это в протоколе. Ты расписываешься и свободен. До суда.

– До к-какого суда? – обмер Шурик.

– Ну, мужика того судить будут. А ты там вроде как свидетелем.

Шурик перевел дух. А тем временем они уже дошли до здания администрации. Прошли по коридору, Шуриков провожатый распахнул дверь опорного пункта, где под присмотром еще одного милиционера сидели на стульчиках у стены три человека: мужичок довольно помятого вида и два респектабельных негра – добротно одетых. Оба в очках в золотой оправе – очень похожи на дипломатов из какой-нибудь африканской страны.

– Ну вот, – сказал деловито сопровождавший Шурика милиционер. – Проводим процедуру опознания. Попрошу посмотреть на этих людей и сказать, есть ли среди них тот, кто полчаса назад пытался совершить кражу в вашем магазине.

Вся штука была в том, что сидевший рядом с неграми мужичок был вовсе не Муханов. И даже не похож. Ну а негры и вовсе были вне подозрений.

– Нет, – сказал Шурик. – Никто мне здесь не знаком.

– Как – не знаком? – неприятно удивился милиционер.

У него был такой вид, будто только что Шурик в его присутствии белое назвал черным или наоборот, то есть соврал бесстыже нагло.

– Попробуй еще разок, – предложил Шурику милиционер, явно сдерживая готовое вот-вот прорваться неудовольствие.

Шурик проникся. Если милиция просит – почему бы не помочь. Он же милиции не враг. И самому себе тоже. Он всмотрелся в лицо того помятого мужичка, пытаясь уловить знакомые черты. Уловить не получилось. Тот худой был, а этот полный. Тот среднего роста, а этот коротышка. И одежда другая. И вообще.

– Не он, – сообщил Шурик, внутренне сжимаясь.

– Да что ты, гад, делаешь! – прорвало милиционера. – Я ж к тебе по-человечески, а ты мне всю отчетность портишь! Я ж специально негров посадил, чтоб тебе задание облегчить! Я же тебе чуть ли не пальцем показываю – кто, а ты меня подводишь! Да еще при понятых! – окончательно осерчал он, вспомнив вдруг о нежелательных свидетелях.

А понятые тут действительно присутствовали, только Шурик их поначалу не заметил, они у двери сидели, а Шурик едва вошел, сразу на ту троицу опознаваемых внимание обратил, и только теперь он обернулся и на понятых посмотрел.

Уж лучше бы не оглядывался. Потому что в роли понятых были какая-то женщина и Муханов собственной персоной. Муханов смотрел на Шурика честным взглядом человека, который только что что-то украл. Едва ли не на лбу у него было написано, что он вор. У бедного Шурика поплыло лицо, будто его сводила судорога. Слишком неожиданно все было. Без подготовки. У кого хочешь крыша поедет.

– Ва… Э… Хм, – попытался Шурик донести до милиционера какую-то мысль.

– Ась? – уточнил милиционер ласково.

К Шурику дар речи еще не вернулся. И этим тотчас же воспользовался Муханов.

– Ну что, я пойду тогда, пожалуй, – нагло сказал он. – Раз товарищ ничего не подтверждает. У меня все-таки дела. Работа опять же.

Он поднялся со стула и шагнул к двери. Но тут Шурик бросился вперед, повис на Муханове и заверещал дурным голосом:

– Вор! Во-о-ор!

Не ожидавшая такой экспрессии актриса, которая играла роль понятой, закатила глаза и медленно съехала со стула. На бедную женщину никто даже не обратил внимания.

– Что такое? – спросил у Шурика озадаченный милиционер, снял фуражку и почесал затылок.

– Вор! – объявил Шурик, не выпуская Муханова из своих цепких объятий. – Он вот украл!

– Да ну! – не поверил милиционер.

Шурик поклялся в том, что не врет, но сделал он это в таких выражениях, что в последующем при монтаже передачи нам его цветистую клятву придется заменять писком, как мы поступали всегда в тех случаях, когда в речи наших героев проскакивали матерные слова. Клятва произвела на милиционера неизгладимое впечатление. Он проникся. На всякий случай все-таки уточнил:

– А не этот вот? – и указал на соседствующего с неграми мужичка.

– Нет! – ответствовал Шурик, глядя на милиционера преданным взглядом сторожевого пса, только что отлично выполнившего свою работу.

– Ах ты, господи! – расчувствовался милиционер. – Чуть невиновного человека в тюрьму не закатали! Ну, правильно! Перепутал я! То-то я смотрю, что по-другому они как-то сидели! Не так, как сейчас, а вовсе даже наоборот! То есть этот вот должен быть понятым, а этот подозреваемым! А я перепутал! Не так усадил! Ну, бывает! За смену так набегаешься, что ног под собой не чувствуешь! Хорошо хоть ты среагировал! Уберег от конфуза! Дай-ка я тебя поцелую!

Потянулся и действительно поцеловал окончательно растерявшегося Шурика, у которого с милицией в смысле поцелуев отношения с давних пор были очень и очень не простые. Когда-то Шурик, будучи сильно нетрезвым, на входе в метро попытался поцеловать постового милиционера, за что был препровожден в милицейскую комнату, где его побили дубинкой. Было больно. Поэтому сейчас поцелованный искренним милицейским поцелуем Шурик сделался совершенно счастливым и обездвижел.

– Молодец! – с чувством сказал ему милиционер. Как орден к груди прикрепил. – Подержи-ка этого красавца, а я сейчас сержанта кликну.

Он распахнул дверь и зычно гаркнул куда-то в коридор:

– Сержант!

Сержант объявился очень скоро. Будто под дверью стоял и ждал. Вошел в комнату и щелкнул каблуками. Это был второй близнец Муханов. Завидев клонированного двойника удерживаемого им преступника, бедный Шурик так удивился, что ноги у него отказали и он бы сполз по своему подопечному на пол, если бы опекаемый им Муханов его не поддержал. Зато на остальных присутствующих поразившее Шурика сходство сержанта и подозреваемого не произвело никакого впечатления.

– Сержант! – с командирской твердостью произнес милиционер. – В обезьянник этого красавца!

И на глазах деморализованного Шурика клонированный сержант запер клонированного воришку в железную клетку, установленную в комнате. После чего сержант взял один из стульев, поставил его у клетки и сел, не обращая внимания на Шурика. Поскольку к Шурику он сидел спиной, тот жестами попытался привлечь внимание милиционера. Получилось.

– Ась? – спросил милиционер.

Шурик испуганно стрельнул взглядом в спину клонированному сержанту. Замахал руками и попятился к двери. Милиционер последовал за ним. Когда они оказались в коридоре, Шурик плотно закрыл дверь и спросил свистящим шепотом:

– Видели шизика этого?

– В смысле? – уточнил милиционер.

– Сержанта вашего!

– Ага, – беспечно ответил милиционер. – Хороший парень. Третий год у нас работает.

– Но ведь похож!

– На кого?

– На вора!

– В смысле? – опять не понял милиционер.

– Ну вот вор у вас сидит! В клетке!

– Ну.

– Его сержант сторожит!

– Ну.

– Так ведь похожи!

Милиционер воззрился на Шурика так, будто внезапно усомнился в его психическом здоровье.

– На кого? – уточнил он.

– Друг на друга!

– Чем?

– Всем! Ну как близнецы прямо!

– Ты шутишь?

– Ну какие шутки! – взвыл бедный Шурик. – Ну, товарищ милиционер! Ну, посмотрите вы на них! Ну, перепутать же можно, если не знать, кто из них кто!

Милиционер вдруг взял Шурика за ворот, притянул к себе и втянул носом воздух. Результаты экспертизы явно его озадачили.

– Трезвый! – не без удивления констатировал он.

– Не пил я! И не показалось мне! Ну близнецы же! Ну разве вы не видите?

Милиционер решительно распахнул дверь, прошел в комнату, склонился над сержантом и долго всматривался в его лицо, потом перевел взгляд на того Муханова, который сидел в клетке, и его тоже долго-долго рассматривал, и только потом он поднял глаза на замершего в ожидании Шурика.

– Убедились? – осведомился Шурик с горечью человека, давно всем объясняющего, что Земля круглая, но которому до сей поры никто не верил.

– Иди сюда, – вздохнул милиционер.

Не ожидающий подвоха Шурик обогнул стул с сержантом, и теперь он видел лицо сидящего. Казах или киргиз! Глаза раскосые. Ниточка усов. У сержанта с сидящим в клетке Мухановым общего было не больше, чем у Майкла Джексона с папой римским. Рокировку мы провели за то короткое время, пока незадачливый Шурик находился в коридоре.

– Похожи, говоришь, – произнес милиционер задумчиво. – Как близнецы, говоришь. Трезвый, говоришь. А ведь у тебя того… С головой, в смысле, не в порядке. И как же ты можешь преступника опознать, если твою подпись под протоколом опознания любой начинающий адвокат дезавуирует по причине полной твоей недееспособности?

– Я очень даже способен, – неуверенно сообщил Шурик.

Но тут азиатского вида сержант так некстати для Шурика поддакнул своему милицейскому начальнику:

– Он правда странный, этот парень. Я только вошел, его увидел, сразу вижу: дурной глаз у него.

– Как это? – обмер Шурик.

– А у родственника моего так было. Только глянешь на него, сразу видно: человек странный. А потом, когда он почтальона покусал, выяснилось, что его давно лечить надо было.

– Вылечили? – спросил милиционер.

– Думали, что да. Выпустили. А он снова почтальона покусал. Упертый оказался.

– Да, болезнь – штука страшная, – сказал милиционер и на всякий случай отступил от Шурика на шаг. – Я вот думаю: может, врача вызвать?

– Для этого вот? – кивнул в сторону Шурика сержант.

– Ага. По «ноль три» позвоним…

У Шурика, в присутствии которого столь бесцеремонно обсуждали его психическое состояние, медленно съезжала крыша.

– А зачем звонить? – пожал плечами сержант. – Как раз вон из психушки доктор приехал за вьетнамцем буйнопомешанным. Можно попросить, чтоб взглянул.

– Давай-ка его сюда! – распорядился милиционер.

Когда сержант вышел, Шурик сказал деревянным голосом:

– Никакого врача не нужно. Я буду жаловаться.

Больше сказать он ничего не успел, потому что сержант привел доктора в белом халате. Доктором у нас был близнец Муханов. Сообразительный милиционер успел быстро подставить стул, на который в следующее мгновение рухнул Шурик.

– У-у-у, – протянул доктор и посмотрел на Шурика скорбно. – Как тут все запущено!

Достал из кармана медицинского халата молоточек и пребольно ударил Шурика по колену. Шурик взвыл и заелозил по стулу, будто это не стул был вовсе, а раскаленная плита.

– Ай-яй-яй! – совсем уж расстроился доктор.

– Он странный какой-то, – сказал милиционер. – Вот задержанный, а вот мой сержант. А этот парень говорит: похожи они, как две капли воды.

Доктор посмотрел на сидящего в обезьяннике человека, потом на сержанта, никакого сходства, естественно, не уловил, и тогда он спросил у Шурика ласково:

– И давно это у вас?

– Что? – затравленно осведомился Шурик.

– Ой-ой-ой! Как мне ваши глаза не нравятся! – закручинился доктор.

– Дурной глаз у него! – со знанием дела сказал из-за спины доктора сержант.

– Да, – подтвердил доктор. – Или эспитиус ламитис, если по-научному. Вот вы мне скажите, – обратился он к Шурику. – Вот я перед вами, а вот сержант… Подойдите, сержант. Мы похожи с сержантом? Мы для вас на одно лицо?

Шурик хотел было сказать, что с сержантом доктор не на одно лицо, а вот с тем вором, что сидит в обезьяннике, – очень даже на одно, но тут его осенило, что скажи он такое, и смирительной рубашки ему не миновать, и он ответил осторожно:

– Нет.

– Оч-чень хорошо! – кивнул доктор. – А с этим вот, к примеру, товарищем…

Он указал на томящегося за решеткой близнеца.

– Нет! – твердо сказал Шурик.

Вот хоть режь его на куски – другого ответа не дождешься.

– А если присмотреться? – проявил настойчивость доктор.

– Да чего ж там присматриваться! – отчаянно защищался Шурик.

– А вообще есть у вас что-то общее, – задумчиво сказал доктору милиционер.

– Вот! – удовлетворился милицейской поддержкой доктор и искушающе посмотрел на Шурика.

Тут до Шурика дошло, что его банально сплавляют. Специально милиционер доктору подыгрывает, чтобы Шурика в психушку упечь.

– А я не вижу! – уперся Шурик.

– Да неужели? – удивился доктор.

– Ну ничего общего! – подтвердил Шурик.

Дураков нет – чтоб сходство обнаружить. Он сейчас признается, что похожи. А после получится, как с тем сержантом.

– Нет-нет, что-то такое угадывается! – продолжал сомневаться милиционер. – Сержант! Выведи того красавца из обезьянника!

Вора и доктора, близнецов-братьев Мухановых, поставили плечом к плечу перед Шуриком.

– Но ведь похожи! – сказал Шурику милиционер. – Прямо как близнецы! А?

И заглянул Шурику в глаза в ожидании ответа.

– Нет! – ответил Шурик, и по его исстрадавшемуся лицу покатились слезы.

* * *

Потом Шурик пил с нами водку и нервно смеялся.

– Я думал, у меня крыша поехала, – признавался он. – А она не поехала!

Последнее обстоятельство приводило его в полный восторг. Мы подливали ему еще. Он был просто счастлив.

В завершение нашей импровизированной вечеринки я раздавал заработанное. В конвертах. Против моих ожиданий братья Мухановы приняли деньги с такой скорбью на лицах, будто в конвертах были не желанные дензнаки, а копия судебного приговора.

– У вас проблемы? – участливо поинтересовался я.

Братья переглянулись, после чего один из них озвучил их общий братский ответ:

– Страшно.

– Что случилось?

– Тот случай… ну, когда я в офис ходил… В пирамиду эту…

– Да, я помню.

– Вот из-за этого всего, – закручинился Муханов.

Я попытался успокоить братьев:

– Все позади. Время прошло. Вас никто не трогает. Чего вам бояться?

Братья снова переглянулись. На этот раз пауза была долгой. Будто они не решались сказать. Я ждал.

– Понимаете, Евгений Иванович, – пробормотал один из братьев, старательно пряча глаза. – Нам непонятно было, как они все это делают. Ну, те, которые в пирамиде. Чтоб все про тебя знать, в смысле. Вот даешь ты ему свой паспорт, а он в паспорте даже странички не перелистывает. Ну, типа он телепат. Мы проверить решили…

– Неужто опять ходили туда? – ужаснулся я.

Ведь довыпендриваются они в конце концов. Убьют их – и все дела.

– Не-е, мы не сами, – сказал Муханов. – Мы соседа… Попросили его, в общем. Рассказали, что есть контора такая, где бешеные деньги платят. Что мы вроде уже туда встряли, но там еще люди нужны. И он пошел…

Муханов посмотрел на меня круглыми глазами. Так маленькие дети, рассказывая страшную историю про Черную Руку, замирают в последний момент перед тем, как озвучить страшную концовку – сами пугаются того, что им сейчас предстоит произнести.

– И – что? – не выдержал я, ожидая услышать что-то ужасное.

И страшная концовка прозвучала.

– Там никого не было!

– То есть как – не было? – опешил я.

– Съехали!

– Куда?

– Я не знаю! Офис закрыт, и нет никого!

– Ну и чего же тут такого страшного? – никак не мог я понять мухановских страхов.

– Как же! Ведь из-за нас они съехали! Испугались!

– Вас? – выразил я сомнение.

– Ну, не знаю! Вот они работали. Да? Потом я к ним пришел. Да? И они после этого сразу исчезли!

– Может быть, и не из-за вас это вовсе?

– А из-за кого?! – нервно спросил Муханов.

И я наконец понял, какого страху натерпелись эти бедолаги. Им теперь кругом мерещатся направленные против них заговоры, и в каждом незнакомом человеке они видят подосланного киллера. Когда ты так напуган, тебе уже не до логики.

* * *

История с внезапно исчезнувшей пирамидой получила подтверждение очень скоро, буквально через пару дней. Я шел по коридору телецентра и вдруг нос к носу столкнулся с Мишей Каратаевым. Миша тотчас взял меня под локоть, увлек в сторонку и промурлыкал с победительным видом кота, ведущего обреченную на победу охоту:

– Колодин! Клиенты сдрейфили! Запаниковали и съехали с насиженного места! Все сходится!

– Это ты про пирамиду? – на всякий случай уточнил я.

– Угу! Ты хоть понимаешь, что это значит? Они напуганы. А почему? Понимают, что тюрьма по ним плачет. И это, если разобраться, хорошо.

– Почему хорошо?

– Потому, дорогой ты мой Колодин, что напуганный жулик – это совсем не то, что жулик, уверенный в собственной безопасности. Напуганный жулик суетится и ошибается. И иметь с ним дело – одно сплошное удовольствие.

– Этого жулика, правда, надо еще найти, – подсказал я.

– А чего его искать?

– Сам же говоришь: нет их уже по прежнему адресу.

– Колодин! – ласково сказал мне Миша Каратаев. – Родной! Их новое местонахождение уже определено! Операция продолжается!

– Как же ты их нашел?

– Через Магометыча. Помнишь, мы у мужика интервью брали? Который щебенку эту сортировал. Он туда-сюда камешки все так же и таскает чемоданчиками. По новому адресу.

А я что говорил? Мише Каратаеву палец в рот не клади. У Миши профессиональная репортерская хватка. Вцепится – не отпустит.

– И еще я у тебя, Женька, хотел про одного человека спросить. Тебе такая фамилия – Сабадаев – не знакома?

Меня будто током ударило. Я воззрился на Мишу.

– Знакома, – констатировал Миша. – Расскажешь мне про этого красавца?

– Откуда ты про него знаешь?

– Всю эту аферу со щебенкой, которую с таким энтузиазмом перебирают сотни идиотов, организовал человек по фамилии Сабадаев.

– Ты уверен?!

– На девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Так что – поможешь?

– Помогу, – кивнул я. – Советом. А совет такой: если там замешан Сабадаев – не лезь туда.

– Почему?

– Потому что человек по фамилии Сабадаев когда-то был помощником Магистра.

– Магистра?!

– Слышал о таком?

– Да.

– Где?

– В тот раз тетка эта рассказывала. Мамаша многодетная.

– Мария?

– Да. Когда наш вертолет аварийную посадку совершил. Помнишь?

Точно! Миша Каратаев тогда был с нами и запросто мог слышать рассказ Марии.

– Так что там с Сабадаевым? – затеребил меня Миша.

– Было следствие, – сказал я. – По пирамиде прошлись от самого основания, от рядовых участников, до верхушки. Но до Магистра так и не добрались. Его ближайшее окружение – это примерно с десяток человек – уже лежало на кладбище. Их убрали, чтобы обрубить все ведущие к Магистру ниточки. Одна Мария только и осталась, потому что вовремя все поняла, уехала подальше от Москвы и спряталась. Да и то Мария эта Магистра лично не знала, а знала Сабадаева.

– А Мария, значит, Сабадаева знает, – задумчиво протянул Миша.

И я понял: как же хорошо, что ему неизвестно нынешнее местонахождение Марии. Потому что иначе он тотчас же помчался бы к ней и со всей присущей ему настойчивостью попытался бы убедить женщину в том, что она должна, просто обязана помочь ему, Мише, найти Сабадаева. Я слишком хорошо Мишу знал и потому нисколько не сомневался: он бы нашел нужные слова для того, чтобы Марию разговорить. И тогда еще неизвестно, чем бы эта история лично для Марии закончилась. Я был убежден, что Мария жива-здорова до сих пор только потому, что старательно пытается забыть и про Сабадаева, и про Магистра. Но едва она себя хоть как-то проявит, напомнит о себе, засветится – вот тут ей жить останется всего ничего. Потому что ближайшее окружение Магистра, десяток состоятельных и уверенных в собственной силе людей, выкосили за два или три дня. Мне Мартынов рассказывал. Я помню.

– Ничего я тебе не скажу, – сообщил я Мише, – ни про Магистра, ни про Марию, ни про Сабадаева.

– Ладно, – ответил мне на это никогда не унывающий Каратаев. – Своими силами справимся.

– И еще. О Сабадаеве надо сообщить.

– Куда?

– У меня есть знакомый в прокуратуре. Он когда-то вел это дело, искал Сабадаева. Но не нашел. Надо поставить его в известность, что Сабадаев нашелся.

– Женька! – запаниковал Каратаев. – Ни в коем случае! Забудь! Какая прокуратура? О чем ты?

Никогда прежде я не видел его таким взволнованным.

– Почему? – пожал я плечами.

– Я раскопал этого Сабадаева! Я! А не прокуратура! А теперь ты хочешь им его отдать! Я что, по-твоему, напрасно землю носом рыл? У меня журналистское расследование! Я фильм делаю про пирамиды! А эти козлы из прокуратуры придут на все готовенькое и все испортят!

– Они, может, и козлы, – не стал перечить я. – Но на Сабадаеве – загубленные жизни. И чем быстрее этого вурдалака упрячут за решетку, тем лучше для всех.

– Но не для меня! – капризно сказал Миша.

– А может быть, и для тебя тоже.

* * *

С Мартыновым мы встретились на летней веранде ресторана. От реки и от набережной нас прикрывал бурно разросшийся кустарник. Горели свечи на столах. Два раскормленных ресторанных кота бродили меж столов. Официант принес нам с Мартыновым теплые пледы, сообщив, что после захода солнца это нам очень пригодится. Здесь было по-домашнему уютно.

Я заказал пива для Мартынова и для себя. Мартынов напомнил с неодобрением в голосе:

– Ты же за рулем.

– Я всего один бокальчик.

– А если инспектор остановит?

– Вот этого я боюсь меньше всего.

– Почему?

– Любой инспектор, обнаружив, что он остановил Колодина, сразу же меня отпускает.

– Вот такая всенародная любовь?

– Это не любовь в большинстве случаев, – не поддался я на грубую лесть. – Это страх.

– Тебя боятся? – удивился Мартынов.

– Не меня. Они опасаются, что их в этот момент снимают скрытой камерой. Рефлекс условный выработался: если рядом Колодин – жди розыгрыша. А гаишники наши не любят, чтобы их на видео снимали. Им полосатой палочкой махать приятнее в спокойной обстановке. Хотя всякие экземпляры встречаются. Я недавно для гаишников даже лезгинку танцевал. Прямо на дороге.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

– Попросили?

– Нет. По собственной инициативе, – ответил я и отхлебнул бодряще горьковатого пива. – Ну вот поймают они меня сегодня после пива этого, я еще для них спляшу. Мне не трудно.

Тут появился Миша Каратаев. Завидев нас, он резко сбросил скорость, будто ноги его вдруг перестали слушаться, подошел как-то бочком и так же бочком сел на стул, словно мы с ним не были знакомы и не договаривались встретиться заранее, а просто он случайно подошел, чтобы попросить у нас недостающие два рубля на пиво.

– Здравствуйте, – сказал Миша, во все глаза глядя на Мартынова.

– Здравствуйте, – ответил Мартынов.

Я представил их друг другу.

– Мне Женя рассказывал о вас, – сказал Мартынов Каратаеву. – Про ваше журналистское расследование.

Миша испуганно кивнул. Да что же такое с ним сегодня происходит?

– И про то, что вам удалось выйти на Сабадаева, – продолжал Мартынов.

И снова Миша кивнул. Неужто он убивается из-за того, что к его журналистским изысканиям решила присоседиться прокуратура?

– Я попросил вас о встрече, – совсем не кровожадно сказал Мартынов, – чтобы прояснить для себя подробности.

Да уж, попросил. Это я его попросил. А сначала у Мартынова было настроение вызвать Мишу Каратаева повесткой и в стенах прокуратуры устроить допрос по всей форме, под протокол.

– Как вы вышли на Сабадаева? – спросил Мартынов.

– Да я не то чтобы вышел, – замямлил Миша. – Так, фамилию только услышал.

– От кого? – мягко осведомился Мартынов, но цену этой его мягкости я уже знал, не первый год общаюсь с ним как-никак.

– От человека одного, – неуверенно ответил Миша.

– Кто он, этот человек? Как его зовут?

– Зовут Сергей Михайлович, – сделав над собой усилие, сдал Миша своего агента. – Он в пирамиде этой… Где щебенку сортируют… Вам Женя рассказывал, наверное.

– Рассказывал.

– Вот! – судорожно вздохнул Миша.

– То есть лично вы Сабадаева не видели, – уточнил Мартынов.

– Нет!

– А тот ваш человек? Сергей Михайлович.

– Нет.

– А откуда же он про Сабадаева знает?

– Слышал.

– Где?

– В офисе пирамиды.

– От кого?

– От кого-то из работников. В разговоре фамилия Сабадаева прозвучала, он услышал и запомнил.

– А что о Сабадаеве было сказано?

– Что-то там такое по работе было… В пирамиде… Упущение какое-то… И один работник сказал другому, что сообщит Сабадаеву. Это прозвучало как угроза. Вроде как Сабадаев там начальник. Ну вот, Сергей Михайлович это запомнил и мне передал.

– Почему вам?

– Я попросил его помочь. Информацию кое-какую собрать.

– О пирамиде?

– Да.

– И что ценного этот Сергей Михайлович еще для вас раздобыл?

– Больше ничего.

– А как бы мне с этим Сергеем Михайловичем встретиться? – вопросительно посмотрел на Каратаева Мартынов.

И я увидел, как Миша под мартыновским взглядом сжался. Уменьшился в размерах и, наверное, совсем бы со стула сполз на пол, если бы был не взрослым человеком, а мальчишкой.

Мартынов ждал. Миша молчал. Пауза была неприлично долгой.

– Вы не слышали моего вопроса? – проявил настойчивость Мартынов.

– А? – неискренне обозначил внимание к собеседнику Миша, но и сам он, наверное, обнаружил, как глупо выглядит и все его ужимки совершенно ни к чему, и сжался еще больше.

– Я могу увидеть того человека, о котором вы мне рассказали? – повторил Мартынов.

– Нет! – нервно ответил Миша.

– Почему? – изумился Мартынов.

– Его убили, – сказал Миша.

И едва он это сказал, я ему сразу поверил. Потому что что-то такое экстраординарное только и могло всегда в себе уверенного и даже нагловатого Мишу превратить в нервного и испуганного типа, каким я сегодня вечером его увидел. То-то он мне таким странным сразу показался.

* * *

Природа Мишиных страхов прояснилась очень быстро. Он юлил и норовил отвечать на вопросы неопределенно-обтекаемо, но для Мартынова разговорить перепуганного собеседника было задачкой элементарной, на уровне первого курса юридического факультета. И истинная картина открылась скоро. Информацию про Сабадаева Мише действительно принес этот несчастный Сергей Михайлович. Но конкретики никакой не было, и Миша для того, чтобы выйти на этого таинственного Сабадаева, разработал хитроумный, как ему лично представлялось, план. А тут еще из разговора со мной он уяснил, что Сабадаев – фигура действительно серьезная, засветившаяся уже давно в другой совсем пирамиде, и с этим человеком были связаны какие-то ужасные истории смертей нескольких человек, а может быть, и десятков человек, и впавший в охотничий раж Миша, горя желанием любой ценой добраться до Сабадаева, подговорил Сергея Михайловича во время очередного посещения офиса пирамиды попросить устроить ему, Сергею Михайловичу, встречу лично с господином Сабадаевым для того, чтобы передать Сабадаеву очень важную и жутко секретную информацию, которая только Сабадаеву лично и может быть доверена. Расчет Миши строился на том, что Сабадаев не сможет не отреагировать. Когда в пирамиду приходит ее рядовой участник, который по определению не должен знать ничего ни о структуре пирамиды, ни о том, кто в этой пирамиде всеми делами заправляет, и вдруг этот рядовой участник проявляет такую осведомленность и даже называет конкретную фамилию – на него не могут не обратить внимания. Как-то должны отреагировать. Что-то предпринять. И они там, в пирамиде, действительно отреагировали. Они просто убили Сергея Михайловича. Так по крайней мере следовало из Мишиных слов.

– А вы уверены? – спросил у Миши Мартынов. – В том, что этого человека действительно убили.

– Да.

– Вы видели, как это происходило?

– Нет.

– Вы видели труп?

– Нет.

– Вы видели следы крови? Видели следы борьбы? Видели оружие убийства? Видели убийцу?

– Нет.

– Или вам кто-то сказал, что Сергея Михайловича убили?

– Нет.

– Тогда откуда такая уверенность? – приподнял бровь недоумевающий Мартынов.

– Он пошел туда, – ответил хриплым голосом Миша. – В пирамиду эту. И назад не вернулся. Его нет дома уже два дня.

– Вы ходили к офису вместе с ним?

– Нет.

– А где вы видели его в последний раз?

– Дома.

– Дома – у кого? У себя или у него?

– У него.

– Дальше! – потребовал Мартынов.

Миша нервно дернул плечом.

– Мы договорились, что утром он пойдет в офис, – сказал он.

– Дальше!

– И он пошел.

– На следующее утро?

– Да.

– А вы откуда знаете, что он действительно пошел?

– В смысле?

– Вы же видели его накануне вечером. А утром не видели. Правильно?

– Да.

– А откуда же знаете, что он отправился в офис?

– Я ему позвонил. Утром. Вроде как приободрить. Но на самом деле – чтобы убедиться, что он не передумал.

– Не передумал?

– Нет. Я застал его уже в дверях. Так он мне сказал. Он как раз уходил. Еще бы минута, и его бы уже не было дома. Мы договорились, что он позвонит мне сразу, как только вернется домой. Он не позвонил. Поздно вечером я поехал к нему. Его не было. И на следующий день – тоже. Тогда я поехал к офису…

– В пирамиду?

– Да.

– И что же вы там обнаружили?

– Там не было никого.

– То есть как? – удивился не ожидавший такого оборота событий Мартынов.

Но еще больше, чем Мартынова, это обстоятельство, похоже, поразило самого Мишу. Он нервно хрустнул пальцами и сказал с отчаянием:

– Съехали! Накануне еще были, а тут нет никого! А под дверями клиенты с камнями перебранными волнуются! Им гонорары свои получать за работу, а получать не у кого! И никто ничего не понимает! А я-то понимаю!

– Адрес! – перебил чересчур разнервничавшегося Мишу Мартынов.

– Чей? – не сразу сообразил Миша.

– Офиса этого!

Миша достал из кармана блокнотик, нашел нужную страницу, продиктовал адрес. Мартынов записал, после чего сказал Мише со злостью, неожиданно проступившей в голосе:

– В Москве будь, никуда не уезжай!

Он так легко перешел с «вы» на «ты» и так на Мишу смотрел, что мне показалось – Мартынов не все Мише сказал, что хотел. Сдержался в последний момент. Фразу оборвал, не до конца ее произнес. В полном варианте фраза должна была прозвучать примерно так:

– В Москве будь, никуда не уезжай, следопыт хренов!

Злился Мартынов. Я видел. Миша напортачил, а другим теперь расхлебывать.

* * *

Миша ушел, мы с Мартыновым остались.

– Не люблю журналистов, – сказал Мартынов.

Сейчас я его понимал.

– Человека угробил, ниточку к Сабадаеву оборвал, – перечислял Мартынов каратаевские грехи и все больше злился.

Если его не остановить, он взвинтит себя до истерики.

– Есть человек, который был знаком с Сабадаевым, – подсказал я стремительно закипающему Мартынову.

Он посмотрел на меня, подумал, произнес:

– Просто Мария?

Молодец. Пять баллов. На лету схватывает.

– Да, – подтвердил я. – Она и адрес называла.

– Сабадаева?! – не поверил в близкое счастье Мартынов.

– Но она сразу предупредила, что Сабадаев вряд ли там живет, – вернул я Мартынова на грешную землю. – Она встречалась в той квартире с Сабадаевым, и ей все время казалось, что у него там явка, конспиративная квартира.

– Адрес!

– Большой Козихинский. Если я правильно вспомнил.

– Дом какой?

Я покачал головой:

– Ни номера дома, ни номера квартиры Мария не назвала. Сказала, что визуально помнит.

– Где она сейчас?

– Далеко от Москвы.

– «Далеко» – это сколько?

– Несколько часов езды.

– Это не далеко! – отрезал Мартынов. – Вызвать ее сможешь?

– Зачем?

– Чтобы она дом этот показала!

– У нее дети, – напомнил я. – Три десятка сорванцов. Она их не бросит. Ей надо кого-то на замену туда отвезти. Чтобы с детьми побыли, пока она из Москвы не вернется.

– А кто ее заменит?

– А хоть Илья наш.

– Демин?

– Да.

– А он справится? – проявил сомнение Мартынов.

– Ха! – сказал я. – Да он их муштрует, как генерал новобранцев! Любо-дорого смотреть!

* * *

К Просто Марии мы поехали вдвоем с Деминым. За прошедшие недели он пару раз уже успел наведаться в гости, поэтому дорогу указывал уверенно, но когда мы приехали в спрятанный в глубине леса пансионат, я подумал, что Илья что-то напутал – такие разительные перемены здесь произошли. Я помнил, как здесь все выглядело еще совсем недавно: заросшие травой дорожки из растрескавшегося асфальта, обветшалое здание пансионата, в окнах которого не везде сохранились стекла, и памятник Ленину, которого не было видно из-за поднявшейся вровень с ним буйной растительности. Не то было теперь. Асфальт никто не залатал, конечно, но кустарник по всей длине дорожек был аккуратно подстрижен и радовал глаз. Ильич уже не прятался в кустах, а взирал со своего невысокого постамента с видимым удовлетворением человека, ценящего порядок и аккуратность. Здание пансионата радовало глаз свежевыкрашенными рамами окон и изумительной чистоты стеклами, в которых так красиво отражался вплотную подступавший лес. Причина происшедшей с пансионатом разительной перемены раскрылась в ту же минуту. Я увидел малолетних сорванцов, подопечных Просто Марии, которые без чьего-либо присмотра и понуканий истово махали метлами, выметая с площадки перед входом невидимый сор, которого, на мой сторонний взгляд, там вовсе не было. Но малолетние дворники явно стремились к достижению какого-то одним им видимого идеала чистоты.

Завидев вышедшего из машины Демина, ребятня оставила метлы и бросилась к Илье, гроздью повисли на Демине, вопя:

– Дядя Илья приехал! Дядя Илья!

Их вопли послужили призывным кличем для остальных, из здания вдруг высыпали еще два десятка разновозрастных детишек, и если бы все они одновременно бросились на Илью, они бы его раздавили, конечно, но Демин спасся, зарычав с яростью многоопытного сержанта:

– Что за беспорррядок?! Стрройсь! В две шеррренги!

В рядах сорванцов случилась легкая паника. Они заметались по асфальту, каким-то чудесным образом определяя места, где каждому из них персонально надлежало находиться, и через три секунды перед нами стояли две ровнехонькие шеренги – хоть по шнурку проверяй правильность построения. Это было похоже на фокус. Два помятого вида мужичка, появившиеся из-за угла здания как раз в это время, разинув рты наблюдали за происходящим.

– Привет! – совсем не по уставу поприветствовал вымуштрованное им войско Демин.

– Здрасьте, дядя Илья!!! – тоже не по уставу завопила малолетняя солдатня.

Тут из здания вышла Просто Мария.

– Ррразойдись! – смилостивился Демин.

Ребятня с благодарными воплями умчалась прочь. Просто Мария улыбалась.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуйте. Добро пожаловать, – певуче ответила Мария.

– Хорошо тут у вас стало.

– Стараемся, – просто сказала она.

Тут она увидела двух мужичков, маячивших у угла здания, и спросила у них без нажима и строгости:

– А что – работа уже сделана?

И при всей мягкой доброжелательности ее голоса мужички почему-то очень смутились и испарились в одну секунду.

– Пойдемте, – пригласила Мария и повела нас в обустраиваемое ее стараниями жилище – ее и трех десятков опекаемых ею детей.

В светлом коридоре, выскобленном до неправдоподобной чистоты, нам встретился человек, лицо которого показалось мне знакомым. Все правильно, я уже видел его – в прошлый свой приезд, когда мы только еще привезли сюда Марию и ее детишек. Директор пансионата.

– Здравствуйте, – сказал он с неожиданным подобострастием.

В коридоре горели все до единой лампочки, чего практически никогда не бывает в казенных учреждениях, и в этом великолепии разоблачающе яркого света директор выглядел не слишком здоровым человеком – желтые круги под глазами побуждали посоветовать этому бедолаге поскорее обратиться к врачу.

– Насчет питания я распорядился. Картошку ту гнилую сказал вернуть поставщику. Масло завезут сегодня к вечеру. За фруктами поехали. Я велел и клубники привезти, как вы говорили. Обед будет готов ровно в два. В меню сегодня гороховый суп с копчеными колбасками, куриные рулетики с грибами, кефир, домашний творог и десерт из свежих фруктов, – тараторил директор с таким энтузиазмом, будто от сегодняшнего меню зависело, будет он жить дальше или сегодня его многотрудная и не всегда складная жизнь оборвется.

– Я зайду на пищеблок без четверти два. Проверю, – сказала ему Мария, и он тотчас же прервал свой суетливо мельтешащий бег впереди Марии, качнулся в сторону, уступая нам дорогу, и так старался, что впечатался в стену всем корпусом, будто хотел стать совершенно плоским.

Похоже, что всем тут верховодила Мария. Взяла хозяйство в свои крепкие руки.

– У вас с директором полное взаимопонимание, – сказал я женщине.

– Да, он хорошо уяснил, что от него требуется, – кивнула Мария.

– Наверное, любит детей, – предположил я.

– Полюбил. Поначалу у нас с ним недопонимание было. Легкое. Приворовывал он. Но я объяснила, что так нельзя. Что нехорошо у детей воровать. Что это грех. Он понял. Теперь с ним никаких проблем.

Тут Демин за спиной Марии сжал ладонь в кулак и, выразительно глядя на меня, легонько двинул тем кулаком себе под глаз. И я сразу понял, что он хотел мне этим объяснить. Так вот откуда эти странные желтые круги под глазами у директора! Фингал под глазом – он только сначала синий, а когда через время гематома рассасывается, она становится грязно-желтой. «Я объяснила директору, что воровать нехорошо», – сказала Мария. Она ему так объяснила, что он надолго запомнил. Просто шелковый стал. Я покосился на ладони Марии. Ладони как ладони. У меня крупнее, к примеру. А у Оглоедова нашего вообще как лопаты. Но у нас с Оглоедовым нет такой нежной и безоглядной любви к трем десяткам воспитываемых Марией детишек, а у Марии есть, и когда ее детей, не родных ей по крови, а приемных, попытались обидеть – она наказала обидчика, и сил ей на это хватило. И ей без разницы, наверное, кто будет перед ней. Я вдруг подумал, что окажись обидчиком ее ребятни наш даже на вид ужасный Оглоедов – и он тоже был бы бит Марией, потому что дело здесь совсем не в размере кулаков, а в чем-то другом, о чем мы, мужики, не имеем ни малейшего представления, как бы ни старались мы хорохориться, а знают только женщины, матери.

* * *

Сообщение о том, чего ради мы сюда приехали, совсем не обрадовало Марию. Она нахмурилась и замкнулась.

– Ну, ты это, – сказал сердито Демин. – Тут дело такое… Хочу, не хочу – это не для нашего случая! Надо помочь! Найти этого Сабадаева! Он народа погубил уже кучу! По крови идет, у него под ногами аж чвякает!

Мария судорожно вздохнула. Я решил вмешаться.

– Вам нечего бояться, – сказал я Марии мягко. – Все сделаем так, что вы все время будете как бы в стороне. Вам же с ним общаться не придется, с Сабадаевым этим. Всего-то и нужно, что в Москву поехать и показать тот дом, где вы с Сабадаевым встречались. Я сам вас туда и отвезу. На машине. Приезжаем с вами, вы мне из окошка покажете тот дом, даже из машины выходить не будем, и сразу уезжаем. А?

Я просительно заглянул ей в глаза. Мне не хотелось ей объяснять, что мой вариант – это самое лучшее и необременительное для нее из всего, что только можно себе представить. Потому что если она сейчас не согласится, ее возьмет в оборот Мартынов, а он церемониться не будет, у него служба, у него все строго официально, под протокол.

– А без этого нельзя? – спросила меня Мария, страдая.

Я ее понимал. Про Сабадаева она хотела забыть, как про страшный сон. У нее были ее дети, она ради них жила и ни о каком Сабадаеве и слышать не хотела, а я ее насильно тянул в страшное прошлое, где Сабадаев еще был.

– Без этого нельзя, – покачал я головой.

– Ну чего вы в него вцепились? – вздохнула Мария.

Она про него забыла и предлагала забыть нам. Тогда, чтобы ей было понятно, я рассказал про новую сабадаевскую пирамиду, про камушки, взамен которых получали немалые долларовые суммы. Рассказал про неугомонного и одержимого репортерским разоблачительным задором Мишу Каратаева, который, похоже, действительно сумел напугать и согнать с насиженного места строителей пирамиды, а на второй попытке оплошал и потерял своего разведчика, бедного Сергея Михайловича, о странном и пугающем исчезновении которого я тоже поведал Марии. Кажется, я смог ее убедить.

– Хорошо, – сказала она. – Завтра поедем. Завтра вас устроит?

– Вполне.

* * *

Вечером, прогуливаясь по территории пансионата, в самом дальнем, забытом всеми углу я наткнулся на мужичков, которых видел по приезде. Тех самых, что, разинув рты, наблюдали за тем, как ловко управлялся с тремя десятками ребятишек по-генеральски грозный Демин. У мужичков явно намечался ужин: тлели угли в костерке, один из мужичков очищал златобокие луковицы, другой, ловко орудуя обломком столового ножа, вскрывал банку с дешевой консервированной рыбой. Мое появление явно их смутило. Наверное, они устыдились того, что человек из телевизора, каковым они меня считали, стал нечаянным свидетелем их приготовлений к немудреному фуршету. Я уже было хотел развернуться и уйти, но тут один из мужичков сказал с непередаваемым холопским подобострастием:

– Добрый вечер!

Совсем как директор пансионата. Здорово же их здесь Мария выдрессировала.

– Здравствуйте, – сказал я, уже не считая возможным уйти сразу. – Извините, если я вам помешал.

– Нет-нет! – всполошился мужичок. – Даже не думайте! Мы всегда гостям рады! У нас тут все по-простому, конечно. Картошечку вот печем. И если вы желаете отведать, если вам не зазорно в смысле…

Тут я дрогнул. Вот если бы он не сказал это свое «не зазорно», я бы откланялся и со спокойным сердцем удалился, но слово уже прозвучало, и если бы я ушел, то получалось бы, что «зазорно» с ними, что гнушаюсь, а я вовсе не хотел их обидеть и потому остался.

Я подошел, поочередно протянул руку каждому и каждому вежливо представился:

– Меня зовут Женя.

Вот моя физиономия была им, конечно же, известна. Телевизор смотрят.

– Как, простите? – переспросил меня второй мужичок.

Мне даже показалось, что ерничает.

– Женя, – повторился я.

– А, понятно. А то я сначала не расслышал, – смутился мужичок, и его смущение было таким искренним, что я заподозрил почти невозможное – я ему не знаком. В принципе, теперь, когда я видел его вблизи, я мог бы поверить в то, что телевизор в последний раз он смотрел очень-очень давно, в детстве, а потом ему по жизни уже как-то не фартило и на телевизор накопить денег никак не получалось. Он имел довольно помятый и даже бомжеватый вид: нездоровое лицо, суетливые движения алкоголика и небрежность в одежде, свойственная хиппи, богемным людям и все тем же бомжам-алкоголикам. Под последнюю категорию из трех вышеперечисленных этот мужичок подпадал идеально.

– Георгий, – представился он мне.

Хотя ему больше подходило Гоша.

Второй тоже представился:

– Андрей Иванович.

Этот выглядел посвежее своего дружка, и если его приодеть да вытравить из его взгляда пришибленность, обычно присущую постепенно деградирующим личностям, – он бы запросто мог стать одним из множества горожан, которых мы привыкли видеть на улицах, одновременно совершенно их не видя. Настолько это типичный образ.

– Поужинаете? – предложил мне Андрей Иванович, интонацией выдавая свою неуверенность.

– Посижу, – неопределенно ответил я.

Я испытывал чувство неловкости, потому как подобного пиетета по отношению к моей персоне я совершенно не заслуживал.

Тем временем Георгий суетливо пошуровал в углях, подняв при этом целый сноп искр, и выкатил из затухающего костерка несколько дымящихся свежеиспеченных картофелин.

– Вот! – сказал он, преданным взором глядя на Андрея Ивановича, который в их компании был, по-видимому, главным.

Появились хлеб и два помятых помидора. Андрей Иванович порезал помидоры обломком ножа, которым он недавно вскрывал консервную банку. Можно было начинать. Мужички сидели и смотрели на меня. Видимо, тем самым они предлагали мне, гостю, первым приступить к трапезе. Я взял одну из горячих картофелин и перебросил ее с ладони на ладонь. Мои манипуляции не возымели должного эффекта. Мужички даже не шелохнулись и продолжали смотреть на меня будто бы в сомнении.

– Я очень извиняюсь, – вдруг сказал Андрей Иванович. – Может быть – по пять капель?

Только теперь я понял, в чем была причина заминки. Мужички припасли к ужину еще нечто, но долго не могли решить, в какой форме предложить мне поучаствовать. Я не очень уверенно кивнул, не желая обидеть их отказом. Георгий будто только этого и ждал. Он протянул руку и из-под ближайшего к нему куста выдернул бутылку водки. Столь же стремительно в руках Андрея Ивановича появились два пластиковых стакана.

– Мы вообще ни-ни, – зачем-то сообщил мне Андрей Иванович. – Это только так, для аппетита.

Минимально допустимой нормой, способной положительно воздействовать на аппетит, у них, похоже, считались двести граммов водки за один присест. Мне, по крайней мере, налили полный стакан. Такой же стакан держал в руке Андрей Иванович. Третьего стакана не было, и я решил, что из-за моего внезапного появления несчастному Георгию уготовано участие во втором эшелоне наступающих. Я дернулся было, намереваясь восстановить справедливость, но Андрей Иванович остановил меня:

– Не надо. Все нормально.

Я, как гость, не решился ему перечить.

– Я очень извиняюсь. Вас, вы говорили, звать Женей? – обратился ко мне Андрей Иванович.

Да что они – сговорились, что ли? Или действительно меня не узнали?

– Да, – подтвердил я.

– Мы очень рады, в общем. Познакомиться с приятным человеком. У нас тут, в глуши, достойных людей не так уж много. В общем, за знакомство, – завершил он свой странноватый тост.

Он выпил свой стакан водки одним махом. Георгий тоже выпил – прямо из горлышка бутылки. Буль-буль-буль, и водки как не бывало. Я удивился такому энтузиазму и едва не забыл о своей порции. Хотя так быстро, как они, у меня выпить не получилось. Мужички сдержанно ожидали, пока я управлюсь. Только потом Андрей Иванович вежливо продолжил нашу беседу:

– А вы по бизнесу, наверное?

Я посмотрел на него, но не уловил в его поведении ни малейшего намека на лукавство.

– Нет, – осторожно ответил я, все еще не понимая, как мне себя вести.

То ли они действительно не знали, кто я такой, то ли старательно изображали двух валенков из глухомани.

– Вы вообще из Тулы? – продолжал расспросы Андрей Иванович.

– Из Москвы, – ответил я.

Он покачал головой и изобразил на лице удивление – надо же, мол, как издалека люди приехали.

– Как там Москва? – вежливо осведомился Андрей Иванович.

– Ничего, – пожал я плечами. – Живет. А вы были в Москве когда-нибудь?

– Нет.

– Вы здесь живете?

– Я недавно здесь, – степенно ответил Андрей Иванович. – А раньше в райцентре жил. Вы проезжали его, наверное.

Я кивнул.

– Я в школе там работал, – сказал Андрей Иванович, явно удовлетворенный тем обстоятельством, что я видел его родной город. – Учителем.

– Что преподавали? – спросил я, чтобы только поддержать разговор.

– Математику.

– О! – сказал я уважительно. – У меня с математикой всегда были отношения…

Я замялся, подыскивая наиболее подходящее для наших с математикой непростых отношений определение.

– А я тоже, – вдруг невпопад сказал Георгий и выразительно посмотрел на товарища. – Ну что, продолжим?

У них еще одна бутылка водки была, оказывается.

– Я – пас, – сказал я.

Никто не настаивал. Мои нечаянные собутыльники стремительно опорожнили бутылку, словно они торопились и им тут рассиживаться было недосуг. Выпитая вторая бутылка размягчила неустойчивого Георгия настолько, что он прилег прямо возле не успевшего остыть кострища, да и заснул. Зато Андрею Ивановичу спиртное прибавило серьезности.

– Ученики меня уважали, – строго сказал он. – Потому что – авторитет. И коллеги мои тоже. С почтением и благодарностью. Вот руководство только… Дирекция…

И он еще больше посуровел. Я понял, что с директором школы у него отношения были, как у меня с математикой. Напряженные.

– И давно вы ушли из школы? – осторожно поинтересовался я.

– Семь лет, – ответил Андрей Иванович. – И четыре месяца.

И все это время, понял я, изгнанный за неведомые мне прегрешения Андрей Иванович страдает и потихоньку спивается. Нашел себе друга, Георгия этого, и они на пару подвизаются на несложных работах, где не нужна никакая особенная квалификация и где деньги платят небольшие, каких как раз достаточно на водку, и за ближайшие годика три бывший школьный учитель Андрей Иванович сопьется окончательно и станет похож на своего дружка Георгия. И нисколько они не придуриваются, переспрашивая, как меня зовут. Незнакома им моя физиономия. Не знают они, кто я такой. Потому что не смотрят они телевизор, им нет дела до телевизора, до меня, да и до всего окружающего их мира. Вот если у них вдруг не окажется денег на покупку очередной бутылки водки – это кошмар и конец света. А все остальное – ничто, фитюлька, ноль.

– Спасибо вам, – сказал я и поднялся. – Благодарю за угощение. Спокойной ночи.

Никто мне не ответил. Георгий спал, а Андрей Иванович пребывал в глубокой задумчивости, из которой он выйдет только к завтрашнему утру, и никак не раньше.

* * *

Наутро мы с Марией, оставив ребятишек под присмотром Демина, уехали в Москву. Мария украдкой вздыхала. Я понимал, что вся эта история ей не по душе. Чтобы отвлечь ее от невеселых мыслей, я стал расспрашивать Марию о ребятне, и она немного ожила. Потом разговор как-то сам собой переключился на Магистра. Этот человек по-прежнему не давал мне покоя. Год назад Магистр стоял на вершине финансовой пирамиды, вступительный взнос в которой составлял пятьдесят тысяч долларов, и несмотря на столь внушительные траты, участником пирамиды можно было стать только по чьей-либо рекомендации, так, по крайней мере, это было обставлено. Людям внушали, что они – избранные, если уж оказались в этой таинственной организации, они отличаются от других, потому что смогли, потому что добились, потому что они – лучшие. Этих «счастливчиков» регулярно собирали в огромных залах, на сцену выходил таинственный Магистр, всемогущий хозяин этой пирамиды, и нес какую-то ахинею про избранность своих подопечных и про то, как им всем повезло. При этом свет на Магистра падал так, что его лица не было видно, и это еще добавляло мистики в происходящее. Это было похоже на массовое зомбирование. Несколько сотен взрослых и по первому впечатлению рассудительных и неглупых людей вдруг, будто впадая в экстаз, начинали вопить вслед за Магистром:

– Мы – избранники! Мы сильны! Мы уверены в себе! Мы знаем, как надо!

Я сам был свидетелем этого сумасшествия несколько раз. И сам едва не стал участником этой пирамиды. Потому что, как оказалось потом, дело было не только в этих коллективных воплях, но и в том, что людей, которые принесли в пирамиду свои деньги, потом специально обучали тому, как им привлечь в пирамиду новых членов, и процедура обольщения и оболванивания, должен признать, была продумана до мелочей. Вот эта придумка таинственного Магистра и подтверждала, что кто бы там он ни был на самом деле, он был талантливым и даже гениальным человеком. Потому что придумать схему, при которой люди будут приносить по пятьдесят тысяч долларов и не только не требовать их возврата, но и с энтузиазмом участвовать в обработке новых кандидатов на облапошивание, – подобное умение под силу единицам.

– Я его не знала, – покачала головой Мария в ответ на мой вопрос. – Знала, что есть такой человек – Магистр. Видела его на сцене, как и все. Вы ведь видели?

– Да, – подтвердил я.

– И что вы можете сказать о Магистре?

– Ничего, – честно признался я.

– И я тоже, – вздохнула Мария. – То-то и оно.

Оставалась надежда на Сабадаева. Он был первым помощником Магистра. Главным доверенным лицом. Посредником между Магистром и всеми остальными.

– А ведь и здесь все закрутил Магистр, – пробормотал я, вдруг обнаружив, что наткнулся на то, что и так лежало на поверхности.

Мария посмотрела на меня вопросительно. Не поняла.

– Вот эта пирамида, – сказал я. – Новая. Где камни за деньги отдают. Ведь тут Сабадаев обнаружился. Но это не он все придумал.

– А кто?

– Магистр! Только Магистр опять в тени! Как в прошлый раз!

Вот как аукнулась история годичной давности. Наши призраки к нам возвращаются.

* * *

Центр Москвы. Большой Козихинский переулок. Я сбросил скорость, чтобы дать возможность Марии всмотреться, в какой из домов она приходила на встречи с Сабадаевым год назад, но она уверенно сказала:

– Это дальше, Женя! Там, по правой стороне.

Она все прекрасно помнила и без малейших сомнений вывела меня в нужную точку.

– Здесь! – сказала она.

Я не сделал попытки остановить машину.

– Женя! Здесь! – повторила Мария.

– Я понял. Но я решил, что вы не хотите, чтобы мы здесь останавливались.

– Почему же я не хочу? – искренне удивилась Мария.

– Ну, может быть, из осторожности.

– Чепуха какая! – пожала плечами Мария и первой вышла из машины. – Идемте, я покажу вам ту квартиру.

Я последовал за ней. Мы вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, и прежде, чем я что-либо успел сказать, Мария уверенно и без капли сомнения нажала на кнопку звонка у одной из дверей. Что она делает?! Я смотрел на дверь с замиранием сердца. Что я ожидал увидеть? Что откроется дверь и оттуда выйдет таинственный Магистр?

Никто не вышел. Мария еще раз нажала на кнопку. Звук у звонка за дверью был дребезжащий. Мария когда-то говорила, что эта квартира всегда казалась ей нежилой. Там пахло пылью. И этот дребезжащий звук звонка чем-то неуловимо соответствовал моим представлениям об обстановке этой квартиры.

– Никого, – констатировала Мария. – Я так и думала.

Все-таки зря она так отважно звонила. Вот открылась бы дверь – и что бы мы делали? Тут не нам надо действовать. Тут Мартынов должен быть. И те, кому положено. А когда в дело вмешиваются дилетанты, получается так, как получилось с бедным Сергеем Михайловичем, который исчез и которого неизвестно где теперь искать.

Я жестом показал Марии, что надо уходить. Мы спустились вниз: женщина впереди, а я шел за ней. Я отстал от нее на несколько шагов. Мария вышла из подъезда, а дверь не придержала, и та дверь с грохотом захлопнулась перед моим носом, и в наступившей в подъезде тишине я вдруг услышал, как наверху, на втором этаже, открылась дверь. Это был щелчок замка и едва слышный скрип – дверь распахнули, и более никаких звуков, будто кто-то там, на втором этаже, стоял и вслушивался, как и я, в пугающую тишину подъезда.

Мария, видимо, обнаружив мое отсутствие, открыла дверь подъезда, и произведенный ею шум спугнул того, кто был наверху: там скрипнула дверь и щелкнул язычок запираемого замка. Там кто-то был, в той квартире. Кто-то, кто не решился нам открыть, но кому было очень интересно знать, кто же там такой приходил в гости. И мне очень захотелось увидеть этого человека. До дрожи захотелось, до беспамятства. Я мгновенно позабыл про свои недавние размышления об осторожности. Втянул Марию в подъезд и прошептал ей на ухо:

– Сейчас еще раз поднимемся с вами к той квартире, вы позвоните, постоите немного, а потом спуститесь вниз и хлопните дверью подъезда.

– А вы? – так же шепотом спросила Мария.

– Я вам потом все объясню, – пообещал я.

Мы вернулись на площадку второго этажа. Здесь по-прежнему было безлюдно и тихо, но этой тишине я уже не верил. Мария, повинуясь моему жесту, нажала кнопку звонка. Никто нам не открыл, разумеется. Я показал Марии, что ей пора уйти. Она спустилась по лестнице, и я слышал, как хлопнула внизу дверь. И кто-то слышал это вместе со мной. Я ждал. И это случилось. Но совсем не там, где мне представлялось. Дверь открылась, но не та, перед которой я стоял, а та, что была напротив, у меня за спиной. Я резко обернулся. Это был старик в возрасте за семьдесят. Он думал, что мы ушли, и не ожидал никого увидеть, и потому мое присутствие его на миг парализовало, и этого мига мне хватило на то, чтобы переместиться к двери его квартиры и придержать ту дверь рукой, прежде чем старик успел бы ее захлопнуть. Резкость моих движений напугала старика, и он по причине ветхости своей и своего здоровья запросто мог бы заработать инфаркт, наверняка не первый в его жизни, но он, к счастью, меня узнал, что, вполне возможно, спасло ему жизнь.

– Колодин! Женечка! – прошепелявил он обрадованно и посмотрел на меня такими счастливыми глазами, будто я был почтальоном, который принес ему долгожданную пенсию.

– Да, это я! – подтвердил я, стараясь улыбаться как можно шире. – К вам можно? Я к вам по конфиденциальному вопросу.

– Передачу будете снимать? – обмер восторженный телезритель.

– Ага. Розыгрыш очередной.

Я вошел в квартиру старика, легонько его потеснив, и плотно закрыл за собой дверь.

– Вы один? – спросил я.

– Один.

– Вот и хорошо. Никто нам не помешает.

– А кого вы, Женечка, разыгрывать собрались? – спросил старик и замер в предвкушении сладких подробностей телевизионной жизни.

– Соседей ваших, – ответил я. – Из квартиры напротив.

Что-то я не то сказал. Что-то не продумал. Потому что старик перестал улыбаться и посмотрел на меня с недоумением.

– Так ведь нет там никого, – сказал он озадаченно.

– Разве? – вполне правдоподобно изобразил я удивление.

– Ну конечно! – подтвердил старик. – Никто не живет. Уже давно.

– Давно – это сколько?

– Года три.

– А вы ничего не путаете? – посмел усомниться я.

– Нет. Там раньше Пал Сергеич жил.

– Сабадаев?

– Какой такой Сабадаев? – не понял старик.

– Вам такая фамилия не известна?

– Нет.

– А у Пал Сергеича какая была фамилия?

– Вершков.

– А потом этот Вершков куда делся?

– Он в Дмитрове сейчас живет.

– А чего это он из Москвы в Дмитров подался? – не уловил я логики в географических перемещениях неведомого мне Пал Сергеича Вершкова.

– Продал он квартиру.

– Кому?

– Не знаю. Уж три года как кому-то принадлежит. А кому – не понятно.

– А вы хоть видели этого человека? Нового хозяина.

– А как поймешь, кто хозяин? Люди туда разные ходят. Кто такие – они не докладывают.

– Но кто-то там живет?

– Мне думается, что нет. Может, на будущее квартиру купили. Вложили деньги. Или с другими какими целями. Но никого там нет, кажется. Приходят и сразу уходят.

– Но вы их хотя бы видели, этих людей? – с надеждой спросил я.

– Так, случайно если только, – засмущался старик.

– Сможете их описать?

– А вам зачем?

– А нам для передачи.

– Помогу, конечно, – с готовностью кивнул мой собеседник. – Мне ваша передача нравится. Особенно про самолет.

– Про какой самолет?

– Ну, товарищ один лететь собрался, самолет уже на взлетную полосу выехал и тут разваливаться начал. А экипаж пьяный, – захихикал счастливо старик. – Довезем, говорят. Нам не впервой.

Точно, был у нас такой сюжет.

– Вот и сейчас мы что-то подобное планируем, – заговорщицки сказал я.

– Снова про самолет? – обмер счастливый старик.

– Почти, – ответил я. – Только нам без вашей помощи не обойтись. Значит, так, давайте договоримся. К вам придет человек…

– Когда?

– Скоро. Скажет, что от меня. И вы ему все, что знаете, расскажете. Договорились?

Старик с готовностью кивнул. Я с ним попрощался. Расставались мы друзьями. Старик открыл дверь квартиры. На лестничной площадке стояла растерянная Мария, которая никак не могла понять, куда я подевался. Увидев ее, старик поспешно захлопнул дверь и с ловкостью фокусника закрыл ее на все запоры. И только когда мы, по разумению старика, оказались в полной безопасности, он прошептал, испуганно тараща глаза:

– Это она!

– Кто?

– Она приходила в эту квартиру!

Ого! Глаз – алмаз у дедушки. С такой зрительной памятью ему бы в милицейской патрульно-постовой службе работать. Глянул – зафиксировал. Посмотрел – запомнил. И никакого фотографа не надо. Уж год прошел, как Мария здесь не появляется. А старик ее сразу вспомнил.

– Это наш человек, – сказал я старику-следопыту. – Так надо!

– Понял! – поджал он губы.

– Так мы договорились?

– Железно!

Я крепко пожал ему руку. Он сразу подрос на пару сантиметров.

* * *

Стасик Нихарадзе, несмотря на его подозрительную с точки зрения любого постового милиционера фамилию, внешность тем не менее имел самую что ни на есть славянскую, и все-таки природу не обманешь – был у него в роду кто-то из тех краев, где горы, где небо близко и где орлы летают в облаках. Потому что даже в лишенной гор Москве Стасик нашел себе такую работу, чтобы быть поближе к небу. Он был промышленным альпинистом. Трубу стометровую покрасить или окна московской высотки снаружи помыть – это была его, Стасика, работа.

Разыграть парнишку нам предложил его шеф, причем руководствовался он при этом самыми благими намерениями. Дело в том, что за участие в нашей передаче мы обязательно платим деньги. А Стасику Нихарадзе деньги как раз были очень нужны. Стасик провинился. Или попал на деньги, как сейчас говорят. Произошло это так. Стасику поручили прикрепить к стене жилого дома тарелку телевизионной антенны. Воспользовавшись альпинистским снаряжением, Стасик с крыши дома спустился до нужного ему этажа и приступил к работе. Когда он висел между небом и землей, внизу, под домом, сработала автомобильная сигнализация. Стасик на это и внимания не обратил. Поначалу. Потому что был поглощен работой. Но очень скоро внизу поднялись шум и суета: какие-то разъяренные мужики метались вокруг припаркованной у дома иномарки и призывали Стасика немедленно спуститься, потому что… Ну, далее непечатно, и это я пропускаю. В общем, тяжелый предмет, позднее идентифицированный как молоток, упав с высоты, пробил капот иномарки, а это как-никак пятьсот долларов. Ну, и в подкапотном пространстве молоток, хотя и потерял уже разрушительную энергию, бед все-таки наделал. Еще, по уверениям мужичков, долларов на пятьсот. Пятьсот плюс пятьсот – в сумме тысяча пятьсот. Так мужички посчитали. Может быть, они, учась в школе, уроки математики прогуливали. А может, не прогуливали, а просто им правила сложения-вычитания трудно давались. У Стасика в школе по математике все время были хорошие отметки, и он попытался объяснить своим разъяренным собеседникам, что пятьсот плюс пятьсот – это не тысяча пятьсот, и тогда один из мужичков, самый из всей троицы разъяренный, поскольку он и был хозяином изуродованного авто, насчитал уже не тысячу пятьсот, а две, и только тогда бедный Стасик понял, что тут не математическая олимпиада, а суровая жизнь, и ему не в арифметике надо упражняться, а деньги побыстрее собирать. Его догадку тотчас же подтвердил пострадавший автовладелец, который повадками походил на какого-либо крестного отца местной мафии. Он сказал Стасику, что если ты, мол, козел… Далее снова непечатно, но очень доходчиво.

Деньги не обремененный знакомствами с богатыми людьми Стасик собирал два дня, а когда примчался по указанному ему адресу и готов был расплатиться, тут-то и оказалось, что ему денег не хватает. То есть он-то принес две тысячи, как и было велено, но теперь надо было доплатить еще две – по тысяче за каждый день, прошедший с момента инцидента. Стасик понял, что ему уже никогда не расплатиться и что его непременно убьют. И еще через пять дней, когда его долг вырос до совершенно для него запредельных девяти тысяч, он съехал из снимаемой им комнатушки и поселился у друзей в ближнем Подмосковье, где найти его, как он наделся, не смогут. Зато найти его могли по месту работы, и ему пришлось честно предупредить своего шефа, что если его, Стаса Нихарадзе, будет кто-нибудь разыскивать, то надо отвечать, что такой человек здесь уже не работает, кем бы расспрашивающий ни представлялся: другом, соседом, сокурсником или даже родным отцом. Шеф позвонил нам. Надо было спасать пацана. Мы решили поучаствовать.

По нашей наводке шеф направил Стасика Нихарадзе на выполнение заказа по адресу, где мы заблаговременно все подготовили для съемок. Ничего не подозревающий Стасик поднялся на крышу здания, откуда с помощью альпинистского снаряжения начал спуск до уровня нужного ему этажа. Наши актеры его уже ждали, и когда Стасик опустился до требуемой отметки, за пыльным стеклом окна одной из квартир стоял наш Демин и с задумчивым видом рассматривал на просвет большой свежеотпечатанный лист из не разрезанных пока поштучно стодолларовых американских банкнот. Качеством изготовления явно контрафактной продукции Демин, по всей видимости, остался доволен, опустил лист, и тут его взгляд уперся в Стасика. Стасик обмер и готов был спасаться бегством, поскольку явно оказался не там и не тогда, где и когда было бы полезно для его здоровья и самой его жизни, но сбежать он не успел, потому что Демин уже распахнул окно и сказал:

– Привет!

Одновременно Демин, перегнувшись через подоконник, выглянул наружу и с настороженным видом оценил обстановку. Стасик понял, что просто так уйти ему не дадут, но на всякий случай решил прикинуться простачком.

– Привет! – благожелательно отозвался он и предпринял попытку подняться выше, но был остановлен коротким деминским вопросом:

– Куда?!

– Я ничего не видел! – с готовностью сообщил Стасик.

Демин тяжело вздохнул и посмотрел на него скорбно. Тут за его спиной нарисовалось еще одно действующее лицо. Это был наш ужасный ликом Оглоедов, и его появление совершенно деморализовало несчастного Стасика.

– Давай-ка сюда! – пригласил Стасика в квартиру Демин, и наш незадачливый альпинист послушно подчинился, окончательно утеряв способность сопротивляться.

Он сейчас был похож на овечку, добровольно идущую на заклание.

Комната, в которую через окно проник Стасик, произвела на него неизгладимое впечатление. Здесь были какие-то колбочки – реторточки, ощутимо попахивало химическими реактивами, присутствовала техника явно типографского назначения, а на столе в беспорядке лежали эскизы американских банкнот и сами эти банкноты. Причем некоторые даже при первом взгляде можно было определить как бракованные, и сомнений в том, что он оказался в логове махровых фальшивомонетчиков, у Стасика уже не оставалось. Мы, находясь в соседней комнате, снимали происходящее из-за зеркального стекла.

– М-да, – неопределенно промычал Оглоедов, нервно хрустнул пальцами и задумчиво посмотрел на Демина.

В оглоедовских глазах без труда можно было прочитать вопрос о том, что им теперь делать с этим неожиданным свидетелем.

– Ты вообще кто? – спросил Демин.

– Стасик.

– Я, когда маленький был, стасиками тараканов называл, – сообщил Демин. – Откуда ты тут взялся, я тебя спрашиваю.

– Я работал. Мне поручили. Я спустился…

– Откуда?

– С крыши.

– А поручил тебе кто?

– Шеф.

– А шеф твой кто?

– Сан Саныч.

– Генерал?

– Зачем же генерал? – дрогнул Стасик.

– Ты вообще где служишь?

– В смысле? – еще больше испугался Стасик.

– В ФСБ? В милиции?

– Я вообще не служу!

– Но ведь врешь, – вздохнул Демин и за подтверждением собственной догадки обернулся к Оглоедову.

А тот, и прежде лицом довольно мрачный, помрачнел еще больше, словно демонстрируя – с самого начала я, мол, предлагал этого молодца прихлопнуть и труп на чердаке спрятать, и не возились бы с ним сейчас.

– Я не служу! – запаниковал Стасик. – Я вообще милицию не люблю! И ФСБ тоже!

– Почему? – заинтересовался Демин, и этот его вопрос поставил Стасика в тупик.

Не знал, как ответить, чтобы ему поверили.

– Потому, – ответил Стасик осторожно. – За что мне их любить?

– С работы выгнали? – понимающе сказал Демин.

– А? – округлил глаза Стасик.

– Проштрафился и из ФСБ тебя выгнали?

– Ну какое ФСБ! – запричитал Стасик. – Не служил я там! С чего вы взяли? Мне до них вообще дела нет!

– Как же нет? – удивился Демин. – А говорил, что их не любишь. Чувства предполагают отношения. Какие у тебя отношения с органами?

– Никаких! Я от них подальше! Потому что толку от них никакого! Помощи не дождешься! На меня вон наехали, хоть караул кричи, в любой момент прихлопнуть могут, а органам хоть бы хны и никакой на них надежды! – очень искренне озлобился Стасик.

– Что – проблемы? – проявил интерес Демин.

– Да! – горько сказал Стасик. – «Проблемы»! Да тут вопрос жизни и смерти! Вы, может быть, вообще последние, кто со мной живым разговаривает!

Демин и Оглоедов переглянулись. Стасик понял, что сказал что-то не то. И почти сразу осознал, что именно. Ведь действительно эти двое могут быть последними… кто с ним… с живым… Вон какие кулачищи у этого фальшивомонетчика. Если бы не встал на скользкую преступную дорожку, мог бы на строительной площадке себе применение найти. Такими кулаками запросто можно бетонные сваи забивать.

– Ну что ты с такой безысходностью, – попенял Стасику Демин. – Всегда есть выход. Тебе деньги, наверное, нужны?

И посмотрел на собеседника по-отечески заботливо.

– Да, – кивнул Стасик.

Когда твоя жизнь в опасности, преступным элементам лучше ни в чем не перечить – таково было глубочайшее убеждение Стасика.

– Много? – спросил Демин.

– Много, – с прежним прилежанием подтвердил Стасик.

– Сколько? – уточнил Демин и посмотрел внимательно.

И вот тут Стасик понял, что никто его убивать не собирается, а вроде даже наоборот, все может сложиться замечательно, ему денег дадут и отпустят с миром, потому что убивать его – это возня и сплошные неудобства, и очень даже может быть, что от него попытаются откупиться. Ему денег дадут, а он за это в милицию не сообщит о том, что здесь видел. Взаимовыгодное соглашение настоящих джентльменов. Вот только поосторожнее с ними надо, с бандитами этими. Сказать им, что триста долларов требуется, к примеру. Или пятьсот. Это максимум. Это то, что они ему запросто могут заплатить за молчание. А если настоящую цифру назвать – тогда они Стасика обязательно прикончат. Потому что таких запредельных деньжищ никто никому никогда просто за красивые глаза не дает.

Стасик уже открыл был рот, чтобы озвучить информацию о трехстах долларах, которые якобы могли бы спасти его драгоценную жизнь, но тут Демин раскрыл одну из картонных коробок, стоящих вдоль стены, и когда там обнаружились просто россыпью наваленные новехонькие стодолларовые банкноты, Стасик захлебнулся воздухом и надолго онемел. Такую прорву денег он видел впервые в жизни. За эти доллары, что находились в коробке, запросто можно было бы купить небольшой остров где-нибудь в Карибском бассейне. Если бы они, эти доллары, были настоящие.

Тут Демин, будто прочитав мысли Стасика, выхватил из коробки наугад несколько банкнот, протянул их собеседнику и сказал с легко угадываемой гордостью человека, который на совесть выполнил порученную ему работу:

– Погляди, какая красота!

Стасик послушно поглядел. Доллары были что надо. Не отличишь от настоящих. Бумага хрустит. Рельефная печать в наличии. Краски соответствуют. Металлизированная полоса присутствует. И даже водяные знаки есть. Эти доллары на самом деле были настоящие, только Стасик об этом не знал.

– Так сколько тебе нужно? – вернулся к интересующему его вопросу Демин.

При виде такого количества денег Стасик не стал мелочиться и рубанул по максимуму:

– Пятьсот!

Деминская бровь взметнулась вверх.

– Не понял! – озвучил он собственное недоумение.

– Пятьсот, – упавшим голосом повторил Стасик, обнаружив, что опять он сказал что-то не то.

– Пятьсот – чего?

– Долларов, – почти шепотом произнес Стасик.

Демин и Оглоедов переглянулись. Оглоедов нервно сжал кулаки. Стасик понял, что он все-таки допрыгался, что сейчас его будут убивать, и на всякий случай вжал голову в плечи.

– Соврал? – ласково спросил у него Демин.

Стасик затравленно кивнул.

– А на самом деле сколько? – все так же ласково продолжал добиваться правды Демин, за спиной которого маячил ужасный Оглоедов.

– Я не знаю точно, – сказал Стасик. – Там за каждый день просрочки тысяча набегает…

– Долларов? – невозмутимо уточнил Демин.

– Да. А времени уже прошло месяца три, наверное. Так что тысяч сто, я думаю…

– Всего-то, – сказал Демин. – Тебе какими купюрами лучше? Покрупнее? Помельче?

Открыл другую коробку. Там лежали пятидесятидолларовые банкноты. Стасик хлопал глазами и молчал.

– Ты не дрейфь, деньги как настоящие, – по-своему истолковал его нерешительность Демин. – У нас даже Центробанк эти банкноты закупает. По курсу один к двум.

– А им это зачем? – опешил Стасик.

– Для наполнения валютных резервов. Читал небось в газетах, как резервы стремительно растут? А за счет чего?

– За счет нефти и газа, – пробормотал политически подкованный Стасик.

– Газ и нефть у нас были всегда, а валюты тем не менее почему-то не хватало, – веско сказал Демин. – И только в последнее время все наладилось. А почему?

– Почему? – эхом отозвался Стасик.

– Мы к работе подключились. Так тебе какими купюрами? Покрупнее?

– Ага, – растерянно подтвердил Стасик.

Демин взял из коробки охапку денег и вывалил ее на стол перед собеседником.

– Многовато там будет, – дернулся было рачительный Оглоедов, но Демин в ответ только беспечно махнул рукой.

– Еще напечатаем.

И Стасик окончательно уверовал в то, что денег у этих ребят – куры не клюют.

– Только давай договоримся, – предложил Демин. – Мы к тебе по-человечески, так и ты свиньей не будь. Мы тебе денег – ты молчок о том, что здесь видел.

А Стасика не нужно было даже упрашивать. Он только что поверил в то, что мучившие его на протяжении последних месяцев кошмары вдруг отступили, растворились, и одно только осознание этого факта наполняло его сердце благодарностью к своим неожиданным спасителям.

– Да я могила! – с чувством сказал он. – Я никогда и никому! Хоть ты на куски меня режь!

– Порядочного человека видно издалека, – признал Демин. – Спасибо тебе, брат. Хороший ты малый. Может, тебе еще денег надо? – расчувствовался он.

– Нет, спасибо, – недальновидно попытался проявить скромность Стасик.

Но его покладистость так расположила к нему Демина, что Илья не отступился.

– Ты не торопись, – по-отечески мудро посоветовал он. – Подумай. Прикинь. Когда еще такая возможность представится?

Вот тут Стасик дрогнул. Уж если у этих мужиков денег полные коробки и они доллары миллионами печатают, а качество такое, что даже Центробанк не гнушается…

– У тебя жилье есть? – заботливо поинтересовался Демин.

– А? – вынырнул из захлестнувших его с головой мыслей Стасик.

– Квартира у тебя есть?

– Снимаю.

– Понятно. В общем, бедствуешь, – определился Демин. – Двухкомнатная тебя устроит?

– В смысле? – не осмелился поверить в близкое счастье незадачливый альпинист.

– Если я тебе на двухкомнатную квартиру денег дам… Тысяч пятьдесят… Долларов, разумеется… Ты не в претензии будешь?

– Н-н-нет.

– Дальше, – продолжал Демин деловито. – Машиной ты тоже не обременен, я думаю.

– Ага, – подтвердил Стасик. – Совсем не обременен.

– Поможем, – запросто сказал Демин. – Какую машину хочешь?

– Хорошую, – зарделся Стасик.

– Марку назови, чтобы понятно было, на какую сумму рассчитываешь.

– «Лада», – сказал Стасик, – с инжекторным двигателем. Шестнадцать клапанов.

Демин с сомнением посмотрел на своего собеседника. Уже в который раз за последние полчаса Стасик заподозрил, что сказал что-то не то.

– Тебя в детстве с печки не роняли? – спросил Демин. – С черепушкой все в порядке? Дважды два в уме перемножить сможешь? Среди твоих предков умалишенные не встречались?

– Умалишенных не было.

– Значит, ты первый, – определил Демин. – Я же тебе сказал, дурачок: ма-ши-на! Машина, а не конструктор для самоделкиных. «Гелендваген» хочешь? Джип мерседесовский. Восемь цилиндров. Полный фарш. Девяносто пять тысяч долларов.

– Хочу, – засмущался Стасик.

– Договорились, – кивнул Демин.

Было видно, что делать приятное людям для него совсем необременительно.

– Другие какие желания есть? – спросил Демин голосом доброго волшебника из сказки.

Его снова попробовал остановить Оглоедов:

– Ну хватит ему уже!

На что добрый Демин ответил:

– Ему, может, никогда больше такой возможности не представится! Пускай человек живет в свое удовольствие!

Тем временем Стасик лихорадочно соображал, что еще ценного может понадобиться ему в жизни. Много всего хотелось, но все как-то по мелочи, неудобно даже было занятых людей от дела отвлекать. Хотя вот если только… Не всю же жизнь ему по стенам лазить… Надо работу такую, чтоб с перспективой роста и чтоб зарплата хорошая…

– Я еще учиться хочу, – озвучил собственные мечты Стасик.

– Где? – уточнил Демин.

– В МВА.

– А это что?

– Это на Западе школы такие… Где на менеджеров учат… Ее закончишь, тебя сразу в международную корпорацию принимают, зарплату дают хорошую…

– «Хорошую» – это сколько? – с сомнением в голосе осведомился Демин.

– Тысяч сто.

– Долларов?

– Да.

– В месяц?

– В год.

Демин посмотрел на Стасика грустно. Стасик смутился. Демин вздохнул.

– Ты никогда не станешь богатым и счастливым, – признал он очевидное. – Потому что тюха ты и никчемный человек. Ты зажат, закомплексован, и мечты твои приземленные. Сто тысяч, говоришь? В год? Ладно, давай считать. Это же ты «грязными» сто тысяч получишь. Правильно? Налоги вывернут, треть отдашь. Сколько остается? Максимум семьдесят тысяч. Сколько лет до пенсии? Ну, допустим, лет сорок ты проработаешь. Сколько заработаешь за это время? Сорок лет умножаем на семьдесят тысяч, получается два миллиона восемьсот тысяч. Даже самолет хороший не купишь. Так, этажерку летающую. Знаешь, сколько звезда голливудская всего лишь за один фильм получает? Двадцать миллионов минимум. А ты получишь три, да и то не сразу, а за сорок лет.

Демин был очень убедителен. Стасик заметно приуныл.

– В общем, так, – определился Демин. – Две коробки – и не морочь нам голову!

И действительно, взял одну за другой две коробки с деньгами и плюхнул их под ноги Стасику. Оглоедов сказал на это неодобрительно:

– Шеф в претензии будет. Взгреет он нас.

– А мы не скажем, – пожал плечами Демин и подмигнул по-свойски Стасику. Стасик тоже подмигнул, но у него это получилось неосознанно. Нервный тик. А как же иначе? Две коробки денег. У любого шифер с крыши сдует.

Щелкнул замок двери.

– Шеф! – обреченно сказал Оглоедов.

Демин непроизвольно подобрал животик. Стасик бросил быстрый взгляд в направлении спасительного окна. Открылась дверь. Вошел шеф.

– Здрасссьте! – подобострастно поприветствовал шефа Демин.

А у Стасика в этот момент вид был такой, будто вот-вот малец хлопнется в обморок. Потому что деминским якобы шефом был тот самый человек, который Стасика на счетчик поставил. Это ему Стасик сто тысяч задолжал. Нам пришлось приложить некоторые усилия, чтобы этого человека разыскать. А уж чтобы он в нашей передаче согласился поучаствовать – это отдельная тема.

Давний Стасиков обидчик подошел к парнишке, похлопал по плечу и сказал, улыбаясь совсем не кровожадно:

– У, привет! Не ожидал, да? А это я! Я без претензий к тебе. Прощаю, в общем. Забудь про свои долги. Ничего ты мне не должен.

Стасик не верил. И тогда я вышел из своего укрытия. Стасик растерялся еще больше.

– Колодин, – сказал он дрогнувшим голосом.

– Да, – подтвердил я.

– Программа «Вот так история!».

– Да.

– Розыгрыш.

– Да.

– Значит, я все еще должен? – с горечью озвучил собственные страхи Стасик.

– Нет.

– Но вы же сказали – розыгрыш.

– Розыгрыш – это вот эти коробки, – я пнул одну из коробок ногой. – А с этим вот, – я приобнял Стасикова обидчика, – никакого розыгрыша. Все всерьез.

– Спасибо! – сказал Стасик с чувством.

Мне показалось даже, что он готов был нас расцеловать, да не определился, с кого начать – с меня или со своего обидчика.

– А денег не жалко? – спросил я.

– Нет, – ответил Стасик совершенно искренне и с видимым облегчением.

Настрадался, наверное. Жить в страхе – не сахар. А мы его от страхов избавили. И оказалось, что для счастья не всегда деньги нужны.

* * *

Операторы из нашей съемочной группы загружали микроавтобус съемочной аппаратурой. Демин метался туда-сюда, успевая одновременно всюду – боялся, что мы что-нибудь забудем.

Я проводил Светлану и готов был уехать сам. Но тут подошел Стасик. Он до сих пор был несколько взволнован и будто светился изнутри. Так обычно выглядят люди в очередной отмечаемый ими день своего рождения.

– Спасибо, – сказал он мне.

– Не за что.

– Но он правда больше не будет?

– «Не будет» – что?

– Денег у меня требовать.

– Не будет, – пообещал я.

Но какие-то сомнения у Стасика, похоже, еще оставались. И я предложил ему:

– В случае чего мне звони. Я ему объясню. И вообще ты в следующий раз повнимательнее будь. И если тебе претензии предъявляют, для начала хотя бы убедись, что это именно твой молоток на машину упал.

Стасик явно не понял.

– Ты свой комплект инструмента проверял потом? – спросил я у него. – Молоток твой на месте был, как пить дать.

– А упал чей? – растерялся Стасик.

– Старикан там один живет, – сказал я. – Жутко вредный тип. Ты по стене ползал, молотком стучал. Старикан бросил вниз молоток, чтобы на тебя подумали, будто это ты машину изуродовал. Отомстил тебе за причиненные неудобства.

– Во дает! – пробормотал Стасик. – А меня чуть не убили.

– Смотреть надо было, чей молоток.

– Испугался я. Не до того было, – признался Стасик. – И что теперь? С того старикана этот крутой будет деньги тянуть?

– Нет. Мы ему не сказали.

– Почему?

– Жалко старика. У него пенсия маленькая.

– А кто тогда за ущерб заплатит?

– Крутой этот и заплатит. У него денег много, не обеднеет.

– То есть он не в претензии?

– Точно. Мы его пугнули малость. Сказали, что лучше бы ему отступиться. А не то мы его ментам сдадим. За вымогательство. Он подумал и согласился про все забыть. Единственное, о чем попросил, – чтобы ему дали в кадре засветиться. Славы захотелось.

* * *

К нам в офис позвонил охранник. Тот, который дежурил на входе в здание.

– Евгений Иванович, – сказал он вежливо. – Тут мужик какой-то к вам рвется. Говорит, что разговаривать он будет лично с вами. А пропуск на него не выписан. Вы кого-нибудь ожидаете?

– Нет.

– Хорошо. Спасибо. Извините.

Выставят мужика за дверь, понял я, но сказать ничего не успел, потому что в телефонной трубке раздался какой-то шум, натолкнувший меня на подозрения о короткой, но яростной схватке, и вдруг я услышал голос не охранника, а совсем другого человека:

– Это Колодин? Вы Магометыча помните? Ну, который вам про камешки рассказывал! Вам разве про него не интересно?

Магометыч?! Тот самый, которого Миша Каратаев бестрепетно направил в самое логово жуликов и который бесследно исчез?!

– Мне про него очень даже интересно! – всполошился я.

* * *

Я узнал этого человека сразу, едва только его увидел. Это был сосед несчастного Магометыча. Мы с Мишей Каратаевым в тот раз пришли к Магометычу интервью брать, а позже, уже уходя, столкнулись на лестнице с этим самым мужиком. Мужик этот был суров и о странном занятии Магометыча в тот раз отзывался крайне нелицеприятно, из чего я заключил, что фингалы на лице Магометыча – дело рук его соседа, заподозрившего Магометыча в отмывании мафиозных денег.

– Добрый день! – сказал, входя в наш офис, мужик, причем произнес приветствие с таким выражением лица, что я сразу понял: про «добрый день» – это просто такая устойчивая затвержденная форма приветствия, а на самом деле все очень скверно и вообще хоть в петлю лезь.

Мужик не позволил мне усомниться в моих провидческих способностях, тут же добавив мрачно:

– Хотя если этот день добрый, то я не понимаю, как же тогда называют полный капут.

– Что с Магометычем? – обмер я.

– Магометыча нет!

– В смысле?! – ужаснулся я страшной догадке.

– Исчез. Пропал. Его ни для кого нет. Прячется, в общем.

– То есть он жив?!

– Да разве это жизнь! – озлобился мужик. – Хуже тюрьмы! Света белого не видит! Дрожит как осиновый лист!

– Где он?

– Где надо!

– То есть не скажете?

– Нет!

– А зачем тогда пришли?

Мой вопрос явно поставил его в тупик. Он наморщил лоб и надолго задумался.

– Так ведь это, – сказал он после паузы. – Он по телику вас увидел. И говорит, что вот, мол, это он, то есть вы, ну, кто к нему приходил, в общем. Интересовались для телевидения, в смысле. И надо теперь помочь. Вы, в смысле, должны. Он надеется.

– Магометыч?

– Ага.

– Я готов, – сказал я. – Хоть сейчас. Только мне нужно знать, где он.

– У родственников моих, в Капотне, – сказал мужик неохотно.

– Прячете его там, что ли?

– Ага. От бандитского беспредела, в общем.

– Помогаете, значит. А ведь вы с ним были… того… в контрах, – осторожно напомнил я. – Еще совсем недавно.

– Подозрения у меня были, – сжал кулаки мой собеседник. – Что на мафию он работает. Не без того, да. Ну, думаю, сука Магометыч, пошел ты по кривой бандитской дорожке! А теперь вижу – нет! Наш человек Магометыч!

– А с чего же это вы так кардинально свои представления поменяли? – не понял я.

– Ну как же! В опасности он! Мафия идет по следу! А если мафия против него, так он тогда получается против мафии!

– Логично, – признал я. – А мафии, значит, объявляется война до полного капута.

– Ага. Чтоб нечисть прочь с земли и чтоб одни только честные люди вокруг.

Вот это жизненная цель! Вот это размах! Я его даже зауважал.

– Помогу, чем могу, – скромно пообещал я. – Ну что, поехали к Магометычу?

* * *

Война с мафией – дело трудное и нервное. Я это понял сразу, едва увидел Магометыча.

Он сильно похудел и даже уменьшился в росте, как мне показалось. И взгляд испуганный. Меня он обнял порывисто и крепко, обрадовавшись так, будто я был первым человеком, которого он увидел после двухнедельного блуждания по лесу, когда уже и надежда на спасение испарилась.

– Вот! – сказал он с чувством. – Это вы!

– Я, – подтвердил я.

– Как здорово!

– Конечно, – не стал перечить я.

– Я знал, что вы поможете! – прослезился Магометыч и прижался к моей груди. Как маленький ребенок. Эк его расколбасило! Натерпелся страху, бедолага.

– Конечно, поможем, – сказал я с ласковостью врача-психотерапевта в голосе. – Вы только скажите – чем.

– Спрячьте меня! – попросил Магометыч с таким жаром, что стало ясно: речь идет как минимум о жизни и смерти.

Такая постановка вопроса несколько меня озадачила. До надежно спрятанного Магометыча мы с его соседом добирались долго и трудно, и мне и в голову прийти не могло, что можно найти место еще более укромное.

– Я не хочу в Москве, – сказал Магометыч. – Я хочу где-нибудь далеко. Чтобы лес кругом и никаких людей!

Мне при этих словах почему-то сразу вспомнился пансионат, где жила Просто Мария со своими сорванцами.

– В Тульскую область хотите?

– Хочу! – ответил Магометыч так счастливо-возбужденно, будто я предлагал ему помощь в рамках программы защиты свидетелей с пожизненным проживанием в Швейцарии или в любой другой стране мира по его выбору.

– Будет вам Тульская область, – пообещал я. – Но сначала хотя бы в двух словах расскажите, что такое с вами стряслось.

* * *

Как оказалось, Магометыч добросовестно выполнил просьбу Миши Каратаева: он отправился в офис пирамиды и сказал, что у него есть очень важная информация, раскрыть которую он может только лично Сабадаеву. Неладное Магометыч почувствовал сразу, едва только он назвал эту самую фамилию – Сабадаев. На него посмотрели туго…

– Как это – «туго»? – не понял я.

– Вот так! – ответил Магометыч и выпучил глаза, отчего его лицо приобрело довольно пугающее выражение. – И вижу я, – тут Магометыч закручинился, вспомнив перипетии того несчастливого для него дня, – что решают они: прямо тут меня кончить или сначала куда-нибудь подальше за город отвезти.

– Угрожали вам? – спросил я сочувственно.

– Не-е-е, – покачал головой Магометыч. – Смотрел, и только – и все.

Это как же надо было так смотреть, чтобы человек до смерти испугался.

– А потом пришел этот Сабадаев, – судорожно вздохнул мой собеседник.

– Сабадаев! Это он так представился?

Пребывавший в крайне расстроенных чувствах Магометыч все-таки понял, о чем это я.

– Ну, документы я у него не спрашивал, конечно, – признался он. – Он пришел. Чего, говорит, надо. Я не стал спрашивать, он Сабадаев или кто…

Да уж конечно. Там Магометычу явно не до расспросов было.

– Ну я и говорю, что так, мол, и так, есть такая очень важная информация, у меня на улице машина стоит, а в машине документы…

– А у вас разве машина есть? – не сразу прозрел я особенности хитроумного плана, воплощенного Магометычем в жизнь.

– Не-а. Это я так, для спасения. А он говорит: ну, неси. Поостерегся выходить, значит. А я вышел и – бежать!

Ах, вот оно что! Насмерть перепуганный Магометыч хотел любой ценой вырваться из страшного офиса и уже даже не помышлял о выполнении разведывательной миссии, возложенной на него Мишей Каратаевым. Под надуманным предлогом он вышел на улицу и дал деру. До Капотни вот добежал.

– Может, вам показалось? – попробовал я его успокоить.

– Что? – уточнил он.

– Что вас убить хотели.

– Такое не кажется, Женя, – сказал Магометыч печально. – Когда смерть близко ходит – ее видно, она ведь не прячется.

* * *

Отвезти Магометыча в Тульскую область я попросил Демина.

– Женька! У нас же съемка! – всполошился Илья. – Старик и девушка! Теплоход! Там же куча работы!

– Справимся, – пообещал я.

Но Илья не сдавался.

– Женька! Давай отснимем этот сюжет, а потом я отвезу Магометыча!

– Потом тебе, может быть, уже и некого будет везти, – просветил я Демина. – Магометыча либо найдут и убьют, либо не найдут, а он сам от страха помрет. Тебе Магометыча разве не жалко?

– Нет, – честно признался Демин. – Сам, дурак, влез во все это, а нам теперь сплошная головная боль. Всех не нажалеешься, Женька. От них подальше надо держаться, от всех этих камнерезов и артистов. Я против того, чтобы мы с ними дело имели. От них одни только неприятности. Я на что угодно готов пойти, только чтобы про них забыть раз и навсегда. Ты тот случай на Каширке помнишь? Когда Муханов в офис на разведку пошел и с разведки вернулся сильно удивленный и немножко не в себе?

– Помню, – сказал я. – Там уже откуда-то про его визит знали и паспортные данные его записывали, даже не заглядывая в мухановский паспорт. Странная была история.

– Это я сделал, Женька. Пришел накануне в тот офис и предупредил, что подставной товарищ к ним придет, и все данные я им оставил. Они меня за идиота сначала приняли, я же им ничего объяснять не стал, а назавтра – опаньки! – Муханов к ним и заявился.

Я был напряжен.

– Зачем ты это сделал?

– Затем! – зло сказал Илья. – Чтобы отбить охоту у Миши Каратаева и шпионских этих артистов там куролесить и нас во все эти шашни втягивать!

– Бедный Муханов, – пробормотал я, вспомнив, какого страху натерпелся бедолага в тот раз.

– Всех не нажалеешься, – повторил Демин свою мысль.

– Не нажалеешься, – подтвердил я. – Но попробовать можно. А начнем мы с Магометыча.

Демин понял, наверное, что спорить бесполезно, обреченно вздохнул и промолчал.

* * *

В глубине души я Демина понимал. Он был администратором, он отвечал за организационную подготовку каждого снимаемого нами сюжета, и любой сбой в работе Демин воспринимал как личную трагедию, а предстоящая съемка предполагалась очень и очень не простой, и там нас могли поджидать какие угодно сюрпризы. Обычно мы разыгрываем какого-то конкретного человека. Долго готовимся к съемке, изучаем нашего будущего героя, стараемся учесть его привычки и привязанности и к моменту съемок уже знаем его как облупленного. Здесь же объектом розыгрыша мог стать любой случайный человек. Кто клюнет – тот и наш. Единственное, что мы знали о нашем будущем герое почти наверняка, – это будет мужчина. Один из множества пассажиров круизного теплохода. Как он поведет себя во время съемок и чего от него можно ожидать – загадка. Потому так волновался Демин, я бы не отправлял его в Тульскую область. Только очень уж Магометыча было жалко.

* * *

Теплоход отплывал тихим летним вечером. Уже все пассажиры поднялись на борт.

Уже вот-вот должны были убрать трап. Уже начиналось трехдневное путешествие, где впереди ждали просторы русской реки, живописные берега, ночные посиделки в ресторане теплохода и неспешные прогулки под звездами по палубе. В предвкушении всех этих радостей три сотни пассажиров выстроились вдоль борта, желая своими глазами увидеть волнующую процедуру отплытия, и вот тут-то наши актеры и появились. Вообще выход актера на сцену должен быть грамотно выстроен. Так, чтобы он в мгновение оказался в центре внимания. Я как-то раз смотрел «Горе от ума» в постановке Олега Меньшикова. Так там едва ли не посреди спектакля на сцену вышла актриса Васильева – и зрители устроили ей такую овацию, будто ее героиня в этой пьесе была главным действующим лицом. Она вышла под звуки музыки, ослепительно царственная, и публика застонала от восторга. Вот что значит правильно подать. Мы тоже постарались. К трапу теплохода, пред очи сотен столпившихся вдоль борта пассажиров, подкатила кавалькада роскошных и безумно дорогих автомобилей. По ценам московских автосалонов автомобилей было на миллион долларов, не меньше. Из машин высыпала развеселая компания: смех, нетрезвые возгласы, бестолковая суета. Кого-то явно провожали. На белый свет был извлечен ящик дорогого шампанского. Праздничным салютом захлопали пробки. Шампанское пенилось и лилось через края фужеров. Женщины визжали. Мужчины кричали здравицы. Молодые крепкие ребята, явно из охраны, торопливо заносили на борт вещи. Наконец стало проявляться, кого же это провожают. В центре компании была прелюбопытная пара: блаженно улыбающийся старичок и разбитная юная прелестница, которых можно было бы принять за дедушку и внучку, если бы не их наряды, обычно надеваемые молодоженами. Публика на теплоходе не успела еще дозреть окончательно, а им уже подбросили подсказку. Кто-то в развеселой компании заорал дурным голосом:

– Го-о-орько-о-о!

Клич подхватили, старичок расцвел. Прелестница захихикала. Они слились в долгом поцелуе. И тогда тем, кто был на борту, стало ясно: молодожены. Свадебное путешествие. Все заинтересовались и придвинулись к эпицентру событий. Тем временем кто-то из компании очень кстати вспомнил, что о борт спускаемого на воду судна положено разбивать бутылку шампанского – на счастье. В борт теплохода полетели бутылки. Лопались стекла, летели брызги и осколки. Шума было много. Никого не стесняясь, на капитанском мостике яростно матерился капитан. Мы предупреждали его о грядущих съемках на борту, но он и предположить не мог, что будет столько шума. На него не обращали внимания. Компания проводила молодоженов до трапа. Старичок блаженно хихикал. Его молодая жена была чудо как хороша. Мужчины на палубе теплохода просто пожирали ее глазами. От нее исходил волнующий аромат из смеси молодости, денег и бесстыдного распутства.

Я наблюдал за происходящим из-за тонированного стекла одного из лимузинов, стоявших на причале.

– Начало есть, – сказал я сидящей рядом со мной Светлане. – Я чувствую, съемка получится. На нашу странную парочку уже клюнули. Теперь на теплоходе все разговоры будут только о ней.

* * *

Мы со Светланой поднялись на борт теплохода последними. Я был в широкополой шляпе, Светлана старательно смотрела себе под ноги – нас не узнали. Мы сразу же ушли в каюту и закрылись там. А наша парочка молодоженов еще побродила по палубе, демонстрируя себя публике. Любопытствующие пассажиры получили возможность увидеть молодоженов вблизи. Близкое знакомство, похоже, произвело на всех неизгладимое впечатление. Старичок был одет как молодой денди, хорохорился и бодрился, но с головой у новоиспеченного супруга явно было что-то не в порядке. Не покидающая его физиономию блуждающая бессмысленная улыбка и исторгаемые им время от времени громкие возгласы заставляли вспомнить о столь печальном явлении, как прогрессирующий старческий маразм. К тому же старик был настолько глух, что ему даже слуховой аппарат слабо помогал, и молодая жена, чтобы донести до своего супруга какую-нибудь мысль, вынуждена была кричать ему прямо в ухо, и все равно получалось плохо: старик раз за разом переспрашивал, а жена повторяла, заметно при это нервничая.

– Воробушек! – громко говорил старик, не только не стесняясь окружающих, но и явно их не замечая. – А когда мы отплываем?

– Плывем уже, – отвечала ему жена.

– А? – тянулся к ней ухом старик и даже ладошку к уху прикладывал, чтобы было лучше слышно.

– Плывем! Уже! – кричала в это ухо жена.

– А?

Жена закатывала глаза, после чего указывала на проплывающий за бортом берег и кричала истошно:

– Плыве-е-ем!!!

Старик, не столько расслышав ответ жены, сколько проследив за движением ее руки, обнаруживал вдруг, что теплоход уже движется, и возбужденно верещал, захлебываясь от восторга:

– Воробушек! А мы плывем! Смотри-смотри! Плывем!

Молодая жена снова закатывала глаза. Лучи заходящего солнца пронзали насквозь ее воздушно-легкое платье, четко прорисовывая соблазнительный силуэт молодого стройного тела.

До задуманной нами съемки оставалось всего ничего.

* * *

Приблизительно через час молодая жена вышла из VIP-каюты, которую они со старичком занимали, прошла по палубе, скользя взглядом по лицам пассажиров, и нашла наконец того, кто был ей нужен: у борта стоял молодой человек весьма приятной наружности. Молодая прелестница приблизилась и сказала тоном просительным и взволнованным:

– Вы бы не могли мне помочь?

Ее грудь вздымалась. Оголенные плечи были чудо как хороши. В ее взгляде таилось черт знает что, и каждый в том взгляде мог прочесть все, что ему заблагорассудится. Отказать было никак невозможно.

– Да, разумеется, – ответил мужчина.

Все остальные находившиеся поблизости мужчины смотрели на него с почти не скрываемым недоброжелательством: они тоже хотели бы помочь красавице, но им не предлагали. Обидно!

– Это в каюте, – сказала красавица и увлекла мужчину за собой.

Прочие представители сильного пола с завистью смотрели им вслед. Если бы они знали, что прелестница ведет мужчину прямо под объективы скрытых камер, вряд ли они захотели бы поменяться со «счастливчиком» местами.

VIP-каюта состояла из двух комнат. В первой должно было разворачиваться действо. Во второй стояла наша аппаратура, и оттуда, из-за зеркального стекла, мы и вели съемку. Красавица завела мужчину в каюту. Здесь обнаружился ее супруг. Старичок сидел в кресле и безуспешно пытался раскурить толстую буржуйскую сигару. У него ничего не получалось. На появление гостя он никак не отреагировал. То ли потому, что сидел спиной к входной двери, то ли это он из-за сигары так расстроился.

– Вот! – сказала красавица гостю. – Не могу видик подключить! Дома – запросто, а тут никак!

Она капризно дула губки и даже не пыталась скрывать досаду.

– Сейчас посмотрим, – произнес гость и ободряюще улыбнулся.

Он подступился к видеомагнитофону, еще не зная, что заставить работать эту железяку – дело практически безнадежное. Перед съемкой мы раскурочили аппарат так, что вернуть к жизни его могли только сверхъестественные силы. Красавица тем временем щебетала:

– Я ничего в этом не понимаю. На кнопочку нажать, включить-выключить, кассеты вставить – это пожалуйста. А если оно не включается, то я просто теряюсь. Хорошо хоть вы согласились помочь. Вас как зовут, кстати?

– Артур.

– Ах! – сказала красавица. – Какое имя!

И задышала глубоко, взволнованная. Польщенный гость увеличился в росте сразу на пару сантиметров. Кажется, в душе он уже благодарил судьбу за то, что в нужный момент оказался на палубе, а не пил пиво в баре.

– Тэк-с! – сказал он значительно. – Значит, не включается!

– Артурчик! Никак не включается! Я и так и сяк! А оно никак! Я специально кассеты с собой взяла… Чтобы веселее было… чтобы было чем заняться… Вот, взгляните…

Артурчик взглянул, и его лицо сразу приобрело задумчивое выражение. Было отчего задуматься. Судя по названиям фильмов, все это была обжигающе горячая порнушка.

– Тут же скучища, – сказала молодая жена таким невинным голосом, который присущ только ангелочкам, если ангелочки действительно существуют. – А я ведь с самого начала чувствовала. Что так будет. Ну, скучно, в смысле. Я и плыть никуда не хотела. И вообще…

Во взгляде Артура прибавилось задумчивости. С видеомагнитофоном у него не получалось, но этот видеомагнитофон его, похоже, не слишком уже интересовал.

Тем временем старик, обернувшись по какой-то своей надобности, обнаружил наконец, что не один в каюте. И он удивился с непосредственностью, обычно присущей малым детям.

– Воробушек! – сказал он громко. – Это кто?

– Конь в пальто! – с досадой произнесла молодая жена. – Ну чего ж тебе, старому хрычу, неймется! Ну чего ж ты от своих цацек отвлекаешься, когда тебя не просят!

Последние фразы она произносила уже с милой улыбкой любящей жены. Подошла к старику, сунула ему в руки очередную сигару, отвлекла, и через десять секунд тот, похоже, напрочь забыл о госте. Его супруга вернулась к Артуру.

– Извините, – сказала женщина. – Что я про коня в пальто. Это не про вас. Это я просто не сдержалась. У меня уже терпения не хватает. Вы же его видите. Не человек, а растение. Божий одуванчик. Дубина стоеросовая. Упырь болотный. Как я с ним мучаюсь, господи! Если бы вы знали!

Она говорила громко, никого не стесняясь. Артур смотрел в неподвижную спину старика с растерянностью и даже с испугом. Обнаружив это, женщина рассмеялась и сказала:

– Да вы не волнуйтесь. Он не слышит ничего. Я его слуховой аппарат прячу и тогда могу говорить с кем угодно и о чем угодно. Вот, смотрите.

Она распахнула чемодан и из вороха кружевного женского белья действительно извлекла слуховой аппарат. Продемонстрировала его гостю и снова спрятала. Артур смотрел на ворох женских трусиков и нервно двигал кадыком. Женщина захлопнула крышку чемодана. Только тогда гость очнулся, и взгляд его снова обрел осмысленное выражение.

– Я иногда так на него разозлюсь, что хочется говорить и говорить ему гадости, – сказала красавица. – И это так удобно – когда он без аппарата. Хотите посмотреть?

Приблизившись к старику, она присела перед ним и, заглядывая в глаза, заговорила с обворожительной, полной нежности улыбкой:

– Гад ты мой ползучий! Из тебя песок уже сыплется, а ты из себя все Шварценеггера изображаешь! Тебе же в колясочке надо ездить и кашку манную кушать, ты через полгода-год без памперсов уже не проживешь, тебя бы в дом престарелых сдать и там забыть, а ты еще на девушек молоденьких заглядываешься, мочалка ты уцененная!

Она так ласково улыбалась, что глухой старик, введенный в заблуждение этой ее улыбкой, расцвел и растаял от счастья.

– Воробушек! – прошепелявил он. – Я тебя люблю!

– Да не дай бог! – ответила на это супруга.

– Ты у меня такая хорошая!

– Да это я не у тебя хорошая. К счастью.

– Я тебя всегда буду любить!

– Бр-р-р. Зачем мне этот фильм ужасов?

– А ты меня, воробушек?

– Я бы тебя хоть сегодня в дом престарелых сдала, – честно призналась молодая женщина. – Хорошо еще, что на белом свете нормальные люди остались.

При последних словах она красноречиво посмотрела на гостя. Артур, обнаружив, что речь идет именно о нем, заметно приободрился.

– У вас есть дочь, Артур?

За одну тысячную секунды Артур проанализировал складывающуюся ситуацию и пришел к выводу, что сейчас ему выгоднее быть холостым и бездетным.

– Нет, – сказал он твердо, насколько это было возможно.

– Если будет когда-нибудь, никогда не отдавайте ее замуж за старика, – доверительно сказала женщина. – Это мой вам совет. Проверено на собственном опыте. Если бы вы знали, Артур, как это ужасно! Он же не только видик подключить не может! Он вообще ничего не может! Ну вот абсолютно! Вы представляете?

– Да, – кивнул Артур, – кажется, я понимаю, о чем вы говорите.

– И вот я просто пропадаю, – сказала несчастная женщина. – Как только вечер, так хоть в петлю. Скучно и грустно. А ночью так вообще хоть волком вой. Вам тоже одиноко? – вдруг спросила она.

– Да! – с готовностью отозвался Артур.

– Вот видите! Мы с вами – две одинокие души!

Артур стрельнул взглядом в спину старику. Тот был занят своими сигарами и ни на что не реагировал. Артур сделал шаг по направлению к женщине. Он разволновался и уже был готов на любое безрассудство. Чтобы он не передумал, чтобы он мыслил в правильном направлении, молодая жена сказала:

– Может, посидим сегодня с вами в баре?

– Да! – тотчас же ответил Артур, будто последние четверть часа он об этом только и думал, да не знал, как лучше преподнести.

Но тут он некстати вспомнил про старика и посмотрел на потенциального рогоносца с сомнением. Женщина, перехватив его взгляд, сказала беспечным голосом:

– Он и не заметит ничего. Я ему снотворное даю. Спит крепко, как младенец. Утром просыпается – я под боком. И всем хорошо.

Она улыбнулась гостю многообещающе. У Артура сделалось такое лицо, будто он хотел попотчевать старика снотворным немедленно, чтобы ничего не откладывать в долгий ящик. Но еще не время было. Я оторвался от монитора и кивнул дожидавшемуся своего выхода актеру. Он все понял и умчался. Через две секунды он уже заглянул в каюту нашей странной парочки, предварительно деликатно постучав. Артур вопросительно посмотрел на хозяйку каюты.

– Это наш охранник, – сказала женщина. – Вы подождите пока здесь. Я сейчас вернусь.

И упорхнула по каким-то своим неотложным делам. Охранник ушел вместе с ней. Артур посмотрел в спину старику и нервно хрустнул пальцами. Наверное, он сильно нервничал оттого, что надо ждать, пока старик примет снотворное, а то снотворное еще начнет действовать. Скорее бы!

Старик обернулся. Артур поспешно придал своему лицу благообразное выражение.

– У вас не получится наладить эту технику, – сказал старик обычным голосом стопроцентно нормального человека. – Она не работает.

Лицо Артура пошло пятнами. Он смотрел на старика с ужасом, будто перед ним и не старик был вовсе, а внезапно ожившая и заговорившая мумия.

– Уже приходил товарищ из команды, сказал, что сломано и что к вечеру заменят, – продолжал старик. – Это у моей жены просто предлог такой. Чтобы с мужчиной знакомиться, – старик хихикнул.

Артур был настолько деморализован, что тоже хихикнул. За компанию, так сказать.

– Я ведь все слышу на самом деле, – сказал старик. – Только жена об этом не знает. Ей и не положено знать, – он подмигнул заговорщицки. – Она по телефону болтает с подружками не таясь… И не только с подружками… Думает, если спрятала слуховой аппарат, то я не слышу. Я ее понимаю. Все-таки разница в возрасте. У нее какие-то интересы. Пусть будет. Вы со мной согласны? – вдруг спохватился старичок.

– Да, – деревянным голосом ответил Артур. – Очень даже согласен, а как же!

– У нас, конечно, мезальянс, – самокритично признал старичок. – А все-таки каждый свое получил. Я с ней помолодел. А она живет в достатке. Деньги, правда, не мои. Но она этого не знает, – снова хихикнул старик. – Это у меня сын работает в компании «ЮКОС». Вы «ЮКОС» знаете?

– Знаю.

– Вот мне сын деньгами и помогает. Он там вице-президентом работает. И жену эту молодую он мне присоветовал. Ну, мне ее как сиделку… Прибрать, убрать, еду подать… А уж потом решили: а почему бы и не жена? А что? Мне нравится. А вам?

– И мне нравится. То есть не нравится! – тут же поправился Артур, с ужасом осознавая, что не знает, как ему следует отвечать. – То есть нравится, но не совсем, не в том смысле, что вы подумали, то есть вы не подумали, наверное, а вовсе даже наоборот, то есть не в смысле что я, а что мы, ну вы меня поняли…

– Понял, – не стал перечить доброжелательный старичок. – Так вот, это я о жене. Мне с ней иногда бывает трудно справиться. Не получается у меня. Вы понимаете?

– А как же! – изобразил сочувствие на своем лице Артур. – Возраст у вас. И аденома, наверное, замучила. Эрекция посещает раз в полгода…

– Я не о том. Я про то, что она характер показывает. И пытается мне диктовать.

Артур, обнаруживший, что он в очередной раз ответил невпопад, совершенно расстроился. Такой вид приобрел, будто несчастье с человеком приключилось.

– Извините, – пробормотал он. – Это я глупость сказал, конечно.

Он стремительно дозревал. И с ним уже можно было делать все что угодно.

– А мне нужны гарантии, – сказал старичок, – надежный крючок, на котором бы я ее держал. И как только она мне слово поперек, я ей сразу предъявляю факты!

Он хлопнул ладонью по крышке стола.

Артур вздрогнул.

– Поможете? – быстро спросил старичок.

– Да! То есть как? То есть что делать надо?

– Овладеть!

– В смысле?! – ужаснулся Артур.

– Ну, по-мужски. Так…

– Как?! – еще больше ужаснулся Артур.

– Ну вот кровать, – терпеливо объяснил старик. – Вы ее на эту кровать… Со страстью, но без грубости… Она раскрывает вам свои объятия, а вы к ней со всем своим мужским подходом…

– А вы?

– А я за дверью! – восхищенно-мечтательно сказал старичок, предвкушая всю пикантность ситуации.

– И что?!

– Тут вы начинаете как бы овладевать…

– Я не хочу… как бы, – запинаясь, сказал Артур.

Старичок замер и воззрился на своего собеседника.

– А как вы хотите? – подозрительно осведомился он.

– Никак не хочу!

– Я же вас не заставляю… Амуры там… И все такое прочее… Я же сам не заинтересован… Я ревнивый, я честно вас предупреждаю… Мне надо, чтобы вы только намерения проявили… Ну, как бы еще только приступали к делу…

– Я не хочу ни к какому делу приступать! – решительно сказал Артур и шагнул к двери.

– Вы должны мне помочь! – пискнул ему вслед старичок, но гость даже не удостоил его ответом.

Артур распахнул дверь. За дверью обнаружился огромный, как гора, Оглоедов. Оглоедов вошел в каюту, едва не опрокинув Артура, и сразу занял половину пространства каюты. Потолок был низковат, и потому Оглоедов нависал над перетрусившим и ничего не понимающим Артуром, как гора.

– Это наш второй охранник, – пояснил старичок. – Хороший парень, хоть и тугодум. Так вот, я о деле, – снова подступился он к главному. – Мне нужна ваша помощь, Артур. Вы готовы?

– Я не хочу, – не очень уверенно ответил собеседник.

Его ответ крайне расстроил старичка.

– Паша! Он не хочет! – печально сказал он Оглоедову.

Оглоедов сжал кулаки. Артур сопоставил размеры оглоедовского кулака и своей головы и благоразумно внес коррективы в свои намерения.

– Я хочу, – сказал он кротко. – Я с самого начала хотел, только стеснялся сказать.

– Вот и славненько, – одобрил старичок.

Оглоедов разжал свои ужасные кулаки. Артур судорожно вздохнул. Наверное, он подумал, что лучше бы ему сейчас сидеть в баре и пиво пить. Но пиво в баре сейчас пили другие. Более удачливые по жизни люди. А ему предстояло участвовать в недоброй истории сожительства двух особей, которые, похоже, друг друга тихо ненавидели, а где ненависть – там ор и драка, и как бы в этой драке ему, Артуру, не оказаться третьим лишним…

* * *

Тут меня от наблюдения за происходящим отвлек телефонный звонок. Это был Мартынов.

– Привет! – сказал он. – Ты где?

Он говорил быстро и деловито.

– Что-то случилось? – насторожился я.

– Нет. Все в порядке, – ответил Мартынов с беспечностью, которая никак не могла ввести меня в заблуждение.

Слишком хорошо я Мартынова знал.

– Ты мне нужен, – сказал Мартынов. – Точнее, не ты, а эта женщина, мамка многодетная.

– Мария?

– Да. Мне нужны ее координаты.

– А их нет, этих координат.

– То есть как это нет? – заметно занервничал Мартынов. – Она что – превратилась в дух бесплотный? Если она живой человек, то где-то она должна находиться!

Я не ошибся в своих подозрениях. Мартынов нервничал, будто чувствовал, как утекает бесценное время.

– Это какой-то заброшенный пансионат в Тульской области, – сказал я.

– Как называется? – быстро спросил Мартынов.

– Я не знаю.

– Женя! Это все очень серьезно!

– Я действительно не знаю! Да что случилось?

– Позже расскажу.

– Я даже не смогу рассказать, как туда ехать. Там столько развилок и поворотов… если только я поеду туда сам…

– Хорошо! Поехали вместе! Ты в Москве?

– Нет.

– А где?

– Плыву на теплоходе в сторону Твери.

– Отставить Тверь!

– Как это – отставить? – возмутился я. – У меня съемки! У меня полтора десятка человек задействовано! У меня все оплачено, и мне никто вложенные средства не вернет!

– Мне нужна Мария, – сказал Мартынов внушительно, явно желая заставить меня осознать, насколько это серьезно. – Мы были у этого старичка…

– У какого старичка? – не сразу понял я, поскольку один старичок как раз был у меня перед глазами – он в каюте дожимал бедного Артура.

– В Большом Козихинском переулке который живет. Ты туда ходил с Марией. В квартиру, где когда-то Сабадаев обитал.

– Да, помню.

– А старичок этот – сосед из квартиры напротив.

– Да-да.

Я еще в тот раз сказал этому старичку, что от меня к нему человек придет. Предполагалось, что этим человеком будет кто-то из людей Мартынова.

– Мы со старичком побеседовали, Женя. И он нам сказал, что в квартире этой сабадаевской появлялась Мария.

Мартынов это произнес таким тоном, будто он Марию вычислил и по ней теперь тюрьма плакала. Для меня же мартыновская кровожадность была необъяснимой.

– Ну и что, – сказал я, не в силах постичь логику мартыновских рассуждений. – Мне Мария сама рассказывала, что там появлялась. Я ведь про эту квартиру как раз с ее слов и узнал. Она там с Сабадаевым встречалась год назад. Это у них явка была. Конспиративная квартира.

– Нет, ты не понял. Речь не о прошлогодних делах. Мария в эту нехорошую квартиру наведывалась все последнее время.

– Не может быть, – растерялся я.

– Да, Женя. Это нам старик рассказал. Ему скучно одному сидеть в квартире безо всякого дела. Вот он за соседями и присматривал. Развлечение такое у человека…

А ведь это запросто могло быть правдой. Я только теперь это понял. Старик в тот раз испугался, увидев Марию. И сказал мне, что он ее видел. А я не вник. Я думал, что он о делах годичной давности говорил. А на самом деле речь шла о событиях совсем недавних.

– Вы хотите ее допросить? – спросил я.

– Да, – ответил Мартынов. – Срочно возвращайся в Москву.

– Хорошо. Но так сразу – не получится. Даже если я прямо сейчас выпрыгну за борт и доплыву до берега – это ничего не даст. Тут ни жилья, ни дорог поблизости. Я сойду на первой же остановке. Там меня уже будет ждать машина. И я сразу вернусь в Москву.

– А побыстрее нельзя?

– Быстрее – только вертолетом. Вы мне вертолет оплатите?

– Ага. Со следующей зарплаты, – невесело пошутил Мартынов. – Ладно, позвони мне, когда окажешься на берегу. Договоримся с тобой, где и когда встретимся.

* * *

Я вернулся к монитору. В каюте все уже было готово к процедуре обольщения. Старичок давал последние наставления Артуру:

– Значит, она вот тут вот так вот… А вы вот так ее поближе к постели… И обнимайте! Обнимайте! И слова какие-нибудь ласковые! Вы ласковые знаете?

– М-да, – мычал Артур неопределенно, искоса поглядывая на оглоедовские руки-лопаты.

– Очень хорошо! – суетился старичок. – И главное – не выдавайте меня. Должна же быть мужская солидарность! Все очень естественно должно быть! Очень так, знаете, натурально!

Тут Оглоедову, видимо, показалось, что клиент не проникся как следует. Не осознал до конца степень своей ответственности. Оглоедов взял Артура за шиворот так, что штиблеты бедолаги оторвались от пола, и сказал очень внушительно:

– Ты постарайся, в общем. Ну так, знаешь, чтобы проняло.

Он поставил Артура на место.

– Да, я понял, – сказал Артур. – Сделаем в лучшем виде. Вы будете довольны.

– Смотри! – произнес Оглоедов мрачно.

Что за физиономия у него, господи! Маньяк-убийца! Скажи сейчас Артуру, что перед ним артист, – не поверит ни за что.

Оглоедов и старичок вышли. Артур почесал затылок. И тут вошла жена старичка…

* * *

Мой мобильник снова затрезвонил. Светлана покосилась в мою сторону и сказала недовольно:

– Колодин! Выключи ты его, наконец! У нас тут самое интересное начинается!

– Это Демин, – коротко ответил я.

Мне действительно звонил Илья.

– Женька! – сказал мне Демин. – Я ни черта не понимаю, честное слово!

– Сначала скажи, где Магометыч.

– Магометыч у Марии.

– Хорошо, – оценил я.

– Фигушки! – не согласился с моей оценкой Демин.

– То есть как?

– А вот так! Я его привез…

– Так!

– Марии представил…

– Так!

– На довольствие определил…

– Короче! – не выдержал я.

– И вот сидит наш Магометыч и жрет свою котлету по-киевски, – с непонятным мне отчаянием в голосе продолжил Демин. – В столовой он, понимаешь?

– Ну!

– Баранки гну, блин! И тут заходит этот мужик… Ну, который у Марии на подхвате. Работает он у нее, по всяким хозяйственным вопросам. Принеси-отнеси. Ты его видел. Их двое там. Но этот у них за главного.

– Андрей Иванович? – вспомнил я имя-отчество человека, с которым пил водку у костра.

– Да! И вот он заходит в столовую, где мы с Магометычем сидим, и у Магометыча – инфаркт!

– Врешь! – вырвалось у меня.

– Не вру, а фигурально выражаюсь. Не инфаркт конечно, но Магометыч действительно чуть кони не двинул. Котлеткой своей подавился, сидит ни жив ни мертв. Я думал, что его кондратий хватит. Чего, говорю, с тобой такое, Магометыч? А он молчит и лицо так, знаешь, наклонил, чуть не в тарелку носом тычется. Это чтобы этот Андрей Иванович его не узнал. Ну, тот потоптался и ушел. И тогда Магометыч говорит… Говорит и прямо заикается! Представляешь, Женька? В общем, этого мужика он видел раньше. В пирамиде этой, где камешки сортировал. Этот мужик там работал.

У меня это просто не укладывалось в голове. Я не мог связать концы с концами. Хаос. Полный сумбур.

– И заподозрил я, что с мужиком этим что-то не то, – продолжал тем временем Демин. – Я Магометыча в его комнате запер, велел оттуда носа не показывать, а сам помчался в райцентр. Помнишь, ты мне рассказывал, что мужик этот раньше в райцентре работал учителем? Математику преподавал.

– Да, математику, – эхом отозвался я, уже предчувствуя близкую катастрофу.

– Я справки решил навести. Для очистки совести. Убедиться, что Магометыч что-то напутал. А он не напутал! Потому что в райцентровской школе мне директор сказал, что никакой такой Андрей Иванович у них не работал. Я ему говорю: семь лет назад! А он: не было тут такого!

– А в райцентре одна школа, что ли?

– Одна. И у меня крыша поехала, Женька. Я не понимаю ничего. Мне сейчас туда надо возвращаться, к Марии. А я решил тебе позвонить. Потому что не знаю, что происходит. Откуда этот мужик там взялся? Что за загадка? И кто он вообще такой?

– Я тебе сейчас скажу, кто он. Хотя и сам не верю. Это Сабадаев!

Повисла тяжелая и до дурноты неприятная пауза. Я вслушивался в эту тишину, будто хотел расслышать подтверждение собственной поразительной догадки.

– Ты спятил!!! – пробормотал после долгой паузы Демин.

Если бы! Ведь мне звонил Мартынов. И я уже знал, что до самого последнего времени Мария регулярно появлялась в той чертовой квартире. Квартире, принадлежащей Сабадаеву.

– Ты до сих пор в райцентре? – спросил я.

– Да, – ответил Демин.

– Сиди там и жди меня! Ни в коем случае не суйся к Марии в пансионат!

* * *

Пока я разговаривал с Деминым, в каюте, где мы производили съемку, происходили интересные события. Артур, который уже был на все готов, только бы этот кошмар побыстрее закончился, дождался появления молодой прелестницы, которая вернулась очень скоро, и приступил к исполнению обещания, данного им старику. То есть это выглядело так, будто он приступил, а на самом деле наша красавица уверенно взяла инициативу в свои нежные женские руки, и уже секунд через тридцать действие переместилось на широкую семейную постель, что автоматически влекло за собой переход к следующему этапу воплощения нашей задумки.

Распахнулась дверь каюты, вбежал взволнованный старичок, всплеснул ручонками, закудахтал. А следом за ним в каюту втиснулся и Оглоедов с мрачной палаческой физиономией.

– Ах! – верещал старичок. – Какой позор! Воробушек! Что же ты вытворяешь!

– Я вытворяю?! – оскорбилась молодая красавица. – Он накинулся! Порвал мне платье! Вот, смотри!

Платье действительно было порвано. Артур готов был поклясться, что платье он не рвал, но сказать что-либо в свое оправдание он не успел, потому что старичок произнес изумленно:

– Платье порвал!

И смотрел он при этом не на Артура, а на Оглоедова, что было воспринято последним как руководство к действию. Оглоедов шагнул к Артуру, взял его за ворот и легко поднял, да малость не рассчитал, и Артур впечатался затылком в потолок. Ему было больно, но он не роптал.

– Зовите милицию, – сказал старичок куда-то в пространство, в никуда.

Вот тут Артур взволнованно затрепыхался.

– Какая милиция? – вежливо возмутился он. – Вы же сами меня попросили!

– Ни о чем я не просил, – поджал губы старичок. – А за безобразие это ответишь!

– Ну какое безобразие! – взмолился Артур из-под потолка.

– В милиции тебе объяснят, – ответил на это старичок безжалостно.

И до Артура наконец дошло. Шантаж!

– Что вам от меня нужно? – попытался он перевести разговор на деловые рельсы.

– А ты не догадываешься? – быстро спросил старичок.

– Деньги?

– Подумай хорошенько, – посоветовал старичок.

Если не деньги, тогда непонятно что. Тут фантазия Артура явно забуксовала. Старичок пришел ему на помощь.

– Подумай, не связано ли это как-то с твоей работой, – вкрадчиво спросил он.

– А что такое с моей работой?

– Ты можешь нас проконсультировать, к примеру. Кое-какие сведения по своей работе нам раскрыть.

– Промышленный шпионаж, – определился Артур.

– Нехай будет так, – поддакнул старичок.

– Я согласен, – сказал Артур.

– Молодец, – оценил старичок.

Оглоедов осторожно опустил Артура на пол.

– Итак, первый вопрос, – сказал старичок.

Но задать свой вопрос он не успел. Потому что я ворвался в каюту.

– Колодин!!! – воскликнул потрясенный Артур. – Программа «Вот так история!».

– К черту! – ответил я. – Сворачиваемся! Ты мне нужен!

Я ткнул пальцем в грудь Оглоедова. Оглоедов подобрался и стал похож на бойцового пса. Я увлек его за собой, на ходу обрисовывая обстановку:

– Я хотел человека спрятать в надежном месте, а то место оказалось гнилым. Едем туда. Если там начнут рыпаться, придется употребить силу.

– Да я их порву, – ответил на это Оглоедов со спокойствием сонного гиппопотама. – Даже не беспокойтесь, Евгений Иванович.

* * *

Едва сойдя на берег, я тотчас же позвонил Мартынову, как мы и договаривались.

– Спасибо, что позвонил, – сказал мне Мартынов. – Приезжай в Москву. Жду. Завтра утром поедем к твоей Марии.

– Как – утром?! – опешил я.

– А когда?

– Прямо сейчас!

– Женя, ночь за окном.

То, что ночь, – это правда. Но какое мне дело до этого?

– А вы знаете, что в пансионате у Марии прячется Сабадаев? – спросил я.

– Кто? – не поверил Мартынов.

Наверное, он решил, что ослышался. Я передал ему рассказ Демина. Но на Мартынова вся эта история не произвела такого впечатления, как на меня.

– Женя! – сказал он. – Твой Магометыч запросто мог ошибиться. А если он не ошибся, так это все равно еще не доказывает, что встреченный им в пансионате человек – Сабадаев.

– Да как же не Сабадаев! – взвился я.

– Женя! Не факт! – упорствовал Мартынов. – Это действительно мог быть кто-то из пирамиды, но чтобы Сабадаев – это слишком.

– Мария весь этот год ходила в сабадаевскую квартиру в Большом Козихинском переулке, как в свою, – сказал я. – И рядом с ней сейчас находится человек, которого Магометыч видел в этой чертовой пирамиде. Вы никак эти два фактора не связываете?

– Связываю. И завтра же мы этой странной Марией займемся.

– Ну почему же завтра!

– Потому что пока ты до Москвы доедешь, пока я людей соберу и задачу им поставлю, пока мы выдвинемся – это будет рассвет завтрашнего дня.

– Хорошо, – кротко сказал я. – Договорились.

– Въедешь в Москву – позвони.

– Хорошо, – все так же кротко согласился я.

Я отключил свой телефон и только тогда дал волю эмоциям.

– «В Москву!» Черта лысого! – сказал я. – В Тульскую область! Прямиком! Встретимся с Деминым, вызволим Магометыча, а Мартынов потом утром пусть штурмует этот детдомовский вертеп с милицейским спецназом!

Оглоедов сидел рядом со мной и молчал.

– Ты как? – спросил я у него. – Готов?

– Да вы мне только скажите, с кем надо разобраться, Евгений Иванович! – прижал свои ладони-лопаты к груди Оглоедов. – А дальше я уже все сделаю, как надо!

* * *

В ночном райцентре, темном, почти без огней, мы нашли машину Демина на небольшой площади, над которой возвышался до сих пор сохранившийся каменный Владимир Ильич. Местные шутники обвязали голову Ильича какой-то тряпкой, отчего он стал похож на индуса в тюрбане. Ленину было неуютно и одиноко в этом городе. Демину, похоже, тоже. Завидев нас, он вывалился из своей машины и потрусил нам навстречу, приговаривая:

– Господи, наконец-то! Наконец-то, господи!

Подбежав, он уткнулся в меня своей усатой физиономией.

– Э-э, да ты уже успел надраться, уважаемый! – тотчас же определил я причину столь странного поведения Демина.

От него исходил сильный коньячный аромат, словно он пропитался коньяком насквозь.

– Женька! А что тут еще можно делать? – осведомился Демин и поднял на меня глаза.

В его взгляде было отчаяние. Нет, не со скуки он наклюкался, тут что-то другое.

– Расстроился? – попытался я докопаться до истины.

– Я же думал, что я ее нашел! – с отчаянием в голосе произнес Илья. – Что у нас теперь все наладится! Что заживем! Э-э-эх!

Он махнул рукой и едва не шлепнулся на растрескавшийся асфальт, но я был начеку, придержал его.

Это он из-за Марии так. Год не виделись. Потом случайно встретились. Демин воспрял было духом, уже и планы, наверное, начал строить – тянуло его к Марии, и ничего он с собой поделать не мог, да и не противился особо, и вот когда он поверил в возможное близкое счастье, вдруг оказалось, что счастья как не было, так и нет, потому что Мария до сих пор не распутала свои запутанные отношения с компанией мошенников, раз за разом возрождающих финансовую пирамиду, и получалось так, что она с мошенниками этими была, а не с Деминым, и Демин, обнаружив это, оскорбился, расстроился и скис. Потому мы и нашли его в столь плачевном состоянии.

Я приобнял Илью и сказал:

– Ты погоди пока выводы делать. Мы же не знаем ничего. Для начала давай разберемся. Поедем к Марии. Все выясним…

– Да! – поддержал мою идею Демин с горячим энтузиазмом, присущим сильно пьяным людям. – Женька! Едем!

Он отшатнулся от меня и сделал шаг по направлению к своему автомобилю, но его повело в сторону, словно вдруг случилось землетрясение и земля стала уходить из-под деминских ног, но, на счастье Ильи, у него на пути оказался Оглоедов.

Оглоедов легко подхватил потерявшего ориентацию в пространстве Демина и вопросительно посмотрел на меня.

– Демина – в нашу машину, – распорядился я. – На заднее сиденье! Его машину отгоним к зданию местной милиции, чтобы ее за ночь не раскурочили. И – едем.

Уже сидя в моей машине, Демин вдруг очнулся и пробормотал:

– Женька! Тебе привет передавали!

– Кто?

Он долго молчал, добросовестно пытался вспомнить, от кого должен был передать привет, но вспомнить не получилось.

– Забыл! – признался он удивленно-удрученно. – Ну надо же!

* * *

Мы ехали через ночной лес. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев. Стволы отбрасывали тени, которые перемещались с перемещением самого автомобиля, отчего казалось, что за деревьями кто-то прячется. Было жутковато.

Я уже знал, как мы будем действовать. Самое главное – не обнаружить себя. Я оставлю машину на дальних подступах к пансионату. Чтобы ни одна живая душа не знала о нашем визите. Оглоедов останется сторожить изрядно нетрезвого Демина, а я незаметно проникну в здание пансионата, разыщу там Магометыча и выведу его оттуда от греха подальше, пока на него не наткнулся Сабадаев. Лично мне этот план казался вполне разумным. Многие неприятности в жизни начинаются с того, что люди ошибочно решили, будто они все предусмотрели и разработанный ими план не имеет изъянов.

Свернув на ведущую к пансионату дорогу, мы проехали еще немного, после чего съехали с асфальта на грунтовку, ведущую в глубь леса, и метров через пятьдесят остановились.

– Будешь ждать меня здесь, – сказал я Оглоедову. – Присмотри за Деминым. Я скоро.

– Может, вместе пойдем?

– Нет! – твердо сказал я. – Не волнуйся. Все будет хорошо. Минут через сорок, самое большое через час я вернусь.

Демин похрапывал на заднем сиденье. Наверное, проспится только к утру.

Я вышел из машины. Вернулся на асфальтированную дорогу и направился к пансионату.

Было тихо. Я слышал лишь, как пробегает по верхушкам деревьев ветер. И больше ни звука. Если бы не ветер, воцарилась бы абсолютная тишина, которая достижима только в вакууме.

Очень скоро я вышел к пансионату. Я ожидал увидеть его темным и безжизненным, но несколько окон на втором этаже светились. Это меня удивило. Следующий повод удивиться обнаружился очень скоро. У здания пансионата были припаркованы два автомобиля. Похожие друг на друга, как братья-близнецы, джипы «Чероки». Одна из машин была мне до боли знакома, ее номерной знак я неоднократно видел – это была машина Миши Каратаева! Черт побери! Вездесущий Миша, наш пронырливый телерепортер, от которого я как мог уберегал местонахождение Марии и ее ребятни, каким-то непостижимым образом вычислил это забытое богом и людьми место и примчался сюда так некстати. Вот почему светятся окна. Миша всех переполошил, наверное. Я человек не кровожадный, но сейчас с удовольствием открутил бы Мише голову. Чтобы ему неповадно было путаться под ногами.

Дверь пансионата была заперта. Я потоптался перед ней в нерешительности. После чего отправился вокруг здания в поисках более удобного места проникновения.

Я описал круг, так ничего и не нашел, а когда вернулся в исходную точку, то обнаружил дверь распахнутой настежь. Возле джипов мелькнул чей-то силуэт. Я хотел было окликнуть человека, но поостерегся. Осторожно прокрался внутрь здания и тут услышал за своей спиной шаги. Я отступил в темный угол и затаился. Человек вошел в здание, запер дверь и пошел по коридору. Свет был погашен, лишь где-то далеко в конце коридора горела одинокая лампочка, и я, хотя и не сумел рассмотреть человека как следует, все-таки определил, что это не Миша Каратаев.

Дождавшись, пока шаги незнакомца стихнут, я отправился вслед за ним, открывая на своем пути двери комнат, которые не были заперты. Некоторые комнаты были пусты, в некоторых спали дети. Магометыча я нигде не обнаружил. Возможно, он прятался за одной из запертых дверей, но позвать его я не решился.

Пройдя до конца коридора, я оказался перед ведущей на второй этаж лестницей. Здесь, на лестничной площадке между этажами, и горела единственная лампочка. Я стремительно миновал освещенное место и оказался на втором этаже. Тихо. Темно. Никого. Но из-за некоторых дверей пробивались полоски света. И там кто-то был, я нисколько в этом не сомневался. Я приблизился к первой комнате, где горел свет, и прислушался. Тишина. Магометыча там почти наверняка не было. Ну с какой стати ему зажигать свет и обнаруживать себя? Демин велел ему сидеть тише мыши, и вряд ли Магометыч захочет ослушаться.

Едва я подумал об этом, за дверью произошел какой-то шум. Я готов был ретироваться, но не успел. Дверь распахнулась, и я увидел прямо перед собой парня, который вошел в здание следом за мной.

– О! – изумился парень, увидев меня. – Женя Колодин!

А за его спиной в глубине комнаты я уже видел Мишу Каратаева. Значит, не ошибся я по поводу его машины. И лицо этого парня мне, кажется, знакомо. Наверняка я видел его где-то на телевидении.

Я вошел в комнату и сказал укоризненно:

– Что же ты все время приключений на свою голову ищешь! Ну зачем ты сюда приехал?

Дверь за моей спиной закрылась. Я обернулся. Парень, лицо которого мне показалось таким знакомым, стоял прямо передо мной. И я его узнал! Какое, к черту, телевидение! Я с ним когда-то познакомился совсем по другому поводу! Я видел его в кабинете у Антона Николаевича Иванова, районного чиновника из Рязанской области. Этот парень со своим братком-коллегой такого же бандитского вида приехал к Иванову, представился журналистом из «Огонька» и хотел выведать местопребывание Марии. А приехал он в тот раз на джипе. Так вот чей второй джип припаркован у входа в здание пансионата рядом с машиной Миши Каратаева!

– Узнал? – осклабился бандит.

Наверное, все можно было прочитать на моем лице.

– Садись рядом с ним, – кивнул бандит в направлении Каратаева.

Я мог бы его послать куда подальше, но жаль было тратить время на разговоры. Я врезал ему, и он плюхнулся на пол, пропустив этот неожиданный для себя удар. Чтобы отбить малейшее желание сопротивляться, я наподдал ему еще. Миша Каратаев, до сих пор пребывавший в неподвижности, проявил неожиданную прыть. С воплем «Женька! Уходим!» он бросился к двери. Перед самым его носом дверь вдруг распахнулась, и спешащий на шум второй бандит успел выставить кулак навстречу летящему на всех парах Каратаеву. Голова Миши встретилась с кулаком, раздался звук, будто кто-то громко хлопнул ладонью по спелому арбузу. Миша кувыркнулся так, что его ноги на мгновение очутились выше головы, и, когда он шмякнулся об пол, это уже было, похоже, безжизненное тело, мешок с костями.

Оказавшись в численном превосходстве, бандиты сбили меня с ног и потоптались по мне от души. Затоптали бы, наверное, насмерть, если бы не утомились раньше времени. Один из них сказал, тяжело сопя:

– Ладно, хватит.

Это, возможно, спасло мне жизнь. Один из бандитов остался сторожить нас с Мишей, второй ушел. Я не знал, что они собираются предпринять, но ничего хорошего не ждал.

Миша Каратаев лежал на полу рядом со мной. Он дышал и даже вскоре открыл глаза, чему я несказанно обрадовался. До сих пор у меня были сомнения в том, что он сможет пережить сногсшибательное столкновение с бандитским кулаком, но то ли удар у бандита был поставлен не так хорошо, как у Майка Тайсона, то ли Миша Каратаев оказался более крепким парнем, чем он мне представлялся прежде, – как бы там ни было, Миша ожил. Все так же лежа на полу, он повернул голову и увидел меня. И тоже в горизонтальном положении. Это ему все объяснило.

– Влипли мы, – оценил наше незавидное положение Каратаев.

– Ты как здесь оказался? – спросил я, не без труда двигая разбитыми губами.

– Приехал, – коротко объяснил Миша.

– Как про место это узнал?

– По своим каналам, – ответил Миша, и похоже было, что он многое отдал бы за то, чтобы информацию о местонахождении Марии ему подсунули не правильную, а липовую. Он бы Марию не нашел и сейчас не валялся бы на полу в полуразобранном состоянии, а был бы, напротив, в полном порядке.

Распахнулась дверь, и в сопровождении калечившего меня бандита вошел Андрей Иванович. Обнаружив нас с Мишей лежащими на полу, Андрей Иванович произнес с сочувственной интонацией:

– О-о, какой тут у нас лазарет!

И даже языком поцокал.

Я собрал все силы и поднялся. Меня пошатывало. Кружилась голова. Лицо моего собеседника плыло, и я никак не мог сфокусировать на нем свой взгляд.

– Какая нужда привела вас в наши края в столь позднее время? – с прежней лицемерной участливостью в голосе осведомился лжеучитель математики.

– Ты – Сабадаев? – вместо ответа спросил я.

Вот тут он перестал валять дурака. Проняло его. Он посмотрел серьезно и спросил после паузы:

– Почему вы так решили, уважаемый?

– Значит, Сабадаев, – окончательно определил я.

Миша Каратаев, услышав, кто находится перед ним, изумился так сильно, что случилось чудо и к нему вернулись силы. Он тоже поднялся с пола и даже сделал шаг по направлению к Сабадаеву.

– Вах! – сказал Миша потрясенно. – Так это вы?!

– И чего это вам всем так Сабадаев понадобился? – тяжело вздохнул лжеучитель, и его лицо приобрело такое жестоко-хмурое выражение, какое бывает, наверное, у членов расстрельной команды накануне выполнения возложенной на них неприятной миссии.

Я понял, что мы с Мишей не жильцы на белом свете.

– Жалко, что я раньше тебя не раскусил, – сказал я Сабадаеву. – А не то парился бы ты уже на нарах.

– Ну, сейчас не я, а ты будешь париться, – ответил на это Сабадаев.

Обернулся к своим абрекам и распорядился:

– Вниз их! В подвал! Пускай посидят там до утра!

До утра! Я так обрадовался, что готов был его расцеловать, честное слово. Потому что если мы доживем до утра, то и дальше потом будем жить много-много лет. Если нам, конечно, повезет. Потому что утром сюда примчится Мартынов с милицейским спецназом и Сабадаеву будет уже не до нас.

Нас с Мишей обыскали, отобрали все, что было при нас, и повели в подвал.

Подвал, в отличие от надземной части здания, был залит светом. Я даже зажмурился в первый момент. Конвоиры привели нас к железной двери с массивным засовом, повозились с замком, распахнули наконец дверь и втолкнули нас в небольшую комнату без окон. Настоящий каменный мешок. И вот тут я удивился так, что дар речи потерял. Мы здесь были не одни. В этой импровизированной камере нас дожидался хорошо знакомый мне человек. Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил:

– Ты Гриша? Или Паша?

– Гриша, – ответил он мне.

Гриша Муханов. Один из братьев-близнецов. Актер по профессии и неудачник по жизни. Куда ни ткнется, везде влипнет. Ну он-то какого черта сюда заявился?

* * *

Мне достаточно было бросить взгляд на похожего на пришибленного пса Мишу Каратаева, чтобы догадаться, как сюда попал Муханов.

– Ты его привез? – спросил я Каратаева.

– Я.

– Как ты узнал про это место?

– Проследил.

– За кем?

– За Деминым.

– Это когда он Магометыча сюда вез?

– Да.

– Выследил. Молодец. Поздравляю, – сказал я мстительно.

– Не надо так, – заканючил Каратаев.

– Надо, – проявил я жестокосердие. – Потому что тебе воздается по делам твоим. За безмозглость свою страдаешь и за цинизм. Ну ладно, ты своей башкой рисковал, это, в конце концов, твое личное дело. Но вот его-то ты какое право имел подставлять? – я ткнул пальцем в совершенно деморализованного Муханова. – Зачем ты его сюда потащил?

– Я для правдоподобности, – пробормотал Миша. – Чтобы Марию расколоть.

Он сейчас совершенно не был похож на себя. Ни нахальства, ни цинизма.

– И что же ты хотел у Марии выведать? – осведомился я.

– Координаты Сабадаева. Я тут пораскинул мозгами и понял, что она ведь запросто может знать. Если в той, прошлогодней, пирамиде всех, кто был рядом с Сабадаевым, выкосили подчистую, как траву, а Мария осталась в живых – ну не может же быть, чтобы это без причины. Значит, что-то их с Сабадаевым связывало. А если связывало – так она запросто могла быть с ним в контакте.

– Чепуха! – отмахнулся я. – Когда тот твой репортаж про Марию показали по телевизору, вот эти пацаны, которые нас с тобой сейчас пинали, примчались по следам твоего репортажа искать Марию. А раз они на Сабадаева работают, значит – он не знал.

– А если он не знал, а зато она знала?

– Кто? Мария? – растерянно спросил я, будучи не в силах вот так с ходу осмыслить сказанное Каратаевым.

– Да, Мария. Она-то могла знать. Вот я сюда и приехал.

– Так я про Муханова, – напомнил я, возвращаясь к интересующему меня вопросу. – Его ты зачем взял с собой?

– Я ж об этом и веду речь! Муханов все-таки ходил в эту фирму, где камешки перебирают. В офисе у них был. Ну хоть каким-то боком он причастен. И вот я его хотел Марии предъявить. С перспективой последующего выхода на Сабадаева.

– И что же тут случилось? Давай рассказывай.

– Мы приехали. Я сразу к Марии. Так и так, мол, мы к вам по поводу Сабадаева. Мы, мол, в курсе всего и настаиваем на встрече. А этот мужик рядом все время вертелся…

– Какой мужик?

– Ну, на которого ты говоришь, что это и есть Сабадаев. Я на него и внимания не обратил. Думал, что он тут на подхвате. Подрабатывает, в смысле. Он повертелся-повертелся, да и пропал.

– А Мария что?

– Мария чисто на измене, Женька. Я не знаю ничего, и вообще вы не по адресу.

– Это она так говорила?

– Да. А потом быки эти приехали, и начались наши неприятности.

– Это еще не неприятности, – вздохнул я. – Все самое интересное будет впереди.

– А что будет? – проявил неподдельный интерес Каратаев.

Я бы ему сказал. Но пожалел Гришу Муханова. Бедолага и без того был напуган. Зачем ему еще знать, чем это наше приключение может закончиться?

– Сколько тебе этот идиот пообещал заплатить за поездку сюда? – спросил я у Муханова.

– Сто долларов, – ответил тот, едва не плача.

Как же он, наверное, раскаивался сейчас. Не польстился бы на этот стольник – не сидел бы в этом жутком подвале, а спал в собственной постели, под боком у жены.

– А Магометыча вы видели? – вспомнил я о цели своего визита в пансионат.

– Нет, – ответил Каратаев.

Неужели Магометыч так замаскировался, что его до сих пор не обнаружили? Хорошо, если так.

– Ну и помалкивай тогда про Магометыча, – посоветовал я.

* * *

Уж лучше бы в нашей каморке свет был погашен. Каждый переживал бы в одиночку. А так – все на виду. И у каждого на лице – уныние и тоска. Коллективная скорбь. Смотреть тошно. Я, как мне кажется, выглядел не лучше своих товарищей по несчастью, но на бедного Муханова и вовсе нельзя было смотреть без слез. Мне захотелось его растормошить.

– Ну чего ты приуныл? – спросил я. – Подумаешь – в кутузке оказались! Посидим и выйдем!

– Как же! Выйдем! – не поверил в близкое счастье Муханов.

– Не веришь?

– Так ведь убьют, Евгений Иванович! – пригорюнился Муханов.

– Не убьют, – попытался я его успокоить. – Потому что смысла нет. Они нас изолировали. Мы теперь ничем им помешать не можем – и им больше нет до нас дела. Разбегутся они в разные стороны, вот и все.

– Вы так думаете? – спросил Муханов с горячечной верой человека, которому его лечащий врач только что сказал, что хотя у него рак в самой последней стадии развития, исцеление все-таки возможно, надо только верить и надеяться, что все в конце концов обойдется.

– Конечно! – убежденно сказал я.

Я бы заставил его поверить в благополучный исход всей этой истории, потому что Муханов очень хотел поверить, но благополучно завершить сеанс гипноза мне не дали.

Звякнул засов. Дверь распахнулась, вошли Сабадаев и его костоломы.

– А где ваша машина, господин Колодин? – осведомился Сабадаев, подозрительно разглядывая меня.

– Уехала, – ответил я с максимально возможной в этой ситуации честностью во взгляде. – Я ее отпустил.

– Как это отпустили?

– А вот так. Меня водитель привез. Я из машины вышел. Велел водителю вернуться за мной завтра вечером.

– А что вы собирались здесь делать до завтрашнего вечера?

– Отдохнуть немного, – ответил я.

– За этим вы сюда и приехали? – не поверил мне Сабадаев.

– Нет, конечно. Я приехал за Марией. Меня в прокуратуре попросили разыскать ее и привезти.

– В прокуратуру?

– Да.

– Зачем?

– Это все по поводу квартиры в Большом Козихинском, – наконец нащупал я верную дорожку. – Прокурорские что-то там такое раскопали и хотели побеседовать с Марией.

– О чем?

– Вот этого я не знаю, – развел я руками.

Сабадаев по-прежнему смотрел на меня с недоверием, но моя история выглядела более-менее правдоподобной. Раз уж они с Марией заодно, следовательно, она не могла не рассказать ему о нашей совместной поездке в Большой Козихинский переулок. И про интерес прокуратуры к этой истории Сабадаев знал. Поэтому за отсутствием любых других версий Сабадаеву приходилось принять мою.

Он пожевал губами, размышляя, после чего озвучил свои дальнейшие планы.

– Нам понадобится время на то, чтобы разбежаться. И чтобы никому в голову не пришло нам мешать, чтобы мы все сделали, как наметили, – вы пока побудете с нами.

– Вы берете нас в заложники? – уточнил я.

– Можете называть это как угодно!

Значит, заложники.

– Но держать мы вас будем порознь, – продолжал Сабадаев. – Для пущей надежности.

Он кивнул одному из своих абреков, указывая на Муханова:

– Забирай его!

– Я не хочу!!! – забился в истерике Муханов.

Абрек вопросительно посмотрел на Сабадаева. У того было совершенно непроницаемое выражение лица, но абрек, наверное, очень хорошо знал повадки своего шефа и что-то там такое уловил. Сделал шаг по направлению к Муханову.

– Вы разве не видите, в каком он состоянии? – зло сказал я нашим мучителям. – Если вам нужен заложник, возьмите меня!

– И вас возьмем, Женя, – с готовностью подтвердил Сабадаев. – Я же вам сказал: вы все – наши заложники. Только держать вас мы будем в разных местах. Даже если кого-то из вас освободят, останутся другие. Так нам будет спокойнее.

– И все равно лучше возьмите меня! – настаивал я.

– Его мы отвезем в одно место, – сказал на это Сабадаев. – Вас – в другое. А этот вот, – он кивнул на Мишу Каратаева, – останется здесь. И все при деле, – он засмеялся.

Пошутил. Очень смешно, как же!

Муханова вывели первым. Он очень не хотел выходить, и конвоир разочек Муханова приложил. Синяк будет, как пить дать.

– Полегче! – буркнул Сабадаев. – Не зашиби его насмерть!

Потом мне связали руки и вывели из здания. Я видел, как бандит уложил беспомощного Муханова в один из джипов и увез. Значит, прятать нас будут где-то далеко от этих мест.

Меня тоже хотели упрятать в багажник, но я взбунтовался.

– У меня же руки связаны! – сказал я. – Ну и чего же вам опасаться?

– Давай-давай! – настаивал бандит.

– Я там шуметь буду, – предупредил я. – Громко кричать и безобразничать. Машину буду раскачивать. И тогда тебя остановят где-нибудь на посту.

– Я тебя успокою быстро, – пообещал бандит.

– Как же ты успокоишь, если я в багажнике буду, а не рядом с тобой?

Присутствующий при этом разговоре Сабадаев сказал бандиту:

– Ладно, в салон его давай. Под рукой будет – так надежнее.

Уже сидя в машине, я услышал, как Сабадаев сказал бандиту:

– Действуй, как договорились. И я жду от тебя звонка.

– Я понял.

Бандит сел за руль. Сабадаев сказал мне на прощание:

– Как только мы будем в безопасности, всех вас сразу отпустят. Поэтому не делайте никаких глупостей.

Я согласно кивнул. Но я ему не верил. Год назад по его приказу перебили целую кучу народа. И вряд ли за истекший год он проникся любовью к людям. От него и от его костоломов можно было ждать чего угодно.

Машина тронулась с места. Мы с бандитом остались один на один.

– Далеко едем? – осведомился я.

– Увидишь, – буркнул он.

Судя по всему, он не был расположен со мной общаться. Надо усыпить его бдительность. Сделать так, чтобы он совсем перестал принимать меня в расчет. Расслабится, и у меня, вполне возможно, появится шанс.

– Тогда я посплю немного, – сказал я, устраиваясь поудобнее.

Бандит ничего на это не ответил. Но поспать мне не удалось. За очередным поворотом дороги вдруг обнаружилось препятствие: поперек дороги лежало сухое дерево. Я готов был поклясться, что его не было еще совсем недавно, когда я шел к пансионату по ночной дороге пешком. Наша машина резко затормозила. Бандит обеспокоенно озирался.

– Что это? – спросил он у меня.

– Где? – свалял я ваньку.

– Вот это! Впереди! Откуда здесь дерево?

– Я не знаю.

– Но его ведь не было! Да? Когда ты ехал к нам в пансионат!

– Было, – спокойно сказал я. – Точно так же лежало поперек дороги. Мы подъехали, я вышел из машины и дальше пошел пешком. А водитель развернулся и уехал.

– Но ведь врешь, – сказал бандит с сомнением.

– Если бы я доехал на машине до самого пансионата, вы бы слышали звук двигателя и видели свет фар. Но ведь не слышали и не видели. Правильно?

Самая правдоподобная ложь та, в которой присутствует немного правды.

– Правильно, – согласился со мной бандит. – Не слышали и не видели.

Он даже успокоился немного, как мне показалось. И все-таки боялся выйти из машины.

– Иди! – сказал он мне. – Оттащи эту штуковину в сторону!

– Как же я ее оттащу! Со связанными руками.

Он задумался. Ему надо было помочь. Я протянул к нему свои связанные руки.

– Развяжи, – предложил я. – А потом снова свяжешь.

Со свободными руками мне будет легче бежать. Мне бы до Оглоедова добраться. Он где-то рядом здесь, сторожит мою машину и пьяного в стельку Демина.

Но бандит на мою уловку не поддался. Решительно распахнул дверь и вышел из машины. В свете фар я видел, как он подошел к лежащему дереву, еще раз повел окрест взглядом, оценивая обстановку, ничего подозрительного не заметил, наклонился, и тут за его спиной вдруг вырос Оглоедов. Бандит и пикнуть не успел. Оглоедов сгреб его с охапку, поднял в воздух и с силой шмякнул об асфальт. Все! Нокаут! Абсолютная победа!

Расправившись с моим обидчиком, Оглоедов заглянул в салон.

– Вы как, Евгений Иванович? О! Веревка! Вас связали? Давайте-ка я вот так сейчас сделаю…

Он вцепился в веревку и просто ее порвал. Будто это и не веревка была, а тонюсенькая бечевка или вовсе даже нитка.

– Вас нет и нет, – продолжал Оглоедов будничным тоном. – И мобильник ваш не отвечает…

– Отобрали его у меня.

– Я так и понял, что что-то стряслось. Думаю: надо идти вас разыскивать. Запер Демина в машине…

– Он спит?

– Спит, – кивнул Оглоедов. – А я иду по дороге, вдруг вижу – где-то впереди между деревьями свет какой-то. Вроде как машина приближается. А кто – непонятно. Ну я тогда дерево поперек дороги положил…

– Где же ты его взял?

– Оно тут стояло, Евгений Иванович. Сломал я его. Оно сухое, легко ломается.

Ну что тут скажешь?

– А еще одну машину ты не видел? – спросил я.

– Видел. Я еще на дорогу не вышел, когда она проскочила. Вроде – джип.

Конечно, джип. Тот самый, на котором увезли несчастного Муханова.

– Дай твой мобильник, – сказал я Оглоедову.

Набрал номер телефона Мартынова.

– Женя! – услышал я в трубке встревоженный голос Мартынова. – Куда ты пропал? Ты где сейчас?

Я ему сказал – где. И что с нами случилось – тоже. Мартынов злился. Мне казалось, что я слышу, как он скрипит зубами.

– Ничего не предпринимай! – сказал он раздраженно. – Мы едем! Встреть нас! Дорогу покажешь!

– Во сколько вас ждать?

– Часов в восемь утра.

– Хорошо, – сказал я.

Мы договорились встретиться на центральной площади близлежащего городка, где накануне нынешней ночи меня дожидался Демин.

Я отключил мобильник и повернулся к Оглоедову.

– Как ты думаешь – он жив?

– Кто? – не понял Оглоедов.

Я кивнул на распростертое на асфальте неподвижное тело сабадаевского костолома.

– Жив, – ответил Оглоедов не очень уверенно. Подумал и добавил: – Наверное.

– Надо его в чувство привести, – сказал я. – Чтобы понять, что там такое в пансионате происходит.

* * *

Сабадаевский красавец очухался минут через тридцать. Хорошо все-таки его Оглоедов приложил. Поднял голову, огляделся по сторонам и спросил:

– Где я?

Вид у него был как у пьяного.

– Ты у нас, – просветил его Оглоедов. – Звать тебя как?

Парень уставился на него, явно не узнавая, но потом вдруг что-то такое на лице парня проявилось, что стало ясно – не то чтобы он Оглоедова узнал, но догадался, что этот человек и есть причина всех его бед и несчастий.

– Ты не молчи, – посоветовал Оглоедов и отнятую у бандита металлическую зажигалку, которую держал у руке, вдруг сжал в кулаке и смял, как конфетную обертку.

Ощутимо запахло бензином. На парня подействовало.

– Урузмян Рубен Саркисович, – доложил он с готовностью. – Одна тысяча семьдесят восьмого года рождения. Место рождения – город Ереван. Семейное положение – холост. Ранее не судим.

Любо-дорого было смотреть. Нашему Оглоедову стоило бы работать в правоохранительных органах. У него бы все преступники давали стопроцентно правдивые показания. И раскрываемость преступлений достигла бы невообразимых высот.

– То-то я смотрю, лицо у тебя такое… Кавказской национальности, – задумчиво произнес Оглоедов.

– Мама у меня русская! – сообщил уроженец Еревана.

– Маму любишь? – спросил Оглоедов.

– Очень! – прижал руки к груди гражданин Урузмян.

Оглоедов посмотрел на меня. Я понял, что он хотел мне сказать этим своим взглядом: клиент созрел, с клиентом можно работать.

– Как фамилия твоего хозяина? – спросил я у парня. – Сабадаев?

– Да.

Да! Да!! Да!!! Так вот он какой, этот неуловимый Сабадаев!

– Что он здесь делает? – спросил я. – Почему в пансионате оказался?

– Прячется, – коротко ответил парень.

– От кого?

– От всех. Бизнесом его заинтересовались, в общем, и он решил залечь на дно.

– Что за бизнес? Камешки перебирать?

– Ага.

– Жульничество это сплошное, а не бизнес.

– Щас без жульничества ни один бизнес не обходится, – сообщил бестрепетно мой визави.

Оглоедов нервно хрустнул пальцами. Это оказало огромное влияние на формирование мировоззрения гражданина Урузмяна.

– Хотя то, что вытворяет Сабадаев, – это вообще беспредел, – сказал Урузмян. – Ну вот зачем он это все затеял? Зачем людей обманывает? Этого я не понимаю!

Он преданно заглянул в глаза Оглоедову.

– Молодец, – оценил Оглоедов. – Стараешься.

– А теперь-то Сабадаев что собирается делать? – спросил я.

– В смысле? – услужливо осведомился Урузмян.

– Ему сейчас и в пансионате неспокойно.

– А, вы об этом, – сказал догадливый Урузмян. – Да, припекло его здорово. Ну, теперь сами видите: драпать он собрался.

– Куда?

– Не знаю, – клятвенно произнес мой собеседник. – Нам он не докладывает. У нас служба такая: делаем, что велят.

– А что велят?

– Сами видите. Заложников – по разным адресам…

– Куда именно?

– Вас – в соседнюю область. Там деревушка заброшенная есть…

– Про меня – не надо. Я здесь, и моя деревушка уже отменяется. Вот второго заложника – куда? Того, которого передо мной увезли.

– Я не знаю.

Тут Оглоедов снова сердито хрустнул пальцами. Урузмян вздрогнул так, будто услышал оглушительные раскаты грома.

– Я правда не знаю! – всполошился он, испуганно глядя на оглоедовские кулаки. – Сабадаев нам порознь приказы отдавал! Он скрытный очень! Сволочь! – совершенно неожиданно завершил свою тираду Урузмян.

Кажется, он досадовал на своего скрытного шефа, осторожность которого не позволяла ему, Урузмяну, сделать нам приятное, рассказать все как есть на самом деле.

– Значит, одного заложника увезли, – сказал я. – Второй заложник – это я. Третий остался в пансионате… Это я про журналиста говорю… Еще в пансионате есть заложники?

– Нет.

До Магометыча они так и не добрались. Хоть это радует.

– Вот привез бы ты меня на место, – продолжал я. – Дальше что ты должен сделать?

– Сабадаеву сообщить.

– А он здесь так и сидел бы?

– Ну, наверное, – не очень уверенно ответил Урузмян.

– Чего же ему тут сидеть, если ему уже припекает, – уловил я несоответствие. – Если он при мне сказал, что в заложниках нас продержат до тех пор, пока вы все не разбежитесь.

– А и правда! – озадаченно сказал уроженец Еревана. – Сабадаев, значит, и сам хотел сбежать?

Он посмотрел на меня удивленно, словно вопрошая: что же это такое творится, люди добрые? Пока я буду с заложником в деревне сидеть, мой босс – фью-ю-юить! – и на Канары!

Мне нечем было его утешить. В отношении Сабадаева я не питал иллюзий.

– Вот гад! – сказал Урузмян в сердцах. – Ну что за шакал!

Он чуть не плакал. Он служил, как мог, а его предали.

– А что же Мария? – вспомнилось мне.

– А что Мария? – невнимательно отозвался Урузмян, больше занятый своими переживаниями, чем общением со мной.

– Там, в пансионате, есть еще Мария. И ее детишки. С ними-то как? Что Сабадаев может учудить? Какие у него в отношении Марии планы?

Урузмян хлопал ресницами, и мне показалось, что он никак не возьмет в толк, о чем это я.

– Он искал Марию, – попытался я донести до него свою мысль, – и вот наконец нашел. Что теперь? Искал-то он для чего? Чтобы расправиться?

– С кем расправиться? – совсем уж растерялся Урузмян.

– С Марией, ясное дело! – сказал я в сердцах. – Ну чего ты дураком прикидываешься?

Оглоедов сжал кулаки и придвинулся к подследственному. Подследственный, поняв, что через секунду он превратится в пострадавшего, торопливо произнес:

– Я правда не понимаю! Вот хотите – поклянусь?

Я вздохнул, представив эту пионерскую клятву.

– Ну почему вы мне не верите! – заканючил Урузмян. – Хоть объясните мне, про что разговор!

– Мария пряталась здесь, в пансионате, – сказал я, пытаясь добросовестно все разложить по полочкам, чтобы собеседнику было понятнее. – Она не хотела, чтобы Сабадаев ее нашел. Но он все равно каким-то образом здесь оказался. Оказался – зачем? Он убить Марию хочет?

– Да как же убить?! – изумился Урузмян, причем изумление его было так велико, будто я только что сообщил ему нечто совершенно невообразимое. – Зачем убить?

– Но ведь он ее искал? Искал! А почему?

– А потому, – ответил Урузмян. – Ведь она жена ему.

– Что?!

– Жена. А вы разве не знали?

* * *

– Надо Каратаева оттуда вытаскивать! – сказал я Оглоедову. – Они им будут прикрываться, как щитом. Я сначала думал, что Мария и ребятишки будут заложниками. А Мария Сабадаеву жена, оказывается. Но кто бы мог подумать!

Я замотал головой. Я все понимал. Но не верил. Оглоедов смотрел на меня с сочувствием.

Мы с ним стояли на некотором расстоянии от моего недавнего конвоира. Я не хотел, чтобы Урузмян слышал наш с Оглоедовым разговор. А тот решил сложившуюся ситуацию использовать к собственной выгоде. Я ничего не заметил, но Оглоедов среагировал. Всполошился и гаркнул:

– Куда?!

Я резко обернулся. Оставленный без присмотра Урузмян, оказывается, навострился совершить побег. Пригибаясь, он успел отбежать шагов на десять, но тут-то его и настиг грозный оглоедовский окрик, и Урузмян шлепнулся в придорожную траву, будто его скосила шальная пуля.

Я наконец-то смог забыть о Марии. Хотя бы на время. Надо было действовать.

– А у тебя связь с твоим другом есть? – спросил я у Урузмяна. – С тем, который второго заложника увез. Ты ему позвонить можешь?

– Могу! – с готовностью отозвался Урузмян.

Ему очень хотелось загладить вину. Побег не удался, и он опасался репрессий.

– Сейчас я верну тебе твой телефон, – сказал я. – Ты позвонишь своему другу и скажешь, что Сабадаев сам позвонить не может, потому как занят, но через тебя отдал приказ возвращаться – вместе с заложником. Причем немедленно. И если ты в разговоре – не дай бог! – скажешь что-то не то… что-то не так… попытаешься хвостом вилять… В общем, если твой дружбан с заложником сюда не приедет…

Я не знал, как пугнуть его понадежнее. Как сказать так, чтобы он понял: его жизнь сейчас находится в его собственных руках. А потом до меня дошло. Я сунул мобильник Урузмяна в руки-лопаты Оглоедова и кивнул в сторону Урузмяна. Оглоедов подошел к нашему пленнику, передал ему мобильник и сказал мрачно:

– Звони!

Это его короткое «звони!» прозвучало столь внушительно, что даже я проникся. А уж Урузмян и вовсе в одно мгновение осознал, как коротка человеческая жизнь.

– Си-си… Си-си, – пробормотал он, запинаясь.

Что-то хотел сказать, но у него не получалось.

– Это ты о чем? – еще больше нахмурился Оглоедов.

– Си… Сичас! – не без труда справился Урузмян.

«Сичас»! Вот что наш маленький хотел проагукать.

– Ты только давай без заикания, – попросил я. – Я же тебе сказал: запорешь операцию – закопаем прямо здесь.

* * *

Урузмяну не удалось дозвониться до своего подельника ни сразу, ни через четверть часа. Телефон не отвечал. Заподозривший лукавство Оглоедов подступился было к Урузмяну, намереваясь оказать на него физическое воздействие, но я его остановил: по виду насмерть перепуганного Урузмяна можно было догадаться, что бедолага и рад бы нам помочь, а не получается, и если уж дозвониться мы не можем, то, сколько оплеух ни отвешивай Урузмяну, связь от этого не наладится.

Все это было очень скверно. Даже если Сабадаев не успеет скрыться и утром его захватит милицейский спецназ, у этих жуликов из сабадаевской фирмы будет оставаться как минимум один заложник – Гриша Муханов. Наличие заложника лично Сабадаеву вряд ли чем-то поможет: когда он будет в милицейских руках, диктовать какие-либо условия станет не только бесполезно, но и просто опасно для здоровья. Я эту ситуацию с другой стороны рассматривал. Когда бандиты поймут, что заложник им не нужен и никак он их бандитскую участь облегчить не сможет, – убьют они бедного Гришку, а труп спрячут так надежно, что и с помощью экстрасенсов его потом не найти. Ну а уж если Сабадаев до приезда милиции успеет исчезнуть…

– Надо брать Сабадаева, – сказал я Оглоедову. – Пока он не смылся. А представить дело нам надо так, будто мы всех его бандитов повязали. Надо дать ему понять, что заложников у них больше нет и сопротивление бесполезно. Я к нему выйду. Значит, я уже не заложник. И еще Муханов нам нужен.

– Где же его искать? – вздохнул Оглоедов.

– Искать не надо. Мы его сейчас не найдем ни за какие коврижки. Мы второго Муханова возьмем. Брата его.

– Правильно, – пробормотал Оглоедов, потрясенный простотой решения. – Вот только везти его сюда долго. Он ведь далеко.

– Вертолет! – рубанул я ладонью воздух.

– Кто же нам ночью даст вертолет?

– Я не знаю, – признался я. – Я в эти вопросы никогда не лезу. У нас на этот случай Демин есть.

– Пьян! – коротко напомнил мне Оглоедов.

– Знаешь, – проникновенно сказал я Оглоедову. – Я страшно ругаюсь с Деминым, когда он делами занимается под градусом. Месяц назад даже премии его лишил за это дело, но если между нами – это для острастки только. На самом деле Демину все равно, в каком состоянии работать. Трезвый он или пьяный – никакой разницы. На автопилоте все делает.

Через пять минут мы растолкали спящего Демина. Он пьяно храпел и никак не хотел просыпаться. Я выволок его из машины, поставил вертикально и хорошенько встряхнул. Илья открыл глаза и посмотрел на меня невидяще.

– Илья! Нам срочно нужен Паша Муханов! – поставил я задачу. – Поэтому ищи вертолет и давай этого Муханова сюда!

Взгляд Демина из стеклянного превратился в осмысленный, и Илья сказал будничным голосом, словно речь шла о покупке хлеба в близлежащей булочной:

– Муханова? Вертолетом доставить? Щас сделаем!

– И комплект милицейской формы, – вспомнил я. – Очень большого размера.

* * *

Демин любит выпить. Демин хамоват. Демин приворовывает. И все равно я ему все прощаю. Потому что я без него – как без рук. Его не раз пытались переманить. Толковый администратор, чтоб вы знали, – большая редкость. Вот тех, кто хотел бы воровать побольше, а делать поменьше, – таких пруд пруди. А организовывать все в лучшем виде и при этом не зарываться – подобное под силу единицам. Вы можете среди ночи по одному-единственному телефонному звонку организовать вылет вертолета? Если да – тогда звоните к нам на передачу, вам с вашими талантами место в административной группе. Пойдете к Демину заместителем.

Вертолет прилетел ближе к утру. Он приземлился на дальнем поле километрах в двадцати от злосчастного пансионата. Мы его уже ждали. Открылась дверь, и из вертолетного нутра прямо в руки Оглоедову вывалился сонный и ничего не понимающий Паша Муханов. Увидев меня, Паша округлил глаза и забормотал:

– Колодин! Евгений Иванович! А я ж не знал! Мне не объяснили! Я спал! За мной приехали! Я полетел!

– Я тебе потом все объясню, – пообещал я. – Главное – ни о чем не спрашивай и делай все, что скажут! Задача ясна?

– Ага! – сказал Паша и подобрал животик. – Ясна!

Этим же вертолетом доставили милицейскую форму. Размера она действительно была очень даже не маленького, но для Оглоедова все же оказалась тесновата. Оглоедов попытался напялить ее на себя – попытка не удалась.

– Надевай! – заорал я на Оглоедова. Будто он был виноват в том, что вырос таким большим. – Как хочешь натягивай! Но чтобы через минуту передо мной стоял милиционер!

Я развернулся и пошел прочь. Когда через пару минут передо мной предстал Оглоедов, я чуть в обморок не упал. Он, наверное, очень старался мое приказание выполнять и форму на себя напялил, но какой ценой! Швы расползлись. Не милиционер, а бомж.

– Скотч! – потребовал я. – Обмотайте этого клоуна липкой лентой!

Пилот вертолета и Паша Муханов споро выполнили требуемое. Когда они завершили реставрацию оглоедовского наряда, к месту событий прибыл Демин. Если бы Илья был трезв, он бы смог оценить увиденное сразу. А так ему еще пришлось определяться – не привиделся ли ему сей кошмар с пьяных глаз. Он долго всматривался, потом понял, что увиденное действительно имеет место быть, страшно расстроился и сказал мне, страдая:

– Женька! Не чуди! Вас же расколют в два счета! И поубивают к чертовой матери!

– Не расколют! – огрызнулся я.

– Женька! Не чуди! – объявил Демин с решимостью пьяного человека, который уж если упрется – его уже не сдвинуть.

– Хорошо, я тебе покажу, – сказал я. – Оглоедов! Иди сюда! Встань вот так! Нет, чтобы прямой свет на тебя не падал! Ну что, теперь ты этот чертов скотч видишь? – спросил я у Демина.

Не видел Демин скотча. В призрачном сумраке зарождающегося утра перед нами стоял верзила-милиционер. Тускло отсвечивали звездочки на погонах да кокарда на милицейской фуражке. И когда Демин уже открыл было рот, чтобы оценить увиденное, милиционер протянул руку и сказал требовательно:

– Документики ваши, уважаемый!

И Демин дрогнул. Месяц назад он, будучи сильно в подпитии, на своем автомобиле въехал в летнее кафе, только чудом никого не покалечив, но уничтожив зонтов и столиков на немалую сумму. Ему бы замять скандал по-тихому, но он был сильно пьян и потому стал качать права, причем не успокоился даже тогда, когда прибыл милицейский наряд. И дубинки милицейской он в тот раз отведал. И вот сейчас что-то такое ему, видимо, вспомнилось.

– Похоже, – осторожно признал он. – Очень похоже!

* * *

Пансионат был безжизненно тих, но в нескольких окнах второго этажа, как и прежде, горел свет. Я осторожно приблизился к двери и потянул за дверную ручку. Заперто.

– Давайте я, Евгений Иванович! – шепнул Оглоедов.

Он бы выбил эту дверь в два счета, конечно. Но слишком много шума.

– Не надо, – ответил я и жестом увлек своих спутников за собой.

Мы переместились к тыльной стороне здания. Здесь не было светящихся окон, что создавало иллюзию относительной безопасности.

– Открывай окно! – скомандовал я Оглоедову. – Что-нибудь железное у тебя есть?

– Нож!

Оглоедов приблизился к окну и принялся курочить деревянную раму ножом. Нож имел внушительные размеры и очень органично смотрелся в оглоедовских огромных ладонях. Старое рассохшееся дерево капитулировало быстро. Оглоедов толкнул створки. Путь в здание был открыт. Я шагнул в направлении окна, но был остановлен коротким и властным:

– Стоять!

Я не видел человека в пугающе черном провале окна, но по голосу догадался – Сабадаев.

То ли он услышал производимый Оглоедовым шум, то ли случайно оказался где-то поблизости – но мы были раскрыты и потеряли фактор внезапности. Нам оставалось одно из двух: или спасаться бегством, или идти напролом.

– Господин Сабадаев! – громко и внятно произнес я. – Это я, Евгений Колодин. Ставлю вас в известность, что ваш сообщник, которому вы поручили опекать меня, арестован и уже дает показания.

– Кто же его арестовал? Вы? – спросил насмешливо Сабадаев из темноты.

Я по-прежнему его не видел.

– Зачем же я? – пожал я плечами. – На то у нас милиция есть.

– Откуда же ей тут взяться, родной? – не поверил Сабадаев в столь впечатляющую оперативность правоохранительных органов.

– Я тоже думал, что они работать не умеют, – с чистым сердцем сообщил я. – А они, оказывается, на страже. Товарищ капитан! – позвал я, и из темноты пред сабадаевские очи выступил Оглоедов в милицейской форме.

Я уже говорил, что эффектно обставленный выход актера производит на публику неизгладимое впечатление. Сабадаева я до сих пор не видел, но готов был голову дать на отсечение: он в шоке. Пауза. Язык проглотил. А тут еще и Оглоедов подыграл.

– Докладываю оперативную обстановку, – сообщил он в непроницаемую черноту окна таким загробным голосом, при звуке которого почему-то сразу хочется пойти и повеситься. – Пансионат окружен. Скрыться никому не удастся. У моих ребят приказ стрелять на поражение. Так что – воевать будем или сдаваться?

Я скосил глаза, чтобы убедиться, что скотч на «капитане» Оглоедове не виден. Не виден. Темно еще. Час у нас есть в запасе или что-то около того.

– Еще хочу вас предупредить, – решил я окончательно добить Сабадаева. – Второй заложник тоже освобожден.

Протянув руку, я взял прилипшего к стене Пашу Муханова и предъявил его Сабадаеву для опознания.

Похоже, что это окончательно деморализовало Сабадаева. Слишком много неожиданностей сразу. От обилия выстроившихся в очередь неприятностей у жуликоватого строителя пирамид, похоже, поехала крыша. Он вдруг приблизился к окну, так что я его теперь видел, и всматривался в лицо Паши Муханова, все еще не веря в обескураживающий крах операции по собственному спасению. Ну и что он мог высмотреть в предрассветной мгле? Я и при солнечном свете не способен этих близнецов различить, а тут вовсе темнота.

Расстроенный увиденным Сабадаев явно потерял осторожность, и эта минутная слабость дорого ему обошлась. Он был так близко от нас, что до него можно было дотянуться рукой. Что Оглоедов и проделал. Резким движением ухватил Сабадаева за ворот и рванул к себе. Сабадаев дернулся было, но поздно. Оглоедов выдернул его наружу, шмякнул об стену, и Сабадаев обмяк, а в следующую секунду Оглоедов толкнул меня на Пашу Муханова, и мы с Пашей завалились под стену, как кегли.

– Лежать! – скомандовал Оглоедов, кося настороженным взглядом в окно.

Тут и до меня дошло, что там мог быть еще кто-нибудь.

Мы лежали, затаившись, долгие несколько десятков секунд, но тихо было вокруг, словно все живое здесь вымерло. Потом я услышал, как в абсолютной тишине Оглоедов осведомился у Сабадаева:

– Ты один был в комнате?

Сабадаев ответил не сразу и за это поплатился. Я услышал, как он охнул. Наверное, схлопотал от Оглоедова оплеуху, потому что поспешил ответить:

– Один!

– Оружие в здании есть? – продолжал допрос Оглоедов.

– Нет!

Тогда Оглоедов обратился ко мне:

– Вы посторожите тут его, Евгений Иванович. А я по зданию быстренько пробегусь, провентилирую обстановку.

И он неожиданно легко для человека столь внушительных размеров влез в распахнутое окно, оставив на мое попечение Сабадаева. Понимая, что Сабадаев сейчас же пустится наутек, я бросился на незадачливого строителя пирамид, чтобы не дать ему подняться, и обрушился на него тяжеленным грузом. Сабадаев взвыл.

– Лежать! – зашипел я.

Для пущей надежности ему еще надо было бы заломить руки за спину, чтобы он не трепыхнулся, но тут я обнаружил, что сабадаевские руки надежно замотаны скотчем.

– Это кто вас так?! – опешил я.

– Мент этот! – проскулил Сабадаев.

Ай да Оглоедов! Говорил же я, что без него нашей милиции с преступностью в стране не справиться. Дар у человека. Просто талант. Хоть в следователи ему идти, хоть в патрульно-постовую службу. Везде бы сгодился. Вот Сабадаева в одно мгновение запеленал так, что никакие наручники не нужны.

Я все еще продолжал восхищаться оглоедовскими талантами, когда сам герой появился собственной персоной, только вид он имел совсем не геройский, а очень даже раздосадованный и удрученный. Оглоедов вывалился из оконного проема, плюхнулся в траву рядом со мной и вздохнул так тяжело, словно его только что выгнали с работы с волчьим билетом.

– Что случилось? – спросил я.

– Я шел по коридору, – сказал упавшим голосом Оглоедов. – Тут вдруг мужик. Увидел меня, побежал. Я за ним. А он заперся в комнате, где женщина эта…

– Мария? – уточнил я.

– Ну, наверное. И детишки там еще. Не знаю – сколько. Может, пять. А может, десять. И мужик этот говорит: они – мои заложники. Приплыли, в общем.

Да что за мужик-то, господи? Я повернулся к Сабадаеву, чтобы спросить, и тут вдруг мне вспомнилось: костерок, к которому я вышел случайно, и двое мужичков возле того костерка. Один из них – Сабадаев. А второй, которого очень быстро сморила выпитая водка, – его, кажется, Гоша зовут. Он мне тогда представился Георгием.

– Георгий? – спросил я у Сабадаева. – Да?

– Да, – неохотно подтвердил Сабадаев.

– Значит, так! – решительно сказал я. – Сейчас идем туда! Вы ему говорите, чтобы он не чудил! Он отпускает заложников и сдается!..

– Не-е-ет, – замотал головой Сабадаев.

Обнаруживший оппозицию Оглоедов уже занес было кулак, но перетрусивший Сабадаев упредил удар, затараторил:

– Вы не так меня поняли! Я не про то! Я не против! Но не поможет! Гоша не послушает! Он пьяный сегодня! А пьяный Гоша – он дурной! Он не понимает ничего! Ну прям полный идиот! И ему втолковать ничего нельзя! Сказал, что это его заложники, – его теперь не переубедишь! Ему если что-то в голову втемяшится – с ним бесполезно разговаривать!

– С ним разговаривать не надо, – сжал кулаки Оглоедов. – Я ему сейчас по тыкве настучу…

– Ни в коем случае! – всполошился Сабадаев. – Не пытайтесь войти туда, где он со своими заложниками! Вы что – не поняли ничего? Он их просто убьет!

– Ну не может же быть, – сказал я с сомнением, вспомнив безобидного пьяненького Гошу, каким я видел его когда-то.

– Поверьте мне – Гоша смирный, пока у него в башке рычажок не соскочит. А как соскочит – тут не знаешь, чего от него можно ожидать.

– А у него – соскочил?

– Да. Если он заложников взял, значит, у него началось.

– Он способен детям какой-нибудь вред причинить?

– Он их убьет, – сказал Сабадаев.

Буднично сказал. Как о чем-то само собой разумеющемся. Таким тоном обычно говорят правду. И тогда я понял, что дети обречены.

* * *

Глядя на перепуганного Сабадаева, я понимал: не врет он, когда говорит о грозящей детям опасности. И лучше нам сейчас туда не соваться, не провоцировать этого чертова Гошу на ужасные поступки. Оглоедов, как человек, привыкший всегда полагаться на свою недюжинную физическую силу, еще порывался пойти и проучить хорошенько впавшего в грех терроризма Гошу, но я его удержал.

– Не надо, – сказал я. – Наломаешь дров. Там все-таки дети.

– Так и будем сидеть и ждать? – мрачно осведомился Оглоедов.

– Так и будем, – подтвердил я. – Скоро сюда заявится Мартынов со своими головорезами, и тогда с Гошей будет совсем другой разговор. Давайте-ка укроемся где-нибудь неподалеку, чтобы нас из пансионата не было видно.

Когда мы перемещались под кроны обступающих пансионат деревьев, на открытом участке под уже просветлевшим предутренним небом вдруг стал виден шутовской наряд Оглоедова. Для меня странный вид ряженого милиционера не был неожиданностью, зато Сабадаев удивился безмерно. Он смотрел на обмотанного скотчем Оглоедова так, словно перед ним был не обычный человек, а какой-нибудь инопланетянин, только что вышедший из космического корабля.

– Новая форма для спецопераций, – сообщил я Сабадаеву полным серьезности тоном. – Третий класс защиты. Выдерживает пистолетный выстрел в упор.

* * *

Сабадаев сидел на траве, прислонившись спиной к дереву, и смотрел в никуда полным мрачной безысходности взглядом. Я прекрасно понимал, что творилось в его душе. Вольная жизнь осталась для Сабадаева в прошлом. Всего лишь час назад все у него было по-другому. К своему новому положению он пока не привык. Столь резкая смена житейских обстоятельств всегда сопровождается шоком. Вот и у него сейчас шок. Это пройдет, но нужно время.

– Скажите, а правда, что…

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

– Правда, что Мария – ваша жена? – спросил я.

– Правда, – просто ответил он.

– Давно?

Он смотрел на меня и молчал.

– Я только хотел спросить… Она была вашей женой еще до того… До того, как вы организовали свою пирамиду? Ту, первую, где был Магистр.

– Да.

А я-то думал, что Мария единственная осталась в живых из всего ближайшего окружения Сабадаева только потому, что смогла надежно спрятаться. На самом деле он ее не тронул, потому что – жена. Мне Демин когда-то рассказывал, что Мария ходила по офисам различных фирм, выпрашивая у бизнесменов деньги на содержание своих приемных детей, и так она этим богатым буратинам намозолила глаза, что кто-то из них в конце концов не выдержал якобы и подсказал Марии место, где денег скоро будет много и ей уже больше никогда и ни у кого не придется клянчить тысячу-другую. Согласно озвученной Деминым специально для меня легенде Мария послушалась совета, стала одним из учредителей финансовой пирамиды, и вышло ей счастье. Все враки и обман! Никто не позволил бы Марии черпать деньги из золотого ручейка, будь она никем, первой встречной с улицы. К большим деньгам чужих не подпускают. Сабадаев организовал свою пирамиду и взял в долю жену. Никаких чудес, одна лишь проза жизни.

– Хотя жена – это слишком уж сказано, – вдруг произнес Сабадаев, и в его голосе мне почудилось раздражение и досада. – У нее одна страсть: приемыши эти.

Ревновал? Похоже.

– А может быть, она с вами не согласна была? – осторожно предположил я.

– Это как?

– Может, ей эта пирамида не нравилась?

– Пирамида не нравилась, а деньги нравились, – зло пробормотал Сабадаев.

И я вдруг что-то за этими его словами уловил. Так бывает, когда благодаря каким-то частностям ты можешь представить себе всю картину происходящего целиком. В этой короткой злой фразе отразились споры и размолвки супругов Сабадаевых. Мария, наверное, высказывала свое недовольство задуманной мужем аферой. А он попрекал ее тем, что аферы она не одобряет, а деньгами пользуется.

– Деньги она не для себя брала, – уверенно сказал я на правах человека, который Марию успел неплохо узнать, и потому мог иметь о происходящем собственное мнение. – Для детей ведь старалась.

– Вот я и говорю: бзик у нее это! Дети эти, недоноски чертовы! – еще больше ожесточился Сабадаев.

Кажется, он сейчас выплеснул на меня то, о чем не посмел бы заикнуться в присутствии Марии. Сказал бы он ей про недоносков! Вон как Мария с директором пансионата круто обошлась. И Сабадаеву бы фингалов наставила, это как пить дать.

* * *

Я приехал в райцентр к назначенному времени. На площади стояли два автобуса с зашторенными окнами и легковушка, в которой я обнаружил мрачного, как Наполеон перед тяжелой битвой, Мартынова.

– Две новости: хорошая и плохая, – сказал я. – С какой начинать?

– Давай с плохой.

– Там в пансионате какой-то мужик из сабадаевского окружения взял в заложники Марию и несколько ребятишек.

– Тэк-с! – еще больше помрачнел Мартынов и теперь стал похож на Наполеона, обнаружившего, что дела на поле боя идут даже хуже, чем он предполагал сначала.

– Теперь хорошую новость? – предложил я.

– Ну, давай, – без особого энтузиазма произнес Мартынов, которого плохая новость занимала гораздо сильнее.

– Мы взяли Сабадаева.

У Мартынова вытянулось лицо. Он посмотрел недоверчиво.

– Как это – взяли? – все еще не веря, спросил он.

– Через окно. Оглоедов взял его за шиворот…

– Кто взял?! – округлил глаза Мартынов.

– Оглоедов. Это фамилия такая.

– О, господи! – пробормотал Мартынов и покачал головой.

Разве что не перекрестился.

– Так то фамилия! – стал я готовить Мартынова к встрече с Оглоедовым. – А вот вы еще на него взгля-нете…

– А что там такое?

– Большой он у нас, – пояснил я. Подумал и добавил: – Очень большой.

* * *

Наша небольшая автоколонна выдвинулась к пансионату. Остановились метрах в пятистах от здания пансионата, чтобы нас оттуда не могли увидеть.

В двух автобусах с зашторенными окнами, как оказалось, были бойцы в камуфляже. Они выпрыгивали из автобусов на дорогу и строились в две шеренги, успевая при этом напяливать на головы сферические шлемы и поправлять обмундирование. Из оружия у них я видел автоматы и снайперские винтовки. К предстоящей операции они подготовились основательно. Командовал ими здоровый дядька в камуфляже без знаков различия. Я издалека видел, как он за тридцать секунд втолковал своим бойцам что-то важное, после чего они двумя ручейками растекались по лесу, охватывая здание пансионата кольцом.

В это время к нам вышла крайне живописного вида группа: мрачный Сабадаев, опухший от выпитого накануне и какой-то синий Демин, до сих пор находящийся под впечатлением от происходящих событий Паша Муханов и замотанный скотчем Оглоедов.

Тут, у автобусов, еще оставались несколько вооруженных людей в камуфляже, и появление живописного квартета произвело на них сильное впечатление. При их беспокойной работе они видели в жизни всякое. Но эта картина явно стала для них откровением. Особенно Оглоедов был хорош. Просто глаз не оторвать. Кого-то из служивых наконец прорвало, и он нервно рассмеялся. Оглоедов стрельнул взглядом в направлении весельчака, и тот захлебнулся собственным смехом.

Угадав в Мартынове самого главного, Оглоедов доложил:

– Вот! Задержали сегодня ночью!

И чтобы было понятнее, о ком это он, Оглоедов взял Сабадаева за шиворот и приподнял над землей, отчего тот стал похож на щенка, которого за загривок держат на весу.

– Да, – уважительно сказал Мартынов, вспомнив, видимо, и мои слова об Оглоедове. – Впечатляет!

* * *

Я слышал, как Мартынов допрашивает Сабадаева.

– Оружие у твоего дружка есть? – спрашивал Мартынов.

– Нет.

– Ты хорошо это помнишь? Ничего не забыл? Если мои ребята в дом полезут, а твой дружок в них стрельнет, я на тебя тогда сильно рассержусь.

– Нет у него ничего, – отвечал мрачный Сабадаев.

– А про заложников – это он просто пугает?

– Ну как же это пугает! – нервно не соглашался Сабадаев и смотрел с тоской на маячившего неподалеку Оглоедова. – С заложниками Гоша что угодно может сделать.

– Шутишь?

– Какие уж тут шутки! Его если перемкнет – он маму родную не пожалеет.

– Ты бы предложил ему не чудить, – посоветовал Мартынов.

– Не послушает, – покачал головой Сабадаев.

– Зря не хочешь нам помочь, – попенял собеседнику Мартынов. – Ты сейчас как тимуровец должен – одни только добрые дела делать. Тогда тебе зачтется. А не будешь нам помогать – срок намотаем на полную катушку.

– Я бы с радостью! – с отчаянием в голосе доложил Сабадаев. И мне почудилось даже, что он сейчас руки к груди клятвенно прижимает. – Но он правда не послушает! Если он заложников взял, это значит, что у него уже совсем шифер с крыши сдуло!

Помрачневший Мартынов увлек за собой здоровяка в камуфляже, командовавшего приехавшими в автобусах бойцами, и какое-то время с ним совещался. До меня долетали только отдельные слова: «переговоры», «психолог«, «снайпер», «на поражение».

Потом Мартынов и здоровяк ушли к пансионату. Сабадаева заперли в автобусе и приставили охрану. Я направился следом за Мартыновым. Никто мне не препятствовал.

Бойцы уже оцепили здание пансионата и, похоже, были и внутри здания, но Мартынов оставался снаружи. Он стоял в нескольких метрах от стены здания, напряженно всматривался в одно из окон второго этажа. Где-то там и прятался, наверное, окончательно сбрендивший странный человек по имени Гоша, с которым я когда-то пил водку и в тот момент представить себе не мог, что нелепый этот Гоша способен взять кого-нибудь в заложники.

Вдруг окно на втором этаже распахнулось, и оттуда выглянул Гоша. Едва увидев его, я понял, что имел в виду Сабадаев, когда говорил, что, если Гошу переклинило, – дело плохо и помочь уже ничем нельзя. У него был диковатый вид чрезвычайно возбужденного пациента психбольницы. Он зыркнул по сторонам безумным взглядом затравленного зверька, обнаружил присутствие вооруженных людей и закричал, захлебываясь от переполнявшей его злости:

– Не вздумайте! Даже не пытайтесь! Всех убью и себя убью!

Он визжал на такой высокой ноте, что хотелось заткнуть уши и ничего этого не слышать.

Мартынов, как я видел, хотел было что-то сказать, вступить в переговоры с распсиховавшимся не на шутку Гошей, но не успел. Гоша вдруг предъявил имеющийся у него аргумент – насмерть перепуганного мальчонку, которого он держал за шиворот, а в следующее мгновение Гоша свободной рукой ударил по оконному стеклу, полетели осколки, он схватил один из них – длинный и узкий, как нож, и теперь и без слов было ясно, что своим оружием Гоша воспользуется без раздумий, едва только к нему кто-то попытается подступиться.

– Я смогу! – визжал Гоша. – Я сделаю это!

Он отступил от окна и исчез так же стремительно, как и появился. Я видел, как играют желваки на мартыновском лице. Мартынов увидел Гошу, и Гоша ему не понравился.

– Давайте я попробую, – предложил я Мартынову.

Мартынов посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни и вообще недоумевал, как это я здесь оказался.

– Я его знаю, – упорствовал я. – Мы даже общались немного. Может быть, он меня вспомнит.

А в это время совсем недалеко, за ближайшим кустом, мелькнул боец в камуфляже и со снайперской винтовкой в руках. И я вдруг обнаружил, что никуда он из-за этого куста уходить не собирается и уже можно понять, что там и будет огневая позиция снайпера.

– Женя, ты иди к автобусам, – пробормотал Мартынов, невнимательно глядя куда-то мимо меня. – Жди меня там. Я сейчас приду, и мы с тобой это обсудим. Хорошо?

Ему было совсем не до меня, я видел. Он попросту меня выпроваживал, как уводят с крестьянского двора городского ребенка, которому не надо видеть, как сейчас на этом дворе будут резать кабанчика. Здесь готовилось убийство, и все знали, что сейчас будут убивать, вот только осталось посторонних выпроводить, чтобы под ногами не путались, а потом уж можно будет и кровь пустить.

– Давайте я попробую! – в отчаянии сказал я. – Попытка – не пытка! Ну почему вы не хотите?!

Мартынов наконец сфокусировал свой взгляд на мне. И лучше бы я его глаз в это мгновение не видел. В его взгляде была одна только жестокость – и ничего более.

– Женя! – тихим и страшным голосом сказал мне Мартынов. – Иди к автобусу!

Гоша был обречен. С ним никто не собирался договариваться. Его хотели просто уничтожить. Все уже было решено. Приговор вынесен. Сейчас его приведут в исполнение. И ничье мнение, в том числе и мое, здесь уже не учитывается. Когда работает палач, адвокату поздно подавать апелляцию.

* * *

Очень скоро на крыше пансионата появились автоматчики. Они повозились там недолго, а потом спустились с крыши на канатах и повисли на уровне второго этажа. Их товарищи подтянулись к стенам пансионата. Снайпер изготовился для стрельбы. Мартынов приблизился к злополучному окну и громко позвал Гошу. Я с замиранием сердца наблюдал за происходящим и уже догадывался о том, как именно все будет происходить. Сейчас Гоша появится в оконном проеме, и снайпер тотчас влепит горе-террористу пулю между глаз, и если даже у снайпера дрогнет рука и он не убьет Гошу, а только ранит, все равно Гоша обречен, потому что повисшие на канатах автоматчики стопроцентно довершат начатое дело и нашпигуют свинцом тело спятившего сабадаевского дружка.

– Георгий! – в очередной раз крикнул Мартынов, и его крик очень скоро вернулся к нам из леса пугающим эхом. – Выйди! Есть разговор!

Я увидел силуэт в проеме окна и заранее успел ужаснуться тому, что еще не произошло, но должно было случиться в следующее мгновение, но – не случилось. Ко всеобщему изумлению, вместо Гоши в окне появилась Мария. Выглянула наружу, окинула взглядом изготовившееся к штурму воинство и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Поднимитесь и заберите его. И хорошо бы врача.

И скрылась, видимо, там, в комнатах, у нее еще были какие-то неотложные дела.

* * *

Сама по себе идея взять заложников была огромной Гошиной глупостью. Но то, что Гоша покусился не абы на кого, а на опекаемых Марией детишек, и вовсе обрекало на неудачу его предприятие, а для него лично было чревато очень и очень серьезными неприятностями.

Как рассказала вышедшая из здания Мария, поначалу она не восприняла всерьез слова Гоши о том, что детишки и сама она – заложники. Когда сильно нетрезвый и перепуганный Гоша ворвался в комнату, где находились Мария и дети, и закричал кому-то, кто был в коридоре и кого Мария не рассмотрела (а это был Оглоедов), что он, Гоша, всех здесь взял в заложники, Мария решила, что пьяненький Гоша воюет с маленькими зелененькими человечками, с которыми он из-за своего пьянства в последнее время общался все чаще, и не очень-то поверила рассказу Гоши о невесть откуда взявшейся здесь милиции. Она прикрикнула на Гошу, он затих, а вскоре и совсем уснул, свернувшись калачиком на сваленных в углу тюках с несвежим постельным бельем, и все обошлось бы, может быть, если бы не появление всамделишной милиции под окнами пансионата и демонстративной подготовки у штурму. Пробудившийся Гоша пришел в крайнее возбуждение, изготовился к сопротивлению до последней капли крови, и заложников теперь уже взял по-настоящему.

Лучше бы он этого не делал. Вы когда-нибудь имели неосторожность попытаться забрать у чужой собаки недавно рожденных ею щенков? Если вы совершали подобную глупость, то вам не надо рассказывать о том, что случилось с Гошей.

Когда Мария обнаружила, что про заложников – это не пьяный Гошин бред и что ее приемным детишкам угрожает вполне реальная опасность, она пришла в такую ярость, что спасти Гошу не могло уже ничто. Я своими ушами слышал, как врач «Скорой» докладывал Мартынову:

– Повреждения грудной клетки… С переломом ребер… Сколько ребер – точно не знаю… Рентген покажет… Сотрясение мозга… Это только то, что я сейчас вижу… Многочисленные ушибы… Тут может быть что-то серьезное… необходимо обследовать… Там и повреждения внутренних органов могут быть, это запросто… Я вам так скажу: вам лучше бы посторонних медиков к нему не подпускать… Если вы не хотите, чтобы проблемы были… в общем, лучше своих врачей, из МВД… Чтоб помалкивали…

– Я про проблемы не понял, – признался Мартынов.

Врач понизил голос:

– Я понимаю: задержание. Там не до церемоний было. Но покалечили-то сильно. Его ведь запросто потом могут на инвалидность оформить. Перестарались ваши ребята маленько…

– А это не наши ребята. Это женщина его так.

– Женщина? – усомнился врач.

Тут очень кстати из здания вышла мрачная лицом Мария и спросила громко и сердито:

– Вы тут долго еще будете воевать?! Вам маневры, а у меня дети не кормлены! Сворачивайтесь!

И все грозное мартыновское воинство в мгновение обрело вид виноватый и неуверенный.

– А-а, – пробормотал врач, у которого наконец раскрылись глаза на происходящее. – Тогда понятно. Такая может, конечно. Такая очень даже запросто.

* * *

Освобожденный из заточения Миша Каратаев бродил по территории пансионата с таким несчастным видом, словно возвращение ему свободы он расценил не иначе как личное горе.

– Что с тобой? – спросил я у него участливо.

Миша обвел взглядом готовящихся отбыть восвояси мартыновских бойцов и сказал печально:

– Аппаратуры нет. Увезли. Съемка невозможна. А представляешь, какой репортаж я мог отсюда привезти?

Представляю. Только что освобожденный из бандитских застенков Миша, растрепанный и чуточку помятый, стоял бы сейчас перед камерой и с выражением сдержанного восторга на лице рассказывал о том, чему он сам был не только свидетелем, но и участником, а за спиной у Миши мелькали бы вооруженные до зубов бойцы в камуфляже – как фон, – и на этом фоне Миша Каратаев смотрелся бы очень и очень внушительно.

Чтобы утешить Мишу, я сказал вкрадчиво-доверительно:

– Не надо расстраиваться. Ты же репортер. У тебя еще будут классные сюжеты.

Миша посмотрел на меня, как на недоумка, и сказал в сердцах:

– Ты, Колодин, ни фига не понимаешь в репортерском деле! Снимаешь свои приколы и не знаешь, что такое реальная жизнь! Жизнь, в которой все, что происходит, – всего лишь случай! И если ты этим случаем не воспользуешься, другого такого у тебя не будет уже никогда!

* * *

Долго искали Магометыча. Когда уже совсем отчаялись и даже предположили, что он сбежал и находится далеко от пансионата, он вдруг обнаружился в подвале, который уже один раз обыскивали, а повторно туда полезли от отчаяния. Перепуганный Магометыч прятался и не собирался объявляться, поскольку не мог понять, что за странные люди бродят по подвалу, но, обнаруженный, сдался без сопротивления и даже руки поднял. Хотя никто от него этого не требовал. В то, что для него все закончится благополучно, он осмелился поверить только тогда, когда его вывели из подвала и он увидел меня.

Оставался еще Гриша Муханов, которого увез с собой в какую-то далекую деревню один из сабадаевских бандитов, но Мартынов сказал мне, что погоня уже пошла по следу и все с нашим Гришей будет хорошо.

* * *

– Я так и не понял, – сказал мне Миша Каратаев. – Почему эту мать многодетную вместе со всеми жуликами из пирамиды не привлекли? Ведь муженек ее эту аферу закрутил, и она в курсе всех дел была и даже участвовала. Если разобраться.

– Участвовала только тем, что деньги тратила, – ответил я. – На ребятишек своих. Ты бы лично смог за это женщину в тюрягу закатать?

Миша не ответил и надолго задумался. Не смог бы. Вот и Мартынов не смог. Разобравшись, кто был кем в злосчастной пирамиде, Мартынов тихой сапой перевел Марию в разряд свидетелей. «Пощадили?» – спросил я у Мартынова при встрече. «Просто вспомнил о трех десятках ее сорванцов, – ответил он мне. – Пропадут они без нее».

– И все-таки я не понимаю, – начал было Миша, но я его остановил.

Мы с Мишей сидели в одной из классных комнат на втором этаже обычной общеобразовательной школы и ждали появления главного действующего лица подготовленного нами представления. Это действующее лицо как раз и появилось под стенами школы – я увидел тоненькую фигурку Светочки Боярышкиной, спешащей к назначенному времени. А назначено ей было на девять ноль-ноль, когда она должна была встретиться с директором школы. У Светочки сегодня начиналась новая жизнь. Она принимала класс. Еще совсем недавно была студенткой, а с сегодняшнего дня будет носить высокое звание педагога. Мы с подачи Светочкиных друзей по ее студенческой жизни решили сделать первый Светочкин школьный день незабываемым. Прознав про наши планы, на съемки розыгрыша напросился Миша Каратаев. Теперь он сидел рядом со мной в пустом классе, где не было учеников и почти отсутствовала мебель, но зато было множество мониторов, по которым мы следили за происходящим.

– Начинается! – сказал я Мише, прилипая к экрану. – Сейчас наша новоиспеченная училка узнает, почем в этой жизни фунт лиха.

* * *

А началось все для Светочки Боярышкиной не пугающе и даже как-то по-домашнему. Директриса, желчная тетка в старомодных очках, чем-то неуловимо похожая на высушенный до каменнообразного состояния сухарь, проявила любезность и даже самолично заварила для Светочки чай, что уже можно было истолковать как намек на возможное в будущем вполне мирное и взаимоуважительное сосуществование. И хотя Светочка чувствовала себя в директорском кабинете не слишком комфортно, приготовленный директрисой чай несколько ее успокоил, и Боярышкина даже улыбнулась, впрочем – несмело.

– Вы детей, наверное, любите, – предположила директриса, и Светочка, чтобы не разрушать еще только наметившегося между ними хрупкого взаимопонимания, вполне ожидаемо ответила:

– Да.

– По призванию, – окончательно определилась директриса. – Это хорошо, уважаемая Светлана… э-э-э… Алексеевна…

Чтобы вспомнить отчество своей собеседницы, директрисе пришлось заглянуть в лежащие перед ней бумаги.

– Потому что в нашем деле без призвания, уважаемая Светлана Александровна, никак нельзя.

– Алексеевна, – несмело поправила Светочка директрису.

– А? – невнимательно отозвалась та.

– Я не Александровна, а Алексеевна.

– Да, Алексеевна, – все так же рассеянно ответила директриса.

Боярышкина на нее не обиделась. Директор школы – человек занятой. Дело известное.

– А со здоровьем у вас как? – вдруг спросила директриса.

– С каким здоровьем? – растерялась Светочка и почему-то зарделась.

– Ну, нервная система, допустим… И вообще…

– С нервной системой у меня все в порядке, – осторожно сообщила Боярышкина. – А «вообще» – это вы про что?

– Это я про общую физподготовку, – ответила директриса и посмотрела сквозь стекла очков внимательно.

– Я не понимаю, – потухшим голосом призналась Светочка.

– На вас хулиганы никогда не нападали?

– Н-нет.

– Но если вдруг нападение… Допустим… Вы просто представьте себе такую ситуацию… Вот на вас нападают трое или четверо… С арматурой или вовсе с ножами… Как думаете – отобьетесь?

– А зачем? – глупо спросила Светочка.

– Чтобы жить дальше! На радость всем нам! – строго ответила директриса и поджала губы.

Тут Боярышкина совсем растерялась. Она ведь не в милицию устраивалась на работу, где каждый день перестрелки и, прости господи, убийства. Она в школе собиралась работать.

– Тут же школа, – озвучила собственную растерянность Светочка. – Зачем же – с ножами?

– Именно что школа, – с тоской и затаенной яростью в голосе подтвердила директриса. – Вы не представляете, как все изменилось в последние годы. Пока вы в студентах ходили. Если так и дальше пойдет, то очень скоро придется школы обносить колючей проволокой и по периметру вышки пулеметные ставить.

– За… Зачем?

– Опасность представляют! – коротко сообщила директриса.

– Кто?

– Детки, ясное дело. То есть это и не детки, конечно, а висельники и каторжники, – в руках директрисы хрустнул сломанный карандаш.

Боярышкина покосилась на карандашные обломки и несмело осведомилась:

– Неужели все так плохо?

– «Плохо»?! – округлила глаза директриса, словно более глупого вопроса ей в своей жизни слышать не приходилось. – А это вот вы видели?!

И на глазах изумленной Светочки принялась расстегивать пуговицы своего изящного покроя пиджака. Расстегнула. Распахнула полы. Блузка под пиджаком была какая-то странная. Непривычная очень на вид.

– Что это? – спросила Светочка.

– Бронежилет! У вас нет пока?

– Н-нет!

– Надо купить. С первой же зарплаты! А лучше денег занять и купить сразу! Так оно будет надежнее!

Про «надежнее» – это Светочка поняла. Без бронежилета первой зарплаты можно просто не дождаться. Не дожить.

Светочка замотала головой и пробормотала, чуть не плача:

– Я вам не верю!

Вон как ее проняло! В обычном состоянии да в здравом уме она ни за что не осмелилась бы произнести подобную дерзость.

– Все, спеклась она! – оценил я Светочкино состояние. – Готова к главному!

А директриса в своем кабинете тем временем поднялась из-за стола, запахнула полы пиджака, прикрывая спасительный бронежилет, и сказала решительным тоном, обычно присущим командирам, поднимающим своих бойцов в атаку:

– За мной!

* * *

Пока шли по коридору, директриса вводила Светочку в курс дела.

– Самое главное – не думайте, что это именно вам так не повезло. Класс как класс. Везде дети сейчас одинаковые. Ну, может быть, здесь «золотых» детишек только больше.

– Каких? – уточнила Светочка, едва поспевающая за директрисой.

– «Золотых». Это мы в педколлективе так называем тех, у кого родители при деньгах. Сложный контингент, – честно призналась директриса. – С ними приходится повозиться. Но – ничего, справляемся! – с неожиданным воодушевлением закончила директриса и почему-то криво улыбнулась.

И улыбка у нее была кривая, и воодушевление какое-то фальшивое, и Боярышкина сделала вывод, что «справляемся» – это, наверное, слишком оптимистично и не соответствует действительности.

Прошли по коридору и остановились у ведущей в класс двери. Директриса судорожно вздохнула и сказала срывающимся голосом:

– Значит, так! Главное – решительность! Запомнили? Никого не бояться! Отвага и напор! И если станет совсем туго – скажите им, что позовете физручку!

Директриса рывком распахнула дверь и вошла в класс, как входит в клетку к тиграм не слишком уверенный в правильности своего поступка дрессировщик. Следом за ней и Светочка несмело переступила через порог. Открывшаяся ей картина не могла не произвести впечатления.

Здесь не было выстроившихся ровными рядами столов и аккуратно расставленных стульев. Нет, обычная школьная мебель имелась в наличии, но рассредоточена была в странном порядке, называемом беспорядком: столы сдвинуты вместе и представляют собой несколько обособленных островков, вокруг которых группируются команды по интересам. Одна компания режется в карты, другая что-то бурно обсуждает. Третья (большинство в которой – девчонки) балуется пивком, и практически все нещадно дымят сигаретами. Дым стоял такой, что хоть топор вешай.

У Светочки Боярышкиной глаза сделались совершенно круглыми, и она растерялась, потому что в силу своей педагогической неопытности пока не знала, как в таких вопиющих безобразных случаях должна поступать администрация школы: немедленно исключать злостных нарушителей правил школьной жизни или даже вовсе вызывать милицию и всех поголовно ставить на учет.

Но против Светочкиных ожиданий директриса не только милицию не вызвала и даже попытки не сделала восстановить порядок на контролируемой ею территории, а сказала голосом сладким и даже заискивающим:

– Здравствуйте-е!

И это униженное растягивание директрисой гласных окончательно деморализовало Светочку.

На директрису никто из присутствующих особого внимания не обратил. Как будто это и не директор был, а какая-нибудь уборщица тетя Глаша, по случайности заглянувшая не в ту комнату. Все так же курили. Пили пиво. Кто-то трепался по мобильнику. Это не было похоже на школьный класс. Скорее – закрытый клуб, куда съехались скучающие денди, чтобы обменяться последними новостями, друг на друга посмотреть да и разъехаться вскорости по своим неотложным делам: кто в казино, кто на биржу, а кто в сауну с девочками.

Это и были те самые «золотые» детки, о которых говорила директриса. Мобильные телефоны долларов по семьсот и изысканной небрежности одежда, которой на каждом из детишек было на несколько тысяч долларов.

– Наберусь смелости отвлечь вас на минуточку и представить вашего нового классного руководителя, – по-прежнему заискивающе произнесла директриса и подтолкнула Светочку вперед. – Прошу любить и жаловать!

С этими словами директриса ободряюще улыбнулась деморализованной Светочке и поспешно покинула класс. Это было похоже на паническое бегство. Светочка Боярышкина вдруг очень ясно представила, что чувствует кролик, оставленный в террариуме среди змей. Еще больше она испугалась, обнаружив, что на нее обратили внимание. Вот директриса для этих балбесов – она как пустое место была. А Светочкой – заинтересовались.

– Клевая, – оценил кто-то ломающимся юношеским баском.

– Небось замужем.

– По фигу.

– Ага. Муж – отдельно, половая жизнь – тоже отдельно.

Лицо Светочки залилось алым цветом. На ее реакцию присутствующие не обратили никакого внимания.

– Надо папику сказать, – произнес задумчиво один из недорослей. – Он как раз домработницу ищет.

– У вас же есть.

– Выгнали, – сообщил недоросль. – Залетела.

– Не предохранялась?

– Ага. Папик ее еще когда на работу принимал, предупредил, что резинками он не пользуется. А она не подсуетилась. И когда стало понятно, что папик ее отоварил, выгнал он ее. За нарушение правил техники безопасности, типа.

– А ей по кайфу будет в домработницах, – оценил кто-то лучезарную прелесть Светочкиных перспектив. – Сытно и тепло. Не то, что в школе.

Светочка судорожно вздохнула. Натянула на лицо маску-улыбку и сказала доброжелательным до неправдоподобия голосом:

– Здравствуйте, дорогие мои ребята!

И в классе тотчас повисла пугающая тишина, словно Светочке удалось невозможное и она смогла сильно удивить и озадачить присутствующих. На нее смотрели так, будто знали давно и считали глухонемой, а она вдруг заговорила.

– Прикалывается, – наконец определился кто-то.

– Ага, пургу гонит, – подтвердили из противоположного угла.

И снова стало шумно и бестолково. Но Светочка не собиралась сдаваться.

– Давайте познакомимся, – предложила она с прежней доброжелательностью, давая понять, что обид она не помнит и они еще очень даже могут подружиться.

– Давай! – с готовностью откликнулся ближайший к ней пацаненок, резко приблизился, левой рукой уверенно обхватил Светочкину талию и привлек к себе, и дальнейшее знакомство, по-видимому, предполагало страстный поцелуй и последующее затемнение в кадре, как это обычно бывало в кинолентах тридцатых годов.

Светочка трепыхнулась. Пацаненок прижал ее покрепче. Взгляд у него был серьезный. Светочка запаниковала.

– Немедленно отпусти! – пискнула она. – А не то…

Что «не то» – она сама пока не знала.

– А что тогда? – лениво уточнил малолетний ценитель женской красоты.

– Я физручку позову! – безо всякой надежды на успех, от одного лишь отчаяния, объявила Светочка.

Что-то случилось. Какое-то изменение произошло. Словно вдруг обжигающий холодом ветерок пробежал по классу. Все оцепенели. И только Светочкин ухажер не проникся.

– А че такое? – развязно спросил он.

– Ты отпусти, – дали ему совет. – А то и правда позовет…

– Ну и че?

Все вокруг знали что-то такое, чего не знал он.

– Отпусти! – снова дали ему спасительный совет.

Он не отпустил. Но ослабил захват. Светочка выскользнула и метнулась к двери. Ее никто не преследовал. Она пулей вылетела из класса, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, будто хотела ее удержать. Она даже не сразу заметила стоявших неподалеку директрису и женщину в тренировочном костюме, с судейским свистком на груди и с бейсбольной битой в руке.

– А вот и наш новоиспеченный классный руководитель! – неискренним жизнерадостным голосом объявила директриса. – Ну и как вам первый рабочий день? Справляетесь?

Это было похоже на издевку. Лицо Светочки скривилось, и она заплакала. Плакала беззвучно, только слезы катились по щекам.

– Проблемы? – участливо осведомилась женщина в тренировочном костюме и качнула бейсбольной битой.

– А это наш учитель физкультуры, – спохватилась директриса. – Та самая физручка, о которой я вам говорила. Зовут Мария Степановна.

Это была наша Просто Мария. Я лично просил ее поучаствовать в нашем сегодняшнем розыгрыше. А малолетние сорванцы, доведшие до слез бедную Светочку Боярышкину, были приемными детьми Марии. Такой вот у нас получился семейный подряд.

– Я не могу! – всхлипнула Светочка. – Я не хочу!

– Так! Понятно! – сурово молвила Мария. – Идемте!

Светочка хотела сказать, что она никуда не пойдет и что она вообще увольняется, но сказать ничего не успела, потому что Мария властно взяла ее за руку и решительно вошла в мятежный класс.

Появление Марии для всех присутствующих явно было неприятным сюрпризом.

– Беспредельничаем? – мрачно осведомилась Мария. – Забыли, чем чревато?

Чем чревато, никто, похоже, не забыл. Потому что на Марию смотрели с почти мистическим ужасом.

– Я сейчас выйду, – объявила Мария. – Досчитаю до десяти. Потом вернусь. Если мне что-то не понравится – я каждого второго из вас размажу по стенке. Вы ведь знаете, как это бывает.

Присутствующие, кажется, знали. Страху в их глазах прибавилось.

– Время пошло! – сообщила Мария.

Взяла Светочку за руку, вывела из класса, произнесла вслух скороговоркой:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять!

Распахнула дверь и вошла в класс. Вместе со Светочкой. Если бы они не через ту же самую дверь возвращались, Светочка могла бы подумать, что они в какой-то другой класс вошли. Не в тот, который покинули десять секунд назад. Потому что произошедшие метаморфозы не укладывались в голове. Такого попросту не могло быть.

Столы стояли в идеальном порядке. Куда-то исчезли пивные бутылки и окурки. И даже сигаретный дым волшебным образом куда-то испарился. Зато невесть откуда появились вазы с цветами и портреты классиков литературы, каковых десять секунд назад еще точно не было. За те же десять секунд детишки как-то исхитрились вымыть пол и даже натереть его едва ли не до зеркального блеска, и пол до сих пор был влажным. Но самые кардинальные изменения случились с малолетними башибузуками. За столь короткое время они не только переделали множество полезных дел, но успели еще и подстричься, и переодеться, и теперь являли собой образцовый класс, в котором учатся одни только отличники, победители всех и всяческих олимпиад и спартакиад.

Наблюдавший вместе со мной за происходящим Миша Каратаев, увидев столь необыкновенный фокус, пробормотал потрясенно:

– Женька! Но ведь не может же быть! Как вы это делаете?!

Он не глупый человек, этот Миша Каратаев, и при некотором напряжении мозговых извилин мог бы раскрыть наш секрет и догадаться, каким одним-единственным способом только и можно за десять секунд добиться столь впечатляющих перемен – и потому я ничего не стал ему объяснять и только отмахнулся.

Тем временем в классе действие продолжало стремительно развиваться. Светочка еще не поняла, что такое тут произошло, и тут вдруг наткнулась взглядом на знакомый персонаж.

Это был ее малолетний ухажер, какую-нибудь минуту назад желавший познакомиться со Светочкой поближе. С ним единственным из всей этой компании ничего не произошло. Все вокруг за десять секунд волшебно преобразились и являли собой образец дисциплины и послушания, но только не он. Демонстративно извлек из кармана пачку дорогих сигарет, достал одну и посмотрел на физручку без вызова, а с равнодушным презрением, будто перед ним не взрослый человек был, а какой-нибудь червячок, инфузория-туфелька.

– Убери! – коротко скомандовала Мария и нервно качнула бейсбольной битой.

Малолетний оторвыш спокойно щелкнул зажигалкой.

– Новенький, наверное? – высказала предположение Мария, явно обращаясь с этим вопросом к классу.

И множество детских головок с готовностью синхронно кивнули. Мы эту синхронность накануне долго-долго репетировали, и теперь увиденное произвело впечатление на Светочку.

– Понятно, – сказала Мария. – Что ж, будем новенького нашего к дисциплине приучать.

Она вдруг размахнулась и обрушила бейсбольную биту на стол, за которым сидел подлежавший перевоспитанию пацаненок.

Стол разлетелся в щепы. Мы эту мебель закупили специально для съемок, такую же точно используют киношники, когда им надо отснять ковбойскую драку где-нибудь в салуне на Диком Западе: упавший на такой стол каскадер мгновенно превращает его в груду обломков, деревянным табуретом кого-нибудь бьют по голове, и табурет рассыпается, а голове – хоть бы что, и всегда можно быть уверенным в том, что драка будет выглядеть страшно кровавой и очень зрелищной, и при этом никто не пострадает.

Против ожиданий Светочки, которая и сама испугалась почти до беспамятства, малолетний нарушитель правил школьной жизни и бровью не повел. Он окинул задумчивым взглядом то, что еще недавно было столом, неспешно достал из кармана мобильник, набрал телефонный номер и сказал спокойным голосом:

– Па! Тут непонятки какие-то. Не, ты не нужен. Ты пацанов своих пришли. Из охраны.

Он отключил мобильник, поднял глаза на свою обидчицу, и хотя смотрел он не на Светочку, но даже ей стало от того взгляда нехорошо. Зато Мария нисколько не испугалась.

– Тут некоторым новеньким непонятно, – сказала она, глядя поверх детских голов прямо в глаза присутствующему в виде портрета на противоположной стене Дарвину Чарлзу. – Потапов! Объясни новенькому, как я бью!

– Первый удар – по парте! Второй – по голове! – заученно отчеканил побледневший от обрушившейся на его хрупкие детские плечи ответственности Потапов.

– Правильно, Потапов.

И опять новенький нисколько не испугался. Затянулся сигареткой, исторг из себя дым сердитой шустрой струйкой и процедил сквозь зубы:

– Я тут некоторым объясню… чемпионам по бейсболу типа, блин… что бейсбольную ихнюю площадку враз асфальтом закатают… вместе с чемпионами этими…

Светочка Боярышкина так испугалась, что хотела уже было доложить, что лично она в бейсбол не играет и вообще здесь почти что случайно оказалась, но тут наткнулась взглядом на Марию, увидела выражение суровой решительности на лице несгибаемой физручки и решила на всякий случай ничего не говорить. Лучше уж бегством спасаться. Светочка попятилась к двери. Мария глянула на нее строго. Светочка обездвижела.

А в следующий миг обнаружилось, что уйти она бы все равно не успела. Дверь распахнулась. В класс стремительно вошел маленький коротко стриженный человечек в малиновом пиджаке, какие лет пятнадцать тому назад чрезвычайно уважали переквалифицировавшиеся из фарцовщиков в бизнесмены герои анекдотов про «новых русских» и которые давным-давно повывелись и про них теперь только в сборниках анекдотов можно упоминание найти, как в Красной книге – про вымирающих животных. А тут герой из анекдотов объявился собственной персоной.

– Па! – поморщился оппонент Марии. – Я ж тебе говорил: не лично ты, а охрану пришли типа…

Но анекдотический папаша даже не удостоил отпрыска ответом-разъяснением, а только спросил коротко:

– Кто?!

– Эта вот! – указал на потенциальную жертву малолетний оболтус и затянулся лениво сигареткой.

А папаша, как выяснилось, не один пришел, и в школьный класс следом за ним грозно шагнули два мордоворота из разряда личностей, чьи злобные физиономии добропорядочные граждане с опаской рассматривают на стенде «Их разыскивает милиция».

– Тэк-с! – сказал мафиозный папаша, качнулся с пятки на носок, держа руки в карманах, и при этом глянул на Марию оценивающе, будто решал, прямо тут ее будут убивать или все-таки сначала выведут на школьный двор, чтобы не травмировать психику подрастающего поколения.

На Светочку никто не обращал внимания, и это было хорошо – в противном случае уже хлопнулась бы в обморок, как мне представлялось.

– Проблемы с педагогическим коллективом, бляха-муха, – с ходу уловил суть происходящего папаша. – Значит, будем коллектив менять.

Он даже не взглянул на своих громил, а те и так все сразу поняли. Разом шагнули вперед. Мария и пикнуть не успела, как те двое подхватили ее под руки и подняли над полом сантиметров на семьдесят, намереваясь то ли в окно выбросить, то ли через двери вынести вперед ногами.

– Лучше не надо! – откуда-то из-под потолка сказала Мария. – Вам же хуже будет!

– Хуже не будет, – вякнул папашка. – Одну чувырлу разберем на запчасти, чтобы, бляха-муха, другим в пример типа, и конкретно тему закроем на эту пятилетку.

Тут открылась дверь, и через порог ступил, пригнувшись в проеме, хмурый ликом Оглоедов.

– Мой муж, – сообщила из-под потолка Мария. – Я же вас предупреждала.

Громилы осторожно опустили ее на пол, не дожидаясь ничьей команды. Но спасти их уже не могло ничто. Пускай они даже с Марии пылинки бы стали сдувать.

– Че? Опять родители нервные попались? – осведомился Оглоедов и двинул кадыком.

Сидевший рядом со мной Миша Каратаев восторженно заскулил:

– Щас он их сделает!

В азарт вошел человек.

– Из крутых опять, – тяжело вздохнул Оглоедов и стал похож на человека, которому предстоит выполнить неприятную работу – к ней душа не лежит, но другой за него ее не сделает. – Вот всегда с ними проблемы, с крутыми этими. Возня и неспокойствие.

С этими словами он легко, как надувную куклу, поднял в воздух одного из громил и обрушил его на стол. Бутафорский стол рассыпался в прах. Громила лежал среди обломков неподвижным мешком. Тем же манером Оглоедов схватил в охапку второго незадачливого охранника и проделал с ним точно такой же фокус.

Потрясенный скоротечной расправой над своими охранниками, папаша незадачливого недоросля оцепенел. Мария мстительно смотрела на него из-за оглоедовской спины.

Миша Каратаев поскуливал в ожидании скорой развязки.

– Щас сделает! – бормотал он. – Щас он его сделает!

– У нас тут дисциплина! – рявкнул Оглоедов, и от громовых раскатов его голоса сорвался со стены портрет Чарлза Дарвина. – Чтобы порядок и аккуратность во всем, в смысле!

Школьники тренированно одновременно втянули головы в плечи.

– И хоть крутой ты, хоть тупой – а по струнке будешь ходить, елы-палы! – грохотал не на шутку разошедшийся Оглоедов.

– Наподдай ему! Наподдай! – подсказала из-за оглоедовской спины Мария.

Оглоедов схватил свободный стул и обрушил его на голову белого, как свежекупленная простыня, папашки. Хрысть! Одни обломки от того стула. Папашка свалился на пол. Оглоедов повел окрест безумным взором, схватил стол – ба-бах! И тоже в щепки. Если бы не специальный реквизит да не профессионализм наших актеров-каскадеров – имели бы мы в наличии сейчас три трупа. Не иначе.

Оглоедов побушевал еще некоторое время, круша дорогостоящий реквизит, а потом утомился и немного успокоился. После этого Мария приблизилась к своему недавнему оппоненту. Сняла с отвисшей мальчуковой губы прилипший окурок, спрятала окурок в карман тренировочных штанов и сказала ласково:

– Ты у меня, паразит, отличную оценку по поведению в конце четверти будешь иметь. Твоя классная руководительница еще не то что в класс войдет, а даже из трамвая еще не успеет выйти – а ты ей уже «здрасьте» будешь кричать. Ты у нас будешь немым, а рот откроешь только по команде. Ну! Можешь отвечать!

– Да, – пролепетал мгновенно перевоспитавшийся оболтус. – Так точно!

Только теперь Мария позволила себе вспомнить о присутствии Светочки Боярышкиной.

– Как видите, обстановка не простая, – сказала она. – Но мы справляемся. Вы нас зовите, если что. Поможем.

– Спасибо, – пискнула Светочка каким-то не своим голосом. – Что бы я без вас делала…

– А мы что? А мы всегда готовы! Помочь, в смысле, – весело сказал Оглоедов.

Он и Мария направились к дверям. Школьники провожали их настороженными взглядами. Светочка поспешила вслед своим спасителям, лепеча слова благодарности. Вышли из класса. Светочка прикрыла дверь.

– И ничего не бойтесь! – напутствовала ее Мария.

– Я же и подумать не могла, что в школе сейчас вот так! – прошептала Светочка и показала пугливо на дверь. – Спасибо вам!

Мария и Оглоедов развернулись и пошли прочь. Светочка распахнула дверь, вошла в класс и жалобно пискнула.

Снова не было выстроившихся ровными рядами столов и аккуратно расставленных стульев. Столы сдвинуты вместе и представляют собой несколько обособленных островков, вокруг которых группируются команды по интересам. Одна компания режется в карты, другая что-то бурно обсуждает, третья (большинство в которой – девчонки) балуется пивком, и практически все нещадно дымят сигаретами. И ни малейших следов присутствия малиново-пиджачного папаши и его громил-охранников, только что поверженных Оглоедовым.

– Женька! – взвыл окончательно растерявшийся Миша Каратаев. – Как вы это сделали?!

– Я тебе потом как-нибудь объясню, – пообещал я, поднимаясь из-за монитора. – А сейчас мне надо Боярышкину спасать. Если она меня немедленно не увидит и не поймет, что это был розыгрыш, – у нее, как пить дать, крыша поедет и я потом всю жизнь себя за это буду казнить.

* * *

Ничего страшного со Светочкой не случилось. Повсхлипывала на радостях, лепеча что-то про то, что как же хорошо, что это розыгрыш был, а не по-настоящему. Я совершенно был с ней согласен, о чем тотчас же ей и поведал. Светочка улыбалась благодарно и смотрела на меня, как на спасителя. Кажется, она готова была меня расцеловать, да только не решалась.

Мария светилась от гордости, каковую она пыталась сдержать, но получалось это у нее не очень-то.

– Отлично у вас получилось, – оценил я. – И ребятишки ваши отработали на «отлично».

Вот тут Мария разулыбалась, как будто кто-то взял ее за уголки губ и резко потянул – и на лице нарисовалась безразмерная блаженная улыбка.

Я был рад не меньше Марии. Ей сейчас нужны были деньги на прокорм многочисленного семейства, а денег не было, потому что Сабадаев сидел в следственном изоляторе и по этой причине финансовый ручеек иссяк, и я хотел помочь Марии пережить смутные времена. Часто вовремя дать человеку возможность заработать – это его спасти. Я сейчас и Марию спасал, и ее приемных детей.

Пришел Оглоедов.

– Евгений Иванович, – сказал он. – Я еще сегодня вам буду нужен?

– Спешишь? Отпускаю, – ответил я и тут заметил неподалеку переминающегося с ноги на ногу Мишу Каратаева.

У него был такой отсутствующий вид, и он так старательно смотрел куда-то в сторону, что никаких сомнений не оставалось: снова Каратаев что-то задумал и Оглоедова надо спасать.

– Ты с Каратаевым куда-то намылился? – проявил я бдительность. – Не пущу!

– Женька! – тотчас же перестал валять ваньку Каратаев. – Он же взрослый человек! Он сам решает…

– Не пущу! – взвился я. – Ни за какие коврижки! Хватит мне Магометыча! И братьев Мухановых тоже!

– Тут никакой опасности, – заканючил Миша. – Мы только туда и обратно!

– Без Оглоедова! – упорствовал я.

– Он мне нужен.

– Зачем?

Миша замялся.

– Не пущу! – рубанул я рукой воздух.

– Я скажу! – всполошился Каратаев. – Мне твой Оглоедов нужен для солидности. Будто он у меня охранником…

– Так там опасно? – осенило меня.

– Нет-нет! – затараторил Каратаев. – Это в чистом виде показуха, Женька! Ну я вроде как бизнесмен, а Оглоедов у меня в телохранителях.

– На разборки едешь? Бандюки тебе стрелку забили?

– Ну какие бандюки, Женька! Это изобретатель один…

– Изобретатель?! – изумился я.

– Ну! Понимаешь, я тут хмыря одного откопал – ну чисто Эдисон. Наизобретал кучу всего. Это он так говорит. А сейчас вот водку изобрел.

– То есть как – водку? – не понял я. – А что – не изобретена еще разве?

Был я как раз накануне в ликероводочном отделе. Вроде бы водки там – хоть залейся.

– Он особую какую-то изобрел, – сказал Миша. – Как-то по-особенному она вставляет.

– Как?

– Я не знаю. То есть знаю, но не скажу. Я хочу сначала сам посмотреть. Я репортаж хочу сделать про этого чудика. Сказал ему, что бизнесмен и что могу купить у него права на эту водку. За десять миллионов.

– Миллионов – чего?

– Долларов. Теперь ты представляешь себе этого Кулибина? Хмырь хмырем, а на десять «лимонов» рот разинул. Сюжет я отсниму классный. У меня сегодня первый контакт. Встреча, в смысле. Но только мне твой Оглоедов нужен – для солидности. У кого такие охранники бывают? Только у людей, которые способны без напряга выложить десять миллионов долларов. Выручай, Женька! А иначе хмырь тот не поверит.

Я заглянул Оглоедову в глаза и спросил просто:

– Пойдешь с ним?

– Пойду, – пожал плечами Оглоедов.

Такой человек. Безотказный.

– Но обещай, – попросил я, – что при малейшей опасности… когда даже еще ничего происходить не будет… еще ты только заподозришь что-то неладное… Ты сразу разворачиваешься и уходишь!

– Хорошо, – кивнул Оглоедов.

– И смотри! – погрозил я пальцем Каратаеву. – Если с ним хоть что-то случится…

– Женька! Да как ты можешь! – закатил глаза Миша. – Да ты же меня знаешь!

В том-то и дело, что знаю. Я демонстративно вздохнул.

* * *

Оглоедов и Миша Каратаев приехали в назначенное место. Молодежный развлекательный центр. Было слышно, как где-то в недрах здания, здорово смахивающего на бывший заводской цех, грохочет музыка. Стоящие на входе хмурые охранники Мишу и его «телохранителя» внутрь не впустили.

– Куда? – развязно произнес громко чавкающий жевательной резинкой охранник и встал на пути непрошеных гостей.

– Нам надо, – с готовностью сообщил Миша.

– А нам не надо, – ответил охранник.

Но до разбирательства дело не дошло. Потому что из дверей вдруг выскользнул крайне рассеянного вида человечек, в котором Оглоедов моментально распознал Мишиного знакомца, потому что так и только так должен выглядеть настоящий изобретатель: взгляд задумчив и будто обращен в себя, волосы всклокочены, из нагрудного кармана рубашки торчит огрызок карандаша, из кармана брюк – штангенциркуль, и во всем облике угадываются признаки легкого безумия. Человечек вовсе не Мишу шел встречать, а спешил по каким-то своим делам, и он пронесся бы мимо неуловимой кометой, если бы Миша не схватил его за рукав.

Только теперь человечек обнаружил Мишино присутствие, сфокусировал на Каратаеве свой взгляд, признал гостя и произнес скороговоркой:

– Помню – водка – десять миллионов – купить хотите.

– Хочу, – проникновенно сказал Миша.

Он смотрел на собеседника таким честным взглядом, будто упомянутые десять миллионов лежали у Миши в кармане и проблема была только в том, чтобы передать эти деньги талантливому самородку-изобретателю в каком-нибудь укромном месте, где им никто мешать не будет.

– Идемте! – решительно сказал изобретатель и увлек Мишу за собой мимо вмиг потерявшего к Мише интерес охранника.

Добросовестный Оглоедов направился следом.

Внутри действительно обнаружилась шумная дискотека, но изобретатель повел своих спутников вниз по плохо освещенным лестницам, и очень скоро они оказались где-то в подвале, как раз под танцующими тинейджерами. Миша Каратаев нервничал. Этот подвал совсем не казался ему местом, где можно решать судьбу десяти миллионов долларов, пускай даже этих долларов у Миши и не было.

– Послушайте… э-э… уважаемый, – начал было Каратаев, которого как раз посетила мысль о том, что очень даже зря, возможно, он сюда пришел сегодня, но тут изобретатель распахнул неряшливо покрашенную дверь какой-то каморки и сказал:

– Прошу!

Отступать был поздно. Миша шагнул через порог. Верный Оглоедов проследовал за ним.

Здесь была мастерская, где творил гений изобретательского дела. Колбочки-реторточки-верстачки-приборчики. Все то, что стороннему человеку кажется сваленным в чулане хламом, а для владельца всех этих бесполезных на первый взгляд вещиц представляет безусловную ценность.

– Деньги при вас? – спросил изобретатель отрывисто.

Этот простой вопрос поставил Мишу Каратаева в тупик. Десяти миллионов долларов именно сейчас по какой-то нелепой случайности при нем не оказалось, но он не знал, как об этом сказать собеседнику.

– Э-э-э, – протянул Миша.

– Не принесли? – оскорбился водочный создатель.

– Нет, – не стал юлить Миша.

– Да как же так! – еще больше оскорбился изобретатель.

– Нужны гарантии, – брякнул Миша наугад.

– В смысле? – приподнял бровь собеседник.

– Предъявите, так сказать, товар, – нащупывал Миша верную тропку в болоте этого странного разговора.

– Вы что – мне не верите?! – наконец осенило изобретателя, и он приобрел вид такой оскорбленный, будто его только что обвинили во всех смертных грехах сразу.

– Верю! – вкрадчиво сказал Миша. – Верю! Но и вы меня должны понять! Деньги-то немалые! Вы, как умный человек, наверняка это понимаете!

Про умного человека – это он хорошо сказал. Правильно. Изобретатель приосанился и произнес раздумчиво:

– М-да-а-а…

– И ваш, так сказать, товар… пускай и не товар даже, а опытный образец… так его назовем, – продолжал дожимать собеседника Миша, – хотелось бы увидеть и оценить, так сказать, органолептически…

Изобретатель воззрился на Мишу и смотрел, не мигая.

– В действии, так сказать, оценить, – пояснил Каратаев.

– Попробовать, что ли?

– Ну да! – воспрял Миша. – Именно так! Попробовать! Чтобы лично убедиться, так сказать, в исключительных свойствах тестируемого напитка. Вы ведь говорили, что у вас особенная какая-то водочка. Да?

– Ага, – с тихой гордостью подтвердил изобретатель.

– А особенность в чем заключается? – спросил Миша и требовательно заглянул собеседнику в глаза.

– Вставляет! Я ж вам говорил!

– Я помню, – мягко сказал Миша. – Но любая водка… э-э… вставляет, как вы изволили выразиться.

– Не-е-ет, – покачал головой водочный Кулибин. – Моя вставляет по-особенному.

– Хотелось бы убедиться! – быстро произнес Миша.

Изобретатель вздохнул, почесал затылок, приведя свою нелепую прическу в еще больший беспорядок, и сказал решительно:

– Будем пробовать!

В его каморке была еще одна дверь. За дверью, когда ее открыл изобретатель, обнаружилась довольно большая комната: там был и шкаф, старый продавленный диван, пара стульев, стол, старомодная жестяная люстра под потолком, а посреди комнаты – кульман с прикрепленным на чертежной доске листом ватмана, и на том листе миловидная женщина чертила какой-то очень сложный агрегат.

– Глаша! – сказал изобретатель женщине. – У нас еще продукт остался?

– Остался, – ответила миловидная женщина красиво-певуче. – Вот там, в шкафчике.

Миша и Оглоедов видели, как изобретатель открыл дверь шкафа и взял на полке поллитровку и еще две бутылки, точно такие же там на полке остались. Изобретатель вернулся к гостям, аккуратно прикрыл за собой дверь, после чего поставил бутылку с абсолютно прозрачной жидкостью на верстак и сказал с гордостью:

– Вот!

Бутылка как бутылка. Не очень даже чистая. Закрыта пробкой, сделанной из свернутого куска газеты. Миша Каратаев хотел было сказать, что слишком уж непрезентабельно выглядит товар стоимостью в десять миллионов, но промолчал, и это было к лучшему, наверное.

Изобретатель тем временем извлек откуда-то из-под верстака корку полузасохшего хлеба и две небольшие луковицы, посмотрел на гостей и сказал вопросительно:

– Начнем?

Миша растерянно крякнул.

– Понял! – сказал догадливый изобретатель водки, и откуда-то из-под верстака тотчас были извлечены три пластмассовых стаканчика, бывших, судя по их внешнему виду, в употреблении неоднократно.

И снова некуда было отступать.

– Наливайте! – благосклонно кивнул Миша.

Забулькала разливаемая по стаканам жидкость. По каморке поплыл пугающе сивушный смрад. Миша и Оглоедов переглянулись. Не заметивший их сомнений хозяин произнес с воодушевлением:

– Ох и удивитесь вы сейчас!

Миша взял стакан в руку, но пить не торопился.

– Ну что же! – сказал хозяин. – За все, что было, есть и будет!

С этими словами он одним махом выпил водку и воззрился на своих нечаянных собутыльников. Под его взглядом Миша дрогнул.

– Ну, будем! – сказал он хрипло.

Зажмурился и выпил. Мерзость была первостатейная. Миша закашлялся.

– Ага! Пробирает! – сказал изобретатель восторженно. – Щас вставит!

Он с интересом смотрел на Мишу, ожидая, по-видимому, когда же на того наконец снизойдет настоящая благодать. Миша откашлялся. Благодать, кажется, не снисходила.

– Ну как? – не выдержал изобретатель.

– Никак, – не очень искренне ответил Миша.

То есть он хотел сказать, что дрянь редкая и отравиться можно запросто, но не сказал, наступив, можно сказать, на горло собственной песне.

– А это очень даже все понятно! – засуетился изобретатель и снова плеснул водку в стаканы. – Еще по маленькой – и тогда наступит полный коммунизм!

– Не-е, я не буду, – попытался отбояриться Миша.

Зря он так. Сказал, не подумав.

– Хорошо! – оскорбился изобретатель. – Я очень даже вас понимаю! Передумали! Не смею вас задерживать! До свидания! До новых встреч в эфире! И чтоб я больше вас тут никогда не видел!

– Ну зачем же так? – всполошился Каратаев. – Или вы меня неправильно поняли, или что-то я не так сказал! Я к тому, что мы продолжим! Ну, не вставило мне! Значит, нужно повторить! Ведь повторим? – обернулся Миша к Оглоедову.

– Ага, – согласно кивнул тот. – А то я что-то не распробовал. Изюминки не уловил.

– Вот! Изюминки! – поддержал Каратаев. – Наливай! – сказал он, забыв, что уже давно налито.

Изобретатель кивнул на стаканы. Миша придал своему лицу восторженное выражение. Получилось совсем не искренно, но изобретатель этого не заметил, поскольку как раз в этот момент его осенило.

– Тут ведь надо не только органолептически, – сказал он. – А еще и психоэмоционально.

Щелк! Выключил свет.

– Зачем?! – вырвалось у Миши.

– Ща! – дохнул сивушным смрадом наследник Менделеева. – Ща все будет! Ты пей! Только до дна! Чтобы с гарантией!

– С какой гарантией? – заосторожничал Миша.

– Да ты увидишь! А я тебе щас дверку вот эту открою, – ответил изобретатель и пошел в темноте туда, где угадывался подсвеченный с противоположной стороны контур двери. – Ну? Выпил?

– Ага, – подтвердил Миша и закашлялся.

– Ну, гляди, – сказал изобретатель ласково и распахнул дверь.

– Ой! – испуганно вякнул нетрезвый Миша. – Это чего такое?

Уже знакомая Мише смежная комната имела пугающе незнакомый вид. Вроде бы все то же самое, но теперь там было два шкафа, два старых продавленных дивана, две пары стульев, два стола и две старомодных жестяных люстры под потолком, а еще посреди комнаты стояли два кульмана с прикрепленными на чертежных досках листами ватмана, и на тех листах две абсолютно одинаковые женщины чертили какие-то очень сложные агрегаты.

– Ой! – снова сказал Миша.

– Вставило! – восхищенно взвизгнул изобретатель. – Я же говорил! Вот это хорошо! Вот это здорово! Щас мы еще по маленькой…

Он закрыл дверь, и снова наступила пугающая темнота.

– Откройте! – взмолился Миша. – Ну не верю я! Ну с глазами у меня это что-то!

Снова распахнулась дверь.

– Уф-ф! – облегченно выдохнул Миша. – О-хо-хо!

И шкаф был один. И все другие предметы интерьера. И главное – женщина тоже была в единственном экземпляре. Сидела себе спокойненько и чертила.

– А я уже испугался, что у меня крыша поехала, – признался Миша.

– Отпустило, значит? – сказал раздосадованный изобретатель. – Крепкий у вас организм, значитца. Тут одной поллитрой не обойдемся.

Прошел в соседнюю комнату, открыл дверцу шкафа, взял одну из двух поллитровок, вернулся к своим собутыльникам, плотно прикрыв за собой дверь.

– Свет! – потребовал Миша.

Изобретатель послушно щелкнул выключателем. При свете засиженной мухами лампочки Миша увидел лицо Оглоедова, и выражение того лица ему совсем не понравилось. Удивленным выглядел Оглоедов. И даже будто бы растерянным.

– Ты хочешь сказать, что тоже видел? – недоверчиво осведомился Миша.

– Да, – стыдливо признался Оглоедов и покраснел.

– Но ведь врешь! – начал заводиться Миша.

– Не вру!

– Ладно! Что ты видел?

– Их там было двое.

– Кого?

– Всех. И женщин две, и досок чертежных две, и даже ламп на потолке – тоже.

– Но ведь чепуха все это! – капризно сказал Миша.

– Может, оно, конечно, и чепуха, – осторожно отвечал на это Оглоедов. – А то, что видел, – это факт!

– Я вам все сейчас объясню, – вмешался в эту нервную беседу изобретатель, деловито разливая водку по стаканам. – Мы сейчас подступились к главному: в чем, так сказать, суть сделанного открытия. А суть, дорогие вы мои участники исторического эксперимента, вот в чем…

Он умолк и посмотрел гордо на своих собутыльников, согласившихся на время стать подопытными кроликами.

Каратаев и Оглоедов ждали, изобретатель смотрел на них со счастливой улыбкой. Пауза затягивалась. Миша не выдержал.

– Так в чем суть? – поторопил он с ответом собеседника.

– А суть в том, – окончательно расцвел тот, – что – вставляет! Новые, так сказать, ощущения. Большое будущее у этого продукта!

И изобретатель ласково похлопал по запыленной бутылке.

Но Миша не хотел сдаваться. Потому что признаться в том, что в глазах начинает двоиться после двух стограммовых стаканов водки, – это сразу крест поставить на своей журналистской репутации. Миша по собственному опыту знал, что лично он начинает испытывать некоторый дискомфорт где-то на излете второй поллитры. Обычная норма телевизионного репортера.

– Открой-ка дверь! – потребовал он.

Изобретатель послушно прошлепал по замызганному полу и распахнул дверь. Один шкаф. Один стол. Одна женщина.

– Закрывай! – скомандовал Миша.

Дверь захлопнулась.

– Наливай!

– Налито! – с готовностью доложил изобретатель.

– Свет гаси!

Миша залпом выпил вонючую жидкость и скомандовал:

– Открывай!

Дверь распахнулась. Два дивана. Два шкафа. Две лампы. Два кульмана. Две женщины.

– Бред! – взвыл Миша и яростно потер глаза.

– Вставляет! – восхитился изобретатель. – Проняло! Я ж говорил!

– Закрывай! – потребовал Миша, чуть не плача. – Свет давай!

Захлопнулась дверь, вспыхнул свет. Рядом с Мишей сидел Оглоедов – в количестве одного экземпляра. И изобретатель тоже был один.

– Та-а-ак! – осенило Мишу. – Вас-то я вижу в единственном экземпляре! Значит – что? Значит, имеет место надувательство!

– Как же так – надувательство?! – всполошился изобретатель.

– Молчать! – оборвал его Миша, уже заподозривший банальный и циничный обман. – А ну, наливай!

– Нет, вы погодите, любезный, – нахмурился оскорбленный в лучших чувствах изобретатель. – В вас я вижу недоверие и совсем не вижу восторга. Так?

– Так! – мстительно подтвердил Миша.

– То есть вы считаете, что от моего изобретения нет никакого народнохозяйственного эффекта, а есть лишь профанация и одни только убытки.

– Ну, про убытки я ничего не говорил, – доброжелательно сообщил Миша, давая понять, что все остальное его собеседник понял правильно и выводы сделал верные.

– Понятно, – окончательно оскорбился потомок Менделеева. – Знал я, что не надо бы мне с олигархами всякими дело иметь, а лучше уж сразу к президенту нашему и в Совет Федерации обращаться за помощью в продвижении, значит, продукта и дальнейшего роста экономики, в смысле.

– Ага, – подтвердил Миша. – Прямо к президенту и дуйте. Заждался он вас, я чувствую.

– А вот напрасно вы интереса государственного не видите! – еще больше оскорбился изобретатель. – Тут огромный эффект для нашей экономики, если разобраться! И президент наш не может не оценить, я так понимаю. Вот вы газеты читаете? О чем наш Госкомстат в газетах рапортует? Что ВВП наш… экономика, в смысле… что выросло это, допустим, на пять процентов. Ну, цифра это такая общеупотребительная – пять процентов. Меньше нельзя, потому как президент этого не простит и будет нахлобучка. А больше написать совестно, потому что в нашей экономике рост в десять процентов – это уже научная фантастика, а вовсе никакая не статистика. Теперь к моему изобретению перейдем. Ведь тут сразу, без приписок, можно стопроцентный рост заявить!

– Не многовато? – участливо осведомился Миша, и в этой его участливости легко угадывалась почти ничем не прикрытая издевка.

Но изобретателя уже понесло.

– Вот смотрите! – воодушевился он. – Что такое сто процентов роста? Это была, допустим, одна буханка хлеба, а стало сразу две. Улавливаете?

– Не совсем, – признался Миша, которого постепенно стала пробирать экспериментальная водка.

Дрянь эта водка была, конечно, первостатейная, обжигала сильно, да и запах опять же. А все-таки градусы, оговоренные ГОСТами, присутствовали, и в силу этого обстоятельства в голове у Миши Каратаева уже поднялся легкий шум.

– Ну вот смотрите, – терпеливо продолжал свою лекцию изобретатель. – Допустим, наш электорат принимает на грудь пол-литра моей водочки, и у электората этого в доме становится сразу два холодильника, два телевизора и двое часов с кукушкой. Вдвое лучше он сразу жить стал! Улавливаете? А тут ему еще, может быть, пенсию на дом приносят. Две тыщи и без всяких вычетов. Это в прошлом месяце у него так было, к примеру. А сегодня – глядь! – четыре тыщи! Водка подействовала! И вот он пересчитывает, допустим, это так кстати свалившееся на него богатство и решает быстренько в магазин за колбасой слетать. В честь получения повышенной пенсии то есть. Выходит он на улицу. Мамочки мои! То через дорогу дом один стоял, а сегодня на его месте уже целых два! Растет, в общем, благосостояние. И строительный комплекс не дремлет, старается для людей. Тут трамвай подходит. То и одного, бывало, не дождешься, а тут их сразу два. Ну, электорат в любой из них заходит по своему выбору, радуясь тому, что транспортное сообщение с каждым днем улучшается, и в приподнятом настроении едет в свой любимый колбасный магазин. Ну, магазинов, ясное дело, теперь тоже сразу два. И в каждом товаров в два раза больше и продавцов – тоже в два раза, и вот тут сразу видна забота о благе покупателя, и понятно уже, что у нас все для людей. И всем уже хорошо. Электорату – двойная зарплата и пенсия. Президенту – народная любовь, рейтинг и второй президентский срок. Мне – письменная благодарность президента. И всем хорошо!

– М-да, – сказал Миша и посмотрел на Оглоедова задумчиво.

Что-то такое Каратаев замыслил, но еще не время было карты раскрывать.

– Давай-ка мы еще разок попробуем, – предложил он изобретателю. – Открой-ка дверь, дай я еще разок на дамочку эту вашу взгляну!

А сам уже наливал в свой стакан чудо-водку.

Изобретатель распахнул дверь.

Один шкаф. Один стол. Одна женщина.

– Оч-чень хорошо! – удовлетворенно оценил Миша. – Закрывай!

Залпом выпил водку и выпалил:

– Открывай!

Две секунды всего прошло. Или три. Не больше.

Изобретатель снова распахнул дверь, не забыв при этом щелкнуть выключателем.

– Понятно! – зло пропел Миша.

Два шкафа. Два стула. Две женщины. Миша рванулся к освещенному проему, но изобретатель с завидной поспешностью захлопнул дверь перед самым Мишиным носом. Каратаев врезался в филенчатую дверь и опрокинулся на пол.

Вспыхнул свет. Изобретатель метнулся к Мише, причитая:

– Ушибся, наверное! Да куда же это вы так спешно-то!

Но Мише ничья помощь не была нужна. Он рвался к двери. Изобретатель вцепился в него мертвой хваткой.

– Пусти! – бесновался Миша. – Я все понял! Щас я тебе этот фокус разоблачу!

Но разоблачить не получилось. Потому что изобретатель-фокусник держал его крепко. Побесновавшись и утомившись, Миша затих. Только дышал тяжело.

– Ну? Ты понял? – спросил он Оглоедова.

– Вы про что?

– Про вставлялово это. Как он это делает – ты понял?

Оглоедов услужливо изобразил работу мысли, но потерпел фиаско и вынужден был признать, что нет, не понял ничего. Миша стряхнул с себя изобретателя.

– Я понял, почему он меня туда не пускает, – сказал он Оглоедову. – Это чтобы я его конструкции не увидел. Тут ведь самая большая сложность – очень быстро сделать так, чтобы всех предметов стало ровно вдвое больше. Правильно?

– Допустим, – неуверенно ответствовал Оглоедов.

– Да не «допустим», а так оно и есть! – осерчал Миша. – Невозможно за три секунды шкаф еще один занести, диван, лампу под потолком повесить! Да еще и бабу эту с ее чертежом! Не-воз-мож-но! Но – по отдельности только! Значит – что? Значит, все сразу надо одним махом сделать! Понял?

– Нет, – заскорбел Оглоедов.

– Ну что же ты за человек такой тяжелый! – обозлился Миша. – Ты в театре когда-нибудь был?

– В смысле?

– О, господи! В театре! Билет – купить, в театр – пойти, спектакль – смотреть! Спектакль ты смотрел когда-нибудь?

– А-а. Это – да. Смотрел.

– Вот! – воодушевился Миша. – Там еще иногда бывает… не во всех спектаклях, конечно… но ты мог видеть… Там на сцене такой круг поворотный в полу. Вот стоят декорации, к примеру: березки там всякие, елочки разные. Одним словом – лес! А потом круг этот поворачивается, березки уезжают, а вместо них на сцене уже комод, пианино и камин, и действие уже как бы в доме происходит, а не в лесу! Ну? Ты понял?

– Это что же – и тут у него тоже круг? – недоверчиво осведомился Оглоедов.

– Да!

– И крутится? – еще больше засомневался Оглоедов.

– Да!

– А шкафы откуда же берутся?

– Тьфу ты, господи! Да приезжают они! Вот открыл этот Кулибин дверь, показал нам интерьер на секундочку, а там один шкаф, один стол… Всего по одному, в общем, в этой комнатке. Потом он дверь закрыл, круг повернулся на девяносто градусов, эта комнатка уехала, другая приехала, и теперь уже за дверью – два шкафа, два стола, два кульмана… Теперь ты понял?

– Ага, – кивнул Оглоедов, но лицо его до сих пор сохраняло озадаченное выражение. – Это я понял, что два кульмана. И про столы понял. И про два шкафа тоже, тут вы даже не сомневайтесь. С мебелью мне уже все ясно. А вот с женщинами-то как? – и он посмотрел на Мишу преданным взором.

– С какими женщинами?

– С теми, которые вместе с мебелью. Две одинаковые – это он как делает?

– Близнецы! – сказал снисходительным тоном Миша Каратаев и посмотрел на Оглоедова так, как обычно взрослые люди смотрят на неразумных детей. – Это женщины-близняшки.

– Я все равно не понял, – признался Оглоедов и сам устыдился собственной непонятливости.

– Ну чего ты не понял? – вздохнул Миша.

– Вот повернулся круг. Приехали эти женщины. Две. А одна ведь уехала. И уже получается, что их три.

– Как это три? – забеспокоился Миша, еще не понявший всего до конца, но уже догадавшийся, что чего-то очень важного он в своих умозаключениях не учел и это важное все его умозаключения обратило в прах.

– Один шкаф! Один стол! И одна женщина! – сказал с отчаянием Оглоедов. – В комнате! Потом эта комната уезжает целиком, а другая приезжает! И там уже два стола, два шкафа и женщины тоже две! Одна плюс две – это три! Или я опять что-то неправильно понимаю?

– Трое близняшек, – пробормотал Миша Каратаев. – Так разве бывает?

Он выглядел обескураженным.

– Не бывает, – печально подтвердил Оглоедов.

Лицо такое было – вот-вот заплачет. Только что Миша все ему так хорошо объяснил, а оказалось – нестыковочка.

Каратаевский взгляд поблуждал по комнате, наткнулся на изобретателя и замер на нем.

– Скажи, Менделеев, – почему-то шепотом произнес пребывающий в растерянности Миша. – Ведь получается, что вставляет твоя водка? А?

– Вставляет! – ответил собеседник ласково.

– Ну, открывай, – обреченно предложил Миша.

– Бутылку еще одну?

– Дверь! – тяжело вздохнул Миша. – Я еще раз убедиться хочу…

Наш доморощенный Менделеев распахнул дверь. За дверью стоял я.

– Мы рады приветствовать вас в нашей передаче «Вот так история!», – сказал я.

Что дословно сказал Миша Каратаев, вы никогда не узнаете. Подобные языковые конструкции мы из самых лучших побуждений при монтаже передачи всегда заменяем писком. Когда Миша отвел душу и отговорился, я покаянно произнес:

– Ты прости нас, Миша. Так надо было. Это мы со Светкой как-то заспорили. Она говорит – умрет скоро наша передача, потому что никто не будет на розыгрыши поддаваться. А я говорю – не умрет, потому что разыграть можно любого, хоть даже тебя, Миш.

– Вы же уже разыграли раз!

– А Светка говорит: второй раз не получится. А я говорю…

– Получится! – с готовностью подтвердил Миша. – И второй, и пятый, и десятый! Об одном прошу: вы больше на мне эти свои дурацкие эксперименты не ставьте! У меня крыша едет. Это я на первый взгляд только такой пробивной, циничный и наглый. А на самом деле я жутко доверчивый и впечатлительный.

Вы нашего Мишу по телевизору когда-нибудь видели? Можно ли поверить, что его можно хоть чем-нибудь так сильно пронять?

– Миша! – сказал я. – Ничего обещать не могу. Если Светка снова скажет…

* * *

Мы ехали в машине втроем: я, Светлана и Каратаев.

– Ты пойми, Миш, – втолковывала Светлана. – Ты у нас как лакмусовая бумажка теперь будешь. Если нам тебя, человека опытного, телевизионщика до мозга костей, да еще и нами же предупрежденного, тем не менее будет удаваться разыгрывать время от времени – значит, все нормально с нашей передачей и с нашими розыгрышами.

– Я не очень хочу… чтобы я как бумажка, – отнекивался Миша с вялой обреченностью человека, который уже понял, что от его желания тут мало что зависит.

– Так надо, Миша, – ласково отвечала Светлана, и от этой ее ласковости Каратаев все больше мрачнел.

Но Каратаев не был бы самим собой, если бы даже из этой безнадежной для себя ситуации не вытянул бы чего-нибудь полезного.

– Но тогда вы должны в фильме поучаствовать, – осенило вдруг его.

– В каком таком фильме? – насторожились мы со Светланой одновременно.

– В документальном. Я про жуликов этих, из пирамиды, сделаю фильм. Потому что актуально это – раз. Народ ведь до сих пор на дурняка разбогатеть хочет. Потом – сам по себе материал интересен. Это два. Ну и загадка тут есть, тайна.

– Я про тайну не понял, – признался я.

– Ну как же! – воодушевился Миша. – Сабадаев в тюрьме. Бандитов его схватили. Пирамида рухнула. А победа все равно не абсолютная. Да и не победа это вовсе. Потому что не смогли найти того, кто был символом той, еще первой, пирамиды. Магистра не нашли. Он исчез. И очень скоро он превратится в миф. Будет такая легенда красивая. И немножко страшная. Жутковатая даже. Будут рассказывать душераздирающие истории про таинственного Магистра, лица которого никто не видел, который облапошил полстраны, а потом исчез с награбленными миллиардами.

Мы со Светланой переглянулись. Я засмеялся.

– Ты зря смеешься, – нахмурился Миша.

– Никакой легенды не будет, – сообщил я. – Ты помнишь Георгия? Того алкоголика, который прятался в пансионате на пару с Сабадаевым и который так необдуманно взял в заложники детей Марии?

Миша смотрел на меня потрясенно. Я наслаждался произведенным эффектом.

– Не может быть! – пробормотал Каратаев. – Этот Георгий – он и есть Магистр?!

– Да. Сабадаев взял его в дело, потому что у Гоши очень хорошо получалось истерики со сцены закатывать. Умел он зал заводить. Так что загадки никакой в твоем фильме не будет.

– Ну и пускай! Зато у меня будет Магистр! – сказал Миша, и лицо у него сделалось совершенно счастливое. – Значит, так! Он у кого сейчас? У Мартынова твоего?..

– Э-э, нет! – всполошился я, прозрев направление течения Мишиных мыслей. – С Мартыновым я ни о каком интервью с Гошей договариваться не буду!

– Женька! – привычно заканючил Каратаев.

– Нет! – твердо сказал я. – Никакого Гоши! Никакого Сабадаева! Никакой пирамиды! Все! Забыли! Навсегда! Потому что там одни только неприятности! Только про Марию помню! И про ее детишек!

– А что там такое с Марией? – озаботился Каратаев.

– Работают они теперь у нас, – сказал я. – В розыгрышах участвуют. То есть относительно честным способом зарабатывают себе на хлеб.

– С маслом! – добавила Светлана.

– На хлеб! – не стал я обещать лишнего.

– С маслом! – проявила неуступчивость Светлана.

– Хорошо, с маслом. Мне не жалко. Заработал – получи.

Content

Владимир Гриньков, Валерий Гриньков
Баксы для Магистра