Наоми Френкель

Дом Леви

первый роман трилогии

Саул и Иоанна

перевод с иврита Эфраима Бауха

О Наоми Френкель, классике ивритской литературы

Наоми Френкель (1920-2009) родилась в Германии, в ассимилированной еврейской семье, предки которой были изгнаны из Испании. В 1934 году, с приходом нацистов к власти, семья эмигрировала в Палестину.

Наоми воспитывалась в иерусалимском учебном центре-усадьбе Рахели Янаит Бен-Цви, жены второго президента Израиля. Оттуда, вместе с группой молодежи, влилась в кибуц Бейт-Альфа в Изреельской долине, где жила и трудилась до 1982 года. Затем переехала в поселение Кирьят-Арба, рядом с Хевроном.

Известность пришла к ней с публикацией первого романа исторической трилогии «Саул и Иоанна». Роман «Дом Леви» вышел в 1956 году и удостоился премии Рупина. Второй части – «Смерть отца», вышедшей в 1962 году, присуждена была премия Усышкина, а третьей части «Сыновья» в 1967 году – премия главы правительства.

Наоми была редактором «Дневника» знаменитого героя войны за Независимость Меира Хар-Циона, которого Моше Даян назвал самым великим еврейским солдатом с древних времен. Ее комментарии к «Дневнику» вызвали большой общественный интерес.

В 1969 году она мобилизовалась в подразделение морских коммандос и прослужила в военно-морских силах Израиля семь лет. В эти же годы вышли в свет ее книги «Ваш дядя и друг Соломон» (1972), «Юноша вырос на берегах Аси» (1976), «Рахель и зрачок» (для детей, 1975).

После окончания войны Судного дня она записала и отредактировала краткий отчет обсуждения итогов войны в штабе военно-морских сил (800 страниц), который по сегодняшний день не разрешен к публикации.

После выхода в свет продолжения романа «Ваш дядя и друг Соломон» – романа «Дикий цветок», Наоми переехала в поселение Кирьят-Арба, где написала два исторических романа – «Баркаи» (1999) и «Мул» (2003).

За большой вклад в ивритскую литературу Наоми Френкель удостоена престижной премии Ньюмена за 2005 год.

Перевод ее дилогии «Ваш дядя и друг Соломон» и «Дикий цветок» на русский язык является значительным событием в культурной жизни нашей страны.

Трилогия «Саул и Иоанна» вошла в классику современной ивритской литературы. Первый роман трилогии «Дом Леви» сразу же после выхода в свет стал бестселлером.

Романы повествуют о Германии накануне прихода Гитлера к власти. Автор передает атмосферу в среде ассимилирующегося немецкого еврейства, касаясь различных еврейских общин Европы в преддверии Катастрофы.

Роман вызвал бурную реакцию в литературной среде совсем еще молодого государства Израиль. Известнейший израильский критик Барух Курцвайль, отличающийся строгостью, можно сказать, даже жесткостью в подходе к литературе, высоко оценил творчество Наоми Френкель. В статье «Еврейство Германии глазами Наоми Френкель», опубликованной в газете «Аарец» в 1962 году, он писал:

«Мы имеем дело с истинным природным талантом… заполняющим еще не освоенные «эпические пространства». Перед нами – опыт прорыва за узкие пределы израильской прозы, пока еще единственный в нашей молодой литературе. В тематическом плане здесь проступает огромная и глубокая новизна. Впервые на языке иврит показано изнутри еврейство Западной Европы».

Следует отметить, что в стиле автора нет ничего лишнего, никакой перегруженности. В этом стиле превалирует слияние реализма и лиризма. Даже романтические чувства, возникшие между Филиппом и Беллой, еврейкой Эдит и нацистом Эмилем Рифке, описаны сдержанно и уравновешенно, с тонким чувством меры. Последовательно и глубоко исследуется медленное втягивание немецкого народа в плен сатанинского очарования Гитлера и нацизма.

Трилогия отличается глубоким проникновением в изгибы и закоулки душ героев – главных и второстепенных – в государственные, общественные, экономические процессы, изображенные в соответствии с духом времени. Создавая широкое эпическое полотно, автор поднимается над автобиографическими деталями собственного детства девочки, родившейся в ассимилированной еврейской буржуазной семье.

В трилогии прослеживается соответствие героев повествования их прототипам в реальности. Отец Иоанны Артур Френкель, офицер германской армии, был отравлен газом во время боев Первой мировой войны, что и свело его безвременно в могилу. И любимая его жена тоже ушла в 39 лет из жизни, став жертвой эпидемии, охватившей послевоенную Европу. История «вороньей принцессы» также взята из жизни. Многие эпизоды повествования реальны, как, например, воодушевление, охватившее Иоанну от ханукального представления в клубе сионистского Движдения. После этого Иоанна не захотела выступать в роли ангела Иисуса на празднике Рождества в школе.

С усилением нацистской партии семья оказалась в тяжелом положении. И старший брат Иоанны Гейнц, в отличие от всех остальных членов семьи видящий, к чему все движется, пытаясь спасти семейное дело – металлургическую фабрику – хотел ввести в это дело приближенного к нацистам адвоката Функе, сделав его компаньоном и тем самым сняв название фирмы «Леви и сын». На этот раз положение спас дед Яков Леви.

И хотя первый роман трилогии заканчивается на оптимистической ноте, читатели знают, что за 1931 годом наступил 32, а за ним – 33, год начала Катастрофы.

Перипетиям Дома Леви в эти последние годы старого мира посвящены следующие два романа эпопеи – «Смерть отца» и «Сыновья».

Мы видим, что и спустя годы книги Наоми Френкель привлекают читателя не только увлекательным сюжетом, живыми персонажами и фотографическим описанием эпохи. Приходится констатировать, что поднятые ею проблемы до сих пор стоят перед евреями Израиля и Диаспоры.

Поэтому книги писательницы всегда находят отклик в сердцах читателей.

Но это не значит, что романы Наоми Френкель замкнуты в национальной проблематике.

Как каждый большой писатель, она поднимает общечеловеческие проблемы.

Теперь и русскоязычный читатель сможет оценить ее творчество.

Доктор Ципора Кохави-Рейни

биограф писательницы Наоми Френкель

Посвящаю трилогию «Cаул и Иоанна» вознесшейся в небо душе Израиля Розенцвайга, благословенной памяти, чистейшей душе в моей жизни, любовь моя к которой вечна

Глава первая

Скамья стоит между несколькими липами, отстаивающими свое существование в самом центре огромного города. Они почернели от уличной пыли, кора их стволов покрыта вырезанными в ней руками влюбленных сердечками, пронзенными стрелой Амура. Скамья стоит на узкой полоске зеленой травы, и весной там прорастают сезонные растения – майские цветы, главным образом, фиалки.

Липы, скамья и мелкая травка вокруг них это центр бедного квартала. Прохожие, не живущие в в нем, и не предполагают, что следует как-то по особому отнестись к зеленой скамейке. В любое время вокруг нее сигналят автомобили, скрежещут по рельсам трамваи, пьяницы прикладываются к бутылке, рассевшись на скамейке. Жители квартала суетятся вокруг нее, кто-то сидит на ней, кто-то стоит около, и в течение дня она всегда занята.

Утром ее занимают безработные, каких много в этом квартале. Сидят: куда им идти? Они переполнены жаждой деятельности, глаза бегают, провожая каждого идущего, у кого, очевидно, есть какая-то цель, – и так в течение всего дня. В полдень скамейку занимают дети, возвращающиеся из школы, обычно парами, болтают о том, о сем, смеются и дерутся. Здесь они задерживаются перед тем, как вернуться в свои серые от нищеты дома. Но истинная жизнь на скамье начинается только после полудня: тогда ее занимают женщины. Они приносят с собой запахи кухни, селедки, лука, свиного жира и картошки. Они приходят, усаживаются, достают вязанье, и работа начинается. Руки их, почерневшие от чистки картофеля, соревнуются в скорости движения с их устами. Тут собираются женщины со всего квартала, все-то они знают, обо всем судачат, всех судят, всему завидуют. По субботам сюда приходят и евреи из соседского квартала. Сидят на скамье, перебирают прошлое, когда были богатыми, мечтают о будущем, когда снова разбогатеют.

Да и ночью не дают скамье отдыха. Когда город вспыхивает огнями, скамью окутывает таинственная темень, влекущая к ней влюбленные пары. Сидят они на этих зеленых стертых досках или, за неимением места, прижимаются к липам. В темноте каждая пара как бы обосабливается, и скамья прислушивается к любовному шепоту и запретным столь сладким стонам.

Когда же расходятся и эти, остается всегда один, бездомный, свернувшийся в ветхом своем пальто, нашедший себе убежище на ночь на этой скамье.

Итак, от утра до утра, скамья занята, являя собой, как бы, душу квартала.

Напротив скамьи – переулок в два ряда ветхих домов. Стекла их окон подобны глазам, потускневшим от плача, и обитатели их также серы, как их стены. Лик переулка всегда зол. Самые дерзкие лучи солнца, пытаются иногда прорваться в переулок, но тут же проглатываются уличной пылью. С наступлением сумерек зажигаются в городе тысячи ярких уличных фонарей. Газовые фонари в переулке роняют тусклый свет. Переулок этот подобен пасынку в огромном городе.

Утром заря восходит медленно-медленно. Свет фонарей бледнеет и исчезает. Полусумрак еще скрывает дома переулка, но огромный город уже полон шума, движенья, многолюдья. Группа за группой выходят рабочие из дверей своих домов, у каждого сверток подмышкой, лица припухшие, и глаза еще полны сна. Они присоединяются к длинному потоку, извивающемуся вдоль улиц, будят бездомного бродягу на скамье. Он тут же надевает свое ветхое пальто и присоединяется к потоку, как некое его звено, явно призрачное и лишнее. Быстрей! Быстрей! Город проглатывает толпы рабочих.

В этот час переулок все еще дремлет. Только Отто уже открыл свой киоск на углу улицы. Он хозяин этого известного в квартале киоска, продает жвачку, сигареты, книжечки про сыщиков и коммунистические газеты. Им переулок открывается и им завершает свой день. Отто знает всех, кто выходит отсюда и кто приходит. Резвый мужичок-с-ноготок в кепке и с платком в руке, чтобы стирать пыль, он в свободную минуту между двумя разговорами или дискуссиями вертится, как юла, вокруг киоска, вытирает каждую книжку, каждую банку и даже газету. Эта работа не прекращается ввиду того, что переулок все время вздымает клубы пыли. Забот у Отто полон рот, вот он говорит, вот что-то мастерит, стирает, приклеивает, отгоняет малыша, вступает с кем-то в спор.

У Отто две постоянные темы, о которых он не прекращает говорить: великая любовь и великое разочарование. Великая любовь – к партии, и великое разочарование – в жене. Эти две темы не оставляют его в покое. C двумя вещами Отто никогда не расстается. С кепкой, которую он все время передвигает справа налево, и наоборот, и с белой охотничьей собакой Миной.

О-о! – говорит Отто и подмигивает Мине, которая всегда пребывает в окружении множества поклонников, не перестающих лаять и кусать друг друга из ревности к ней, – вот, псина дурная. Как сумела так втереться к людям! Сучка, как и все девки переулка.

В часу седьмом утра начинают звонить колокола, и тут переулок просыпается. Фриц, сын трактирщика, появляется со своей ватагой. Четырнадцатилетние подростки только что закончили учебу, а работы нет. Нет такой дыры и такого угла, где бы они не толпились, нет такого ругательства, которое бы не слетало с их губ, и нет такой пакости, в которой бы они не участвовали. Утро за утром ватага собирается на скамейке под липами, чтобы затем двинуться в город по каким-то своим срочным делам, и каждое утро Отто использует эти короткие минуты их пребывания под липами для поучений.

– Мерзавцы! – набрасывается он на них. – Падаль! – начинает он ораторствовать. – Да вас надо учить и воспитывать, вы же, молодая смена Германии!

Тем временем молодая смена занимается собиранием окурков от сигарет, набросанных за ночь.

– Отто, – прерывают они его речь, – выскажи свое мнение об этом окурке.

Показывают ему половину сигареты. Это обычно швыряет Пауле, этакая грязная макаронина. Сумел кого-то надуть, и с тех пор курит только половинки сигарет. Тут вся ватага срывается с места и исчезает из вида.

В этот час собираются у киоска Отто все безработные переулка. Прочитывают заголовки газет, косятся на пачки сигарет, и тут начинается треп.

– Германия, – говорят молодые, – проклятая страна. Бросает на произвол свою молодежь.

– Германия, – говорят другие, – чиновники ее имеют уши, да не слышат, имеют глаза, да не видят. Слово человеческое не войдет им в сердце и в ум. Только проклятые правила и законы управляют этим чиновным людом. А попробуй увильнуть, тотчас же твоя физиономия выглянет из окошка тюрьмы.

– Германия, – кричат все разом, – должна стать другой.

– Красной! – возглашает незнакомец, сжав кулак.

– Коричневой! – отвечает другой отрицающим жестом.

– Только не этой проклятой Веймарской республикой!

Победителем в этом споре всегда выходит Отто.

– Фашисты, – мечет он громы и молнии в своих противников, – ничего-то вы не смыслите, и никогда ничего не поймете. И день за днем становитесь все более мерзкими и дурными. Да разве можно что-либо объяснить этому отребью?

И Мина, видя, как ее хозяин разбушевался до того, что руки его трясутся, и он все сбивает кепку справа налево и слева направо, бросается ему на помощь лаем и завыванием, и это разносится по переулку с одного его края до другого. Наконец, ей удается заткнуть рты всем противникам ее хозяина.

А в часу восьмом утра, точно, изо дня в день адвокат доктор Филипп Ласкер выходит на улицу из своего огромного дома, чьи окна глядят прямо на скамью под липами, у выхода из переулка. Это самый привлекательный дом квартала. Обитатели его – лавочники, хозяева разных магазинов. У каждой квартиры небольшой балкон, на котором хозяева выращивают бегонии и помидоры в зеленых ящиках. В часы досуга, весной или летом, хозяева восседают каждый на своем балконе с большим чувством самоуважения. По сути, лишь они обозревают свысока жизнь переулка, видят всех, занимающих скамейку, и каждому из них перемывают косточки. Эти же, что находятся внизу, также изучают и оценивают тех, кто сидит на балконах. И бдительные, шумные соседские отношения связывают обитателей скамейки с обитателями балконов.

Клубы пыли – единственные, кто абсолютно равнодушен и к тем и к этим, и стараются очернить и липы, и бегонии. Домохозяйки жалуются на это, высказывая все свои заботы перед Отто.

– Раскрой пошире глаза, Отто, и посмотри на балкон доктора Ласкера, – пустыня, как будто там нет вообще живой души, и это накладывает мерзость запустения на весь дом.

– Гусыни, – набрасывается на них Отто, – он что, бездельничает, как вы! С утра до вечера и с вечера до утра он хлопочет по делам своих клиентов. А гусыни эти приходят с всякими обвинениями.

Домохозяйки быстро убираются восвояси, и балкон доктора Ласкера остается пустынным и заброшенным, ибо Отто прав: неотложных дел у доктора Ласкера всегда полным-полно. Он является адвокатом всей еврейской общины, известным уважаемым бизнесменом и, можно сказать, душевным другом Отто. Вот и сегодня останавливается у киоска:

– Доброе утро, Отто, есть новости?

– Уйма! – и Отто раскладывает перед доктором газету «Красное знамя»: «Воровской совет в кафе»! – секрет раскрыт, решение не ожидается. Нападение на продавца одежды Крузе во Дворце развлечений по улице Канта – сбит с ног неизвестными и ограблен на 570 марок, нападавшие – сынки зажиточных берлинских семей, не имеющие профессии, тянущие из родителей деньги на игры в казино и другие развлечения…»

– Что говорить, доктор Ласкер, вот она многоликая столица Германии! «Многоликая», я бы сказал, на первый взгляд.

Отто сдвигает кепку справа налево и бросает взгляды на безработных, сидящих на скамейке, как всегда взирающих на небо в попытках предсказать свой завтрашний день:

– Запах разложения ударяет в нос, говорю я вам, идет он из этих затхлых домов. Тихо, Мина. Тихо! Отстань от полицейского! Ох, эта собака, доктор Ласкер, до чего научилась уподобляться людям. Каждый полицейский для нее как заноза. Гниль проникает в костный мозг всех этих обитателей переулка. Вот, к примеру, мой друг Пауле, истинным коммунистом был всегда, а теперь уже несколько месяцев без работы. Жена у него и двое деток. Так что, сидеть ему целыми днями в стенах дома и смотреть на мрачных своих домочадцев. Так он днями и ночами просиживает в подвальчике Эльзы. И так все! Прямой дорожкой – в трактир. Превращаются в воров, шлюх, готовы подобрать любую крошку, которую швыряют в их всегда раскрытые рты определенные партии. Говорю я вам, доктор Ласкер, у них размягчаются мозги, ничего не понимают и никогда не поймут. Да и за этим кварталом то же самое. Тут серость напускает туман в их мозги, там золото застилает глаза. Страх Божий! Запах разложения не дает дышать, весь город гниет.

Отто повышает голос, перебрасывает кепку справа налево и слева направо, руки его дрожат, он охвачен сильным волнением. И Мина, у которой тем временем появились два новых ухажера, начинает выть, а за нею – и они.

– Тихо, Мина! Тихо! Чертова сука! Не фашист он, а доктор Ласкер. Тихо! Так оно, доктор, Мина умница, но ум у нее женский…

Отто приближается к опасной теме – женщине, жене, и доктор Ласкер старается быстро распрощаться с ним.

Переулок уже отошел от сна. Евреи толпятся у мясной лавки господина Гольдшмита, пятого дома от края переулка. Долго рассматривают колбасы, висящие в окне. Заходят.

– Здравствуйте, госпожа Гольдшмит, сколько сегодня стоит салами? Что, так дорого?

Евреи потирают руки, ну, конечно, кто может в такое время себе позволить есть салами? Каждый грош на счету, это же страна миллионов безработных. Шастают по улицам парни в коричневых рубашках, орут на проклятых евреев. Оставляют они лавку. Захлопывают двери. Колышутся колбасы в витрине, как маятник или как колокола, пытаясь заманить покупателей. Но евреи бегут мимо, нет у них отдыха. Евреи напуганы, боятся за свои дела.

У доктора Ласкера тоже нет времени разглядывать колбасы в витрине, и он быстро заскакивает в лавку – там ведь за прилавком стоит его сестра, обладательница большого тела, госпожа Гольдшмит, небрежно одетая с ног до головы в какие-то чуть ли не лохмотья.

– Розалия, – не первый раз пытается доктор Ласкер преподать ей урок, – ну, посмотри на себя. Что это? Ты что, всегда будешь ходить в этих грязных обносках?

– Нет у тебя других забот? – кипятится сестра. – Что я, какая-то кокетливая девица, чтобы принаряжаться? Я замужняя женщина, у меня ребенок. И нет у меня, слава Богу, недостатка в неприятностях.

– Покупатели, Розалия, – пытается урезонить сестру доктор Ласкер. – Какая польза в том, что они тебя видят всегда в таком виде?

– Покупатели? Да у них уйма забот и неприятностей помимо моего платья.

Женщина, острая на язычок и проворная в деле, госпожа Гольдшмит. Глаза у нее зеленые, как у дикой кошки, позволяющие быстро улавливать желание клиента и ловко управляться в деле.

– Филипп, – говорит она брату, – начались летние каникулы. Что я буду делать с ребенком все эти дни? Сидеть целыми днями на скамейке в обществе воров и шлюх? Беда на мою голову, почему Бог наказал меня – растить детей среди этой черни? Ну, ты, почтенный адвокат, дай совет, что делать с ребенком? Денег-то в кассе кот наплакал. Беда на мою голову и на всю мою жизнь! В конце концов, ничего путного из него не вырастет.

– Об этом я и хотел тебе сказать, Розалия. Сегодня я поведу Саула в дом Леви. Там уже есть двое детей его возраста. Полагаю, они найдут общий язык и проведут хорошо летние каникулы.

Доктор Ласкер входит в соседние комнаты. Небольшой узкий коридор ведет из лавки в столовую и одновременно спальню Саула и деда, весьма преклонного возраста. В комнате две кровати и квадратный стол, покрытый застиранной скатертью. На гвозде у двери висит рабочая одежда господина Гольдшмита, в которой он отправляется на бойню. На диване с красной обивкой – белая подушка, книга Псалмов и биржевая газета. Все вещи, кажется, набросаны случайно. Около окна на сплетенном из тростника кресле сидит дед. Год за годом сидит он так, в одиночестве, и смотрит во двор, в маленький темный квадрат, но весь день полный суеты. Когда дед был моложе, а Саул совсем малышом, поручено было деду следить за ребенком. Дед качал его на коленях и напевал ему песенку:

Мир – чужбина,

Сердце – льдина,

Старики – преставились,

Молодые – состарились.

Дед любил эту песенку и напевал ее печальным дрожащим голосом. И Саул пугался, что «дед плачет песенку», но дед не всегда плакал. Когда во двор приходил «кайзер Вильгельм», дед радовался. Кайзер был одет в форму солдата германской армии. Был бледен, вероятно, от многочисленных жертв Первой мировой войны. Он являлся во двор в сопровождении пса и громко пел знаменитую «Стражу на Рейне». Тогда дед открывал окно и угощал «кайзера Вильгельма» кофе, хлебом и колбасой. Черта у «кайзера Вильгельма» был чудесная: умел внимательно слушать собеседника. И каждый раз дед пересказывал ему события своей жизни. Дед говорит, говорит, говорит. А «кайзер Вильгельм», облокотится о подоконник и молчит, молчит, молчит. В конце концов, глубоко вздохнет и скажет:

– Были времена… Да, были времена…

И тогда дед тоже вздыхал и снова становился печальным.

Мать Эльзы также часто посещала деда. И в ее обществе дед любил вздыхать. Подвальчик Эльзы был прямо напротив окна деда. В те дни Эльза была самой красивой из девушек переулка. Кудри у нее были рыжие, очи – черные. Ах, какими прекрасными были те дни! Сколько гостей было у Эльзы. И тогда ее мать покидала подвальчик, дед открывал ей двери, и они вели беседы, а вернее, всегда спорили.

– Как ты не стыдишься и разрешаешь дочери идти этой дорогой, такой красавице с таким добрым сердцем!

– Разве она не пыталась пробовать другие профессии? – повышала старуха голос. – Не пыталась трудиться? Служанкой была. Но и что с ней сделали ее хозяева? Именно это, но бесплатно. Нет выбора, нет выхода. – Глубоко вздыхала старуха, и дед – за ней.

Нынче дед совсем стар и тяжело болен. Совсем усохший и скорбный, сидит он в кресле, руки его дрожат, говорить он не может. Теперь поручено Саулу следить за ним. Он купает деда, кормит и понимает каждое его движение. И уже нет друзей старика. «Кайзер Вильгельм» внезапно ушел в мир иной, и мать Эльзы больше не приходит. Да и сама Эльза уже не самая красивая среди девушек переулка, и гости ее поредели.

Доктор Ласкер здоровается с отцом кивком головы и проходит в кухню. Там сидит мальчик лет десяти и ест свой утренний бутерброд, мальчик светловолосый с карими глазами. Не причесан, всклокочен и немыт, и если бы не мечтательный взгляд, могло бы возникнуть подозрение, что он еще тот хулиган.

– Доброе утро, Саул!

Мальчик отвечает также кивком головы. Он скрытен и замкнут, и напрасное дело пытаться вытянуть из него слово.

– Саул, как ты собираешься провести каникулы?

– Не собираюсь.

– Хочешь поехать сегодня со мной проведать друзей? Тебя ожидает там масса удовольствий.

– Можно попробовать, – и нет никакого знака на лице Саула, указывающего на то, что он загорелся предложением дяди.

– В два приду за тобой. Тебе стоит до того времени переодеться.

Будильник на кухонном столе вызванивает девять утра. Доктор Ласкер торопится, час поздний. Множество дел, как всегда, не дают ему покоя. Через заднюю дверь он выходит во двор, там стоит Эльза у окна подвала и стирает белье. Она напевает колыбельную песенку «Птичка в гнезде», и голос ее дрожит, словно он покачивает ребенка в своих объятиях. Но никогда не было у нее ребенка и никогда не будет.

Сегодня чудесный летний день, но переулок темен. Пыль поглощает солнечные лучи. Лишь иногда высвечивается окно, на которое наткнулся луч в своем мимолетном движении. На скамейке же – солнце в полном разгаре. Пришла очередь уличных подростков. Веселье, возня и смех. Отто сидит и, как обычно, читает им мораль:

– Босячки, выучите песню. Надо вас научить хотя бы одной. Ну-ка:

Господин Цергибель, похваляясь фраком,

Пляшет в туфлях, покрытых лаком.

Подростки орут разными голосами. Проносятся автомобили. Позванивают трамваи. Пыль поднимается до небес, но кто на это обращает внимание – скамья шумит и голосит:

Господин Цергибель, похваляясь фраком,

Пляшет в туфлях, покрытых лаком.

На какие шиши?

Да, на наши гроши!

И Отто дирижирует шумной капеллой с явной гордостью.

Глава вторая

Дом этот, как полагает Саул, заколдованный дворец, которым повелевают черти и привидения. Стоит дом в глубине погруженной в дрему площади. В самом ее центре, можно сказать, пуповине ее, – небольшое озеро между плакучими ивами, концы ветвей которых погружены в воду. Это аристократический квартал. Раньше здесь жизнь била ключом, но кайзер приказал долго жить, и пожухло величие аристократов. Молодежь покинула, упорхнув из квартала, и остались лишь старики. На окна особняков опустились жалюзи, словно веки, прикрывшие глаза. Вьющиеся растения и клумбы стали дичать. И подобна теперь площадь спящей королевской дочке, которая ожидает поцелуя, чтобы восстать из сна.

Дом этот подобен всем остальным на площади. Но он более старинный, серый, словно порос сединой. Он покрыт дикими вьющимися растениями и прячется в тени шеренги каштанов, чьи листья широки. Окна же дома распахнуты, и оттуда льется музыка радио и граммофона, слышны песня и смех. На черном заборе адрес большими буквами: А.Леви.

– О, доктор Ласкер! – встречает его Фрида на пороге – какая радость, что вы приехали! Настоящая радость! Ужас, что творится в этом доме. Уважаемый хозяин уехал в отпуск, и, так как нет кота, мыши обнаглели. Ставят весь дом кверху дном, с ног на голову. Нет стула, стоящего на месте, нет картины, висящей там, где ей полагается. Этот мальчик ваш родственник? Видно, воспитанный, порядочный. Ой, наши детки. Детки ли они вообще? Дом ли это? Матери здесь не хватает. Я стараюсь делать, что могу. Читаю им мораль с утра до вечера. А они – за свое! Иоанна, говорю, Иоанна, почему ты сбрасываешь юбку вниз? Воспитанная девочка снимает ее через голову. Почему, Фрида, спрашивает она, почему? Докажи мне, и я всегда буду снимать юбку через голову. Говорю уважаемому хозяину: дочь надо воспитывать. И что вы думаете, он мне отвечает? Почему, Фрида, действительно, почему надо – через голову? Ну, может ли быть такое дело?

– Фрида! Кто пришел?

По поручню лестницы скользит нечто рыжее, веснушчатое, сверкающее черными глазами. Стоит перед ним мальчик лет девяти. Босой, в черных спортивных штанах и майке, на которой смешаны все цвета радуги.

– Что тут делает этот веснушчатый грязнуля? – удивляется Саул и видит с еще большим удивлением, как дядя Филипп целует мальчика, и гневное лицо Фриды смягчается. Это самый младший из семи детей, живущих в доме, и потому, что на том месте, где он находится, всегда что-то падает, разбивается, разламывается, зовут его Бумба.

– Знакомьтесь, пожалуйста, это твой и Иоанны гость, – торжественно провозглашает Фрида, и Саул еще больше обалдевает, – идите в сад, дети. Извините, доктор Ласкер, что заставила вас битый час стоять в передней. Поднимайтесь наверх. Эдит вас ждет. А я ужасно сегодня занята, ужасно.

И тут же исчезает в мгновение ока. Доктор тоже поднимается по ступенькам, и как будто его нет. Саул остается один в огромной передней, внушающей страх своей роскошью. Саул словно приклеился к месту, а Бумба обходит его и осматривает снизу вверх и сверху вниз.

– Слушай, малый, – говорит он, – чего ты так расфрантился? Как павлин.

Саул покраснел. Следовало отвесить этому веснушчатому наглецу звонкую пощечину, но дом этот явно заколдован, Саул не может сдвинуться с места. Мама нарядила его в субботний синий костюм, повязала на шею отцовский галстук, умастила волосы маслом. Чем не павлин!

– Моя мама сказала, что так у вас принято.

– У нас? Я так не одеваюсь даже тогда, когда иду проведать моего отца.

– Твой отец здесь не живет?

– Здесь. Но на первом этаже. А мы, дети, – на втором. Что ты стоишь на одном месте! Пошли в сад. Познакомишься с братом и сестрами, – говорит Бумба и открывает дверь, ведущую из передней прямо в сад.

Летний день пышет жаром, и сад весь залит солнечным светом. Большая клумба окружена кустами мирта, охватывающими орех, чьи ветви доходят до первого этажа. Под орехом, вытянув перед собой ноги, сидит подросток лет пятнадцати, раздетый до пояса. Время от времени он втирает в кожу какую-то жидкость и продолжает сидеть без движения.

– Тихо! – говорит Бумба. – Братец мой, Франц, поспорил с другом: у кого до завтрашнего дня будет больше комариных укусов. Брат любит заключать пари. Это у него болезнь. И всегда он выигрывает. Вот уже два часа он сидит здесь и втирает в кожу сахарную воду. Тихо! Ты еще отгонишь от него комаров.

– Страх Божий, какие люди живут в этом доме.

Доходят они до небольшого шалаша, покрытого дикими алыми и белыми розами. В шалаше, в опрокинутой набок бочке сидит девочка лет десяти. Только голова ее с толстыми черными косами торчит наружу. Девочка погружена в чтение книги и не обращает на них внимания. Любопытный Саул хочет войти в шалаш, но Бумба его остерегает:

– Это моя сестра, Иоанна, не приближайся к ней. Сразу же начнет кричать: «Не заслоняй мне солнце!» Она читала о каком-то мудреце, который точно так же сидел в бочке, и с тех пор сама не вылезает оттуда. Это у нее тоже такая болезнь, чтение. Идет в ванную с книжкой, выходит оттуда, забыв помыться. Это у нее болезнь.

– Что у каждого из вас есть болезнь?

– Да, так говорит Фрида. И у меня болезнь – все разбирать и раскручивать. Я должен увидеть, что есть внутри любой вещи. Фрида говорит, что если я не отучусь от этого, когда-нибудь разберу на кусочки собственную жену.

Они приходят на маленькую площадку. Там играют в теннис две кудрявые светловолосые девушки. Обе одеты в розовые пижамы. Собачка очень странной формы собирает мячи.

– Мои сестры, Руфь и Инга, и пес Эсперанто, – Бумба гладит пса и целует его в нос, – некрасив, но у него душа красивая. Эсперанто – подарок дедушки Якова.

Однажды дед приехал из маленького своего городка, и привез этого щенка.–

– Отец, что это?» – Спросил господин Леви, и лицо его не предвещало ничего хорошего.

– Это собака, сын мой». Дед любит говорить с пафосом.

– Он лает? – спросил господин Леви удивленно, смягченным голосом.

– Сын мой, – ответил дед, – собаки обычно лают, – и это был один из редчайших случаев, когда дедушка согласился с сыном – и если ты разрешаешь детям играть с древесными чурбаками, пусть играют с чем-то живым. – И так остался песик в доме и стал ее важным и нужным жильцом. И поскольку вид его свидетельствовал, что в его создании участвовали все собачьи породы мира, дети назвали его «Эсперанто».

– Дети! – позвали их прыгающие с ракетками девушки, – оставьте в покое собаку, он занят игрой.

Одна из девушек приблизилась к ним, обняла и расцеловала Бумбу, и тут же вернулась к игре.

– Меня все любят, и при любой возможности целуют, – объясняет Бумба, – я единственный в доме, который идет к отцу, когда ему захочется и не ждет от него приглашения.

Из-за кустов, в углу сада, слышался голос поющего мужчины в сопровождении звуков мандолины.

– Идем, Саул, там, за кустами, сидит наш домашний учитель, Фердинанд. Он учится играть на мандолине.

Фердинанд – изобретение господина Леви. Несколько лет назад ему сообщили, что две его кудрявые дочери не очень-то преуспевают в учебе, что сильно ударило по его отцовскому самолюбию: такие неглупые девушки! Несомненно, учителя не могут их заинтересовать. Надо привести настоящего учителя. Так в доме появился Фердинанд, худой и бледный студент, жаждавший стать актером. Он декламировал с большим чувством стихи Гете и Шиллера, и господин Леви очень ему удивлялся и послал его на второй этаж – и смотри, что случилось: в присутствии двух кудрявых и смеющихся девушек Фердинанд стал не декламировать, а заикаться.

– Лучше тебе прекратить эти занятия, – предложили добросердечные девушки, – ты очень худ, как будто проглотил палку.

– Слушай, парень, – добавила Инга, удивительно гибкая девушка, словно на роду ей было предписано быть преподавателем физкультуры, – просто глупость нас обучать, ты очень слаб, нездоров, а у меня есть проверенные лекарства против слабости тела. С завтрашнего дня я начну обливать тебя холодной водой, я делаю это каждое утро со всеми членами семьи. Ночью не спи в пижаме, это вредит здоровью.

– Что тут происходит! – ворвалась в комнату Фрида. – Ой, только тебя не хватало среди этих сумасшедших.

Вгляделась в него.

– Парень, – сказала, нахмурившись, – у тебя много волдырей. Ты, видно, употребляешь горчицу в большом количестве. В твоем возрасте нельзя есть горчицу. Абсолютно нельзя.

Прислушался Фердинанд к голосу девушек и отказался их учить. Но чтобы успокоить свою совесть, обучил пятилетнюю Иоанну чтению и письму. В конце концов, стал членом этой большой семьи и верной тенью кудрявых девушек. С тех пор прошло пять лет. Сегодня Фердинанд преподает в драматической школе, продолжает жить в доме Леви и сопровождать девушек, куда бы они не направлялись.

Фердинанд – любитель публики, весьма обрадовался двум мальчикам. Сердечно принял Саула.

– Отгоняйте от меня мух, дети, а я вам сыграю на мандолине.

И вновь весна вернется к нам

Через сотню лет,

Ты вновь прекрасным будешь там,

Одетым в чистый свет.

И на скамье, под сенью лип,

Через сотню лет,

Ты ощутишь любви прилив,

Любимой чистый свет.

И на скамью с годами вновь

Весна вернется к нам,

И с ней свет чистый и любовь,

Но нас не будет там.

Тем временем доктор Ласкер ищет Эдит, ходит по первому этажу, и всюду непривычный для этого места беспорядок, указывающий на то, что кто-то здесь присутствует. Обычно тут не следует искать детей, которые в насмешку называют эту часть дома – «Жилище принца», и стараются пробежать его большими скачками, чтобы скрыться в своих комнатах.

Дом этот – старинный, аристократический, обширный, и на всем – печать прошлых владельцев – юнкеров весьма знатного происхождения. Примерно, на поколение раньше дом купила семья Леви, богатая ассимилированная семья еврейских промышленников. К юнкерскому стилю она прибавила роскошь и культуру процветающего класса. И только на этом этаже остался в цельности старинный стиль. Круглый салон обшит потемневшим от времени дубом, стены украшены рогами воинских головных уборов в стиле аристократов Германии. В небольшой нише стоит статуя Фортуны, вытесанная из белого прозрачного мрамора, лицо ее нежно и молодо, как у мечтательной девушки. Пол покрыт мягким ковром, скрадывающим голос и вбирающим шум. Атмосфера сдержанности и вежливости охватывает гостей дома.

Доктор Ласкер вошел в столовую. И тут стены обшиты темным постаревшим дубом. Так же выглядят занавеси из алого бархата с золотыми кистями на окнах, словно остатки былой роскоши. Да и камин, издавна не используемый, стоит как никому не нужное украшение, сохраняемое лишь для стиля. Над камином висит большая картина, на которой изображена брюнетка со спокойным выражением лица, но черные ее глаза пылают огнем в противовес всему ее облику. Это хозяйка дома в момент полного покоя. Она умерла несколько лет назад.

Доктор с удивлением смотрит на накрытый стол. Приборы стоят пустыми и неубранными после еды. Дети, вероятно, навели здесь «порядок» по собственному вкусу. Когда их отец дома, они себя так не ведут. Господин Леви большой педант в отношении правил. «Правила поведения человека – его честь», учит он своих детей и требует от них приходить к столу в праздничных одеждах, педантично соблюдая все правила взаимного уважения. Каждый день он приглашает к обеду гостей, и в этот час приятны ему беседы о важных делах и событиях в мире. Но дети этого не приемлют и острят по любому поводу. «Пир Платона» – называют они эти обеды, и предпочитают есть в кухне, у Фриды, и добросердечной кухарки Эммы. И только Эдит милосердна к отцу и принимает на себя всю тяжесть забот домохозяйки. Каждый день она появляется в столовой, чтобы встретить гостей отца.

Доктор Ласкер помнит, как первый раз вошел в этот дом. Это было давно, после Первой мировой войны. Был он тогда беженцем двадцати лет отроду. Первые годы в Германии были годами страшного унижения, когда человека просто втаптывали в прах. Сразу же, после короткого периода процветания, пришел период безработицы. День за днем он просиживал с другими безработными на скамье, отверженный даже среди отвергнутых, с аттестатом зрелости русской гимназии и желанием быть учителем.

– Неудачник, – обзывали его сидельцы на скамье, – бежал от русской революции? Черный снаружи, белый изнутри, – и ставили точку жирным плевком.

– Из-за таких трусов, как ты, Германия проиграла войну, – говорили другие и тоже отплевались.

Дни тянулись, страдания продолжались, надежда давно растаяла. Тогда он и был послан от имени еврейской общины в этот дом. В связи с тяжелым положением отвергаемых везде эмигрантов, община обратилась к богатым евреям Берлина – и они откликнулись. Вид площади почти не изменился с тех пор. И тогда дверь ему открыла Фрида и заставила ждать битый час, пока не ввели его в кабинет хозяина. Мужчина высокого роста, светловолосый с темными холодными глазами изучал его снизу доверху, пока во взгляде его не появилось одобрение.

– Это ты – молодой беженец? Просили меня поддержать тебя, но я не расположен к филантропии, и это касается также тебя. Более всего мне неприятны отношения между поддерживающими и поддерживаемыми. Написали мне, что ты хотел бы быть учителем. В учителях я не нуждаюсь, и полагаю, что Германия также не нуждается в учителях, не укорененных в германской культуре. В моем бизнесе нужен в талантливый адвокат или преуспевающий инженер. Выбирай одно из двух. Преуспеешь, карьера в жизни тебе обеспечена, а польза для меня будет огромная. Подведем счет расходам. Когда же ты станешь профессионалом, вернешь мне долг. Не преуспеешь – мой проигрыш. Я ведь купец, торговец, и, вкладывая в дело деньги, знаю, что существует определенный риск. Подумай над всем, сказанным мной, и ответь.

Господин Леви позвонил. Снова Фрида препроводила беженца до двери. В передней стояла девушка лет четырнадцати с головкой маленькой Мадонны, две светлые толстые косы и большие голубые глаза. Смотрел на нее Филипп какое-то мгновение и подумал, что никогда не видел еврейскую девочку, такую спокойную, такую светлую, такую уверенную в себе.

Он решил стать адвокатом. Вскоре он настолько сблизился с семьей, что стал как бы ее членом, другом всем: и хозяину, и Фриде, и детям, старшие из которых были, примерно, его возраста. Они прозвали его «Папой римским» за проповеди против морали, которые он произносил перед ними время от времени, и за его воинственные взгляды против существующего порядка.

– Филипп, – говорил ему господин Леви, – я не признаю твое мировоззрение. Положим, быть социалистом, это мне еще понятно. Это болезнь возраста. Человек, когда он молод и прямодушен, должен быть социалистом. Но сионизм твой лишен всякого смысла. Оставить все дела и стать адвокатом еврейской общины? Не могу простить тебе эту глупость. И все же, несмотря на это, – добавил господин Леви, и голос его стал печальным, – твоя ошибка мне более приятна, чем духовная цыганщина моего сына.

– Папа римский, что ты тут делаешь?

Стоит посреди комнаты молодая женщина лет двадцати четырех, одетая в зеленые шелковые брюки и цветастое японское кимоно. На ногах расшитые японские домашние туфли. Фигура у нее юношеская – широкие плечи, узкая талия, и движения спокойны и гибки. Светлые волосы собраны клубком на затылке, взгляд уверенный. Кожа лица бледная и прозрачная до того, что видны голубые жилки на висках. Филипп называет ее «Мадонной» и очень ее любит. Они добрые друзья. Она тоже относится к нему с любовью.

– Пошли в мой зимний сад, Папа, – Эдит берет его под руку.

– Согласишься на легкую беседу в беседке под пальмой, с чашечкой кофе?

– А ты употребишь все усилия, чтобы превратить меня в несчастного моряка?

Эдит смеется. Зимний сад это, по сути, застекленная веранда. Зимой она отапливается, и Эдит выращивает в ней кактусы, пальмы и всякие южные растения. Это ее любимое место. Она просиживает здесь зимние вечера, когда снаружи бушует ветер в ветвях каштанов. Свет на веранде синеватый. Эдит распускает свои светлые косы и в бледном этом свете они приобретают необычный оттенок.

– Она выглядит там, как Ева в райском саду, – посмеиваются над ней сестры, а братец Гейнц, у которого язычок остер, как бритва, добавляет, – но от древа познания она еще не вкусила.

И даже доктор Ласкер немного иронизирует, увидев ее в белом ночном халате раскачивающейся в кресле-качалке под пальмой, растущей из кадки.

– Слышишь, Мадонна, – надсмехается над ней доктор Ласкер, – не хватает лишь скалы и золотого гребня, чтобы ты выглядела, как сирена верхом на волне морской, и совращала сердца несчастных моряков. Поверь мне, корабль любого моряка сойдет с ума, увидев тебя.

– Только корабли дураков сходят с ума, – отвечает Эдит, – мужественный, настоящий моряк захватил бы скалу и вместе с ней деву. Ну, Папа римский, пойдем уже. Моряк, не моряк, я должна тебя укрыть от всей компании. Обнаружат тебя, не дадут покоя даже на миг. Пошли!

В зимнем саду уже шумит кофеварка. Эдит сервировала маленький столик японским сервизом.

– Во имя целостности стиля, – смеется доктор Ласкер, снимая очки, чтобы протереть стекла.

«Без очков он моложе и симпатичней, – думает про себя Эдит, – В очках он и вправду выглядит, как Папа римский, готовый в любой миг поднять руки к небу и благословить верующих. Жаль, никогда не привыкну к такому его виду».

Филипп Ласкер среднего роста. Очень худ. Он не может почему-то управлять нервными движениями плеч и рук. Волосы черные, гладкие. Лоб более высокий, чем обычно бывает при таком сложении, черты лица тонкие и чересчур серьезные, как у человека, над которым нависает тяжесть бесчисленных дел.

«Что у меня общего с этой избалованной девчонкой?» – не раз вопрошает себя в душе Филипп. – «Может ли взрослый и серьезный человек любить женщину только за то, что голова ее столь изящна, как головка Эдит? Этот узел, – упрекает он себя, бесцельно расхаживая целыми вечерами по своей комнате, – надо развязать единым махом. Оставлю Германию. Немало я проповедовал ближним – ехать в страну Израиля. Пришел и мой черед. Вообще-то он пришел давно. И сделать это надо, вместо того, чтобы сплетать, как восемнадцатилетний юноша, дом из паутины мечтаний о женщине».

И в то же время он знал, что с нетерпением ожидает завтрашнего дня, чтобы снова встретиться с Эдит и спорить о том, что никогда, никогда пути их жизни не пересекутся.

Однажды ночью они прогуливались по саду под руку. Эдит прижималась к нему. Хотела показать выпестованные ее руками белые розы. В лунном свете, почудилось Филиппу, настал момент сближения, он притянул ее к себе и поцеловал. Ощутил, быть может, с опозданием, что она пытается вывернуться из объятий. Когда она высвободилась от него, глубокая морщина пролегла у нее между бровями. Тотчас же он защитился стеной юмора, как это бывало не раз, когда волнение захлестывало его в ее присутствии.

– Чего ты так испугалась того, что люди обычно делают в любое время дня и ночи?

– Не люблю видеть лицо, искаженное страстью, и взъерошенные волосы, и…

– Ладно, ладно, – прервал он ее, боясь услышать нечто окончательное, – можешь причесаться после этого.

Эдит, в высшей степени оскорбленная и рассерженная, отогнала его от себя. И он начал лихорадочно собирать документы на отъезд, бегать по всем инстанциям, пока не завершил свой путь в цветочной лавке, где купил Эдит букет белых роз, в знак примирения. На следующий день вернулся к ней, и она встретила его радостным смехом, как будто между ними ничего не было. И все началось сначала.

– Что с тобой сегодня, Папа, снова завяз в размышлениях? Заварю кофе, может, вернешься к себе?

– Привел к вам гостя, Эдит, сына моей сестры. Давно думал его привести. Мальчик рос в тяжелых условиях. Он дик, не воспитан, но очень способен и умственно развит. Хотел бы, чтобы он вместе с Бумбой и Иоанной поехал к деду. Можно?

– Если дети согласятся, почему нет? Места достаточно для всех, и дед обрадуется. Кстати, Филипп, у отца новая идея. Он объявил нам, что собирается послать детей в интернат, где обучение и воспитание на высшем уровне. Что это вдруг на него нашло? Что вдруг он начал вмешиваться в дела своих детей? Знай, что я никогда не дам ему осуществить этот план. Мы все годы пеклись о детях, и у отца нет никакого права в это вмешиваться.

– Планы твоего отца, мадонна, мне очень нравятся. Дети здесь растут дикарями. И у отца есть эти права, как у любого отца, хороши они или плохи.

– Нет! Нет! – непривычно возвысила голос Эдит. Когда она рассержена, зрачки ее глаз расширяются, и голубизна их превращается в узкую каемку. Это случается редко, несмотря на то, что весьма ей подходит.

– Филипп, но ты же, как и я, знаешь, что отец никогда не относился к нам в стиле «отцов и детей» Ни поцелуя, ни объятия, когда мы были малыми, и никакого внимания на то, что с нами происходит, когда мы выросли. Любая попытка к нему приблизиться натыкается на холодность, весь он – принципы, правила и законы. Мы не дадим вывести детей из дома? Кто близок им, если не мы? Мы их любим. Около нас они развиваются в атмосфере свободы, никто не мешает их наклонностям – этим, в общем-то, необычным детям.

– «Мы, дети особенные, не похожие на других, и нам многое позволено». Этот припев, Мадонна, я слышу с тех пор, как вошел в ваш дом. Вы не объединились в чем-то, что учат люди, чтобы приспособиться к реальности текущей жизни, к рамкам этой жизни. Ведь деньги вашего отца дают вам возможность строить для себя выдуманную реальность, особенную, только для этого дома, более того, думать, что это и есть настоящая действительность. Скажи правду, Эдит, если бы не это изобилие, без счета, без меры, к которому вы привыкли, могли бы вы бросаться в любое сумасшествие, любую авантюру, осуществлять любую идею, пришедшую вам на ум? Что будет, если однажды вы наткнетесь на иную реальность? Боюсь, что не сможете в ней устоять. Скажи мне, дорогая, какой ущерб будет нанесен Иоанне, если ее научат стелить постель, стричь ногти, пришивать пуговицы, знать порядок простой жизни, вместо того, чтобы быть погруженной день-деньской в чтение, проглатывать книг не по возрасту?

Филипп начинает прогуливаться по веранде, нервно поводя плечами и думая про себя: «Именно сейчас подходящее время прояснить ей некоторые вещи».

«Что он опять хочет?» – думает Эдит, – «Не удается мне с ним найти общий язык, точно так же, как с моим дорогим отцом. Ведь он тоже человек принципов. Почва под его ногами – та же серая действительность, куда он возвращается, чтобы без конца пережевывать одно и то же. Никогда он не поймет нас».

– И ты, Эдит, навсегда останешься в стенах этого дома, в полном бездействии, и жить будешь в этой выдуманной тобой реальности? И ты не хочешь выйти в широкий мир, испытать себя, почувствовать настоящую жизнь? Ты не думаешь о своем будущем?

Филипп остановился у кресла-качалки, наклонился над Эдит. Она видит над собой его лицо, узкий сжатый рот. Филипп бледен, тяжело дышит. И зрачки ее снова сужаются. Опять голубые ее глаза излучают равнодушие. Между ее бровями снова – морщина.

– Что это за разговоры, Папа? Какую реальность жизни ты снова хочешь мне предоставить? Дом этот и есть реальность моей жизни, и она вовсе не выдуманная. Я довольна моей жизнью, и принимаю ее такой, какая она есть. Думать о каком-то будущем, зачем? Ты ведь знаешь – я не занимаюсь гаданием на киселе.

Морщина между ее бровей углубляется. Она начинает раскачиваться в кресле-качалке и замолкает. Филипп сидит напротив, беспомощный, как после боя.

– Господи Иисусе, мальчик!

Стеклянная дверь веранды резко захлопывается. В комнате стоит Франц, гордый, как тореадор: кроме укусов комаров он получил два осиных укуса. Он счастлив. Фрида бежит за ним с тазом и полотенцем.

– Езус, оса укусила его! Сейчас, сейчас, надо сделать ему перевязку. В родной моей деревне умер человек от укуса осы, а у ребенка их два! Франц, немедленно иди ко мне!

Франц возражает.

Пришедший в себя доктор Ласкер, смеется:

– Оставь его, Фрида. Когда у него вспухнет столько, сколько душа его желает, обещаю тебе, он останется живым.

– Куда вы исчезли?!

Вся компания стоит на веранде. Первый – Эсперанто, последний – Фердинанд с мандолиной, подвешенной к шее. Дружески окружают доктора и говорят все разом.

– Папа, я еще не получила от тебя сердечные поздравления! С помощью Фердинанда, моей обворожительной улыбки и доброго имени отца я сумела сдать экзамен на аттестат зрелости.

– И что ты будешь делать теперь, Инга?

– Я хочу быть преподавателем спорта, а отец хочет, чтобы я пошла на два года – учиться в университет и получила хорошее образование – приданное приличной девушки.

– А где Гейнц?

– Шут его знает. Завтра, Папа, уезжаем на отдых в горы. Франц едет в экскурсию с классом.

Эх, кто деда моего заберет

На мотоцикле – задом наперед.

– Фердинанд, перестань наигрывать эти твои дурацкие песенки!

– Эдит, а ты не собираешься на отдых?

– Через месяц поеду навестить отца в Швейцарских Альпах, Гейнц и я остаемся охранять очаг.

– А мы завтра едем к деду, ура! – кричит Бумба, – Эдит, Саул поедет с нами. Дед наш – чудо. Даже костный мозг мы унаследовали от него.

– Что ты несешь, Бумба?

– Своими ушами слышал, как дед сказал отцу: «Нет у тебя своего костного мозга. То, что у детей, они унаследовали от меня».

Все смеются.

Саул стоит среди пальм в полнейшем удивлении: ведь сразу понял, что дом этот заколдован. Такое великолепие вокруг! И дядя Филипп в самом его центре – словно повелитель всех этих людей. Очевидно, значимость его гораздо больше, чем ее представлял Саул раньше.

– Твой мальчик, Филипп, выглядит как Каспар-помощник, надеюсь, он будет хорошо следить за нами.

– Иоанна, что-то ты сегодня совсем тихая, – Филипп притягивает к себе девочку, маленькую и чернявую.

Иоанна худа, бледна, сера лицом, только глаза черные, пронзительные, подобно глазам матери.

– Ах, эта девочка, – бывало вздыхал господин Леви, когда должен был на нее поглядеть, хотя обычно старался этого не делать – мать тоже была брюнеткой, но – аристократкой, красавицей, а эта такая маленькая еврейка…

Иоанна – маленькая несдержанная дикарка, некрасива и внешне расхристана. Всегда у нее спущен чулок, прорехи на платье, оторваны пуговицы. Никогда не причесывается, и кажется чужой в компании братьев и сестер, светловолосых, красивых, аккуратных в одежде.

– Езус, – вздыхает Фрида, купая в ванне худое тельце девочки, – Езус, в семье не без урода.

Но Иоанна не так уж проста, дважды перепрыгнула через класс в школе.

– Иоанна, как тебе нравится наш маленький гость? – спрашивает Филипп.

– Этот? Очень странный. Рта не раскрывает. Только глазами зыркает все время.

– Иоанна, – кричит Бумба, – мы поднимаемся, я хочу показать Саулу мою комнату, идем с нами.

– Мы идем паковать чемоданы, а затем ночью погулять по городу, расставаясь с ним, – говорят кудрявые девушки, и Фердинанд плетется за ними.

– Эдит, – говорит доктор Ласкер, – насколько я понимаю, ты остаешься в одиночестве в доме. Не делай этого. Идем со мной. Пойдем в любое место, куда хочешь – в театр, в кино, на танцы, погуляем согласно твоему желанию и вкусу. А захочешь, уведу Саула домой и вернусь к тебе? Согласишься, маленькая Мадонна?

«Может, согласиться? Летний жаркий вечер, ночь удивительно хороша. Что я буду одна делать в такую ночь?» – размышляет Эдит.

Филипп стоит напротив нее. И она ощущает запах жара офисов, набитых старыми книгами, который идет от одежды Филиппа. И снова содрогается.

«Нет, устала от него. Лучше останусь дома».

– Папа, сегодня нет, я очень устала. Возьму книжечку и прилягу отдохнуть. Фрида принесет мне ужин в постель и начнет рассказывать о давних днях. Я очень люблю такие вечера.

Все ушли. В огромном доме остались лишь Эдит, Фрида и двое детей. Сна ни в одном глазу. Ночь тяжела и раздражительна. Эдит переходит в столовую. Здесь жалюзи уже опущены. Фрида всегда боится воров. Как только наступают сумерки, она тут же опускает жалюзи. Часы бьют девять. Эсперанто дремлет в одном из кресел. Эдит включает свет. Использованные приборы все еще стоят на обеденном столе. Из радиоприемника, который забыли выключить, льется цыганская музыка, то мягкая, успокаивающая, то бурная и раздражающая. – вот она легко так смеется, вот возникает плачущая скрипка, внезапно, как удар бича. «При звуках этой мелодии невозможно удержаться, чтобы не пуститься в пляс. Где-то пляшут люди в эти мгновения, взявшись за руки, и музыка их сопровождает. А я стою тут одна-одинешенька и не знаю, что мне делать. Хотела бы и я плясать. С кем? Этого я не знаю, и вообще ничего не знаю. Филипп прав, пришло время подумать о будущем. Но если бы сказал мне это как-то по-другому. Только не Филипп! Что-то со мной не в порядке! Какая-то усталость, которую не могу преодолеть. Гейнц говорит: «Усталость деградации». Гейнц всегда попадает в болевую точку. А я просто не умею отвечать. Каждое дуновение, даже самое слабое, может меня одолеть. Мама, несомненно, не была такой. Никогда отец не говорил с ней. Только дед, который просто перед ней преклонялся. Со дня ее смерти я не была в ее комнате, пойду туда».

Эдит зажигает свет в комнате матери. Комната чисто прибрана. Фрида всегда здесь наводит порядок. Все здесь зеленого цвета – и шелковые шторы, и шелковые покрывала на постели. Широкая дверь ведет в спальню отца. В отверстиях замков стенных шкафов торчат ключи. Эдит открывает шкафы. Рука здесь не прикасалась ни к чему. Небольшой беспорядок в ящиках матери. Тонкий запах духов. Дверь в ванную и в комнату для одежды. И здесь запах дорогих духов. Неужели так всегда и будет все здесь стоять? Словно все еще ощутимо здесь живое дыхание матери. Три зеркала расположены так, что, сидя перед ними в кресле, мать могла видеть себя со всех сторон.

– Господи, девочка! Эдит, что ты тут делаешь? Увидела в комнате свет и вошла. Идем, я приготовила тебе ужин.

– Фрида, ты помнишь маму?

– Помню… – Фрида скрестила руки, – помню, благословенна память ее, словно только вчера ушла от нас. Тут вот сидела каждый вечер, и я расчесывала ей волосы. Какие роскошные волосы были у нее! Черные, как уголь, и мягкие, как шелк. Когда распускала их, выглядела как девушка. Никогда не ложилась спать до прихода отца. Тут вот он стоял и смотрел, как я расчесывала ей волосы. Какие они тогда были веселые! Как смеялись! Не раз он забирал гребешок из моих рук и говорил: «Иди, Фрида, иди, я завершу твою работу». Мама твоя краснела. Даже после того, как родила и поставила на ноги семерых детей, краснела.

«Отец! Любящий? Истинный мужчина? Как странно».

– Фрида, отец сильно любил маму?

– Что за вопрос! Мужчины любят шелк. Мама твоя была как шелк.

– Эдит, я разыскиваю тебя по всему дому, – в комнате стоит Гейнц, высокий парень, блондин, выражение лица умное, острое, самоуверенное. – Дорогая сестра, я привел гостя. Согласишься ли ты принять его? Он будет в восторге.

– Оставь меня, Гейнц. Только гостей мне не хватает сегодня.

– Почему, Эдит? Он пришел с единственной целью – увидеть твое дорогое необычное лицо. И если ты не придешь, я приведу его сюда, он просто жаждет с тобой познакомиться.

– Иди, иди, детка, – говорит Фрида, – чего тебе крутиться, подобно тени, среди стен.

Эдит идет за братом. В гостиной их ждет Эмиль Рифке, офицер германской полиции, рыжий и широкоплечий.

– Можно исповедаться?

– Эмиль, извини меня! Мне надо пойти, сменить одежду. Сестра тем временем займется тобой.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Госпожа, нет у меня выбора, я должен признаться, не преувеличивая. Госпожа прекрасней всех женщин, которых я видел в жизни.

Эдит вежливо посмеивается. «Такое отсутствие вкуса. Сразу же начать с комплиментов». Глаза гостя суживаются до двух узких щелок, стоит и не отрывает от нее глаз. Лицо оценщика товара, руки грубые и красные, как у мясника. «Лучше бы он спрятал свои руки в перчатки и перестал, в конце концов, так смотреть на меня…»

– Госпожа моя так тиха. Всегда так? Может, присоединится к нам в этот вечер? Хотим немого развлечься. Не сомневаюсь, что она будет нас сопровождать. Я с места не сдвинусь без нее.

Щелки глаз на миг расширяются и сжимаются снова. Эдит в смятении. «Положение мое действительно неловкое. Выдерживать такое искрометное давление, идущее от него. Как я спасусь от этого? Лучше ехать с ними, чем так стоять даже еще миг под этим взглядом».

– Конечно же, господин, с удовольствием буду сопровождать вас. Извините, я должна вас оставить одного на некоторое время. Мне тоже надо сменить одежду. Брат мой сейчас вернется.

Она вышла. «Почему у меня такое тяжелое дыхание? Несомненно, не из-за этого, с руками мясника. Просто было ужасно неловко».

– Куда бы хотела госпожа поехать? – Гейнц за рулем. Эмиль Рифке сидит вплотную к ней. И опять эти узкие щелки глаз хищника, лишающие ее покоя.

– Простите, я хочу слушать цыганскую музыку, танцевать под звуки этой мелодии.

– Согласен. Гейнц, гони! – и обоих одолевает смех.

Доктор Ласкер и Саул возвращаются домой до наступления темноты. С момента выхода из дома Леви мальчик молчит. Звука нельзя добиться от него. Доктор Ласкер оставляет это напрасное занятие и сосредотачивается на размышлениях.

В этот час скамья занята целиком. Четверками и тройками прогуливаются по переулку девочки лет четырнадцати, и гуляющий по тротуару, должен пройти сквозь их строй. Есть парни, которые занимаются этим весь вечер: прогуливаются взад и вперед, каждый раз разделяя девочек, которые получают от этого большое удовольствие, смеются и подмигивают в ответ на подмигивания парней. Целый день они трудились на фабрике, теперь город их. Когда они проходят мимо Отто, он не может удержаться:

– Не чувствуете, какой запах в воздухе? Яд источают эти девицы, и вправду, голые змеи, хуже всех проституток переулка. Почему нет? Из корня гадюки исходит яд.

Девицы слышат, но не понимают намека. Наоборот, им приятна беседа с ним.

– Отто, расскажи нам, почему ты дал собаке имя – Мина?

– Ну, в общем-то, Мина это также имя моей жены. Однажды купил эту собаку, вернулся домой и закричал: «Мина, куколка моя, любимая, иди сюда, быстрей». – Тут же соседи распахивают окна, следят за спектаклем, и лопаются от смеха. – Так вот отомстила мне жена! Не спрашивайте, не спрашивайте…

– Саул, завтра в обед приедут тебя забрать на каникулы. Будь готов. Скажи хотя бы, было хорошо?

– Да, дядя, было хорошо.

Они расстаются, Саул идет домой. Эльза стоит у дома. Вышла на работу, платье на ней черное, светящееся, короткое, до колен. И Пауле стоит там, опираясь о стену дома, руки в карманах, сигарета в углу рта, стоит бесцельно, смотрит и молчит. Еще немного, и люди пойдут в трактир. Он находится напротив. На оконном стекле трактира нарисована полуголая толстуха, а под нею надпись – «Заходите посмотреть на жирную Берту».

Саул знает, что нет никакой Берты, и никогда не было. Это сделано лишь для привлечения публики, и кто однажды сюда заходит, скорее всего, уже не выйдет оттуда. Даже если не найдет там жирную Берту.

Мясная лавка полна входящих и выходящих евреев, много разговаривающих и мало покупающих. Но это не имеет значения. Мать Саула занята по горло, и ни о чем не спрашивает. Спросила бы, Саул ничего бы не мог сказать. Все здесь видится ему уродливым, невероятно уродливым.

Глава третья

Какое чудесное утро! – обращается Саул к Отто.

Отто не слышит, он погружен в очередной спор. В это утро безработные вышли раньше обычного, окружают киоск. Диспут закипает, Мина лает, Отто охрип, можно ли обратить внимание на чудесное утро?

– Ах, подлецы, подлецы, никогда не поймете, в чем дело. В навозе родились, в навозе помрете.

Проходит незнакомец и просит непартийную газету. Отто просто выходит из себя.

– Никто ничего не понимает. Я фашистские газеты не продаю! Ничего в них не пишется, только ложь и вранье!

Жилы на шее Отто надуваются от гнева. Незнакомец пугается такой реакции и быстро ретируется. Безработные помирают от смеха и усаживаются на скамью.

– Отто, – говорит Саул, – сегодня, в двенадцатом часу я уезжаю на каникулы.

– Каникулы! – глаза Отто расширяются. – Конечно, я всегда говорил, что ты мелкобуржуазный ребенок. – И нотка огорчения проскальзывает в его голосе.

– Что это такое – мелкобуржуазный, Отто? – пугается Саул.

– Мелкобуржуазный?.. Ну-у… Гм… Погоди. – Отто выпрямляется. – Представь себе такие длинные сани. Представил?

– Да.

– Сани везут из рая в ад, понимаешь?

– Понимаю.

– По разным причинам властителям тесно в раю, понял?

– Да.

– Нет. Сейчас поймешь. Итак, берут они несколько из своих товарищей, сажают в сани и осторожно толкают и… сани сдвигаются с места!.. И так они спускаются вниз, в ад, и так из буржуев превращаются в мелких буржуев. Ты понял?

– Да.

– Нет. Сейчас поймешь. Итак, понятно, что те отверженные не хотят спускаться в преисподнюю, хватаются с двух сторон за сани и пытаются затормозить спуск. Но они просто не понимают в чем дело. Сани скользят легко, и, в конце концов, все окажутся в преисподней. Эти попадают туда быстро, а те – помедленней. Понял?

– Да.

– Нет. Сейчас поймешь. И вот, когда кто-то теряет терпение, перестает тормозить руками и, хоп, спускается вниз, тотчас его товарищи на санях кричат: Караул! Ничтожество! Изменник! Теперь ты понял?

– Понял и не понял! Ведь правы те, кто хочет затормозить сани. Зачем же им спускаться в преисподнюю?

– Ага! – Отто сдвигает кепку со стороны в сторону. – Прямо политическая мысль! Жить в нашей преисподней не большое удовольствие. Но пойми, мальчик, есть кто-то, кто сооружает лестницу из ада в райский сад, и тогда люди думают, что если поймут в чем дело, научатся по этой лестнице взбираться, понимаешь?

– Да, понимаю. Но почему я мелкий буржуа?

– Потому что ты еврей. Евреи все – мелкие буржуа.

Саул задумчиво смотрит на Отто. Рассказать ему? Да или нет? Лучше нет! Хотел поговорить с Отто о новых своих друзьях, но теперь он их стыдится. Отто не отнесется к ним с уважением. Нет, нет. Об этом лучше поговорить с Эльзой, она поймет.

– Какое чудное утро! – говорят женщины переулка.

Они стоят группами, и языки их пылают. Кто знает? Кто слышал? Кто видел? Руки их сопровождают жестами каждое слово.

– Храни нас Господь от этих! От каждой. Нет у них никакого понятия, только сплетничать по любому поводу и о любом человеке, – вздыхает Отто и становится у входа в переулок.

– Какое утро! Какое утро! – вздох исходит из глубины сердец. Дома, впитавшие плесень, выплескивают ее наружу. Лето! Люди гуляют в такой день по широким аллеям, вбирающим солнце, купаются в реках или отдыхают в лесах, наслаждаясь вкусом солнечного летнего дня. Здесь, в переулке, витает пыль, оседая на камни и лица, и над ними распростерта дразнящая синева, как открытое за решеткой окошко в тюрьме.

Что за утро! Даже в подвал Эльзы прокрались лучи солнца. Эльза стоит перед зеркалом. На розовом ночном столике, на ящике которого нарисовано большое черное сердце, стоит горящий примус. Эльза нагревает на огне щипцы и проводит ими, горячими, по волосам, чтобы завились мелкими кудрями, как у барашков. Наискось от нее на кровати сидит мать Эльзы и громко пьет воду большими глотками. В руке ее большая чашка, на которой позолоченными буквами выведено – «Именем Бога и во имя кайзера и родины». Глоток – старухе, глоток большой кошке, прижавшейся к ней.

– Старуха, – не раз говорят ей люди переулка, – зачем тебе подкармливать это животное. У тебя что, хлеба вдоволь?

– Из зависти, – отвечает старуха.

– Зависти? – удивляются люди. – К кому?

– К Эльзе, мне ведь тоже нужен кто-то, кто согреет мою постель.

Саул сидит и смотрит на Эльзу и на букет восковых роз, стоящий на столе в вазе, обернутой зеленой бумагой.

– Такое утро, – говорит Эльза, – отлично для профессии, прополаскивающей кровь. Да ну ее к чертям, профессию! В такое утро, быть может, явится кто-то, мой, пригласит меня на площадь, где столько развлечений. Покатаемся на карусели, головокружение кружит и кровь.

Ой, Луиза, ой, Луиза,

К карусели ли придешь?

Это рай земной, Луиза,

И всего-то стоит грош!

– И я еду, Эльза, – говорит Саул и прерывает песенку, – с людьми, с которыми лишь вчера познакомился. Ах, какие люди! Был в настоящем дворце и видел там одну, прямо царскую дочь. Такая красивая. Сидела между цветов и ждала, чтобы явился царский сын. И дядя Филипп не отходил от нее все время.

– Фи-фи, – говорит Эльза, – фи-фи! – щипцы шипят, запах горелого разносится по комнате. – Не приходи ко мне с рассказами об этих царских дочерях. Отлично их знаю. Они скучны – до смерти. А сын твой царский, что ты думаешь, делает? К нам он приходит от большой скуки. Знаю я их, этих царских дочерей. Красивы, ухожены, мужья касаются их в шелковых перчатках, но уже назавтра они им надоедают. И тогда – привет, и в трактир!

Эльза в волнении швыряет щипцы и обращается к Саулу.

– А твой дядя Филипп расхаживает здесь по переулку, как святой, но он как все мужики, две у него невесты, одна в будни – для переулка, эта – стриженная, и другая – для субботы, там – во дворце. И что ты думаешь, он хочет от них обеих? То же самое. Так вот, и это все. Гора мусора весь этот мир. Знай, царская дочь и я – обе мы – жуки навозные, и это все.

Снова зло топает ногами. Мать ее равнодушно смотрит на нее. Только кошка прыгает в испуге, и зеркало подрагивает.

– Эльза, – спрашивает Саул, почему все сердятся, когда я рассказываю о своих новых друзьях?

– Почему? А черт его знает, почему. Ты, зеленый юнец, что ты вообще понимаешь из того, что я тут сказала?

– Саул!

Господи! Голос матери Саула доносится со двора.

– Твоя старуха трубит снаружи, – с презрением роняет Эльза.

Саул начинает ерзать на стуле. Как выскочить из комнаты Эльзы? Семьюдесятью семью запретами закляла его мать – не разговаривать с Эльзой. «Ты из добропорядочной семьи», – вдалбливает она ему с утра до вечера.

– Саул! Ох, этот ребенок. Моя могила.

Слава Богу, убралась. Саул прокрался на улицу и входит в мясную лавку, руки в карманах, насвистывая, словно ничего не произошло.

– Негодяй! – Когда мать сердится, горы мяса начинают ходить как волны в ее теле. Саул ненавидит ее в такие минуты. – Где ты болтался, подлая твоя душа? – подбородок матери дрожит. – Десять часов, скоро пройдет утро, надо собрать чемодан, выкупаться, одеться, как положено, ты ведь из добропорядочной семьи.

Мать загоняет его в кухню, энергично окунает в таз с горячей водой, трет тело жесткой щеткой. Уши его пылают, мыло жжет глаза – ужас! Саул вырывается из железных рук матери, как будто в него черт вселился. Саул кричит.

– Что случилось? – спрашивает госпожа Гольдшмит.

Но Саул замолкает. Мысль внезапно возникла в голове. Катастрофа, Боже! Ведь машина въедет в переулок и остановится у мясной лавки, и Отто, конечно же, все увидит. Что скажет! Какой стыд! Что ему мои новые друзья! Отто – человек отличный, умный. Только сяду в машину заколдованного дома, тотчас же скажет, что одни беды ждут Саула.

– Стоишь, как истукан! Размечтался. Ну! – мать готовит для него синие брюки. – Одни беды с тобой!

Половина двенадцатого. Дверная пружина мясной лавки издает звук. В лавке стоят Филипп и Белла, девушка лет двадцати, брюнетка, стриженная под мальчика. Она – член движения сионистской молодежи. Симпатичное, тощее существо, черные ее глаза задумчивы. Одета в форму движения: синяя юбка, большой подсумок, белая рубаха с закатанными рукавами. В руках у нее большая коричневая сумка. Бела – девушка активная, всегда в «центре событий».

– Какое чудное утро! Филипп и я не могли усидеть в конторе. Сбежали. Твое счастье, Саул, что можешь покинуть город, – и Белла подает ему большую плитку шоколада – на дорогу.

– Можно представиться, госпожа? – звуки голоса врываются даже в задние комнаты. – Меня зовут Гейнц Леви. Мы приехали забрать мальчика. Госпожа не должна беспокоиться ни о чем. Он будет в надежных руках.

Приехали. Выхода нет. Отто уже увидел машину. Все и так потеряно. Саул и дядя входят в лавку. Там стоят трое. Двое детей, которые выглядят здесь совсем не так, как там, в их доме. Наряжены, как павлины, в матросские костюмчики. На лицах их удивление и неловкость. Третий – Гейнц. Он кланяется госпоже Гольдшмит, словно принцессе, и она вся сияет, краснеет, взволнована, так что ее телеса колышутся волнами.

– Гейнц, где Эдит? Она ведь хотела ехать с вами? – спрашивает доктор Ласкер. Саул краснеет, он помнит слова Эльзы.

– Эдит! – Гейнц растерян. Доктор Ласкер замечает на лице его смятение.

– Скажи, Гейнц, почему Эдит не едет с вами?

«Эдит, верно… Где Эдит? – Гейнц действительно не видел ее утром. Может ли быть, что в такое чудесное утро она не вышла в сад? Закрылась в своей комнате? Даже не пришла сказать доброе утро детям. Он совсем ее забыл. Что это с ней произошло? Вчера он оставил ее с Эмилем Рифке. Эмиль забавный человек, но «типчик». А Эдит – существо нежное, мечтательное. Внезапно тревога вошла в сердце Гейнца: надо вернуться и справиться о ней. Но тут же он отбросил тревогу. Что вдруг? Ей не восемнадцать лет».

– Эдит? Не знаю… Почему не едет? Верно, устала. Да что я знаю? – отвечает торопливо Гейнц. – Дети, быстрей! Час поздний. Надо ехать.

Черный автомобиль набит всякими разными странными вещами. И Эсперанто прыгает на них истинным хозяином.

– Что за странный запах у этой улицы, – говорит Иоанна, – никогда она не чувствовала такого запаха.

Саул сгибается. Они проезжают мимо Отто. Тот уже явно обнаружил черный автомобиль. Тут же распространился слух по переулку, дед смертельно болен, вызвали ему известного врача. Знал бы Саул, что Отто нашел приемлемое объяснение, ехал бы на каникулы со спокойной и веселой душой.

Летний полдень. Жара в разгаре. Пешеходы изнывают, истекают потом. Город полон пыли, шума, духоты. На скамье сидят двое, парень и его девушка. Незнакомые, даже Отто их не знает. Хотели сбежать от пыли и нашли здесь зеленый уголок. Кажется, что они скрывают какую-то тайну. Может, тайну их любви? Время от времени глядят друг на друга и молчат. Может, хотят сказать друг другу сердечные слова, но жара обессиливает, и усталость не дает им открыть рта. Дрема летнего полдня. Отто закрывает свой киоск, бросает подозрительный взгляд на парочку незнакомцев, и утомленным голосом обращается к Мине:

– Пошли, куколка моя, домой.

В ближайшей церкви звонят колокола. Успокаивающие мягкие звуки растекаются над городом – но у кого есть силы прислушаться? Звуки поглощаются шумом большого города.

Черный автомобиль исчез за поворотом. Белла и доктор Ласкер тоже решают оставить город.

Они добрались до одного из лесов в окрестностях Берлина, сидят на берегу небольшого, но глубокого озера, воды которого прозрачны и зелены. Много лет назад здесь добывали известь. Поколения горняков трудились тут. Приходили и уходили, были молодыми и состарились. Долгая цепь тружеников не прерывалась ни на один день. Пока не поднялись подземные воды и ни затопили шахту. Зеленые, прозрачные воды впитали в себя пот многих поколений, и образовали тихое озеро. Воды его покрыты речными лилиями, белыми и алыми, словно бы просят природу погладить и смягчить место бывшей преисподней. На берегах озера растут деревья, чьи гривы расхристанны, поднялись дикие травы и цветы, летают птицы и гнездятся на ветвях деревьев.

– Какая красота, – говорит Белла, – и ни одной живой души, только мы. Тут мы останемся, Филипп.

Они стоят у платана. Ветви его толсты, низко опущены, образуют как бы естественное сидение для отдыха.

– Видишь, какое я нашла отличное место, – Белла раскачивается на одной из ветвей, – забирайся сюда и ты, Филипп.

«Что случилось с Эдит?» – Филипп прислонился к стволу дерева, на воде обозначена тень Беллы. Ногами она загребает воду, ударяя по плавучим водяным лилиям.

– Филипп! – тень тонет, и водяные лилии колышутся от частых ударов ног Беллы. – Стоишь среди этой красоты, как будто все египетские казни свалились на тебя. Что за печальные мысли тебя посещают?

– Да.

– О ком ты думаешь?

– О тебе. Может, перестанешь уже размахивать ногами. Ты разбиваешь лилии, портишь пейзаж.

Белла смотрит на него с удивлением.

– Ты что, смотришь на мою тень?

– Да.

Белла понимает намек и замолкает.

«Что за глупости я говорю ей. Необходимо сдерживать свои эмоции. Даже страх этот задерживает дыхание. И она удивлена, почему я не могу развлечь ее сегодня. Сегодня нет. Если бы мог хотя бы изобразить на лице улыбку. Но и это не смогу. Я человек слабохарактерный. В броне логики и разума – и все – латка на латке. Что все же случилось с Эдит? Что-то из рук вон выходящее».

– Филипп, – раздается голос сзади, – есть что-то возбуждающее есть в кваканье лягушек в летний жаркий день. Однообразное кваканье рождает странное чувство, как некое интермеццо для покоя и отдыха в череде буден.

– Девочка! – Филипп оборачивается к ней. Белла лежит в траве, сбросив рубашку. Нагое ее тело открыто солнцу, обретает золотистый оттенок, и блестящие капельки пота покрывает его. Она симпатична, как бледнокожая ящерица, в которую солнце вливает дыхание жизни.

«Приблизиться к ней сегодня не могу. Сегодня нет. Или… все-таки да?» Потоки воздуха, как прикосновение солнца, касаются скрытых струн и сотрясают их. И этот золотой оттенок юного тела. «Чего я еще хочу. Не могу. И во имя ее. Все же надо выразить ей симпатию».

– Белла, – слышит он свой голос со стороны, – До чего ты притягательна. Но на меня напала какая-то сонливость. Не могу ее одолеть. Послеобеденная дремота. Дай мне немного времени, Белла. Подремлю и приду в надлежащий вид.

– Сон в летний полдень! – Белла смеется или насмехается, – ну, ясно. Привычка есть привычка. Вместо дивана – среди трав. И это принимается во внимание. Приятного сна и хороших сновидений!

«Да, дрема, сон. Я сказал ей правду. Погружение в дремоту, которая бывает перед большим внутренним взрывом. Что случилось с Эдит? Устала? Он бы не отменила поездку к любимому деду из-за усталости. Гейнц был явно смущен и пытался найти какое-то объяснение. Между нашей встречей с ней вчера и испуганным лицом Гейнца прошла всего одна ночь. Меня она отослала. Ждала кого-то. Несомненно, у нее кто-то, мне не знакомый. Кто? А если есть, что мне делать? Что за вопрос? Что, по сути, изменится? Много. Почему? Следует отрешиться от мечты. Был проблеск надежды. Больше этого не будет.

Нет. Эдит не только мечта. Может, и мечта, но она успела укорениться в самой сущности моей жизни. Что скрыто в этой мечте? Радость, несущая отчаяние. Печаль, пробуждающая расслабленность, напряжение ожидания, слабые, слабее быть не может, ощущения радости. Движение жизни, охватывающее целиком душу! Любовь, вот что этим движет! Доктор Филипп Ласкер, что с ним происходит? Бедный. Он страдает от безответной любви.

До чего дошел? Овладевает мной чувство провала всей жизни. На основании чего? Эдит была мечтой моей юности, и я не смог от нее освободиться. Каждый юноша жаждет взойти на Хрустальные горы. И я жаждал. Но в жизни нет Хрустальных гор. Есть лишь печальная реальность. До чего жизнь становится пустой из-за неудачи в любви. Любовь лишь незначительная часть целой системы. Что же, искать верное соотношение между частью и целым? Поможет мне это? Да. Найди нечто реальное, дорогой, обычное! Обоснуйся на нем, и оно превратится в желаемое.

Ха-ха, слова живого бога! Теперь тебе стало легче? Жизненная философия вместо сущности жизни. Обелиск больному любовью. Нет, дорогой, доводы логики здесь не преуспеют. Это будет битва титанов. И нет никакой гарантии, что ты победишь.

Не могу. Не могу из-за внутренней слабости, лишающей меня всякого оружия защиты. Я болен любовью. Сияющий красотой день – встанет во всем своем великолепии. Будь мужчиной! Источник вырвался из твоей жизни, и его нельзя легко перекрыть. Но можно закрыть его тем камнем, который надо, в конце концов, сбросить с души.

Ты хочешь отказаться? Нет, не хочу. Ни от неудовлетворенной страсти, ни от того скрытого тонкого трепета нервов, это счастье, нет ему замены. Чего стоит реальность без всего этого – всего лишь серая и крохотная, впадающая в ересь, Филипп? Любовь направляет твою жизнь? Где же хваленый твой разум, – разум адвоката?

Я остаюсь верным себе. Жизнь это действие, но, быть может, эта деятельность подвержена прорыву? Нет разума без эмоциональной основы. И нет иррациональности, которая бы не выросла из реальности настоящей жизни. Нет жизненной реальности без любви. И нет любви, которая не оборачивается настоящей, действенной силой жизни.

Ну, теперь вроде бы стал умнее? Белла. Почему я не думаю о Белле? Белла была всегда. Но и Эдит была всегда. Что же, я стоял между ними обеими? Нет. Никогда. Никогда не чувствовал, что любовь к Эдит приносит боль Белле. Они, как две параллельные линии, не встречающиеся ни в одном уголке моей души.

Не лукавишь ли ты перед собой, Филипп? Нет. Белла мой добрый товарищ. Хотел бы я быть без нее? Нет, нет! Может ли человек отказаться от хлеба? Она – не мечта. Не тянет любовной тоской к себе, но она возле меня, и это намного больше. Я люблю ее. Она – твердая почва, на которой прорастает эта жизнь. С Беллой нельзя взмывать в небо. Эдит! Бог мой, может ли человек подниматься ввысь, если из-под ног его убирают твердь?

Ну, а теперь куда ты пришел, Филипп? К той же начальной точке. Взлетать ввысь. Вечная мечта юности. Хрустальные горы.

Нет, это не та начальная точка. Эдит и Белла – мечта и реальность. И они не сливаются. Ты ведь это знал всегда. Нет, дело в том, что они все же сливаются, дополняют друг друга. В чем тайна существования? Противоречия, противоположности, соединяющиеся в единое целое жизни, и кто преуспевает в этом? Я? Верно. Я должен преуспеть».

– Что с тобой, Филипп? Я вглядывалась в тебя. Ты ведь не дремал. Ты нырнул в тяжкие размышления. На лице твоем это было написано. – Белла рядом, черные глаза ее словно бы налиты тяжестью, напряжены, как перед плачем в еврейских народных песнях.

– Белла, – отвечает Филипп, – Белла, в стране Израиля мы вырастим поколение, как этот летний день. Светлые волосы, светлые глаза. Они будут юны, спокойны, безмятежны. Есть и такие евреи. Ты вглядывалась хотя бы раз в лица мадонн? Мы растим еврейских девушек, похожих на мадонн. Сотрем с их лиц любые тяжкие еврейские морщины.

Белла поднялась.

– Едем домой, Филипп, ты сегодня чужд мне. Я не понимаю тебя. Приближается вечер.

Филипп видит разочарование на лице Беллы, но ничем ей помочь не может. «Доедем до города, – думает он, – позвоню Эдит. Должен я еще сегодня выяснить, может все подозрения, просто глупости, кошмарный сон в летний полдень».

* * *

Наступила ночь. Летняя ночь. Мгла простирается над тысячами зажженных фонарей. Город превращает тьму в свет, ночь – в день. Но в такую ночь люди ищут темные уголки, – на скамейках, между деревьями городских парков. Прячутся в стенах домов, в уголках коридоров. Иногда световая полоса автомобильной фары, проскользнув, обнаруживает скрывающуюся парочку, но это мимолетно, и они видят, оставаясь невидимыми. Ночь объемлет всех и вся. Тьма нашептывает. Обдает горячим дыханием.

«В такую ночь человек не может оставаться один», – размышляет Эдит. В саду розы раскрылись целиком. Запах роз острый и сладкий. Ночные бабочки летят к ним, присасываются к лепесткам, опьяненные запахом и тяжкой сладостью этой ночи. «Осталось еще десять минут. Я еще могу сообщить ему, чтобы не приходил. Но я хочу, чтобы он пришел. Вчера была точно такая ночь, как эта. И странно было, что как бы исчезли руки мясника, грубый голос, и хищный взгляд черных глаз. Все это вдруг оказалось неважным. Были мелодии, сопровождавшие пары, танцующие в красном свете. И было ощущение, что я внезапно проснулась как от летаргического сна. От чего это произошло? От вина, от мелодий, от этого человека. Утром я увидела все это в ясном свете и просто отчаялась. А теперь хочу, чтобы он пришел».

В доме зазвонил телефон.

– Эдит! – в открытом окне возникла головка Эдит. – Доктор Ласкер звонит, срочно хочет поговорить с тобой.

– Филипп? Ни в коем случае! Не сейчас, Фрида, скажи, что я вышла из дома, и ты не знаешь, где я.

«Фрида солгала. Это понятно даже по телефону. Ну, Филипп, теперь ты знаешь». Доктор Ласкер выходит из телефонной будки на улицу, рассеченную полосами света от фонарей, и смешивается с фланирующими по улице прохожими, занятыми пустой болтовней. Молодежь, проходя мимо, взрывается гогочущим смехом, обволакивает всех сигаретным дымом, осмеивает и иронизирует. Иногда ухо улавливает счастливые звуки, долетающие издалека, как отзвуки смеха. Подобно шелесту, они просачиваются сквозь толпу фланеров и натыкаются на человека, одинокого среди толпы.

«Какая тяжкая, давящая ночь. Как я попал в это толпище? Квартира моя пуста. Только не быть в ней одному, полной судебных дел о разных бедах. И что мне вообще до бед других? У меня свои беды. Лучше уже смешаться с этими тысячами незнакомых людей. Кстати, я голоден. Есть тут кафе». Филипп открывает двери. Громкоговоритель буквально орет ему в лицо:

Да, да, вчера под вечер

Я целовал ей плечи.

Кафе набито битком. В углу сидят две дамы, можно к ним присоединиться.

– Не помешаю? Достопочтенные дамы, можно присесть?

Холодный взгляд и слабое подобие приязни.

«Пока подойдет официант, буду сидеть, как в гнезде скорпионов. Нет у меня терпения».

– Этот грязный еврей, – слышит он одну из дам, – не хочет ремонтировать квартиру, несмотря на то, что это положено нам давно.

Доктор Ласкер встает. Аппетит мгновенно улетучился. И снова он на улице.

«Что-то голова побаливает. Зайду купить лекарство». Напротив аптека. Филипп входит и выходит, на миг задерживается у витрины.

– Сладенький, почему ты один в такую ночь?

Женщина стоит рядом. Обтягивающее фигуру платье. Золотистого цвета распущенные волосы, глаза бесцветны и лишены выражения.

– Я плохо себя чувствую, дорогая. Поел испорченный суп. Весь этот город у меня в кишках, – отвечает ей Филипп, состроив приятное выражение лица, – еще найдешь этой ночью кого-нибудь, более здорового.

«И все же вопрос по делу: почему я один в эту ночь? Ну, хватит. Не хочу больше думать. Толпа пробуждает чувство одиночества. Если пойду по боковой, темной улочке, доберусь до скамейки. Таблетки снотворного – в кармане, какой великолепный выход: заснуть и ничего не чувствовать. Так и сделаю. Ночь для того и создана, чтобы спать». Глубокая тьма царит на улочке, только мерцают вспышки сигарет, шепотки, и смех. Филипп спешит. «Я удираю от самого себя. Хорошо, что есть у меня снотворные таблетки. Завтра все взвешу. Но не сейчас. Все, что можно обдумать и взвесить в эту ночь, относит в сторону отчаяния».

– Филипп! – в коридоре его дома стоит Белла, – я давно уже жду тебя. Ты вел себя очень странно после полудня. Я не могла найти себе места. Что там было с тобой, Филипп?

– Белла! – Здесь, в темном коридоре перед взором Филиппа – ее оголенное тело в траве у озера, ослепительного от солнечного света. Теперь он чувствует запах соснового леса. – Как здорово, что я нашел тебя здесь, в моем доме. Я ощущаю его надежность благодаря тебе.

Света они не зажигают. Филипп открывает окно. Голоса врываются снаружи. Слышен дикий пьяный хохот, вопли женщин, ругательства и звон трамваев.

– Белла! – говорит Филипп с печальной улыбкой. – Опять нам наигрывает большой город. Мелодия не мягкая, но такова мелодия нашей жизни. Симфония жизни, в которой существуешь только ты. Тебе это недостаточно, Белла? Что было там? Когда человек мечтает взобраться на Хрустальные горы, завершается это полным провалом. Больше не спрашивай. Поверь мне, в этом нет никакой нужды.

Летний день завершился. Город постепенно успокаивается. Ночь уже обнимает новый день. Еще несколько часов, и город проснется навстречу новому гомону.

«Я успокоился», – говорит про себя Филипп, стоя перед открытым окном. Белла погружена в глубокий здоровый сон. «Буря улеглась. И за это я ей благодарен. Был бы я писателем, как бы я изобразил этот миг? Летний день прошел. До чего спокойна эта ночь. Это покой после бури и перед новой бурей. Что мне в этот миг до всего, что прошло надо мной. Жизнь спокойна и уравновешена, когда дано взирать на нее сверху. Завтра мне надо будет закрыть окно и спуститься в город. Снова начнется жизнь, на которую нет возможности глядеть со стороны. Завтра я должен позвонить в дом Леви. Справиться о здоровье Саула. Как прошла его поездка к дому деда. Может быть, и Эдит поехала туда. Встала с утра и сама поехала. А Фрида, может, и вправду не знает. И все это было игрой чувствительных нервов в летний соблазняющий жаркий день?

Глава четвертая

Черный автомобиль проглатывал пространства. Города и местечки, шоссе и леса, усадьбы и села. И когда он добрался до маленького городка в Восточной Пруссии, где проживал дед, казалось, что автомобиль поглотил не только пространства, но и сотни лет исчезнувшего в прошлом календаря.

Древняя стена и две высоких башни, серые от многих лет, наводят страх на приезжих. Городок словно погружен в глубокий сон, но за занавесками торчат физиономии жителей, и черты их лиц подобны чертам рыцарей, вооруженных мечами и готовых каждый миг вскочить на коней и скакать навстречу чужеземцам, чтобы узнать, с какой целью они явились сюда.

Вот и городской рынок. В центре его – старый колодец. Три дерева, согнувшихся от старости, скрипят на ветру. Кажется, миг назад сидел здесь путник и вырезал на стволе одного из деревьев имя любимой, до того, как двинуться дальше в путь, и поприветствовал господина Пумпеля, который, несомненно, еще тогда, в те давние дни, стоял у своей лавки, продавая иголки, нитки и еще кое-какую мелочь. И точно, как сейчас, он посасывал трубку, и весь его облик как бы говорил – «я тут представитель Господа Бога, и если не сотворил небо и землю, этот городок, несомненно, я сотворил». И вправду трудно себе представить, что этот городок мог существовать хоть один день без Пумпеля, и вообще сможет когда-либо существовать.

Тут же полуразвалившийся, серый домик муниципалитета. Вход в него в высоте стерегут два Ангела, держащие в руках правила нравственного поведения жителей городка, начертанные кусочком корунда на вечные времена:

Храни непорочность и веру до самой могилы своей

И никогда не сбивайся с Божьих путей.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – Дед, домоправительница Агата, работник усадьбы лысый Руди приветствуют громкими голосами. Никто из них не интересуется чужим ребенком. Но все же его прижимает Агата к своей груди, которая, по словам Бумбы, сделана из мягких перьев.

– Добро пожаловать! – дед высок, худ, прям спиной. У него огромные пышные усы, походка марширующего на военном параде, а смех сотрясает стены и посуду на столе.

Дед – выходец из богатой купеческой семьи. Много поколений назад пришли его предки в Германию. Открыли в городке небольшую лавку вязаных изделий. Уже тогда, будучи из среды притесняемых, замкнутых в гетто ашкеназийских евреев, семья их пользовалась особыми привилегиями. Жили они в условиях свободы и покоя, сыновья получали образование, приобщались к новым идеям, быстро отошли от еврейских традиций, избрали образ жизни высшего германского общества, женились на немках, и даже черты лица у сыновей изменились – даже внешне они желали отрешиться от малейшего намека на еврейство: обернулись блондинами, светлоглазыми, рослыми.

Дед был строптивым в молодости. Принес много хлопот уважаемой семье. Даже внешне отличался от остальных сыновей. Рыжая его шевелюра была всегда растрепана, а с возрастом он украсил физиономию пышными усами огненного цвета, да еще несколькими шрамами от шпаги по обычаю университетских студентов тех дней.

Малые дети спать не дают, а большие дети жить не дают – с ними большие беды – вздыхала мать, глядя на этого сына. Он же ухитрялся время от времени занимать жителей городка своими шалостями, пока не совершил нечто, совсем из рук вон выходящее: был послан купить Тору в ближайший город, а занялся фланированием мимо окон некого института благородных девиц. С цветком в петлице, тростью в руке, огненными усами, подмигивал краснеющим девицам, украдкой выглядывающим из-за штор. Наконец пленил одну из них, но познакомиться было невозможно, ибо красавица была закрыта за крепким замком и стенами, неприступными, как старые девы.

Но дед – ого! Никогда не отказывался от того, чего страстно желал достичь. Подкрутил усы и поднялся в вагон поезда, в котором ехала на каникулы к родителям избранница его сердца. Родители ее были весьма зажиточными людьми. На целый час уединился с ней дед, и это был большой скандал! Быстрый суд родителей с обеих сторон обязал их немедленно сыграть свадьбу, тем более что сватовство в те годы было делом привычным.

Но дед – ого! Дед хохотал, да так, что тряслись стены. Что это еще за разговоры? Что я такого ей сделал? Только узнал, что из-за штор она красивей.

Надо знать, что в те дни женщины начали ездить по улицам города на трехколесных велосипедах, разговоры о правах женщин носились в городской атмосфере. Дед, естественно, был мужественным борцом за эти новшества, а так как дело той девицы не давало ему покоя, завершил эту проблему одним махом, собрал свои пожитки и исчез на многие годы. Боясь гнева Божьего, члены семьи опустили головы. Но дед? О, дед! Он вернулся через годы в свою скорбящую семью, с цветком в петлице, покручивая усы и хохоча во весь голос, как будто ничего не случилось. Где он шатался все эти годы без гроша в кармане? Странствовал. В то время еще можно было переходить от одного ремесленника к другому, из города в город, ну, в общем, также от девушки к девушке. Дед изучил ремесла и зарабатывал трудом своих рук. С тех пор дед выработал свое определенное мнение о жизни. Тост его был таков:

– Сама реальность, друзья, сама жизнь, разве это не счастье?

Вернувшись в свою семью, он сумел навязать ей свою философию жизни, получил наследство, открыл свое дело и решил построить дом. Короче, решил стать, как все нормальные люди. Семья выбрала ему именно такую жену, какая, по мнению членов семьи, могла вернуть его на путь истинный. Привезли ее из Южной Германии, из образованной семьи. Отец ее был профессором анатомии, и всю жизнь резал трупы. Он овдовел в молодости, и единственная дочь должна была заботиться о нем все годы. Жили они обособленно. Жалюзи их дома были всегда опущены. В доме стоял слабый трупный запах, который шел от одежды профессора.

Они были добрыми евреями, несмотря на то, что несколько усовершенствовали заповеди праотцев по своему пониманию, и к Богу пустыни, мстительному Богу воинств, присовокупили дух гуманизма, идеи совершенствования мира.

– Религия, – говорил профессор, морща лоб, это, в сущности, мораль, цель которой укротить человека. Вожделения его, – вот корень зла. Сдерживание чувств – главное! Это приведет к исправлению мира. Это и есть Мессия, который должен явиться в будущем. Человек, которым управляют страсти, подобен животному. Может ли животное управлять миром? Надо уметь обуздать свои страсти, только так человек станет человеком.

В этом духе воспитывалась бабушка, всегда окруженная книгами и произведениями искусства. Она играла на фортепьяно. Вела аскетический образ жизни по заветам отца, никогда не повышала голоса. В Бога верила всем сердцем. Религия была нирваной в ее, можно сказать, одноцветном существовании. В нем можно было освободить вздох, скрытый в сердце, и запретную надежду, связанную узами воображения. Все шесть дней Творения стыли в сумрачных комнатах дома. Только в день Шестой, в пятницу, поднимались жалюзи, открывались окна. С раннего утра приходили служанки убирать и все начищать до блеска к субботе. Из кухни доносились запахи кушаний, наполняя ароматом весь дом. В столовой бабушка ставила белую посуду на стол, заставляла все углы цветами и наряжалась сама. В субботний вечер профессор приводил гостей, холостяков или вдовцов, как он сам. И бабушка зажигала свечи и молилась, а профессор благословил вино. И так начинались беседы о религиозных заповедях. Гости были все мужчины, и бабушка единственной среди них женщиной. И все уделяли ей внимание, и даже отпускали комплименты в ее адрес. Бабушка не была красивой, черты лица ее были хмуры, глаза холодны, и вся она была как бы зажата в себе. Была ревностной чистюлей, ходила, шурша шелковыми платьями. Деду она понравилась, хотя и с некоторыми оговорками.

«У нее лицо, – думал про себя дед, – словно она все дни жизни пробовала только кислые лимоны. Не понимала, очевидно, что жизнь подобна сочному яблоку. И я намерен вгрызться в него всеми зубами».

Но дед ошибся. Бабушка не согласилась вгрызаться всеми зубами, она привычна была лишь пробовать. И женитьба получилась не очень удачной. И тогда они переехали в столицу. Дом был просторным и светлым. И громкий смех деда разносился эхом между стенами, и натыкался всегда на бабушку, которая ходила среди комнат – выпрямившись, серьезная, шуршащая шелковым платьем. И дед постоянно спрашивал себя «что мне делать с этой женщиной, прямолинейной и педантичной до скуки?» И бабушка тоже не знала, что ей делать со своим диким, взбалмошным мужем. Дед решил стараться не слишком с ней сталкиваться в разговорах, и так продолжал свою жизнь добродушного мота, хохочущего, побеждающего и весьма успешного в бизнесе.

Дед не пошел путями праотцев. Открыл дело, основал металлургическую фабрику. Вагоны привозили сырье из шахт для доменных печей фабрики. Тут резали раскаленное добела железо, вновь плавили, и изготовляли из него различные детали. Германия тогда вооружалась, готовясь к Первой мировой войне, и работы на фабрике было невпроворот. Дед, быстрый и смекалистый, знал, как экономически организовывать работу. Это был его мир. Его царство. Тут он развернулся во всю силу! Тут он ощущал пульс жизни, между пылающими печами и кувалдами. Тут он стоял между рабочими с почерневшими лицами, покрасневшими глазами, и всегда был с цветком в лацкане пиджака, подкрученными усами, зная в лицо и по имени каждого рабочего, готовый пожать руку каждому, без всякой разницы в чине и или сословности. Дед был большим патриотом Германии. Почему бы нет? Дела процветали благодаря кайзеру Вильгельму, чей портрет висел везде, в залах фабрик и в конторах. Но дед знал и понимал душу рабочего. В те дни большинство рабочих было членами социал-демократической партии, и деду это вовсе не мешало.

– Наоборот, почему бы нет? – говорил дед. – Был бы я рабочим, тоже вступил бы в эту партию. У каждого – своя правда.

Когда рабочие объявили забастовку в связи с повышением цен на пиво, дед их поддержал. Это случилось Первого мая. Рабочие собрались на митинг в сосновой роще, пригороде Берлина. Там был трактир, хозяин которого поднял цены на пиво накануне праздника, с двенадцати пфеннигов на тринадцать. Рабочие восстали и объявили забастовку.

– Первого мая никто из сознательных рабочих не будет пить пиво!

Партия повела переговоры, пришла к компромиссу и тем спасла праздник. Хотя бокал пива и будет стоить тринадцать пфеннигов, но два бокала – только двадцать пять пфеннигов. Компромисс был принят. В день праздника рабочие пили много пива. И каждый второй бокал сопровождался ощущением великой победы.

– Это я понимаю! – сказал дед, услышав об этом деле. – Это я понимаю. Партия в порядке!

Так дед проводил шесть дней недели: в поездках, суете, в делах по горло, но в субботний вечер возвращался домой. Бабушка зажигала свечи, празднично одевала двух маленьких сыновей, готовила в изобилии вкусные кушанья, и когда она простирала ладони над свечами, лицо ее было мягким, щеки становились пунцовыми в колышущемся пламени свечей, и глаза становились мечтательными. Такой она нравилась деду. Он даже умерял громкость голоса, говорил с мягкостью, и был мужем, как все мужья, и отцом, как все отцы. Когда он был сыт, и сердце его было смягчено субботним вином, садился он в кресло-качалку, сажал на колени своих двух сыновей и рассказывал им сказки и истории, какие лишь он умел рассказывать. Обычно он не очень ласкал и баловал малышей. Они воспитывались в духе матери, и по его мнению, были слабыми и бледными, и не вызывали в нем большого интереса.

– Почему? – спрашивал он. – Почему они не шалят, не буйствуют, не ходят грязными, как это бывает у детей! Почему они всегда чистенькие, аккуратно одетые, и лица у них святые, словно только их вынули из вод после крещения? Материнская кровь!

И это был жесткий приговор, но в субботние вечера все выглядело по-иному. Бабушка наигрывала на фортепьяно субботние песнопения, и умела их петь на священном древнееврейском языке, и голос у нее был очень приятным. Сыновья тоже выучили эти песнопения и подпевали матери. А дед? Дед слушал и таял от удовольствия.

Он также любил отмечать в лоне семьи праздники Израиля. Во время главных праздников он оставлял фабрику на несколько часов. И вместе со всей семьей ехал на карете в синагогу. Свою взлохмаченную шевелюру он прятал под цилиндр, в руках держал трость с серебряным набалдашником. Кони были белые, кучер одет в форму, жена в праздничных одеждах, и строгое выражение ее лица было к месту, дети светились чистотой, – в общем, семья, вызывающая уважение. «Х-ммм…», – дед напевал в усы, демонстрируя окружающим, кто он.

Ехали они в синагогу, где можно было разговаривать с Богом евреев на немецком языке. Молитвы были написаны на иврите и немецком. На амвоне властвовал кантор, мелодии молитв были приятными для слуха, и дед был погружен в атмосферу праздника. И когда кагал запевал «Аллилуйю» – «Хвалите Бога», – дед подпевал всем сердцем. В завершение читал с большим прилежанием молитву за здравие кайзера, которая была отпечатана в конце молитвенника на немецком языке. Он был очень доволен собой и тем уважением, которым его окружали. В завершение давал щедрые чаевые служке, который кружился вокруг него, садился в карету вместе с семьей, просветленной и очищенной праздником, и умиротворенно ехал по широкой липовой аллее, кланяясь налево и направо, радуясь праздникам Израиля.

Так текли дни жизни, так шли годы. Так состарилась бабушка, выросли сыновья. И только дед остался дедом, шагая по жизни смеющимся победителем. Кто мог устоять перед такой все пробивающей силой жизни? Дети пошли своей дорогой. Они любили мать и краснели при виде шумного показного жизнелюбия отца. Они вели себя сдержанно, больше всего любили чтение книг. Первенец подался в город, где родилась мать, осел там, стал исследователем древних языков. Не женился, был чужд жизни и странен в поведении. Второй же сын все же унаследовал в определенной степени характер отца, – но даже этого малого было достаточно, чтобы весьма удивить семью. Он пошел служить в армию, был послан в городок на восточной границе Германии и вернулся оттуда семейным. Кто его жена? Из какой она семьи? Невозможно было от него добиться ответа. Слухи ширились и расцветали. Приданого она не принесла, родители ее даже не приехали познакомиться. Бабушка умоляла: «Говори! Кто? Что?» А ему, сыну, просто наплевать. Стоит на стороне жены, и не дает никому ей докучать. Она была невысокого роста, нежная обликом, черноволосая красавица, производила впечатление добропорядочной женщины, воспитанной и приятной в обращении. Но глаза ее были необыкновенными, явно изменяющими воспитанному и располагающему к симпатии облику. Они были черными, поражали блеском. Из-за них бабушка ей никогда не верила. И хорошо, что приказала долго жить сразу же после свадьбы – много страданий испытала она от своей неприкаянной невесты.

Но именно из-за глаз ее полюбил дед. «Эта», он понял сразу, «моей крови!» Одного не мог понять – как может такая прекрасная женщина пойти за его сына? Дед купил и преподнес ей в подарок эту усадьбу в Восточной Пруссии, окруженную темными лесами.

– Здесь, – сказал ей, – ты сможешь жить по своему усмотрению, отдыхать от цивилизации, которую тебе навязывает мой сын.

Они понимали друга, дед и эта молодая женщина. В конце концов, дед нашел принцессу своего сердца. Покручивал усы, которые изрядно поседели, разглядывал свою поседевшую взлохмаченную шевелюру, и глубоко вздыхал.

Молодая пара переехала в дом деда, обширный и роскошный, в столицу Германии. Сын взял на себя дело отца. Дед же оставил дела и переехал жить в усадьбу, охранял молодую жену сына, которая, насколько могла, проводила время в усадьбе, в обществе деда, скакала на лошади со смехом и весельем. Тут же росли дети, проводя время больше с дедом, чем с родителями. То, что он не додал детям, он дал внукам. Они были ему по вкусу – такие же буйные неутомимые выдумщики, как он в молодости. И дед с удовольствием понимал и принимал их шалости.

– Моей крови, – любил он повторять, – в них очень мало от моего сына – один уксус. Но дед был неправ. Дети его были плодом большой любви. И надо отдать должное господину Леви, – он был образцовым мужем. Не только любил жену, но старался понимать ее наклонности и желание ее жить по своему усмотрению. Ибо эта маленькая нежная женщина была в высшей степени независимой. К удивлению окружающих, она хотела иметь много детей. И господин Леви, как говорится, пошел ей навстречу. Он не очень-то жаловал детей. В центре его жизни была эта маленькая нежная женщина. Облик ее возносился любовью и преклонением этих двух мужчин. И она была счастливой женщиной, окруженной любовью мужа и деда, перед ней преклонялись все окружающие.

Тут, в усадьбе деда, она и умерла. Как возникла неожиданно в семье, так же внезапно исчезла. Ощутила сильную головную боль, погасли глаза, и пока привели врача, ушла из жизни. Похоронили в усадебном саду, на месте, где она любила сиживать, среди кустов сирени и зарослей трав и растений. На могиле дед поставил простой белый мраморный памятник.

У господина Леви случилось как бы помешательство. На целый год исчез с глаз детей. Они перешли жить на усадьбу деда, и он был им как отец и мать, как приятель и друг. Через год отец вернулся, необычно серьезный и усталый, словно после больших усилий. Поспешил к могиле жены и тотчас решил упорядочить заросли, окружающие могильный камень, но отец не дал ему это сделать.

– Уходи! – загремел, как умеет греметь голосом дед. – Уходи! Она любила дикость, грозу, неупорядоченную жизнь. Она не терпела прямой линии, тропинки, сужающей горизонт. Умела, как и я, открывать прямое в кривизне, и кривое в прямом. Да что ты в этом понимаешь? В буре она находила покой, и покой порождал бурю ее духа. Не прикасайся к этому уголку, который она очень любила именно за его дикость и эти заросли, скрывающие его.

Господин Леви отступил, зная, что на этот раз дед прав.

* * *

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – Гейнц зашел в дом под руку с Агатой. Пес Эсперанто бежал за ними. От Агаты шел запах свиного жира. Дед обнял Саула и Иоанну, подтолкнул и вошел с ними в дом.

– Кушать, детки, кушать!

А Бумба? Бумба – на закорках лысого Руди. Только Руди знает этот фокус: берет по чемодану в обе руки, а на плечи водружает Бумбу: ноги вперед, голова назад, и рот разинут в хохоте.

Летние каникулы начались.

«Дяде Филиппу много здравия!

Я здоров. Здесь все красиво. Усадьба и лес, дед, Агата и лысый Руди.

Дед этот вовсе не старик. Он скачет на лошади и плавает в речке. Он также откармливает гусей, потому что хочет получить премию на празднике охотников за самого жирного гуся. Для этого он держит гусей в клетках и силой впихивает им глотки разные жирные галушки. Гуси задыхаются и умирают. И тогда Агата их жарит. Она стоит у плиты каждый день, варит и печет, и можно есть целый день. Но невозможно столько съесть. У нее много сковородок и кастрюль, и все они стоят на плите. Только лысый Руди все время спит и ест, несмотря на то, что у него во рту три зуба, и те черные и шатаются. Он должен следить за всей живностью усадьбы, но он этого не делает, потому что много спит. И вся живность кричит, и Агата ругается с Руди, обзывая его «собачьей мордой», а он отвечает – тихо, главное, сохранять нервы.

Здесь все красиво, дядя Филипп. Только две вещи очень мешают: свиньи и Иоанна. Свиней можно остерегаться. От Иоанны остеречься невозможно. Свиньи здесь крутятся везде. Поросят Агата загоняет в кухню. Я ведь еврейский мальчик, и мне запрещено смотреть на свиней, поэтому я закрываю глаза и смотрю в сторону при их виде. А вот Иоанна – просто беда. Дед называет ее черной крысой, потому что у нее глаза и язычок, которые все выгрызают. Но дед ее все же любит, а я – нет, она доводит меня своими вопросами каждый день. Почему ты не ешь свиное мясо? Что это такое – быть евреем? Откуда ты знаешь, что есть Бог? И на каждый ответ у нее есть тысяча новых вопросов. Я убегаю от нее каждый день, но она преследует меня, чтобы снова и снова задавать вопросы. И если она не прекратит это, дядя Филипп, я дам ей в зубы или вернусь домой. Дядя Филипп, я хочу, чтобы вы мне написали, есть ли Бог или нет? Вы можете также спросить об этом Отто, ибо он мудрый человек. Хочу завершить письмо, потому что поздно. Я пишу у Агаты в кухне, ибо сегодня суббота, и я ждал, пока звезды зажгутся на небе, чтобы сесть за письмо. Завтра тяжелый день. Я боюсь, что завтра, в воскресенье, все поедут в церковь. Дед хочет встретиться там с друзьями, и я вынужден ехать с ними, потому что не хочу оставаться один в усадьбе. Теперь я кончаю и иду спать. Мы спим все вместе – я, Бумба и Иоанна на двух больших деревянных кроватях, сдвинутых друг к другу. Вчера мы хотели, чтобы Иоанна рассказала нам сказку, она это умеет. Так она потребовала, чтобы я сошел с кровати и завыл, как привидение, только тогда она что-то сочинит. И я выл, пока не заболело горло, и, в общем, зря, потому что она сочинила рассказ о волшебнице, которая превращала людей в свиней. И это меня страшно рассердило, и говорю тебе, что в следующий раз побью ее. А теперь много приветов всем.

Главным образом, привет Отто,

сын вашей сестры, Саул».

– Иисусе Христе и святая Дева, чтобы черт его побрал! Недостаточно того, что битый час била ему в дверь, разбудить его, чтобы не опоздал в церковь, а теперь блеет несчастная коза так, что сердце разрывается, а эта собачья морда спит. И явно не на кровати, там бы я ему переломала все кости. Иисусе и святая Дева! Кто мне поможет? Скоро придут гости, но ничего еще не готово.

Агата перевесила ковер из гостиной через подоконник, и стала обеими руками всей силой выбивать из него пыль. Тяжело клубящееся, как бы сердитое, подобно лицу Агаты, облако пыли уплывало и возвращалось в открытое окно кухни.

– Иисусе Христе, легче сжечь этот дом, чем почистить. Дети, сделайте доброе дело для вашей старой Агаты, найдите Руди. Ведь гости уже в пути, и барон, как всегда, первый, черт бы его побрал!

– Руди, коза блеет! Руди! Куры кудахчут на цветочных грядках. Руди! Свиньи, две коровы и гуси копошатся в навозной луже посреди двора, которая по инициативе Руди никогда не просыхает. Агата в доме, трое детей во дворе – все кричат: Руди! И дед, что только проснулся от послеобеденного сна после посещения церкви, и уже повязал галстук и воткнул цветок в петлицу.

– Руди! Вот-вот, гости прибудут. Надо спуститься в подвал и принести вино и пиво. Руди! Гости, Руди! Гости.

«Дяде Филиппу с наилучшими пожеланиями!

Вообще-то, я уже закончил письмо. Но опять начинаю. Сегодня здесь произошло столько событий, что обязан тебе рассказать. Была уйма гостей и они, в конце концов, уехали. Все пошли спать. Только Руди сидит со мной на кухне и пьет чай. Чашку за чашкой. Утром все мы посетили церковь. Ехали на черной блестящей карете, но одна из лошадей по кличке Вотан немного хромает. В карете сидели Руди, Агата и дед, а на запятках – Бумба, Иоанна и я. Дед нарядился, надел на голову цилиндр, в руке держал трость с серебряным набалдашником. Все началось хорошо. Иоанна молчала. Множество телег катилось в сторону города. Телеги были разные, некоторые сделанные из лестниц. Также скакали всадники. В телегах сидели работницы со всех усадеб, и ветер вздымал их юбки каждый раз, телега их проезжала мимо. И тут встал Руди, начал размахивать кнутом, зацокал, сунул два пальца в рот и засвистел. Тут Агата рассердилась: «Эта собачья морда просыпается лишь тогда, когда видит исподнее девицы». И тут Иоанна снова начала говорить о Боге и евреях. И дед сказал нечто, что совсем сбило меня с толку. И теперь я спрашиваю тебя, дядя Филипп, верно ли это? Ответь мне, как можно быстрее. Дед говорит, что евреи, это племя, как, например, племя индейцев или негров. И у каждого племени есть свои символы, знак племени. У евреев – два символа – Бог и семья. Бог – это не так уже страшно. Он высоко в небе, и с ним нет многих дел. А вот, семья – это хуже, потому что она земле, и повелевает людьми со всех сторон, и от нее никуда не даться. Это все, что я помню из его слов, но и это я не понял. И вообще, дядя Филипп, с тех пор, как я не дома, я сбит с толку и ничего не понимаю.

А потом, в церкви, мы стояли все вместе. Все было наоборот. Мужчины стояли вместе с женщинами, и вместо того, чтобы покрыть голову, ее обнажают. И я стоял за спиной деда, чтобы ничего не видеть. Я также заткнул уши, чтобы ничего не слышать. И про себя повторял все время: противно, омерзительно. Так я решил. И все же видел и слышал многое, и это большой грех. Что теперь делать, дядя Филипп? Я слышал орган. И страшно, что это мелодия еще сейчас звучит в моих ушах. И также видел Христа, распятого на кресте, и лицо его такое несчастное. И тут еще Иоанна сказала, что мы его распяли и что это ужасно нехороший поступок. Скажи мне, дядя Филипп, это правда? Или она опять болтает пустое, эта глупая девочка. Все там знают деда. И все, кто пожимал ему руку, приглашал его на обед в свою усадьбу».

– Что ты там все пишешь и пишешь? – Руди наливает себе еще чашку чая, – тоже хочешь пить?

– Не хочу. Я пишу письмо своему дяде?

– О чем можно столько писать? Иди спать.

– Я люблю писать. Руди, когда вырасту, я хочу стать писателем.

– Глупости. Тоже мне профессия, тоже мне заработок.

– Почему?

– Потому что обо всем уже написано. Я не терплю этих писак.

– Руди, ты же вообще не читаешь? Что же ты делаешь, когда нет у тебя никаких дел?

– Когда я был молодым, читал много. С тех пор не написали таких книг, которые я читал. Например: «Испанская принцесса» – чудесная книга! Я помню ее наизусть. Как одинокий рыцарь скакал через лес. Была глубокая тьма. Глаза его не различали даже собственной руки, только слышал крики филина. И вдруг, ты слышишь, Саул, вдруг поднял глаза и увидел красавицу монахиню в окне монастыря, и полный месяц освещал ее прекрасное лицо.

– Руди, как это может быть – глубокая тьма и полный месяц?

– Дурачок! Это же было не у нас, а в другой стране. Там другие обычаи. И потом, – это же в книге! Ты ничего не знаешь. Пиши, пиши, ты еще мал. Что ты понимаешь в этих книгах.

«Я прервал письмо, потому что был у меня разговор с лысым Руди, дядя Филипп. Теперь я продолжаю. После полудня наехало сюда множество людей. Полгорода, я думаю. И опять все было наоборот. В церкви все были вместе, а на усадьбе женщины сидели с Агатой в гостиной, ели пироги, пили кофе и вязали носки. Мужчины сидели с дедом в большой беседке, и Руди подносил им пиво, вино и баранки. И там был барон, настоящий барон! Аристократ, хозяин большой усадьбы. У него такие же огромные усы, как у деда, но лицо было иное, лицо человека, все время стоящего по команде «смирно». У деда же лицо, все время стоящего «вольно». Но они все время похлопывали друг друга по плечу, и это всех очень радовало. Я и представить себе не мог, что закончится это очень печально. Об этом я напишу позже. Дядя Филипп, приехало много детей, и мы пошли играть, и было очень весело. Была там девочка по имени Тонхен, намного красивее Иоанны. У нее светлые кудри и голубые глаза. Она сказала мне, что мать ее говорит, что она выглядит точно так, как символ Германии, чистокровная раса. Потому в будущем она должна выйти замуж за германского аристократа, это ей предназначено. А я ответил ей, что рабочие изгнали из Германии всех аристократов, так мне сказал Отто, и она не сможет выйти замуж за аристократа. Тонхен сильно рассердилась, и сказала, чтобы я закрыл рот, а если нет, она позовет всю ватагу, и они сделают из меня маринованную селедку. И если к власти придет Адольф Гитлер, он вернет всех аристократов, и она тогда найдет себе жениха. Но я был тоже сердит, вернулся к взрослым, и там случилось что-то ужасно странное. Там было много дыма. И я думаю, что он исходил не от сигарет, а из ртов мужчин: они все кричали. Издавали всяческие звуки как свистки паровоза, а в центре стояли дед и барон. Нос барона был багровым, а усы торчали, как иглы у ежа, также и брови. Он был настолько сердит и зол, что я подумал, еще миг, и он закричит: смирно! И вся встанут по стойке смирно. Но он только кричал: кровь должна пролиться! Кровь! И виноваты евреи! – обратился к деду и добавил: но если бы все евреи были такими, как ты, – и хотел притронуться к плечу деда. Но тут дед повел себя тоже странно. Усы его тоже стали топорщиться, и лицо его тоже обрело выражение, как при стойке смирно, и он закричал своим громким голосом – «Бревно! Что бы ты, и все тупицы, подобные тебе, делали без евреев! Давно бы все питались пылью и прахом, и это было добрым делом для всех. Затем дед обратился к Руди и сказал: «Руди, приведи лошадей этому почтенному господину. Я не потерплю в своем доме человека, оскорбляющего людей моего завета. Затем дед обратился к остальным и снова закричал – «И кто думает, как он, может убираться за ним восвояси». И тогда Руди провел барона к его карете, а все остальные остались пить пиво и есть баранки».

– Пишет и пишет. Ступай в постель. Я, например, это сейчас сделаю. Доброй ночи, Саул.

– Доброй ночи, Руди.

– Саул! Господи Боже! – Иоанна стоит в кухне в белой ночной сорочке.

– Саул, что ты здесь делаешь? Я не могла уснуть. Хотела увидеть, где ты.

– М-ммм.

– Ты пишешь?

– М-ммм.

– Письмо твоей маме?

– М-ммм.

– Саул, ты любишь свою маму?

– Нет, я ее ненавижу.

– Как это? Я очень люблю свою маму, и хотела бы знать, как это, когда мама обнимает и целует.

– Не стоит это знать. Материнские поцелуи всегда пахнут луком.

– Какое это имеет значение, мама есть мама! Слушай! – Иоанна кладет на стол небольшую коричневую шарманку. – Мама подарила мне ее за несколько дней до своей смерти. Слушай, Саул.

Тонкий и чистый голос поет колыбельную песенку Брамса.

– Ты слышишь, Саул. Это голос моей матери. – Глаза Иоанны широко раскрыты, и в них такая печаль.

– Хм-м. Не будь печальной, Иоанна. Нет особых материнских благословений. А пишу я не матери, а дяде Филиппу. Погоди немного, закончу письмо и поднимусь с тобой – спать.

«Дядя Филипп!

Я хочу скорее завершить письмо, ибо неожиданно вошла Иоанна, и она очень взволнована: скучает по матери, которая ушла из жизни, как ты это знаешь. И я сказал ей, что закончу письмо, и мы вместе поднимемся в спальню. Я помирился с ней, дядя Филипп. Хотел тебе только рассказать, что когда барон уехал, я пошел за Руди, и он сказал, что такое происходит каждую неделю. Каждый раз дед вышвыривает пьяного барона. Но тот смиряется, ибо нуждается в деньгах деда. Дядя Филипп, я сбит с толку всем, что здесь происходит, от всего, что вижу здесь и слышу. Я скучаю по скамейке и по Отто. Его я всегда понимал, и все мне было ясно. Несмотря на то, что здесь так красиво, я хочу вернуться.

Многих благословений, особенно – Отто.

Сын твоей сестры, Саул».

В один ясный день грянула телеграмма. Был это обычный день среди таких же дней. И никто представить не мог, что произойдет нечто необычное.

Начался летний день, зрелый, насыщенный изобилием. Земля была подобно кормящей матери, и люди приникали к ее обильной груди, жадные до ее насыщающего молока, до обилия ее плодов, до ее красок и оттенков, воспламеняющихся и воспламеняющих, до ее нив, с которых уже скошены колосья и собраны в снопы.

И в такой день, обычный среди обычных, сидит утром Иоанна во дворе, в тени деревьев. Сидит в компании свиней, и, как обычно, читает книгу, морща лоб, словно сто лет прошли над нею. Дед пытается закармливать гусей. Саул и Бумба развлекаются тем, что перекатывают железный обруч друг другу. Агата стоит у окна кухни, ощипывает курицу, и, как обычно, это действие – резни и ощипывания – совершается в ее руках проворно и плодотворно. И звуки песни о разбойнике у пруда, отнимающего несчастную жизнь у девушки, сопровождают летящие перья. И Руди, как обычно, набивает желудок и никак не может насытиться. И даже ревматизм, который мучает его правую ногу, и обычно является проверенным знаком близящейся бури и непорядка, сегодня его не доводит.

И внезапно – как гром среди ясного дня – возникает катящий на велосипеде почтальон в своей синей форменной одежде, и в руках у него трепещет, как рыба, – телеграмма.

– Телеграмма! – все окружают деда. Он вытирает руки о синий передник, который, по указанию Агаты, предназначен для кормления гусей, и, не суетясь, открывает телеграмму.

– Это от отца вашего, дети. Завтра он приезжает. А послезавтра вы возвращаетесь домой. Завтра годовщина смерти вашей матери. Годы бегут…

И дед неожиданно опускает руки, нагибает голову, невидяще смотрит куда-то вдаль.

– Да, да, торопятся годы. Завтра годовщина смерти вашей матери…

– Господин Леви приедет? Иисусе Христе и Святая Дева! Руди! Надо поискать скульптуры на чердаке, и эту картину с голой женщиной, да будет проклято ее имя. Надо ее снести с чердака. А Святую Женевьеву надо закутать в простыню и поднять на чердак. Если этот осел, сын осла, успеет это сделать, я проглочу аршин – и Агата падает на стул в кухне и вздыхает.

– Руди! Первым делом, скульптуры! Ты слышишь? Ох, эти статуи, Иисусе Христе!

Когда Агата пришла служить в этот дом, он был полон скульптур. Улыбающаяся Диана, Анакреон – поэт вина и любви, Амур, обнимающий Психею на глазах у Агаты. Ей стало тошно.

– Она или я! – сообщила она тут же деду. – Я не язычница, У меня душа верующей христианки.

Дед вздохнул, и скульптуры были отправлены на чердак. Вместе с ними туда же была изгнана картина Тициана «Венера», которая висела в столовой.

– Быть так, совсем обнаженной при свете дня! – Агата покраснела.

Дед пытался остановить изгнание Венеры и рассказал Агате, какой это великий художник – Тициан.

– Глупости, – прервала его Агата, – такая есть и у нас в городке.

Пошла Агата и купила картину Святой Женевьевы, в длинном, до пят, одеянии. Но что господин Леви понимает в Женевьевах и во всех тех красивых изречениях, которые Агата выткала красными буквами на желтой ткани и повесила их в доме, как, например: «У относящегося к копейке свысока – радость невелика». И еще разные другие сентенции. Но у господина Леви другой вкус, отличающийся от вкуса Агаты. Скульптуры спустили с чердака, и «Венера», пропади она пропадом, опять красуется в столовой во всей своей наготе, лишенная всякого стыда, и служанки тщательно убирают дом к приезду господина Леви.

Все сразу же изменилось. Даже Руди превратился в Геркулеса и пошел, согласно мифу, вычищать конюшню. Песком засыпали навозную лужу во дворе. Свиней убрали в загон, кур – в курятник. Рабочий вилами сгребает листья с тропинок в саду. Вид усадьбы абсолютно преобразился, и веселые лица становятся серьезными. И когда ты прогуливаешься по двору, посыпанному гравием, кажется, вся усадьба скрежещет зубами. Детей охватывает печаль. Саул ничего не понимает в этом внезапном преображении, и даже Иоанна захлопывает книгу, и говорит придушенным голосом:

– Отец приедет. Вечером всех ждет горячая ванна. Завтра прощаемся с дедом. Отец – та еще колючка. Колючка из колючек.

Саул тут же прячется за вазон, в тень растения с широкими листьями, стоящего на деревянной свае в прихожей. Впервые он чувствует себя чужим в этом доме. Как человек, просящий свободного доступа в запрещенный ему мир. Всевышний Боже, как все изменилось! Агата, волосы завивкой, в голубом шелковом платье, вся светится, передник сверкает белизной, устремляет острый взгляд на Бумбу и Иоанну: только сохраняйте чистоту, не пачкайтесь! А Иоанна и Бумба? Их не узнать. Тоже светятся чистотой. И даже дед повязал галстук на новую рубаху, и нарядился в костюм, который Агата отглаживала не менее часа.

Дед и господин Леви стоят друг против друга.

– Как здоровье? – спрашивает дед. – Что говорят эти твои сапожники в Давосе?

– Более, или менее, здоровье нормальное, отец.

«Странно, – думает про себя Саул. Кто-то зовет такого деда отцом. И такой серьезный на вид человек, у которого седина покрыла виски. И ходит он, выпрямив спину, одет с иголочки с ног до головы, что не дает ему даже слегка наклониться. А выражение его лица говорит: лучше ко мне не приближаться.

– Как ваши дела, дети?

– В порядке, спасибо, папа, большое спасибо.

– Госпожа Агата, у вас тоже все в порядке?

– Премного благодарна, уважаемый господин Леви.

Саулу кажется, что даже голоса всех изменились и слегка охрипли.

И тут – как это случилось? У сваи под вазоном, очевидно, ножка оказалась слаба – и вазон, скрывавший Саула, упал на землю с большим шумом.

Мальчик готов превратиться в муху и исчезнуть в замочную скважину навечно. Глаза удивленно устремляются на него.

– Кто этот мальчик?

И тут – чудо из чудес! Встает перед ним Иоанна, та самая, с которой Саул вел войну все лето, поднимает мятежный взгляд на отца и провозглашает во весь голос, словно бы лишь ее мнение здесь решает все:

– Это мой друг, отец, Филипп привел его к нам.

– Филипп? Хорошо.

Иоанна знает, что имя Филипп устраняет любые недоразумения.

– Может, господин желает отдохнуть после длительной поездки? Вас ждет легкий обед.

– С большим удовольствием отведаю, госпожа Агата. С большим удовольствием.

Сумерки опустились на усадьбу. Стыли последние проблески света перед тем, как совсем стемнело. Угасал один из последних вечеров лета. И длинные клочья тонкой паутины неслись с вечерним ветром, натыкались и повисали на ветвях деревьев, на кустах, травах и последних летних цветах. «Сединой покрыло пряди матери цветущее лето» – так рассказывает старинная народная притча. Первое предостережение надвигающегося увядания. «Так оно, дети» – добавляют бабушки грустным голосом, рассказывая летними вечерами эту притчу внукам. «Так оно, цветение, уверенность и счастье – но уже старость настигает все живое…»

«Старость и небытие. Дорога все живого». – Так говорила старая и добрая няня с тяжелой одышкой, завершая сказку.

Господин Леви улыбается, снимает пальто, оттягивает галстук, сидит на каменной скамье у могилы. Старость и небытие – дорога всего живого, конец всего, и няня делает глубокий вздох, борясь с одышкой. Но дед мой, профессор, завершил бы эту сказку по-иному. В этот вечер он с особой яркостью предстает передо мной. Старый, увядший, кожа лица, как пергамент, пересеченный множеством глубоких морщин, как на древнем свитке. «Дети, знаете, что это за белая клейкая паутина? Молодые паучки скачут по ней, оставляют своих матерей, чтобы строить себе новую собственную жизнь. И это – когда уже все в природе говорит о смерти и кончине всего. Да, дети, это закон вечности. Это видно в облике этого паучка. Каждый конец объемлет новое начало, каждое начало объемлет конец». Верно, господин профессор. Уважаемый мой дед. Ты прав. Но что пользы всем словам твоей мудрости, если новая жизнь подобна унылому шелесту осеннего ветра? Что поучительного в этом, если покажу на паучках, что ползут по могиле, вечную жизнь? В этот миг я предпочитаю, господин профессор, слова доброй старой няни. Есть, есть конец, точка, завершение библейского стиха. Но если бы я мог, как она, сделать большой и глубокий вдох, если бы смог. Были дни, и я боролся с одышкой, как она. Там, в Давосе, в четырех стенах с широким окном, за которым был сказочный вид. Ведь я не из тех, который может сам себя обманывать, знаю, что у меня всего-то огрызок легкого. Есть дни, когда ты тянешься на простор из четырех стен. А есть дни, когда тонкая струйка крови из горла, и руки, парализованные слабостью – на белой простыне. Есть конец, есть завершение, точка и конец цитаты. Браво, няня! В один из дней стоял у моей постели тот чванливый молодой врач, и сообщил мне в категорическом тоне – ваше здоровье внушает опасение. «Премного благодарности! Кровь твоя сочится, душа трепещет в теле, испытывающем страдание, а врач тебе сообщает, что ты нездоров, и демонстрирует тебе двумя румяными щеками свой молодой возраст и тот простой факт, что его здоровье не внушает опасения. Несчастный и убогий господин Леви, ты опоздал на поезд, и абсолютно одинокий и отдаленный от всех, остался на перроне вокзала. Господин доктор, я опоздал на поезд? Но я умею идти по жизни. Дети называют меня «принцем». Никто не обнаружит моих слабостей. Но с оставшимся огрызком моего легкого можно существовать лишь в чистом воздухе Давоса. Я хочу вдыхать воздух полной грудью. Даже если перестанет втягивать воздух убогий огрызок моего легкого. Если сумею хотя бы еще раз, только раз поймать поезд. Буду страдать? Несомненно, но лучше страдание и печаль здесь, чем застывание там, на высотах».

* * *

День стерло теменью. Ушло летнее солнце, подул осенний ветер. Господин Леви потеет и ощущает холод ночи. «Надо встать, пойти и стереть пот, закутаться, сохранять от простуды больное тело. Глупости! Если бы я так должен был остерегаться, остался бы в Давосе. Мне приятен этот ветерок. И ночь эта приятна. Я научился довольствоваться малым, самыми простыми вещами. Деревом, цветком, птичьей трелью. Страдание – отличный проводник к счастью. Самое глубокое счастье я ощущал после самого тяжкого страдания. Ночь жива и оживляет все. Дни Вердена. Облако газа ползет на тебя. Дрожь во всем теле. Выдержит ли маска противогаза? И больница для солдат, отравленных газом. Когда ты открыл глаза, взгляд наткнулся на вечный стакан с водой, что стоял у твоей кровати днем и ночью. Расширить кругозор ты не мог, потому опять и опять возникал стакан с водой, поглощая все твои мысли и боли. Ты останешься живым, но в каком виде? Никогда уже не будешь здоровым человеком. Это ты знал еще тогда. Сильно, до рези, скучал по ней. Ты ехал на поезде с другими ранеными, полу– или четверть людьми, домой. К ней, и потирал ключ от дома в кармане вновь и вновь всю эту долгую поездку – пока не увидел перед собой ночной Берлин. Берлин! А после, собрал остаток сил, и вот ключ уже скрежещет в замочной скважине. И голова твоя с гривой черных волос – в ее ладонях. И губы медленно раскрываются. Бросайся! Возвращайся в жизнь! Из глубин бездны страданий – в легкость вершин любви. И я получил! Нежную женщину, черноволосую, с глазами темными и полными страсти жизни. Были у нас мгновения великого счастья. И тогда пришел такой быстрый и жестокий конец. Я все еще ощущал счастье, стараясь его задержать, но надо было от него отключиться. Я сделал все, что мог. Страсть существования исчезала во мне с задушенным истошным криком. Страшный год был после ее смерти. Вернулся с кладбища, и комки земли прилипли к рукам, земли, покрывшей могилу. Ни одной слезы не проронил. Я просто онемел. Беда тянулась за мной, как тяжкий камень, привязанный ко мне, к моей плоти. Я старался освободиться от этого камня. Тяжко боролся. Долгое время. Старался снова любить и наслаждаться жизнью. Жить, как должен жить человек. Так и не преуспел. Разбилась вера в то, что можно преодолеть трещину и снова возжаждать жизни. Тяжек камень на моей шее. И потому, что я не хотел склонить шею, склонилась и искривилась душа, и долгие годы после ее смерти я шел по тропе одиночества. Тропа была узкой, не было на ней места хотя бы еще одному единственному другу, сообщнику боли и радости. Я не поворачивал ни влево, ни вправо, не в прошлое, не в будущее. Что осталось от великой любви к ней, которая столько лет была смыслом моей жизни? Ничего не осталось, кроме одиночества – одеяние слабости характера, позорной сдачи судьбе, которой так и не удалось овладеть. Так и не сумел полюбить другую женщину, не хотел больше страдать. И потому, что не хотел снова уколоться о шипы, отказался от запах роз, и опоздал на поезд.

Надо рассказать Эдит о матери. Письмо, которое она мне написала, вызывает у меня беспокойство. Уехала с другом, офицером полиции. Не евреем. Почему это вызывает во мне неприятие? Не еврей. По сути, это для меня не имеет никакого значения. У Эдит хороший вкус. Может, это вообще мимолетное приключение? Она созрела для него. И лучше, чтобы это было до замужества, чем после. Дочки мои – бабочки. И не обернешь бабочек в пчел. И мать их была такой. Не была домохозяйкой в принятом смысле слова. Надо и дочерям рассказать о матери. Следует также посидеть с Филиппом, завершить дела с завещанием. За детей я не беспокоюсь. Они обеспечены всем в жизни. Есть у них имущество. Они красивы и хорошо воспитаны. Они образованы, живут в культурной и красивой стране. Да и радости жизни в них достаточно, чтобы одолеть все препоны. Все у них в порядке, и все же… Сегодня не так все гладко, ушли дни, когда отцы могли наследовать сыновьям свое богатство и быть уверенными, что оно в гарантированной безопасности. Ушли эти дни. Мир весь в кипении, и Германия – в нем. Когда это было в этой стране, чтобы орущие клоуны с подмостков находили массу слушателей? Хотя я не верю, что они приведут к бедам, но есть периоды, текущие медленно, поколения живут в тишине и покое. Ведут образ жизни согласно ценностям, которые принимаются ими как абсолютные и вечные. Но есть периоды, как сейчас, когда процессы перехлестывают берега, и с легкостью влекут за собой людей и их жизнь. Нет, не следует отделять судьбу этой страны от судьбы детей. Германия. – Куда она держит путь? И что ждет детей в этом кипящем котле?

Следует обо всем поговорить с Филиппом. Вернусь домой, позвоню ему. Хорошо, что когда-то отец приблизил этого человека к моему дому. Он – человек необходимый в это время. Надо встать и идти Я должен беречь себя. Еще много у меня дел впереди. Я все еще не свободен».

Господин Леви одевает пальто. Что-то шуршит в кармане. А-а! Кучка пожелтевших листьев, которые собирал по дороге. Плоды листопада. Вспомнил стихотворение Рильке:

Господи! Обильно время, долгое лето.

Но нет у меня дома, больше не буду строить, и нет мне

отрады.

Буду идти одиноким по дорогам, в мире этом,

Читать по ночам, писать письма и долго гулять по аллеям

В шелесте листопада».

Господин Леви вынимает листья из кармана и кладет на могилу. Памяти твоей, дед мой, профессор, памяти твоей! Я кладу эти символы увядания между белой паутиной твоей, в которой рождается новая жизнь, и молодые удостаиваются ее.

* * *

Когда приезжает черный автомобиль, на скамью падает дождь. Киоск у входа в переулок закрыт. Отто пошел в сопровождении верной своей собаки в трактир «Жирная Берта» – прополоскать горло кружкой пива и поговорить на злобу дня. Саул очень сердится. Недостаточно того, что кончились летние каникулы, так и Отто исчез из поля зрения! И нет человека, кому можно рассказать обо всем, что произошло. Он с силой захлопывает дверь мясной лавки. Две палки колбасы «салами», висящие в витрине, начинают раскачиваться в стороны. Словно колокола, вызванивающие «Добро пожаловать» мальчику, вернувшемуся домой. Но Саул не обращает внимания на их оклик.

Переулок пуст.

И дождь идет, идет и идет.

Глава пятая

Потрепанные бурей, липы медленно роняют листья на скамью. Несомые ветром, листья прилипают к стеклам, словно просятся в убежище от ветра и холода. Переулок еще дремлет. Полутьма уже рассеивается. Серый, дождливый, опустошенный день окутывает дома тусклым покрывалом. На тротуарах ни одной живой души. Воды стекают в сточные канавы, обваливаясь в канализацию. Лужи скапливаются во впадинах асфальта. Под крышами, под прикрытием оконных карнизов, в подворотнях прячутся воробьи, издают тревожное щебетание, заглушаемое свистом ветра и шумом дождя. То здесь, то там колышется занавеска, и лицо, опухшее от сна, выглядывает из окна в сумрак, господствующий снаружи, смотрит и исчезает. Переулок поливается дождем, пуст, темен, дремотен. По краям тротуаров еще горят газовые фонари. Слабые бледные языки огня в них словно бы сотрясают дрожью стекла в домах, мерцая в них, как заключенные в острог души, и струи дождя текут по ним, как слезы, мировой плач, к которому никто не проявляет милосердия. Как бы издалека приходят в переулок звуки большого города, звон трамваев и гудки автомобилей. Там уже начинается шум и суета нового дня. В переулок входит человек, зажигающий и гасящий фонари, в длинном черном плаще, с шестом в руке, – тянет цепочку и гасит. Мало осталось в городе переулков, где необходим его шест. Одиноко бредет он по переулку, сжавшись в своем плаще. Посланцем ушедших поколений шагает он в бледном свечении дождливого утра, охотясь за душами, которым удалось сбежать из своего времени. Шест его переходит от фонаря к фонарю. Одна за другой гаснут языки пламени за пеленой слез. Один, два, три, четыре, – считает он свои жертвы. Восемь огней в переулке, по четыре с двух сторон. И длинный шест убивает огонь один за другим, гасит души – одну за другой. Восемь! Все фонари погашены. Опять опустел переулок. Ветер свистит, кружит потоки дождя, и катящиеся клубы его между домами подобны густому дыму.

Вокруг скамьи дождь размягчил черную землю. Желтые влажные листья, упавшие с ветвей, устилают скамью и землю. Киоск Отто закрыт. Крупные капли падают с его карнизов. Все еще не видно ни одного человека на улицах. Только огромные грузовики выкатываются на дорогу. Трамваи разбрызгивают во все стороны струи мутной воды. Один из трамваев останавливается у скамьи. Сходят рабочие после ночной смены на фабриках. Лица их и одежды покрыты копотью. На плече каждого опустевшая сумка. Стоят несколько мгновений под дождем, застегивают куртки и пальто, нахлобучивают шапки на лоб, втягивают головы в плечи, поднимают брови к дождю, как коты, влекущиеся усталыми и равнодушными, подобно останкам войск, потерпевших поражение в бою, и звуки их шагов поглощают порывы дождя. Зажигаются огни в окнах домов. Те, чья работа находится далеко от переулка, на миг задерживаются на выходе из дома, вглядываются в дождевые облака, и как прячущие клад, прячут полные сумки под пальто, и прыгают под дождь. Пересекают бегом переулок, перепрыгивают лужи, внезапной атакой осаждают автобусы и трамваи – и исчезают в дымке большого города.

Теперь и Отто выходит из своего дома. Сегодня он опаздывает на работу, ибо надеется, что Мина, которая вчера сбежала и еще не вернулась, вот-вот покажется. Отто раскрывает зонтик и выходит в переулок. Через дыру в зонтике вода попадает ему за воротник и вызывает дрожь во всем теле. Он делает движения в сторону, стараясь избежать этого холодного душа. Но струи вторгаются под пальто то спереди, то сзади. «Черт возьми! – цедит он проклятие сквозь зубы, отирает лицо рукавом пальто, – Мина, сучья порода! Всю ночь провела с одним из многих своих ухажеров, а сейчас где-то шляется в переулке, прячет морду между лапами, воет на ветер и боится выйти из укрытия».

Отто высовывает язык и слизывает капли, падающие с кончика носа, поворачивает голову, вглядывается в глубину переулка, издает свист, призывающий Мину. Но свист не слышен и Мина не видна. «Так оно, – вздыхает Отто, – в этом дело: сбежала утолить страсть, и кто ее сдержит? Миновала ночь любви, и теперь она забилась в какой-то угол и воет, и ничему никогда не научится».

Сильный порыв ветра дергает зонтик, раскрывая лицо хлещущим струям дождя. С трудом дыша, он добирается до киоска, и в этот же миг рядом с ним останавливается маленькая машина с утренними газетами. Водитель в длинном плаще швыряет перед киоском пачку газет «Красное знамя».

– Что нового? – спрашивает Отто, обычно каждое утро перекидывающийся несколькими словами с водителем, развозящим газеты.

– Дождь! – отвечает тот, борясь с ветром, и исчезает.

Отто входит в киоск. Снимает промокшее пальто, отряхивает кепку, вкладывает в рот жевательную резинку, чтобы нагреть мускулы лица, высовывает голову в окошко киоска – собаки нет. Только женщины, укутанные в шали, прячась под зонтиками, бегут в пекарню и в продовольственную лавку. Отто сердито выплевывает жвачку в дождь и берет другую. Хозяин трактира уже скатывает дверные жалюзи. С окна его витрины смотрит жирная Берта, и капли дождя на ее телесах подобны каплям пота. Велосипедисты проносятся мимо киоска, прикрываясь серыми полотнищами. «Никого невозможно узнать», сердится Отто. А собаки нет.

Напротив открываются ворота странноприимного дома войска Христова. Один из его солдат в синей форме, с блестящими пуговицами стоит у ворот, собираясь на утреннюю молитву. Как грибы во время дождя, возникают неожиданно у выходов из домов разные типы, верные сыны Иисуса и любители молитв – большое войско бедняков и бездомных, которые нашли на ночь пристанище по углам лестничных пролетов, коридоров, за воротами. Они с трудом тянут свою порванную обувь по лужам. В рваных старых одеждах, дрожа от холода, они проходят мимо киоска к солдату, стоящему у ворот, зовущему их именем Иисуса внутрь, где за молитву их накормят и дадут приют. Отто напрягает взгляд – может среди этого сброда болтается его Мина? У женского рода свои вкусы. Может, Мина вышла из своего укрытия и прилепилась к одному из этих. Псина хитрая. Может, увидела людей, выходящих на собачий холод, и вышла за ними? Сейчас он услышит знакомый вой Мины, возвращающейся к себе? Но Мины нет среди прихожан, и Отто начинает серьезно нервничать. В последнее время дела несут все больше забот и не дают покоя. Он смотрит на дом напротив. Все окна закрыты шторами. Дом еще погружен в дрему, балконы с зелеными ящиками цветов капают, как простуженные носы. «Доктор еще спит, несомненно, спит». Дело чрезвычайной важности. Через час он поднимется к доктору для беседы. Отто снова надевает пальто, берет в руку несколько потрепавшийся зонтик.

Дождь припустил еще сильнее. Туман сгустился, нахлобучивая на крыши домов серые тюрбаны. Отто ищет укрытие, входя в большой дом, двигаясь по длинному темному коридору, стены которого исписаны адресами и рисунками. Юноши, одиноко блуждающие ночью в переулке, и влюбленные изливают тут свои сердца. Нацарапали в рифму на стенах свои призывы. Между записками влюбленных висит достаточно потрепанное объявление – «Запрещено просить милостыню в этом доме». Сверху, на влажной штукатурке, тянутся, обвисая, электрические провода во всю длину коридора, как длинные, серые капли дождя. Мох давно затер краску стен. Большие пятна плесени, как разросшиеся родинки на коже, цветут на стенах. И они исходят потом, словно истекают всем, что вобрал в себя этот дом за долгие годы: резкие запахи человеческих выделений, рвоты пьяниц, отправлений младенцев, мха, гниющего дерева, квашенной и вареной капусты, свиного жира, на котором жарилось мясо, выкипевшего молока. Потеющие стены выделяют эхо тяжелых шагов множества пролетариев, которые ступали по этим ступенькам бесконечным потоком, утром из дома, вечером – домой. Дни и годы, от юности и до старости, беспрерывна ходьба, от которой освобождает только смерть. Стены выжимают из себя пот, словно отяжелял их непосильный человеческий груз, придавливающий весь дом. В углах карнизов, над окнами лестничного пролета, пауки сплели широкую паутину, словно выплели нити множества судеб, наполняющих этот рабочий дом переулка в самой пуповине большого города.

Отто дошел до ступенек и смотрит вверх. В коридорах, у дверей собрались женщины для обмена утренними сплетнями. На деревянных ступенях кружатся дети с кусками хлеба, намазанного повидлом, в руках, лица их вымазаны этим повидлом. Отто вздыхает с глубокой печалью, поглядывая на женщин, болтающих у дверей. Он пересекает двор, направляясь к доктору Ласкеру. Есть у него к доктору важное дело.

Стенные часы в кабинете доктора Ласкера отбивают восемь.

Филипп надевает пальто, «надо поторопиться», думает он, «сегодня у меня много дел». Берет портфель и останавливается у окна. «Какой сильный дождь! Миновало лето. Просто промелькнуло. Проносятся месяцы как короткий обеденный перерыв в офисе. Но в это лето многое случилось. Если бы этот дождь был в силах смыть все, что нагромоздило только это лето. Если бы… Это слова – «если бы» – вечная и верная моя спутница».

Филипп натягивает перчатки, завязывает шарф, собираясь выйти из дома. В этот миг раздается звонок, и служанка впускает в комнату Отто, за зонтиком которого тянутся струи воды, и ботинки его вздулись от дождя.

– Доброе утро, доктор. Дождь на дворе, доктор. Я говорю вам! Снимите пальто, доктор, и присядьте, я к вам по важному делу, да, доктор, по очень важному делу.

– Отто, у меня неотложные дела. Твое дело не может подождать?

– Не может, доктор.

Отто подбегает к печке, прикладывается ладони к кафельным плиткам.

– Печь холодная, доктор. Кто ее затопит? Но я говорю вам, доктор, лучше холодная печь, чем жена в доме. Кости мои, доктор, содрогаются от холода. Я крутился по улицам. Сбежала моя Мина. Дезертировала из дома, доктор, и не вернулась. Человек в таких случаях может выйти из себя, доктор!

– Ах! – восклицает доктор Ласкер. – Почему сбежала? Вы поссорились, Отто?

– Да не ссорились мы, доктор. Течка выгнала ее на улицу. Эту сучку, сукину дочь! Еще жизни лишится из-за своих любовников.

– Х-мм… Ты пришел получить мой совет в отношении жены, что сбежала?

– Иисусе, доктор! Упаси Боже! Достойна ли женщина, чтобы из-за нее я вас беспокоил так рано? Речь не о моей жене, а именно о собаке моей, Мине. Это она сбежала в этот собачий холод из-за…

– А-а? Собака, но я ведь ничего в них не смыслю, Отто. Время торопит меня, Отто, очень торопит.

– Поверьте мне, нет у вас, доктор, более важного дела, чем мое. Сядьте, доктор, сядьте. Невозможно говорить с человеком, который проявляет признаки нервозности. Это напрягает и мои нервы, сядьте, доктор.

Доктор Ласкер садится в кресло и с нетерпением смотрит на часы.

– Так в чем все же дело, Отто?

Отто ковыряется в карманах, вытаскивает повестку в суд. Обвинение в оскорблении правительственного чиновника.

– Что у тебя случилось, Отто?

– Что случилось? Вы, несомненно, знаете моего друга Кнорке?

– Не имел чести, Отто.

– Не может быть, чтобы вы его не знали, доктор? Знакомы, еще как знакомы! В почтовом офисе сидит мой друг Кнорке и продает марки, вы не обратили внимание? Он популярен благодаря бородавке на подбородке…

– Отто… – доктор сжимает в руках, словно угрожая им, портфель, – да, я знаю твоего друга Кнорке, но что с ним случилось, Отто, что?

– Во-первых, отложите портфель в сторону, доктор. Если вы этого не сделаете, я могу подумать, что я вам мешаю. Снимите пальто, и поговорим, как человек с человеком.

– Ну, хорошо, Отто. Что у тебя произошло с господином Кнорке! К делу, Отто, к делу!

– К делу, доктор. Итак, вы знакомы с моим другом Кнорке. На первый взгляд можно предположить, что человеку с такой скромной внешностью, природа дала что-то взамен, например, достаточно ума. Но, честно говоря, природа и этого лишила моего друга. Кнорке давно живет в переулке, вы должны знать…

– Отто, откуда мне это знать? Это тоже касается дела? – доктор украдкой поглядывает на часы.

– Это важно, доктор, весьма важно. Снимите шарф, доктор, это не полезно для вашего здоровья – сидеть с шарфом на шее, и затем выйти в стужу. Вам надобно знать, что Кнорке посещает переулок по делам, что лучше о них помолчать. Затем заходит в трактир – немного прийти в себя, и вот там мы перебрасываемся мнениями о том, о сем.

– Отто, прошу тебя, говори о самом деле.

– Доктор, да разве я не говорю о самом деле? Вы должны знать, доктор, – как только Кнорке пропустит несколько рюмок, сразу же начинает ругать республику. И я, ведь известно вам, сердце мое не расположено к республике. Нет и нет! Но проклятья Кнорке я не могу вытерпеть, ведь республика его кормит и дает ему заработок, и без нее он – просто летящая пыль. И я, доктор, перед Кнорке, подпоясываюсь покрепче, и выхожу на защиту республики.

– Отто, скажи, чем ты оскорбил твоего друга? Что ты ему сказал?

– Доктор, разве я не говорю, что сказал ему? Ведь я все время говорю именно, что сказал Кнорке. Что плохого находит в республике такой человек, как ты? Полагаю, беда в том, что ты служишь кормом для ослов. Я намекнул ему, доктор, но Кнорке намека не понял. Несомненно, не понял. – Нам нужен сильный человек! – кричит. – Сильный человек! Ну, что скажете, доктор?

– Отто, я понял, у вас состоялась беседа с другом Кнорке, и после этого ты получил повестку в суд.

– Да нет, доктор. Не так. Абсолютно не так. Что вы подумали, доктор? Да может ли убогий мозг Кнорке запомнить то, что я ему проповедую в такой вечер? Но в один из дней прихожу я на почту. Получил предупреждение из налогового управления. Удивляются, почему оплата налога еще не пришла к ним. Иду объяснять, что не надо этому удивляться: я просто не оплатил.

– Так из-за налога ты оскорбил господина Кнорке, верно?

– Ах, доктор! Да, при чем тут – налоги? Не из-за этого я прихожу на почту. И кто сидит за окошечком и продает марки? Мой друг Кнорке!

Отто пытается отдышаться, прочищает горло, чтобы, наконец, рассказать о самом деле.

– Доктор, сидит, значит, мой друг Кнорке, выпрямившись, такой серьезный, словно офис его личная наследственная усадьба. Свой скромный облик втянул в воротник синей форменной одежды почтового работника, очки в золотой оправе – такое дополнительное украшение на носу. И вовсе не для того, чтобы всем этим скрыть свои недостатки, доктор, а чтобы отвлечь внимание клиентов от его бородавчатого подбородка и…

– Отто, пожалуйста…

– Не прерывайте меня каждую минуту. Какой же вы адвокат, если не умеет терпеливо выслушать клиента? Это ведь ваша профессия. И вот, функционирует друг Кнорке в почтовом офисе – весь – окутанный важностью и великолепием. И я, увидев это чудовище, тут же соответственно здороваюсь с ним – Кнорке, доброе утро! Вижу, ты уже пришел в себя после вчерашней ночи. – И Кнорке, благочестивая душа, краснеет, как девственница, которой подмигивают. Выпячивает свою бородавку, как некий рог и цедит сквозь зубы – господин клиент, чиновника не отвлекают от его обязанностей во время службы частными делами. Прошу вас, изложить вашу просьбу и освободить место следующему.

Тут же, доктор, я почувствовал, как во мне закипает кровь, и зубы начинают стучать. – Господин чиновник, говорю, уважаемый господин осел, несмотря на то, что затянут в мундир, осел есть осел, и ревет, как осел. Из-за этого, доктор, друг мой Кнорке подал на меня жалобу в суд. Я закончил. Теперь говорите вы, доктор.

– Боюсь, Отто, нет у меня для тебя совета, в твоем случае закон стоит на стороне друга Кнорке. И наверно все тобой было сказано в присутствии многих свидетелей.

– Свидетели! Да разве в свидетелях нуждается мой друг Кнорке? Я буду стоять на своем, и ничего перед судом скрывать не буду! Он – осел в мундире! Да разве можно отрицать то, что я сказал? Я и не собираюсь. Я ведь не флюгер какой-то, чтобы держать нос по ветру. Я ведь все же социал-демократ!

– Отто, что ты так разволновался? Надо спокойно отнестись к делу. Всего-то оштрафуют тебя.

– Деньги, доктор! Деньги! Даже пфеннига одного не пожертвую этому правительству, никогда! Чтобы выкармливали на мои деньги таких вот ослов с бородавками, как друг мой Кнорке? Нет! Даже если заставят меня проглотить этот пфенниг и задохнуться.

– Успокойся, Отто, сядь, что-нибудь придумаем.

Не может Отто сдержать себя, ходит по комнате взад и вперед, глаза навыкате, весь пышет пламенем. Часы на стене отбивают восемь с половиной. Доктор Ласкер вздыхает. За стеклами хлещет дождь.

– Вы понимаете, доктор, почему я так взвинчен? Не из-за друга моего Кнорке. Буду я волноваться из-за ослиного рева? Конечно же, нет. Все дело в немцах, доктор Ласкер. Сильное искажение произошло в немецком человеке, что-то в нем искривилось. Поглядите, доктор Ласкер, что происходит в Германии. Некто определяет физиономию моего друга Кнорке в квадрат почтового окошка. И тут же этот субъект превращается в начальника, продающего почтовые марки, и тебе дано великое право – получать милостыню из его рук. Таков характер нашего народа. Каждый служка должен иметь своего прислужника, сгибают спину, стелются перед теми, кто наверху, и топчут ногами тех, кто снизу. Почему этот так у нас? Я спрашиваю вас, почему? Ибо у этого народа вместо души – казарма. Тают перед каждым насекомым, у которого пуговицы служивого.

Отто сидит в кресле, обняв колени обоими руками, погрузившись в размышления, и вдруг вскакивает, как ужаленный.

– Доктор, страшная порча нашла на немцев! Подозреваю, что и социализм им не поможет. Я спрашиваю вас, доктор, кто они, миллионы безработных? Река, которая влечет мутные воды. И человек в человеческом облике тонет в этих водах. И кого сумеет выудить ваша рука из водоворотов такой реки? Мерзавцев, доктор, и все тут. Да, да, доктор, пойду сидеть за решеткой из-за друга моего Кнорке. Чтобы черт и тьма египетская побрали его и ему подобных. Доброго утра, доктор, пойду я своей дорогой.

Отто застегивает пальто, берет зонтик, словно это обнаженный меч в его руках, тяжелыми шагами пересекает комнату и открывает дверь. Доктор Ласкер просит его вернуться.

– Отто, я все же хочу дать тебе совет.

– С превеликим удовольствием, но – покороче.

– Отто, придержи язык за зубами. Экономь слова, когда тебя заставят говорить. Остерегайся, чтобы действительно не сесть за решетку из-за господина Кнорке и ему подобных, Придержи язык, Отто, для более важного времени. Мы живем в безумные дни, невероятно безумные.

– Совет принимается. Истинно верно – дни сейчас невероятно безумные.

Наконец-то доктор Ласкер надевает пальто. «Сегодня много дел. Надо поторопиться. Уже не успею увидеть Саула. Надо связаться с семейством Леви. Необходимо побеседовать с господином Леви по весьма важным делам».

* * *

Площадь все еще погружена в дремоту.

В доме Леви спят. Жалюзи опущены. Ветер треплет кроны деревьев. Вьющиеся растения на стенах дома вытянулись порывами ветра и похожи роту часовых, охраняющих дом при входе и выходе.

Восемь раз прокуковала кукушка в стенных часах салона. Жильцы дома пробуждаются от сна.

В столовой Эсперанто вращает глазами, навостряет уши, зевает со сна и соскальзывает со своего ночного ложа в кресле.

Фердинанд внес патефон в ванную, и бреется под звуки популярной в сезоне песенки. Служанка в коридоре начищает обувь в ритме мелодии. Кудрявые девицы, поднимают головы, на миг, прислушиваются к вою ветра, шуму дождя, скрипу жалюзи, и опять погружают свои кудри глубоко в подушки.

«Жаль», – думает господин Леви и зажигает ночник, – жаль. Осень в этом году пришла слишком рано. Придется отсиживаться дома. Позвоню Филиппу, приглашу на обед. Гейнца тоже следует пригласить на эту беседу. Проверить, что происходит на фабрике. А первым делом следует осведомиться о здоровье Эдит. Все еще не вернулась из своего путешествия. Фрида сказала мне, что она переписывается с Гейнцем».

Господин Леви сворачивается под одеялом, дождь бьет в жалюзи.

«Эдит, – думает он с теплотой, – я ведь люблю ее больше всех детей, но никогда не выказывал ей свою любовь».

* * *

«Где чулки?» – Иоанна находит один чулок под кроватью. «Саул обещал прийти сегодня, но в такой дождь вряд ли придет». Иоанна сидит на кровати, и чулок вяло свисает с ее рук. «Завтра начинаются занятия в школе. Фу! Сегодня попрошу у отца нанять мне учительницу иврита. Хочу тоже знать то, что знает Саул».

– Ты трус! – Бумба сидит на краешке ванны. – Ты большой трус, Фердинанд.

Фердинанд вернулся с каникул возбужденным и несчастным. Обе кудрявые девицы влюбились. Весь дом соболезнует горю Фердинанда.

– Я бы на твоем месте, – продолжает Бумба, – сделал то, что сделал один мексиканец, которого я видел в кинофильме. Встал бы против одного из этих господ, выхватил бы пистолет и крикнул: господин хороший, предупреждаю тебя – ты или я!

– Это называют дуэлью, – вмешивается Иоанна, что тем временем явилась в ванную в ночной сорочке с одним чулком на ноге.

– Отстаньте от меня, – злится Фердинанд, – оставьте меня, я нервный.

В кухне Фрида включает электрическую кофеварку. Жужжание ее внушает некоторую бодрость в это осеннее утро. В кухню на коленях вползает Гейнц. В утренние часы мягкость Фриды явно ей не идет и пугает всех обитателей дома.

– Фрида, – подлизывается Гейнц, – Фрида, доброе утро! Как спалось в эту ночь? Как ты себя чувствуешь в такое скверное утро?

– Не задавай сразу столько вопросов! – сердится Фрида. – Садись, ешь и собирайся на твою работу. Снова проспал.

Фрида энергичными движениями ставит на стол посуду, еду, Гейнц скромно усаживается на краешек стула, с выражением вины на лице, и просящим прощения.

– Твой дед, – начинает Фрида, и поток ее слов заполняет кухню до предела, – каждое утро вставал до рассвета и открывал ворота фабрики. Уважаемый господин, говорила я ему, у вас что, на фабрике нет привратника? Фрида, отвечал он мне, Фрида, ему надо ждать поезда, чтобы добраться до места работы. Да и отец твой, когда был еще здоров, выходил из дому каждое утро точно в семь, а вот, наследник – сидит за столом.

– Фрида, ты преувеличиваешь.

– Преувеличиваю, преувеличиваю! Не присматривала бы я за этим сумасшедшим домом, давно бы мы все ходили по улицам с протянутой рукой, – Фрида вытирает нос передником. – Бедные дети! Вы должны благодарить Иисуса милосердного, что я хлопочу здесь обо всем.

– Ты преувеличиваешь! – мягко возражает Гейнц, – перестань так беспокоиться, положение наше не до такой степени худо. Во всяком случае, оно дает тебе возможность покупать каждое утро свежие булочки.

– Иди на работу!

– Выгляни в окно, Фрида на этот пасмурный день! Страх Божий! В какой мир ты изгоняешь меня вместо того, чтобы предложить еще одну чашку кофе.

Гейнц абсолютно отрешается от плохого настроения Фриды, с удовольствием закуривает, словно собираясь сидеть здесь долгие часы.

– Послушай, Фрида, ветер воет, как хищный волк. Не кажется ли тебе, Фрида, что в такой день мир обнажает свое истинное лицо? Фрида, как ты полагаешь, если я сейчас выйду в бушующую пустыню, как будет себя чувствовать во мне человек – венец творения?

– Надень теплые штаны и не изводи меня своими бестолковыми рассуждениями.

– Фрида, – Гейнц притягивает к себе второй стул, и кладет на него ноги. – Я буду себя чувствовать как несчастный воробей, который мокнет под дождем, и ветер его треплет. Куда обратится, куда спрячется воробей-сиротка в эту бурю?

– Тебе следует жениться, – на лице Фриды возникает выражение большого беспокойства, – тебе необходима жена. Когда парень безостановочно плетет глупости, это означает, что он созрел. – Фрида неожиданно усаживается напротив Гейнца, скрестив руки на животе, и вперяет в него явно осуждающий взгляд. – Давно пришло время, чтобы ты вел себя ответственно и разумно. Отец твой болен, а ты первенец его, как же ты свел Эдит с этим мерзким юбочником? Дочь добропорядочных родителей обретается с мужчиной в гостиницах. Езус! Видела бы это ваша матушка! Перевернулась бы гробу! И беда эта из-за тебя! Привел этого типчика в наш дом. Ты! А Эдит, Эдит…

Фрида плачет. По ее широкому и доброму лицу текут крупные слезы. Гейнц сконфужен. Поворачивается к окну, вглядываясь сквозь дождь.

– Ты первенец! – кричит Фрида ему в спину и сморкается в платок.

Гейнц нервно сминает в пальцах сигарету.

«Он привел этого мерзавца в дом! Что Фрида знает об этих жестоких днях? С тех пор партия Гитлера преуспела на выборах, усилился антисемитизм, именно в металлургической отрасли. Он, Гейнц, вынужден искать новые связи. Он обязан дружить с победителями, насколько это возможно. В подвалах с питьем и развлечениями он нашел многих из них. И этого Эмиля Рифке. Он офицер республиканской полиции, но его связи с нацистами такие, что он был послан штабом полиции к крестьянам Пруссии, не желающим платить налоги. Они вышвыривают со двора налоговых инспекторов. И это сопротивление нагнетают типчики в коричневых рубашках. Решили послать вора к ворам: Эмиль Рифке сумел погасить конфликт. Эдит поехала с ним, в маленький городок, скрытый между селами. По сути, это курортный городок, Эдит тоже одна из отдыхающих. В небольшой гостинице она ожидает Эмиля из поездок по селам. Эдит сломалась в грубых ладонях налогового инспектора. Не для этого он, Гейнц, привел Эмиля в их дом. Он пытался ее предостеречь. Вернувшись из усадьбы деда, нашел ее в саду. Была летняя ночь. Он сидел на ступеньках дома. Сад тонул в сиянии. Эдит шла к нему по аллее в светлом вечернем платье, с улыбкой на губах, как бы погруженной в любовные воспоминания. Он побежал ей навстречу, и они встретились между деревьями. Хотел с ней поговорить, предостеречь, рассказать кто он, этот Эмиль. Протянуть ей руку. Но Эдит окинула его холодным отчужденным взглядом и заскользила в сторону дома, не собираясь даже его слушать Совершенно обескураженный, он глядел вслед, оставшись с пустыми руками. Тогда он понял, что опоздал. Любое предостережение – впустую. Эдит, бабочка, расправила крылья. На следующий день уехала. И кто виноват?»

– Ты – первенец! – укоряет его Фрида, и слезы текут у нее из глаз.

Гейнц подошел к ней и положил руку ей на плечо.

– Успокойся, добрая старушка, – он растроганно гладил седые волосы Фриды, – Эдит вернется. Началась осень. Она не останется на каникулах в ливень и бурю. Вернется в ближайшие дни.

– Вернется – Фрида не успокаивается, – но даже вернется, не будет та же Эдит, избранная и чистая, какой была раньше.

– Что делать, милая моя старушка? – Гейнц обнимает Фриду за плечи. – Нельзя бабочку держать в закрытой коробке. Она может потерять все свои красивые оттенки.

– Ты со своей болтовней! Когда можно будет с тобой серьезно поговорить?

– Быть серьезным, моя старушка, – быть серьезным и жениться. Отлично сказала, красиво. В этом холодном мире возьму себе в жены толстушку, круглую, теплую, – голос Гейнца становится тише, задумчивей, – быть может, не увидишь меня на улицах этого города. В объятиях ее совью гнездо, закрою свой дом на замок и удостоюсь увидеть своих сынов и внуков, получивших образование, ставших зрелыми. Если бы это свершилось! Дни-то сейчас ужасно тяжкие.

Зазвонил телефон.

– Езус, – смахивает слезы Фрида, снимает руку Гейнца со своего плеча. – Уважаемый господин проснулся. Просит завтрак.

– Гейнц, – говорит она, прослушав телефон, – твой отец просит зайти к нему прежде, чем ты отправишься на фабрику. Поторопись! Лентяем ты был еще тогда, когда я тебе утирала нос, лентяем будешь всю жизнь.

– Доброе утро, отец.

– Доброе утро, Гейнц.

В комнате господина Леви опущены жалюзи. Горит настольная лампа. Чисто выбритый, прямой, серьезный, как всегда, сидит господин Леви у темного письменного стола. Перед лицом отца лицо Гейнца обретает еще более серьезное, самоуверенное выражение. Гейнц отвешивает отцу легкий поклон.

– Как прошла для тебя поездка из усадьбы, отец?

– Прошла. Видишь, Все трубы небесные разверзлись на меня. Я надеялся найти дома Эдит.

Господин Леви бросает долгий оценивающий взгляд на сына.

– А, Эдит? Она все еще отдыхает в каком-то маленьком романтическом городке.

– Да, – говорит господин Леви, – отдыхает.

Довольно долго отец и сын не роняют ни звука. Гейнц мнет в пальцах сигарету.

«Его царственный вид сердит меня каждый раз. Даже утром, это не очень приятно, когда каждый человек, свободный от дел, не встает с постели, он уже бодрствует, чисто выбритый и одетый с иголочки, готовый в любой миг для приема посетителей. Следует уважать правила поведения человека. В общем-то, нетрудно быть уравновешенным и разумным, пока ты в стенах дома. Но дни-то иные, дорогой отец-принц. Ни разума, ни уравновешенности. Отец уверен, что разум не обманет. Но разум не вечен, уважаемый отец. Сегодня разум растаптывается прахом под самыми грубыми страстями».

Кукушка в прихожей нарушает молчание. Девять утра.

– Отец, разреши идти. Час поздний.

– Гейнц, что случилось с Эдит? Все ее поведение меня удивляет. Кто этот человек, за которым она пошла?

Гейнц немного сконфужен.

– Отец, разреши поднять жалюзи? Скрежет и удары ветра действуют на нервы.

– Пожалуйста, Гейнц. Мы не привыкли вести такие беседы, и все же прошу тебя, говори со мной откровенно. Гейнц, я беспокоюсь за Эдит.

– Отец, сказать по правде, я и сам ее не понимаю. Появился мужчина, и она провела с ним несколько вечеров, и уехала с ним, не сказав ни слова.

– Но кто этот человек?

– Один из моих знакомых, офицер полиции.

– А Тибо?

Гейнц жестом руки как отметает это имя.

– А Тибо? – повторяет господин Леви, расхаживая по комнате, чего обычно не делает, беседуя с кем-то – дай мне ее адрес, Гейнц.

– Что ты намереваешься делать, отец?

– Потребовать от нее вернуться домой.

– Не очень привычно для нее слушаться требований отца.

– Гейнц, здоровье мое слабое. Не знаю, что будет со мной завтра. Я напишу ей об этом, и попрошу вернуться, чтобы следить за мной.

Гейнц в смятении направляет прямой взгляд в лицо отца. Отец болен уже много лет. Но ни разу не слышали такого отчаяния в его голосе. Взгляд открывает в лице отца усталость, мягкость, печаль. Гейнц испуган. Неужели до такой степени ухудшилось здоровье отца? Об этом свидетельствуют глубокие тени в глазных впадинах. Страх охватывает Гейнца. Надо всеми силами беречь отца. Вопреки всему, он является родовым деревом, основой этого дома.

– Отец, – как можно мягче говорит Гейнц, – я уверен, что Эдит немедленно вернется домой, чтобы ухаживать за тобой.

Господин Леви выпрямляется.

– Гейнц, я хочу получить точный отчет о фабричных делах. Постарайся вернуться домой в два часа, к обеду Я приглашу также Филиппа. Я хочу, чтобы он высказал свое мнение по определенным вопросам, касающимся будущего фабрики.

Снова лицо господина Леви становится сдержанным. Мягкие доверительные нотки, что миг назад установились между отцом и сыном, исчезли. Лицо Гейнца окаменело, словно его заморозил черт.

– Как пожелаешь, отец. Я буду готов. До свиданья, отец.

– Гейнц, еще минуту. Почему ты приводишь в наш дом людей, которые нам не по вкусу?

– Отец, потому что дни теперь такие, безумные. В такие дни нам приемлемы такие друзья, как офицер полиции Эмиль Рифке.

Гейнц отвешивает поклон и выходит из комнаты.

Кукушка озвучивает время.

Когда черный автомобиль въезжает во двор металлургической и литейной фабрики «Леви и сын», рабочий день уже в разгаре.

Территория фабрики огромна. Шоссе, которые дождь довел до блеска, соединяют много различных зданий. Между ними движется поезд. Открытые платформы вагонов загружены тяжелыми плитами. Электровоз тянет вагоны, и гудит без перерыва. Фонари в тумане дождя сверкают как кошачьи глаза в ночи. Около огромных весов, обслуживаемых рабочими в плащах и черных капюшонах, поезд останавливается. Подъемный кран опускается и подхватывает большим своим ногтем связки листов стали. Затем переносит свою добычу на грузовик. Открываются ворота, и тяжело нагруженный грузовик уступает место еще не загруженному собрату, и отправляется в путь.

Гейнц останавливает автомобиль, приглаживает волосы и смотрит на рабочих, уважительно приветствующих его. «Нет нужды так торопиться», – с горечью думает Гейнц, – эти листы стали, из которых изготовляют кухонные плиты, – последний большой заказ. Если нам не удастся подписать договор с городскими газовыми предприятиями, фабрика погрузится в зимнюю спячку». Испугавшись самой этой мысли, Гейнц вновь заводит автомобиль и едет в гараж. Большое движение царит на фабричном дворе, шум оглушает. Краны скрежещут, машины тарахтят, дождь барабанит по скоплениям ржавого железа, рабочие торопятся, заводят, тормозят, разгружают и загружают. Огромный мир железа и стали. Из труб доменных печей клубится густой дым, оседая на крышах домов и складов, тяжелый как осенние облака. Гигантский молот высится над крышами зданий как стальная остроконечная башня, и кувалда, висящая в нем, как язык колокола, бьет без остановки. Молот гоняет кувалду вверх-вниз как игрушечный колокол.

Гейнц останавливает автомобиль у литейного цеха. В самом центре двора огромный навес литейного цеха: закрытое кирпичное здание, подобное удлиненному кубу, и только под крышей навеса открыты ряды узких оконцев с темными стеклами. По одну сторону навеса – горы кокса, по другую – глубокая яма, заполняющаяся шлаком и всякими отходами, а у ямы – гора краснозема, используемого при литье. Поверх гор кокса и краснозема катятся вагонетки по стальным тросам воздушной канатной дороги в обе стороны, от гор кокса внутрь доменных печей, четыре квадратных трубы которых выходят из крыши литейного цеха до самых облаков.

Большие стальные ворота литейного цеха открыты. Тут царство огня, и здесь не чувствуется ни осень, ни зима, ни дождь, ни ветер. Нестерпимый жар царит между черными стенами все месяцы года и все дни недели. Сердце фабрики пульсирует здесь, под задымленным навесом. И как выдох рта гигантского тела выходит дым из плавильных печей. Все дороги, исходящие отсюда и ведущие сюда, подобны длинным артериям. Все дома вокруг, как вспомогательные клетки этого огромного тела, обслуживают лишь его. Если они остановятся, остановится весь завод. Из сердцевины, в которой кипит железо, пылающий поток вливается и застывает в формах, так рождаются предметы и вещи в месиве огня, дыма и жара.

Гейнц входит в литейный цех, останавливается у входа и кладет руку на усилитель пламени. Раздается звонок – знак, что завершилась плавка, и огненная река бьет в закрытые отверстия печи. Рабочие суетятся у печей, на бедрах у них кожаные фартуки, на руках кожаные рукавицы, на ногах легендарные сапоги из лоскутов кожи. Но руки и плечи оголены, и фартуки лишь частью защищают открытую грудь. Команды коротки и отрывисты, иногда ругань, иногда едкие выкрики – осколки разговора в царстве огня. Железные шесты сняли преграду с отверстия печи, и ореол искр и белые облака пара взметаются вокруг пляшущих языков пламени, дымных воскурений, шипения, пузырей, кипения. Потоки огня текут в бетонных желобах, выходящих из плавильной печи, и уже большой кран движется по стальным рельсам под крышей зала. В маленькой кабине – водитель. На длинных цепях круглый котел, носик которого изогнут аркой, подтягивается краном к отверстию печи. Словно из разинутых зевов драконов надвигается, подобно мифической реке Самбатион, поток языков пламени, со страшным шипением и дымом. Кран захватывает когтями котел, извлекает его из огня преисподней и быстро передвигается к большим формам, ждущим раскаленного литья. Тут кран замирает, открывается носик котла, и лава опрокидывается в форму, вся в ореоле искр и ослепительного сияния. Как гнев огня, зажатого без возможности вырваться, выходит дым через щели формы, бьют электрические молоты, не дают остыть литью, подбрасывая его, толкут в форме, длится расплющивающая пляска. А кран уже движется к следующей форме – быстрей! Пока еще железо текуче! Когда в первой форме, в красноземе, возникает форма – рабочие сбрасывают эту красную землю, и из пламени возникает уже остывшая деталь.

Гейнц стоит у входа, лицом к огню, спиной к дождю. Усилившийся ветер швыряет струи дождя в ворота литейного цеха, и огромный вал дыма, который не нашел выхода через трубы, катится под навесом. И клубы пыли, пригоршни дождя и фейерверк огня смешиваются, словно соединились четыре элемента Сотворения – вода, огонь, прах и ветер – создать единым усилием что-то новое е. Под навесом жар. Нечем дышать. С черными лицами и покрасневшими глазами суетятся полуголые рабочие в огне и облаках дыма, как демоны в глубинах преисподней.

Инженер, ответственный за работу в цеху, здоровается с Гейнцем.

– Дым сгущается в цеху. Когда усиливается ветер, дыму нет выхода. Рабочие задыхаются, и это замедляет работу.

– Я это знал, – самоуверенно отвечает Гейнц, – если я не ошибаюсь, вы не первый раз жалуетесь мне на дым в цеху.

Инженер прикусывает язык и замолкает. Гейнц известен среди рабочих и служащих как человек спесивый и высокомерный. Чувства инженера хорошо видны на его замкнувшемся лице. Гейнц знает, что работники фабрики к нему не питают большой любви. Перед дедом преклонялись, отец вызывал уважение своим возвышенным образом, а Гейнца побаиваются, но за спиной ругают его, на чем свет стоит. Инженер этот работал еще при отце, он верный работник и он прав.

«Следует внести изменения в здание литейного цеха. И это не терпит отлагательства, литейный цех столько лет не обновлялся. Еще дед его построил, отец несколько обновил, да и немного добавил. Но все время была проблема с чертовым дымом. Сегодня строят литейные цеха более просторными, открытыми свету и воздуху».

Гейнц вглядывается в огонь и дым. Рядом молчаливый инженер.

Как извивающийся змей, плюющий фейерверком огня на все окружающее, обнимает дым суетящихся рабочих.

«Надо изменить это старое сооружение, чтобы облегчить труд рабочих и увеличить выработку. Что сказать инженеру? Сказать, что сейчас нет возможности вложить много денег в новое строительство и что будущее фабрики несколько стопорится? Лучше не говорить с ним об этом. Лучше высокомерие, ибо это отличное прикрытие отсутствия уверенности».

От печи отделяется и приближается к выходу кочегар, мужчина широкий в кости, с почерневшим от дыма лицом. Спина и плечи обнажены, и мышцы играют как гибкие стальные струны. Он выпячивает грудь, поросшую черными волосами. В руках у него железная болванка, и он крутит ее в пальцах, как спичку. Это Хейни-сын-Огня, как его прозхвали товарищи по литейному цеху за его умение зажигать курительную трубку куском раскаленного добела железа, который он поднимает с земли пальцами, которые не боятся огня. Тяжелыми шагами он приближается к выходу, чтобы высунуть голову под дождь, подышать свежим воздухом и остудить тело. Гейнц с улыбкой первый спешит его поприветствовать, у него установились особые отношения с этим темнолицым кочегаром. Не раз Хейни приглашался на беседу с молодым хозяином. Там, в офисе Гейнца огромный рост Хейни как бы сжимался. Стоял с жалким видом среди темной мебели, шапка в руках, переступал с ноги на ногу, мямлил в ответ на вопросы Гейнца со смятенным выражением лица. Здесь, в литейном цеху, проходит Хейни перед хозяевами – огромный, широкоплечий и черный, как библейский Тувал-Каин собственной персоной, и на приветствие Гейнца отвечает уголком рта в полнейшем равнодушии. Здесь, в царстве огня Хейни – хозяин, а белолицый и чисто одетый Гейнц – ничто. Гейнц добродушно усмехается. Эти знаки небрежности, подаваемые Хейни, предназначены лишь для того, чтобы произвести впечатление на товарищей по цеху, вознестись над ними. Вообще с литейщиками сплошная беда. Они первыми бастуют, и по своим делам, и по делам других. Они подстрекают всех рабочих фабрики в любой подходящий момент. Как листопад, к которому поднесли горящий фитиль, так ненависть охватывает эту профессию. Как традиция из поколения в поколение, у древних плавильщиков железа в глубинах леса родилась эта ненависть. Вечная ненависть этого племени с обожженными бровями и ресницами, опаленными лицами, к людям светлой кожи, белолицым, чисто и аккуратно одетым. Литейщик, который, раздувая огонь в печи, одновременно не раздувает ненависть к своим хозяевам, принимается в этом немногочисленном племени, как недостойный профессии. Все литейщики – «красные», за исключением Хейни. Он политикой не занимается. «Хейни – пустое место», – брюзжат рабочие. Но Хейни размахивает болванкой, держа ее между пальцев, как спичку, напрягает мышцы рук, выпячивает грудь, как барабан, в который бьют, призывая к бою. Он провозглашает и разъясняет – ничего, настанет час, он будет готов! Совершат что-либо, и он будет с ними, – но до тех пор пусть оставят его в покое, дадут жить спокойно. Сердце его не расположено к перекармливанию словами, как перекармливают гусей на продажу. Дело надо делать, а не болтать!

Гейнц поворачивается к Хейни, стоящему у входа в цех и подставляющему лицо дождю. Его черная от дыма спина обращена к Гейнцу, как спина быка, ожидающего ноши.

– Если будет подписан договор с городскими газовыми предприятиями, – обращается Гейнц примиряющим тоном к руководителю работ, – нам придется увеличить выработку даже в этих условиях. Не настало еще подходящее время для большого ремонта.

– Если это так, господин, все же придется сделать некоторые исправления. В противном случае придется остановить работу одной из печей.

– На следующей неделе начнем срочный ремонт.

Инженер одобрительно кивает головой, как человек, с мнением которого согласились.

Хейни возвращается от ворот: прозвучал колокол, и пришла его очередь работать у печи. Опять проходит мимо хозяев, лишь слегка кивнув головой в их сторону – шаги его тяжелы, и болванка вертится между пальцами его руки. «Ненависть здесь вызревает, как змеиные яйца в темной пещере» – думает Гейнц.

У печей шипит железо, пузырится, поднимая густой пар. Как языческий идол в воскурении фимиама, стоит Хейни в красном свете. Гейнц вздыхает и выходит из литейного цеха. Во дворе шум усиливается. Горы кокса посверкивают, как алмазы порока. Гейнц садится в автомобиль и едет в гараж, стоящий напротив конторы.

Эту контору тоже построил дед – на подобии особняка, украшенного в стиле ложного барокко.. В моде тех лет было украшать ворота, карнизы всех окон скульптурами девушек, ангелов, идолов. То же самое сделал дед. Все эти фигуры разбросаны по стенам, копоть, ветер и дождь почти стерли их лики. Перед конторой – небольшой сквер – деревья, грядки цветов, клумбы. Скамейки стоят вокруг каменной жабы, которая в дни деда испускала водяную струю в небо. Но в дни Первой мировой войны испортился механизм внутри жабы и до сих пор не исправлен, жаба сидит с раскрытой пастью и сухим горлом.

Гейнц поднимается по ступенькам, покрытым красным ковром. Множество стеклянных дверей ведет в комнаты. За дверьми сидят служащие. «Слишком их много», – думает Гейнц, с огорчением поглядывая на эти комнаты. Эти служащие – вечный предмет спора между Гейнцем и его отцом. Многих из них должны были давно уволить. Устаревшая система работы была дорогостоящей и малоэффективной. Большинство служащих работает здесь много лет. Они пришли на фабрику вместе с молодым господином Леви, отцом Гейнца, и он не желает их увольнять. Они были преданными советниками Гейнца, который, в общем-то, довольно молодым вынужден был взвалить на плечи это огромное и сложное предприятие. Они действительно много сделали для фабрики, но теперь в них нет необходимости. Тяжелыми шагами поднимается Гейнц по ступенькам. «Я волоку за собой прошлое, подобно камням, привязанным к моим ногам. Я ничего не могу предпринять. Этому надо положить конец. Времена не располагают к сантиментам».

Гейнц открывает дверь своего кабинета. Из соседней комнаты возникает женщина в летах, секретарша, которая работала еще с отцом. Нечто материнское и доброе проступает в ее улыбке, когда она встречает своего шефа. Гейнцу претит эта материнская улыбка и этот мягкий голос. Он отдает в руке женщине свое пальто и шляпу, стаскивает с рук перчатки, и усаживается за письменный стол.

– Новости? – коротко спрашивает.

– Нет новостей.

– Доктор Ласкер не звонил по поводу городских газовых предприятий?

– Не звонил.

– Вы свободны.

Секретарша медленно закрывает за собой дверь, Гейнц встает и начинает расхаживать по кабинету. «Это дело с газовыми предприятиями переходит все границы! Фабрику ожидает большой объем работы: полное обновление оборудования газовых предприятий. Предложение было принято, договор составлен, но не подписан. Прошли недели, а дело не сдвинулось с места. Вышестоящие и нижестоящие чиновники задерживают его. И настоящая причина задержки в имени. Ведь имя Леви написано на договоре. Гейнц передал этот договор Филиппу, юридически представляющему фабрику. Но и Филипп ничего не добился, ибо чем фамилия Ласкер лучше фамилии Леви? Надо передать дело юристу христианину. Если мы проиграем это дело, фабрика будет частично парализована. Передам это дело Функе, с которым познакомил меня Эмиль Рифке однажды вечером».

Функе был пьян, физиономия противная. Гейнц увидел перед собой маленькую головку и два голубых глаза. В один из них был воткнут монокль. «Леви?» – спросил господин Функе и сильно закашлялся. Гейнцу противно вспоминать господина Функе. Но иногда невозможно выбирать друзей по бизнесу, глядя на их физиономии. Порой именно такая физиономия может принести много пользы. «Вечером выйду его поискать». Гейнц вновь усаживается за письменный стол. Секретарша положила груду писем, прижав их большой мраморной пепельницей, на которой начертано золотыми буквами – «Живи и дай жить другим». Эта пепельница здесь еще со времен деда. Дед получил ее, как презент, на соревнованиях по стрельбе, и позолоченный девиз был в его вкусе. Гейнц кладет руку на пепельницу, и она расслабленно отдыхает на позолоченной надписи. «Сегодня подводят нервы», – думает Гейнц, – и это из-за Эдит. Беспокойство за фабрику привела беду в дом. Это беспокойство привело в дом Эмиля Рифке, и эта фабрика…»

Неожиданно его сотрясает нервный кашель. Тут же открывается дверь, всовывается седая голова секретарши.

– Вам что-то нужно? – мягко спрашивает голос.

– Ничего не нужно, – в голосе Гейнца недовольная нотка, – попрошу мне не мешать.

Глаза сестры милосердия смотрят на Гейнца, и тут же седая голова исчезает. «Не могу выдержать всех этих стариков, все эти следы прошлого. Сижу в кресле, как посланец деда и отца, и ничего не могу сделать. Дед не покидает усадьбы и занят откармливанием на убой гусей. Отец погружен в свои мечтания, прикован к жизни высшего света, следует претензиям собственной головы. Ну, вот явился я? Прошлое огорчает, будущее тревожит. А сегодня… этот дождь стучит в стекла, и эта тьма посредине дня, убивающая любую светлую мысль. Если Филипп не позвонит по поводу газовых предприятий, то и делать мне сегодня здесь нечего. Могу вернуться домой».

Гейнц возвращается к столу, перебирает письма. Ничего важного. Вдруг – знакомый почерк. Письмо от Эрвина. Торопливо извлекает письмо из конверта. По спине пробегает дрожь: Эрвин сообщает, что у него родился сын. У Эрвина и Герды родился сын. С дружеским чувством, которое еще, оказывается, не выветрилось, Эрвин приглашает отпраздновать это знаменательное событие. Письмо дрожит в пальцах Гейнца «Много воды утекло в реке Шпрее со дня их последней встречи. Очень много воды». Гейнц смотрит на стекло окна, по которому стекают струи дождя, в целые облака дождя, уносимые ветром. Мутные волны Шпрее встают перед его взором. И лицо юноши с взлохмаченным чубом, хохочущего от всей души. И дом на берегу Шпрее, дом Эрвина.

Рядом с рекой была мастерская отца Эрвина – слесарная и кузница. Он подковывал лошадей, чинил телеги. Широкоплечий мускулистый мужчина с простодушным бесхитростным лицом, что целыми днями напевает «Аллилуйя». Над его внешним видом пошучивали его клиенты: «Его вид, как гибрид элементов святого и свиного». Каждое второе предложение он начинал словами «мы, люди среднего класса…» и завершал – «Порядок должен быть порядок». Его плоскогрудую жену клиенты, приходящие в слесарную, называли за глаза «пумперникель» (был такой плоский хлеб, продаваемый в городе). При словах мужа она выпрямляла спину и качала головой в знак согласия. Кайзер, Бог и родина были железными основами его мировоззрения. В последнее время он добавлял еще один принцип: «Евреи – нарост на цветущем теле матери-Германии». Слесарная всегда была полна народа и шума. У хозяина ее, мастера Копена, были хорошие отношения со всеми клиентами, за исключением извозчиков, с которыми у него время от времени были словесные перепалки. Эти лизоблюды, у которых патлы всегда мокрые, смотрели на кузнечные меха, и заявляли, просто, чтобы рассердить:

– Тяжка жизнь в нашем государстве. Для тебя страна эта богата. А для нас – что конский навоз. А твой кайзер – пусть целует, знаешь куда, мастер?

Мастер Копен открывает рот и отвечает:

– Мы, люди среднего класса…

Извозчики умирают от хохота.

– «Аллилуйя, мастер Копен!» – и уезжают.

– Порядок должен быть! – господин Копен кричит им вслед. – Порядок!

Единственного своего сына он послал учиться в школу высокого уровня, ибо это тоже входило в его принципы: сын среднего класса должен подниматься вверх.

В этой школе встретились Гейнц и Эрвин, и с первого дня стали верными друзьями.

– Не говори отцу, что имя твое – Леви, – сказал однажды Эрвин, пригласив друга к себе домой.

– А что будет, если скажу?

– Он тебе не даст больше приходить к нам. Он не уважает евреев.

Гейнц придумал себе какое-то имя и продолжал день за днем посещать Эрвина. Его влекла веселость друга и незнакомое ему окружение.

Они сидели у реки и наблюдали. Река была полна лодок. На них жили рыбацкие семьи. Женщины развешивали белье, готовили всякое варево, и острые запахи раздражали носы. Женщины то ругались, то пели хором. Мускулистые мужчины с татуировками (головки красивых девушек, сердца, пронзенные стрелами, черепа) на груди и руках, стояли в лодках, жевали черный табак, и обволакивали всех густым дымом из курительных трубок. К вечеру появлялись белые прогулочные катера, и за гроши жители города уплывали на ночную прогулку по реке, оркестры сопровождали публику. Звуки вальса подхватывали сердца танцоров. Влекомые этим волшебством, заполняли люди прогулочные корабли и исчезали в далях.

– Я хочу быть журналистом, – сказал Гейнц, и мысли его уплывали вместе с кораблями, – поезжу по странам, буду причастен к событиям и всяческим авантюрам.

– А я буду врачом, – мечтал Эрвин, – это профессия постоянная и упорядоченная.

Они были детьми, когда грянула мировая война. Мастер Копен закрыл свою слесарную мастерскую, предварительно в ней все упаковать.

– Должен быть порядок! – благословил именем Бога сына и плоскогрудую жену, и с поднятой голову пошел на войну во имя кайзера и родины.

И господин Леви – долг есть долг – вышел на поле боя. Дед приехал из усадьбы – вести дела фабрики.

Мать Эрвина осталась одна, и становилась все более худой плоскогрудой. Все труднее было доставать продукты. Лицо ее становилось похожим на усохший изюм с хлеба «пумперникель». Эрвин выстаивал очереди с продуктовыми карточками в руках. В доме Леви гремел дед, дел было по горло. Фабрика работала днем и ночью, а с усадьбы привозили продукты питания. С каждой победой войск кайзера, перед усадьбой поднимался черно-бело-красный флаг.

Гейнц продолжал посещать Эрвина. Сидели они на берегу реки. Эрвин пытался ловить рыбу для нужд своей семьи. Весь берег был усыпан жителями Берлина: детьми, стариками, женщинами, инвалидами войны, которые были специалистами по рыбной ловле. Много часов просиживали они у реки. Рядом друг с другом. И в солнечную погоду и дождь пользовались зонтиками. Фрице с деревянной ногой приходил сюда с шарманкой, развлекать рыболовов музыкой и зарабатывать на хлеб. Маленькая обезьянка в генеральском мундире, увешанном жестяными блестящими орденами, сидела на ящике шарманки. Хвост ее свисал из штанишек с золотыми лампасами, и она пританцовывала под мелодию песенки, что была любима жителями Берлина в те дни:

Воды Шпрее текут сквозь Берлин, не встречая преград.

Подними свой бокал, и тотчас прояснится твой взгляд.

Даже черт или дьявол вдруг на него нападет, —

Улыбнется берлинец, и дух его не падет.

Исчезли лодки с реки: они также были мобилизованы на войну. И женщины в траурных платьях рассказывали истории героизма мужей, сыновей, братьев, которые пали на войне. Одни плакали, другие советовали или получали советы, что и как готовить в эти трудные дни: «Человек должен жить…» Инвалиды войны плевали в воду: Бог, кайзер, родина! Пусть целуют… Понимающий поймет куда.

И мутные воды Шпрее продолжали течь через город, омывая его сердце.

– Жаль, – сказал Гейнц, – жаль, что мы не участвуем в войне. Очень хотелось бы воевать во имя Германии.

Эрвин был первым, кто сказал в полный голос:

– Война это катастрофа, черт ее побери!

И тут началась драка между друзьями. Гейнц набросился с кулаками во имя Германии и войны. В конце концов, Эрвин повалил Гейнца на землю. Затем помог ему подняться, отряхнул его одежду и упрямо стоял на своем:

– Война это катастрофа. Ты еще убедишься в этом.

Отец Эрвина вернулся с войны, украшенный медалью, но без одного глаза. Один глаз делал его лицо страшным – исчезло выражение «Аллилуйи». Мастерскую он больше не открывал. Деньги, которые он копил, обесценились в инфляции, извозчики тоже исчезли со двора. Слесарная стала складом тканей. На деревянной двери висело большое объявление «Торговый дом тканей. Авраам Коэн». А одноглазый мастер Копен пошел рабочим на фабрику. Язык его тоже изменился, теперь он не начинал речь фразой «мы – люди среднего класса». Теперь у него были в ходу два новых выражения, которыми он попеременно пользовался: «В старые добрые времена…» и «Евреи виноваты, только они». И в знак доказательства указывал на деревянную дверь в своем дворе. И только конец любой его речи не изменился: «Должен быть порядок».

Господин Леви вернулся больным с войны, но бодрым духом.

– Хотя, – сказал, – Германия потерпела поражение, но выиграла вдвойне, получила урок на будущее, и больше войны не будет. Мы основали истинную демократию.

Дед, как обычно, смеялся. На усадьбу он не вернулся. С утра до вечера без устали занимался бизнесом. За гроши купил старое военное оборудование, снял площадку и собрал на ней горы ржавых касок, детали винтовок, вышедших из строя, старое обмундирование.

– Зачем это? – злился господин Леви. – Ты что, собираешься открыть бизнес на хламе?

– Согласен! – дед похлопал сына по плечу и почти с любовью сказал:

– В торговых делах ты ничего смыслишь. В душе народа и его лидеров – еще меньше. Положись на меня, еще будет нужда во всем этом. И то, что я сегодня купил за гроши, завтра продам как дорогой товар.

С окончанием войны Гейнц и Эрвин окончили школу и оба пошли учиться в Берлинский университет. Эрвин – на медицинский факультет. Гейнц – на факультет гуманитарный. Но делом этим так и не занялся.

В то время Берлин дышал полной грудью новой свободой.

Михель дурачок, мечтательный, тихий и медлительный немец, стал танцевать в быстром темпе, вращался на оси до головокружения. Танцевал на одной ноге, без того, чтобы искать опору для второй ноги. Приличный и добрый Михель, чем все это завершится? Устанешь – найдешь покой обеим ногам и двинешься дальше взвешенно и разумно, уравновешенно и твердо? Или пьяный, качающийся, будешь бить окружающих, бить и топтать?

Михель, куда?

– Куда? – Спрашивает Фрида каждый вечер Гейнца, недовольная поведением молодого господина. Гейнц купил себе черный смокинг, белые перчатки, нашел себе подругу в одном из злачных мест города, и чувствует себя всесильным мужчиной.

– Куда? – спрашивает Эрвин. – Куда сегодня вечером?

Город переливается огнями, Гейнц знает все его тайны.

Берлин живет, Берлин насквозь просквожен развратом и наркотиками. В подвалах пляшут голые девицы. На чердаках спиритуалисты вызывают дух мужей и сыновей вдов, потерявших дорогих им мужчин на войне. Берлин занимается боксом, отгадыванием будущего, Берлин полон суеты, открывает театры, кинотеатры, небольшие сцены.

Куда?

Гейнц и Эрвин носятся по улицам города, охваченные безумным весельем.

В один из дней к ним присоединилась светловолосая с ясным взглядом девица по имени Герда, подружка Гейнца в дни учебы в университете. Девица странная, притягивает сердца. Необычное сочетание противоположностей: отличная спортсменка и глубоко верующая, рьяная католичка. Упрямо вгрызается в науки. Собирает осколки идей, как курица, клюющая зерна, развлекает преподавателей и студентов своими взглядами, которые представляют смесь идей, но все же ясную и практичную, можно сказать, светлую, как ее глаза, смесь. Развлечения студентов ее не притягивали. Гейнц пытался ее соблазнить всякими хитростями, заманивая в погреба, где развлекалась молодежь, где мужчины дерзко пялили глаза на ее красивое лицо. Гейнц же, чтобы ее еще больше разозлить, заигрывал с девицами. Она краснела, и глаза ее просили помощи у Эрвина.

– Презираю тебя! – Бросала она в лицо Гейнцу и, сгорая от стыда, покидала место, и Эрвин бежал за ней, а Гейнц смеялся им вслед.

– Ты наивна, и это твой недостаток, – дразнил ее Гейнц и продолжал тянуться за ней. В один из дней предложил:

– Давай, будем друзьями, Герда.

Они пошли на лыжную прогулку. Когда они стояли на вершине горы, и зимнее солнце играло золотом ее волос, она внезапно сказала:

– Ты чужд моему духу, Гейнц, я не люблю людей, все высмеивающих.

– Романтичная девушка, – ответил он сердито, – твой дух сбивает тебя с толку.

После этого она не хотела с ним встречаться наедине. Через какое-то время исчез и Эрвин. Он перестал заниматься в университете, ибо не смог оплатить учебу, да душе его она опротивела. Эрвин стал рабочим. Герда еще продолжала некоторое время посещать университетские занятия. Однажды Гейнц заметил, что с ее шеи исчез маленький позолоченный крестик, и даже испугался. Что-то произошло в ее жизни. И действительно вскоре она исчезла, даже не попрощавшись. Гейнц смеялся им вслед заносчивым смехом и продолжал жить прежней жизнью. Обрел новых друзей и пытался забыть Эрвина и Герду. Пришла тяжелая, полная сюрпризов, зима. Богачи и крупные бизнесмены потеряли все и сошли вниз, а бедные, едва на ногах стоящие обрели богатства и поднялись вверх. Роскошные дома развлечений открывались вечером, и назавтра закрывались. Люди кутили напропалую, до потери сознания. Болезнь времени охватила всех. Болезнь времени! – это клише было у всех на губах, у всех, охваченных смятением, понимавших свою временность.

Вместе с безумным расточительством шагал голод, морозы и огромная безработица. По улицам шагали длинными рядами люди, с серыми лицами, и красные знамена в их руках пророчествовали страх и ужас. Участились покушения на лидеров. Гнев и злоба вздымались вулканической лавой. К этим демонстрациям присоединились Эрвин и Герда. Они сделали себя посланцами бедности, и выступали с уличных трибун против богатства, которое расцветало и бесчинствовало.

В доме Леви со страхом следили за поведением первенца. «Юноша страдает болезнью времени», с тревогой качал головой господин Леви. Времена катили наводнением, бурными водами обступая дом, но не могли свалить эту скалу, стоящую в тени каштанов. Лишь Гейнц пробивал расщелину в этой скале, внося вихри тех дней и дух буйствующего огромного города.

В конце концов, деду удалось поговорить с внуком.

– Эй, дорогой внук, – гремел дед, – мы желаем с вами побеседовать как мужчина с мужчиной. Чем ты занимаешься все ночи? Завел себе маленькую подружку?

– Я не обязан давать отчет о моих делах, – кричал Гейнц, – молодое поколение имеет право жить, как оно хочет.

– Слушай, парень, – отвечал дед, – я не люблю, когда мне подают тарелку супа без супа. Это выводит меня из себя. Говори по делу, чем ты занимаешься ночами?

И Гейнц рассказал деду все – о городе, о себе. Когда закончил, встал дед со своего места, покрутил усы, похлопал внука по плечу и сказал:

– Ничего страшного. Все в порядке. У каждого периода свои сумасшествия. Но философия? Не понимаю, зачем ты учишь философию?

– Почему бы нет. Человек должен понять жизнь.

– Уф! – Дыхание деда вдруг стало коротким. – Два философа у меня в семье, два моих продолжателя, два сына. Еще одна такая беда, и я сойду в преисподнюю.

– Дед, ну, о чем ты говоришь?

– Что ты скажешь, Гейнц, о человеке, который выходит на улицу во время бури и там играет на скрипке? Не скажешь ли, что это дурак? Твой отец мог все время сидеть в стенах своего дома и музицировать на скрипке, сколько душе угодно. Дни были тогда спокойными и безмятежными, дорога была прямой и гладкой, и не было опасности, что он споткнется и упадет. Благодаря мне и моим деньгам. – Дед сделал паузу, сдерживая наплыв слов. – Теперь время иное, внук, старая моя голова кружится от всех этих слов и новостей, сыплющихся в воздухе. И не в высших сферах философии, а в мутной долине реального мира – синдикаты, картели, монополизация. Черт его знает, что. В общем, Гейнц, фабрика в опасности. Возможно, что мы не сможем ею управлять привычными доселе методами. Пока ты еще молод, переходи в высшую школу бизнеса и торговли, изучи все для общей нашей пользы, и я надеюсь, что польза от этого будет и для государства.

– Я не хочу быть торговцем, дед.

Лицо деда стало серьезным.

– Во имя существования семьи, дорогой мой.

Гейнц продолжал отрицательно качать головой.

– Уф! – Уронил дед, сделал безнадежный жест рукой, и сказал, почти с любовью. – Я верю в силу разума членов нашей семьи. Ведь ты кровь от моей крови.

И дед был прав. Когда умерла госпожа Леви, Гейнц внезапно посерьезнел, послушался совета деда и отца – записался в высшую школу бизнеса и торговли.

* * *

Много дней прошло с тех пор. Гейнц вглядывается в письмо Эрвина, смотрит в окно, за которым ветер в сером полусумраке гоняет пригоршни дождя. Снова встают перед его глазами волны Шпрее и радостное лицо Эрвина. Письмо дрожит в его руках. По стеклу окна дождь катит бесконечные струи. Гудки подают однотонные въедливые голоса. Гейнц очнулся от воспоминаний. Обеденный перерыв на фабрике. Во дворе усиливается движение. Из разных зданий, из боковых шоссе, текут потоки рабочих к центральному шоссе, сливаясь в огромную людскую реку. Дождь бьет им в спины, ветер вздувает пальто, походка их быстрая и решительная. Длиной очередью выходят литейщики из литейного цеха, среди них Хейни сын Огня, на плече его сумка с термосом, а в руке пустой деревянный сундучок. Хейни несет сундучок в гараж мимо окон Гейнца, садится на него, и прислоняется спиной к борту машины, открывает сумку, аккуратно достает из нее белую салфетку, расстилает на задымленных своих штанах. На салфетке Хейни раскладывает свой обед – большие ломти хлеба, соленый огурец и подходящую ему по размерам жестяную банку. Хейни начинает есть. Откусывает хлеб, тяжело пережевывая его, так, что все мышцы лица участвуют в этом процессе. Между откусываниями, Хейни высоко поднимает банку и пьет большими глотками, переливающимися в горле. Хейни ест с большим аппетитом и душевной отдачей. Гейнц стоит у окна и смотрит на трапезу Хейни, словно является стражем его хлеба. Обедающий Хейни и его обед – дневное развлечение Гейнца. День за днем Хейни в один и тот же час приходит есть свой обед перед окном Гейнца. В жаркие дни он сидит на скамейке, около каменой жабы, а в дождливые дни – в гараже, около машины. Раздаются гудки. Тут же Гейнц возвращается к окну, взглянуть на обеденную процедуру литейщика Хейни.

Его заинтересовал этот огромный рабочий, большие руки которого обхватывают ломоть хлеба, и покрытый копотью рот жует его с большим наслаждением. Гейнц ощущал уколы в желудке и пустоту в голове при виде этого. Никогда он не видел человека, которой ест с такой страстью и удовольствием, и это вызывало у Гейнца скрытые боли какой-то странной зависти. Наконец он не выдержал и решил узнать имя этого рабочего. «Хейни сын Огня», – сказали ему. На фабрику пришел еще юношей, был подручным, но очень скоро выделился в работе. Он истинный мужик, силен, как бык. Владеет огнем и пламенем, как никто другой. «Из красных?» – спросил Гейнц. «Нет», – ответили, – политикой не занимается, партии его не интересуют. Хейни этот – «Пустое место». Однажды он не пришел на работу. Подошел Гейнц к окну, а Хейни нет. Гейнцем овладело беспокойство, даже страх. Ведь Хейни и фабрика были повязаны, как копоть и огонь. Тут же побежал узнавать, в чем дело. «У него ребенок умер», – сказали. Хейни пошел его хоронить. На другой день Гейнц увидел его сидящим на скамье, с наслаждением пьющим и закусывающим. Послал за ним. Решил выразить соболезнование. Стоял Хейни посреди кабинета, и лицо его не было опустошенным от горя, а просто ничего не выражало. Крутил шапку в пальцах и на вопросы хозяина мямлил что-то непонятное. Не надо так сильно переживать… у него, слава Богу, еще дети. И еще, с Божьей помощью, будут. Гейнц спросил его, почему он предпочитает обедать за столом во дворе фабрики, а не присоединяется к коллегам на обед в фабричной столовой? Хейни забеспокоился, что хозяин запретит ему обедать во дворе, и стал еще сильнее мямлить, объясняя Гейнцу, что делает это из экономии. Живет он далеко, в самом центре города, жена его Тильда и он стремятся дойти до более высокого уровня жизни, а это сделать в наши дни нелегко. Гейнц спросил, какого Хейни возраста. Оказалось, родился в тот же месяц и год, что и Гейнц. С этого момента усилилась тяга Гейнца к этому рабочему. И, поглядывая на него через окно, вел с ними долгую немую беседу. И казалось ему, что это он сидит во дворе. «Хейни – пустое место», – бормотал Гейнц, – пустое, как и я. Мы одногодки, оба – пустые места. И этот немой диалог длился изо дня в день. Гейнц обращался к литейщику Хейни, словно к собственной душе.

Сегодня Гейнц смотрит на Хейни сквозь завесу дождя. Ни дождь, ни ветер, не в силах помешать его трапезе. Обрушится мир, а Хейни не сдвинется, не шевельнется, – обеденный час – дело святое! Гейнц не отрывает от него взгляда, в руке у него дрожит письмо. «У Эрвина и Герды родился сын! А я остался без ничего». Пуст, пуст – стучит дождь. Хейни пуст и Гейнц пуст. Конечно же, я поздравлю Эрвина и Герду. Любопытно увидеть Герду матерью, а Эрвина – отцом. Помирюсь с ними, последняя наша встреча не была приятной. Много лет назад. Однажды я нашел имя Эрвина на одной из листовок. Он должен был выступить на собрании рабочих. Я пошел туда, все еще не мог забыть Герду, вычеркнуть ее из своего сердца. Шел я по незнакомым, долгим и чуждым мне улицам, вдоль бесконечных шеренг серых домов и тротуаров. Дошел до кинотеатра. Рабочие шли туда толпами со всех сторон. На стене висела реклама – фильм «Зависть»: усатый мужчина страстно целовал женщину. В зале кинотеатра выступал Эрвин. Я снял галстук и вошел. Зал был забит до отказа, может, и ты, Хейни там был? Ведь ты как я, пустое место, Я протолкнулся до первого ряда, стоял почти лицом к лицу с Эрвином. Он стоял на сцене, в кожаном коричневом пальто, штанах для верховой езды и черных сапогах. Стоял, как всадник без коня. Говорил с большим волнением. Где-то был убит рабочий. Я об этом не знал, в те дни я почти не читал газет. Речь Эрвина кружилась вокруг одного предложения, к которому он все время возвращался – «Ужас шествует по улицам». Он выкрикивал эти слова, и кулаки его сжимались. Больше я ничего не слышал. Герда тоже была там. Я видел ее в профиль, и когда Эрвин сжимал кулаки, ее кулаки тоже сжимались. Это единство их откликалось во мне болью. Герда сильно изменилась, перестала быть добродетельной, как раньше. Я вспоминал позолоченный крестик у нее на шее. Я жаждал вернуть его на место, вернуть ее, жаждал до такой степени, что не мог успокоиться. Когда Эрвин завершил речь, я подошел к ним, что-то там говорил, оскорблял, насмехался над ними. Боль и страсть обострили мой язык. Пока Эрвин не протянул мне руку на прощание. Мол, расстанемся по-доброму и больше не встретимся, чтобы полностью не была уничтожена память нашей прекрасной юности. С тех пор я больше их не видел. С тех пор не мог вспомнить его имя без того, чтобы в ушах не звучали его слова – «Ужас шествует по улицам».

Гейнц прижимает лицо к оконному стеклу. «Я весь горю, как будто охватила меня лихорадка. У Эрвина и Герды родился сын в этом страшном мире, Эдит беззащитной вышла в этот мир. Фабрика борется за свое существование. Вокруг – ужас. И я предстал перед этим миром, как пустой сосуд. Пустое место, как мой Хейни, но без его зверского аппетита, без его мышц, без удовольствия, без ничего! Слышишь, Хейни? Я и ты – мы, тезки, оба Генрихи, оба – пустое место». В гараже Хейни закончил свою трапезу, аккуратно складывает белую салфетку и возвращает в сумку, собирает крошки со штанов и швыряет их в рот. Подгибает под себя ноги, прижимает голову к борту машины, погружается в короткую дрему. Рот его раскрыт, огромные черные руки отдыхают на коленях. Гейнц стоит у окна, охраняя покойный сон Хейни. В кабинете стучат часы. Идет дождь, слабые звуки радио приходят из квартиры охранника. «Надо послушать сегодня новости. Ходят слухи, что правительство собирается передать важное сообщение».

Но Гейнц не подходит к радио, а все следит за Хейни, держа в руке письмо.

Ужас, ужас… кричал он тогда, словно хотел разбудить мертвых. Надо сохранить фабрику, увеличить ее, расширить. Ужас шествует по улицам. И только богатство дает безопасность. Вечером он пойдет на встречу с Функе. Встреча с ним должна предшествовать встрече с Эрвином и Гердой. Да, ужас… Быть может Эрвин пророк, не знающий, о чем пророчествует. Эмиль Рифке! Каприз Эдит еще спасет нас… Глупости! Не буду искать защиту под прикрытием ножей этих мясников. Дом мой еще существует, дом всех наших поколений. И дом этот существует благодаря фабрике. Если она замолкнет, замолкнет и дом. Бог мой! Я же обещал отцу быть к обеду. Нет, не вернусь домой. Не расположен я сейчас к серьезным разговорам. Позвоню, скажу, что занят. Пойду праздновать рождение сына у Герды. «Праздновать!» – Гейнц смеется. «Поеду к Марианне. Уважаемый отец, хотел бы я видеть свет твоего лица, когда я подниму к тебе трубку и сообщу: отец, я еду к Марианне. Ее я купил за весомую цену. Она дорого продается, уважаемый отец. С тех пор, как ушла Герда, я знаюсь только с продажными женщинами. Сегодня вечером я выйду на покупку новых друзей. Они также дорого продаются. Но они обещали мне защиту фабрики и дома, а тебе – твой покой и верность твоим жизненным принципам».

* * *

Снова подают голос гудки. Закончился обеденный перерыв. Хейни первым пересекает двор в сторону литейного цеха. У входа он останавливается и обращает лицо к дождю, словно хочет получить благословение, прощаясь с дневным светом. Рабочие длинными шеренгами текут в ворота, возникают между домами. Литейщики исчезают в темном зеве литейного цеха. Фабрика возвращается к деятельности. И снова хаос, суматоха, беготня во дворе. Трубы выбрасывают клубы дыма, скрежещут краны, огромный молот гремит, вздымая кувалду. Гейнц остается у окна. Смотрит на лихорадку работ; нельзя, нельзя, чтоб все это замерло!

Глава шестая

В общем-то, улица не привлекает внимания. Трамваи здесь не проходят. У больших автобусов здесь нет остановок. Улица боковая, дома обычные для большого города, высокие, серые, запыленные. В них живут рабочие, мелкие торговцы, народец, зарабатывающий на жизнь трудом своих рук, но с честью. И все же эта скромная улица известна по всему городу, да и по всей стране. Среди этих серых домов скрыто здание еврейской общины. В утренние часы на улице много шума и движения. Евреи собираются со всего города – из еврейского квартала и кварталов богачей, в дорогих и простых одеждах, молодые и старики, матери и отцы, бородатые с ермолками на головах, без головных уборов, бритые. Евреи с чемоданами в руках приезжают из маленьких городов. Толпятся в воротах серого дома, входя и выходя. Сидят на скамьях вдоль длинных коридоров. Беседуют друг с другом о бурных и мрачных событиях в их жизни. Эти скамьи объединяют многих и разных с их различными делами: проблемами религии, налогов, разводов и обручений, похорон и обрезаний, советами в поисках работы. Но в последнее время прибавились новые дела: судебные тяжбы по поводу оскорблений, незаконных увольнений с работы лишь по одной причине – еврейского происхождения, просьба совета в связи с обанкротившимся делом и заработками, которые уменьшаются день за днем. На столе Филиппа – горы папок с жалобами. После победы нацистов на выборах, страну буквально смял вал издевательств. В небольших городах Пруссии, окруженных крестьянскими селами, возбужденными подстрекательством, банды хулиганов сожгли синагоги маленьких беззащитных еврейских общин. Когда этих бесчинствующих молодчиков привлекали к суду, Филипп ездил, как обвинитель со стороны евреев.

Послезавтра ему предстоит такая поездка в один из прусских городов. Пока в стране еще существует закон и порядок! Филипп иронически улыбается и закрывает одну из папок. За окном – непрекращающийся упрямый дождь. Филипп не очень хочет ехать. «Справедливый приговор» постоянен. Пьяные хулиганы отделываются штрафом, и спесивый судья цедит слово «евреи», словно выплевывает ядовитую таблетку, дружески подмигивает вожакам хулиганов, сидящим на скамье подсудимых. А после суда… ты покидаешь судебный зал в сопровождении уважаемых членов общины, что «выиграли» тяжбу. Идешь с ними по улочкам этого городка. Из окон выглядывают с презрением враждебные лица, детки свистят и сопровождают вас ругательствами. Идешь по улицам, кривым от старости, и вдалеке вздымаются зубцы развалин стены и башни рыцарских времен Пруссии. В старом колодце шуршит ветер, словно рассказывает историю дней старины, когда этот колодец был отравлен евреями. И ты ощущаешь, с каким вниманием жители городка прислушиваются к этому шороху. С тобой рядом шагают евреи, лица которых изрезаны и подавлены тревогой, ведут они тебя к сожженной синагоге, старому зданию, почерневшему от огня, такому же древнему, как старинные башни. Рядом с синагогой кривой покосившийся дом местного раввина. И снова ощущение, что ты остолбенел от страха, стиснут и зажат крыльями мыслей о будущем. Евреи рядом с тобой, «выигравшие» суд, простирают руки к обгорелым стенам.

– Погромщики вернутся. Они не будут наказаны. Это что, был суд? Надо бежать отсюда, пока еще есть время.

– Бежать? Куда? – спрашивают в изумлении. – Человек оставит свою страну, свою родину, могилы предков?

И ты говоришь: уезжайте в страну Израиля. Потрясение в их глазах. – Страна Израиля? Святая земля, легенда праотцев. Это – праздничная молитва. Страна Израиля это не реальность.

Ты указываешь на обгорелые стены синагоги, на башни, угрожающие издалека: «А это что? Далекое прошлое? Легенды праотцев? Часть молитв о прощении? Или это реальность из поколения в поколение? Спасайте свои жизни, пока это возможно. Евреи, спасайте свои жизни». Они тебя не понимают, и все повторяют, как испорченная пластинка: «Человек не бросает свою родину. Сейчас – дни кризиса. Они пройдут».

Так прошли у Филиппа несколько судов в городках, и таким образом завершились. Так было вчера-позавчера. Так будет и послезавтра. Дождь за окном. Смотрит Филипп на порывы дождя и вздыхает. Белла рядом закрывает пишущую машинку.

Час поздний, последние посетители покинули офис. Уборщицы начали свою работу. Звуки сталкивающихся ведер и шорох метелок долетает в кабинет. Они остались единственными из множества сотрудников. Филипп слышит стук крышки пишущей машинки, откладывает папку и смотрит на Беллу. Руки ее остались на крышке, чего-то ожидают. Лицо ее необычно бледно. «Что-то у нее случилось», – думает Филипп. – «Из летнего лагеря она вернулась совсем другим человеком. Мы с ней и не встречались с тех дней. Она отказывалась прийти ко мне в дом, находила причины для отказа. Что с ней произошло?»

– Сегодня вечером, Белла, – говорит он, как можно мягче, – Тебе надо немного отдохнуть. Пошли ко мне. Давно мы не были вместе, и не вели, как раньше, доверительную беседу.

На улице стучит дождь, пальцы Беллы барабанят по крышке пишущей машинки.

– Сейчас, – говорит она, не глядя на Филиппа, – я хочу поговорить с тобой сейчас.

– Сейчас я тороплюсь, Белла, утром задержал меня Отто своей долгой беседой. Я обещал господину Леви прийти к нему в два часа на обед. До двух я должен там быть.

– Сегодня ты туда не поедешь, Филипп.

– Но Белла, что случилось с тобой? Я обязан ехать в дом Леви, что бы ни случилось. У меня есть срочные дела с господином Леви. Ему нужна моя помощь. Послезавтра я должен отлучиться на несколько дней. Будь умницей, Белла. Встретимся вечером.

– Сейчас! – отвечает Белла странным жестким голосом. – Я должна с тобой поговорить.

Лицо ее продолжает быть бледным, в глазах ее какая-то упрямая печаль. Филипп встает со своего места, приближается к ней, берет ее голову в ладони:

– Белла, что с тобой?

– Филипп, я…

Доктор Ласкер испуганно смотрит в ее бледное лицо. Возвращается к своему столу, звонит по телефону в дом Леви.

Улица длится бесконечно. Молчаливо идут по ней Филипп и Белла. Дождь продолжает хлестать. Филипп раскрывает зонтик. Белла прислушивается к шуму дождя, к темным каплям, падающим на ткань зонтика. Лицо Филиппа замкнуто. Она не искала прикрытия от дождя под его зонтиком. Струи дождя напрягают ее лицо и затрудняют дыхание. В карманах ее куртки руки прыгают, как две рыбы в сети. У господина Ласкера рядом, раскрывшего зонтик, руки в кожаных перчатках, черная шляпа, черное пальто, а девушка возле него – в одежде молодежного движения, с обнаженными коленями и непокрытой головой. Белла очень огорчена этой разницей в стилях одежды. «Неподходящая мы пара» – никогда не возвращались эхом в ее сердце эти слова сейчас, на улице под бесконечным дождем. Слова эти звучат без конца рефреном в ее голове. Она идет рядом с Филиппом, в смятении, думая про себя: «Мелочи эти – зонтик, перчатки, шляпа – просто поглощают прямо перед моими глазами человека, и мне не удается спасти его настоящий образ».

И в такт дождю, стучащему по зонтику, рифмуется строка – «Неподходящая мы пара» – с пасмурным днем, с согнутыми фигурами людей, проносящихся мимо Беллы, со скорбью ее души, которая усиливается с каждым шагом. Наконец-то – небольшая столовая забита народом. Рабочие проводят здесь обеденный перерыв. Суетятся, жуют, говорят. Запахи пива, жареного на масле картофеля вызывают у Беллы позывы к рвоте. Молодая официантка скользит между столиками и наслаждается всеобщим вниманием, намеками и шутками в свой адрес.

Филипп погружен в изучение меню.

Официантка подает им по тарелке супа. Пятна жира плавают на его поверхности. Белла с трудом сдерживает тошноту.

– Ты почему не ешь, Белла?

– Я себя плохо чувствую.

– Ничего опасного нет. Так должно быть, маленькая моя Белла. В болях рождается новая жизнь. Только не пугайся, Белла.

Белла смотрит на дождь, превратившийся в ливень и яростно барабанящий в стекла.

«В болях!» – впиваются в нее слова Филиппа.

Официантка приносит большие ломти мяса. На Беллу она вообще не обращает внимания, господина же обслуживает с великой преданностью. Белла встает, проходит между столиками, направляясь к зеркалу в коридоре, пугается, взглянув на себя. Мокрые волосы взлохмачены, бледное лицо с синими мешками под глазами. Проходит человек по коридору, бросает на нее удивленный взгляд, она возвращается к Филиппу.

Он улыбается ей, отодвигает в сторону тарелку и обращается к ней отеческим и в то же время деловым тоном.

– Ну, Белла, мы долгое время колебались. У каждого были свои сомнения. Маленькая моя Белла, ты так молода, и все же стань женой человека. Моей женой. Сделаем все возможное, чтобы жизнь наша была счастливой.

Белла молчит, глаза ее блуждают в пространстве столовой, ни на чем не задерживаясь.

Филипп гладит ей руки своими холодными руками. Белла испугана.

«Что это со мной? – снова упрекает она себя. – Ну, не виноват он, что холод проникает даже через перчатки. Но почему у него такой отеческий голос? Зачем все эти деловые разговоры? Почему он просто не говорит, что рад ребенку, который должен родиться, счастлив и уже любит его?»

Глаза ее движутся вслед официанткой, скачущей между столами.

«Эта женщина со своим похотливым смехом, несомненно, опытна в поведении женщин. Была бы в моем положении, знала бы как одолеть мои страдания».

Беллу пробирает дрожь: впервые тверда в мыслях, словно уже приняла решение. Филипп смотрит на сжавшиеся ее брови.

«Тяжко ей. Еще не созрела брать на свои плечи такую тяжесть. Только большая любовь в силах помочь ей одолеть то, что ей предстоит. Смогу ли я дать ей такую любовь? Даже глубокая вина не уменьшает любовь, малышка Белла». Филипп вглядывается в бледное ее лицо. «У нее новое лицо. Она так томна в своей бледности. Бывают и черноволосые Мадонны. Мне надо сделать все возможное, чтобы она не ощутила колебания в моей душе.

– Белла, откуда эта печаль в твоем лице? Я понимаю, это поспешно, это неожиданно. Еще нет у тебя желания быть женой. Жизнь молодежного движения тебе ближе, и мечты твои охватывают пространства. Каждый молодой человек хочет взойти на Хрустальные горы. Но, детка моя, следует все же чувствовать твердую почву под ногами. Поверь мне, Белла, поверь, стать источником новой жизни, нового существа, это великое дело, очень великое дело.

Белла чувствует его взгляд, просящий ответа. Она видит его, попивающего черный кофе, человека, ищущего облегчения и хотя бы короткого покоя. Запахи душат ее. Смех, голоса, жевание, глотание не дают ей раскрыть рта. Снова она обращает взгляд в окно, на влажную, пасмурную улицу.

«Стать источником новой жизни… Жизни! Знала бы, что заключено в этих словах. Тысячи скорбных минут, тысячи болей, тысячи пугающих снов, и все в этих нескольких таких легких словах. «Дать жизнь!» Преследуют меня эти два слова. Не предполагала, не просила, но они приходят со всех сторон, от каждого намека, детского смеха на улице, плача младенцев в домах. «Жизнь». Слово производит во мне свое действие, не отставая, не давая передохнуть».

– Белла?

Она снова почувствовала холод его руки. Волнение, которое она сдерживала в себе в течение многих недель, неотступные колебания наедине и на людях, сейчас вырвались наружу и сдавливали ее голос. Она смотрит на Филиппа скорбным взглядом, говорит слабым голосом:

– Правда в том, Филипп, нелегко мне об этом говорить, – ты отказался от правил молодежного движения. Так просто не меняют жизненный выбор. Филипп, одно дело абсолютно ясно, мой ребенок не родится в Германии. У меня одно твердое желание: мы должны начать готовиться к переезду в страну Израиля.

– Но, Белла, что за спешка? Будь разумной, детка. Мы не можем прямо сегодня или завтра запаковать багаж, и оставить все дела, как беглецы, спасающие свою жизнь.

– Другой будет выполнять твою работу, – прерывает его Белла жестким голосом, – мой ребенок не будет рожден здесь. Филипп, пришел твой черед паковать вещи.

– Но, детка!

– Ты должен запаковать свои вещи, – Белла стоит на своем.

Филипп смущен, гладит ее руку.

– Ты нервничаешь, Белла, и это понятно. Но успокойся, Белла, успокойся. Я ведь не говорю, что мы будем вечно в Германии, не торопясь, завершим все наши дела, и уедем. Может, здесь все успокоится. Я не могу сейчас оставить Германию. Как на меня посмотрят люди, если я покину все в страхе, и буду заботиться лишь о себе?

– Нет, – кричит Белла, – сейчас! Сейчас время уезжать. Год за годом ты читаешь проповеди другим, доказывая, что следует оставить Германию, а сам откладываешь свой отъезд. Почему? Есть что-то, не дающее тебе решиться? Я всегда это чувствовала. Есть нечто, что стоит между нами, вне нас. Там, у озера, в тот летний день, я знала, чувствовала, что…

Белла неожиданно замолкает, Филипп не отпускает руку.

«Надо ей рассказать об Эдит. Она должна знать. Но мне стыдно признаться, что я столько лет беспомощно влекусь за этим чувством, приносящим мне боль, за этой иллюзией, за каким-то слабым жалким шансом победить факты и добиться жизни, в которой – любовь и счастье. И как она сможет понять, эта наивная девочка, что она моя жена, а страсть моя обращена к другой женщине? Нет смысла открыться ей. Зачем и ее вовлекать в эту ловушку?»

– Белла, я подумаю, что можно сделать. Для меня это все неожиданно.

– Обещай мне, – говорит Белла, – обещай!

– Детка, я прошу тебя, – Филипп говорит решительно, – я не могу принять скороспелые решения.

Белла пугается этой решительности в его голосе. Филипп видит этот страх в ее скорбном взгляде, приближает свою голову к ее голове и говорит мягким успокаивающим голосом:

– Маленькая Белла, пойми, в мире – растить и воспитывать детей – высшая цель человека. Поверь мне, нет более великой цели, чем эта. Прошу тебя, не смешивай разные области, и нет разницы в том, где ребенок родится. После рождения надо будет взвесить наши шаги.

– Нет! – столь же решительно отвечает она, – нет! Мой ребенок не родится в Германии!

Филипп не успевает ответить, как с треском раскрывается дверь, двое рабочих, мокрых от дождя, взъерошенных от ветра, взволнованных, держат в руках газету, в нетерпении кричат официантке:

– Эй, включи сейчас же радио! Хотим услышать дневные новости! Объявили чрезвычайное положение. Правительство Брюннинга взяло на себя диктаторские полномочия, и наложило на нас тяжкие декреты.

Мгновенно челюсти прекратили жевать, все в напряженном молчании обступили радиоприемник. И Филипп смешался со слушающими.

– Внимание! Внимание! – гремит голос диктора. – Указы в связи с чрезвычайным положением. Диктаторские полномочия правительству.

Голос перечисляет параграф за параграфом. Все слушают. Никто не раскрывает рта. Диктор кончил. Началась суматоха. Филипп не вернулся к столу, исчез среди спорящих и жестикулирующих людей. Белла продолжала сидеть у стола. Нервно пила кофе. Вдруг повернулась. За ее спиной рабочие шумели в разгаре спора.

– Нет сомнения. Заработок наш сократят. Права на протест нас лишили. Если завтра объявят забастовку, будем бастовать.

– А о жене и детях ты не подумал?

– Мальчик, ты полагаешь, что обнимать жену ночью и гладить потомков и вообще младенцев – это все в этой жизни? Знай, в человеке есть идея, и она главнее всего.

Старый рабочий ворошит пальцами волосы на голове, как бы доказывая молодому товарищу этот простой и понятный факт: «Идея в человеке главнее всего!»

Белла следит за Филиппом, приближающимся к столу. Спокоен и уравновешен как всегда. Надевает пальто медленными движениями, застегивает перчатки на руках и тщательно закутывает шарфом шею.

– К приятным дням пришли, – говорит он бархатным голосом, – полагаю, что будет еще хуже.

– Раз так, – с поспешностью говорит Бела, – надо готовиться к отъезду.

– Но, детка, – выговаривает ей Филипп, – ты не можешь отрешиться ни на минуту от этой мысли. Совершаются разные события, а ты все за свое.

Черные брови ее удивлено ползут вверх, она решительно вскакивает с места.

– Пошли, – говорит, – пошли.

Они выходят на улицу, Филипп снова раскрывает зонтик, но сильный ветер почти вырывает его из рук. Филипп закрывает его и, опираясь на зонтик, как на трость, берет Беллу под руку.

– Филипп, – шепчет Белла, – мир сошел с ума. Какой тяжелый день!

Белла чувствует руку Филиппа, прижимающуюся к ее руке, и наслаждается этой неожиданной нежностью. «Короткие мгновения счастья», – думает она. «Холод пробирает до костей, жажда тепла усиливается. Словно желание тоскливо завыть превратилось в мелодию, словно можно рассеять эту пасмурность. Кажется, навсегда прилипнет к моей душе скорбь этого дня».

Белла прижимается к Филиппу.

«Еще короткий миг счастья, всего лишь короткий миг».

Тем временем улица заполняется массой народа. Рабочие текут шеренгами. Небеса заложили черные тучи. Дождь хлещет отяжелевшими струями. Ветер забрасывает огромными пригоршнями воды идущих людей. Головы их вжаты в плечи, наклонены вперед в усилии – одолеть дождь, бьющий им в спины. В борьбе с ветром тяжелеют шаги на подъеме улицы. Белла освобождается от руки Филиппа и вливается в ритм шагающих и подгоняемых ветром людей. Голова ее, промытая дождем, также втянута в узкие ее плечи и наклонена вперед. Она движется вместе со всеми, и неожиданный подъем духа охватывает ее. Она чувствует себя посланницей какого-то скрытого порыва в этом огромном человеческом воинстве, идущем против ветра и бури. «Куда ты, Белла?» Я шагаю в марше, марше борцов. Вот, взметнулись кулаки, развевается флаг над головами. Один из массы выкрикивает: «Идея в человеке главнее всего!» «Всего! Всего!» – вторят массы, и Филипп среди них. – Вперед!»

Со всех сторон ее окружают шеренги людей. Тучи в небе угрожающе черны. Воды бурлят по склону, вливаясь в канализацию.

– Куда ты так спешишь? – В голосе Филиппа сердитые нотки. – Бежишь, как будто и тебе спешить на фабрику после обеденного перерыва.

Белла словно пробуждается и останавливается.

– Езжай домой, Белла, тебе тяжело идти в такой дождь. А я поеду к родственникам. Саул вернулся с каникул, а я его еще не видел. Я приду вечером к тебе в Дом «Халуцим».

– Нет, я вечером занята, Филипп. Завтра я не приду в офис. Я себя плохо чувствую, мне надо отдохнуть.

– Хорошо, Белла, отдыхай. Увидимся послезавтра, когда я вернусь из поездки. И будь разумной, детка.

* * *

Станция метро беспрерывно проглатывает и выбрасывает массы людей. Молчаливо спускаются Белла и Филипп по ступенькам на перрон, забитый народом. У большинства в руках дневной выпуск газет с параграфами чрезвычайного положения. У других газеты торчат из подмышек, из карманов пальто. Филипп покупает газету в киоске на перроне, погружается в чтение и объясняет Белле эти параграфы. Она не слушает. Согнулась в своем балахоне, вся промокшая от дождя, кости ноют от холода. Думает – «Еще немного, я буду в Доме «Халуцим», мне следует принять решение. Сидеть дружно с товарищами в моем положении я больше не могу, просто не могу».

Слышен шум и лязг приближающегося поезда.

– Пока, Филипп.

– Пока, маленькая Белла, будь разумной.

– Буду.

Заталкиваемая людьми, Белла исчезает в вагоне, успев повернуть лицо в поисках Филиппа. В последнее мгновение замечает его, идущего к выходу, опирающегося на зонтик, читающего газету на ходу.

В вагоне жарко. Нет места на скамейках. А ехать ей долго, с восточного края города на западный его край. Белла пытается пробиться в угол вагона, прижимает голову к стене. Закрыв глаза, прислушивается к стуку колес.

«Через час я буду с Джульеттой, Рохеле, Нахманом, Ромео, никогда не смогу их оставить. Вместе росли в одном доме, в Еврейском квартале, вместе присоединились к Движению. Многолетняя дружба, юношеская радость, юношеские огорчения – все вместе, всегда вместе».

Вместе эмигрировали из Польши в годы инфляции. Детьми были на пороге зрелости, тринадцати-четырнадцатилетними подростками. Пристроились жить на еврейской улице, в домах, забитых эмигрантами. Во всех углах шатались дети. Женщины всегда стояли в открытых дверях, болтали, кричали, нередко плакали. Всегда в стенах дома слышался стук тарелок и ругань. И в этой суматохе слышался голос Йоселе, напевающего себе под нос:

Красотка Эти,

Оставь свои речи,

Лети в карете

Мессии навстречу.

Так Йоселе успокаивал свою маленькую сестренку, раскачивая ее в колыбели. Белла покидала свое логово, нищая из нищих, присоединялась к Йоселе, помогая укачивать ребенка. Из коридора возникала Зельда-Тхия, помешанная тетя Рохеле. Обычно она суетилась на ступенях и благословляла детей, прикладывая руку к их головкам и бормоча молитвы, в которых можно было разобрать лишь слова на иврите – «Ихье» (Да будет…) и «Тхия» (Восстание из мертвых…). Зельда любила напевы. При этом глаза ее расширялись и блестели какой-то высшей радостью. Голос Йоселе притягивал ее в их комнату. Молча стояла, глаза ее блестели. Когда песенка кончалась, гладила Йоселе, Беллу, ребенка по головам.

Йоселе и Белла были большими друзьями. Йоселе был первым в компании по изучению немецкого языка. Он собирал и организовывал молодежь, шатающуюся на улицах. Вместе с ним Белла ходила по переулкам, знакомясь с окружением еврейского квартала. Ходили к «Колоколу», так называлась знаменитая в этих переулках забегаловка. На вывеске было написано большими буквами – «У нас отличное обслуживание». Тут Йоселе продавал пустые бутылки, которые вся компания сообща собирала. Рядом со столовой стоял огромный запущенный дом, двери его были широко раскрыты в сторону улицы. Облупившийся темный коридор готов был поглотить любого, входящего в него. На пороге дома сидели всегда старики и старухи, громко злословили по поводу любого, входящего и выходящего из забегаловки и не замолкали, пока не выходил хозяин забегаловки и не давал им остатки еды. Двор всегда был полон пьяниц, которых выволакивали из забегаловки через заднюю дверь. К стеклам кухонных окон, выходящих во двор, как мухи на сахарных крошках, прилипала носами малышня. А перед забегаловкой выстраивались евреи с тележками розничной торговли, и голоса их нараспев расхваливали свои товары. Продавали овощи, рыбу, старую одежду, и все то, на что набрасывались жители переулков. И всегда они были окружены шляющейся шантрапой, бездельниками и шлюхами, мало покупающими, но ужасно любопытными. Отец Йоселе тоже стоял там и продавал ношеную одежду. Рядом с ним мелкая торговка, мать Рохеле, на все лады расхваливала рыбу со своего лотка.

Каждый день к забегаловке наведывались посланцы «войска Христова» в синих своих мундирах, с золотыми пуговицами и красными погонами, как настоящие солдаты. Один из них держал мандолину, украшенную цветными лентами, и все они вздымали очи к небу и пели под аккомпанемент мандолины:

Приходите к нам, стар и млад,

Вас Иисус ожидает у врат,

Он простит вам любой ваш грех,

Он из ада спасет вас всех.

И один из них возвышает дрожащий голос и говорит проповедь об Иисусе беднякам и отверженным. Иисусе! Иисусе! Старики и старухи на пороге дома замолкают и в большом волнении расчесывают свои головы и ноги. Официантки, весьма легко одетые, выскакивают из забегаловки. Слушая проповедника, громко шмыгают, вытирая платочками носы. Прохожие бездельники отвешивают увесистые плевки словам Бога живого. Открываются окна, явно неверующие физиономии обретают праздничное выражение. Весь переулок погружен в страх Божий. Иисусе! Иисусе!

– Гойское удовольствие, – шепчут евреи, замерев у своих тележек. А Йоселе прячется за спиной Беллы, достает расческу, в зубцы которой вставлены кусочки бумаги, и мелодичным постаныванием на таком «музыкальном инструменте» сопровождает проповедь и шествие войска Христова. Затем хватает Беллу за руку, и вместе они убегают.

В вечерние часы переулки были полны народа, а еврейская улица пряталась молчаливо, как нечто второстепенное, незаметное. Тогда Йоселе скреб свой лохматый чуб у входа в дом Беллы и подмигивал ей:

– Пойдем?

– Пойдем.

На улице их ждал отец Йоселе, высокий еврей с ухоженным лицом и двумя большими блестящими глазами – глазами провидца. Шли они в один из кинотеатров, расположенных в переулках. Кинотеатры работали круглые сутки. Отец Йоселе стоял у входа с небольшим пакетом в руках и шептал избранным проходящим:

– Кокаин!

Йоселе и Белла стояли на страже, и при появлении полицейского Йоселе начинал насвистывать песенку о красивых ногах Валенсии. После завершения «дела» возвращались домой. Отец посредине, руки его на плечах детей. И он как бы извинялся:

– Что делать? Человек должен жить, таково начало мудрости. Зарабатывать и давать заработать другим.

Глубокую дружбу ощущали они в эти минуты, дружбу, объединяющую их троих, тайну которую они знали с детства. Переулки учили их жизни.

– Та вот, рыжая, – объяснял Йоселе, – работает для нашего Оскара. Оскар был единственный не еврей в доме. Он был посредником между дерущимися женщинами. По субботам он переходил из квартиры в квартиру и зажигал плиты. За это каждая хозяйка давала ему рюмку водки и ломоть халы, от чего он становился навеселе. Оскар был щеголем. Свои брюки желтого цвета он отдавал в глажку одной из женщин и строго приказывал ей, чтобы стрелка на брюках была прямой и отчетливо видной. Женщины выполняли его указания. Он разгуливал по коридорам в деревянных сандалиях, постукивая ими по ступенькам. Белла его ужасно боялась. Однажды он поймал ее в темном коридоре, сжал ее плечи и зашептал: «Какие женщины у этих евреев…» Испуганная, плачущая, Белла прибежала к Йоселе. Он тут же собрал всю компанию подростков, ребят и девочек, посекретничали и решили отомстить Оскару. Так была основана «молодежная организация Анти-Оскар». План мести был забыт до следующего утра. У организации были и другие дела. Обычно, по традиции, члены организации собирались под старым увядшим орехом во дворе, единственным деревом, ветви которого стучали в оконное стекло домика. В нем обитал брачный посредник Самуил, который день-деньской крутился по домику и во весь голос изливал свои жалобы:

– Ай, евреи, ай, ай! Кончилось сватовство в Израиле. Отменили его, и нет в нем больше нужды. Молодые забрали мой хлеб и заработок. Не нуждаются ни в сватовстве, ни в венчании, ни в освящении. Ай, ашкеназ, ашкеназ, большая беда и разлом поразили тебя. Ой, беда эта разрушает отчие дома.

Женщины в доме, матери, сыновья и дочери которых достигли зрелости, качают головами вместе с Самуилом, вздыхают в знак согласия и пускают слезу. Все заботы Самуила сходились на этом темном домике. Целыми днями, с утра до вечера, он ходил с метлой, завершая свою уборку к ночи. Ночью же он, разговевшись, садился за стол, водружал на нос очки, доставал толстую тетрадь и записывал в нее имена юношей и девушек, брачного возраста, их родословные, и сватал их на бумаге. Карандаш так и бегал по листам.

Йоселе взбирается на дерево, ревет медведем, мяукает котом, чаще всего безрезультатно. Самуил погружен в свои расчеты. Расчеты же Йоселе потерпели провал. Тогда он организует хор:

Хоть дела, человече, твои лихи,

Всевышний простит тебе грехи,

Семя твое сохранит в вечеру,

Деньги развеет твои по ветру,

Словно звезды с небес поутру.

Тут Самуил открывает окно и, сотрясаясь от гнева, кричит:

– Ересь! Ересь!

Ватага смеется и исчезает.

По вечерам евреи толпятся в коридоре и без конца полощут рты деловыми разборками, испытывая страх за завтрашний день, который ничего хорошего не сулит. Женщины вносят свой вклад, визжа на детей, дерущихся на ступеньках.

– Что с нами будет, Владыко мира?

Иные мужчины пожимают плечами и возвращаются к своим делам. Оскар нагло хохочет и насвистывает субботние мелодии, чтобы злить окружающих евреев, которые опускают головы:

– Господи, Боже, священные песнопения позорит этот хулиган и безбожник! Что с нами будет?

– Что с нами будет? – вторит компания «Анти-Оскар».

Ранним субботним утром высаживались на скамье, занимались болтовней. Безработные резались в карты. Отто отмывал банки и своими репликами сердил домохозяек. Выходила на прогулку Эльза, девица, мгновенно напрягающая взгляды мужчин. На ветвях липы сорят и ссорятся воробьи. Иногда приходил Филипп, присоединялся к детям. Тогда он еще жил у сестры, учился на юридическом факультете Берлинского университета.

Белла познакомилась с ними в отчем ее доме, куда он пришел со своим шурином Зейликом. Отец Беллы считался в квартале большим богачом. Богатство пришло к нему в мгновение ока. Те немногие доллары, которые он привез из Польши, вложены были им в дома квартала, построенные из камня. В их доме даже был телефон. Каждый его звонок взбудораживал весь дом. По субботам, в часы третьей трапезы, в квартиру продавца тканей Авраама Коэна набивалось множество евреев, хранящих традиции в отличие от части беженцев, придерживающихся польских традиций. Собиралось много юношей, разрешалось приходить и девушкам. Все сидели в темноте, тесноте, но не в обиде, ели селедку, фасоль и халу, запивая рюмочкой водки, затем цепочкой теней начинали раскачиваться и напевать праздничные песнопения. Мелодия была долгой и тягучей, без начала и без конца. Начинал Самуил, и все ему вторили. И тут Белла обнаружила одну высокую тень, опирающуюся на стену и не раскачивающуюся со всеми. И даже когда раскрыли окна, и в квартиру ворвался шум автомобилей, рев клаксонов, от которых вяли уши. И вздохами, усиленным раскачиванием, биением себя в грудь и криками «Ай-ай», Самуил продолжал песнопение, и все в квартире поддерживали его, – тень у стены молчаливо возвышалась над всеми, и Белла не сводила с нее глаз. Когда в небе вспыхнули первые звезды, и в квартире зажегся свет, тень у стены обернулась задумчивым высоколобым юношей.

В тот же вечер отец пригласил Филиппа в качестве домашнего учителя немецкого языка для Беллы.

– Хочу, чтобы она была подготовлена к школьной программе и получила среднее образование. Об оплате, с Божьей помощью, договоримся.

– Пожалуйста, – сказал Филипп, взглянув на совсем молоденькую девочку Беллу, глядящую на него во все глаза, затуманенные от волнения.

Вокруг евреи торопились перейти от праздника к будням – распрямляя затекшие члены, наполняя комнату густым дымом сигарет, обсуждая сделки. Лишь Белла одна слышала шорох слабого пламени свечи на столе, гаснущего в тающем воске.

В тот вечер влюбилась Белла в Филиппа первой девичьей любовью. Каждую среду Филипп являлся в дом еврейского богача – учить его дочь. И дочь наряжалась в праздничное платье и так же наряжала свою любимую кошку, повязывая ей бант. По окончанию урока, вся компания приходила в комнату Беллы.

– Расскажи нам, Филипп…

И он рассказывал им про страну Израиля, о пионерах-халуцах, о болотах, несущих всем лихорадку, и превращенных в заповедники, о кибуцах и новом обществе.

Все члены группы «Анти-Оскар» вступили в молодежное Движение, под знамя, с клятвой и своим лидером. С этого момента прекратилось сидение на скамье и беготня по переулкам. Теперь они ходили твердым уверенным шагом, с серьезными лицами, сумками, в формах молодежного Движения – таких в этих переулках еще не видели.

Белла уже не жила на еврейской улице, отец ее еще больше разбогател и перешел жить в роскошный квартал Берлина. Учитель ей уже не был нужен, она посещала школу благородных девиц. Но хранила верность Движению, и в сокровенном уголке сердца хранила память о человеке, который был ее первой любовью. Не раз, лежа в комнате нового дома и не отрывая взгляда от дышащей изобильем и тишиной улицы, от старой церкви, стены которой были покрыты плющом, прислушиваясь к нежным звукам колоколов, Белла погружалась в девичьи грезы. И в окне возникала высокая прямая фигура давним намеком – только ей.

Два года она не видела Филиппа. Выросла, и однажды встретила его на большом собрании сионистов: сидела рядом с ним в президиуме, представляя Движение.

После собрания они вышли прогуляться по городскому парку. Была весенняя ночь, когда всех гуляющих овевает запах изобильно расцветших белых цветов, лепестки которых прилипают к одежде, застревают в волосах, вызывая, казалось бы, ненужные, но весьма важные тысячи слов.

– Чудо из чудес, – шептал ей Филипп, – происходит в этой цветущей вселенной, оставил тебя зеленой девчонкой, а нашел красивую девушку.

Белла начала работать секретаршей в офисе Филиппа.

Все члены группы «Анти-Оскар» перешли из переулков жить в Дом халуцев, и Белла тоже перешла туда, оставив отчий дом.

Вместе, всегда мы были вместе.

Постукивают колеса вагонов метро в долгих и темных тоннелях.

«Я не смогу оставить моих товарищей. Слишком мы связаны, с тех пор, когда бегали по переулкам, и нас окружали серые унылые дома, нищета, прущая из всех углов. Все скопом искали мы укрытие в далях, чтобы туда сбежать. Как этого не понимает Филипп? Ведь именно он и ввел меня в Движение. И он знает, что требование мое справедливо. Филипп, иронизирующий над всем миром, требующий в своих проповедях уезжать в страну Израиля, отвергает, как надоедливую мысль, такое требование к самому себе. Мол, профессия его задерживает. А ведь он не так уж ее любит? Нет под его доводом никакого основания. Несомненно, что-то иное задерживает его и не дает ему принять ясное решение. Это стоит между нами приговором, что любовь его ко мне не крепка и несовершенна – вот и вся правда!»

Вагоны пустеют. Входят новые пассажиры. Исчезли лица рабочих. Чиновники едут с работы. Публика сдержанная, уважающая себя.

На скамье, напротив Беллы, незнакомец спит сладким сном.

«Уже тогда мне следовало это понять, в тот летний день у озера. Филипп был так далек от меня, погружен в тяжелые размышления. Стоял у озера и следил за моей тенью на воде. Я тогда уже чувствовала, что не к тени моей он тянулся, и мысли его были не обо мне».

Белла почувствовала острую боль в груди. «Так пробуждается новая жизнь – болью в груди. Словно эта только набирающая силу жизнь защищается от самой мысли о себе. Когда оставит меня эта боль? Жизнь расцветает жаждой роста, развивающегося тогда, у озера, в тот летний день, под сенью отчаяния. Я хотела приобрести Филиппа. Для меня, только для меня! Как я его ждала в темном коридоре. Он обрадовался мне, но грусть не исчезала с его лица. В этом вся правда. Так из разрывов, которые не срастаются, возникает новая жизнь. Из большой любви, которую я пыталась спасти, и скорби, которую жаждала стереть, и родилась эта новая жизнь. Судьба ее предрешена от начала Сотворения».

Поезд остановился. Открываются двери. Белла выходит на перрон, медленно поднимается по ступенькам станции. Течь с неба все еще не прекратилась. Она ощущает ее уколы на лице, не обращая на них внимания. «Что будет? Надо решить. Ведь я все-таки люблю Филиппа.

Любовь нельзя отменить решениями. Но это безрадостная любовь. Счастье мое превратилось в скорбь, и она обуревает мою кровь сильнее всякой радости. Надо просто поговорить с ним завтра, без всяческих сантиментов. Верно, я уже не буду романтической девушкой, лучшие часы моего счастья прошли».

Улицы пусты. Редкий прохожий промелькнет и исчезнет. Дома в этом квартале, стоят смирно, выстроившись по линейке. В воздухе витает запах воска, которым служанки натирают стены, нависшие над ступенями. Камни мостовой навощены до ослепительного блеска, словно Бог послал воинство ангелов-служителей, и они вычищают каждый камень. Сегодня кажется, что мыльная смесь сходит прямо с неба вместо дождя. Этим Бог поощряет праведность законопослушных граждан – набожных жен профессоров, государственных чиновников, тайных советников, юридических советников, почетных пенсионеров, всех населяющих квартал – этих Минхен, Паулинхен, Харминхен, Пилминхен.

Уважаемый этот квартал однажды, как гром среди ясного неба, постигла беда в лице молодежной ватаги, которая обосновалась с большим шумом в одном из домов, в этом затоне тишины.

Они сразу же стали самой горячей темой разговоров жителей квартала.

– Кто они такие? Покупают самые дешевые продукты в бакалейном магазине. Не платят за квартиру. Какой-то еврей-филантроп дал им это жилье. Ясно, зачем это сделал: провоцировать добропорядочных германских граждан. Таков он, характер евреев с давних времен – раздражать и лишать покоя окружающих их коренных жителей.

Минхен и Паулинхен тяжко вздыхают.

Эта молодежь! Никакие протесты их не колышут, даже самые настойчивые. Обретаются здесь и ведут себя, как им заблагорассудится – чубастые парни и девки, дикари и дикарки, нет у них денег даже на прически, шляются по мостовым в ботинках с острыми гвоздями на подошвах, оставляют грязные следы на навощенных камнях. Странные существа, для которых чуждо уважительное поведение уроженцев страны. У девиц юбки выше колен, парни в шортах и в холод и в жару, в будни и праздники. Рукава закатаны, будто они собираются боксировать. А иногда вся ватага одевается в одинаковые одежды, раздражающие глаза. Откуда у них эти серые рубахи? Недостаточно им этой серости, так еще надевают на шею черные галстуки, как будто несут по кому-то траур. Ходят по улице, взявшись за руки, поют и свистят, хохочут и орут, или как ненормальные мчатся на велосипедах, так что ни о каком трауре не идет речь. Сажает велосипедист одного дружка спереди, другого – сзади, и мчится эта троица с криками и улюлюканьем, нарушая все законы. Так ведут они себя в этом аристократическом квартале, обитателей которого бережно чтит вся Германия и желает им всяческих благ.

– Кто вы? – спросил их один из жильцов дома, изображая на лице терпеливую улыбку.

– Евреи! – ответил молодой дикарь, как будто он китайский император.

Евреи, Господи, Отче наш! И еще этим так гордиться.

Весь квартал воротит нос от этих наглецов. Жильцы проходят мимо них, как будто это пустое место, и все псы лают на них. Но все это не производит на них никакого впечатления, ибо они варятся в собственном соку и ведут себя так, словно не жильцы квартала их бойкотируют, а они бойкотируют этих уважаемых жильцов. Беллу, вошедшую в шумную квартиру, встречает взволнованным лаем комнатная собачонка Пилинхен. Голоса ребят слышны на улице. Компания собралась на кухне и ведет спор, в центре которого Кира Москат, и они все вокруг нее, как цыплята вокруг наседки. В центре кухни огромная картина, на которую наталкивается каждый входящий. Картину пишет Ромео к празднику Ханука. Пока не понятно, что художник собирается изобразить на полотне: густой лес ног без тел, и каждая нога, как электрический столб. Ромео погружен в творчество. Друг его Джульетта изучает полотно, обходя его со всех сторон. Джульетта – имя женское. Но в данном случае его носит парень с взлохмаченной шевелюрой и тощей фигурой, и настоящее его имя – Йоселе. Ромео и Джульетта – друзья. Всегда пикируются и острят – один по поводу другого. Потому их и прозвали именами вечных любовников.

– Я очарован, – говорит Джульетта, приблизив лицо вплотную к картине.

– Верно, – говорит Ромео, – я сумел добиться успеха. Получилось очень красиво.

– Несомненно, – кивает Джульетта. – Потрясающе! Я всегда очарован вещами, которых не понимаю.

– Тут, внизу думаю добавить атомы мозга, – Ромео поднимает кисть, капля алой краски стекает и разливается лужей на ботинке Джульетты, но он не обращает на это внимания. Он увидел Беллу, замершую у кухонной двери и следящую за ними со стороны.

– Эй, Белла, будь тверда и мужайся! Где ты пропадала столько времени?

Словами Йошуа Бин-Нуна из Священного Писания – «Будьте тверды и мужайтесь! – хазак вэ амац» – Так в группе приветствуют друг друга.

– Занята была делами, – ответила Белла.

– Видела город? – вмешался Нахман, бледнолицый юноша в больших очках.

– Чертова преисподняя на улицах, страх Божий. Несмотря на ливень, успели расклеить объявления по всему городу. Из каждого угла вопят большие черные буквы – «Правила поведения при введении чрезвычайного положения!». Ты заметила, Белла?

– Конечно, заметила.

– А дневной выпуск газеты принесла?

– Нет.

«Газета осталась у Филиппа, – думает Белла, – сейчас он разъясняет пункты чрезвычайного положения шурину своему Зейлику и маленькому Саулу, стоя в их лавке и опираясь на свой зонтик, спокойный и взвешенный. Он уже уверен в том, что я буду госпожой Ласкер».

– Будет весело, я вам говорю.

– Не будь бури, рабочие бы уже вышли на демонстрацию.

– Не питайте иллюзий, не из-за бури рабочие сидят по домам.

– Действительно, ни одна партия не призывает к серьезному сопротивлению.

– Что вы все орете одновременно! Но никто не говорит по делу. Что будет с евреями? Я спрашиваю, что будет с ними, если завтра вспыхнут погромы?

– Надо собрать к нам детей и подростков. Это момент, когда можно увеличить наше молодежное Движение.

– Завтра пройдемся по школам. Белла, ты пойдешь со мной. Сообщи твоему доктору Ласкеру, что ты больна, и не сможешь прийти в офис.

Джульетта стоит рядом с Беллой и дружески кланяется ей.

«Сообщить доктору Ласкеру? – думает Белла. – О чем? В любом случае я не пойду завтра организовывать детей. Вернусь в свою комнату в доме родителей. Колокола будут звонить, а я буду расхаживать в тишине, буду разумной, как советует Филипп. Глупости! Решение свершится здесь. Здесь, среди товарищей, сейчас я скажу. В Германии объявлено чрезвычайное положение. Я с вами. Или, может быть, так: «Дорогой Джульетта, всегда мы были вместе, а сейчас расстанемся. Я выхожу замуж, это ведь высокая цель, не правда ли, Джульетта? Я не могу больше идти с тобой. Мне надо готовиться к свадьбе. Покончено с молодежным Движением. Глупости! Никогда не смогу сказать все это».

– Что, – кричит Ромео, – такое чучело, как ты будет организовывать детей? Кто так решил? Я протестую, дети разбегутся, только увидят тебя издалека.

– Не беспокойся, друг мой, – двумя большими прыжками Джульетта оказывается рядом с Ромео, дружески, силой хлопает его по плечу. Кисть выскальзывает из рук художника и проносится черной полосой по зеленой траве, изображенной Ромео под ногами нарисованных им лилипутов.

– А я говорю вам, что главное – поехать в маленькие городки. Там силен антисемитизм.

– Туда должны поехать наши посланцы.

«Филипп едет туда, в эти места!» – Белла хочет заткнуть уши.

– Это должна сделать Белла. Она умеет говорить и убеждать.

– Что-то сегодня Белла ничего не говорит.

– Предложение поехать в провинциальные города очень серьезное, – отвечает Белла отчужденным голосом.

– Ребята! – в кухню врывается Бобби. Дверь за его спиной остается раскрытой настежь. Он стоит в центре кухни, маленький, круглый, с длинными кудрями на лбу, галстук от формы выпускника школы болтается где-то сбоку, размахивает длинным листом бумаги: – Я написал статью о нынешних событиях в Германии, надо повесить ее в нашей ячейке.

– Господи, еси на небеси, – взмолился Нахман, – бедный Бобби, начинает вещать, остановить его невозможно.

Не спрашивая, хочет ли вообще кто-то слушать его статью, Бобби делает серьезную мину и начинает читать:

– Правила поведения при чрезвычайном положении. Диктаторские полномочия правительства. Все это – вопиющие нарушения конституции республики!

– Точнее нельзя сказать! – прерывает его Рахели. – Открыл Америку.

Но это не останавливает Бобби:

– Запрет собраний и демонстраций, сокращение заработной платы рабочих…

– Бобби, хочешь услышать отличный анекдот, – сердечно спрашивает его Джульетта, – о человеке, который рассказывает историю, рассказывает и рассказывает, но никто его не слушает. Хочешь услышать этот анекдот?

– Окончательно ясно, что правительство передало власть владельцам картелей и трестов. И кто они, эти, власть предержащие? Сообщники Гитлера. И если…

– Бобби, анекдот…

– Сейчас нет. Я занят. Расскажешь мне потом. – И Бобби продолжает читать, как ни в чем, ни бывало.

Кухня пустеет. Даже Ромео откладывает кисть и дезертирует. Но Бобби ни на что не обращает внимания, стоит и читает. Белла, смеясь, подходит к нему:

– Бобби, хватит на сегодня. Статья слишком длинная, чтобы усвоить ее за один раз.

– Верно, – говорит Бобби, – статья написана немного сложно. Крепись и мужайся! – Сворачивает лист и уходит.

В кухне только Белла и Джульетта.

– Осень пришла, – говорит Джульетта.

– Да, пришла, – соглашается Белла.

– В моем ватном пальто образовалась большая дыра.

– Что можно сделать? – равнодушно реагирует Белла, являющаяся казначеем Движения.

– Погоди, – продолжает Джульетта, как бы сам себе, – ветер войдет в эту дыру и оттуда же выйдет. Но совсем не так в кассе, насколько я понимаю, оттуда деньги выходят, но не возвращаются, не так ли, Белла?

– Так точно.

Белла собирается оставить кухню.

– Погоди, Белла, погоди минуту.

– Ну?

– Белла, я вижу, у тебя большая беда.

– Беда – что вдруг?

– Просто так. Вижу это своими глазами. Хочу тебе напомнить, Белла, что мы были всегда верными друзьями, и если тебя постигла беда, всегда можно найти выход, чтобы от нее избавиться, и если тебе еще нужна моя помощь, я готов тебе ее оказать.

Белла приближается к Джульетте.

– Ты прав, я в большом смятении. Но помочь мне ты не сможешь. Даже ты. Сама я должна найти выход. Но ты прав, – беды приходят и уходят. И я опять стану такой, какой была вчера и позавчера. Не стоит об этом так много говорить.

– Не хочешь говорить, ну, и ладно, очевидно, этому есть причина. Но ты пойдешь со мной завтра – организовать детей?

– Нет, Джульетта, завтра я вернусь в дом родителей. Попрошу две недели отпуска. Я знаю, Джульетта, что это не самые лучшие дни – скрываться в убежище отчего дома. Но поверь мне, нет у меня иного выхода, никакого выхода нет у меня.

– Я верю тебе, Белла. Знаю, что ты вернешься к нам. О нас не беспокойся. Эти безумные дни продлятся и после двух недель, и мы еще тогда успеем организовать детей. Ладно, Белла, выше голову! Все будет хорошо.

– Я верю в это, Джульетта.

Помолчали. Стоят они друг напротив друга, не в силах расстаться. Глаза их обращаются к окну. Уже стемнело. Буря мобилизовала все свои воинства и провозглашает свои права диким воем. Облака дождя обволакивают фонари, как большие летучие мыши. Электрические провода между фонарями раскачиваются, как безумные, над мостовыми. Ветви деревьев борются с одолевающим их ветром, который сильнее их, обламываются и волокутся по земле, как военные трофеи.

Глава седьмая

– Филипп придет? – Иоанна вошла в кухню. Она одета в бархатное платье красного цвета с белым чистейшим воротничком. В руках держит гребешок, щетку и широкую алую шелковую ленту. За ней тянется Бумба, руки в карманах, глаза удивленно изучают нарядившуюся сестру.

– Божья коровка! – Радуется Бумба кличке, которую придумал для Иоанны. – Красная в черную крапинку.

– Заткнись! Фрида, причеши меня, я хочу подняться к Филиппу и отцу.

– Доктор Ласкер сообщил, что сегодня не придет, – с большой горечью отвечает Фрида.

– Ну, тогда поговорю с отцом. Причеши меня, пожалуйста.

С большим усердием Фрида трудится над черными косами Иоанны. Голова ее раскачивается. Сильные руки Фриды погружают гребешок и щетку, как весла, в волосы Иоанны.

– Ой!

– Конские волосы, – скрежещет зубами Фрида и тянет за пряди.

– Чернее чернил, – пританцовывает Бумба, – конский волос вырос у божьей коровки. Чернила! Чернила!

– Заткнись! У меня хотя бы волосы черные, а ты – рыжий.

– Не так уж у меня это видно, правда, Фрида?

– Верно, дорогой. – Бумба – ее любимчик, и никаких дефектов она в нем не видит.

– Ой!

– Иоанна! – Фрида еще более хмурится, продолжая грести двумя веслами в шевелюре девочки. – Что я видела сегодня утром? Твоя ночная рубашка черна, как будто ее намазали дегтем. Ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы следить за своей ночной рубашкой.

– Это рубашка Изабеллы.

– Чья?

– Изабеллы.

– Изабеллы? Кто это? Где она проживает?

– Уже нигде не живет. Она умерла.

– Умерла? Господи, Боже праведный! Какое она имеет отношение к ночной рубашке?

– Фрида, – Иоанна теряет терпение, – Изабелла это королева Испании. Когда муж отправился на войну, она три года не меняла ночную рубашку, чтобы доказать ему свою верность. Я хочу узнать, как чувствовала себя Изабелла в рубашке верности.

– Сумасшедшее существо! Где ты нашла жену, которая хочет доказать мужу верность пребыванием в скверне? Если завтра увижу эту рубашку на тебе, изорву ее в клочья! – Фрида повязывает алую блестящую ленту на волосы девочки и на всякий случай вытирает ее нос о свой передник.

– Не серди отца, слышишь? Не доводи его своими безумными выходками. Он не здоров. Иди быстрей, а то снова успеешь вымазаться.

Иоанна находит отца в его кабинете сидящим у письменного стола и погруженным в написание открытки. В кабинете приятное тепло. Кроны каштанов за окном борются с ветром. Над столом, на стене, большой портрет матери. Колени отца прикрыты тигриной шкурой, голова зверя повернута к Иоанне своими остекленевшими глазами, ощерив два клыка.

– Папа, можно тебе помешать?

– Ну, конечно. Я очень рад, что ты меня посетила. Садись, Иоанна.

«Бог мой, забыла постричь ногти». – Думает Иоанна и прячет руки за спину, садясь в кресло напротив отца.

«Как маленькая потерянная красная точка в большом кресле», – пробуждается отцовская жалость.

– Иоанна, почему у тебя такие красные глаза?

– Фрида говорит, что это связано с желчью.

– С желчью? Ты что, себя плохо чувствуешь?

– Нет, папа, я ничего не чувствую. Фрида говорит, что у меня черные мысли, из-за этого разливается желчь, окрашивает лицо в зеленый цвет и делает глаза красными.

– Чушь! – сердится господин Леви, – желчь твоя нормальна и ты абсолютно здорова. У Фриды бывают иногда странные объяснения. Ты должна больше заниматься спортом. Чем ты занимаешься целые дни, Иоанна?

– Читаю книги, папа.

– Значит, читаешь книги… И какую книгу, к примеру, ты читаешь сейчас?

– Ад девственниц.

– Что? – тигр сполз на пол. – Что ты сказала?

– Ад… Прекрасная книга. Там страшное убийство!

Господин Леви рассеянно наступает на голову тигра. «Прав Филипп, дети растут дикарями. Надо их отдать в какой-нибудь хороший интернат».

– Папа.

– Да, Иоанна.

– Папа, у меня к тебе просьба: возьми мне преподавателя иврита.

– Иврита? Что это вдруг пришло тебе в голову?

– Ты помнишь мальчика, который опрокинул вазон в усадьбе?

– Маленький родственник Филиппа?

– Он мой друг, папа. Он знает много вещей, о которых я даже не слышала. И это несмотря на то, что я кончила два класса, а он – ни одного. Папа, я – еврейская девочка?

– Ну, конечно, еврейка, разве кто-то от тебя это скрывал?

– Нет. Но мы не ведем себя, как евреи, как ведут себя, к примеру, родители Саула. Почему я присутствую на уроках по христианской религии в школе? Саул говорит, что это большой грех. Он говорит, что еврей обязан хранить заповеди иудаизма. Если он этого не будет делать, то сгорит в адском пламени.

– Интересно… Подойди поближе, Иоанна.

Иоанна приближается столу, продолжая держать руки за спиной. Из ящика стола господин Леви извлекает книгу в черном переплете.

– Посмотри, Иоанна, это молитвенник твоей бабушки. Она знала иврит. И я его учил. Помню каждую букву, несмотря на то, что много лет не открывал эту книгу.

Иоанна перелистала пожелтевшие страницы, между которыми лежали высохшие лепестки розы.

– Эти розы дед вручил бабке, когда они пошли под венец.

Страницы перелистываются с тихим, хрупким шорохом. Иоанна погружена в книгу, проглатывает глазами квадратные буквы. Алая лента в ее волосах, которую Фрида повязала крепко-накрепко, сползла с места. Пальцы господина Леви играют косами девочки.

– Твоя бабушка была женщиной богобоязненной, – объясняет господин Леви почти шепотом, – думаю, она была бы оправдана и выдержала бы самую строгую критику твоего друга. Она учила меня принципам высшей морали, всегда говорила, что все это черпает из иудейской религии. И при всем при этом, детка моя, Бог твоей бабушки не был так строг, как Бог твоего друга и его родителей. У каждого человека в сердце свой Бог. Когда вырастешь, ты это поймешь. И не верь тому, что мы хуже родителей твоего друга, потому что традиции нашей семьи отличаются от их семьи. В любом случае, я рад, что ты решила учить эти молитвы. Ты получишь учителя иврита. Но при одном четком условии, – господин Леви поднимает палец, Иоанна пугается. – Ты будешь посещать уроки религии. Иудаизм – твое частное дело. Ты не должна отделять себя от школьных подруг. Помни, Иоанна, – господин Леви с приязнью тянет ее за косички, – помни, первым делом, ты маленькая гражданка Германии.

Иоанна кивает головой в знак согласия.

– Завяжи хорошо бант, он у тебя совсем сполз.

– Папа, можно идти?

– Пожалуйста, Иоанна.

– До свидания, папа.

– До свидания, Иоанна.

Дверь закрывается с громким стуком.

«На кого она похожа, эта девочка?» – Господин Леви со смешком принимает мелькнувшую в уме мысль. – «По-моему, в ней сочетается мой дед – старый профессор, и мой отец».

Он подходит к окну. Бесконечный дождь. Каштаны борются с ветром. Палец господина Леви бездумно рисует странные формы на стекле окна. «Это ж надо, она похожа одновременно на деда моего профессора и моего отца – такое сочетание! Голова, тяжелая от знаний и легкомысленность буйной жизненной силы в душе маленькой девочки. Как она выдержит эти противоположности? Не сумеет. Всегда они будут бороться в ее душе, стараясь властвовать одна над другой. Сможет ли малышка играть в этих неотступных столкновениях?

Сильнейший кашель сотрясает его. Светлое пятно крови окрашивает носовой платок. От сильного кашля возникает головокружение, и господин Леви опирается на подоконник. Чувствует, что температура поднимается в теле. С трудом добирается до дивана, падает на него и несколько успокаивается.

«Надо бы позвонить Фриде. Пусть принесет стакан чая. Но трудно подняться. Всего лишь два метра отделяют меня от домашнего телефона, и нет сил их одолеть. Подожду, пока вернутся силы. О чем я раньше думал? – тяжелое наследие упало на эту девочку. Дед мой профессор и мой отец! Уловки природы – вставить колючки в стебель красивого цветка. Кто пожелает им насладиться, получит колючий укол. Быть может, лицо девочки и есть лицо ее поколения? Встает новое поколение, чтобы всему вредить, и самому быть поврежденным, и все для того, чтобы набраться соков жизни. Поколение, которое разорвет себя в лихорадочных поисках цельности и спокойствия». Господин Леви волнуется: «Маленькая девочка с алым бантом, которая решила учить иврит. Если бы ты, Иоанна, рассказала моему деду-профессору, что хочешь учить иврит, он бы тебе рассказал о весне народов, освобождении человека и равноправии. Если б ты спросила его, еврейка ли ты, он ответил бы – да! С большой гордостью опять касался бы прав человека, и призвания Израиля принести каждому угнетенному и отверженному весть о том, что весна свободы восходит в жизни народов. Да, малышка, это были боги профессора: боги Израиля, боги освобождения и справедливости. В это время, мой отец, твой дед, стоял у окна со скучающим видом человека, которому дали задание посчитать листья на каштановых деревьях. Всегда лицо его было таким, когда профессор начинал излагать свои идеи, и только его шевелюра и усы развевались как знамена битвы. – Уважаемый профессор, что это за разговоры о призвании Израиля? Суета сует! Кто сочинил это философское исследование? Философские служки нескольких евреев – владельцев большого капитала. Люди бизнеса, душа которых жаждала равных прав торговать и основывать торговые дома». И дед твой начинал громко смеяться смехом победителя и предлагал практическую идею. «Иоанна, сказал бы он тебе, хочешь учить иврит? Зачем? В синагогу ходит один, от силы два человека в год – в дни праздников. Молитвы? Так они написаны по-немецки, для граждан Германии». Спросила бы ты, какую мораль исповедует он. Тут бы он покрутил усы и возразил профессору: «Принципы морали зачернил дым фабричных труб. Да, уважаемый профессор, небеса господам, а земля, дорогой, людям. Научись ходить по земле, или ты не знаешь этого ремесла, да как ему научишься, а, профессор?» – Тут он нахлобучивал цилиндр на свои рыжие кудри и покидал ученого родственника.

«Что со мной сегодня? Лихорадка… Иоанна одним ухом прислушивается к мудрым разглагольствованиям профессора, и глаза ее блестят. Вторым ухом она с удовольствием слушает клоунские выкрутасы моего отца, и смеется его буйным смехом, не знающим удержу».

«Я, твой отец, Иоанна, был на стороне профессора. Слушай меня, девочка. Дед твой не шел на душевные жертвы, не видел в своих сыновьях верных наследников, мы были в его глазах слабаками. Он был еще полон физических и душевных сил, когда в моем теле и душе завелась червоточинка разочарования. В профессоре же жил высокий дух гражданина и еврея. Мой отец? Его поколение, во имя которого воевали и боролись прежние поколения, предпочло свисток фабричной трубы Торе и морали. И нам, сыновьям, открылось, что достигнутые в свое время равноправие и свобода, по сути, равноправие в жестоком использовании этих свобод. Но что мы могли сделать? Мы были беспомощными и слабыми духом. Искали цельность между действительностью и моральными мечтаниями. И так возник разрыв между поколениями. Иоанна, девочка моя, одна рука твоя хочет ухватиться за профессора, другая – за твоего деда. И в чем же прав дед? Лучше признать этот мир железа и стали, жестоких войн за существование, получить от этого наслаждение, чем поклоняться Богу справедливости, которого нет в этом мире. Посмотри на меня, много времени я пытался соединить мечту и реальность, и, в конце концов, взял сторону профессора, а к отцу повернулся спиной. Так – и в теории и в практике. Дела отца в моих руках, а возвышенный дух профессора – на языке».

«Иоанна хочет учить иврит, стать настоящей еврейкой… Девочка, ты выходишь в долгий путь, будешь попадать в тупики и на ложные тропы, чтобы, в конце концов, вернуться в отчий дом. Многие годы иудаизм был моей проблемой из проблем. И всегда я знал, что это не просто проблема, и наши дни напоминают о ней опять и опять. Сегодня Иоанна пробудила исчезнувшие нотки в моей душе. Я вспомнил профессора, благословляющего вино, услышал мелодии, которые сопровождали дни моего детства. Почему я выбросил эти воспоминания за борт? Человек имеет право взять с собой на всю жизнь чудесные воспоминания детства. Иоанна, с большой радостью вернулся бы с тобой в отчий дом. Но я… У меня нет сил одолеть два метра до письменного стола».

– Уважаемый сударь, вам надо лечь в постель. – В кабинете стоит Фрида, полная материнских чувств и доброты сердца. Зажигает свет и разворачивает портьеры.

За окнами опустились сумерки. А дождь все льет и льет.

Господин Леви встает с дивана и подходит к письменному столу. Раскрытый молитвенник лежит на столе, и рядом с ним – начатое письмо Эдит.

«Что делает Эдит в маленьком прусском городке, среди сел диких крестьян? И друг ее, этот офицер полиции… Все это мне абсолютно не нравится. Если она скоро не вернется, нужно будет послать туда Гейнца».

– Сударь, вам надо лежать. Я вам согрела постель.

– Хорошо, хорошо, Фрида. Иду. Фрида, если придет маленький родственник Филиппа нас проведать, пришли его ко мне. Я хочу с ним познакомиться.

Господин Леви открывает дверь, ведущую в гостиную. Из смежной столовой доносится голос радио: «Диктаторские полномочия главы правительства Брюнинга. Провозглашены правила чрезвычайного положения».

* * *

– Скажи: А-а-а…

– А-а-а.

– Открой шире рот. А-а…

– А-а-а…

– Болван! Перестань шалить! – госпожа Гольдшмит заталкивает ложку в горло Саула. Глаза ее следят за ложкой и заглядывают мальчику в рот. – Ангина! – кричит госпожа Гольдшмит, и облизывает губы.

– Для этого посылают ребенка на каникулы, чтобы он вернулся больным. Добрые дела Филиппа!

Она берет широкий шерстяной шарф и закутывает шею Саула. Шарф, как змей, обвивает шею.

– В постель, исчадие ада, сын Асмодея. И не смей с нее сходить.

Госпожа Гольдшмит нагромождает на сына гору одеял, голова его вдавливается глубоко в подушку, глаза глядят в потолок, от которого кусочками отваливается штукатурка. Рядом, на другой кровати, лежит дед, который в пасмурную холодную погоду вообще не встает с постели, и тоже смотрит в потолок. В кресле, у стола сегодня восседает низкорослый отец с большим брюхом и не менее большой черной бородой. На голове его, как всегда, черная ермолка. Отец погружен в чтение газеты, и потому молчит. От него Саул наследовал эту молчаливость. Госпожа Гольдшмит, занимающаяся семьюдесятью семью делами, чешет голову каждый раз с другой стороны.

– Зейлиг, – зовет мужа госпожа Гольдшмит, сунув голову в шкаф, – Зейлиг, ты что, не слышишь?

– Слышу.

– Зейлиг, встань и пойди к Филиппу. Он обещал прийти сегодня и не приходит. Заботится обо всем мире, только не о нас.

– Х-м…

– Зейлиг, встань и иди. Дело не терпит задержки.

– Я же тебе сказал, что был у него дважды, но его не было дома.

– Где он может быть?

– Я что, сторож брату моему?

Опять молчание. Саул начинает под одеялом стягивать шарф с шеи. Голова освободилась, он склоняет ее влево, в сторону портретов деда и бабки в праздничном настроении, поглядывающих на внука.

– Зейлиг!

– Х-м…

– Зейлиг, я выхожу, несмотря на дождь. Дела и беды, кого это колышет?

– Выходи и возвращайся с миром.

– Следи за мальчиком, Зейлиг. Никогда не знаешь, что может выкинуть этот шалун.

Вздох облегчения вырывается изо рта Саула. Наконец-то освободился от шарфа. Раздается звук колокольчика у входа в лавку. Отец выходит из комнаты.

«Теперь я встану и пойду к Отто. Мама заточила меня в комнате на целый день. Даже поздороваться с ним не пустила. Пока она вернется, я успею вернуться в постель.

Отца Саул не боится, никогда не повышал на него голос и не поднимал на него руку.

Саул выходит наружу через кухню, и в этот же миг в лавку входит дядя Филипп.

– Что слышно? – доктор Ласкер сбрасывает плащ, отряхивает зонтик, ставит его в угол и устало усаживается на стул напротив деверя.

– Ребенок болен, а Розалия вышла по делам. Я был у тебя сегодня. Чего ты добился у господина Леви?

– Я не был в доме Леви, занят был весьма важным делом.

Лицо Зейлига серьезно. Стоит, глаза опущены долу, играет большим ножом, лежащим на мраморе стола.

– Дело срочное, Филипп, если мы не добудем гарантий, у нас заберут лавку.

– При всем желании я не мог пойти сегодня к господину Леви. Занимался личными своими делами. Ничего не изменится, если эту встречу я отложу на один день. Гарантий мы добьемся. Господин Леви не остался к этому равнодушным. Но чем это поможет? Даже со всеми гарантиями вы не сможете гарантировать себе здесь безопасное существование. Надо думать о будущем, Зейлиг. – Филипп встает, и разгуливает по лавке. – Ты, несомненно, уже читал газету. Диктаторские полномочия правительства не сулят ничего хорошего. Кто знает, что несет завтрашний день. Лучше упредить беду и убраться отсюда.

– Эмиграция? Для нас, Филипп, это непростое дело. Мы уже не молоды. Хотя, по правде, я об этом думал не раз. Может быть, действительно не будет у нас выбора.

– Во имя сына, Зелиг. Саула надо послать в молодежное сионистское движение, чтобы его там подготовили к репатриации, я поговорю об этом с Беллой.

– Об этом надо сначала поговорить с Розалией, – торопится сказать Зелиг. – а ты, Филипп, что собираешься делать? Останешься в Германии?

– Настанет день, и я уеду в страну Израиля. Зейлиг, я собираюсь жениться, разделаюсь не спеша со всеми делами, это не будет, конечно, с сегодняшнего дня назавтра.

– Жениться? Поздравляю, Филипп! – Зейлиг поднимает голову, – поздравляю.

– Ребенок болен, говоришь? – спрашивает доктор Ласкер. – Пойду, проведаю его.

Филипп входит в комнату. Постель пуста.

* * *

Саул ищет Отто. Сумерки опустились на переулок, забитый домохозяйками и рабочими, возвращающимися по домам. И Хейни сын Огня возвращается с фабрики. Идет по переулку, большой, широкогрудый, чернолицый, и все с уважением здороваются с ним. Тут, в переулке, он – персона. Тут матери пугают им непослушных детей, – мол, расскажем Хейни, он придет, возьмет вас и бросит в печь. Тут, в переулке, никто не осмелится сказать – «Хейни – пустое место». Тут Хейни шагает с приподнятой головой, выпятив грудь, и кивает головой налево и направо, отвечая на приветствия. Но с приближением к забегаловке, грудь его вжимается, здесь ожидает его жена Тильда, маленькая, сухонькая, кудрявая Тильда, которую Хейни может всю вобрать в свои огромные ладони. Но глаз Тильды остер на Хейни и его деньги, и глаз этот смягчает его широкие плечи. Тильда стоит на страже, и Хейни покорно идет за нею, как послушный ребенок, который держится за мамину юбку.

Саул идет к скамейке. Скамейка пуста и по-осеннему уныла. Дождь размягчил черную землю вокруг нее, липы покрыли его желтыми листьями, киоск Отто закрыт на замок.

– Ты ищешь Отто? – спрашивает Эльза, стоящая у ворот, напротив забегаловки. Волосы ее зачесаны вверх, она в черном пальто с золотыми пуговицами. Алый рот ее пылает, как головешка. – Твой Отто сидит в трактире, там сегодня весело.

С тоской и скорбью смотрит Саул на физиономию жирной Берты, нарисованную на стекле трактирного окна. Зайти или нет? Двое рабочих открывают туда дверь, и Саул проскальзывает вместе с ними. Несколько секунд жмурит глаза от яркого света. Воздух в трактире густ и жарок, спирает дыхание. Странное безмолвие в забегаловке, полной до отказа. Что-то скрыто за этим, – чувствует Саул и глазами ищет Отто. Почти весь переулок здесь. Но где же Отто? Вот мелкий продавец Куно, горбун, начиненный множеством суеверий, подобно зернам в гранате. Вместе со шнурками для ботинок он продает и подает добрые советы домохозяйкам, а также – средства от буйства и дурного сглаза.

– Знаю я одного человека по имени Миллер, который забыл три раза плюнуть, когда проходил мимо бородатого еврея, и в какой-то миг посмотрела беременная жена Миллера, чей живот доходил до ее зубов. Не отвела взгляда от огня плиты. У нее родился младенец с большим красным пятном на правой щеке.

Глаза Куно расширяются от страха. Около него симпатичный Оскар, сутенер, правящий всеми проститутками переулка. Чуб его светится, в углу рта погасшая сигарета. Сидит, молчаливый и напряженный.

Даже долговязый Эгон молчит. Приехал несколько месяцев назад из какого-то прусского села, и с тех пор удивляется и говорит, говорит и удивляется. Прибыл в Берлин на поезде, и не перестает задавать вопросы жильцам переулка:

– Можете мне это объяснить? Прибыл я в Берлин. Я наверху, а Берлин – внизу. Объясните мне это.

– Ну, ясно! – смеются жильцы переулка. – Абсолютно ясно. Появляется летящий осел. Тотчас же город пугается и скользит вниз.

Сапожник Шенке тоже здесь. Странное у него занятие. Он член союза могильщиков, и часто после похорон заходит в трактир печальный, заливается слезами, запивая их приличной порцией водки. Дома его поджидает жена с метлой в руках. И с его приходом крики их разносятся от одного края переулка до другого. Сидит Шенке перед полным стаканом и не пьет.

– Что случилось?

Все молчат. Только слышен звук капающей из крана воды.

– Бруно, вытащи эту соску изо рта, ответь.

Это голос Отто. Теперь Саул его обнаруживает. Отто у трактирной стойки. Два высоких парня закрывают его от Саула. Одеты они в темные штаны для верховой езды, в черные рубашки, на которых у каждого большой выделяющийся знак – серп и молот. Руки держат в карманах и поверх головы Отто, глаза их вперились в лицо хозяина трактира. Тот стоит за стойкой, и вроде ведет какие-то счеты, делая вид, что очень занят. Толстая сигара перекатывается у него во рту. Около него стоит Пауле, выделяющийся огромными кулаками, предводитель всех парней переулка.

– Бруно, вытащи эту соску изо рта! – повторяет Отто, привлекая криком двух высоких, стоящих по обе его сторон, парней. – Отвечай, Бруно.

В трактире слышен сдержанный смех. Всему переулку известна толстая сигара хозяина забегаловки. Он не вынимает ее изо рта даже на миг. Но если вспыхивает спор, перебранка, и воздух в трактире накаляется, Бруно вынимает сигару, чтобы внести и свою лепту в спор, и тут мгновенно появляется его толстая жена Флора, и грозно кричит:

– Бруно! – И сигара возвращается в рот своего хозяина.

Жители переулка спрашивают с показной наивностью:

– Флора, в постели он вынимает сигару или нет? – и быстро убираются из трактира. Потому что у Флоры щетинятся не только ее усы, язык ее так ощетинится, что хоть стой, хоть падай. Побаивается она лишь одного человека из переулка – Отто.

– Бруно, говори, как человек. Мы хотим услышать честный ответ на честный вопрос. Что от тебя хотел твой друг Кнорке, пропади он пропадом, и две лунообразные физиономии, сопровождавшие его, пропади и они пропадом? Что они просили, чтобы им провалиться в преисподнюю, от тебя, тогда, после полудня, а, Бруно?

Кап-кап! – длит свое бормотание кран, словно бы подчеркивая слова Отто. Хозяин забегаловки вынимает изо рта сигару. Оскар встает со своего места и танцующей походкой приближается к стойке. Саул перестает стесняться и тоже приближается к Отто.

– Что вы на меня напали? – глаза хозяина забегали по всей забегаловке, голос скрипит, как старая пила. – Еще так напали! Это что, в первый раз господин чиновник посещает мой трактир?

– Бруно! – на лице Отто появляется горестное выражение. – Бруно, не напевай нам опереточные куплеты. Ты что думаешь, пропади ты пропадом, что выступаешь перед несчастными близнецами, а, Бруно? Нас тоже окунали в прекрасные воды, и друга моего Кнорке, пропади он пропадом, я хорошо знаю. Когда этот субчик пытается посетить барышень переулка, он лепится к стенам домов, у него трясутся колени от страха Божьего и от мысли, что он собирается совершить. Всегда у меня возникает к нему жалость к этому несчастному, пропади он пропадом. И вдруг сегодня является сюда во всем своем великолепии, мундир республики сверкает правом быть облаченным на этом осле. И двое его сопровождающих с симпатичными физиономиями, пропади они пропадом, существа в его вкусе. Бруно, что искали здесь эти братья-субчики, а, Бруно?

– Какое тебе до этого дело, красный клоп? – Это Флора вернулась из-за двери, за которой прислушивалась к каждому слову.

– А, Флора, добрый вечер?

Отто приветствует ее с большим уважением, как будто это его тетя, что только прибыла издалека.

– Флора послушайся совета старого и нормального, в отличие от тебя, человека: не вмешивайся в дела мужчин. Иди отсюда, Флора, и займись своим симпатичным сынком, Флора.

– И не прислушиваться к каждому хриплому свистку? Что ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются? Убирайся отсюда со своими двумя красными хулиганами, которых ты сюда привел.

– Флора, не заваривай со мной кашу. Сильно пожалеешь об этом блюде, куколка моя, ты ведь единственная в переулке, на которую я поглядываю сзади, когда ты проходишь мимо меня. А почему? Все из-за расчетов, Флора.

Щеки Флоры начинают пламенеть, как два анемона. Могильщик Шенке громко сморкается и пускает старческую слезу. Рабочие хохочут и пьют за здоровье Отто.

– Почему смеются? – спрашивает долговязый Эгон, – Кто-то может мне это объяснить?

Никто на него не обращает внимания. Флора снова визжит из самого нутра своего брюха.

– Кончай свою болтовню! И не являйся сюда со всякими своими мыслями! Убирайтесь!

– Флора, говорю тебе, до всякой самой простой мысли. – Отто отпускает ей в высшей степени сердечную улыбку. – Проходя мимо тебя, я ловлю себя на вопросе: с какой быстротой может такой тупица, как твой муж, обернуться? Флора, я люблю видеть тебя сзади.

– За тебя, Отто, – поднимает рюмку красавчик Оскар.

– За тебя, Отто, – откликается весь трактир.

Портрет Гинденбурга на стене покачивается от взрывов смеха.

– Обратите внимание, обратите внимание! – шепчет горбун, и глаза его расширяются от страха. – Портрет президента трясется. Это знак больших беспорядков…

– Куда исчезла Флора, – удивляется Эгон. – Кто-то может мне объяснить?

– Бруно, а теперь поговорим по делу, – говорит Отто, явно делая над собой усилие в момент, когда Флора испарилась. В трактире воцаряется молчание.

– Мы не пришли сюда ради комплиментов твоей жене. Теперь говори, что хотела от тебя та уважаемая троица? Не стоит тебе накликать на себя беду, Бруно, – вопрос по делу – ответ по делу.

Два парня по сторонам вынимают руки из карманов и приближаются к стойке. Хозяин трактира вынимает трубку изо рта.

– Что вы на меня напали? Речь шла о деле, и больше ни о чем. Пришел господин Кнорке от имени нашей организации бойцов мировой войны. Они хотят снять у меня большой зал, который рядом с трактиром, для скромной вечеринки. Что в этом плохого? Организация эта не политическая, и в эти трудные день каждый ищет заработать еще немного грошей. Ну, что плохого можно в этом видеть?

– Хватит! Получили ответ! Убирайтесь! – Силач Пауле выходит из-за стойки, угрожающе становится рядом с Отто.

Саул замирает.

– А-а, – Отто бледнеет, – мы только и ждали твоего приказа. Нашел себе новую профессию, а, псина. Хочешь лаять вместе с ними, ура! Берегись, Пауле, дрессировщик собак.

Пауле сбрасывает куртку. Глаза его сверкают. Рот кривится. Трет кулаки. Друзья Отто становятся между ними. Эгон занимает позицию за спиной Отто, дружески кладет ему руки на плечи.

– Я же говорил вам, что беспорядки должны грянуть! – ноет горбун.

– Господи, спаси! – Визжит могильщик и делает большой глоток водки. – Дело движется к тому, что придется заказывать у священника христианское погребение.

Оскар тоже сбрасывает пальто. Он готов. Глаза его сверкают, как и его шевелюра.

– От чего все так возбудились? – пытается снизить напряжение могильщик. – Я знаком с организацией Кнорке. Встречал ее членов на кладбище, пришли похоронить товарища. Похороны были красивыми, И организация в порядке, поверьте мне. Все у них есть – и касса, и гимн, и председатель, и знамя. Оставьте их в покое.

– Они вне политики?! Весьма поощрительна твоя глупость – возрождать из мертвых.

Плотник Франц, сидящий за одним из столов, встает:

– Эти вне политики? Да они же верные церберы Гитлера. Желательно, чтобы ты устроил этим господам красивые похороны, а не красивое собрание. Вот это будут похороны. Весь пролетариат Берлина придет сказать свое надгробное слово.

– Сядь, Пауле, – советует Оскар. – В этом парламенте у тебя нет права голоса. Берлин – красный.

– Чего мне садиться? Встану и буду говорить! Пусть услышат голос истинного германского патриота, а не голоса людей Москвы.

– Хвала Германии! Хайль!

– Эй, сволочи, кто тут орет «Хайль»?

– Смотрите, кто защищает коммунизм, Сутенер, пасущий проституток. Хочешь основать у нас коммуны, Оскар? Коммуны шлюх? Неплохой бизнес.

– Что ты сказал, Пауле? – одним махом руки Оскар сметает со стойки ряд пустых стаканов, и они рассыпаются в осколки у ног Пауле.

– Езус и святая Мария, помилосердствуйте! Осколки – знак беспорядков! – резкий голос горбуна рассекает, как кинжал, напряженную атмосферу.

Крики со всех сторон, не разобрать, кто за, кто против. Не ясно вообще, о чем речь. Эльза с двумя подружками тотчас ворвалась в кабак, и все втроем начали визжать, как будто весь спор вспыхнул из-за них. Два парня, пришедшие с Отто, сдерживают Пауле и Оскара, скрежещущих зубами друг напротив друга и старающихся вырваться из вцепившихся в них со всех сторон рук.

– Пауле, вперед! Покажи им свою силу, тут у тебя много верных помощников.

– Ну-ка, попробуйте! Узнаете силу рабочего Берлина!

– Сволочи! Герои великие! Тупые головы! Берлин – красный!

– Красные герои! Постельные клопы! Что вы сделаете против чрезвычайного положения?

– Только здесь, в трактире, нагло открываете рты на Флору.

– Эй, вы, ослами были и ослами останетесь!

И поверх всех голос горбуна:

– Ой, ой, успокойтесь, люди! Вы что, не видите: портрет президента дрожит. Вы сошли с ума? Это же мятеж! Катастрофа!

Оскар сумел вырваться из железных объятий.

– Оскар! Оскар! – кричит перепуганный насмерть могильщик. – Оскар, помни, из гроба человек не восстанет.

– Эй, Пауле! – Оскар бросается к нему рывком хищного зверя. – Сейчас я проучу тебя за сутенера, пасущего проституток, за коммуну шлюх…

Внезапно гаснет свет. Рабочие стучат стульями, звенят разбивающиеся стаканы.

– Горе мне, – подвывает горбун, – пиво выплеснулось на меня! Дурной знак!

– Проклятые фашисты. Только в темноте можете совершать свои делишки.

– Почему погас свет? Кто-то может мне объяснить?

– Темно, как в могиле.

– Рабочие, будьте разумными.

– Свинья! – визжит Эльза. – Убери свои лапы!

– Сумасшедшие, – Флора зажигает свет. – Совсем потеряли рассудок? Воете в темноте, как младенцы, на которых напал страх. Эй, вы, там!

Флора обращается к Отто и двум его парням. – Мы же люди, все братья, найдем компромисс, Да пошел он ко всем чертям со своими товарищами и своей вечеринкой, господин Кнорке. Слишком дорого он мне обойдется. Еще в эту ночь мне все здесь разобьют.

– Катастрофа! Катастрофа! – всхлипывает горбун.

– Ах, падаль! Когда вы, наконец, поймете, в чем дело? – Отто стоит у стойки, Оскар сидит на столе, напротив. Могильщик сложил руки, как в молитве. Горбун Куно дрожит, как портрет президента на стене. Два парня, стоящие по сторонам Пауле, не сводят с него глаз. Он и не пытается сдвинуться с места. Две противоборствующие группы сошлись в трактире. Две партии. И снова напряженное молчание, повисло в воздухе. Только глаза сверкают, перебегая от лагеря к лагерю. Еще миг, и вспыхнет огонь.

– Сволочи! – обращается к ним Отто. – Сволочи, не понимаете, откуда это напряжение? Думаете, из-за Кнорке и его компании? Да, ни в коем случае! Но кто согласится с тем, чтобы в его дом впустили скрытого вора? Кто согласится, пропади он пропадом? Господа эти только и ждут часа, чтобы вновь забить в боевые барабаны, а вы будет пушечным мясом. Да, да, пропадите вы пропадом. Но не только из-за этой банды такое напряжение, борьба уже началась. – Отто переводит дыхание и продолжает. – Понимаете ли вы, глупые головы, что означает декрет о чрезвычайном положении? Денежные мешки, жирные магнаты хотят веревками вытащить Германию из болота. Зачем они нужны, я спрашиваю вас, эти веревки? Чтобы повязать наши руки. Господа, кто голосует за них? Кнорке и его секта, говорю я вам, они, и никто другой, пропади они пропадом! Но здесь, у нас, в сердце пролетарского Берлина, они не пройдут со своими грязными делами! Здесь – нет! Я говорю вам – нет!

– Ты это поддерживаешь? Но мы не дадим здесь ставить подножку прусскому офицерству!

– Берлин – красный!

– Отто, мы с тобой!

– Рот-фронт! – бушует трактир.

На столе стоит Оскар и дирижирует капеллой:

– Рот-фронт! Рот-фронт! Рот-фронт!

– Что за радость? – изумляется долговязый Эгон. – Кто-то может мне объяснить?

– Не задавай столько вопросов, дядя. Вставай и скандируй со всеми: Рот-фронт!

– Ну, Бруно, получил достойный ответ? Понял, что за неполитическая эта твоя организация? Бруно, вытащи, наконец, эту соску изо рта, и скажи во весь голос: да или нет.

– Да, – униженно и почти коленопреклоненно говорит Бруно.

– Слава Богу! Ну, и тяжелая у тебя голова, словно в младенчестве мамаша не пудрой пудрила тебя, а мазала дегтем.

Отто ищет своих сопровождающих. Они окружены большой группой рабочих и пьют с ними за единство и дружбу. Трактир все еще шумит. Отто направляется к выходу, с трудом волоча ноги.

– Отто! Отто! – Саул бежит за ним. Все время сидел в уголке, забыв обо всем, что вокруг, видя одного Отто и восхищаясь им.

– А, мальчик! Где ты был столько времени, Саул?

– У одного деда, в большой усадьбе в Восточной Пруссии.

– В Восточной Пруссии! У юнкеров?

– Юнкеры? Что это такое?

– Юнкер? Ну, это очень старый червяк-древоточец.

– Что это?

– Древоточец? Ну, понимаешь, сидят очень старые черви внутри дерева и точат здоровый ствол. И он – бревно такое – выдерживает это сотни лет, не ощущает и не знает, что ему делают, потому что, понимаешь, бревно есть бревно. Теперь понимаешь?

– Да, понимаю, но тот дед не был похож на червя-древоточца, он лишь откармливал гусей.

– Ах, мальчик, мальчик. Ты все еще ничего не понимаешь. Они ведь дело свое делают не на виду. Днем они умащают дерево своей жирной слюной, а ночью – точат.

– Почему они это делают, Отто?

– Почему? Понимаешь, малыш, древоточцы эти протачивают дерево насквозь. С этого момента, несчастное это бревно уже и не дерево, а пустышка. На взгляд снаружи кора его даже выглядит свежей, а внутри – пустота. Затем в эту пустоту они пускают яд и поражают все дерево гнилью. Ой, малыш, и так сгнивает дерево от корня до кроны.

– И сейчас они выпускают яд, Отто?

– Еще как, малыш. Беспрерывно!

– Но дед на усадьбе не точил дерево. Быть может, барон? Там был один барон, у которого усы тянулись по лицу вниз, как червяки.

* * *

Они медленно идут по влажному от дождя переулку. Мутно светят газовые фонари. Из окон домов тянутся косые узкие полоски света, словно серебряные нити. Из водосточных труб падают тяжелые капли. Пауле выходит из трактира с Эльзой и пьяным в стельку горбуном, Ноги его не держат. Останавливается у фонаря и отдает честь. Дети плачут, женщины громко ругаются. Пьяные то ли кривляются, то ли смеются. В одном из домов печально поет девушка. Саул и Отто останавливаются у закрытого на замок киоска.

– Собаку мою отравили, – голос Отто тяжел.

– Мину? – вскрикивает Саул. – Кто это сделал?

– Если бы я знал, малыш. Месть какого-нибудь мерзавца. Шаталась моя Мина по разным местам. Бегала по улицам, совала нос в любую дыру. Но верной была, всегда возвращалась домой, ко мне, всегда. Сегодня в полдень я нашел ее мертвой, отравленной. И записку к ней прикрепили: «Когда покраснеет нож от крови коммунистов и евреев, возродится Германия». Какие подлецы, малыш, какие сволочи! Даже полячка моя в трауре. Даже она.

Из подвала Эльзы выходит Пауле. Проходит мимо них, плюет и исчезает в глубинах города. Две проститутки прогуливаются по переулку туда и назад. Руки Отто бессильно опущены вдоль тела. Рядом со скамьей бегут автомобили, ревут клаксоны, скрежещут рельсы под несущимися трамваями.

– Всем этим людям, малыш, даны любящее сердце и разум для понимания, но они этого не знают. Все их мысли поглотил этот огромный город. Они просто падаль. Ах, малыш, взяли и отравили собаку! Зачем, почему? В чем она согрешила. Ее дружба и верность кололи им глаза. Сделали ее жертвой политики. Ах, причем тут политика? Простая подлость, и больше ничего. Бегала она по комнате и душа ее была связана с моей душой, и я изливал ей сердце, и тепло мне рядом с ней. И вот, малыш, убили ее!

Отто протягивает вперед руки обвиняющим жестом, и Саул хочет пожалеть своего друга, и не знает как. Печаль снедает и его сердце. Он охватывает широкими ладонями Отто свою горячую голову, и ладони эти соскальзывает на его щеки мягко, с любовью.

– Отто, ты в трактире был неподражаем. Вы там победили. Там было много хороших людей.

– Да, сегодня мы победили, но как, малыш? Видел ли ты свечу на окне, борющуюся с ветром? Вот, она погасла, но вот снова воспламенилась. Воспламенилась она этим вечером в трактире, но ветер сильнее ее. Да, Саул, честные сердце еще сопротивляются. Пытаются спасти то, что можно еще спасти. Они теряют на этом заработок, рискуют жизнью, банды головорезов режут им горло, но они борются. И все же, малыш, тонкий слой чистых вод не в силах одолеть скверну, текущую рекой.

– Отто! Отто! – Саул исчезает, прячась за киоском.

Проходит госпожа Гольдшмит с уймой пакетов, торопится, тяжело дышит.

– Прошла? – Голова Саула высовывается из-за киоска.

– Чего ты спрятался от матери, как будто это какой-то дракон?

– Отто, я болен. У меня воспаление горла. Я сбежал с постели, Отто, чтобы тебя увидеть. Что мне сейчас делать? Ой, Отто, она меня жестоко отлупит. – Еще миг, и Саул ударится в плач.

– Бедный, – Отто гладит Саула по голове. – Сбежал из постели, чтобы меня увидеть? Ах, кто судил и кто молил? Ничего, малыш, я провожу тебя домой и не дам твоей маме тебя тронуть.

– Нет, нет, Отто, лучше мне пойти самому, – не хочет Саул оскорбить друга и рассказать ему, что мать запретила ему встречаться с Отто.

Дождь усиливается. Хлещет.

– Беги, малыш, ты болен. Еще простудишься совсем в эту погоду. – Остерегает Саула Отто, и отечески похлопывает его по щеке.

Дверь мясной лавки заперта. Саул пересекает двор и останавливается у двери в кухню. Рука не поднимается – нажать на щеколду. Из кухни слышны взволнованные голоса. «Голос дяди Филиппа!» – и рука поднимается без труда. «Дядя Филипп пришел! Ничего плохого мне не сделают». Двери открываются, и Саул падает прямо в объятия доктора Ласкера.

– Вот он! – перекатывается с непривычной для нее проворностью госпожа Гольдшмит с одного края кухни в другой. – Вот он.

Голос ее не предвещает ничего хорошего.

– Оставь ребенка в покое, Розалия, – Филипп обнимает Саула, – ты что, не видишь, какое у него тяжелое испуганное дыхание?

Доктор Ласкер сажает Саула на стул и наклоняется к нему: – Где ты был, мальчик?

– Дядя Филипп, дядя Филипп, – Саул ударяется в плач, – убили собаку Отто, убили Мину, это сделали юнкеры. Отравили ее с головы до ног. И она умерла, дядя Филипп! Умерла!

Доктор Ласкер обеспокоено кладет ладонь на лоб Саула.

– Ребенок весь горит, у него высокая температура. Успокойся, Саул. Не плачь. Идем, уложу тебя в постель. – Филипп накрывает его одеялом, опять мягко прикасается к его лбу.

– Дядя Филипп, ты снова едешь в дом Леви?

– Да, Саул, завтра.

– Когда я выздоровею, возьмешь меня к Иоанне, я должен ей рассказать о многих важных вещах, я с ней помирился, дядя Филипп.

– Когда ты выздоровеешь, возьму тебя туда. А теперь, Саул, спи.

– Дядя Филипп, только еще одно – Иоанна обещала мне, что будет учить иврит. И больше не прикоснется к свинине. И…

– Теперь спи. Завтра поговорим.

– Посиди еще немного, дядя Филипп, совсем немножко.

– Я тороплюсь, Саул, час поздний, я очень устал. У меня был очень тяжелый день.

* * *

Берлин дышит покоем после бурного дня. Даже гроза миновала. Водосточные трубы все еще исходят тяжелыми каплями. В течение дня облысели деревья, стоят поникшими, словно испытывая стыд. Облачные волны, накатывавшиеся весь день, вернулись к лености и несут свою мглистую муть поверх города. Дождевые воды создают единственный шум на улицах, скатываясь в канализационные колодцы. Только время от времени этот шум сопровождают шаги полицейских в стальных касках, прикрепленных к их подбородкам ремешками, и несущих в руках резиновые нагайки. И по всем углам объявления: «Закон о чрезвычайном положении!»

Дремлет город. Спокойно дышит, и не знает, что в этот осенний день опустил Михель-дурачок вторую ногу на землю. Михель, который годами плясал до упаду на одной ноге, устал, и вторая нога его гневно опустилась на тротуар. Усталый Михель не очень-то выбирает, и готов шагать по любому пути, который ему предложат и проложат, даже если он весь выложен человеческими бедами и страданиями.

Город отдыхает. Тяжкими темными копнами лежат туманы на крышах домов.

Глава восьмая

Стаи ворон прилетели. Суетятся на ветвях плакучих ив, пролетают над озером. Удивляют виражами, подобно черным акробатам, снижаются в полете до самой поверхности вод и затем резко взлетают ввысь к осеннему солнцу, встречая хриплым карканьем зарю наступающего дня.

Туманы рассеялись. Голубоватые небеса распростерлись над просыпающимся городом. Только уличные мостовые еще поблескивают от вчерашних ливней. Иногда порывы ветра между домами резким свистом разрывают дремоту площади.

– Эти деревья, – говорит Бумба Иоанне, – ничтожны, как Руди с усадьбы деда.

– Почему?

– Потому что совсем облысели, – Бумба удивляется, что такое ясное и видимое глазу, требует объяснения.

– Ш-ш. Бумба.

Не время для болтовни. Словно заколдованная прикована она взглядом к старой графине, которая вышла из своего дома на площадь. Идет медленно-медленно, выпрямив спину, одетая во все черное, как тень на фоне бледного утра, с трудом тянет ноги в сторону озера – кормить ворон, Делает она это каждое утро. Отсюда и кличка: «Воронья принцесса». Одиноко живет графиня в своем огромном всегда замкнутом доме. В юности овдовела, в мировой войне потеряла сына. С тех пор каждое утро выходит на короткую прогулку, затем возвращается и запирается на весь день. Достает черная графиня из сумки платок, вытирает влажную скамейку, грузно садится, опираясь спиной о спинку скамьи, достает из свертка большие ломти хлеба. И широким жестом посылает хлеб по поверхности вод, разбрасывает их по желтой опавшей листве. Прилетают вороны, прыгают по земле, разгребают ее лапками, выбирают клювами крохи хлеба, длинных дождевых червей. Близость и нерушимая дружба существует между воронами и существом в темных одеждах на скамье. Беспомощно бледная улыбка растекается по белизне лица графини, приподнятого к солнцу и как бы просящего милосердия у слабых солнечных лучей. Бумба и Иоанна прячутся в тени одной из ив, ветви которой образуют подобие шалаша, и наблюдают за действиями графини.

– Бумба, – шепчет Иоанна, – гляди, она кормит ворон, как мать кормит своих детей. Даже у ворон есть мать, такая же черная, как и они. Одежды ее сотканы из вороньих перьев, и они влекут ее волшебным способом к черным птицам. Гляди, Бумба, гляди!

– Кто придумал эту сказку? – Впрямую спрашивает Бумба.

– Я.

– Я так и думал. – Бумба выходит из сплетения ветвей ивы. «Эта Иоанна, как только видит «воронью принцессу», становится ужасно скучной, не отрывает глаз от графини, вот, глаза Иоанны буквально вылезают из орбит».

У Бумбы нет никакого уважения к «вороньей принцессе». Он склоняется к мнению Фриды, что графиня слегка не в себе.

Дети идут в школу и не очень торопятся. Иоанна продолжает сидеть в сонной дремоте в тени ивы. Кажется ей, маленькой Иоанне, что вороны намеренно выписывают восьмерки, чтобы вызвать улыбку на лице несчастной. Ивы опускают ветви, пребывая в трауре вместе с графиней, а ветер возникает и исчезает, чтобы помочь птицам лететь на помощь вороньей принцессе и облегчить боль в ее сердце. Маленькая Иоанна мечтает о своем большом поступке, который совершит в будущем во имя графини: и тогда та станет ей доброй и преданной матерью, как она предана и добра к воронам. У Бумбы же иные предпочтения. Ветер приносит сорванный со столба объявлений большой лист бумаги с установлениями о «чрезвычайном положении», напечатанными большими буквами. Сложил Бумба из этого листа парусный кораблик, посадил на него двух дождевых червей: капитана и его помощника! – и спустил корабль на воду.

– Счастливого плавания! – голосит Бумба.

Графиня на скамье пугается и направляет взгляд на мальчика, нарушившего тишину. Но Бумба уже забыл воронью принцессу.

– Иоанна! – продолжает он кричать тонким голосом. – Пиратский корабль отплыл. Мои солдаты берут его на абордаж, чтобы совершить грабеж.

Внезапно вороны взлетают, со всех сторон несется лай собак. Топот ног, легкомысленный смех и высмеивание. Площадь просыпается в новое утро, единственное в своем роде. Двери раскрываются и захлопываются, и на площадь высыпают служанки, идущие за покупками в сопровождении верных псов. И псы, которые всю ночь были заперты в стенах домов, опьяненные свободой, кружатся между ног прохожих, оглушают лаем, нарушая утренний покой. Два молочника прикатывают на велосипедах, прибавляя суматохи и стука бидонов, прикрепленных к по бокам. Проезжая мимо служанок, молочники снимают шапки в поклоне, приглаживают волосы, подмигивают и отпускают комплименты. Но девицы показывают тыл этим двум рыцарям молока и велосипеда, делая вид, что не видят их и не слышат, лишь движения их бедер явно усиливаются неким немым ответным приветствием. И когда эта легковесность захватывает площадь, черная графиня встает со скамьи, и в печальной гордости проносит через площадь свою тяжкую скорбь.

Бумба и Иоанна тянутся за ней. Иоанна прислушивается к шелесту листьев под ногами женщины и считает складки на ее пальто. И вот, уже дошли до перекрестка с широкой и шумной от массы народа улицей, на которой двое рабочих очищают трамвайные рельсы от всего, нанесенного вчерашней бурей. И графиня коснулась замка своего дома, – как внезапно ветер, словно в насмешку над ней, облетел стены ее дома и стремительным порывом сорвал шляпу с вороньей принцессы, и покатилась она кругами. И графиня беспомощно замерла, прикрывая руками низ живота. Рабочие оставили свои метлы и бросились догонять шляпу. Иоанна – за ними. И одна из лент сорвалась с одной ее косы, тут же разметавшейся по ветру. Бумба тоже присоединился к бегущим, и охота за катящейся шляпой весьма усилилась. И тут внезапно возникла зеленая полицейская машина, издав резкий звук клаксона, и шляпа графини исчезла под ее колесами.

– Га-га, – гогочет грубым, сытым смехом жирный торговец у дверей своей лавки, багровым своим лицом публично демонстрируя свое надутое нутро. Плечи графини боязливо вздрагивают, заскрежетала дверная щеколда, ударом захлопнулась дверь, и вороньей принцессы как не бывало. Двое рабочих глядели в ту сторону, куда исчезла полицейская машина.

– Выясняется, – сказал один из них, – что некоторые события происходят в городе. Эти сукины сыны не зря выскочили… Множество событий должно случиться в связи с этим чрезвычайным положением.

– Может, и вправду, за этим что-то скрывается. У меня, дружок, большой в этом опыт.

И они снова взялись за метлы. Жизнь, все же, дороже всего. На улице появилась служанка дома Леви Кетхэн. А за ней – во всем своем великолепии и мудрости пес Эсперанто.

– Что вы тут делаете? – повысила голос Кетхэн на двух ребят. – Бегите! Вот-вот начнутся уроки.

Иоанна пугается: без четверти восемь. Ровно в восемь закрываются школьные ворота, и с этого момента никто не входит и не выходит.

– До свиданья, Бумба! – Иоанна убегает, и одна выбившаяся ее коса болтается на бегу.

Но Бумба не испытывает беспокойства. Он еще учится в начальной школе, а там не такие уж строгие правила. Есть у него время получать удовольствие от каждой лужи, и слышать выговоры человека, который пострадал от разбрызгиваемой ботинками Бумбы воды.

Город шумит, только площадь вернулась в свое обычное, сонное состояние. Вороны качаются на ветвях плакучих ив.

Иоанна спешит к древнему дубу, видимому издалека. Толстый и суковатый, стоит этот многолетний дуб. Шрамы времени, следы надписей многих поколений покрывают его от самого низа ствола до кроны. Темно-зеленые чернильные орешки лепятся к его ветвям как серьги, украшая этого великана, повелителя, вождя, что повесил на шею и конечности ожерелья раковин, как знак силы и власти.

Дуб этот был еще до возникновения города. Посажен был в коричневом песке между тропами, которые соединяли бедные рыбачьи села. И рыбаки – бородатые, светловолосые, ширококостные, обветренные, огрубевшие от труда – собирались в его тени и поклонялись ему. Как было занесено семя этого гигантского дерева в пустыню коричневого песка? Как вырастила эта скудная земля такого великана среди великанов, громовый палец, бога-громовержца. Если прикоснешься топором к его корням – ослабеют рыбаки – и отлетит топор от дерева, и разлетится в куски твой идол. И если ты отрубишь от дуба самую малую часть для нужд твоей хижины, вспыхнет она – и все, что в ней пламенем. Рос дуб уверенно, креп из поколения в поколение, и вера рыбаков хранила его лучше любой охраны. Пока однажды не пришли монахи в эти дикие и скучные земли и принесли с собой новую веру, новые обычаи. И вместо обители властителя-громовержца, святого этих сел, расположенных вдоль берегов Шпрее, построили большое темное здание с толстыми стенами, высокими и узкими окнами. С тех пор в тени дуба отдыхали паломники, люди, вернувшиеся в лоно веры, эпилептики и просто нищие, приходящие искать защиты и помощи у служителей Иисуса. И вновь изменились времена, грянула Тридцатилетняя война, монахи исчезли, рыбаки стали мастеровыми, город быстро рос и процветал, став столицей Пруссии. И в течение ряда поколений дуб оказался в самой пуповине города.

Что можно сделать со старым темным зданием, в котором уже много лет ни одной живой души, толстые стены покрылись мхом, а крыша протекает? Долго размышляли и дискутировали отцы города, пока не решили превратить здание в женскую школу имени королевы Пруссии Луизы. С тех пор среди этих толстых стен учились отпрыски высшего общества и аристократических семей. Там их держали в строгости, удаляя от всего плохого, чтобы оставались они чистыми и наивными.

Узкая и высокая экседра окружает со всех сторон здание. На стенах в картинах рассказывается вся почтенная история Германии в образах великих личностей разных поколений – тянутся галереей короли и кайзеры, полководцы и министры, верой и правдой служившие Германии. Одни – бородатые, другие – усатые, и все отутюженные и увешанные регалиями, и у всех выражение лица, как будто они хотят чихнуть, но личная их честь и честь Германии, возложенная на них, заставляет их сдерживаться столько лет. Последний в этой шеренге – первый президент республики Фридрих Эберт. Из-за недостатка места на стене затиснули его в угол, рядом с дверью, на которой светятся, выписанные вензелем два ноля. Улыбка на его лице свидетельствует о великом смущении в связи с местом, в котором он оказался между высокопоставленных особ. Но, к чести школьного служки Рихарда Шульце, следует сказать, что он одинаково относился к графу и сыну сапожника, и каждое утро сметал пыль с картин королей и президента с большим уважением и педантичностью. Удостоившись чести расхаживать между великими германцами и взирать на сияние их лиц, он составил в своем воображении особый подход к этим особам, к этой «золотой династии». Выражение лица генерала внушало служке трепет, спина его резко выпрямлялась. Казалось, еще миг, он начнет высокомерно и четко печатать шаг и, отойдя в угол, начнет громко чихать, и высморкается с большим удовольствием. Но Рихард Шульце сдерживался и с любовью нес свои страдания, сужая один глаз, как привыкший с юности носить монокль в другом глазу, и разговаривая языком аристократов. И только один раз в день он опускался до речи простых людей – в полдень, когда ученицы расходились по домам, и в школу врывался батальон уборщиц, вооруженных метлами и щетками. В этот час между сими малыми он стоял, как неограниченный властитель. Облака пыли вставали нимбом над его челом, и тряпка в его руке, которой он проверял чистоту после их уборки, развивалась в сквозняке из открытых окон, как знамя войны. Он переходил от картины к картине и ораторствовал перед слушательницами:

– Были периоды. Были времена у нашего народа, и нет их больше. Ушло наше сияние. Ушла наша слава. А почему? И я говорю вам: из-за негодяев, которые дорвались до власти. Выйдите и поглядите, до чего они довели нашу страну! И я говорю: пусть сапожник правит свои колодки, и оставит власть тем, кто рожден править страной.

Шульце был одним из глав тайного, но упрямого и последовательного бунта против директора школы доктора Гейзе, бунта, который бессловесно выражался в сердитых лицах учительского состава. Доктор Гейзе пришел в школу как представитель республиканцев. «Сердце у него слева», – дискутировали между собой педагоги, – «он либерал». Доктор был уроженцем Берлина, любил анекдоты, песни и вино, и никакого воображения у него не будила компания, висящая вдоль стен. Проходя по экседре, он в насмешку подмигивал глазами «великим», пучившим глаза в пространство, не в пример учителям, строго относящимся к себе и с кислым выражением – к другим, сам же все принимал со смехом, острил направо и налево, касаясь морали, разума и знаний, изрекаемых коллегами и демонстрирующих аристократичность. Когда они покачивали головами в знак отрицания, он покачивал рыжей своей головой в знак подтверждения. Удивительно, каким образом не тускнели его голубые глаза от прохождения в течение многих лет сквозь строй подавляющих в себе ненависть взглядов и шепотков тайного бунта, а сохраняли в себе искры иронии и лукавства. Даже когда в его кабинет являлась провинившаяся в чем-то ученица на его высший суд, веселые искорки не исчезали из его глаз. Стояла она в угрюмом директорском кабинете, опустив голову и с трудом дыша. Доктор, держа руки в карманах, опирался спиной о карту Германии, занимающую всю стену. Даже на фоне этой огромной карты, округлая фигура директора не несла в себя даже каплю «аристократичности» генерала. И слова изрекались им даже с каким-то удовольствием:

– Ну, м-м-м, дочь моя, каковы твои преступления, в чем ты согрешила?

Девушка оправдывается, мямлит, доктор слушает и не слышит, делает два шага в сторону провинившейся и опирается на бюст Руссо. Бюст этот был тоже новшеством, который колол глаза многим в этом уважаемом учреждении, ибо появился там с приходом доктора Гейзе. Тряпка Рихарда Шульце не касалась физиономии этого француза. Теперь доктор с приязнью потрепал щеку Руссо и обратился к волнующейся девушке:

– Детка моя, если смотреть на вещи в их простоте, мы найдем, что ты просто не хочешь учиться, и все знания в твоих глазах ничего не стоят. Дорогая, ничего не знать вовсе не преступление, но не хотеть ничего не знать это стыд и срам. Или ты считаешь, что достаточно держаться за знатное родословное дерево? Что толку в знатности рода, юная госпожа, если душа пребывает в унизительном незнании. Может быть, какой-нибудь неизвестный фон-барон возьмет тебя замуж и без аттестата зрелости, но разве тебя не прельщает быть человеком, а не только женой какого-нибудь неизвестного фон-барона? Ну, все это останется между нами. Что же касается обсуждаемой темы, дорогая, то нет у меня выхода: придется написать предупреждающее письмо твоим родителям.

Ученице кажется, что во время этой строгой нравоучительной беседы директор шутливо подмигивает неподвижному лицу Руссо, но голос доктора Гейзе серьезен и строг.

После того, как провинившаяся девушка покидает директорский кабинет, доктор меряет комнату тяжелыми шагами, и сам себе выносит выговор: «Я обязан был излить на нее всю свою желчь. А, в общем-то, зачем? Отцы ели кислый виноград, а у сыновей на зубах оскомина. Отцы заключают союз с темными хулиганами, бунтующими против света, и видят в положительном свете своих сыновей и дочерей, получающим образование в организациях этих бандитов. Да, да, – доктор поглаживает бронзовые кудри Руссо, – мой просвещенный друг, боюсь, что мы снова отдаем страну в заклад, и недалек тот день, когда снова сменятся сидящие в тени дуба. Во главу угла проталкиваются рыцари преступного мира, а республика потеряла молодежь, и сердца молодых тянутся к этим новым “рыцарям”».

Доктор еще раз треплет щеку Руссо, как бы прощаясь с ним, и возвращается к своим делам.

Железные створки широких ворот раскрыты настежь. Орел со скипетром власти в когтях – символ Пруссии – украшает ворота. А поверх ворот – надпись, внушающая уверенность и безопасность – «С нами Бог!» Цветная лента голов, светловолосых и темноволосых, извивается бегом и подпрыгиванием, смехом и болтовней, через ворота, и несется в двери школы. То тут, то там, как пятно чернил на светлой ленте, темная фигура учителя, На экседре возвышается доктор Гейзе и смехом встречает своих воспитанниц после долгих летних каникул. Рядом с ним посажен Шульце, подобно осеннему облаку, темнящему горячий глаз, силящийся взойти летним светом. Воспитанницы кланяются и расходятся по своим классам. Последней проходит, дыша тяжело от бега, Иоанна, лицо ее пылает. Доктор Гейзе сердечно ей улыбается. Он частый гость господина Леви. Любит посещать этот дом. Иоанна – четвертая дочь дома Леви, переданная на воспитание доктору Гейзе. Смешная девочка. Он любит поймать ее за черные косы и раскачивать их со стороны в сторону. Когда, устыдившись, девочка убегает, он смотрит ей вслед и думает с приязнью: «Такие потомки есть только у евреев. Какое соединение западной культуры с далеко идущим восточным воображением».

Звенит школьный звонок. Звук его мрачный и пронизывающий. Железные ворота закрываются. Доктор Гейзе исчезает в своем кабинете. По пустым коридорам гулко слышны шаги служки Шульце, проверяющего закрыты ли все двери, все ли, что под его началом, в порядке и на своем месте.

Достаточно первых часов учебы, чтоб стерлись все эмоции свободы, к которым девочки привыкли в течение долгих каникул. Вернулись они за парты, сидят, как в дремоте, вернув на лица выражение большого внимания. Тридцать учениц в классе Иоанны. Все они рослые. Иоанна среди них как малый зверек. Они старше ее на два или чуть более года, но им уже есть о чем рассказывать. Шепотки тайн слышны все время по всему классу. Напрягающая ткань кофточек юность демонстрирует себя в самом начале расцвета. Только Иоанна не участвует в тайнах этих перешептываний. Ее успехи в учебе ничего не значат для товарок по сравнению с ее малым ростом, худобой и отсутствием даже намека на грудь. И она чувствует себя стоящей перед запертым садом, куда лишь ей одной заказан вход.

Пятый урок. В класс входит учитель географии доктор Шиллер. Физиономия его идет цветными пятнами и в то же время совсем блеклая, но в честь столь знаменитой своей фамилии – Шиллер – он считает своим душевным долгом походить на великого поэта. Речь его поэтична и почти в рифму. Входя в класс, он широким от души жестом дает понять, что не надо его приветствовать стоя, проходит к окну и в раздумье смотрит в него, следя за тем, как осенний ветер ворошит остатками листьев на земле.

– Эти ветры! – начинает он с большим подъемом, замолкает на миг, затем еще больше повышает голос. – Это… Штурмовые отряды осени. Рвутся вперед как по приказу.

В классе безмолвие. Господин Шиллер продолжает смотреть в окно, и взгляд его тяжелеет от дум.

Под прикрытием крышки парты Иоанна открывает свою любимую книгу «Преисподняя девственниц». Девицы провожают глазами взгляд учителя и внезапно с радостью обнаруживают парня, прислонившегося к стволу дуба и с удовольствием жующего булку. Это Джульетта. Он пришел организовать дела Движения, и терпеливо дожидается окончания занятий. Девочки улыбаются, толкают друг друга локтями, шепотки перебегают от парты к парте: «Около дуба стоит парень, заглядывает к нам, хочет с нами познакомиться». И сдавленный смех гуляет по классу.

Тем временем доктор Шиллер сидит за кафедрой, и, с большой серьезностью относясь к предмету, рассказывает о Японии, ее границах, городах и долинах, о ее жителях, пока внезапно не замечает, что никто его не слушает. Теперь он провожает глазами взгляды учениц, таким образом, опять возвращаясь к дубу и замечая парня с явно хулиганским видом, жующего булку с большим аппетитом.

«Ага, – доктору Шиллеру становится ясно, в чем дело, – не зря газета полна каждый день сообщениями об ужасных преступлениях – убийствах, изнасилованиях, – о молодых парнях, массами шатающихся в эти дни по улицам города, скопищах молодежи, лишенной всякой специальности, из-за которой выходят эти преступники! Вот, один из них».

Тут возникает у доктора Шиллера мысль, и он нажимает на электрический звонок, как будто в классе, по крайней мере, вспыхнул пожар, и в мгновение ока возникает Шульце. В гневе доктор Шиллер обращает внимание Шульце на дуб и Джульетту, который, очевидно, успел утолить голод, и сейчас от большой скуки топчется вокруг дуба. Три коротких и решительных кивка, вызывающих мгновенное взаимопонимание, и Шульце пересекает класс – выполнить требование высокоуважаемого им педагога доктора Шиллера. Теперь глаза учениц прикованы повышенным вниманием к дубу.

– Обернуться ко мне! – Приказывает доктор Шиллер и стучит карандашом по кафедре. Ученицы подчиняются, но урок сорван, Джульетта одолел японцев. Только Иоанна одна выключена из всего происходящего. Кинула взгляд на долговязого парня у дуба и, не найдя в нем ничего интересного, вернулась к чтению книги, благодарная доктору Шиллеру за то, что он не дергает ее своими вопросами.

А Шульце, выполняя указания педагога, вышел за ворота, окинув Джульетту взглядом палача, знающего свое священное дело. Джульетта не слишком волнуется, держит руки в карманах и насвистывает государственный гимн «Германия превыше всего». Какая дерзость – священный мотив из уст еврея! Даже слепой в этом высоком парне различит сына Моисеевой веры. Шульце уверен, что подозрения доктора Шиллера верны. В несколько возвышенном тоне Шульце обращается к парню:

– Слушай-ка, молодой человек. Хотя этот дуб стоит вне территории школы и, к сожалению, любой прохожий имеет право прислониться спиной к его стволу, но ты серьезно мешаешь учебному процессу. Прошу тебя, пожалуйста, немедленно отсюда убраться.

– Господин директор!

Несмотря на серьезность ситуации, улыбка выступает на лице Шульце: какой должности удостоил меня! Но цель выхода и долг заставляют преодолеть неожиданное приятное чувство. Нет, сердце Шульце не купишь комплиментами.

– Господин директор! – мягко стелет Джульетта, глядя прямо в глаза Шульце, проявляя явное чистосердечие. – Есть у меня уважительная причина того, что я здесь стою, господин директор.

– Причина? Какая?

– Я жду свою двоюродную сестру, и не просто так.

Шульце снова измеряет Джульетту долгим взглядом. Двоюродная сестра? В школе единственная ученица-еврейка – Иоанна. Значит этот парень ее двоюродный брат. В душе Шульце происходит какой-то сдвиг, на лице его возникает любопытство, и уважительное обращение Джульетты к нему делает свое дело, в конце концов, человек всегда человек.

– Ты ждешь Иоанну? М-м… И не просто так? А почему ты ее ждешь?

Джульетта не очень-то понимает, кто эта Иоанна, но он не любит разгадывать загадки.

– Господин директор, – продолжает он, и скорбное выражение появляется на его лице, – действительно не просто. Я жду свою двоюродную сестру потому, что добрая наша тетя умерла.

Шульце весь внимание: у него особо сердечное отношение к разговорам о смерти, болезни и беды не оставляют людей. Скорбь Джульетты трогает сердце Шульце.

– Твоя тетя умерла? И какова причина ее смерти?

– Причина, господин директор, в собаке. Шла эта добрая женщина по улице за покупками и рыжий уличный пес напал на нее. Это была бешеная собака. Несколько дней мучилась она от страданий, пока не отдала свою чистую душу Богу.

– Иисус! – вскрикивает Шульце в страхе, но тут же берет себя в руки. – Вот оно, нет порядка в государстве: бешеные собаки шляются по улицам.

– Шляются, – поддерживает его Джульетта.

– Я спрашиваю тебя… – Шульце не на шутку взволнован. – Я спрашиваю тебя: где наша полиция? Куда идут наши налоги, которые мы платим в избытке?

– Куда? – Джульетта спрашивает тоже.

– И нет порядка!

– Нет!

Парень нравится Шульце. «Умный парень» – решает про себя Шульце.

– Если ты в трауре, оставайся здесь и жди Иоанну. Может, учитель согласится освободить ее от учебы. Смерть тети не случается каждый день. Жди здесь.

– Тысяча благодарностей, господин директор, никогда не забуду вашей доброты.

Шульце исчезает по пути к свершению доброго дела.

«Что я буду делать, – размышляет Джульетта, глядя ему вслед, – если действительно этот костлявый осел приведет девочку по имени Иоанна?»

Джульетта предпочитает спрятаться за угол до окончания занятий.

– Исчез, – проносится шепоток по классу. Соседка по парте толкает локтем Иоанну, но глаза последней исходят слезами, как эта осень. Она сейчас остановилась на странице, где описывается убийство: убитый извивается в предсмертных судорогах на полу комнаты, и около него стоит на коленях его девушка. «Посмотри, пожалуйста, на луну», – шепчет несчастный, – «последняя наша луна», и дух отлетает от него. Иоанна глубоко несчастна, и от большого возбуждения в связи с парнем за окном доктор Шиллер забыл про японцев и начал рассказывать ученицам об опасностях большого города, предостерегая их и убеждая – не ходить в одиночку по вечерам, и не подаваться уговорам этих молодчиков, пытающихся завладеть их сердцем. Теперь девушки слушают с большим вниманием. Приятная дрожь проходит по их телу.

Шульце вошел в класс с большой осторожностью, приблизился на цыпочках к кафедре и с серьезным лицом зашептал что-то на ухо доктору Шиллеру. Внезапно Иоанна почувствовала, что взгляды доктора и Шульце скрестились на ней, испуганно захлопнула книгу и села, выпрямив спину, как все ученицы. Только глаза ее все еще исходили слезами: выражение скорби по поводу смерти любовника героини не сходило с ее лица.

– Должен быть порядок! – неожиданно повысил голос доктор Шиллер, резкими движениями головы возражая Шульце, который тут же исчез из класса.

Доктор Шиллер вернулся к окну, взглянул на дуб, оглядел класс и подошел к Иоанне.

– Так, Иоанна, – говорит он торжественно негромким голосом, – у каждого человека своя судьба – смерть к человеку приходит неожиданно.

Иоанна поднимает на учителя удивленные испуганные глаза: «Откуда знает доктор Шиллер «Преисподнюю девственниц»? Вероятно, считал эту книгу безнравственной».

Когда он отдаляется от ее парты, она думает: «Бывают дни, когда какое-то слово прилипает к ним, как собака за своим хозяином. Сегодня это слово – «убийство». Разве утром, когда старик-садовник вошел в кухню и говорил с Фридой, не пришло это убийство?

– Ну, – спросил садовник, – что скажешь о введении чрезвычайного положения? Хладнокровно убивают республику. Убийцы, сволочи.

«Затем была «убита» шляпа графини. Потом этот убийца под дубом и это страшное убийство в книге».

Звонок прерывает ее размышления и серию убийств.

Доктор Шиллер собирает свои вещи и покидает класс. За ним вырывается поток учениц в коридоры, в экседру, на улицу. Слава Богу, конец занятий.

Иоанна идет медленно. Собирает по дороге использованные спички: это сейчас их любимое с Бумбой занятие. По вечерам они высыпают на стол трофеи, собранные в течение дня. Иоанна прислушивается к собственным мыслям и рассказывает Бумбе долгие истории о жизни и облике человека, который выбросил спичку.

А сейчас глаза ее опущены долу на тротуар в поисках спичек. Вдруг кто-то преграждает ей дорогу. Страх Божий! Перед ней убийца, стоявший под дубом. Он не дает ей пройти, а на улице ни одной живой души.

Джульетта тем временем потерял надежду, пройдя все круги преисподней, и не только не найдя ни одного еврейского лица среди учениц, но вообще эти ученицы странно к нему отнеслись. Зря пристал к одной из них и просто спросил, нет ли среди них в этой школе еврейских девушек. Тотчас они начали кричать и рассыпались во все стороны, как будто он их разогнал каким-то ругательным словом. Он уже собирался вернуться в дом Движения и признаться Ромео, что он вообще чучело гороховое, и провалился в своих поисках, как возникла эта дикарка, которая идет, как лунатик и ищет какую-то пропажу. Он сразу признал: это еврейка.

– Слушай, девочка, я тебя давно уже здесь жду. У меня к тебе просьба: можешь немного пройти со мной?

– Нет! – кричит Иоанна, и поведение ее не отличается от ее соучениц. Тут же обращает свое лицо к школе – искать помощи у Шульце. Но Джульетта успевает схватить ее за косы.

– Слушай, девочка, почему ты от меня убегаешь? Что я тебе такого сделал? Почему ты не хочешь идти со мной?

– Мне запретили идти с незнакомыми парнями, – мямлит Иоанна.

– Отлично, – говорит Джульетта с удовольствием, – ты не пойдешь со мной, иди своей дорогой, а я пойду с тобой.

Предложение успокоило ее. Она продолжает путь домой, и Джульетта идет с ней рядом. Он в два раза выше ее.

– Слушай, девочка, как тебя зовут?

– Иоанна.

– А, – успокаивается Джульетта, вот она, дочь моей тети. – Ты еврейка, верно?

Иоанна упрямо молчит. Любая попытка разговорить ее, заканчивается неудачей. Погруженная в свои размышления, она бросает косые, полные страха, взгляды на долговязого парня, идущего рядом, и старается вспомнить углы, на которых дежурят полицейские. Но чем смогут помочь далекие полицейские, и она идет с убийцей по улице, на которой ни одной живой души. Жалюзи опущены на окнах. Узкие полоски клумб перед домами ограждены черными заборами, калитки закрыты на щеколды. Дома похожи друг на друга, как близнецы, все вместе зевающие от скуки. Иоанна ускоряет шаг, и Джульетта делает то же. Быстрые их шаги звучат на плитках тротуара, как в пустом пространстве. И так, в молчаливом беге, они добираются до площади, на которой толпится много народа. Шум, свистки.

– Пойдем, – прерывает Джульетта молчание, – послушаем, что случилось.

Любопытство одолевает страх, Иоанна тянется за Джульеттой.

– Что там случилось? – обращается Джульетта к господину в очках, возвращающемуся с площади.

– Да ничего, – поводит господин плечами, – лошадь упала, душа из нее вон, а народ радуется спектаклю.

Они пересекают площадь и присоединяются к толпе. Откуда такое шумное скопление в столь респектабельном квартале? Торговцы с овощного рынка, трубочисты, шоферы и водители трамваев, подрабатывающие по случаю и просто прохожие, мужчины и женщины. Среди них Иоанна замечает двух уборщиков, которые утром гонялись за шляпой графини: благодаря своей работе они приблизились к площади, опираются на метлы и наблюдают за происходящим. Лошадь лежит посреди проезжей части. Коричневый живот поднимается и опускается в тяжелом дыхании. Еще ощутимы в ее глазах признаки жизни. Ноги ее бессильно вытянуты, голова забрызгана грязью площади. Рядом с ней коренастый возница, в синем фартуке торговца, с кнутом в руке, которым он размахивает в полном бессилии, пытаясь поднять лошадь на ноги – то ударами, то толчками в шею. Толпа поддерживает криками лошадь и ее хозяина. Слышен визг и свист кнута. Внезапно выскакивают из боковой улицы двое полицейских. Ремни прикрепляют их стальные каски к подбородкам, пояса полны вспомогательными инструментами. День этот проходит под знаком чрезвычайного положения, и толпа, расступаясь, дает им дорогу, и тут же за ними смыкает свою плотную говорливую стену.

– Эй, вы! – насмешливый голос пробивает шум толпы. – Предупредите от имени властей. Собирание людей под открытым небом запрещено, согласно вашему новому закону.

– Из-за издыхающей лошади можно, – добродушно отвечает один из полицейских.

– А из-за осла нам запрещено, – все тот же издевательский голос.

– Встань, сатанинское отродье, встань! – хрипит возница. Кнут свирепо щелкает по телу животного. Лошадь издает горькое ржание, брызги слюны и пены срываются с ее губ. В последнем усилии поднимает она голову, и в черных глазах ее угасают искры жизни. Она пытается подобрать ноги и встать, но они подламываются.

– Где же милосердие? – укоряет старуха, лицо которой изрезано глубокими морщинами. – Всю жизнь работала на тебя, а сейчас, когда она сдыхает, дай ей умереть без кнута.

– Чепуха, – сердито отвечает ей возница.

– Чепуха и глупость, – вмешивается кто-то, – нечего плакать над падалью, когда день за днем падают люди, и никто рта не раскрывает.

– На кого ты шипишь и бросаешь стрелы? За красных или за коричневых?

– А какая разница, красные, коричневые? Чрезвычайное положение распространяется на всех.

– Прекратить политические речи, – предупреждает один из полицейских.

– Какое отношение к этому имеет политика? – опять слышится из толпы тот язвительный голос. – Обычные дела нас отвлекают. Валахи и евреи заключили союз в стране, и народ страдает. Но в глазах охраняющих общественный порядок это политика. За сколько звонких монет купили вас евреи, чтобы вы охраняли их головы?

– Молчать! – опять предупреждает полицейский.

– Заткнитесь! – кричит возница. – Надо поднять эту мерзавку, а тут собираются поднять драку.

– Да какая тут драка? – опять голос из толпы. – Мы тут подыхаем от голода и безработицы, а евреи тем временем пожинают урожай. Пока не полетят с них головы, мы не освободимся от этой пакости.

– Да сгинут их имена! – раздается чей-то вопль.

– Как вы разрешаете этим грязным гадам драть наши спины! – Коренастый тип, единственным согревающим прикрытием тела и горла которого является цветной свитер, выплевывает «козью ножку», свернутую из серой бумаги, к ногам лошади.

– Молчать! Я сказал, молчать?! – крикнул полицейский.

Лошадь, агонизируя, издает скорбное ржание. И вновь свистит кнут. Иоанна обегает испуганным взглядом толпу, видит полицейских, стоящих с резиновыми дубинками на уровне груди. Дрожь проходит по всему ее телу. Биение сердца отзывается в кончиках пальцев. Толпа сжимается в единый монолит, скрывая в своей глубине ораторов, стоит, подобно неколебимой крепости. Взгляды множества испепеляют представителей власти.

Иоанна зажата между людьми, толпа отделила ее от Джульетты, ее толкают со всех сторон локти, руки, ноги. Острый запах тел ударяет ей в лицо.

– Убери эту падаль отсюда, – кричит один из полицейских. – Надо принести веревку, чтобы ее оттащить. Нельзя останавливать движение.

Возница куда-то исчез. Толпа все еще сплочена. Ропот усиливается. Что они тут наводят напраслину на евреев? Никогда еще Иоанна такого не слышала. Кто ее завлек в эту ужасную толпу, как в ловушку? Ну, конечно, этот долговязый парень, и никто другой! Ведь он прямо так и спросил: ты – еврейка. Ей кажется, что все вокруг против нее, что ее втягивает, как в водоворот, мешанина человеческих рук, ног, тел под этим бледным небом с туманным солнцем, падающим на нее.

– Кто хочет кружку пива за работу? – кричит возница. – Помочь оттащить эту падаль.

Движение намечается в сплоченной толпе, многие проталкиваются вперед. Тип в цветном свитере оказывается первым. Локти его острее всех других. Иоанна чувствует толчки в спину. Но боль ее больше не трогает. Извиваясь в образовавшемся проходе, она выскакивает из толпы: скорей! Скорей! Только бы не заметил ее парень. Площадь остается за ее спиной. Она бежит, и осенний ветер обжигает ей лицо. Косы ее окончательно расплелись. Дома и люди в ее глазах качаются, как пьяные, ручки и тетради в ранце прыгают. Иоанна спасает душу от убийцы и не останавливает бега, пока не видит перед собой продавца сосисок в белом колпаке, стоящего за своим круглым, блестящим баком на углу улицы, ведущей на площадь, и выкрикивающего свой товар. Иоанна останавливается и бросает назад испуганный взгляд. Слава Богу, убийцы не видно!

– Горячие сосиски, маленькая госпожа! – сердечные нотки в голосе продавца и приветливое выражение его лица успокаивают Иоанну.

– Большое спасибо, я не голодна, господин, – отвечает Иоанна, и в ее голосе тоже появляется приветливость. Медленными спокойными шагами она проходит к своему дому.

Из трамвая, остановившегося у въезда на площадь, сходит доктор Ласкер. Волосы Иоанны дико торчат во все стороны, пальто распахнуто, чулки спущены на туфли, пот и слезы на покрытом пылью лице.

– Иоанна, что с тобой случилось?

– Филипп, на площади было большое скопление народа. Сдохла лошадь. Но им это не было важно. Только проклинали евреев. Ах, что только не говорили! Убийца, который стоял под дубом, завел меня в эту толпу. И что он хотел от меня, и почему там проклинали евреев?

Филипп ничего не понимает из сказанного ею. Он видит потрясенную испуганную девочку, и понимает, что она шокирована свалившимися на нее событиями. Рука его мягко гладит ее растрепанные волосы, скользит по измазанному лицу.

– Иоанна, когда ты успокоишься, расскажешь мне все по порядку. Евреев теперь проклинают каждый день, детка. Птичка небесная переносит голоса, и толпы внимают им: евреи во всем виноваты. А в твоем доме об этом не говорят, Иоанна?

– Я не слышала, Филипп.

Они подошли к каштановой аллее. Иоанна хочет нажать на кнопку звонка, и вдруг останавливается.

– Почему Саул с тобой не пришел? Он ведь обещал прийти.

– Саул болен, Иоанна, и шлет тебе привет. Когда выздоровеет, придет.

– Но вправду, Филипп, я обязана много ему рассказать, много важных вещей.

Фрида открывает двери.

– Ах, доктор Ласкер, большая радость, что вы пришли! Когда уважаемый нами господин сказал мне, что вы приедете к нам на обед, я приготовила много вкусных блюд.

Иоанна ухитрилась проскользнуть в дом так, что Фрида не заметила ее вид. Она большими прыжками преодолевает ступеньки, торопясь рассказать Бумбе о своих приключениях, поток речи Фриды несется за ней.

– Кто может знать, где все домочадцы, господин Ласкер? Несмотря на время обеда, дом пуст. Один Гейнц в столовой вас ждет. Ах, доктор Ласкер, разве это дом? Есть ли здесь порядок? Каждый приходит, когда хочет и делает, что ему заблагорассудится. Не хватает в доме хозяйки. Я делаю все, что могу, читаю им мораль утром и вечером, а им хоть бы хны. «Уважаемый господин, говорю я, уважаемый господин, надо их как-то унять, этих детей», и что вы думаете, он мне отвечает: «Фрида, он отвечает мне, что ты мечешься? Они и без моего вмешательства сопротивляются всему». Так оно, доктор Ласкер, господин Леви человек добрый, но слишком безвольно относится к детям. И нет порядка здесь, ни в доме, ни между домашними. Что это я заставляю вас стоять в передней? Извините меня, доктор Ласкер, но с того дня, как госпожа Эдит уехала на глазах у всех со своим другом без венчания, терпение мое лопнуло. Приходят знакомые и спрашивают: «Мы слышали, что молодая госпожа проводит сейчас свой медовый месяц. Когда же была свадьба?» Я говорю уважаемому нашему господину: «Господин, говорю, уважаемый господин, мать Эдит не позволила бы ей так себя вести, и ты должен стоять на страже ее чести». И что вы думаете, он отвечает мне? «Фрида, что тебе не по нраву? Пусть говорят люди, что им взбредет, это не имеет никого значения». Ну, доктор Ласкер, что вы скажете? Но почему я заставляю его столько стоять в передней? Поднимитесь в столовую, вас там ждут, господин Ласкер.

Фрида исчезает в кухне. Доктор Ласкер некоторое время смотрит через широкую стеклянную дверь в сад и видит старика-садовника, который возится у кустов роз. Он видит, но сам невидим, и вдруг ему кажется, что веяние чудесных духов проносится по его лицу. Он как бы отмахивается от видения и поднимается по ступенькам в дом.

Кофе на десерт Фрида подала в кабинете хозяина. В кожаных креслах вокруг маленького столика, с чашками кофе в руках сидело трое мужчин. В кабинете стоял полусумрак. Господин Леви укутал колени тигриной шкурой, и в разгар дискуссии наклонялся вперед, как человек, собирающийся тайком напасть на противника. Напротив него сидел сын с постным, как обычно, лицом, голос его был сухо-деловым, и только непрерывно двигающиеся колени выдавали нервозность. Филипп сидел ближе к окну и молчал. «Надо мобилизовать разум, старался он отряхнуться от дремоты после обеда, – надо с ясным умом прислушаться к обоим, ведь для этого, по сути, я и пришел сюда». Взгляд его перебегает от одного спорщика к другому в поисках точки опоры, чтобы унять смятение сердца. Натыкается на пальцы Гейнца, разрывающие пирог торопливыми движениями, затем на остекленевшие глаза тигра, вносящие в сумрак хищные и в то же время ублажающие молнии в руках господина Леви, скользящих по тигриной шкуре медлительными прикосновениями. Затем Филипп вздыхает, как побежденный, и глаза его влекутся к саду. К игре ветра с кустами роз. Вороны взлетают и кружатся, и, несмотря на закрытые окна ему кажется, что он слышит шорох их крыльев и хриплое карканье в пространствах неба.

– Пока я жив, этого не будет.

Филипп поворачивается, и видит скрещения вен, надувшихся на висках господина Леви.

– Отец, поверь мне, что я пришел к этому выводу не впопыхах. Умный купец должен следить за изменениями времени и событий. Судьба маленьких заводиков – быть поглощенными, если их владельцы – евреи. Ты не можешь себе представить и поверить, отец, насколько высока мутная волна антисемитизма. Вот один из примеров: мы получили заказ от городских газовых предприятий на обновление всего их оборудования, предложение наше было принято, договор уже несколько недель готов на подпись, и все еще не подписан. Настоящая причина? Наше еврейское имя на договоре. Отец, я возвращаюсь к своему предложению, не вижу иного выхода: надо ввести компаньона-христианина в руководство фабрики, чтобы мы могли иметь вход в организацию производителей германской стали. Без связи с этой организацией фабрика наша рухнет. Естественно и название фабрики надо изменить.

Гейнц зажигает сигарету, держит ее в подрагивающих губах.

– Хороший делец не поддается страху кризисов. Не верю тому, что правительство намеревается передать хозяйство страны кучке людей, – господин Леви сминает в горсть тигриную шкуру.

«Он не сдастся предложениям Гейнца», – думает Филипп, видя эти энергичные движения рук господина Леви, не зная, выгодно ли это ему, Филиппу, или нет.

– Гейнц, фабрики уже попадали в нелегкие кризисные ситуации. Таков ныне период – лживый и полный преткновений. Плохие дни сменяются хорошими, и снова обрушиваются на нас плохие дни. Антисемитизм – явление не новое. И если он сейчас усилился из-за трудностей и нужды, так он и исчезнет, так было и так будет, Гейнц. Времена не могут вернуться назад, в средневековье. Нет народа и государства, готовых погрузиться в засасывающую трясину глупости, И если да, то на короткий период. Народ успокоится, и трезвый подход победит эти глупые препятствия, созданные клоунами и эквилибристами. Нельзя в разгар кризиса делать какие-то выводы. Погоди, пока пройдет гнев.

«Бедный мой друг, – с великой жалостью смотрит Филипп на господина Леви, – сердце мое с ним, но больно, что его слова не имеют никакой связи с реальностью. Он верит в цивилизацию, но эта вера ни на чем не основана. Не понимает, что чудесами техники и науки могут воспользоваться и дикари, что современные варвары вовсе не нуждаются в густых лесах. Прав мой бедный друг Гейнц. Речь не о проходящем кризисе. Наш период испытывает последние содрогания. Как медведь под ножом. Час резни близок. И если есть еще борцы – Дон-Кихоты, выходящие в бой, сердце мое с ними, но я должен встать и предупредить его. Не к моей чести сидеть здесь и молчать. Но что пользы от моих слов? В каждом поколении возрождается Дон-Кихот в новом облике».

Филипп снова обращает свой взгляд к саду. Фрида повесила на веревки зимнюю одежду: пальто, шубы, костюмы, и ветер играет их рукавами, как крыльями. Сейчас Фрида выходит в сад в сопровождении служанки – собрать вещи до наступления темноты. Иоанна и Бумба бегут за ними. Бумба закутывается в отцовскую шубу, напяливает на голову его шапку, которая опускается до самого его веснушчатого носа. И так, вслепую, пускается в веселую пляску между деревьями, месит опавшие листья. Иоанна смеется, косички снова колышутся за ее спиной, бежит за Бумбой, стараясь его поймать, платье ее раздувается ветром. «Видел бы он девочку несколько часов назад», – продолжает Филипп немой разговор с господином Леви, – что бы он сказал? Малышка, воспитанная в тепличных условиях, получила урок от звереющей толпы. Страх Божий царит на улицах, и тот, кто выходит за двери своего дома, рискует быть избитым, получить душевную рану ни за что. Вчера – Саул, сегодня – Иоанна. А мои дети, которые должны в будущем увидеть свет этого мира?»

Нога Филиппа касается ножки стола, посуда на нем звякнула, и звук смолк в мгновение ока.

– Отец, – слышит Филипп голос Гейнца, – когда на улицах миллионы голодных жаждут куска хлеба и какого-либо прикрытия телу, и глаза их обращены к прошлому, на то, что у них было отобрано, тогда, отец, тогда наступает время эквилибристов, тогда особенно опасна глупость, выступающая под маской явления Мессии. И что ты выставишь против этого? Цивилизацией руководит класс бессильных людей, пугающихся любой грабительской силы. Раскрой глаза, отец, мы проигрываем страну. Я не хочу быть среди жертв хищника во время бури, а среди тех, кто выигрывает. Я не поставлю на карту будущее фабрики. Отец, – Гейнц решительно вскакивает с кресла, – не принципы и не мораль тут решат. Ваше время прошло. Семью надо хранить, отец, ибо ее существование в опасности. Если наше имущество будет потеряно, оно рассеется во все стороны. Не оставляют на волю судьбы отчий дом во имя ценностей, время которых прошло. Отец, я не остановлюсь ни перед какой ценой, способной спасти мою семью и мой дом. Нет передо мной ни добра, ни зла, ни возвышенного, ни низменного, лишь одно: сохранить семью. Я готов ко всему!

В воздухе повисло тяжкое молчание. Гейнц говорил напористо. Его отец сидел, погруженный в кресло, на висках его выступил пот. Медленным движением отер платком лоб и устремил на сына потрясенный взгляд.

В этом безмолвии дом продолжал жить своей жизнью: кукушка в передней прокуковала пять раз, Эсперанто подает голос, ноги стучат по ступенькам, и медленно нисходит вечер. Темнота накрывает площадь.

Филипп встает, и зажигает свет в кабинете. На неожиданно вспыхнувшую люстру господин Леви жмурит глаза, а Гейнц реагирует нервным движением руки.

«Не следует вмешиваться в этот разговор, – сдерживает себя Филипп, – жестокая правда вернет сердце сына отцу и сердце отца – сыну. Если заговорю, два противника объединятся против меня. И все же, может быть, поймут? Мне следует заговорить и убедить их не только для них самих, а во имя всех евреев Германии. Если эта аристократическая семья оставит Германию, это будет поучительным примером для остальных. Конечно же, я не смогу их убедить репатриироваться в Палестину. Ладно, это сейчас не столь важно. Пусть в любом случае покинут Германию, дадут знак предостережения еврейской общине страны, которая с фатальной покорностью движется к собственной гибели. Покинут…»

Филипп чувствует, как эти мысли овладевают каждым его нервом. Встает и приближается к Гейнцу, смотрит на него, готового упрямо противостоять отцу. Гейнц стоит, опустив плечи и грудь, смотрит на Филиппа, удивленно подняв брови. Филипп отступает, «нельзя начинать выяснение перед человеком с таким лицом. Он надсмехается на всем миром, а надо мной еще более, для него самое святое – семья. Как он видит эту борьбу во имя дома! Он восстал против главы семьи. Может, преуспеет? Может, семья сумеет устоять против этой бури и продолжит свое существование? Может, закрыв повязкой глаза, дом этот останется таким, как всегда? Затихнут осенние бури, пройдет зимнее оцепенение, и сад снова расцветет. Эдит выйдет мечтать к кустам цветущих белых роз. Будет прогуливаться по тропинкам, гордо держа свою прекрасную голову. Жизнь будет идти своим обычным путем…»

Сухой кашель господина Леви возвращает Филиппа к реальности кабинета. Господин Леви продолжает сидеть в кресле без движения, Гейнц стоит и смотрит на Филиппа своим тяжелым высокомерным взглядом. В сердце Филиппа пробуждается жалость к человеку, сидящему в кресле, и он обращается к Гейнцу насмешливым тоном.

– Что это вдруг ты решил передо мной превратить этот кабинет в поле сражения и выступить против своего отца, как тореадор на арене? Чувствуется, что нервы твои немного возбудились в связи с последними событиями. Но настоящий купец остерегается лишних слов. Я предлагаю отложить это выяснение на более позднее время, когда успокоятся и события и нервы, и можно будет спокойно и уравновешенно взвесить дела фабрики.

Господин Леви встал и оперся на край столика.

– Отец, прошу у тебя прощения. Филипп прав, нервы напряжены.

Слова Филиппа сильно зацепили Гейнца, но он понимал, что они справедливы. Он вспомнил слова отца о состоянии его здоровья, и внезапно испугался, ибо стало ясно, что победа достанется ему слишком легко…

– Отец, это была большая глупость начать такой далеко идущий спор. В конце концов, судьбу предприятия решаем не только мы вдвоем. Надо собрать на совет всех компаньонов, деда и дядьев. Если тебя устраивает это предложение, я немедленно разошлю им приглашения.

– Хорошее предложение, – соглашается господин Леви, – когда в последний раз собиралась семья по делам фабрики? Двадцать пять лет назад дед передал мне управление делом. С тех пор не было никакой нужды собраться. Жизнь шла нормальным чередом и удовлетворяла всех нас. Напиши им, Гейнц, действительно пришло время собраться. Это, кстати, даст мне возможность передать в твои руки официально бразды правления фабрикой. Пришли Фриду, Гейнц, я устал.

Гейнц склоняет голову и отец и сын расстаются с холодком.

– Ты стал нас редко посещать, – обращается господин Леви к Филиппу после ухода Гейнца, – и очень жаль. Ты же знаешь, насколько мне приятна беседа с тобой.

– У меня слишком сложные и запутанные дела в последние недели.

Филипп подходит к письменному столу и машинально листает черную книгу.

Господин Леви улыбается.

– Это я для Иоанны достал из ящика молитвенник. Девочка пришла ко мне с требованием взять ей учителя иврита. Твой маленький родственник пробудил в ней желание быть настоящей еврейкой.

– Мне кажется, что и без наставлений Саула она в эти дни начала обращать внимание на то, что она еврейка. Кстати, по делу моего маленького родственника, я приходил к вам раньше. Родители его в большой нужде. Нуждаются в гарантиях богатого человека, чтобы спасти свою лавку кошерного мяса. И я прошу вашей гарантии….

– Ну, конечно, – прерывает слова Филиппа господин Леви нетерпеливым движением руки, – подпишу гарантии. В ближайшие дни приходи, поговорим по душам. Завещание, Филипп… надо внести в него изменения.

– Уважаемый господин, постель готова.

Фрида стоит в кабинете, сложив руки на груди, и сердито смотрит на Филиппа, говоря: «Попрощайся и иди».

– Я позвоню вам в ближайшие дни, – прощается Филипп с господином Леви.

В передней распахиваются стеклянные двери, и садовник входит в дом.

– Добрый вечер, допоздна вы сегодня работали.

– Сами видите, доктор, и еще здесь работы непочатый край. Надо подготовить сад к зиме. Вчерашняя буря наломала дров, нанесла большой ущерб розам госпожи Эдит. Очень она опечалится, узнав про это.

– Ну, – успокаивает его Филипп, – розы придут в себя. Придет весна, и они снова покроются листвой, а потом, с приходом лета, принесут аромат. Разве не так?

– Боюсь, – вздыхает старик, – не расцветут они снова во всей своей красоте.

Кажется Филиппу, что старик, глаза которого блестят, явно на что-то намекает, похлопывает Филипп его дружески по плечу, и уходит, оставив старика в недоумении.

У открытого окна их комнаты стоят Иоанна и Бумба и смотрят, как зажигаются огни в виллах на площади.

– Иоанна, – говорит Бумба, – признайся сейчас, что ты лжешь мне, и ничего такого не было, и ты все это придумала.

– Все, что я тебе рассказала, истинная правда. Все это случилось со мной по дороге домой. И даже двое рабочих, которые пытались помочь графине утром, были в той толпе.

– Не может быть, – упирается Бумба, – так вообще люди не разговаривают.

– Факт!

– Если так, поклянись, но великой клятвой.

– Клянусь!

– Чем?

На миг задумывается Иоанна и тут же выпрямляется:

– Клянусь «вороньей принцессой», что все, рассказанное мною, правда.

Глава девятая

Под куполом неба, между разрывами белых туч, высветилось солнце. Осенний день дарил тепло жителям мегаполиса перед зимними холодами.

Взошел день, словно бы предназначенный для радости!

Отто стоит перед своим киоском и глубоко дышит. Он снял шапку и, широко раскрыв рот, буквально пьет большими глотками чистый воздух.

– Собака моя, Мина, любила такие дни! Поднимала морду к солнцу и постанывала от удовольствия. Как все женщины, обожала всякое баловство. Ушла собака, ушла несчастная душа из этого мира.

Отто разгоняет воробьев, совершающих утреннее купание в дождевой луже.

– Доброе утро, Отто.

По другую сторону переулка открываются ворота странноприимного Дома войска Христова. Длинной шеренгой выходят из них бездомные и нищие, просящие милостыню, которые в дни бури укрывались в этом доме на хлебах Дома. Они просачиваются переулками, огибают киоск и занимают места на скамье под липами.

– Доброе утро, Отто!

Безработные выходит их домов. Число их увеличилось за эти дни. Отто раскладывает перед ними газету «Красное знамя».

– Доброе утро, Отто!

Горбун Куно проходит мимо киоска, толкая тележку мелкого торговца, загруженную доверху цветными свитерами, и похож он на живую одинокую вешалку.

– Свитера! – выкрикивает горбун и исчезает в массе, толпящейся у киоска.

– Покупайте свитера! Хотя сейчас взошло солнце, но мир наш не оранжерея. Господа, тепло преходяще. Каждый первый покупатель выигрывает. Свитера, господа хорошие, первый сорт! Украшение любой физиономии. Даже твоей, господин. Дорогая, купи свитер к твоей лебединой шее. Берегите свою красоту! Кроме красоты, что есть у тебя в этом мире, господин? Свитера! Свитера!

– Уноси ноги отсюда, – бесятся безработные, – убирайся, Куно. Тарахтишь здесь, как несмазанное колесо.

Все их внимание обращено к газете. «Металлурги предъявили требования!» – заголовок большими буквами.

– Вероятнее всего, – говорит Отто, – грянет забастовка. Если не удовлетворят требования металлургов, забастовка обязательно грянет. В этом нет сомнения. И она распространится, я говорю вам, на всю страну. И кто сможет это предотвратить? И она свергнет эту власть глупцов.

– Забастовка металлургов. – Повторяют за Отто безработные. – Кто бы мог подумать? Забастовка в эти дни.

– Забастовка! – Горбун несет эту весьма важную весть в массы. Одно за другим в переулке распахиваются окна. Непричесанные женские головы выглядывают наружу. Беседа медленно перекидывается из окна в окно, захватывая весь переулок. Болтовня все более усиливается. По тротуару переулка прогуливается Пауле. Несмотря на ранний час, он наряжен в пух и прах – круглый блестящий котелок щеголя на голове, дорогая сигара в углу рта, цветной свитер, облегающий шею, и коричневые кожаные перчатки на руках.

– Поглядите на этого Пауле. Счастливчик этот субчик. Золотая рыбка, всегда плывущая поверх волн.

Эльза, вышедшая на улицу и стоящая у мясной лавки господина Гольдшмита, оглаживает Пауле умильным взглядом.

Он останавливается, одной рукой охватывая плечо, другой ударяя силой в оконное стекло еврейской лавки, так, что висящие сосиски в витрине начинают раскачиваться, как колокола, вопящие о помощи.

– Забастовка! – Орет горбун. – Слышали? Забастовка металлургов.

Головы мгновенно исчезают в окнах. Замолкла болтовня. Рев младенцев, которые были оставлены впопыхах, сильно возрастает. Двери перестукиваются. Женщины высыпают на улицу. Сообщение, как внезапный облом грома.

– Забастовка! Кто? Как? Когда?

Гул их голосов волной распространяется по руслу переулка, долетая до киоска Отто.

– Что так возбудило женщин до такого крика? – спрашивает долговязый Эгон Отто. – В чем дело?

– Дело? – кипит от злости Отто. – Какое может быть у них дело? Видел ли ты когда-нибудь женщин, дерущихся по делу? Ругаются они для удовольствия и больше ни для чего.

– Женщины, – ораторствует горбун в переулке, – грянула забастовка. Но вы ведь понимаете, женщины, если будут бастовать, накрылись заработки и работа, – и он кивает сторону безработных, – поэтому покупайте свитера, женщины! В краешек свитера вплетена конская подкова. Выйдет человек на улицу без подковы, мало у него шансов на заработки. Забастовка, женщины! Ветры засвистят сквозь прорехи залатанных штанов. Штаны исправить невозможно, но шею человек должен беречь в дни забастовки. Покупайте свитера, женщины! Свитера! И не забывайте подкову, конскую подкову.

– Где грянула забастовка? – прерывает Флора излияния горбуна. – Говори по делу.

– Не знаю, – признается горбун осевшим голосом, – болтают у киоска.

– Ага, болтают у киоска, – говорит уничижительно Флора, – слишком много болтовни в эти дни. Она поворачивается спиной к горбуну и возвращается к своим делам. Заботится о портрете жирной Берты на стекле забегаловки, отмывая ее мылом и щеткой, вытирает и доводит до блеска ее шею, ибо подростки переулка штрихами черной краски превратили огромную шею Берты в ведро, надписав на нем – «Дерьмо».

Да и женщины все разбежались. Только старуха, мать Эльзы, все еще торчит рядом с горбуном. Держит в руках большую кастрюлю, собираясь в столовую войска Христова, получить бесплатную еду.

– Конская подкова, – говорит как во сне старуха, – у тебя есть конская подкова? Давай, я куплю ее у тебя. Нет ничего лучшего для счастья. Укреплю ее на пороге. Только поставил подкову у входа в дом, и тотчас в нем поселяется счастье.

– Старуха, – горбун закипает от злости, – ничего ты не поняла, старуха, катись отсюда. В утренние часы не беседуют со стариками, от которых несет могилой. Это лишь приводит к беспорядкам.

Куно толкает свою тележку к скамье.

Под липами, что почти полностью облысели, собралась веселая гоп-компания – всякие типы, «пасущие воздух», бедняки, нищие, просящие милостыню и вообще неизвестно чем зарабатывающие на существование. Среди них – сапожник Шенке. Возвышает голос, и все слушают его с большим вниманием.

– Ах, – Шенке хлопает себя по бокам, – говорит мне моя полячка, Шенке, немедленно покинь дом, от тебя несет спиртным, и это может, не дай Бог, лишить меня жизни. Иди, проветрись на свежем воздухе. – Шенке прерывается на миг, печально чешет голову, как человек, которого одолевают нелегкие мысли, опять хлопает себя по бокам и, как проснувшийся, продолжает:

– Иду я к скамеечке святой семеечки. Вижу статуи святых, мокнущих у стен, и дождь льет им на головы, и меня охватывает какое-то напряжение. Вхожу я в один из углов, и чувствую, как толчок, прикосновение к плечу, говорю я вам, даже не толчок, а как удар молотом. И кто, вы думаете, стоит за моей спиной, кто? – Шенке хлопает по бедру соседа и с явным удовольствием облокачивается спиной о спинку скамьи, вытягивая перед собой ноги, и напряженный его взгляд окидывает лица всех слушателей.

– Кто? – нетерпеливо вопрошают они. – Кто?

– У кого рука подобна молоту? И нет второго такого? Отрастил себе длинные волосы, как у женщины. Ходит босым. Только подошвы прикреплены ремешками к его ногам. И глаза, которые прошли по мне, как колеса, распластывающие меня. Шенке, сказал я в душе своей, если ты потерян, так потерян абсолютно, Шенке, Святой из святых сошел к тебе со стен.

И Шенке словно бы потерял дар речи. На лице его испуг. Вокруг него посмеиваются бедняки. Их худые тела согреваются милостью солнца. От влажных опавших листьев возносится запах гнили.

– Свитера! – приносит свой шепот сюда горбун, переходя от человека к человеку и показывая свой цветной товар. Шенке набрался сил, и продолжает:

– Словно слышали его голос. Как гром колес по земле.

– Грязный еврей, – начал меня упрекать Святой, – ты вносишь скверну в святое место, темная душа твоя. Господи, прошу прощения, расширьте ноздри свои и убедитесь, что это не я виновник скверны. Для меня важна традиция, как для всех нас, временно живущих на земле, задержаться здесь по земным делам, но ты прав в своем споре со мной, Господи, от евреев пришел к нам этот негодный обычай, от евреев… «В этом все дело! – говорит он. – С утра я стою здесь, чтобы освободить от грехов преступников. А ты, свинья этакая, видишь, Германия катится в преисподнюю, оставили Иисуса и все святое. Ты должен, сын человеческий, искупить все грехи неверия, которые принес в этот священный угол. Налагаю на тебя обет – приходи в воскресенье на собрание. – Шенке достает из кармана маленькую брошюру, показывает ее всем и громко читает: «Союз по спасению германской души. Против масонов». Очищение христианской души свободной Германии. Евреям вход воспрещен».

Шенке возвращает брошюру в карман и оглядывает всех, окружающих его, взглядом человека, причастного к высшим тайнам, и возвышает голос:

– Так вот, я присоединяюсь! В воскресенье иду на собрание «Союза» спасать душу.

В молчание, воцарившееся после этих слов, падает голос горбуна.

– Забастовка должна грянуть! Великая забастовка!

– Забастовка! – мгновенно все покидают скамью, оставляя в одиночестве Шенке с его святыми во главе с главным Святым, и бегут к киоску Отто. Столпотворение там увеличивается с минуты на минуту, и сильнейший спор захватывает всех, входящих в круг этого столпотворения. Мгновенно разделяются и объединяются в два лагеря, один против другого, одни, отстаивающие праведность, другие, выражающие несогласие с ними ропотом, одни, поддерживающие криками Отто, другие – против него. Если эти – за пшеницу, те – за ячмень. Беспорядок этот грозит перейти в рукоприкладство. И всем этим дирижирует Отто, опираясь на стенку киоска.

– Дурачье! Гнездится ли хоть одна мысль в ваших затылках? – Отто размахивает газетой и громко вздыхает. – Нет! Я говорю вам, что нет. Мысли не плодятся в ваших мозгах. Побежите штрейкбрехерами на фабрики вместо забастовщиков за жалкие гроши милостыни. Крохи рассыплют перед вами и тут же распахнут ваши голодные рты. Не ошибитесь в своих иллюзиях, никто не нарушит забастовку!

– Кто говорит это, ты?

Голос Пауле, стоящего в стороне, и прислонившегося к фонарному столбу, проносится над головами. Дорогая сигара в его пальцах, рука его сплетена с рукой Эльзы. – Кто ты, вообще? Кто ты такой, что лишаешь нас права делать то, что нам надлежит делать? Ты что, няня, предписываешь, как нам жить, заворачиваешь нас в красные пеленки?

Громкий хохот. Пауле вернул всем хорошее настроение. Победный хохот. И Отто тоже смеется. Отложил газету, сложил руки, выпрямился, поднял голову, и смеется. Смех его побеждает смех всех остальных, убивает их смех один за другим, и они недоуменно замолкают. Что случилось с Отто, он что, сошел с ума? Стоит против всех и смеется.

– Дебилы! Отсталые! – Отто держится за живот, охрип, тяжело дышит, отдуваясь от смеха. – Поглядите, у них есть право делать! Право! Вы уже попробовали вкус пролетарских кулаков? Гарантирую тебе, Пауле, вкусишь кулаки рабочих, небо покраснеет в твоих глазах. Глупость цветет здесь, как сирень весной. Ты насмехаешься надо мной, Пауле. Уясни происходящее дряблым своим мозгом! Если грянет забастовка, это будет не простая забастовка. Это будет бой. И вы, годами кишащие на улицах, как пресмыкающиеся, несущие скверну, будете изо всех сил бороться за свое существование.

– Оставь нас со своей политикой. Красные, коричневые, и эти и те, якобы стремящиеся к великим делам, на деле корыстолюбивы, и селедку на наши столы не обеспечат ни те, и ни эти.

– Ни те и ни эти, ибо, придя к власти, нижние становятся верхними, верхние – нижними, а мы всегда остаемся на самом дне преисподней.

– Битва? – вопрошает чей-то голос, сопровождаемый громким зевком. – Какое мы имеем отношение к твоей битве, Отто. Мы падем, а эти разжиреют на нашей крови. И ничего хлебного нам не предвидится. Работа?

– В бой! – вопят женщины. Собрались большой группой у киоска. Волосы их причесаны наспех, на ногах комнатные туфли. – Кто будет кормить наших детей, ты об этом подумал, Отто?

– Без эмоций, люди. Только, не дай Бог, не волноваться. – Горбун проскальзывает между спорящими сторонами. – Забастовка еще не началась. Люди, покупайте свитера, люди. Свитер будет вам полезен в любой ситуации, грянет ли забастовка или не грянет. Помните, друзья мои, цветок прячется под снегом, и ему тепло. Ну, а ты, господин, как согреешься под снегом? Покупай свитер, и он согреет тебя.

– Бой? – кричит Шенке. – Какое нам дело до этого боя? Спасайте ваши души. – И он достает из кармана пальто брошюру. – Германия несется в бездну. Души чернее черного. Тьма и смерть царят в германских душах. Вот, где зарыта собака.

– Собака! – Отто выпрямляется и, без колебаний, обращает взгляд на место, где нашел Мину убитой, хочет что-то сказать, и не может раскрыть рта. Приходит в себя, оглядывается, ощущает ненавистные взгляды со всех сторон, с удивлением смотрит на солнечные лучи, поигрывающие на стеклянных банках в киоске.

– Рот фронт, Отто!

Лошадиный цокот сдерживает на миг пыль человеческую, бурно вздымающуюся вокруг Отто. Бич свистит в воздухе. Огромная грузовая телега, загруженная бочками с пивом, останавливается перед киоском. Ржут большие широкогрудые битюги. На облучке сидит возница, один из развозящих пиво компании «Шултхейм». Волосы возницы растрепаны, щеки раскраснелись от осеннего ветра.

Он размахивает бичом, радуясь встрече.

– Рот фронт, Отто!

Ватага безработных отшатывается, отступает, как прах перед лихо свистящим горным ветром.

– Рот фронт, Хуго! – кричит в ответ Отто. – Металлурги предъявили требования, слышал?

– Тем более! – радуется Хуго, и бич его весело пляшет. – Мы еще организуем им достойный торжественный прием.

– Конечно же, организуем, – соглашается Отто, – красное знамя еще будет развеваться над Берлином.

– Еще как! Несомненно, будет, – отвечает возница и дергает вожжи, – Рот фронт, Отто.

– И над вашими головами будет развеваться красное знамя, – возвращается Отто к стоящим у киоска, – вопреки вашему гневу и вашей неприязни вы удостоитесь видеть красное знамя над вашими головами.

Пауле внезапно исчез. Эльза, у столба, умирает от смеха, словно посвящена в тайну, известную только ей.

– Полиция! – раздается крик. В мгновение ока все рассыпаются и исчезают, как будто здесь никого и не было. Полицейский грузовик приближается с большой скоростью. Полицейские держат нагайки наготове. Стальные шлемы приталены ремешками к их головам. Один Отто остался у киоска и принимает «гостей» с улыбкой на губах.

– Тут был политический митинг! – явно с вызовом раздается твердый голос.

– Упаси Боже, господин полицейский, вы что, еще не знаете, что политические собрания запрещены по закону. Отто поучает полицейского, как учитель ученика, затем спокойно и уверенно поворачивается к нему спиной. Полицейские смущены. Нагайки их обращены к пустому переулку и в спину Отто. Беспомощный офицер уезжает со своими подчиненными. Из-за киоска выходит долговязый Эгон.

– Что они от тебя хотели, Отто? Что происходит?

– Не нервируй меня, Эгон. Говорю тебе, ты длинный, как столб, но глуп, как бревно, хотя рядом с ними ты – щепка.

Отто входит в киоск, цедя сквозь зубы: «Это Пауле вызвал против меня полицию. Сволочь, ах, какая сволочь!»

Из киоска смотрит Отто вслед удаляющимся полицейским, пока машина их не исчезает из глаз. Горбун возвращается, останавливается на углу перекрестка и снова начинает расхваливать свой товар. Мать Эльзы возвращается из бесплатной столовой войска Христова, шаги ее осторожны: боится выплеснуть из кастрюли драгоценную пищу. В переулке плачет младенец. Женщины ругаются, осыпая друг друга проклятьями, проститутки прогуливаются в одну и другую сторону. У входа в мясную лавку стоит госпожа Гольдшмит. Евреи еще не являлись за покупками. Саула не видно.

«Ребенок болен», – размышляет Отто, откладывает газету, глаза его рыщут по сторонам в надежде зацепиться за что-либо стоящее, и ничего не находят. В этот момент выходит из дома доктор Ласкер, скашивает глаза в сторону Отто, прижимается к стене, пытаясь ускользнуть с глаз своего друга.

Несколько быстрых шагов, и Отто рядом с доктором.

– Слышали, доктор?

– Ничего не слышал, Отто, ничего. Я очень занят, Отто.

Филипп легко касается плеча Отто, быстро сходит с тротуара, и, рискуя жизнью, продвигается между гудящими клаксонами автомобилями и несущимися трамваями. Он просто убегает от своего друга, и Отто стоит на тротуаре, качая головой в полном недоумении.

Филипп движется к зданию еврейской общины. Дорога недалека, и сейчас, удачно оторвавшись от Отто, можно замедлить шаг. «День явно расположен для радостей и приятного времяпровождения». Филипп глубоко вдыхает утреннюю свежесть и улыбается про себя. Две молодые женщины проходят мимо, возвращая улыбку этому симпатичному господину. Филипп сжимает портфель подмышкой, глотая чистый осенний воздух, как жизненное зелье. Вчера он вернулся из неприятной поездки. Трудным было посещение небольшого романтического прусского городка. Суд завершился именно так, как он полагал. На скамье подсудимых сидели вожди хулиганов, устроивших беспорядки, сынки зажиточных крестьянских семей. Оправдывались, что действовали «под влиянием алкоголя». Евреи выиграли суд, а хулиганы удостоились широкой поддержки горожан. Первые покинули зал суда, получив защиту закона, вторые – поддержку общественности. Каждый получил свое. Филипп в сопровождении уважаемых членов общины шел к сожженной синагоге, хотя евреи упрашивали его этого не делать. Это был базарный день, и они торопились к своим делам. Шли они по кривым узким улицам. Крестьянские телеги гремели колесами по шоссе, везя скотину на убой. Телята и свиньи визжали, пытаясь вырваться из пут, и слюна текла из их пастей. Все улицы были заполнены их визгом, ревом, мычанием, режущим слух Филиппа, как режут стальной обод колеса. Он смотрел на кулаки крестьян, натягивающих вожжи, видел искры ненависти в их темных глазах.

– Народ подстрекают, – сказал Филипп сопровождающим его евреям, – вы живете маленькой общиной, лишенной всякой защиты, среди ненавидящих вас.

– Муниципалитет стоит за нас. Закон и порядок нас защищают.

– Закон и порядок, – с горечью рассмеялся Филипп, – придет день, и этот закон даст в руки погромщиков палки. Ваша жизнь здесь в опасности Вы даже не взвешиваете возможность покинуть этот городок.

Смотрели на него с удивлением, пропуская его слова мимо ушей.

Дошли до большого магазина одежды, принадлежащего еврею. У витрины толпились крестьяне со своими женами, которые доставали из глубоких карманов своих кофт кошельки и считали гроши заскорузлыми пальцами, нажимая большим пальцем на каждый грош, словно убеждая себя: «Он еще мой!»

Сжимая губы, вели про себя счет, громко пререкались муж и жена по поводу покупки платья, юбки, чулок, рукавичек для младенца. В конце концов, приходили к согласию, завершая его общим проклятием еврею, лопающемуся от богатства да еще завышающему цены. Филипп зашел с сопровождающими его евреями в магазин, выпрямил спину, проходя мимо крестьян уверенным шагом. Обратил внимание, что хозяин магазина почти заискивал перед крестьянами, но никто из них с ним даже не поздоровался. Филипп постоял несколько минут в магазине. Тонкое стекло отделяло его от злых лиц снаружи. Видел сквозь стекло повозки со скотом, и проклятия крестьян смешались в его слухе с ревом и мычанием скотины. Хотел продолжить свою проповедь, но хозяин магазина был загружен заботами и не прислушался к его словам. Несмотря на то, что в магазине почти не было покупателей, он суетился между полками и прилавками, давал указания продавцам, занимался кассиром, пригласил уважаемого адвоката в свой дом, к жене, отобедать с ними. Филипп расстался с ним и направился на вокзал.

* * *

Вечером того же дня он поехал к Белле – рассказать ей о том, что с ним произошло в городке: должна она, в конце концов понять, что не сможет он сегодня-завтра покинуть Германию. Евреи здесь как наивные дети, беспомощные перед ужасными погромами в будущем. И он, адвокат, доктор Филипп Ласкер, обязан видеть и раскрывать всю страшную правду во всей ее полноте и значении. Его долг – оставаться на месте, быть бдительным. Белла обязана быть рядом, принять на себя эту новую важную роль.

В доме Движения дверь ему открыл Джульетта. Беллы нет. Взяла двухнедельный отпуск. «Вернется через две недели», сказал Джульетта, словно вкладывая в эти слова особый смысл. Странно смотрел на Филиппа, который чувствовал, что отпуск Беллы не дает покоя этому парню. Филипп поехал к ее родителям. Он не встречался с ее семьей с тех пор, как поселился в еврейском квартале. Беллы не было дома. Госпожа Коэн уважительно приняла его, еще бы, доктор Ласкер! Имя это славилось в еврейской среде. Но какие у него дела с Беллой? А-а! Сионистское движение! Да, девочка весьма активна в этих делах. Но забывает обо всем мире во всей его полноте. Много горя причиняет она родителям, ей и мужу. Ведь она у них единственная. Кто, как ни доктор, знает, с каким трудом мы растили ее на еврейской улице, и вот, когда положение их улучшилось, и все лучшее ей доступно, она исчезает из дому. Теперь вернулась. Видели бы вы ее, доктор. Сердце разрывается. Кожа и кости. Лицо бледное. Слепому видно, что девочка больна. Они – она и муж – могут вызвать самого лучшего врача. Но девочка не хочет. Пришла на две недели и хочет вернуться в дом Движения. Пришла лишь немного отдохнуть. Но на этот раз они с мужем решили, что этого не будет. Следует прекратить это безумие, в конце концов, она уже не ребенок. Со здоровьем не шутят. Может, доктор им сможет помочь? Все его хвалят. Может, займется ею? Ведь он тоже активно занимается сионистскими делами, и все же живет и общественной жизнью.

– Может ли госпожа Коэн сказать, где Белла? – Филипп забыл все правила уважительного поведения, пытаясь прервать поток речи этой женщины.

Госпожа Коэн не знала, где Белла. Она ведь никогда ничего им не говорит.

– Может, госпожа Коэн любезно согласится передать Белле, чтобы она завтра пришла в мой офис. У меня к ней срочное дело. Пусть хотя бы позвонит. Дело действительно срочное.

Филипп спустился по ступенькам на улицу, голова у него кружилась. Долго крутился у входа в дом, в надежде, что Белла вот-вот вернется. «Именно такой я люблю Беллу, какой ее изобразила госпожа Коэн: упряма, преданна идее всей душой. Сегодня придет в офис. Может, уже ждет меня там». Филипп начинает торопиться, но останавливается. «Я должен принести Белле подарок. Что бы она пожелала сейчас? » Он входит в цветочный магазин. В магазине много хризантем, больших, цельных, зрелых, как роскошные, довольные собой женщины.

– Госпожа, – обращается Филипп к продавщице, – эти хризантемы мне не подходят, понимаете ли… я…Прошу цветы для молодой невесты… Нечто мягкое, нежное…

– Вот, господин, прямо из оранжереи, – продавщица с гордостью указывает на узкую высокую вазу: белые в своей чистоте розы стыдливо выглядывают из только раскрывшихся почек.

Филипп тотчас покупает эти розы, возвращается на улицу, прислоняется к стене дома, смотрит на розы. «Что мне с ними делать – думает он с каким-то отчаянием. – Я ведь не могу с ними появиться в общине. И кто знает, придет ли Белла сегодня?» Филипп вздыхает, открывает портфель, и прячет в него цветы.

* * *

В это же время Белла стоит перед огромным зданием с роскошным фасадом, на Липовой аллее – Унтер Ден Линден – главной улице мегаполиса, и смотрит на вывеску у входа: Доктор Блум, глазной врач. Часы приема… Белла читает и возвращается, и вновь читает, не в силах вникнуть в их смысл. Доктор Блум… Наберется ли она смелости войти к нему. Время раннее. Доктор, верно, сейчас завтракает, и неприлично ему мешать… Откуда эти колебания? Надо подняться к нему, и не медля. Нет у меня выбора. С чего начну. Что скажу ему…

– Вы что-то потеряли? – открывает окошко женщина-консьержка, вперив в Беллу по-жабьи выпяченные глаза. – Чего тебе здесь стоять? Если ждешь своего любимого, найди себе более подходящее место.

– Какое вам дело, где я с ним назначила встречу. Ты тротуар не охраняешь!

«Эта ведьма забрала у меня остаток смелости». Белла оставляет место наблюдения и начинает прогуливаться по аллее. «Еще рано. Через час поднимусь к доктору Блуму, и будь что будет! Такой прекрасный сегодня день, словно создан специально для радости».

Белла останавливается. Аллея дышит радостью. Стекла домов сверкают, дети идут в школу в сопровождении воспитательниц. Шоссе лихорадит от потока движущихся автомобилей, люди идут, улыбающиеся и довольные. Дует легкий ветерок. Белла ощущает тепло солнечных лучей.

«День создан для радости! Если бы я могла сейчас поехать к Филиппу, уехать с ним в долгое путешествие. Куда? Подальше отсюда. На то озеро… Нет, нет. Только не на то озеро!»

– Госпожа, какие у вас планы в такой прекрасный день? Быть может, вы свободны?

Молодой мужчина с тонкими усиками снимает перед нею шляпу. Она поворачивается к нему спиной, ускоряет шаги, и вот уже снова у здания и вывески.

Высокая светловолосая женщина выходит из дома, держа за руку мальчика лет десяти. «Быть может, это жена доктора Блума? Что-то я сегодня совсем сошла с рельс. Филипп же мне сказал, что доктор развелся с женой десять лет назад. Сейчас же поднимусь».

Вчера Белла решила обратиться к доктору Блуму. Вчера она оставила дом сионистского Движения и вернулась в родительский дом. Просьба ее об отпуске вызвала недовольство, подозрение, разочарование в среде товарищей. Беседа была трудной.

– Отпуск? В эти дни, когда Движение в таком напряжении. Все в тревоге – от молодых до старых. Отпуск? Почему? Объясни хотя бы, почему?

– Поверьте, – почти взмолилась она, – дело сложное. Я должна что-то выяснить для себя.

– Чувствую, что ты нас покидаешь.

– Нет! – восстала против этих слов. – Я клянусь вам. Нет и нет! Движение я не оставлю.

– Чепуха! – сказал Джульетта. – Кто может подумать, что она нас оставит? Просит, чтобы мы ей поверили, и мы поверим.

– Не дай черной меланхолии овладеть тобой, – сказал он ей назавтра, провожая к родительскому дому, – вчерашнюю беседу выбрось из головы. Разреши нести твой чемодан.

– Сама понесу. Не нуждаюсь в излишней вежливости.

– Не хочешь – не надо, – идя рядом, Джульетта начал долгий рассказ о том, что приключилось с ним в одной из городских школ. Белла слушала его рассеянно, слова доходили до нее издалека. Джульетта чувствовал, что она его не слушает.

– Идешь рядом со мной, как будто наступил твой последний час. Это очень сердит меня.

Тем временем пришли к дому родителей Беллы. Стояли у входа, и Джульетта сказал:

– Белла, через две недели. Дата записана на доске. Будь точной, Белла. Я могу забыть, потому что занят и весь на нервах. Как явствует из моего рассказа, не так-то просто организовать детский батальон.

– Знаю, – прервала она свое молчание, – это не так просто.

И нельзя было понять, что она имела в виду. Глаза ее смотрели вдаль.

– Крепись и будь мужественным, Джульетта, привет.

– Крепись и будь мужественной, Белла. Ровно через две недели.

В тот же день, в послеобеденные часы, Белла шаталась по улицам. В конце концов, оказалась в приемной врача-гинеколога в одном из рабочих кварталов. Женщина-врач в рабочем квартале, надеялась Белла, поймет мое смятение. Врачиха была решительной женщиной. Поверх холодных очков хмурым взглядом окинула Беллу. Входя в белую комнату с множеством сверкающих металлических инструментов, чувствовала себя Белла, как солдат, действующий по приказу командира.

– Что у вас?

Белла начала что-то мямлить, но не успела высказать свою просьбу, как услышала:

– Ложитесь там, на кресло. Для проверки.

Кресло было покрыто холодной клеенкой. Дрожь прошла по телу.

– Все в порядке. Конец второго месяца. Одевайтесь, – приказала врачиха.

Белла приготовилась говорить, но врачиха повернулась к ней спиной, погрузилась в свои записи. Белла открыла рот, но не вымолвила ни слова. Врачиха повернулась к ней, встала со своего места, решительно взяла за руку и открыла перед нею дверь.

Попытаться пойти к другому врачу Белла не решилась, и продолжала шататься по улицам в отчаянном состоянии. Поняла, что без чьей-то помощи она не сможет сделать задуманное. Рылась в воспоминаниях и не могла отыскать человека, к которому можно обратиться в тяжелую минуту. Филипп! – Он обязан мне помочь. Нет, нет! Только не Филипп!

В конце концов, вернулась домой. Мать оглушила ее потоком слов, но она лишь обратила внимание на то, что был здесь Филипп. Он вернулся в Берлин. Он искал ее. Филипп сам решил, надо кончать.

«Что мне делать? К кому обратиться?» Белла ворочалась в постели с боку на бок, не в силах уснуть. Что я буду делать? Чувствовала телом холод клеенки, видела холодную руку в резиновой перчатке, равнодушно сверкающие очки, решительный жест врачихи. И вдруг во внезапном озарении встал перед нею облик доктора Блума. Как это она его сразу не вспомнила? Как это обошла его вниманием? Не могла больше лежать в постели, подбежала к окну. В небо взошла огромная луна.

* * *

Белла медленно поднимается по ступенькам.

Доктора Блума она увидела на собрании сионистского Движения. Как один из его активистов, он постоянно сидел в президиуме. Ничто в докторе не привлекало ее внимания. Выглядел он скромно, даже застенчиво, среднего роста, лет пятидесяти, абсолютно седой, до самых густых бровей, нависающих тенью над темными тяжелыми глазами. Глубокие морщины разрезали щеки от носа до уголков рта. И только слабая ироническая улыбка не сходила с его губ, что, казалось, говоря, доктор посмеивается даже над собственными словами. Филипп был связан с доктором глубокой дружбой. Однажды он рассказал о его жизни Белле. С того дня Белла прониклась к нему большим уважением.

– Ты пойми, – сказал ей Филипп, – мой друг доктор Блум – человек богатый, известнейший специалист в своей области, из семьи ассимилированных уважаемых банкиров. И, несмотря на это, пришел в сионистское движение, пройдя долгий жизненный путь, полный трудностей и страданий, но во всех катастрофах всегда сохранял благородство души и чистоту рук.

Белла перепрыгивает через две ступеньки, торопясь нажать на кнопку звонка, прежде чем одумается. Громкий звук звонка пугает Беллу. «Сейчас откроется дверь и уже не будет хода назад. А человек чужд мне, чужд…» Сестра милосердия открывает дверь.

– Госпожа, прием еще не начался. Хотите подождать, пожалуйста.

– Нет, у меня личное дело к доктору Блуму. Спросите, будьте любезны, сможет ли он принять меня. Доктор Блум со мной незнаком.

Белла стоит посреди комнаты, боясь присесть. И здесь этот густой запах плесени и старости. Тяжелые бархатные портьеры спущены до половины окон, затемняя дневной свет. В комнате стоит сумрак, большая хрустальная люстра посверкивает холодным пламенем, и вокруг полно темной тяжелой мебели. Много картин на стенах и столах, разбросанная фарфоровая посуда кажется заброшенной, фотографии людей и животных, высокие вазы без цветов. Высокие напольные часы отзванивают время: половина девятого утра. Хриплый этот звук, как постанывание, подчеркивает абсолютное отсутствие чего-то живого в комнате, что еще больше наводит ужас на Беллу.

«Если он сейчас войдет, я не смогу даже рта раскрыть, чтобы с ним поздороваться».

– Пожалуйста? – Доктор Блум стоит перед ней. Весь седой, и взгляд у него тяжелый.

– Доброе утро, доктор Блум. Извините меня за то, что ворвалась к вам, не предупредив заранее. Вы не знаете меня. Зовут меня Белла Коэн. Я много раз встречала вас на собраниях сионистского движения. Я член молодежного халуцианского движения.

Белла изо всех сил пытается сдержать волнение, но это ей не удается, слова произносит испуганно, лицо покраснело, потирает руки. Доктор Блум чувствует ее волнение:

– Я полагаю, что вы пришли по определенному делу. Садитесь, поговорим.

Доктор Блум поднимает портьеры, и блики мягкого дневного света оживляют хмурый облик комнаты.

– Итак, ваше имя?

– Белла, Белла Коэн.

– Вы ученица?

– Нет, доктор Блум, я окончила школу. Я работаю в сионистском Движении и в общине, – Белла закусывает язык буквально в последнюю секунду: еще миг, открыла бы доктору, что она секретарша Филиппа.

– Если так, вы пришли ко мне по делам Движения.

– Нет, доктор Блум, я пришла к вам по личному делу. Простите меня, что я беспокою по такому делу, но у меня не было выхода.

– Может, выпьете что-нибудь, Белла?

Голос доктора Блума по-отечески мягок. Лицо Беллы выглядит несчастным.

– Нет, нет, доктор Блум, тысяча благодарностей. Мне надо с вами поговорить. Я не хочу забрать у вас много времени. Мне просто немного трудно говорить.

– Я врач, Белла, привычен к людям. Если вы решили ко мне прийти, я готов вас выслушать. Говорите просто и абсолютно открыто, Белла.

– Доктор Блум, причина… вопрос здоровья привел меня к вам. Я плохо себя чувствую, доктор Блум. Я беременна…Доктор Блум, я не могу дальше нести беременность.

Воцарилось молчание. Стук часов придавал ритм этому молчанию. «Сколько еще времени позволит мне доктор здесь сидеть?»

И вновь перед ее глазами мелькнул решительный жест врачихи. Она спрятала руки в складках юбки, взглянула в глаза доктора и встретила подозрительный взгляд.

Доктор Блум изучает девушку, ее стыдливое лицо, тонкое и бледное от волнения. Нет, это не лицо легкомысленной избалованной девушки. В любом случае, следует вникнуть в суть дела.

– Почему вы пришли именно ко мне, Белла? Вы ведь знаете, что я глазной врач.

– Я пришла к вам не потому, что вы врач. Я искала человека, который меня поймет. Я просто абсолютно одинока в своем положении. О вас я много слышала. Доктор…и вы к тому же сионист.

– Я прошу вас, детка, – доктор резко прерывает ее, – причем тут сионизм? Объясните, пожалуйста, что вас привело ко мне.

– Доктор Блум, это именно связано одно с другим, – Белла упрямо стоит на своем.

– Ладно, положим, сионизм. Я понимаю. Случай огорчительный. Вы должны знать, я не из тех, кто с легкостью относится к этим делам. В молодежных движениях достаточно опрометчивы в этой области…

– Неправда, доктор, это совсем не так! – обвинение, брошенное в адрес молодежного движения, рушит всю сдержанность. Глаза ее сверкают, лицо напрягается. – Доктор Блум, разрешите вам объяснить, что в нашем Движении…

– Оставьте, Белла, я вовсе не собирался вас оскорбить. О Движении поговорим в другой раз, – воинственный дух, внезапно пробудившийся в стыдливой девушке, несколько смешит доктора, – но положение ваше, Белла, слишком серьезное.

– Доктор Блум, только не думайте, что я была легкомысленной. И, пожалуйста, не подозревайте мое Движение в опрометчивости. Мое положение я даже скрывала от моих товарищей. Они бы меня поняли, несомненно, поняли бы и помогли.

– Если так, детка, что ты собираешься делать? Твой друг предложил тебе выйти за него замуж?

– Да, доктор, мой друг предложил мне выйти за него замуж? Но я не могу это сделать.

– М-м-м…

– У нас серьезные разногласия во мнениях.

– Разногласия во мнениях?

– Да, доктор. Друг мой – человек хороший, порядочный. Не подозревайте его ни в чем, упаси Боже, но пути наши расходятся. Я выбрала путь халуца и хочу жить в стране Израиля. И друг мой тоже сионист, но он никогда не репатриируется в Израиль. Для него сионизм это мировоззрение, идея…

Доктор Блум выпрямился в кресле.

– Белла, вам самой ясно, что вы просите от меня? Закон государства не наказывает за такие дела, но ведь существует еще нравственный закон…Вы – женщина молодая, и подвергаете риску ваше здоровье. У вас есть родители?

– Есть, доктор Блум, но они ничего не знают о моем положении.

– Почему, Белла? Может, было бы лучше им рассказать? Вы что, боитесь их?

– Нет, доктор Блум, я их не боюсь. Я единственная дочка, и они, конечно, помогли бы мне. Но и к ним я не могу обратиться. Нет у меня с ними общего языка. Они ненавидят Движение, и если я расскажу им о моем положении, они сделают все для меня, но тут же разнесут это всем, не упоминая моего имени, и нанесут большой ущерб моему Движению.

– Значит, Белла, ваше Движение является причиной того, что вы не хотите обратиться к родителям.

– Это достаточная причина, доктор Блум.

– И если вам скажу, что без согласия ваших родителей я не смогу вам помочь, вы тоже к ним не обратитесь?

– И тогда не обращусь. Не сделаю ничего такого, что может повредить моему Движению.

– Господи, Боже мой! Да оставьте ваше Движение, Белла. Я не смогу взять на себя такую серьезную ответственность без согласия ваших родителей.

Белла встала с кресла, и лицо ее стало совсем белым.

– Доктор Блум, я поняла, что мне следует уйти, что…

Голос ее прервался, две тяжелые слезы скатились по ее щекам.

– Ну, ну, Белла… – врач подошел к ней и повел ее обратно к креслу.

– Садитесь, в любом случае продолжим разговор.

Белла осторожно садится, ищет платок, вытирает слезы.

– Белла, вы сказали, что ваш друг предлагает вам замужество. Я правильно понял?

– Да, доктор, он предлагает.

– Детка, постарайтесь выслушать меня несколько минут и оставьте в стороне мысли о сионизме и его осуществлении. Молодым людям очень нравится обнять весь мир. Вера и жизненный путь – великие вещи. Не отрицаю, и все же, детка, простое счастье, насущно необходимое и для чести и для радости, не находится далеко. Оно в создании совместной жизни с любимым человеком. Нехорошо терять такое счастье, Белла.

– Доктор Блум… – Белла с печалью смотрит на врача, сердце которого наполняется горячим чувством жалости перед бледным страдающим лицом девушки, – доктор Блум, были дни, когда любовь для меня была священней всего. Тяжело терять любимого человека, но еще более сильную боль приносит любовь, когда теряешь веру в того, кого любишь. Доктор Блум, серьезные разногласия во мнениях могут поставить преграду между любящими людьми.

Белла втягивает голову в плечи, и на лице ее выражение человека, ожидающего приговора. Но доктор в этот момент не думает о ней. В черных его глазах смятение, исчезла насмешливость и ирония. И эта бледная девушка тоже исчезла с глаз. Там, из кресла, напротив, смотрят на него серые тяжелые глаза банкира Блума, покойного его отца. И они покоятся на лице сына с большой печалью, как глаза этой маленькой девушки: «Эдуард, не женись на христианке, между вами духовная пропасть, Эдуард, как бездна между людьми, и даже любовь не излечит от этой болезни». И снова меняется голос отца на голос жены доктора: «Ты совсем другим вернулся с войны. Не желаю знать твоих новых друзей и новых обычаев, которые ты принес оттуда, я не могу к ним привыкнуть. Выбор за тобой, или твои странные обычаи и поведение, или я». И он дал ей уйти. Она взяла с собой сына, и с тех пор он их не видел. Сын не желает с ним встречаться. Десять лет прошло с тех пор. Сегодня сын в возрасте этой девушки, сидящей в кресле…Маленькая несчастная дочка, по сути, сирота, ибо родители не понимают ее устремлений и мыслей. Девушка разумная, развитая. То, что я познал уже в зрелом возрасте, она познала в свои юные годы: есть духовная разница между любящими сердцами. Маленькая девушка, если бы я мог рассказать тебе о событиях моей жизни…

– Доктор Блум.

– Да, Белла. Дело трудное. Я займусь вашей просьбой. Позвоните мне после полудня.

– Доктор Блум, разрешите попросить вас еще об одном. Пожалуйста, сохраните мою тайну. Если она откроется, это принесет вред моему Движению.

– Упаси Боже! – улыбается доктор Блум. – Снова Движение. Оно, что главная ваша забота? Ну, детка, будьте спокойны. Кроме меня и врача, который вами займется, никто ничего не узнает.

Часы хрипло стонут.

Белла встает с места.

– Я отняла у вас слишком много времени, извините меня, доктор.

– Что вы? Я рад, что пришли ко мне, детка, – улыбается доктор, беря в ладони ее руку и глядя на нее своим тяжелым взглядом, – будьте спокойны.

– Доктор Блум, я благодарю вас, я так вас благодарю.

Маленькая рука Беллы трепещет в ладонях доктора Блума. Она торопится уйти, боясь, что ее одолеет волнение, и она расплачется в присутствии врача. Доктор Блум остается в комнате. Входит сестра милосердия: больные ждут в приемной.

– Сейчас приду, – рассеянно говорит доктор и вместо того, чтобы выйти к больным, открывает обе створки окна, высовывает голову на шумящую под ним улицу, чувствуя, что миновали пасмурные дни, и солнце сияет во всю силу. Кажется ему, все прохожие улыбаются, все глаза полны радости, каждый шаг – танцующий. Удивительный чудный день. Слышен марширующий шаг. Строй солдат проходит по улице – сменить почетный караул у могилы Неизвестного солдата, находящейся недалеко от здания, в котором проживает доктор. Он провожает взглядом начищенные до блеска сапоги, поднимающиеся по команде, как пружины, приводимые в действие механизмом. Лицо доктора становится хмурым. С детства раздражал его этот безжизненный автоматизм, когда отец поднимал его на подоконник – смотреть на это представление. На улице тогда били в барабаны, трубили в трубы, раздавались команды, и, громко печатая шаг, проходили батальоны кайзера. «Ты, Эдуард, – сказал ему отец, – когда вырастешь, удостоишься чести быть прусским офицером». Так, пустыми мечтами началась молодая жизнь, по следам которых пришли другие пустые мечты. В каждом возрасте свои мечты, до тех пор, пока те же самые сапоги громким маршем через города и села Польши, растоптали и разрушили все мечты. С тех пор он пугался, слыша в своей квартире звук марширующих шагов.

С тяжкими воспоминаниями следит он за солдатами. Неожиданно замечает на тротуаре маленькую черноволосую девушку среди потока прохожих, ожидающую, пока пройдет строй солдат. С руками в карманах кофты стоит она с головой, обнаженной солнцу, и лицо ее спокойно. С высоты окна чувствует доктор особую приязнь к этой маленькой девушке, имени которой час назад не знал вообще, и которая ворвалась в его болезненное одиночество. После многих лет дано ему снова – быть сообщником человеческой судьбы.

«Маленькая дочь», – бормочет доктор и провожает взглядом переходящую шоссе Беллу, пока она не исчезает в Бранденбургских воротах. Он усмехается, глядя на статую Победы, возвышающуюся над воротами.

«Маленькая дочь. Неожиданно появилась маленькая дочь».

Сердце его расположено к ней.

* * *

На улице Белла постепенно успокоилась, растворилась в широком потоке гуляющих, громко восхищающихся прекрасным днем. «Чудесный человек этот доктор Блум, чудесный!»

Она вошла в писчебумажный магазин купить бумагу и конверты. Теперь напишет Филиппу. Где? Все кафе забиты народом, и общий подъем захватывает и ее. Нет, нет, не здесь. Там… В огромном, давящим на нервы, вводящем в депрессию, сером здании – Доме Скорби. Швейцар встречает ее с улыбкой. В такой чудный день не многие посещают это здание. Белла почти одна в огромном пространстве здания. Она сидит в одном из залов. Ковер стелется у ее ног, напротив нее большая картина: солнце закатывается среди деревьев, старый пастух ведет стадо домой. Белла разглаживает лист бумаги и пишет: «Дорогой Филипп», и тут же зачеркивает слово «дорогой». Берет новый лист и пишет: «Филипп, я сижу в Доме Скорби, в тени картины «Под закатным солнцем». Боже мой! Белла выбрасывает и этот лист. Сошла с ума: под закатным солнцем! Еще напишу письмо романтичной девушки с разбитым сердцем.

Она продолжает гулять по залам. Эту «Мадонну» нарисовал неизвестный солдат на полотне палатки во время боев. Художник погиб, произведение его осталось. Лицо Мадонны прекрасно, выписано нежно и мягко. В одной руке она держит младенца, другую руку простирает в жаждущий убийств мир, прося жизни. Белла стоит перед полотном, не в силах сдвинуться с места. Печаль охватила ее душу. Боль роста пробуждается в груди уколами десятков тысяч иголочек. «Эту боль пробудил жест ее руки, немой крик, требующий права на жизнь». Белла сжимает руками грудь. Кровь стучит в висках. Она снова извлекает лист бумаги из кармана кофты, прикладывает его к стене, пишет – «Филипп» – останавливается.

– Госпожа, вы себя плохо чувствуете? Могу я чем-то вам помочь? – Швейцар шел за нею. Эта бледная худенькая девушка вызвала у него подозрение. В эти дни отчаяние заставляет людей совершать крайние поступки. Совершают самоубийства, как будто жизнь гроша не стоит, а потом имей дело с полицией.

– Благодарю вас, просто голова немного закружилась. Сейчас выйду на свежий воздух, и мне станет лучше.

Белла спускается по ступенькам, швейцар следует за ней. «Напишу ему вечером, в моей комнате – нет! Не вечером. После того, как все уже будет позади».

* * *

Филипп допоздна сидел в офисе, ожидая Беллу. Звонил несколько раз к ней домой, но ее не было. Глядел на ее пустующее место у пишущей машинки, и нервы начинали пошаливать. Тишина царила в офисе. Это был не приемный день. Звонил несколько раз к ней домой, но ее опять не было. Глядел на ее пустующее место у пишущей машинки, и нервы начинали пошаливать. Филипп пытался заняться другими судебными делами, но ожидание совсем издергало его нервы. Крутился по другим помещениям офиса, отвлекая служащих от работы рассказами о посещении прусского городка, и спорил с ними, не соглашающимися с его мнением. Они стояли на своем: не следует преувеличивать, Германия не пойдет нечестивыми путями, в конце концов, нацисты потерпят позорное поражение. А Филипп за свое: все станет намного хуже, надо готовиться к эмиграции. И в перерыве между дискуссиями опять и опять звонил ей: нет ее. Надо поехать к дому ее родителей и дожидаться, пока она появится.

Он вышел из офиса в полдень. На углу переулка Отто закрывал киоск.

– Как дела, Отто?

– Дела, доктор? Дел у нас по горло. Но вынужден вас огорчить, я тороплюсь в центр партии – справиться по этим делам. Металлурги предъявили требования, и, скорее всего на этот раз грянет большая забастовка.

Отто уже бежит, доктор Ласкер – за ним.

– Отто, остановись на минутку. Что ты сказал? На металлургических предприятиях начнется забастовка?

– Несомненно, начнется, – кричит Отто, – верно, как часы, доктор, – и исчезает.

Доктор Ласкер остается на месте. «Забастовка металлургов. Надо немедленно позвонить Леви». Заходит в будку телефона-автомата, набирает номер, лицо его краснеет: с другого конца провода его приветствует Эдит, приглашает на праздничный обед. Все члены семьи вернулись домой, а Филипп – один из них.

Доктор Ласкер обещает прийти, и бежит со всех ног в мясную лавку, как будто спасается от кого-то.

В семью сестры Филипп попадает в разгар ссоры. У горы белья, только снятого с веревки, стоит госпожа Гольдшмит, считая вещи, придирчиво рассматривая каждую, и при этом, не закрывая рта. У шкафа стоит господин Гольдшмит и, что для него совсем непривычно, пытается прервать ее излияния и вставить свое слово. Саул лежит в постели. Мальчик выздоравливает, температура упала, но шея его все еще закутана толстым компрессом. Криком и плачем сопровождает он мамину говорильню, которой нет конца. Ясно: ссора из-за ребенка. Дед, как обычно, сидит в кресле и равнодушно смотрит во двор. Голова и руки его трясутся. На вошедшего Филиппа госпожа Гольдшмит набрасывается, как полицейский, поймавший вора:

– А-а, ты принес нам эту беду.

– Какую беду, Розалия? Что ты имеешь в виду? – Филипп старается соблюдать правила вежливости.

– Что я имею в виду? Тебя я имею в виду! Кто, если не ты, послал сюда долговязого парня – сбить с толку ребенка? От имени твоей Беллы он появился здесь, посланец Движения. Если бы просто, как пьяница, шатался по улицам. Так нет же. Нет у нас никакого дела к этому Движению, и моего Саула там никогда не увидят.

– Почему, Розалия?

– Почему, Филипп, – кричит Саул, – в нашей школе почти все дети в молодежных движениях.

– Успокойся, Саул. Дай мне поговорить с мамой.

– Не о чем нам говорить, – визжит Розалия в сильном волнении и тянет пару трусов. – Все в движениях. Какое мне дело до всех. Все только и плачут по этому поводу. Выйди и поспрашивай в переулке.

– У него что, есть время всех спрашивать, – приходит на помощь Филиппу господин Гольдшмит.

– Какое мне дело, есть ли у него время, нет ли у него времени, ребенок туда не пойдет.

– Пойду, – хнычет Саул.

– Ты из порядочной семьи.

– Розалия, на этот раз тебе ничего не поможет, – Филипп говорит решительным тоном и тотчас же наводит порядок, прекращая визг и плач.

– Не может быть такого, чтобы в наши дни еврейский мальчик не был в одном из молодежных еврейских движений. Что будет делать Саул, Розалия, сидеть в этой комнате, как в тюрьме и смотреть во двор? Зейлиг, – обращается Филипп к зятю, – ты согласен послать сына в молодежное Движение?

– Согласен, – не раздумывая, отвечает Зейлиг.

– Согласен. И кто здесь глава семьи?

– Он согласен! Почему бы ему не быть согласным? Не все ли ему равно, этому главе семьи? Какое ему дело до всех наших бед? Филипп, – госпожа Гольдшмит обращается к брату с выражением отчаяния на лице, – каков будет наш конец в этой стране?

– Каков будет наш конец? – вздыхает Филипп. – Готовиться надо… к эмиграции.

– Ты, наверно, прав, Филипп, – Зейлиг тоже вздыхает, – дни трудные, налоги после чрезвычайных законов выросли так, что их невозможно выдержать. Наверно, следует серьезно взвесить вопрос эмиграции в Израиль.

– И что ты будешь там делать, мечтатель? – Розалия оставляет кипу белья и становится перед мужем, – чем ты будешь кормить семью? Станешь каменотесом в твоем возрасте?

– Найдем и там заработки. Как все, так и мы. Во всяком случае, положение там не будет хуже, чем здесь.

– Не будет хуже, – поддерживает зятя Филипп, – заходи, Зейлиг, ко мне, и мы серьезно взвесим этот вопрос.

– Завтра же приду. Чем раньше, тем лучше.

– Розалия, – Филипп переводит сестру на другую тему, – есть у тебя чего-нибудь поесть?

Неожиданно почувствовал острый голод, забыв, что вообще не обедал. Розалия уходит в кухню. Филипп гладит Саула по голове.

– Что парень сказал? Когда тебе надо прийти?

– В субботу, после полудня. Сказал, сидеть на скамье. Оттуда вместе пойдем в молодежный клуб сионистского Движения. Дядя Филипп, – Саул понижает голос до шепота, – если она не позволит мне пойти, я туда сбегу, душа из меня вон. Дядя Филипп, вы Иоанну видели?

– Да, Саул. Справлялась о твоем здоровье.

– Когда вы возьмете меня к ней?

– В воскресенье, Саул. Пойдешь вместе со мной к Леви.

Лицо ребенка сияет. Филипп уходит в кухню. Розалия у плиты что-то для него готовит. Филипп сидит у стола, смотрит на сестру, – на поредевшие ее волосы, сквозь которые пробивается седина, на лицо ее, на котором заботы наложили много морщин, на неряшливую одежду, на передник, покрытый пятнами, на небрежно натянутые чулки. Она превратилась в женщину, потерявшую желание хорошо выглядеть в глазах окружающих. Сердце его охватила жалость – «Розалии всего тридцать шесть, а у нее вид женщины, все радости которой уже позади. Сколько-то лет прошло с тех пор, когда юноши оглядывались на ее черные волосы и зеленые глаза? Бедная Розалия, горькую судьбу принесла жизнь жизнерадостной девушке…»

Филипп встал со стула, подошел к сестре, коснулся рукой ее плеча. Деревянная ложка выпала из ее рук в кастрюлю. Непривычны ей были знаки внимания со стороны брата. Филипп сжал ее плечо, и стыдливая улыбка появилась на ее лице.

– Тяжела жизнь, Розалия. Помогу вам всем, чем смогу.

– Да и кто еще может помочь нам? – вздохнула Розалия. Филипп вернулся к столу.

* * *

Когда Филипп покинул лавку сестры, уже вечерело, и тротуары переулка были полны народа. Отто еще не вернулся, чтобы открыть киоск. Пауле, как всегда разодетый в пух и прах, стоял у трактира и пристально изучал прохожих. Сапожник Шенке, пьяный в стельку, играл с игрушечной обезьянкой, которая прыгала на резиновой нитке вверх-вниз, и малышня переулку сопровождала его смехом, свистом и улюлюканьем.

Перед мясной лавкой стоит Эльза и следит за Пауле. А на втором этаже Хейни сын Огня открывает окно своей квартиры. Большие его руки тяжело опущены на подоконник. Он еще не снял с себя темную рабочую одежду и не отмыл лицо от сажи, огромный и черный, стоит он в прямоугольнике окна.

– Иди помойся, – говорит Тильда за его спиной, – мы собираемся сегодня вечером в луна-парк.

Тильда сидит у стола и пришивает новую ленту к своей старой шляпе.

На столе вязаная скатерть, на которой Тильда расстелила салфетку, чтобы сохранить чистоту скатерти. У дверей черные ботинки Хейни. Тильда не дает ему входить в рабочей обуви в гостиную. Тильда единственная в доме, у которой есть «салон». Она очень гордится этим, скрупулезно следит за его опрятностью и ревниво охраняет за собой это единственное свое право, несмотря на то, что семья в течение времени увеличилась, и она вынуждена спать с мужем в соседстве с четырьмя детьми, а старая свекровь ютится на видавшем виды диване в кухне. Дверь из «салона» сейчас открыта в кухню. Оттуда доносится запах вареной капусты. Хейни сын-Огня уже закончил свою трапезу, На кухонном столе стоит тарелка с кожурой от сосисок. Пустой рабочий рюкзак Хейни висит на спинке стула. У порога, отделяющего салон от кухни, сидит на горшке младшенький Хейни. Тильда тщательно следит, чтобы малыш не затащил горшок, не дай Бог, в салон, и чтобы развлечь или, скорее, отвлечь его, поставила перед ними огромные ботинки отца. Тильда завершает портняжные хлопоты со шляпой и внимательно проверяет ее новизну.

– Макс, нет! – выговаривает она малышу, которому надоели ботинки отца и он начинает двигаться вместе с горшком в сторону «салона».

Тильда возвращает его к порогу кухни, дает ему в руки ломоть хлеба и возвращается к столу и шляпе. Надевает ее и встает перед коричневым комодом, в который вправлено большое зеркало. На его поверхности проступают черные пятна. И, несмотря на это, комод для Тильды вещь дорогая, и в будние дни она покрывает его коричневую лакированную поверхность газетами, а в воскресенье после полудня и в праздничные дни она их убирает и ставит на комод вазу со сверкающими свежестью ромашками, и весь дом охватывает праздничная атмосфера.

* * *

Завитая, в обновленной шляпе, Тильда улыбается в зеркало, к краешку которого прикреплена фотография: Хейни и Тильда в одеждах жениха и невесты, а ниже – большая свадебная фотография: Хейни в кругу товарищей Союза футболистов «Боруссия». Огромный, широкогрудый, стоит он среди товарищей, и на груди его большой плакат: «Даже если в поле зальет водою нас, Союз наш будет бороться сильнее в семь раз», Это фото – гордость Хейни. Любит Хейни вспоминать дни, когда стоял с этим плакатом. Был молод, с большой шевелюрой, девятнадцати лет, за ними – всего лишь четыре года труда в литейном цеху фабрики «Леви и сыновья». А уже достиг степени литейщика первого разряда, и прилепилась к нему кличка «сын Огня». Недавно закончилась мировая война. Отец не вернулся с поля боя. В переулке почти не было семьи, которая бы обошлась без потерь. Безногими и безрукими, слепыми и хромыми вернулись мужчины в свои семьи, и брошены были в нищету, нужду, безработицу. Облик переулка изменился от края до края. До войны жили в переулке рабочие, честно зарабатывающие свой хлеб, переулок был чист и опрятен, стекла домов сверкали. После войны исчезла чистота. Словно весь переулок вернулся с полей кровопролития инвалидом, грязным и обносившимся. Появились проститутки, праздно шатающиеся босяки. Дни сбились с панталыку, как и сознание людей, в круговороте инфляции и беспорядков. От безумия к безумию люди словно бы погонялись свистом бичей. Хейни это не коснулось. В голодные дни, когда каждый рот в переулке искал кусок хлеба, заработок Хейни был упорядочен. И когда все лица отощали, а мышцы тела ослабели, грудь Хейни еще более расширялась и мышцы крепли. Сильный, широко шагающий по переулку, он приставал к девушкам и женщинам.

– Этот Хейни, – сплетничали за его спиной, – просто погряз в разврате, неутомим, как жеребец.

И Хейни нес свою буйную голову, расширял грудь и кружился по столице. Дома мать смотрела на него своими карими глазами, ясная разумом и мудрая сердцем. После гибели мужа осталась она, как растение без света. Кожа лица ее пошла складками, и только карие ее глаза, настороженные и молодые, продолжали смотреть на мир. Удивлялись в переулке все глубине скорби этой женщины: много было вдов, потерявших мужей на войне, а время шло и вместе с ним горе, и они смирялись с потерей, но мать Хейни видела перед глазами хорошие дни только с мужем, и сердце осталось там. Не как другие мужья, относился он к ней с большим уважением, никогда не распускал руки и язык, никогда не напивался. Вечерами учился в вечерней рабочей школе. Когда она овдовела, и многочисленные дочери ее разъехались, одно у нее было желание, чтобы Хейни пошел по стопам отца.

– Вступай в партию, – говорила она ему, – дело отцов – пример сыновьям.

– Зачем? – спрашивал сын. – Ничего они там не делают, только требуют всякие глупости.

Хейни продолжал быть активистом в футбольном клубе. День за днем слышала от сына о клубе социал-демократов «Форвертс». С половником в руках над кастрюлей супа стояла она рядом с сыном, но не наливала в тарелку, ожидая, когда он откроет газету.

– Дай поесть! – сердился сын.

– Отец твой, – пыталась она его воспитывать, – перед тем, как взять в руку ложку, просматривал газету.

– Ну и что? – пожимал плечами Хейни. – Другие времена, другие обычаи. И не читай мне нравоучения, лучше бы налила суп в тарелку. Молча наполняла она тарелку до краев, и после этого они разговаривали только по необходимости. Пока не пришел день, и мать не захотела подавать суп сыну. Это были дни путча Каппа. Армейские офицеры восстали против республики. Хейни вернулся с фабрики, бросил свой рюкзак на стул.

– Забастовка! – объявил он. – Всеобщая забастовка!

– Ну, а ты? – спросила мать. – Продолжаешь сидеть здесь, в кухне, когда республика в опасности и рабочие демонстрируют на улицах? Годовщина гибели отца в эти дни. Был бы он жив, вышел бы во главе демонстрантов спасать республику.

Тарелка Хейни стояла пустой.

Хейни вышел с первыми демонстрантами и вернулся с последними. Боролся за республику. Шагал среди со знаменем и пел. Был готов пролить кровь, если бы это потребовалось. В кухне засветились глаза матери: наконец-то она могла гордиться сыном. С радостью наливала она суп в тарелку сына, который вышел спасать республику, идеал его покойного отца. Но дни духовного пробуждения миновали. Жизнь вернулась в прежнее русло. Забастовка закончилась. Генералы были изгнаны, республика спасена от краха, и опять беспомощно стояла перед каждодневными трудностями. Хейни сын-Огня вернулся с демонстрации, свернул знамя, поставил его в угол и отправился в футбольный клуб.

Возобновилось молчание между матерью и сыном, и с ней безмолвная травма старухи. Год за годом, в день поминовения мужа, она обертывала по краям черной бумагой портрет Карла Маркса, который муж повесил в гостиной. Это была единственная память от мужа, который не оставил ни одной своей фотографии. В один из дней мать сдала в наем комнату в квартире. Вернулся Хейни с работы и обнаружил в кухне нового жильца: худого, с впалыми щеками, редкими волосами и болезненным румянцем на лице. Он кашлял и глухо постанывал. Не понравился Хейни с первого взгляда этот дохляк в углу дивана на кухне. Хейни требовал от матери, чтобы квартирант не занимал место на диване.

– Сейчас время большой нужды, – сердито отвечала мать, – долг рабочих помогать друг другу. Квартирант со впалыми щеками не был изгнан с дивана, сидел на нем, согнувшись над книгами и газетами. Глухо вздыхал, и мать Хейни наливала ему сполна суп раньше, чем в тарелку сына. По вечерам мать сидела рядом с квартирантом, и он читал ей из своих книг и газет.

– Политика, – размахивал руками Хейни сын Огня, – политика… Зачем тебе политика? Принесла чахотку в дом, суматоху, нет у меня покоя в собственном доме.

Однажды вернулся в кухню, место на диване было пусто.

– Где твой неудачник? – спросил Хейни.

– В больнице, – сказал мать, – при смерти.

Через несколько дней Хейни пошел с плачущей матерью хоронить квартиранта. Жалость пробудилась к матери, и возле могилы начал он ее успокаивать:

– Слушай, мать, еще будет у тебя радость от сына. Ну, что поделать, милосердная твоя душа, если твой Хейни не любит пустую болтовню. Но если будет какое-то настоящее дело, твой сын будет среди первых.

Пустой стояла комната, пока не явилась Тильда. Однажды она появилась в кухне – кудрявая, с тонкой фигурой, покачивала бедрами. «Как все женщины, – решил про себя Хейни, следя за ней, – ничего в ней нет затрагивающего сердце». И все же, когда она собралась уходить, держа корыто в руках, он не отрывал взгляда от ее покачивающихся бедер и всей ее стати, словно это была царская дочь. «Царская дочь, – посмеивался он над самим собой, – отец ее вернулся с войны хилым. Неудачник, дом с множеством детей, а у нее походка принцессы». Думал Хейни, думал, пока однажды не встал с дивана, и поплелся за ней, как пес. Ходил с умоляющим лицом, с опущенными плечами, готовыми вынести любую тяжесть, и беспрерывно мял шляпу, как слуга перед господином. Тильда поглядывала свысока, работала продавщицей в роскошном магазине женской одежды. Приходили туда уважаемые матроны, и она училась у них изысканным манерам и умению флиртовать. Тильда умирала от желания быть похожей на них. Собирала копейки, чтобы в воскресенье пойти на танцы в залах развлечений в западной части Берлина. Молодой и симпатичной была в те дни, и вирус времени прилип и к ней. Было много разных мужчин, которые приглашали ее на танец, и нашептывали ей на ухо слова любви. Но Тильда была осторожной и не подавалась минутной слабости. Она искала верного друга, который бы вывел ее из переулка и из семьи. Но большинство друзей исчезало после того, как она отказывала им во взаимности. И все же не сумела избежать судьбы девиц переулка. Неделю верила в счастье, пришедшее с другом в ее комнату. В конце недели исчез «друг», и осталась Тильда одна с ребенком в чреве. Несчастная стояла у чердачного окна, собираясь кинуться вниз, на мостовую, и тут увидела Хейни, идущего по тротуару с опущенными плечами и взглядом, обращенным к ее окну. Сошла Тильда и сказала ему:

– Я согласна. Но я, Хейни… Я не в порядке.

Трудно сказать, понял ли Хейни, что она имела в виду. Он и не очень старался. Не любил лишних слов. Махнул рукой и сказал: «Мне все равно». Когда родился первенец, не спрашивал и не интересовался. Тильда была верной женой и прилежной хозяйкой. И от всех страстей в прошлом ее мире осталось лишь выражение – «Надо чего-то добиться!»

Тильда медленно поворачивается перед зеркалом. Вытягивает одну из кудряшек из-под шляпы и старательно укладывает на лбу. Обновленная шляпа ей нравится, и она радостно обращается к Хейни, стоящему у окна:

– Хейни, я сегодня зашла в магазин Зингер. Там продается швейная машинка на хороших условиях. Только надо внести аванс, а остальное – в небольших месячных выплатах. Если мы немного затянем пояса, Хейни, откажемся от рождественских подарков, будут у нас деньги на аванс. И будет у нас машинка, я добуду работу, и мы, в конце концов, чего-то добьемся.

Но Хейни не поворачивает головы и тяжелым кулаком стучит по подоконнику:

– Забастовка должна грянуть, большая забастовка металлургов.

Тильда бледнеет, снимает с головы шляпу, подходит к Хейни.

– А дети?..

– Я… – говорит Хейни сын Огня, – поддерживаю забастовку.

– Поддерживаешь? – вскрикивает Тильда. – Ты поддерживаешь? Значит, и ты начал заниматься политикой. И мы никогда ничего не добьемся…

– Политика… На фабрике каждый что-то представляет собой. Только я – пустое место. Никто уже не окликает меня – Хейни сын Огня, все смеются надо мной – «Хейни пустое место». Должен и я, в конце концов, быть чем-то.

– Тебя что, дергает, что над тобой посмеиваются? – шепчет Тильда. – Мы ведь поклялись чего-то добиться…

– Первым делом, я должен быть кем-то, а не чем-то, – Хейни упрямо стоит на своем.

Оба на миг выглядывают в окно. По переулку трое детей Хейни бегут за Шенке и вопят, передразнивая его: «Душа моя…»

Проститутки приглашают клиентов в свои норы. Фланеры меряют тротуары вперед и назад, вперед и назад. На тротуаре, напротив дома, стоит мать Хейни и беседует с женщинами. Неожиданно она поднимает голову, и глаза ее, карие и проницательные, упираются взглядом в сына, высокого и черного, в проеме окна.

– Мой отец, – говорит Хейни Тильде, – был кем-то. Социал-демократом, и партия его не была политикой. И любил он партию, как муж любит жену. Говорил о ней всегда с любовью и уважением. Когда уходил на войну, сказал моей матери и мне: «Когда я вернусь с войны, выметем всю скверну и создадим республику». Но он не вернулся. А сейчас все говорят, что республика в опасности. Говорят, что забастовка спасет республику. С болью за социал-демократию я пойду, а вовсе не из-за политики. Пойду спасать республику, выполнить завещание отца. Пойду и не буду больше – «Хейни пустое место», а буду «социал-демократом Хейни»!

Хейни сын-Огня прекращает непривычный для него поток речи и тяжело дышит. Непривычен Хейни изрекать столько слов в один раз.

– А-а! – Тильда облегченно переводит дыхание и говорит с иронией. – Верно, социал-демократия это не политика. Это закон и порядок, там ты чего-то добьешься, Хейни.

– Первым делом, забастовка, Тильда, – с гордостью говорит Хейни, – при забастовке все как один вместе, социал-демократы и коммунисты. И нет места для пустых разговоров, каких бы ни было высоких, только настоящее дело, – и на покрытом сажей его лице пылают готовность и мужество.

– Когда начнется забастовка? – спрашивает Тильда.

– Пока ведутся переговоры, но до того, как приступят к делу.

И снова Хейни ударяет кулаком по подоконнику. За их спиной плачет младшенький Макс, сидя на горшке, и Тильда не замечает, что ребенок с горшком продвинулся в «салон».

– Именно сейчас, перед Рождеством… – вздыхает она, – именно перед праздником, – и с отчаянием смотрит в переулок.

Взгляд ее натыкается на доктора Ласкера, идущего по тротуару. Доктор – господин. Один из тех господ, к которым так тянулась душа Тильды. Одет приятно и чисто. Лицо ухожено, руки белы. В своем черном пальто доктор похож на черного ворона. Он словно пробуждает забытое, и предвещает недоброе. Тильда смотрит с ненавистью на него. Доктор Ласкер задерживается. Неожиданно вспоминает про букет цветов, что купил утром в подарок Белле и спрятал в портфеле. Открывает его: розы увяли. Смотрит Филипп на букет несколько секунд и выбрасывает. Розы падают в воды, текущие вдоль тротуара в канализацию, и утягиваются мутным потоком.

– Гляди, – с ненавистью говорит Тильда, обращаясь к Хейни, – гляди на доктора, там, видишь, мусор из портфеля он выбрасывает на нашу улицу.

Хочет Хейни громко выругать доктора, но тот уже исчез с глаз.

Глава десятая

День, предназначенный для радости! Дует легкий приятный ветер. Каштаны покачивают свои облысевшие вершины. Израненный сад смеется в щедром свете солнца, сошедшего на мегаполис. На поверхность площади высаживаются вороны, оглашая хриплым карканьем чистый воздух.

– Сатанинские птицы, – кивком головы указывает на них старый садовник в доме Леви, – словно какую-то тайнопись описывают они шеренгами черных крыльев в ясном небе.

В доме Леви раскрыты все окна, обитатели его встали рано. «Раз, два, три, четыре!» – слышны голоса кудрявых девиц, занимающихся утренней гимнастикой.

Чем же мой дух опечалился вновь?

Это любовь, это любовь.

Это с большим чувством поет Фердинанд, надевая в честь такого чудесного дня цветной галстук. Иоанна и Бумба уже взяли свои школьные портфели. Франц надевает белый бархатный берет – головной убор его школы. Гейнц натягивает перчатки, Фрида поднимается по ступенькам к господину Леви, который позвонил, прося завтрак. Неожиданно раздается шум автомобильного мотора, скрип калитки, и старый садовник протирает глаза: по каштановой аллее летящей походкой, в темно-сером, серебристого цвета, пальто, идет Эдит, и шофер несет за ней два тяжелых чемодана.

– Эдит вернулась! Эдит вернулась! – наполняется криками дом.

Атмосфера любви царит в передней. Поцелуи, рукопожатия, объятия и восклицания радости. В мгновение ока салон заполняется братьями и сестрами, служанками и кухарками, и среди них – старый садовник, что все еще не пришел в себя от неожиданности, и Эсперанто, прыгающий между ногами всех, радостно лает и помахивает хвостом. Только одна Фрида стоит в стороне, сердитая и недовольная: «Без разговора с Эдит, серьезного разговора начистоту, она с ней не примирится. На чью голову, если не на ее, Фриды, падает вся ответственность за этот дом?»

– Добро пожаловать, Эдит.

На верху лестницы стоит господин Леви и насмешливо следит за суматохой в салоне. Члены семьи расступаются. Эдит с распущенными волосами и покрасневшим лицом взбегает по ступеням:

– Отец!

* * *

Замкнутое лицо господина Леви раскрывается радостью.

– Добро пожаловать домой, Эдит.

Эдит стоит перед отцом и плачет.

– Как твое здоровье, отец?

Лицо отца близко к Эдит, и она вглядывается в него с тревогой. «Насколько углубились и потемнели мешки под глазами…»

Когда она получила открытку от отца, испугалась. Никогда господин Леви не обращался к сыновьям и дочерям с какой-либо просьбой. Она быстро собрала вещи, оставила все дела и вернулась.

– Спасибо, Эдит, здоровье мое намного улучшилось. Даже не сравнить с тем, как было, – господин Леви целует Эдит в лоб. – Ты выглядишь усталой после долгой поездки. Даже пальто не успела снять. Иди, отдохни, умойся и приходи ко мне, хорошо, Эдит?

Эдит улыбается отцу, машет рукой братьям и сестрам, все еще стоящим в салоне и не отрывающим взгляда от отца и сестры.

– Пока.

– Пока, – хором отвечает веселая капелла.

Эдит поднимается в свою комнату. У входа ее ждет Фрида, лицо ее все еще сердито.

– Я приготовила тебе горячую ванну.

– Дай мне сначала немного отдохнуть, Фрида. Я очень устала. Всю ночь ехала в поезде.

– Иди в ванную, – приказывает Фрида беспрекословным тоном, – не входи в свою комнату до купания. Кто знает, каких вредных вирусов привезла из своего путешествия.

Эдит смеется. Фрида вырастила детей в атмосфере страха перед всякими странными болезнями – пророчествовала им страшную оспу, сыпь во рту, когда они не хотели по утрам есть кашу, более того, предрекала, что они превратятся в скелеты, и вся их плоть сгниет. Когда они начинали с ней спорить, пугала еще более тем, что, не дай Бог, любая болезнь приведет к раку.

– Иди, – процедила Фрида, – пижаму я положила на полотенца. Тем временем переберу тебе постель и приготовлю завтрак.

– Фрида, добрая твоя душа!

Эдит положила голову на плечо Фриды.

Фрида немного смягчилась, но сдержанно погладила ее по голове. Все еще разговор с Эдит не состоялся.

Когда Эдит вышла из ванной, умытая и пахнущая, этаж был пуст. Фрида занялась своими многочисленными делами. Единственный Эсперанто ждал ее у дверей ванной. Поплелся за ней, тычась носом в ее банный халат.

– Дом, – бормотала Эдит, с трудом волоча тело по коридору. На деревянном шесте висел фарфоровый орел: опущенные крылья, кривой клюв, хмурый взгляд – птица, олицетворяющая Минерву, богиню мудрости, которую господин Леви водрузил здесь в назидание детям. Эдит смотрит на птицу, как будто видит ее первый раз в жизни.

– Дом, дом…

На двери комнаты Бумбы большое объявление: «Это квартира цезаря Бумбы Первого, вход без разрешения наказуем расплатой кровью». Вместо подписи традиционный рисунок: череп и скрещенные кости. Рядом, на дверях комнаты Иоанны, тем же почерком – надпись: «Осторожно! Вражеская территория!» Эдит громко смеется, дети ее, дети! Как она желала погладить жесткие волосы Бумбы. Она входит в свою комнату: Фрида открыла окна настежь. В комнате чистота и порядок, словно она и не покидала ее, постель перестелена и сверкает белизной, и рядом с ней на маленьком передвижном столике приготовлен завтрак. Эдит улыбается, садится на кровать, делает глоток, что-то надкусывает. Чувствует, что совсем не голодна. Намазывает ломоть хлеба медом и дает Эсперанто. Затем глубоко вдыхает свежий воздух, как будто перед ней полный сосуд неба: запах вскопанной земли доносится из сада, запах свежего чистого белья, аромат духов от вещей в комнате. Поднимает руки и раскачивается, как будто прислушивается к музыке. Мягкая улыбка покоя не сходит с ее лица.

– Дом, дом.

Окна раскрыты. В саду ни души. Голос Фриды, отдающей приказы, доносится из какой-то комнаты, голос служанки Кетхен, напевающий какую-то печальную мелодию. На подоконниках для проветривания выложены подушки и ковры. Окна комнаты отца закрыты. Воробьи стучат в стекло, занимаются болтовней, и никто им не мешает. На кусты белых роз надеты мешки. Ель у окна сверкает вечнозеленым цветом. Эту ель она с Гейнцем посадила десять лет назад. Эсперанто лижет ее ноги, напоминая о своем присутствии.

– Хоп! – командует Эдит Эсперанто, песик подпрыгивает и кладет передние лапы на подоконник. Теперь оба смотрят в сад. Эсперанто лает на воробьев.

– Сердце мое… О, сердце мое-е-е! – напевает Кетхэн.

– Сердце мое, – подпевает ей Эдит и смеется, в ушах ее слышны громкие голоса, звуки оркестра и она танцует, Эмиль шепчет ей: «Ты прекрасна, Эдит, ты так прекрасна».

– Ах, сердце мое! Сердце мое-е-е! – усиливается волнение Кетхэн.

«Несомненно, и она погружена в счастливые воспоминания», – улыбается Эдит. Ворон садится на ель, покачивается на ветке, вперяет в Эдит злые стеклянные глаза.

– Взять! – приказывает она Эсперанто. – Согнать ворона.

Стеклянный холодный взгляд не отрывается от нее.

– Взять, Эсперанто! Взять ворона!

Эсперанто слабо полаивает. Ворон продолжает покачиваться, и стеклянный его взгляд преступно зол.

* * *

«Будет ли жизнь моя продолжаться, как прежде? – в сердце Эдит возникает сильное сомнение. – Опять буду сидеть в сумерках кабинета отца, и мы будем «воспарять духом», а я буду себя чувствовать, как в загоне, и буду слышать лишь вечерний шум за окном и видеть его аристократический облик? Снова спущусь в столовую встречать почтенных гостей, слушать их ученые рассуждения и делать вид, что очень воспламенена ими, хотя половина из сказанного мне не понятна? Нет, не буду сидеть, как наивная дурочка. Когда Кетхен разольет вино в хрустальные бокалы, я подниму свой бокал, и дам им урок, этим знатокам законов жизни. Откройте глаза, господа и дамы, я хочу истинной жизни, а не мнимой мудрости. И тогда отец улыбнется своей обворожительной улыбкой, почувствует, что надоели мне его умные друзья, и больше не будет их приглашать. И что тогда? Тогда я останусь в огромной и пустой столовой вдвоем с отцом, одетым, как правило, в черный костюм, белое вино будет искриться в бокалах, еда будет отличной, все правила приличия будут соблюдены, и поверх всего этого будут веять на меня одиночество и чувство потери отца».

Эдит гладит бархатную шерстку Эсперанто.

«Нет, больше не смогу подавать руку спасения бедняге-отцу. Боюсь, отец, что отныне прервется между нами тайная связь покоя тюремной камеры и томительной скорби пустых комнат. Поймет ли? Слишком многие годы несет он в себе это одиночество. Но ему следует почувствовать, что у него молодые сыновья и дочери. Откроем, наконец, двери дома таким, как мы, молодым людям. Устроим вечеринки в огромной столовой, и отец встретит гостей, как хозяин дома».

Улыбка вернулась на лицо Эдит. На ели ворон разразился карканьем.

– Эсперанто, – упрекает она пса, – ты что, не видишь этого черного истукана на дереве? Давай, подразним его. А, Эсперанто? Ату его, ату!

Эдит гладит уши пса, но Эсперанто откликается слабым, скорее, дружественным лаем на поблескивающую хвоей ель. Эдит хватает маленькую оловянную пепельницу и швыряет в ель, попадает в цель, и ворон улетает.

– Ну, Эсперанто, – смеется она с гордостью, – умею я добиваться своего и без твоей помощи?..

«Сердце, о, сердце мо-е-е», – снова доносится голос Кетхен с нижнего этажа, и Эдит сопровождает ее пение легкими движениями плеч. «Через две недели в Берлин возвращается Эмиль. Кончается его командировка. Я приму его здесь, в нашем доме. Может, осень будет такой мягкой? Та беседка была местом любви отца и матери. Прекрасен сад, прекрасен мой дом».

Неожиданно страх прокрадывается ей в душу. «Как они встретятся? Никогда еще перед отцом не стоял человек, подобный Эмилю. Отец может его оскорбить, если ему что-то в Эмиле не понравится. Я не приму этого. Эмиль мой друг, и отец должен оказать уважение человеку, близкому моему сердцу. Или и я уйду отсюда».

Эдит чувствует себя внезапно ужасно загнанной. Открывает дверь псу.

– Выходи, Эсперанто, выходи отсюда.

Эдит опускает жалюзи, и темнота окутывает комнату. Ложится в постель, натягивает одеяло на голову и засыпает в мгновение ока.

В это же время Фрида стоит в библиотеке перед господином Леви. Дети называют этот огромный зал «Храмом святых». Прежние хозяева дома устроили в этом колоссальных размеров помещении – домашнюю церковь. Арочный потолок покоится на четырех колоннах в каждом углу помещения. Стены побелены. Никаких украшений. Выделяются лишь карнизы по периметру потолка. На одной из стен – фреска: Иисус в ветхой одежде пробивает себе дорогу через колючки и смоковницы, опускающие ветви в скорби над его головой. Тонкий запах подвальной затхлости стоит в зале: узкие и высокие окна здесь всегда наглухо закрыты. Когда была жива бабушка, двери сюда тоже были замкнуты: присутствие в дома Иисуса ей мешало. И только по средам бабушка открывала зал – это был день стирки, и она вместе с Фридой стояла здесь у большого стола и пересчитывала белье после стирки. Бабушка записывала в блокнот каждую вещь, и хмурый ее взгляд каждый раз переходил от груд стираного белья на столе к Иисусу, бредущему среди колючек, и она глубоко вздыхала. Дед же открывал зал один раз в году, но это было в праздник Рождества. В этот день дед устраивал здесь большой прием с множеством гостей, и на небольшой сцене, под святой фреской, оркестр исполнял мелодии веселых танцев. Десятки ламп изливали свет, вино лилось с избытком и сверкало в бокалах, и гости веселились, буквально выходя из себя, и дед опережал всех в этом безудержном веселье. Бабушка единственная ходила среди гостей в строгой одежде, лишь украшенной семейными драгоценностями, и глаза ее косились в сторону Иисуса на стене. В этом зале бывшей церкви только бабушка и Иисус были святыми.

Получив дом от отца, господин Леви, решил устроить в этом зале библиотеку из множества собранных им книг. Вдоль стен поставил полки, и тома заполнили их до самого карниза у потолка. Поставил мягкие кресла, удобные для чтения и работы над книгами, и лампы с цветными абажурами. И у Фриды была здесь обязанность: против фрески Иисуса каждый год в день кончины госпожи Леви, она зажигала поминальную свечу в высоком серебряном подсвечнике. Воспитанная бабушкой, Фрида блюла все еврейские праздники, помнила, как та зажигала маленькую масляную лампадку в своей спальне – в память своего отца-профессора – и после смерти старухи продолжала эту традицию. По ее мнению, нет в доме более подходящего по красоте места для поминальной свечи, чем под фреской Иисуса, и нет для этого более красивой вещи, чем серебряный подсвечник.

Фрида стоит около подсвечника, сложив руки на животе, а взгляд ее устремлен на господина Леви, стоящего на лесенке и отыскивающего нужную книгу на верхних полках.

– Уважаемый господин, вам необходимо строго поговорить с девочкой.

С высоты господин Леви бросает насмешливый взгляд на Фриду:

– И что, к примеру, сказать ей, Фрида?

– Уважаемый господин, что это за вопрос? Вы не знаете, что сказать девочке?

Готовый к любой неприятности, какая бы не свалилась ему на голову, спускается господин Леви с лестницы. Взгляд Фриды сердит, глаза мечут стрелы, и надо опасаться потока слов.

– Уважаемый господин, что это означает, что вы не знаете, что сказать Эдит? Слыхано ли такое, чтобы девушка из добропорядочной семьи валялась в гостиницах с чужим мужчиной без венчания и свадьбы? Сорок лет я живу в этом доме. Уважаемая матушка ваша воспитала меня на добрых заветах. Фрида, говорила мне уважаемая ваша матушка, Фрида, будь всегда женщиной, хранящей скромность и нравственную чистоту. Уважаемый господин, я спрашиваю вас: что бы сказала ваша уважаемая матушка, если бы узнала, как себя ведет ее внучка?

«Господи, Боже мой!» – содрогается господин Леви. Кажется ему, он слышит шорох шелковых юбок своей матери.

– Сердце разрывается, уважаемый господин. Девочка уничтожит свою молодость в гостиницах, и будет, в конце концов, сидеть седой и одинокой.

– Фрида, – пытается господин Леви отвлечь ее внимание, – ты сорок лет в нашем доме? Это следует достойно отметить.

– Что тут праздновать, уважаемый господин, беды в этом доме превышают все мои радости. Вам было десять лет, когда меня, восемнадцатилетнюю, принял на службу ваш уважаемый отец. Я вырастила вас, вашего брата, ваших детей, и вот у вас такая беда. Как мы радовались, я и молодая ваша жена, да будет память ее благословенна, когда родилась Эдит, как мы ею гордились, я и молодая госпожа. Такой был красивый ребенок, и вот сейчас…

– Фрида, я поговорю с Эдит, будьте покойны, – господин Леви проводит рукой по лбу, словно бы вытирает с него пот.

– Говорю вам то, что надо будет сказать ей, уважаемый господин.

– Спасибо, Фрида, я, несомненно, сам найду верные слова, которые надо ей сказать. Успокойтесь, Фрида. Прошу вас, дайте ей хорошо отдохнуть. Не беспокойте ее вопросами и поучениями. Поймите, ей нелегко было вернуться домой. Будьте к ней добры.

Фрида воспринимает слова господина Леви, как медвежье ворчание в момент опасности, и покидает библиотечный зал.

Господин Леви гуляет по саду, с удовольствием поглядывает налево и направо и бормочет себе под нос: «Красив мой дом, до чего красив!» – и в душе его гордость хозяина всей этой красоты. Он подошел к сверкающей хвоей ели. На ее ветвях качаются вороны. На окнах комнаты Эдит опущены жалюзи. «Спит девочка, усталой вернулась она домой. Что произошло с ней на чужбине? Так поспешно покинула родной дом и ухватилась за первую, поданную ей, руку. Как это она жила с нами столько лет, а я, по сути, ее не знал. Всегда создавалось впечатление, что она спокойна и счастлива в компании братьев, и сестер, и Филиппа. В душе у меня эти двое всегда были связаны. Мысль о Филиппе, как о главе семьи после моего ухода, меня успокаивала. Он бы отлично сохранял дом. Никогда я об этом не говорил с Эдит. Слишком тщательно я соблюдаю душевную дистанцию, и мне очень нелегко отказаться от этого внутреннего состояния. И жаль – мы были здесь вместе, а наши души были, как за решетками. Я заставил ее жить в атмосфере моей потери. Я должен был открыть дом людям молодым, ее возраста. Удастся ли вернуть Эдит? Не опоздал ли я? Гейнц плохо отзывается о ее друге. Мне надо непременно с ней поговорить».

– Ш-ш-ш! – обращается к воронам, раскаркавшимся на ели, и смотрит на закрытые жалюзи комнаты Эдит.

«А, может быть, Гейнц ошибается? Всю жизнь Эдит видела перед собой только доброе и возвышенное, она не могла соблазниться не достойным ее. Детка моя умеет отличать добро от зла. И все же…» Внезапно вспомнил лицо Эдит в день, когда расстался с ней перед поездкой в Давос. Она провожала его до машины. Лето стрекотало в саду, звенело и цвело во всю свою силу. Эдит стояла за калиткой, в белом платье, и махала рукой на прощание. Нежным было движение ее руки, нежной улыбка на ее губах, и это занимало его всю дорогу. Что было в этой нежности – печаль летнего дня или тоска по иной жизни? И снова она встала перед его глазами. Девушка в расцвете своей юности. Между цветами, за оградой, запертая в саду, как птица в клетке. «Надо дать ей свободу. Захочет выйти за него замуж, помогу ей всеми силами, каким бы этот человек ни был. Недовольство мое этим незнакомым офицером, проистекает из большой любви к Эдит, и пугает. Я не хочу от нее отказаться, пока не хочу. Но настоящая любовь дает свободу любимому существу. Если она захочет уйти и создать свой дом…»

Острую боль чувствует господин Леви в сердце, и она гонит его с места. Быстрыми шагами он торопится по тропинкам сада к дому. «Эдит оставит дом. Эдит уйдет отсюда».

В кабинет он возвращается усталым. Сидит в кресле, тяжело дыша, и перед ним над письменным столом – портрет жены. Этот портрет написал итальянский художник незадолго до ее кончины. Были это счастливые дни их путешествия по Италии. Художника они встретили рисующим на берегу Средиземного моря. Он был предельно искренен и абсолютно нищ. Всю тоску своего сердца он влил в черные глаза женщины, которую писал – из мечтательных глубин улыбались и смотрели два темных скорбных ока, предчувствующих конец сияющего им света. Несколько недель спустя она умерла в усадьбе деда. Пророческий дух портретиста, ничего не знавшего о женщине, которую он изобразил, сделал этот портрет невероятно дорогим для всех членов семьи. Смотрит господин Леви в белое ее лицо, в глаза ее, полные тени и боли. «Надо рассказать Эдит о ее матери. Она проложит мне путь к сердцу девочки».

Эдит испуганно просыпается от громкого лопающегося звука, ошеломленно сидит, в постели. Около нее стоит Бумба, и в руках его обрывки лопнувшего шара.

– Что случилось, Бумба?

Бумба смущенно протягивает ей обрывки резины: по дороге со школы купил шар и хотел привязать к краю кровати Эдит, и тут шарик лопнул.

– Хотел сделать тебе сюрприз.

* * *

– Хорошо сделал, Бумба, – Эдит притягивает к себе маленького братика, но тут же отталкивает. – Бумба, что это за странный запах идет от тебя?

Шевелюра Бумбы торчит, разделена надвое, и каждый волосок прилип к соседнему волоску, и а голубой матроске пятна какой-то жирной жидкости.

– Я одолжил немого бриллиантина у Фердинанда.

– А-а! – смеется Эдит, – и еще осталось что-то в бутылке?

– Очень мало, – гордо провозглашает Бумба.

– Подними жалюзи, дорогой мой, и раскрой окна.

Бумба выполняет желание сестры.

– Все уже дома, Бумба?

– Нет. Гейнц еще не вернулся с фабрики, все остальные ждут тебя, кроме Иоанны.

– А где Иоанна?

– Иоанна в своей комнате молится.

– Что, что она делает?

– Она молится. – Бумба сидит на краешке ее кровати, Эдит немного сдвигается с места. Лицо Бумбы абсолютно серьезно, – Ты знаешь, Эдит, Фрида говорит, что с того дня, как Иоанна вернулась с каникул, она немного не в себе. Болты в ее голове разболтались.

– Почему, Бумба, каковы симптомы этой смертельной болезни? – громко смеется Эдит.

– Нечего смеяться, – лицо Бумбы становится еще более серьезным, – неожиданно она заявила, что верит в Бога, взяла к себе в комнату тарелку, вилку, ложку и ножик, и только ими ест. Не прикасается к мясу, и все время ест лишь яйца и картошку, и провозглашает – я еврейка. И тут же поворачивает лицо на восток, распластывается на полу и бормочет всякие молитвы, которые сама придумала. И ты знаешь, Эдит, отец пригласил ей учителя иврита. На следующей неделе он начинает с ней заниматься, а пока она сама для себя сочинила молитвы, – Бумба вздыхает, – это Саул, мальчик, которого привел к нам Филипп, сбил ее с толку.

– Филипп? – спрашивает Эдит, – Филипп был у вас, Бумба?

– Однажды был у нас, беседовал с Гейнцем и отцом. Если придет этот Саул к нам еще раз, клянусь, перебью ему все кости, – провозглашает Бумба, и от большого волнения поднимает кверху свой веснушчатый нос и черные его глаза сверкают гневом.

– Ну, Бумба, не переживай так сильно. Иоанна выздоровеет. Болты снова укрепятся.

– У нее болты уже никогда не укрепятся, – вздыхает Бумба с большим огорчением.

Эдит спускает ноги на пол.

– Не ходи босиком, – предупреждает Бумба, – получишь воспаление легких.

Эдит подчиняется Бумбе и надевает комнатные туфли.

– Пойдем, дорогой, в ванную.

– А какие подарки ты нам привезла? – решительно спрашивает Бумба и не сдвигается с места.

– Ах, дорогой, – пугается Эдит, – я уехала впопыхах и даже не вспомнила о подарках. Завтра, Бумба, поедем в город, и я куплю вам все, что вы захотите.

– Чтоб сгнили кости! – цедит Бумба сквозь зубы. – Многого ли это стоит?

– Бумба, что за слова ты употребляешь?

– Фердинанд тоже так ругается.

– Фердинанд это Фердинанд, а ты не повторяй это за ним.

– А что такое? Фердинанд говорит, что слова эти из глубины сердца.

– А по какой причине Фердинанд так сердится?

– Он сердится на Ингу и Руфь, потому что они влюбились. Ты тоже влюбилась, Эдит?

– Пошли, дорогой, в ванную.

– Все женщины в доме, кроме Фриды, влюблены, – печалится Бумба.

Встает с места, берет Эдит за руку. – Идем.

– Скажи, пожалуйста, дорогой, когда обычно Гейнц приходит домой? Ведь уже довольно поздний час.

– Я знаю? – пожимает Бумба плечами, – в последнее время его мало видят, только по вечерам он сидит дома.

– Ну, хорошо, идем.

Эдит нагибается и целует, прижимающегося к ней со всей силой, маленького брата.

* * *

Гейнц сидит в большом ресторане, расположенном на одной из самых роскошных и дорогих улиц столицы. Ресторан весьма уважаемый, среди первых и лучших только для приглашенных или постоянных клиентов. Официанты выглядят как офицеры – в темных мундирах со светлыми эполетами и рядами сверкающих пуговиц. Вытянувшись, стоят они у входов в кабинеты, следя за каждым малейшим движением головы клиента, чтобы немедля подойти с белой салфеткой, перекинутой через руку и, склонившись, справиться о желании уважаемого гостя. Посетители ресторана не торопятся, проводя здесь долгие часы. Серьезные дела решаются за длинными столами, отстоящими далеко друг от друга и скрытыми в нишах, окружающих по периметру большой зал, кроме будуаров, которые предназначены для тайных свиданий. В одной из таких ниш сидит Гейнц, и напротив него – человек с двумя глубокими шрамами от шпаги на лице. Подбородок его вытянут, как подбородки официантов, волосы светлые, тонкие, глаза голубые, слегка выпяченные. Гейнц давно съел заказанную еду, а собеседник все еще трудится над блюдами. Гейнц молчаливо сидит, наблюдает за приятным полуденным солнцем за окном, смотрит на высокий конный памятник прусского короля, на голове которого развлекаются воробьи без всякого уважения к его величеству.

Гейнц терпеливо ждет, когда жующий собеседник завершит свою трапезу. Время от времени человек поднимает вилку и нож, и кивком головы отдает почтение незнакомцу, проходящему мимо. Видно, что здесь у него не так уж много знакомых.

– Не дают человеку спокойно поесть, – словно бы испытывая травму, обращается он к Гейнцу, – трапеза без абсолютного наслаждения вовсе не трапеза. Я обычно говорю себе: Функе, давай, уважим наше удовольствие, ибо оно может быть последним. Человек не знает, что его ждет завтра.

Гейнц не отвечает ему. Нелегко ему пребывать в компании адвоката Рихарда Функе, и Гейнц бросает во все стороны враждебные взгляды, и даже на красивых женщин не обращает заинтересованного внимания. Смотрит на часы: время позднее, а доктор Функе ест и ест, как человек, который вовсе не собирается завершить эту священную трапезу, над которой трудится, не покладая рук и не закрывая рта. Глаза Гейнца блуждают по стенам, и с одной из них, из золоченой рамы смотрит на публику пышноусый Ницше.

«Что бы сказал господин философ о господской расе, сидящей за этими столами, как за лошадиными кормушками?» – размышляет Гейнц с иронической улыбкой на лице. Господин Функе толкует по своему эту улыбку, ибо в этот миг мимо их стола проходит широкобедрая курносая блондинка. Он щелкает языком, словно вливает в рот масло:

– Раса! – и, наконец, вытирает салфеткой рот к вящей радости Гейнца. Но радость была преждевременной. Снова господин Функе делает знак официанту, тот в мгновение ока рядом, щелкает каблуками.

– Кофе, официант.

Гейнц вздыхает в отчаянии и снова поворачивается к Ницше на стене: «Полагаю, что господин философ ощущал бы те же чувства, что ощущаю я в компании этих господ».

Господин Функе сосредоточенно допивает кофе, закуривает сигарету и с удовлетворением откидывается на спинку стула, потирает руки, делает последний глоток и говорит Гейнцу:

– Итак, дело завершилось в лучшем виде. Договор подписан на выгодных условиях, господин…

– Леви, – приходит ему на помощь Гейнц, и скашивает на него взгляд, полный скрытой злости.

– Леви, – говорит господин Функе, и имя это выходит из его рта, словно язык наткнулся на преграду.

– Вы талантливый адвокат, господин Функе, столь быстро добился того, над которым мы трудились многие недели.

– Ну, да, господин…г-м-м, Леви. Умелые руки и доброе имя могут в наши дни достичь всего, – господин Функе гордо выпрямляется и скромно улыбается.

– Следует взять в расчет, что придется отложить работы. Грозят забастовкой, и по всем признакам она разразится.

– Разразится. Несомненно, разразится. – доктор Функе при этом делает отрицательный жест и поворачивается к проходящему мимо человеку с моноклем и нижайше приветствует.

– Старая аристократия, – объясняет он Гейнцу.

– Забастовка может продлиться долго, – говорит Гейнц, – требования металлургов не экономические, а политические. Неизвестно, как эта забастовка распространится, кого охватит, и каково будет ее завершение, – Гейнц вперяет в господина Функе испытывающий взгляд.

Господин опять делает отрицающий жест:

– Большую глупость совершают эти своей забастовкой. В политике эта буйная братия ничего не смыслит. В конце концов, доведут систему до предела и докажут последним колеблющимся, что не чрезвычайные законы нам необходимы, а…

– А что?

– Нужна сильная личность, которая положит конец этим цирковым играм в государстве.

Гейнц откидывает голову, и доктор Функе улыбается, словно радуясь выражению лица Гейнца, возникшему под впечатлением его слов.

– Извините меня, господин… Леви, – адвокат встает с места, – я вынужден вас покинуть на несколько минут, мне надо перейти к тому столу и поприветствовать друзей, в противном случае они придут к нашему столу.

Гейнц краснеет. Понимает, что означает это пренебрежение и что это за друзья. «Отец прав. Не стоит склонять голову перед этими бесчинствующими глупцами. К черту все планы! Встану сейчас и уйду. Докажу этому надутому петуху, на что способен человек по имени Леви». – Гейнц чувствует огромное облегчение души, ощутившей собственное достоинство. – Встану и уйду. Будь что будет, я не унижу себя! Глупости… Не время демонстрировать гордость. Надо проглотить оскорбления, чтобы не проглотили моего имущества». Гейнц, собравшись духом, спокойно наблюдает за адвокатом доктором Функе, который продолжает беседовать с друзьями, словно забыв о существовании Гейнца. Наконец, возвращается к столу, лицо его сияет. Гейнц протягивает ему руку, указывая на часы.

– Час поздний, доктор Функе. Я тороплюсь.

– Понятно, понятно. Это друзья моей юности. Товарищи по фехтованию и каникулам. Изречение тех лет, извините меня, господин…Леви.

– Если так, перейдем к делу. – Голос Гейнца звучит резко и высокомерно. – Что с предложениями, которые я вам представил? Вы пытались прощупать их в заинтересованных кругах?

– Гм-м… – роняет господин Функе, лицо его замкнуто. Неожиданно с большим интересом смотрит в окно: две монашки встали в молитвенной позе на колени у памятника прусскому королю, и глаза их обращены на короля, скачущего на своем коне.

– Ха-ха, – посмеивается господин Функе, – интересно знать, что думают эти несчастные женщины, склонившись перед побеждающей мужской мощью. Поглядите-ка, господин… Леви, эта, слева, еще довольно молода, еще можно к ней скакать на величественном коне.

Господин Функе очень доволен собой. Смотрит маленькими своими глазками на двух монашек и всплескивает руками:

– Ха-ха! Несчастная беспомощная женщина возбуждает порой большее желание, чем ухоженная красавица. Не так ли, господин… Леви?

Пальцы Гейнца горят. «Черт, подери! Так бы вскочил и заткнул ему пасть. Язык кулака он поймет лучше, чем язык уговоров. Мой адвокат жаждет властвовать над беспомощными существами, которые сами жаждут увеличить свой рост за счет коня, скача на нем. Кони уже ждут на границе, уже слышно их ржание в стране. Ворота еще заперты, но они их прорвут. Все мы будем растоптаны их копытами. Бежать, бежать, пока не поздно! Но куда? Следует с ними примириться. От удара коня не умирают. Похромаем немного от раны в бедре, но…терпение, и рана медленно затянется. В конце концов, всадники сходят со своих коней».

– Господин, – Гейнц с необычной резкостью обращается к господину Функе, – если не ошибаюсь, я задал вам вопрос.

– Гм-м… – опять мямлит адвокат. – Господин… – адвокат понижает голос, – если не ошибаюсь, я представил вам определенные предложения и еще не получил ответа. В знак дружбы представил вам их. И у сильного характером человека есть иногда небольшие слабости. Можно понять, мы проводили вместе приятные вечера, да и фабрика ваша одна из почтенных по возрасту и значению в стране. Очень будет жаль, если такое предприятие, которое верно служило Германии столько лет, исчезнет, – господин Функе подмигивает Гейнцу.

– Господин Функе, в отношении ваших предложений, не я решаю последним. О таких далеко идущих изменениях на фабрике можно решить лишь на общем собрании семьи, которая является компаньоном во владении предприятием. Но это не мешает вам тем временем попытаться осуществить мое предложение. Естественно, вознаграждение, оплата за услуги… – теперь подмигивает Гейнц, – я знаю, что вы, господин Функе, верный адвокат и хорошо зарекомендовали себя среди членов Союза германской сталелитейной промышленности. Если это так, когда же вы сможете организовать по нашей просьбе встречу и переговоры в самой подходящей для этого атмосфере?

– Гм-м… – господин Функе усмехается.

– Надеюсь, что и в будущем вы окажете верную службу фабрике так же, как сослужили службу в достижении подписи под договором с городскими газовыми предприятиями. Само собой понятно, доктор, что я вам сердечно благодарен… Дружба и оплата дружбы.

– Гм-м… господин Леви. Есть в этом определенная трудность. Не зря я вам напомнил о моих дружеских предложениях. Само название фабрики является препятствием для переговоров в подходящей атмосфере. Что поделаешь? Мировоззрение есть мировоззрение. Вам следует поторопиться с текущим улучшением работы фабрики. Господин… Леви, мудрый человек видит то, что нарождается. Союз сталелитейной промышленности хранит чистоту германской расы. Сталь, это весьма серьезное дело. Не детские коляски производят из нее. Господа из Союза сталелитейной промышленности несколько чувствительны, гм-м… я бы сказал, чувствительны в расовом вопросе. Что поделаешь? Надо это брать в расчет. Я подозреваю, что уговоры не очень помогут и, быть может, это вообще глупость начинать с ними до того, как будут реализованы мои правильно рассчитанные предложения.

Гейнц надевает перчатки. В единый миг кончилось его терпение.

– Доктор Функе, кажется, мы завершили дела на этот час. Обдумаю свое мнение и мнение членов семьи и сообщу вам в подходящее время. До свидания, господин Функе.

– До свидания, господин… Леви. Не забывайте: мудрый человек видит то, что нарождается.

Гейнц делает слабый, но высокомерный кивок в сторону адвоката, бросает банкноту около официанта, щелкающего каблуками, и быстрыми шагами пересекает зал ресторана.

На улице ждет его черный автомобиль, но Гейнц проходит мимо него, идет по улице, стараясь охладить бурю чувств легким осенним ветром. Сильная тошнота качает его. Воздуха! Воздуха! Тысячи конских копыт топчут одну душу. Высокомерная улыбка исчезла с лица Гейнца, и он бежит. К чему этот бег, Гейнц? Убегу ли я от этих двух маленьких глазок и этого самоуверенного грубого голоса?

* * *

Трудные дни были у Гейнца после разговора с отцом. Он с какой-то наркотической лихорадочностью начал заниматься делами фабрики. К удивлению Фриды, он вставал рано и приходил поздно. По вечерам вообще не выходил из дома. Закрывался в своей комнате каждый вечер, и никто из членов семьи не видел его. Запах алкоголя висел в комнате. Гейнц лежал в постели, курил сигарету за сигаретой, пил коньяк стакан за стаканом и смотрел в потолок сквозь клубы табачного дыма. На свой риск, за спиной отца, начал менять управление фабрикой, тут немного, там немного. У Филиппа, который годами был юридическим советником фабрики, забрал прерогативы и передал адвокату доктору Функе, известному в националистических кругах, другу и приятелю королей сталелитейной промышленности. Доктор Функе предложил Гейнцу свое доброе и верное имя, требуя в обмен за это партнерство во владении фабрикой. Благодаря его доброму имени фабрика будет принята в Союз сталелитейной промышленности Германии, ворота которого закрыты перед еврейскими предприятиями. А Союз гарантирует экономическую безопасность в эти кризисные дни. Гейнц хотел поехать на усадьбу, к деду, чтобы получить у него согласие на свои планы. Но откладывал поездку со дня на день, боясь в душе, что даже дед, хитрый и искушенный в делах, не согласится с ним. Дед слишком стар и не сможет привыкнуть к новым временам и всем их ухищрениям. Тем временем доктор Функе усиливал давление. В доказательство своих способностей, быстро добыл подпись под договором с городскими газовыми предприятиями, но намекал Гейнцу, что пришло время далеко идущих шагов. Гейнц понимал, что единственная возможность спасти фабрику – это взять компаньоном господина Функе через голову отца, а, вернее, за его спиной… и Гейнц не спал ночами, ворочаясь с боку на бок. К будущему своему компаньону господину Функе Гейнц не питал никакой симпатии. Сердцем и разумом он понимал, без всяких иллюзий, что извилистая дорога, выстеленная унижениями, ждет его под покровительством Функе. Но он предпочитал ее полному провалу и исчезновению фабрики. «Только удержать статус. Ты унижен снаружи, но господин в своем доме. Мне надо спуститься к отцу и объяснить вторично. Он должен, в конце концов, понять. Во имя всех нас. Во имя того чтобы дом наш стоял твердо, как раньше. Нет, отец не поймет. И даже если поймет, не унизит себя. В атмосфере вершин его мира нет места Функе. Надо поставить отца перед фактом. Я принял решение, и отступить невозможно. Дела фабрики осложнились и отец должен, как и я, с этим примириться».

Гейнц чувствовал в горле ком. Вскочил с постели и подбежал к окну, открыл его и распластался на подоконнике, высунув голову наружу. Под его комнатой находилась спальня отца. Окна там светились до поздней ночи. Время от времени там возникала высокая выпрямившаяся тень. Гейнц испуганно закрыл окно. Вернулся в постель, чувствуя опьянение от вина, и все его тело было снедаемо тяжкими сердечными раздумьями и жестоким воображением. Так прошли многие вечера. Лицо Гейнца осунулось, глубокие тени обозначились мешками под глазами.

* * *

Гейнц пришел на тихую улицу. Ни живой души, ни автомобиля. Только чириканье воробьев, и посреди тротуара кошка, греющаяся на солнце, сузила глаза на Гейнца и даже не сдвинулась с места, чтобы дать ему дорогу. По обе стороны улицы безмолвные дома, важничающие фасадами, как важничают лицами. В домах этих много антикварных магазинов, один около другого. Огромные окна витрин сверкают как стеклянные гробы, в которых погребены дорогие души. Гейнц остановился у одного из окон и смотрит внутрь. Старик сидит в старинном кресле, погруженный в чтение книги. На миг старик бросает взгляд в окно, изучающе оглядывает Гейнца, и вновь погружается в чтение. Вокруг старика, на полу, окнах, полках, стенах – стоят и висят картины в золоченых рамах. Вазы и скульптуры, бокалы и шкатулки, комоды и стулья, изделия из слоновой кости, золота, фарфора и дерева. Огромный клад ушедших поколений.

«Как они зарабатывают, все эти магазины? – размышляет Гейнц. – никогда не видел покупателя, входящего хотя бы в один из них». Гейнц не отрывает взгляда от старика, погруженного в выгравированное кресло. «Дни и годы сидит он за баррикадой прошедших столетий. Несомненно, пришел сюда еще в молодые годы. Может, магазин перешел к нему в наследство от отца или деда. Поколения трудились и собирали вещь к вещи. Если бы я открыл все комоды и шкафы в нашем доме и извлек бы оттуда все вещи, которые собирали отцы семейства, мог бы и я открыть такой магазин, прятаться за этими древностями, сидеть, как этот старик, и сравнивать прошедшие поколения, их вклад и величие. И если бы неизвестный Функе проходил по этой улице, я смотрел бы на него равнодушно и уверенно, как этот старик смотрит на меня. Мудрый человек, господин, мудрец видит то, что нарождается, – какова сила этого изречения в сравнении с цепью поколений и их наследием? Но Функе не будет стоять в изумлении перед наследием прошлого. Функе нет. Господин…надо видеть лишь то, что нарождается. Нарождается!.. Мягкое нарождающееся разобьет в пух и прах эти сокровища, разобьет и не окажет никакого уважения. Эти сокровища поколений для него не более, чем фарфоровое старье.

Вещи, которые невозможно использовать. Мудрый человек видит то, что нарождается. Новый сын, голый, уродливый, блеет и сопротивляется, ничего не понимая, как незрелый плод после рождения – против красоты многовековой культуры, безмозглый младенец, разевающий рот, чтобы поглотить достижения поколений, все достижения! Господин Функе и нарождающееся – сильнее всего!» Гейнц снимает шляпу и уважительно кланяется старику и его драгоценному антиквариату. Милосердием наполнился Гейнц к старику и его обломкам сокровищ. «Точно, как отец».

Гейнц продолжает свой путь. Он не хочет вернуться к автомобилю и поехать домой. Гейнц подошел к университету и, как человек, внезапно нашедший убежище на чужбине, ощутил чувство теплоты и радости. Большой парк – друг и свидетель прекрасных лет. В парке не ни души. Занятия еще не начались. Серые здания беззвучны. Среди них выделяется большое здание с круглыми каменными колоннами. Ряды высоких и узких окон посверкивают в полуденном солнце. На крышах зданий стоят, высеченные из камня, облики муз и небольшие скульптуры. У входа две большие мраморные статуи – братья Гумбольдт – естествоиспытатели и великие гуманисты. Гейнц бросает на братьев просительный взгляд: пожалуйста, восстаньте и распахните двери между колонн передо мной – тогдашним – молодым, полным жизни, свободным от любого душевного груза. Он грустно улыбается, снимает шляпу и кладет ее на каменную скамью, наклоняется, берет ветку, чертит на песке дорожки, пугается того, что написал – «Эрвин», и ниже – «Герда». Обводит кружком оба имени, смотрит на них, чешет голову, погружая пальцы в волосы. День сегодня чудный, до удивления чудный, словно предназначен для радостей. Грустная улыбка не сходит с губ Гейнца. Здесь, на этой скамье, сидел он каждое утро в ожидании Герды. Приходил Эрвин: посидит немного рядом и уходит. Парк был заполнен цветными шляпами, болтовней и бесконечными спорами. И среди массы женских головок он искал светловолосую, коротко остриженную голову Герды. Она всегда опаздывала. Появлялась за несколько минут до начала занятий бегом, испуганная, не успевающая даже сказать ему доброе утро. В учебной аудитории они сидели рядом. Лицо ее вспыхивало волнением от каждой кажущейся ей удивительной идеи, каждого мудрого изречения, исходящего из уст профессора с хмурым и серым лицом. Когда Гейнц открывал рот, желая что-то ей сказать, зажимала ему ладонью рот, дыша, как рассерженная кошка. Гейнц смеется: он подшучивал над ней. Что будет делать парень, идущий рядом с красивой девушкой, мысли которой захвачены лишь теорией разума? Что будет делать парень, если не посмеиваться над девушкой в этом парке, в жаркую летнюю ночь, чьи ароматы кружат головы музам, и она рядом, на этой скамье, с золотом своих волос и двумя прозрачными озерцами глаз, сопротивляется его объятиям, и в замершей вокруг тишине поливает его дождиком научных познаний?

– Когда Амур и Психея праздновали свое венчание, – сказал он ей, – музы наигрывали им свадебную песню.

Он смотрел на Герду, и вся мудрость, понимание и знание, и все искусства, вместе взятые, были созданы служить их любви и счастью.

– Надо уметь любить, – прочитал он Герде нотацию, но при взгляде на ее широко раскрытые глаза, добавил, – жизнь, любить жизнь.

– Надо прежде понять жизнь, – ответила она.

«Понять жизнь». Гейнц с горечью смеется. «Понять и направить. Прошли дни, когда я еще принюхивался ко всему и считал, что и вправду можно понять жизнь. Жизнь, Герда, ставит человека перед фактами, не беря в расчет никакую логику или теорию разума. Факты, как, например, господин Функе. Быстро я выучил факты жизни. Очень быстро я познал, что вся эта возвышенная болтовня о добре и зле, о бездонных диалектических противоречиях в одной душе между добром Бога и злом сатаны, о победе добра путем внутреннего очищения, и так далее, и тому подобное, все это – суета сует. Тоска по вещам, которые никогда не явятся в этот мир. Что мы тогда знали, Герда, о добре и зле, и о сатане? Вот оно, то бездонное зло, о котором мы столько философствовали, вот оно, в образе и подобии господина Функе, вот оно – побеждающее сатанинское зло, уничтожающее всякое внутреннее очищение. Эрвин и Герда гнались за ним, пытаясь свести Божественное добро с неба на землю, верили, что победят сатану, и к чему пришли? А я спасаю отчий дом союзом с сатаной. Благодаря господину Функе разверзлась бездна противоречий. Нет диалектического единства противоположностей между добром и злом. Хочешь бороться со злом – подчиняйся ему, заражайся его духом, приноровляйся к нему, и спускайся до самого дна его низости. Надень на свое лицо маску, и спрячься. Только так сможешь сохранить свой дом и свою безопасность. Богатство это и есть безопасность. А без безопасности нет и очищения. Эрвин желает сохранить чистоту рук, чистоту души, выйти на открытую войну, но он всадник без коня. Глупость идти с открытой грудью против сатанинских когтей. Какое будущее ждет сына Эрвина и Герды? Родители жертвуют жизнью сына во имя идеи. Есть ли тут жертвенность? Нет, это себялюбие. И мне бы хотелось держать гордо голову. Нет, Эрвин и Герда, только не восставая во имя высоких идей. И ты, дорогой мой отец, хранишь это, гордо выпрямляя спину. Но мужество в том, чтобы суметь отступить, суметь зарыться в прах, пока пройдет злая буря, Отступление во имя победы – вот, мужество, вот, горькая диалектика жизни. У меня нет идеи, я не всадник, несущий знамя. Но придет время спасать, я буду спасителем. По праву любви к жизни, таящейся во мне. Нет, Герда, ты не поняла жизнь, я ее понял. Ты еще придешь ко мне, Герда, поучиться диалектике. Оба придете ко мне. Потерянный сын и потерянная подруга. Вернетесь, как миленькие, ко мне. Под моим покровительством будете. Под покровительством союзника сатаны. Пока минет злая буря».

Гейнц встал. На вершинах оголенных деревьев больше не слышно чириканья воробьев. Ноги сами идут по дорожкам. Внезапно он видит себя стоящим перед елью, зелень которой сверкает в свете дня. «Эдит!» – вспыхивает в его сердце. «Ведь Эдит вернулась, и я больше не одинок. Она поймет состояние моей души. Отец прислушивается к голосу Эдит».

Он с облегчением машет рукой музам на крыше и торопится к своему черному автомобилю, стоящему у ресторана. Автомобиль просто летит, нарушая все правила дорожного движения, воспламеняя гнев полицейских инспекторов, но он ухитряется улизнуть от них на большой скорости, открывает окна автомобиля, чтобы охладить пылающую кожу лица, повторяя смеющимся ртом: домой! Домой!

* * *

Гейнц находит Эдит в ванной, в окружении братьев и сестер. Ванная – это место приятного времяпровождения всех членов семьи. Она оборудована по педантичным указаниям господина Леви, согласно продуманным воспитательным принципам. Красотой и удобством, чистым воздухом и солнцем, здоровьем тела и радостью души старался господин Леви сбросить избыток энергии детей, и тем немного облегчить жизнь жене и Фриде. Можно сказать, роскошный дворец построил им для их телесного развития. Помещение просторно, стены облицованы блестящими плитками до потолка, по краю которого проходит полоса цветных плиток, на которых вступают рельефы людей, занимающихся гимнастикой. В нишах купающегося обступают зеркала, и он может видеть себя с трех сторон. Широкая ширма отделяет ванную от большой застекленной веранды, на которой расставлены гимнастические снаряды. Крышу веранды по необходимости можно поднять, и в летние дни дочери лежали здесь, загорая под солнечными лучами. Особенную любовь это место снискало у детей, которые именно здесь собирались на семейные сходки, и любое важное решение принималось здесь.

Вот и сейчас собралась здесь вся компания. Иоанна, которая минуту назад завершила свои молитвы, сидит в кресле-качалке и читает книгу. Франц боксирует кулаками кожаный тяжелый мяч, и Бумба сопровождает каждый удар громкими криками поддержки. Эсперанто лежит на шезлонге. Между зеркалами стоят девицы в одеяниях, созданных их буйным воображением, наполовину домашних халатах, наполовину вечерних платьях, расчесывают свои кудри, красят веки в серебряный цвет, подводят глаза черным. Слева Фердинанд опирается на трубы центральной подачи воды и смотрит на девиц. Эдит сидит на маленькой скамеечке. На лице ее мечтательная улыбка. Справа стоит Фрида с хмурым лицом и грустным взглядом. Одни неприятности доставляют ей кудрявые сестры после каникул. Обе влюбились – одна в пианиста, другая – в ударника. Как только они выходят из-под ее контроля, – говорит Фрида, – тут же становятся легкой добычей всяких бездельников. Точно так, Эдит, и точно так – близнецы. Но все ее нарекания впустую – девицы за свое. С симпатягами-музыкантами познакомились они, когда их оркестр выступал в горном курортном городке. С окончанием курортного отдыха оркестр вернулся в Берлин, и с ним – ударник и пианист. С тех пор они продолжают гастролировать в танцевальном зале, веселя сердца людей свободных профессий, людей искусства всех возрастов и всех уровней рекламы и успеха, студентов, веселящихся напропалую, и просто тех, в карманах которых деньги не переводятся и дела их весьма удачны. Каждый вечер девицы посещают этот зал и слушают ударника и пианиста. Возвращаются поздно ночью, валяются в постели до полудня, болтаются по дому, как охваченные лихорадкой, и готовятся к вечеру. Фрида носится за ними, глядя на них печальными глазами, но они бросаются ей на шею, пьяные от счастья, целуют ее в щеки, эта справа, а эта – слева, и вообще не замечают печали в ее глазах.

Входит Кетхэн и вносит письмо. Тут же ванная наполняется смехом от стены до стены. Письмо от тети Регины. Все оставляют свои занятия, сгрудившись вокруг письма в руках Эдит. Она громко читает письмо, являющееся ответом на приглашение Гейнца приехать на семейное собрание по делам фабрики. Приеду, пишет тетя Регина, на Рождество. Тетя Регина приедет! – захлебываются смехом девицы. Все посмеиваются с ними – даже Фрида.

Тетя Регина – младшая сестра деда. Хотя она тоже приближается к солидному возрасту, но никак в этом не признается. Раз в пять лет тетя приезжает в Берлин из своего городка в Силезии, обновить гардероб. Берлин изменился к лучшему, обычно провозглашает она озабоченно – размеры тетины изменились. Мужчины в Берлине вернулись в рамки приличия, говорю я вам. Пятьдесят лет назад нельзя было здесь пройти по улице. Мужчины были лишены стыда и уважения. Сегодня же дают спокойно пройти по улице, и не бросают на меня хотя бы один многозначительный взгляд, говорит младшая сестра деда и, довольная, покачивает седыми волосами, которым сделала перманент перед приездом в столицу.

Как только тетя встречается с дедом, тотчас вспыхивает между ними старая ссора. И речь идет всегда о том же огорчительном случае, который лег позорным пятном на все семейство: примерно, пятьдесят лет назад дед соблазнил одну девушку поехать с ним в одном купе поезда без присмотра ее родителей. И все девицы с большим интересом прислушивались к этой вновь и вновь вспыхивающей семейной ссоре, получая от этого большое удовольствие.

– Тетя Регина! Тетя Регина! – разносится смех в ванной комнате. В эту насмешливую атмосферу попадает Гейнц. Эдит мгновенно вскакивает и бежит к нему. У них особенная дружба с детских лет. Разница лет между ними невелика. Привыкли они поверять друг другу все свои тайны и переживания. Эдит с радостью берет его под руку.

– Наконец-то вернулся.

– Наконец, – пожимает ей руку Гейнц.

– Ты уже пообедал?

– Да, – хмурится лицо Гейнца.

– Ну, ничего. Сделаешь приятным мне время обеда. Фрида, пожалуйста, пришли мне обед в мою комнату, и кофе Гейнцу.

– Сначала я помоюсь и сменю одежду.

В последние дни Гейнц завел привычку с приходом домой снимать с себя одежду, которую носил на фабрике, словно она загрязнилась только от его присутствия там.

– Скорее, Гейнц, скорее, я жду тебя с нетерпением.

Эдит уходит в свою комнату. Окна там все еще открыты. Солнце уже зашло, и тени опустились на ель. Занавеси колышутся на осеннем ветру, холод охватывает Эдит. Она надевает домашний халат, закрывает окна, включает калориферы центрального отопления под подоконником и кладет ноги на нагревающиеся трубы. Струи теплого воздуха окутывают ее, и она с удовольствием обозревает комнату, светлую мебель, все подарки, которыми щедро баловали ее члены семьи и гости.

– Красив мой дом, – который раз бормочет она себе под нос.

Раздается сильный стук в дверь.

– Извините за стук, – просит прощения Кетхэн, – я вынуждена была воспользоваться ногой, – в руках у нее большой поднос с различной едой.

Крепки ноги у Кетхен, двигающейся по комнате, раскладывающей кушанья на маленьком столике и застилающей постель. Она убирает в угол чемоданы, что все еще стоят посреди комнаты, развешивает в шкаф одежды, разбросанные на стульях. Крепкие у нее ноги, и руки проворные и быстрые. Эдит смотрит на свои руки, движения которых медлительны и нежны, и какая-то слабость мысли нападает на нее. Она встает и снова возвращается к окну, пытаясь самой себе доказать, что все же обмякшие ее члены подчиняются ей.

– Вот и я, Эдит, – говорит Гейнц, и глаза его скользят по коже ее лица.

«Как она могла упасть в объятия такого грубого молодчика, как Эмиль Рифке? Возлюбленная лань, развлекающаяся в медвежьих объятиях».

– Что с тобой, Гейнц, ты болен?

– Просто немного устал, Эдит.

– Освежись чашечкой кофе.

Кетхен делает книксен и выходит из комнаты. Гейнц и Эдит сидят у столика.

– Ты не болен, Гейнц?

– Нет. У меня проблемы другого рода, но я не хочу сейчас их касаться. Сегодняшний день предназначен для радостей. Я все глаза выглядел, ожидая тебя.

– День, предназначенный для радостей, Гейнц, – Эдит смеется, – так может, рюмочку коньяка?

– Коньяка! – пугается Гейнц. – Нет, нет, спасибо. Сейчас я не расположен к коньяку.

– Если так, поешь что-нибудь. Погляди, какое изобилие прислала нам Фрида. Пищу на целый батальон. Несомненно, решила, что я больной вернулась домой.

Эдит весело смеется. Гейнц смотрит на ее смеющееся лицо.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Эдит?

– Здоровье отличное, Гейнц, были у меня две чудесные недели.

– Итак, ты там наслаждалась? – глаза Гейнца ужесточаются и голос грубеет. Эдит это чувствует и выпрямляется в кресле.

– Что это за вопросы, Гейнц? О чем ты беспокоишься?

– Ешь, – отвечает Гейнц, и голос становится еще жестче, – услади свое сердце, Эдит.

– У меня нет аппетита.

– Может, ты все же больна, Эдит, и нуждаешься в лечении, – все тот же тяжелый голос, подчеркивающий со значением каждое слово.

Эдит хмурит брови и выпрямляет взгляд.

– Что случилось, Гейнц?

– Как здоровье моего друга Эмиля Рифке?

– Ты не должен о нем беспокоиться. У него хорошее здоровье.

– Хорошее, несомненно, хорошее. Естественно, и для него эти две недели были чудесными. Любовное путешествие вдобавок к служебной командировке. Что может быть лучше этого?

Эдит краснеет. С сердитым лицом сидит она в кресле и играет своими косами. Гейнц вперяет в нее жесткий взгляд, словно ставит сестру перед судом.

– Отстань, Гейнц, ты всегда жесток, даже в день, предназначенный для радостей.

– Я беспокоился за тебя, – говорит Гейнц, как бы прося прощения, – я очень за тебя беспокоился. Там, где ты отдыхала, было не все в порядке.

Оба замолкают. Гейнц зажигает сигарету. Сад уже окутывают сумерки.

«Все его желание возбудить подозрения в отношении Эмиля ни на чем не основано. Чего он желает? Отдалить от меня Эмиля? Из-за того дня… он ошибается, дорогой мой брат, поведение Эмиля было верхом приличия. Не в чем его подозревать. Мой умный брат никогда не отличался большой тонкостью обращения. Напомнить мне именно тот день».

С открытой враждебностью смотрит Эдит на Гейнца, подносящего огонь к новой сигарете. В мгновение ока мигает язычок пламени в сумраке комнаты и гаснет. Эдит пугается. Перед ее глазами краснеет небо в окне гостиницы, у которого она стоит с Эмилем. И вдруг Эмиль говорит: подожгли еврейскую синагогу. Толпа напилась сегодня на рынке.

Это был базарный день в небольшом и обычно дремотном городке. И тут он проснулся от взорвавшего его многоголосого шума и грохота. Крестьянские телеги с громом неслись по мостовым, до сих пор погруженным в забытье и только ждущим пробуждения. Старые дома, красные черепичные крыши которых вздымаются к небу, усиленно стараясь походить на святые церкви, наполнились болтовней женщин, выходящих на рынок в широких цветных шалях. Она кружилась с Эмилем между телег, возбужденная этой радостью жизни, смеялась смехом крестьян, получала удовольствие от препирательств и сочного переругивания женщин, от рева скотины, идущей под нож, вгрызалась зубами в свежие фрукты и чувствовала, как мать-земля вливает в нее обновленные силы жизни. Вечером того дня побагровели небеса. Эмиль покинул гостиницу, чтобы исполнить возложенные на него обязанности, а она осталась у окна гостиничного номера и видела, как небо постепенно темнело и вернулось к своему обычному темному цвету. Только запах гари распространился по всему городку. Эмиль вернулся в компании людей, которых она раньше никогда не видела. Поднялся в номер и попросил ее лечь спать и не сопровождать его: он еще занят, и нет повода для страха и беспокойства. Спать она не пошла. Осталась у открытого окна наблюдать за Эмилем. Голоса долетали до нее, голос Эмиля и его дружков. Они были пьяны в стельку, громко и беспрерывно хохотали. Поздно ночью Эмиль вернулся к ней.

– Я боялась за тебя, – сказала ему.

– За меня? – спросил с изумлением.

– Ты же был среди этих пьяных дикарей.

Лицо Эмиля неожиданно покраснело. К большому удивлению, он попросил у нее прощения.

– Я вынужден был. – Сказал он. – Не оружием, а с помощью убеждения следует подавить эту вспышку насилия. Поэтому я вынужден был вести переговоры с предводителями этого бунта. Что поделаешь? – Он вздохнул. – Народ напился. Сожженную синагогу построят заново. У евреев городка много денег. Ты не должна расстраиваться из-за этого, Эдит. Тебе это не принесет никакого вреда.

– Нет, – ответила, – меня это не расстроило. Я не религиозная.

Тут он поднял на нее удивленные, отчужденные глаза.

– Но, Эдит, ты ведь… – и они посмотрели друг на друга, как два абсолютно чужих человека. Эдит не хочет, чтоб ей напоминали эти дни. Она обращается к Гейнцу тем же жестким тоном, каким он говорил с ней до этого:

– Ты не должен был обо мне беспокоиться. Я была в надежных руках. И нечего подозревать близкого мне человека. Эмиль вел себя согласно правилам приличия и полностью исполнял свой долг.

Гейнц улыбается и мигает глазами.

«Эмиль и доктор Функе. Я должен ее уберечь от Эмиля, который был послан от имени республики и от имени Функе. Лань все еще развлекается в медвежьих лапах, но придет день, и он зарычит на нее».

Гейнц постукивает пальцами по столику и напевает:

Красавица моя, спустись с небес,

Я вечно не могу с тобою быть – я – бес,

Зовет меня из тьмы дремучий лес…

Резким движением Эдит пытается отогнать муху, ударяет себя по руке, и рука неожиданно бессильно падает на стол, между подносов и тарелок Фриды, как птица, сложившая крылья. Гейнц кладет свою руку на ее руку. Так они долго сидят. Рука в руке, не произнося ни звука, наблюдают за садом, заполняющимся густыми тенями.

– Что будет, Эдит? – спрашивает Гейнц.

– Увидим, – говорит Эдит, – поживем и увидим.

Она освобождает свою руку из руки Гейнца:

– Надо помочь Эмилю освоиться в нашем доме.

Гейнц застывает на своем месте.

– Что ты хочешь этим сказать, Эдит?

– Если Эмиль не найдет здесь своего дома, дом этот перестанет быть и моим.

Гейнц стоит напротив Эдит, взгляд его пронзителен и хмур:

– Нет, Эдит, ты второй раз не оставишь свой дом. Я тебе запрещаю!

– Ты запрещаешь? – Эдит пытается превратить это в шутку. – Может, разрешишь мне спросить, в какой роли ты запрещаешь мне?

– В роли главы семьи, Эдит.

– Ты… Глава семьи? Ты что, сошел с ума, Гейнц?

Гейнц кладет руку на ее плечо, и плечо сжимается.

– Отец болен, Эдит, тяжело болен.

Эдит поднимает голову и устремляет на него испуганный взгляд. Гейнц печально улыбается.

«Насколько он сейчас похож на отца», – проносится в ее голове неожиданная мысль. Гейнц чувствует под своей рукой, как дрожат плечи Эдит, словно от боли.

– Оба мы старшие, Эдит. На мне и тебе вся ответственность.Мы должны стоять на страже нашего дома, Эдит.

Эдит не отвечает. Лицо ее недвижно и глаза окаменели. Гейнц гладит ее волосы.

– Эдит, если Эмиль действительно захочет жить в нашем доме, как член семьи, я приму его без единого слова. Любую помощь окажу ему, Эдит, здесь, в доме, да, Эдит… Но я не верю, что такой человек, как он, в наши дни захочет связать свою судьбу с судьбой еврейской семьи.

– Ты ошибаешься в нем, Гейнц.

– Надеюсь, что ошибаюсь.

– Смотри, – вскрикивает Эдит, – мы сидим в темноте.

Она вскакивает и зажигает свет.

Гейнц торопливо берет в руки чашку и пьет остывший кофе. Эдит возвращается в кресло и начинает жадно есть компот из слив, словно ее внезапно атаковал голод. Лицо ее утомленно, но руки нервно носятся между посудой на столе. Гейнц смотрит на ее руки, порхающие от тарелки к тарелке, как птицы, крылья которых сожжены.

Слышится стук в дверь, и оба вздыхают с облегчением. Кетхен пришла убрать со стола и сообщить госпоже Эдит, что уважаемый господин просит ее поужинать с ним. Войдя, Кетхен оставила дверь открытой, и из соседней комнаты – комнаты Иоанны – доносятся голоса детей, громко спорящих друг с другом.

– Глупости, – визжит Бумба, – я тебе говорю, что нет на небе ни Бога, ни ада, ни рая. Там только есть облака.

– Откуда ты знаешь? – визжит в ответ Иоанна. – Ты был там?

– Это известно!

– Кто тебе это сообщил?

– Отец. Сегодня я говорил с ним обо всем этом, и он сказал мне…

– Повтори точно, что сказал тебе отец.

– Ясно, что Бога нет.

– Глупец! У отца есть книга на языке Бога, книга бабушки, и если есть язык Бога, значит, и есть Бог.

Эдит и Гейнц слушают и смеются. Кетхен забирает посуду, выходит и закрывает дверь. Голоса детей исчезают.

– Если у тебя есть желание поужинать с отцом, ты должна побеспокоиться о наряде.

Эдит встает и начинает расплетать косы. Волосы ее рассыпаются золотыми волнами. Гейнц встает с места, подходит к Эдит, гладит ее волосы.

– До чего ты красива, Эдит.

Эдит возвращает ему обворожительную улыбку.

– Может, пойдешь со мной к отцу, Гейнц? Вместе спустимся к нему в кабинет. Он будет очень рад.

– Нет, нет, – отметает Гейнц решительным жестом это предложение. – Вечером я хочу выйти. Целыми вечерами я сидел здесь один.

– А-а, – смеется Эдит, – забыла, что сегодняшний день предназначен для радостей. И куда же ты?

Эдит шаловливо подмигивает Гейнцу, но он остается серьезным.

– Помнишь ли ты моего друга студенческих лет – Эрвина Копена?

– Конечно, помню. Был таким веселым парнем.

– Сын у него родился, у моего веселого друга. И я иду его поздравить.

– Если так, то до свидания, Гейнц.

– До свидания, маленькая сестренка.

Гейнц берет ее голову в ладони и целует ее. Она его маленькая сестра, и у него сильное желание спуститься с ней в сад, и играть на осеннем ветру, как в детстве. Ему тогда было семь лет, а ей – пять. Игрались они между грядок клубники, а по саду гуляли мать и отец. Высокий отец нагнулся и подал матери созревшие ягоды. Мать улыбалась отцу. В тот год случился у Гейнца первый кризис в его молодой жизни: неожиданно понял, что не он занимает первое место в сердце матери. Он увидел гуляющих между грядками клубники мать и отца. Непонятно почему, он выхватил мяч из рук Эдит. Эдит боролась с ним. Он ударил ее, а она его укусила. Плач Эдит испугал родителей. Мать обняла плачущую дочь.

– Ты ударил ее, Гейнц?

– Да, – ответил он и показал на своей руке ее укус.

– Гейнц, как ты смог это сделать? Она же женщина, Гейнц, а женщинам не причиняют боли. Оберегай ее, Гейнц!

* * *

– Я рад, что ты вернулась домой, Эдит, я очень рад.

– Да, Гейнц, хорошо быть дома.

Они поднимают головы и с легкой грустью улыбаются друг другу.

Глава одиннадцатая

Солнце сияет во всю силу, дома белеют на глазах от его усиливающегося сияния, сверкают красными крышами на радость прохожим. Послеполуденный час. В своей комнате стоит Белла, прижимаясь лбом к стеклу окна и глядя на маленькую церквушку напротив. «Доктор Блум еще спит, ему звонить нельзя. Может, через час-два. Подожду».

Белла отходит от окна, садится на белый стул у белого стола, оглядывает белую комнату, и не знает, куда поплывут ее мысли. Филипп… нет! Молодежное Движение… И все их подозрения в отношении ее?..

Испуганно она встает и выходит из комнаты. В квартире тишина. Отец и мать погружены в полуденный сон. Белла осторожно открывает дверь в столовую. Здесь царит сумрак. Занавеси опущены. На диване спит отец. Лицо его закрыто утренней газетой, свистящее дыхание приподымает газетный лист. Белла прикрывает дверь и переходит в гостиную, роскошно обставленную, являющуюся гордостью матери. Здесь тоже опущены занавеси, и слабый свет просачивается в щели. На красной софе возлегает мать, на щеке ее узор от цветка на подушке, на которой покоится голова матери.

– Ты почему не спишь? – с упреком говорит ей мать. – К твоей зеленой физиономии нет лучшего лекарства, чем сон.

Белла бросает быстрый взгляд на бронзовые часы в виде красивой девушки, стоящие на пианино. Часы, кажется ей, стучат в ее пупке. «Еще рано звонить. Доктор еще спит». Рассеянно смотрит на стену, украшенную большим портретом: мужчина с пышными усами, в широкополой шляпе, с весьма довольным видом улыбается Белле. Она бесшумно ступает в кухню. Служанка оставила на столе корзину с покупками. Рыба прыгает в ней, выбиваясь из последних сил. Белла бежит к кухонному окну, прижимает горячий лоб к стеклу, чтобы его охладить.

Белла трется лбом о стекло. За ее спиной рыба бьется об стол. Белла затыкает уши и бежит в свою комнату. Снова садится на белый стул у белого стола, оглядываясь по сторонам, как мышь в ловушке, пытающаяся сбежать. Нет в комнате ничего, чтобы, хотя бы немного обрадовать ее. Давно она унесла дорогие ей вещи в Дом Движения. И оттуда ничего не взяла с собой сюда. Даже любимые ее книги и альбом фотографий оставила там. Теперь одиноко и отчужденно сидит она в белой комнате. Глаза ее блуждают в поисках чего-то, что может отвлечь ее от самой себя. «Чемодан! », мелькает мысль, «Еще не разобрала чемодан». Бежит в угол, к огромному чемодану. Он почти пуст. Всего-то немного одежды. Смешон был тогда Джульетта, предложивший ей понести чемодан, боясь, что для нее он будет тяжел. Не знал, что в нем почти ничего нет. Она постеснялась попросить у товарищей чемодан поменьше, или рюкзак. Утром тайком покинула Дом Движения, дождавшись, пока все разойдутся по своим делам.

Белла развешивает одежду в шкафу, бесцельно крутится по комнате, возвращается к окну. Люди прогуливаются по улице. Вокруг церквушки играют дети. Алая полоса в небе. Знак, что приближается закат. «Еще немного, и можно будет позвонить доктору Блуму. Может, даже сейчас? Нет. Еще рано. Надо подождать». Две женщины стоят у церкви и беседуют. «Когда они закончат свою беседу, пойду, позвоню доктору. Это будет мне как знак». Но женщины не прекращают беседу, явно наслаждаясь болтовней, и глаза Беллы потрошат их, как рыб. К двум присоединяется еще третья женщина. Терпение Беллы лопается. Она переходит в салон, тут на маленьком столике, стоит телефон. Поднимает трубку, и именно в этот момент выходит мать из роскошной гостиной, и на щеке ее еще отпечатан рисунок цветка.

– Кому ты звонишь?

– Подруге.

– А доктору Ласкеру ты уже позвонила? Звони немедленно. Это человек, с которым следует сохранять хорошие отношения.

– Нет у меня свободного времени, мама.

– Свободное время! А где ты болталась все утро? Может, оденешься и пойдешь со мной в город за покупками? За стенами уже зима, и тебе необходимо теплое пальто. И обувь… Стыд и срам, что девушка, как ты, так одета. Что скажут люди?

– Нет у меня свободного времени, мама.

– Свободное время, снова свободное время! Нет времени одеться, нет времени спать, нет времени поесть, нет времени дышать. Из-за отсутствия свободного времени лицо твое зеленое, как огурец.

Госпожа Коэн повышает голос, который раздражает господина Коэна, собирающегося в ванной побриться. Лицо его наполовину в мыле, и бритва в руке.

– Что уже здесь случилось?

– Тебя это так трогает? Ты вообще когда-нибудь обращал внимание на то, что творится в доме?

Белла оставляет родителей переругиваться и уходит к себе в комнату, пока не слышит два удара – один, решительный, в дверь спальни, другой, более умеренный в стену ванной, – обозначающие конец семейной ссоры. Белла осторожно открывает дверь, на цыпочках приближается к телефону, поднимает трубку и набирает номер доктора Блума.

«Мне надо поторопиться, – пугается Белла, – он даже не напомнил, что я должна принести деньги».

–Ты все же должна пойти со мной, – говорит госпожа Коэн, выходящая из спальни. – И не разочаровывай своих родителей.

– Мама, – улыбается Белла с явно подхалимским выражением лица, – мне надо немедленно вернуться в Дом Движения. Дело срочное и серьезное, мама, – Белла краснеет, – дело важное и требует денег.

Белла совсем сбилась с толку: краснеет, в глазах жалобное выражение, обращенное к матери, которую охватывает гнев.

– Что? Вернешься в Дом халуцианского движения? С твоим зеленым лицом ты там выроешь себе могилу. И пфеннига не дам на эти фортели. Для меня твое движение не существует.

– Хватит! – Белла кричит в ответ. – Хватит, мать, хватит! – Она открывает дверь в свою комнату и с силой захлопывает ее. От силы удара в салоне сотрясаются все вещи, и госпожа Коэн с испугом и удивлением смотрит вслед дочери, пожимает плечами и выходит из дому.

Белла вскакивает с места, наспех смахивает слезы, и почти в последнюю минуту ловит отца, стоящего перед зеркалом в спальне и одевающего пальто.

– Папа…

– Белла, что ты в так волнуешься? Ты что, не знаешь свою мать? Легко сердится и легко мирится.

– Папа, я должна немедленно вернуться в Дом Движения. Срочные дела. Сообщу по телефону…

– Ой, дети, дети! – вздыхает господин Коэн в явно веселом настроении. – Уверены они, что мир во всем мире зависит от их скороспелых обсуждений. Значит, ты решила снова оставить родителей? Детка, когда ты уже поумнеешь?

– Не сейчас, отец, не сейчас. Я тороплюсь, – и вдруг, как бы приказным голосом, – ты должен пожертвовать нам сумму денег, несколько десятков марок.

Что-то в облике Беллы беспокоит господина Коэна: «Очень бледна!»

– Ну, Белла, не так быстро, – смеется господин Коэн, стараясь не показывать свое беспокойство, – еще тратить впустую деньги на вашу суету. Ладно, чего я только не сделаю для тебя. Пятьдесят марок так и быть пожертвую, и хватит мне пудрить мозги.

Белла чувствует на себе его взгляд, мигающий, словно бы намекающий: «Мне, купцу Коэну, не рассказывай сказки».

– Достаточно, – смеется она, поднимается на цыпочки, обнимает за шею отца, целует его и прижимается щекой к его щеке.

– И когда мы снова удостоимся вновь тебя видеть, Белла?

– Скоро, отец, и все будет к лучшему.

– Безумные дети, – качает головой господин Коэн.

Белла уже близка к дверям, смеется и машет рукой.

– До свиданья, отец.

* * *

Ночь над городом.

В городе ночь.

У входа в дом Леви стоит садовник и курит трубку. Над ним мигает фонарь, посылая свет на недвижные каштаны, словно огромные и верные стражи дома. Иоанна и Бумба рядом с садовником нетерпеливо ждут, когда он заговорит. Много чудесных историй у старого садовника, но никогда он рта не раскроет по просьбе.

– Расскажи нам о вороньей принцессе, – просит Иоанна. – Когда ты был молод, и она была молода, она в самом деле была принцесса, красивая и гордая?

– Была, – вздыхает старик, – и площадь всегда полна роскошных карет, и лошади принцессы всегда скакали впереди всех.

Садовник замолкает, и густой дым выходит из его трубки. Ветер трясет фонарный столб, и все деревья внезапно озаряются. Затем фонарь снова замирает, лишь бросая мигающее пятно света на троицу у входа в дом. Сад стоит в темноте. Иоанна вдыхает воздух, полный дыма из трубки. Она любит этот запах табака. Он напоминает ей деда и его веселый смех.

– Так что же было в те дни с вороньей принцессой? – прерывает Иоанна молчание садовника. – Ехала в карете, кони неслись вскачь, а над каретой кружились вороны, сопровождая ее, так это было?

– Снова она сочиняет сказки, – жалуется Бумба. Старик улыбается.

– Нет, Иоанна, не так это было в те дни. Какой интерес был у принцессы к этим посланцам сатаны? Счастливые люди, Иоанна, не обращают внимания на черных птиц.

– Почему ты называешь ворон посланцами сатаны? Расскажи нам.

– В селе, где я родился, – медленно начинает садовник, – на вершине высокого холма стоял разрушенный рыцарский замок.

Садовник затягивается и выпускает дым. Дети задерживают дыхание. Знают, что больше молчать он не будет, расскажет одну из его чудесных историй.

– В селе, где я родился, история черного рыцаря передавалась из поколения в поколение. Имя его было – «Черный ворон», так называли его жители моего села. Был темен лицом, черноволос, с глазами черного цвета. Когда он скакал на своем черном коне, черная накидка его развевалась на ветру, как черное крыло. Спускался он из замка на своем коне и бешено скакал между крестьянских полей, и копыта коня топтали колосья нивы, и хриплый крик рыцаря подобен был вороньему карканью. Рыцарь умер, замок на холме был разрушен, крестьяне в долине подняли головы, разогнули спины: в полях моего села уже никто не вредил урожаю, и так же по всей стране, разрушены были замки, и власть рыцарей пала. Тогда и явились вороны, и нашли себе прибежище в разрушенных замках. С тех пор размножились по всей стране стаи чернокрылых, охотящихся за легкой добычей, везде слышно их хриплое карканье, и чернота их крыльев очерняет светлое небо. Эти посланцы рыцаря, эти черные птицы, охраняют разрушенные замки, несут на своих крыльях враждебную силу и худые вести, ибо еще не вывелось зло из этой страны. Не прошло еще время черных рыцарей, еще возвеличатся они, и копыта их коней снова будут топтать нивы, и в моем селе, и по всей стране.

– А принцесса, – нетерпеливо спрашивает Иоанна, – почему она так заботится о черных воронах?

– Потому что сердце ее тоскует по разрушенным замкам, – тяжелеет голос садовника, – над которыми властвуют черные вороны. Надеется старуха, что замки еще наполнятся трубными звуками и ликованием, и с горных своих вершин властвующие господа будут снова взирать на согнутые спины крестьян, трудящихся в долине.

– Видишь, Иоанна, вот она какая – твоя воронья принцесса. – Бумба, который обычно не верит рассказам садовника, в этот вечер абсолютно уверен в правдивости рассказанной им истории.

Снова троица замолкла. Снова садовник затянулся трубкой и выпустил колечки дыма. Настроение Иоанны испортилось из-за принцессы и ее ворон, которые, оказывается, посланцы черного рыцаря. Фонарь снова протягивает язык света, деревья на миг замирают в серебряном одеянии. И тут же возвращается темнота, окутывая сад, и деревья чудятся враждебными существами. В открытом окне возникает голова Фриды:

– Бумба! Иоанна! Домой! Уже ночь, дети – домо-ой!

* * *

Сошла ночь на город.

Гейнц гуляет по набережной Шпрее, поднимается на один из мостов, под которым река несет мутные свои воды. Только что он вышел из дома Эрвина, живущего теперь вблизи реки. Эрвина он не нашел дома. Дверь открыла Герда. С радостью пригласила войти и повела в светлую комнату, посреди которой стоял стол, заваленный грудой дырявых носков, предназначенных для штопки. На тумбочке масса вещей, на стенах – картины: пейзажи, выписанные в светлых красках. Все в комнате было светлым, домашним, теплым, так, что у Гейнца на миг возникла иллюзия, что эти двое изменили свое отношение к жизни, и отныне живут в покое в своих четырех стенах, как нормальные люди. Никак не соединялась эта приятная и полная покоя семейная комната с образом всадника без коня, ораторствующего со сцены: ужас гуляет по улицам. «Вернулись к нормальной жизни», – подумал про себя Гейнц и спросил:

– А где Эрвин?

– Пошел по делам.

– По тем же делам?

– По тем же делам, – и глаза ее нервно замигали.

«Прошли годы, которые оставили немало морщин на моем лице, а ее лицо по-прежнему гладкое и взгляд также ясен, как и был… Нет, не как был, какой-то в глазах все же туман…»

Герда в кухонном переднике пригласила Гейнца сесть у стола. Беседа течет медленно, словно извивается между многими преградами. Всплыли воспоминания университетской юности, театральные спектакли, фильмы. Но о себе не говорили. Глаза Герды время от времени поглядывают на часы на стене, и Гейнц чувствует, что она рассеянно слушает его. «Ждет Эрвина», – думает он с завистью и не смотрит ей в лицо. Глаза его задержались на ее руках, положенных на стол – красные, шершавые. «Да, и на Герде отразились прошедшие годы». Тонкое обручальное колечко было единственным украшением. Герда, встала, и, чтобы скрыть смущение, предложила угостить его чаем. Она немного отяжелела после родов, но все еще была гибкой и проворной, как девушка, когда-то занимавшаяся спортом.

– А как здоровье младенца?

Герда улыбается и приглашает его в спальню. В углу ее стоит маленькая кроватка.

– Вот, – указывает она на ребенка, погруженного в глубокий сон.

В атмосфере спальни с двумя большими кроватями, стоящими рядом, изменилось настроение Гейнца, посмотрел на Герду, склонившуюся над кроваткой, и почувствовал то тяжкое нервное возбуждение, которое было когда-то. Оно не проходило, когда они вернулись в гостиную и уселись друг против друга. Среди груды разбросанных носков Герда поставила вазу, а в нее – букет лилий, принесенных Гейнцем.

– Может, ты все же выпьешь стакан чаю?

– У меня еще есть дела, – ответил он хриплым голосом.

Герда проводила его до дверей.

«Впереди у меня еще целый вечер. Куда деться?»

Река кишит лодками, как тогда, в дни юности. Фонари горят вдоль всего моста. Отражения огней мерцают в воде, как угольки. С лодок доносятся голоса, как дальнее эхо. Порыв ветра принес запах яблок.

Гейнц оперся о перила моста, прислушивается к голосам и шорохам. Облик стройной женщины обрисовался на одной из лодок. Он не может увидеть ее лица, но чем-то она притягивает. В далеко идущем воображении рисуется облик незнакомки на темной и тихой реке.

– Куда мне деться этой ночью? – обращается Гейнц к незнакомке, – дома сидит Эдит с отцом. Дверь к нему для меня закрыта. Ничего не осталось мне, кроме этого огромного города, наводящего на меня ужас. Звук шагов слышится за его спиной, и он поворачивает голову. Мужчина и женщина без единого звука проходят мягкой поступью. Гейнц смотрит им вслед, пока они не исчезают, и продолжает фланировать по тихим улицам.

* * *

Ночь в городе.

Доктор Ласкер одиноко сидит в гостиной семьи Коэн. Вот уже много часов он ожидает Беллу. Встает и начинает расхаживать по комнате. В доме никого нет. На стене картина, изображающая усатого мужчину – охотника с ружьем на плече. Каким образом прусский охотник очутился в доме продавца тканей Коэна? Терпение Филипп на пределе, он садится на красную софу. Комната вся в красном. Стулья обиты красным бархатом, на подушках вышиты цветы. Плюшевый попугай, с двумя черными жемчужинами глаз восседает на софе между подушек. Два шкафа по углам: один – стеклянный, и в нем выставлена фарфоровая посуда, серебряные и золотые изделия, другой, тоже со стеклянной дверью, заставлен книгами. Филипп делает усилие поразмыслить о господине и госпоже Коэн, об их литературном образовании, согласно книгам в шкафу.

– Добрый вечер, господин Ласкер.

Госпожа Коэн в комнате. Маленькие черные ее глазки похожи на стеклянные бусинки попугая. Филипп поднимается с софы, и госпожа Коэн торопится поправить подушки, порядок которых нарушен сидением Филиппа. Почему доктор потрудился прийти сюда второй раз? Она очень огорчена. Разве она не говорила Белле о просьбе доктора Ласкера связаться с ним? Конечно же, говорила, и не один раз. Без конца требовала от нее позвонить доктору Ласкеру, и теперь доктор видит сам, на что способна эта девчонка. И все это из-за Движения, которое сводит молодых с ума.

– Где же Белла? – прерывает Филипп поток слов, обрушившийся на него.

– Поужинайте с нами, доктор. Господин Коэн несомненно скоро придет и будет рад уважаемому гостю.

– С удовольствием проведу здесь вечер, – Филипп нервно щелкает пальцами. – Но, все же, быть может, госпожа Коэн скажет, где мне искать Беллу? Разве госпожа Коэн не знает, что Белла работает в моем офисе? И у меня к ней срочное дело.

– Ах! – восклицает госпожа Коэн и смотрит на него со стороны, – Белла работает под началом доктора Ласкера? Никогда мне об этом не рассказывала. Доктор может еще раз убедиться, на что способна эта девчонка. Звука не вырвешь из ее рта. Ведь работа в офисе доктора – это уважаемый заработок. Во всяком случае…

– Может ли, госпожа Коэн…

– А-а, где Белла? – лицо госпожи Коэн становится гневным, – да могу ли я знать, где болтается эта девчонка? О чем мы говорили после полудня? Естественно, о Движении. Вдруг она получила сообщение по телефону, что ей надо немедленно туда вернуться, копать себе там могилу.

– Зуза! Зуза-а-а! – зовет госпожа Коэн в открытую дверь служанку. Крик подобен комариному зуду. – Двигайся быстрей! Белла не сказала, когда вернется? Взяла ли она ключ от дверей?

– Нет, – отвечает Зуза, – госпожа Белла передает госпоже Коэн, что вернется домой через много дней. Взяла чемодан со всеми своими вещами.

Филипп вставляет два пальца между шеей и воротничком рубахи, галстук не дает ему дышать.

– Что мне делать, доктор? – говорит госпожа Коэн. – Звонить в полицию? Послать жалобу в общину? Вы же адвокат, доктор. Что можно делать с такими?

– Ничего, – отвечает Филипп, – ничего.

– Ничего? – кричит госпожа Коэн. – Что значит, ничего?

Филипп чувствует жжение в горле, как будто воздух внезапно стал сухим.

– Что делать, госпожа Коэн? Ушла, значит, ушла. Она выросла, и у нее есть право делать все, что ей вздумается. Я весьма сожалею, госпожа Коэн, мне надо идти, извините меня, до свидания, госпожа Коэн.

Филипп выходит в город, сияющий всеми своими огнями. Кажется, город пылает. Филипп бежит вдоль домов, по малолюдным улочкам. На углу шеренга свободных такси. Филипп выкрикивает одному из таксистов адрес Дома Движения. Водитель равнодушно заводит мотор.

– Скорей! – подгоняет его Филипп.

Приезжают к Дому Движения. Филипп выпрыгивает из автомобиля. В коридоре встречает его лаем собака Минхен. Филипп пробегает по ступенькам, силой жмет на кнопку звонка. Тишина в пустом доме, никакого отклика. Может, они в клубе Движения? Должен же кто-то в этом городе знать, где она.

Клуб находится в рабочем квартале, в доме, который был когда-то фабрикой, а теперь используется под склад материалов. Один из этажей передал членам Движения тот же жертвователь, который дал им главное помещение.

Дом полон запахами разных тканей, и входящие в дом, уже у входа зажимают носы. Кроме членов клуба, по мнению которых нет лучшего места для клуба, с полудня к вечеру дом пуст и в полном их распоряжении. Сейчас все ступеньки заняты мальчиками. Вероятно, только что закончилась какая-то беседа, сильно возбудившая всех, толпятся все группы, и голоса гудят от основ дома до крыши. Разговоры и споры сливаются в единый с трудом различимый шум – сзади и спереди, сверху и снизу, все говорят, и никто никому не мешает, каждый находит себе партнера. Филипп стоит в коридоре и не знает, как пройти между сидящими и стоящими людьми.

– Господин, – обращается к нему мальчик, на голове которого волосы торчат ежиком, – если вы желаете пройти в один из складов, сообщаю вам, что все они закрыты в эти часы. Сейчас здесь клуб, клуб молодежного сионистского Движения.

– Мальчик, а Беллу Коэн ты знаешь?

– Еще бы, – оскорбляется мальчик, – она инструктор моего батальона.

– Она сейчас здесь?

– Нет ее. По семейным обстоятельствам вынуждена была оставить нас на две недели. А вы кто?

– Мальчик, я доктор Ласкер. Верно, тебе известно мое имя. Я ищу Беллу по весьма срочному делу. А теперь скажи правду: Белла в клубе?

– По правде, ее нет, – качает головой мальчик, – но, может, вы спросите взрослых? Они там, наверху, на совещании.

Доктор Ласкер поднимается по ступенькам.

– Если не ошибаюсь, мы виделись вчера, – обращается к нему парень, что открыл перед Филиппом вчера двери в Дом Движения.

Парни и девушки окружают Филиппа, дружно здороваются с ним, задают вопросы. Здесь все его знают. Только Джульетта молчит.

– Я пришел по делу, я ищу Беллу Коэн, – говорит Филипп, – вот уже несколько дней она не приходила на работу в мой офис. Может, я найду ее и выясню, что с ней случилось.

– Беллы нет, – хором звучит ответ.

– Может, доктор желает что-то передать Белле? – спрашивает Джульетта. – Я могу передать завтра ей вашу просьбу, если это так действительно срочно.

– Срочно, – отвечает Филипп, чувствуя какую-то тайную связь с этим долговязым парнем. – Это вправду срочно, могу я с вами поговорить наедине?

Джульетта заводит Филиппа в одну из комнат.

– Где Белла? – спрашивает Филипп.

– Доктор, я же вам вчера сказал, что Белла вернулась в родительский дом. Просила оставить ее в покое на две недели, и я понял, что ее не следует донимать вопросами и посещениями.

– Я был у ее родителей, Белла… – неожиданно Филипп закусил язык. «Белла оставила дом родителей. К товарищам не вернулась. Парень, как видно, не знает ее секрета».

– Я был у ее родителей, – продолжает Филипп, – не мог ее ждать. Но если она просила, чтобы оставили ее в покое на две недели, естественно, и я не буду ей докучать.

– Доктор, – спрашивает Джульетта Филиппа, уже стоящего у дверей, – есть у вас в душе какое-то беспокойство в отношении Беллы?

– Почему?

– Какое-то было у нее невеселое настроение в последнее время. Причину она нам не открывала. Я, доктор, добрый ее друг, и знаю, что вы тоже ее добрый друг. Может, мы неправильно поступили, оставив ее одну.

* * *

Оба смотрят друг на друга с беспокойством. Филипп первым берет себя в руки. – Не будем ее беспокоить, если она этого не хочет. До свидания. Как вас зовут?

– Джульетта, а так, Иосиф.

– До свиданья, Джульетта.

– До свиданья, доктор.

Джульетта провожает доктора до входной двери.

На углу улицы стоит слепой и крутит ручку шарманки. Рядом маленькая худая девушка поет, простирая руки к массе прохожих, снующих по улице:

Далече птица моя умчалась,

Я только с песней в руках осталась.

Филипп швыряет свой адрес одному из таксистов, выскакивает у своего дома, напротив скамьи, исчезает в дверях.

* * *

Ночь опустилась на город.

Вот уже больше часа сидит Эдит за ужином с отцом в его кабинете. Немного поговорили и немного поели. Чувствуется между ними напряжение, и оно никак не спадает. Говорят о том, о сем, но каждый думает о своем.

Все было по-другому в эту ночь. Эдит спускалась к отцу с боязнью в сердце. Она помнила темную мебель в его кабинете, слабый свет настольной лампы на письменном столе, боялась этого сумрака и вопросов отца. Боялась, что перед его серыми проницательными глазами ей будет нелегко отвечать на вопросы. Но все ее подозрения не оправдались. Господин Леви зажег большую люстру под потолком, и множество ее светильников сеяли пятна света на мебель и на его черный костюм. Обычно скованные его движения, в этот вечер были быстрыми, лишенными заботы. Кетхен уже убрала все со стола. Они сидят в мягких креслах, близко к окнам. Занавески открыты. Ночное небо смотрит в комнату, и только вершины каштанов освещены светом, льющимся из окон. Время от времени ветер раскачивает фонарь у входа в дом и шлет его свет на деревья. И тогда словно внезапно выпрямляется весь сад. Эдит чувствует, что спроси ее отец сейчас об Эмиле, она могла бы все откровенно рассказать. Покой ночи развязал бы ей язык. Она ждет, что отец начнет разговор. Но господин Леви ничего не спрашивает. Он смотрит на ее мечтательное лицо, и ему кажется, что хотя она достаточно близка к нему, чтобы начать разговор, но очень далека от него в своих мыслях. Он ищет слова, соответствующие ее мечтательному лицу. Господин Леви встает с кресла, подходит к письменному столу, Эдит следит за ним. «Сейчас отец готовится к разговору». Она видит перед собой его поднятую спину, и желание говорить с ним исчезает.

– Эдит, – говорит господин Леви, открывает ящик стола, берет что-то оттуда и возвращается в кресло. – Эдит, я очень рад, что ты вернулась домой. Хочу тебе вручить подарок, который дорог моему сердцу.

Господин Леви мягко улыбается, и лицо его выглядит удивительно молодым. Он подает Эдит кожаную квадратную шкатулку. Эдит нажимает на замок, крышка вскакивает со скрипом, пугающим господина Леви. В шкатулке, на бархатной белой подкладке, лежит широкий золотой браслет, в который вправлен большой бриллиант.

– Очень красив, – шепчет Эдит, – откуда этот прекрасный браслет?

– Это первый подарок, – говорит господин Леви с грустной улыбкой, – который я вручил твоей матери в первый ее день рождения после нашего знакомства. До свадьбы. И с тех пор в каждый день своего рождения она надевала этот браслет. Ты не помнишь, Эдит?

Господин Леви берет ее за локоть, закатывает рукав и надевает браслет на ее аристократическую руку, поднимает ее к люстре, и бриллиант вспыхивает сиянием.

– Красиво, – говорит господин Леви, – прекрасно, Эдит.

– Очень красиво, отец.

«Эмиль обрадуется, увидев на мне этот браслет».

Господин Леви видит погруженное в мечты лицо Эдит: снова она удалилась от него, и он не может рассказать ей о тех давних мгновениях, когда надевал браслет, о тех мгновениях, когда она сбежала к нему из дома родителей, и он ждал ее в саду их дома, прячась среди кустов. И тогда была такая ночь, как сейчас. Он надел браслет на руку брюнетки, и бриллиант вспыхнул, словно сияние его души, выпрыгнувшей из груди. Он хочет рассказать Эдит о матери, и не может: она все еще не вернулась домой.

Господин Леви оставляет руку Эдит, она снимает с кисти браслет и возвращает его в шкатулку, пружины слабо поскрипывают. Эдит поправляет рукав платья.

– Благодарю тебя, отец, от всей души, я знаю, насколько он дорог тебе.

Эдит хочет продолжить разговор, сказать отцу сердечные слова, и не может выдавить их. Годами остерегались они напоминать отцу о матери, как можно меньше спрашивать о ней. Если бы отец сейчас заговорил, она бы всем сердцем слушала его, но он молчал. Господин Леви прислушивался к ноткам ее голоса. Она поблагодарила по всем правилам приличия, но особого волнения не было в ее голосе. И он молчит. Эдит встает и опускает занавеси. Она чувствует усталость и видит, что в глубине отцовских глаз углубились тени.

– Отец, тебе надо отдохнуть. Вечер был очень приятным, большое тебе спасибо.

Господин Леви встает, улыбается ей томительной улыбкой, целует ей руку. Эдит чувствует на своей коже горячие губы отца.

– Отец…

– Иди, отдыхай, красавица, – слабым голосом говорит господин Леви, он слишком устал, чтобы еще что-то слушать, – спи хорошо в эту ночь, детка.

* * *

Ночь опустилась на переулок.

У входа в дом жена сапожника осыпает градом ругательств пьяного в стельку мужа и всех жителей переулка, насмехающихся над ним. Сапожник Шенке все еще шатается по тротуарам, подбрасывает игрушечную обезьяну на резинке и подвывает.

– Душа моя… ай, ай, душа моя!

Тротуары переулка забиты в этот вечер народом, и все в веселом настроении. Беспрерывно распахиваются двери трактира, и голоса гуляк вырываются оттуда наружу. Жирная Берта за стеклом, освещенная яркой лампой, демонстрирует всем свои розовые телеса. Хейни сын Огня и симпатичная Тильда выходят из дома по пути в луна-парк. Сопровождает их горбун. Ковыляет, малюсенький и кривой, рядом с гигантом Хейни, умытым, чисто выбритым, в темном праздничном костюме, приталенным и очерчивающем его мускулы. Когда Хейни хочет ответить на приветствия знакомых, он по привычке выпячивают грудь, потрескивают швы костюма, и он пугается, стараясь втянуть грудь и ослабить мускулы. Идет он в своем превосходном костюме, опустив плечи. На голове у него круглый твердый котелок. На руке Хейни висит Тильда, и новая лента свисает с ее шляпы. Нежна Тильда и тонка фигурой рядом с огромным мужем, постукивает высокими каблуками. По другую сторону Хейни вышагивает горбун, и тело его обтягивает один из его цветных свитеров, край которого переливается на его горбу всеми цветами радуги. Горбун смеется, и беззубый его рот вообще не закрывается. Когда проходят мимо скамьи, Хейни останавливается. Отто со своей компанией сидят там и спорят. Много новостей принес Отто из партийного дома, и теперь «несет» их в массы.

– Подойду и послушаю новости о забастовке, – провозглашает Хейни.

– Нет! – обрывает его Тильда и налегает всей тяжестью тела на руку мужа, который опустил плечи. – Нет сейчас времени. Я хотела пойти другой дорогой, чтобы посмотреть на швейную машинку в витрине.

– Чего тебе идти туда? – говорит горбун. – С Отто все равно не сможешь поговорить серьезно. Говори ему все, что ты хочешь, ответ у него один – Россия и революция опять и опять.

Хейни топчется на месте, глаза его обращены на огоньки сигарет, энергично выкуриваемых. Тильда выходит из себя:

– Что ты вперил туда глаза: Сидит этот на скамье и рассказывает байки о России, всякое вранье о ней. А правда в том, что там плохо, нечего есть, нет угля, нет одежды.

– Ничего там нет, – эхом за ней повторяет горбун.

– Что значит, ничего нет? – говорит Хейни и становится перед горбуном в угрожающей позе. – Кривая тыква, что ты талдычишь: там нет ничего?

– Нет, значит, нет… То есть, ничего нет.

– Закрой свою пасть! А страна рабочих, это для тебя ничего?

– Хейни, – говорит Тильда, – я ухожу, ты свободен, можешь идти к своему Отто, никогда мы ничего не добьемся.

Тильда поднимает голову и уходит. Горбун тянется за ней. Хейни, опустив плечи, посылает прощальный взгляд на скамью, и присоединяется к уходящим.

Переулки, улицы, которыми они идут, полны прохожих: рослых и невысоких, мускулистых и морщинистых лбами, отягченными мыслью, одетых с иголочки и едва прикрывающих тело ветхой одеждой, просящие милостыню и надутые самодовольством, – смешанная толпа, движущаяся в ночи огромного города. Хейни еще идет, опустив плечи, но настроение его улучшается. Тильда с удовольствием изучает каждую женщину, проходящую мимо, от головы до пят. И горбун, свободная душа, плюет в ноги каждого бородатого еврея, проходящего по тротуару.

– Кончай пускать слюну, холера тебя побери, – орет на него Хейни.

– Пришли, – возглашает Тильда, с волнением указывая на швейную машинку в форме добротного красивого столика. – Видишь, Хейни, днем это швейная машинка, а вечером – столик.

– Какое изобретение, – изумляется горбун.

Но Хейни молчит. Случайно скашивает взгляд и застывает: парень и девушка, которые разглядывали витрину соседнего кондитерского магазина, совершили нечто в мгновение ока – парень провел кистью с клеем по стеклу, и оба нырнули в толпу с такой быстротой, что Хейни пришел в себя, миг назад уверенный, что ему это почудилось. Он подбежал к кондитерскому магазину. На стекле витрины красовалась листовка внушительных размеров: череп, одетый в каску, на которой начертана свастика, а под этим – надпись: «Граждане, будьте на страже перед коричневой чумой!»

– Снова политика! – с насмешкой косится Тильда на листовку, взгляд ее зол. Горбун плюет в сторону листовки.

– Что за крики? – напрягает грудь Хейни. – Какая политика! Делают что-то, Тильда, ты что, не видишь?

– Пошли, – говорит Тильда.

Луна-парк массой цветных огней походит на огромный золотой корабль, украшенный лентами света, красного, зеленого, желтого, и он уплывает по морю от сжимающих стенами домов к неизвестным странам. На разноцветных волнах плывут в воздухе качающиеся лодки, взлетают между столбами резко ввысь, в ночное небо. Дикие крики несутся из них, а снизу возносятся звуки оркестра и раскатистые овации, цветные шары порхают и лопаются в воздухе, взрывы огней фейерверка рассыпаются над головами, застывают на миг и исчезают во мгле.

– Заходите посмотреть! За несколько грошей! Чудеса в решете! – ораторствует зазывала у входа в большой шатер.

– Потом, – шепчет Тильда, – сначала покатаемся на лодках.

Хейни и Тильда садятся в качающуюся лодку, оставляют горбуну ее шляпу с новой лентой, пиджак от костюма, Хейни закатывает рукава, расстегивает пуговицы на рубахе, и вот уже свободно двигает мышцами, усиленно загребая руками, поднимает лодку в ночное небо выше всех остальных. Ветер надувает рубаху Хейни, и они вместе с Тильдой парят в небе, как ангелы. Но в разгар головокружительного счастья раздается звук колокола: завершилось небесное путешествие за грошовую цену, и Хейни расслабляет мышцы, и лодка замирает. Ангелы возвращаются на землю, как в потерянную долину. Ноги подгибаются. Они дышат с трудом, горбун бежит к ним.

– С неба упала звезда, когда вы были там, наверху, – говорит горбун.

– Это счастливый знак, – говорит Тильда.

– Счастье, – насмешливо восклицает Хейни, – счастье! Я иду стрелять из ружья.

Троица движется среди шатров и бараков. Ест горячие сосиски с горчицей, запивая большими бокалами пива. Одежды Тильды посыпаны цветным конфетти. Горбун купил свисток в виде длинного бумажного змея, и свистит долго и протяжно. Сердце Хейни расположено к нему. Он катает свою Тильду на карусели, затем – в золоченой карете.

Ах, любовь моя, Августина,

Августина, Августина,

Ты родить мне не можешь сына,

Наш союз – одна рутина…

Хейни целует свою Тильду, как в дни медового месяца. Карета останавливается вместе с окончанием песни. Горбун завершает их путешествие звуком, извлекаемым из бумажного змея.

– Пошли в тир – испытать удачу.

Но Тильда пересчитывает гроши.

– Торопитесь видеть! Торопитесь видеть! За несколько грошей! Чудеса в решете! – орет благим матом зазывала по кличке «вертлявый Рейнгольд», которую получил ее за его любовь к мужчинам. Волосы его окрашены в разные цвета, губы в помаде. Он с большой приязнью хлопает Хейни по спине.

– Торопитесь видеть! Торопитесь видеть!

Шатер забит до отказа. Бездельники и влюбленные парочки находят здесь убежище на весь вечер. Пол усеян шелухой фисташек и обертками. Зрители сидят на досках, гуляют в проходах, и крики их несутся с одного конца шатра до другого. Тильда и Хейни принимаются за фисташки. На арене появляется смуглый индийский факир. Но обращается он к публике на ломанном немецком языке.

– Слушай, этот на арене, не Макс ли наш? Эй, Макс, где ты одолжил индусскую одежду?

Но Макс не теряет присутствия духа. Поднимает руку, молча приветствуя знакомого, и начинает говорить языком истого берлинца. У ног его большой ящик, покрытый странными рисунками.

– Уважаемые дамы и господа! – провозглашает Макс и указывает на ящик, – я покажу вам сейчас живую женщину, голую до пояса.

– Зачем? – раздается голос из публики. – Какая польза от такой женщины?

– Ты покажи нам живую женщину, голую ниже пояса, – предлагает другой голос.

Макс делает движение головой и просит тишины. Он хочет околдовать женщину от головы до пят. Публика с этим не согласна, публика упрямо требует, со взрывами хохота:

– От пояса ниже! От пояса ниже!

Хейни получает огромное удовольствие. Начинает греметь музыка. Занавес падает на Макса и его ящик. Довольная публика аплодирует. Красный свет на арене. Появляется «вертлявый Рейнхольд» и объявляет, вращая глазами, о выступлении великана Голиафа. И тут же – гром оркестра.

Я – пруссак,

Вздымаю знамя я…

Дробь барабана в ритме последних слов:

Пруссаками были отцы мои,

Пруссаками будут сыновья.

Занавес поднимается, и красный свет освещает прусского Голиафа, вздымающегося высокой огромной тушей. Он играет мышцами, выпячивает грудь и скрежещет зубами.

– Тильда, – кричит Хейни, погляди, кто там стоит на арене, это же долговязый Эгон!

Эгон же тем временем рычит устрашающим голосом:

– Есть ли тут в зале хоть один грязный Давид, пусть поднимется ко мне. Десять марок получит тот, кто осмелится коснуться моей физиономии.

– Фридрих, – слышен довольный голос из зала, – поднимись-ка и порви ему пасть.

Фридрих возражает. Он приклеен к месту, и Голиаф на арене снова скрежещет зубами. Хейни сын Огня вскакивает с места в явно боевом состоянии.

– Это обман публики! – кричит Хейни. – Обман и ложь! Я знаком с этим Голиафом! Тупица из тупиц! Надутый горшок! Погоди, Эгон, покажу тебе, как обманывать людей.

– Ш-ш-ш, – шепчет испуганная Тильда, – сиди.

– Почему я должен сидеть? Разве это справедливо, чтобы прусская песня звучала из уст этого грязного зазнайки.

Хейни собирается подняться на арену и отомстить за униженную Пруссию. Публика в восторге, поддерживает Хейни громкими криками:

– Дай ему! Покажи ему! Заткни ему пасть! Покажи этой мачте, кто здесь Голиаф!

Публика выходит из себя, оркестр оглушительно гремит. Рейнгольд на арене вращает глазами, пытаясь успокоить разбушевавшуюся публику. Голиаф топчется на арене. Месяцами был безработным и, наконец, нашел какой-то заработок. Тильда тянет Хейни в одну сторону, горбун – в другую. В конце концов, Хейни сдается и остается на месте. Прусский Голиаф сходит с арены победителем. Теперь оркестр исполняет мелодию веселого танца. Рейнгольд объявляет короткий антракт, дать время танцовщицам переодеться, вернее, раздеться. Тильда не хочет, чтобы ее Хейни увидел голых танцовщиц, и Хейни не ощущает, как она незаметно выводит его из шатра.

– Я ему покажу! – бушует Хейни. – Я ему покажу! Я его проучу, как следует, этого обманщика. Перебью ему кости, этой тупой образине.

– Ты хороший, – шепчет Тильда, на плечо которой он положил руку, – ты прямодушен и чистосердечен. Вся эта публика – сборище негодяев, прямодушный и чистосердечный человек здесь ничего не значит.

– Я еще добьюсь чего-то, Тильда. Я пойду в социал-демократы. Завтра же пойду.

– Иди, Хейни, иди, – теребит Тильда его руку, – иди к ним.

Хейни улыбается, Хейни доволен своей Тильдой, глаза его рыщут, какой подарок поднести Тильде. Рыщут и находят: вся улица, каждая стена на ней, каждая витрина, каждая афишная тумба – полны рекламой.

– Тильда! – восклицает Хейни. – Погляди, Тильда на эти объявления. Трудились как надо, делают что-то, Тильда, делают!

* * *

Ночь.

Саул не может уснуть, переворачивается в постели с боку на бок. Рядом храпит дед, спит сном младенца,. Из кухни доносятся голоса. После того, как ушел дядя Филипп, пришло много гостей: брачный посредник Самуил с еврейской улицы привел с собой двух бородатых евреев. Мать вскипятила чай, а Саула послала спать. Сейчас Саул убежден, что все они сидят в кухне и ищут повод не пустить его в Движение. Саул соскальзывает с постели и прикладывает ухо к замочной скважине, ловя лишь обрывки слов. Возвращается в постель, пытается уснуть и не может. Все чудеса, о которых рассказывал ему сегодня долговязый парень по кличке Джульетта, встают перед его взором. В комнате темно, каждый шорох, звук шагов, смех и негромкий визг, доходят снаружи. Вот, кошка Эльзы заводит долгое стенанье. Саул знает, что в этот час кошка вместе со старой матерью прозябают во дворе, потому что Эльза привела с собой клиента. Саул знаком со всеми ночными звуками во дворе. С закрытыми глазами, без того, чтобы взглянуть в окно, он может истолковать каждый звук. Саул терпеливо ждет, пока кошка прекратит свой плач, и старуха вернется в свой подвал, а шаги во дворе возвестят, что клиент ушел. Наконец, кошка замолкла, Саул закрывает глаза и дает себе зарок больше их не открывать. Поверх одеяла лежат его сжатые кулаки. Медленно повязывают сны его веки, кулаки разжимаются, руки успокаиваются. Трубный звук зовет его в строй. Слышна команда. Саул бежит, чтобы, не дай Бог, не опоздать, рядом с ним бежит Иоанна. Они держатся за руки и вместе бегут – скорей, скорей!

Саул улыбается, и дыхание его глубоко и спокойно.

Глава двенадцатая

События проносятся одно за другим, дни проходят и дни приходят, Солнце стоит в зените, и воздух настолько прозрачен, что может вызвать в душе ощущение, что сместились времена года, и вовсе не осень, а весна балует город. Хотя деревья не покрываются листвой, цветок не раскрывается, и по дорожкам садов шуршат сухие листья. Но купол неба над крышами чист, и лик Берлина улыбчив. Только события омрачают своими тенями облик города.

В городе забастовка. Шеренги полицейских на улицах, и конца этому не видно.

Скамья стоит под солнцем, окруженная желтым шлейфом листопада. На ее зеленых досках сиротливо поигрывают лучи. Верные ее пажи рассеялись по переулкам. Между липами уже с раннего утра стоят полицейские, в руках наготове резиновые дубинки и каски сияют на солнце. Глаз не спускают с каждого проходящего по тротуару, у скамьи. Сначала полицейские сеяли страх среди людей, но со временем прохожие к ним привыкли, делали большой круг, огибая скамью, и исчезали в соседних переулках. Под черными тяжелыми сапогами полицейских шуршат сухие листья, над их касками спокойно колышутся ветви лип в легком ветре, и смеется над ними весь переулок.

Чудесно он выглядит в это пятничное утро, кажется, омылся солнечным светом. По тротуарам и по шоссе фланируют в свое удовольствие прохожие. Все сезоны к услугам жителей переулка, и большой город дарит им щедро и безвозмездно от своих красот. На порогах домов сидят старики, и детвора резвится у их ног. Смех и стычки, голоса горя и шутки витают в воздухе, ветер развевает юбки проституток. Оскар оставил свои стены и вышел прогуляться по переулкам. Брюки его отглажены в стрелку, в руке стек, и он им поигрывает между пальцев под ритм насвистываемого им веселого мотива. Проститутки стаей следуют за ним, постукивая каблуками по плиткам тротуара. Около забегаловки стоит горбун Куно и выкрикивает свой товар. Большая ватага собралась вокруг него. Сегодня он не продает свитера. Он делец, и знает души своих клиентов. День сегодня чудный, мысли людей далеки от забастовки, и настроение у них хорошее под светом солнца. Подходящий товар есть у горбуна к такому настроению: соблазнительные цветные журнальчики.

– Господин, купите журнал, послушайте знающего человека, и сделайте свою жену счастливой этой ночью. Господа, я спрашиваю вас, может ли человек жить без соли? Вы качаете головой, уважаемый господин. Конечно же, человек жить не может без соли. Вот и принц один послал целую флотилию своих кораблей за щепоткой соли! Господин, берите пример с принца, будьте таким же смышленым, как он, вы можете им быть. Даже вы. Покупайте, господа, покупайте этот журнал. На эту соль правительство не налагает налог. Запомните, господа, одна вещь освобождена от налога. В такие чудные дни кипит кровь в жилах человека. Не из-за забастовки, а из-за солнца, господа. Научно доказано, что солнце согревает тело. Господа хорошие, учитесь, как добавить к жизни приправу. «Мужчина и женщина» с цветными фотографиями. Что, господин хочет бесплатно посмотреть в журнал? Нет, господин, это может испортить ваши возможности. Это легкомыслие. Этот журнал требует изучения, у вас дома, рядом с вашей женой. Покупайте журнал, человек не может жить без соли. Для тебя, Пауле, скидка десять пфеннигов.

Пауле и Эльза спешат на шестидневное соревнование велосипедистов в роскошном дворце спорта. Эльза, нарядно одетая, идет с гордо поднятой головой, как будто соревнование затеяно ради нее. Рядом с ней Пауле, в новом сверкающем котелке. Симпатичная пара в такой чудный день, все сопровождают их взглядами.

Ой, Марихен, ой, Марихен,

Твои, ручки, твои ножки, твои ласки —

Все как в сказке.

В пятом доме от края переулка Тильда открыла окна своего «салона» и радостно распевает – «Ой, Марихен, ой, Марихен» – у Тильды хорошее настроение. К забастовке она относится довольно спокойно, может скрестить руки на груди и забыть все заботы. Была бы у нее при этом швейная машинка, свободное ее время было бы заполнено с избытком. Если у бастующего ее мужа Хейни нет дежурства в районе фабрики, он помогает ей по дому, и целыми днями дом полон звуками пилы, стуков, уборки и перестановок. Мышцы Хейни играют вещами, как эквилибристы мячами.

– Твои, ручки, твои ножки, твои ласки… – беззаботно поет Тильда.

– Все как в сказке, – несется, поддерживая высокие тонкие нотки любимой жены Тильды, низкий сильный голос Хейни из кухни.

– Тильда, – зовет ее Хейни из кухни, – Тильда.

– А-а? – отвечает она из «салона».

– Завтра пойдем на велосипедные гонки, Тильда.

– На велосипедные гонки, Хейни? Хорошо!

Тильда улыбается в зеркало, снимает с комода газеты, которыми обертывала его, и ставит на него вазу с искусственными восковыми цветами, и комнату объемлет праздничная атмосфера.

– На целый приятный день выйдем, Тильда.

– На целый приятный день, Хейни…

Из кухни доносятся удары молотка. Хейни сын Огня сооружает небольшой ящик для цветов. На диване сидит его старая мать и вяжет носки. Время от времени она поднимает довольный взгляд на бастующего сына. Маленький Макси ползает по полу и что-то бормочет. На конфорках плиты пылает огонь, по которому Хейни – незаменимый специалист. Пузырится вода, легкий пар витает над варевом. Аппетитный запах готовящегося обеда разливается по кухне. Окно распахнуто настежь, свежесть утра веет снаружи. На гвозде в стене висит пустой рабочий рюкзак Хейни. Его огромные черные ботинки стоят за дверью, а темная рабочая одежда лежат в корыте для стирки. От ударов молотка на столе трясутся чашки.

– Я думаю покрасить ящик в зеленый цвет, мама, – говорит Хейни, отступая на два шага, чтобы оценить издалека свою работу, – в зеленый цвет, а весной посею в нем душистый горошек, подвешу бечевками к карнизу окна, горошек расползется, и будет у нас сад, мама, цветущий сад.

Хейни протягивает свои большие и жесткие руки к маленькому ящику и мечтательно смотрит в окно на стены высоких серых зданий – напротив окна.

– Цветущий сад, матушка, сад.

– У отца твоего была канарейка, – мать откладывает вязанье, – мы дали ей имя Лизель. С приходом весны Лизель пела, тоскуя по своей паре. Отец ставил клетку на подоконник. Прилетали воробьи, стучали ключами в стекло закрытого окна, чирикали, дрались между собой, а Лизель наша пела свои песенки, полные тоски. В эти минуты отец обычно говорил мне: «Погляди, матушка, погляди, Лизель поет этим сермяжным, с серыми крылышками, обитателям водосточных труб». Да, Хейни, подохла Лизель… – мать берет в руки вязанье, охватывает ладонями голову.

– Сад у нас будет за окном, снаружи.

Хейни настолько увлечен своим делом, что не прислушивается к словам матери. Он несет ящик к подоконнику, проверить подходят ли его размеры. Тильда входит в кухню, стуча деревянными башмаками.

– Хейни, сходи на рынок, слышишь меня?

– Сходи спросить как дела, – говорит из своего угла его мать. – Вчера рабочие стреляли, требуя встречи. Узнай о судьбе раненых.

– Не задерживайся, Хейни, – голос Тильды, – иди на рынок и сразу же возвращайся, слышишь?

– Слышу, слышу, – бормочет Хейни.

Он продолжает возиться с ящиком, глядя на высокие стены домов, замыкающих с четырех сторон их дом. Глаза его обводят шеренги окон, поднимающиеся до небес над серым квадратом двора, над которыми парят легкие белые облака, возникают и исчезают в мгновение ока. Хейни кладет руки на ящик, поднимает голову и издает радостный свист в голубое небо. Тильда приходит на кухню и сует в руки Хейни список того, что надо купить.

– Иди, Хейни, иди.

– Спроси, как дела, – кричит ему вдогонку мать.

* * *

Саул слышит веселый свист Хейни. Он сидит во дворе, тоже подняв нос к туманному квадрату голубого неба. Он все еще выздоравливает, и в школу не ходит. Отец и мать стоят в мясной лавке, ибо в пятницу она полна покупателей. Жена сапожника Шенке по пятницам занимается уборкой их квартиры. Саул сидит на большом стертом камне под окном деда. На подоконник открытого окна госпожа Шенке нагромоздила гору одеял и подушек, и дед совсем исчез за этой цветной горой, которая иногда сдвигается, и над его вершиной возникает голова госпожи Шенке в белом платке со скалкой в руке, вспоминает о Сауле и повышает с беспокойством голос:

– Ма-а-льчик.

– Да-а-а. – кричит Саул в ответ, несмотря на то, что голова госпожи Шенке находится прямо над ним.

– Сиди спокойно, мальчик.

– Хорошо.

Саул сидит спокойно. С того дня, когда его посетил этот долговязый парень по имени Джульетта, изменил мальчик свое поведение, и стал послушным до неузнаваемости. Саул погружен в великую мечту, охватившую его душу, он уплывает в чудный мир, в необъятную пустыню. Джульетта вождь племени сынов пустыни. Вождь великий. А он уже не просто Саул, он – заместитель вождя. Саул – великий заместитель великого вождя. Они вышли на захват Святой земли.

– Ма-а-льчик, – стучит над его головой скалка.

– Да-а-а. – кричит Саул в ответ госпоже Шенке.

– Пойди и отгони кошку, мальчик, она так воняет, что меня пробирает до костей.

Над мусорными баками стоит кошка Эльзы, разгребая бумаги и всякий мусор. Запах гнили веет над всем двором. Саул смотрит на кошку и на мятые мусорные баки. Струя помойных вод течет из крана в канализацию. Солнечные лучи не добираются до низа двора. Высокие здания закрывают двор.

– Чума побери ее и ее кошку! – кричит над головой Саула госпожа Шенке, и глаза ее мечут яд в сторону подвала Эльзы. Саул слышит веселый свист Хейни сына-Огня, высоко взлетающий в небо. Лопнуло терпение Саула – сидеть в темном дворе.

– Госпожа Шенке, откройте мне дверь кухни.

– Не мешай там. Сиди тихо.

– Госпожа Шенке, – кричит Саул, – откройте дверь кухни, мне нужно.

Ключ скрежещет в дверях, стоит толстая госпожа Шенке, жена сапожника.

– Быстро, – подгоняет она мальчика, – и тут же обратно во двор.

Саул облегченно вздыхает: эта кухня в пятницу напоминает дворец чудес. Дверь резко захлопывается, госпожа Шенке возвращается в комнату деда. Саул один в кухне. Связка моркови висит на ручке окна, а под ней, на подоконнике – горка петрушки, лука и чеснока. На полу в две шеренги, как солдаты на праздничном построении, стоят банки консервов, которые целый год хранятся под кроватью матери – сегодня их оттуда извлекла госпожа Шенке, чтобы стереть с них накопившуюся пыль. Посреди кухни – лохань, и в ней плещутся две щуки, терпеливо борясь за свое существование, пока не придет их очередь превратиться в фаршированную рыбу к ужину, отмечающему канун субботы. Саул берет руками головы щук и окунает глубоко в воду, рукава его куртки намокают. На спинках двух стульев из трех, отраженных в водах лохани, обвисают для сушки раскатки теста, тонкие и длинные, которые затем должны быть разрезаны в лапшу для субботнего бульона. На более отдаленном стуле, между закатанным белым тестом, чернеет субботний костюм отца, который госпожа Шенке тщательно вычистила черным кофе. Саул отрывает от свернутых листов теста кусочки и скатывает их в шарики – и уже много белых пятен возникает на черной ткани. Саул точно и прямо попадает в цель. Руки его клейки от теста, но дорога к крану перекрыта: большая доска, посыпанная солью, на которой лежат куски красного мяса тоже посыпанного солью, лежит под краном. А на кухонном столе – большой кубок отца для субботнего освящения вина и маленький кубок Саула. Ему разрешено держать его в руках только в пятницу, в канун субботы. Рядом – серебряные подсвечники, начищенные до блеска госпожой Шенке, несут отражение солнечного света в сумрачную кухню, и дух радости и праздника витает над этим хаосом вещей и различных блюд. Саул вытирает клейкие от теста руки о собственные штаны, и бежит к подсвечникам.

– Иисусе Христе! Поглядите, что это сатанинское дитя сделало, – восклицает вернувшаяся в кухню госпожа Шенке, и тут же открывает дверь, чтобы выгнать Саула во двор. Она размахивает руками, как будто выгоняет мух, и шипит: кшш! Ш-ш! Саул спасается бегством в комнату деда.

– Иисусе! – кричит госпожа Шенке. – Щенок, там же мокрый пол!

Саул убегает, ища спасения в лавке.

– Не мешай, – приветствует его появление мать, – сиди там, в углу, на скамеечке.

Саул сидит в углу лавки в шумном верчении женских голосов и их владелиц, теснящихся у мраморного прилавка. За ним возвышается госпожа Гольдшмит. И руки ее проворно носятся между весами и прилавком, между деревянным чурбаком, на котором рубят мясо, и кассой, переставляют гири, заворачивают мясо в пакеты, считают деньги, возвращают сдачу, и рот ее, не закрываясь, сопровождает каждое ее движение. Недалеко от матери, у деревянного чурбака суетится отец. Белый его фартук покрыт красными пятнами, в руках у него стальной топорик. За ним, на крючьях висят вдоль стены большие красные куски мяса. Господин Гольдшмит снимает кусок за куском и кладет на деревянный чурбак. От усилий жилы на его висках напряжены. Он рубит топориком мясо, и на каждый звук рассекаемых костей откликаются голоса женщин, подобием сопровождающего оркестра. Когда госпожа Гольдшмит кладет куски мяса на весы, шум голосов достигает апогея. Женщины оценивают эти куски, переворачивая их со стороны в сторону, споря о качестве каждого куска, Голоса их весьма взволнованы, и госпожа Гольдшмит перекрывает всех своим мощным голосом:

– Что слышно на улицах? – спрашивает она.

– Тихо, – отвечают женщины.

– А стрельба у Дома коммунистов?

– Стрельбы нет. Была и кончилась.

– В любом случае человек должен беречься в эти дни, – и госпожа Гольдшмит позванивает мелочью по мрамору прилавка.

– Да, человек должен беречься.

Госпожа Гольдшмит бросает взгляды на сына, сидящего в углу. Она строго наказала ему ни в коем случае не выходить на улицу. Но Саул не может больше сидеть на скамеечке в лавке. Атмосфера в лавке не дает дышать, голоса режут слух. Саул поглядывает на мать, занятую сверх сил, встает со скамеечки, проскальзывает между платьями женщин, ждет несколько минут у дверей под прикрытием двух женщин, широких в теле, и когда звенит колокольчик, пропуская новую клиентку, он выскальзывает в переулок.

– Поглядите на этого сына колбасника, прыгает, как козел!

Сын трактирщика с дружком стоят посреди шоссе, руки в карманах, фуражки на головах, цветные галстуки на шеях. Оба – вожаки юношеских банд в переулке, и Саул их ужасно боится.

– Иди сюда, паренек, мы тебя научим прыгать. У нас подпрыгнешь до самого неба. Ты, вместе со всеми евреями.

Саул убегает от них к Отто. «Я не сын колбасника, я – Саул, великий заместитель», – шепчет он на бегу.

У киоска большое скопление народа. Перед киоском стоит жена Отто и продает газеты. Мина, с которой Отто в вечном споре, сегодня продает газеты, потому что мужа вчера забрали в тюрьму. Не из-за Кнорке. Отто заплатил штраф за оскорбление чиновника при исполнении служебных обязанностей. Да и не время сейчас сидеть в тюрьме из-за какого-то Кнорке. Отто был арестован вчера, когда шел из дома в дом, собирая пожертвования на забастовщиков. Денег особых не собрал и потому встал на перекрестке, протягивая коробку прохожим, пока не возник полицейский в гражданской одежде и не арестовал его за сбор денег без официального разрешения.

– Ну, люди, как вам нравится Отто? – посмеиваются безработные.

– Вышел захватить власть, так власти захватили его.

Пыль стоит от толпящихся у киоска людей. И глаза всех обращены на Мину.

– Бедный Отто, сидит в тюрьме в такие дни, это ведь его дни – для борьбы.

– Что сказать, сильно горяч Отто. Мина, ты хоть познала горячность своего мужа?

Мина молчит. Она намного выше ростом Отто, худа и телом похожа на мужчину, без единого намека на женственность. Светлые ее волосы затянуты назад, ни одной морщины на лице, и все же, оно не выглядит молодым и гладким. Она бесплодна. Стоит у киоска как хмурая скала.

– Мина, – обращается к ней долговязый Эгон, – береги своего Отто. Муж есть муж. А муж, который далеко, считается как мертвый.

Все так и ждут, развяжется ли язык у Мины, но она только удостаивает Эгона коротким взглядом, и тут же все его мышцы сокращаются и рот замолкает. Со дня, когда он удостоился взойти на арену, как артист, слова изрекает возвышенно. В свободное время он похаживает по переулку, позванивая в кармане мелочью.

– Мина, – мямлит прусский Голиаф, – не хмурь лица, мы ведь только хотим тебя немного развеселить.

– Отто пошел в тюрьму. Из-за чего? Из-за политики. Нет у него души – только политика.

– Мина, я семь лет отсидел в тюрьме. Удовольствие невеликое. Но я сидел по делам бизнеса, а твой Отто – по делам политики.

– Мина, не упусти появившуюся для тебя возможность поднять дело на высоту, которая вызовет всеобщее уважение. Людям не нужны эти газеты, добавь хотя бы спортивное приложение, начались ведь велосипедные гонки.

– Поглядите на эту женщину: прямо на виду у всех продает газеты Отто!

– А что ей делать? – защищает ее женщина. – Муж в тюрьме, детей нет.

– «Роте Фане»! «Красное знамя!» Сто двадцать тысяч рабочих бастуют! В рабочих стреляли, граждане, покупайте газету! – Рекламирует Мина товар.

Удивительно приятный голос у сердитой Мины, звучный, как гонг. Прохожие останавливаются, прислушиваются к этим звукам, смотрят на высокую женщину, на ее хмурое лицо и простертые к ним руки.

– Покупайте газету, люди! Новости о большой забастовке!

Двое полицейских встают со скамьи и приближаются к киоску, став за спиной Мины, высокие, молчаливые, руки на резиновых нагайках, притороченных к бедрам. Прохожие продолжают свой путь. Безработные топчутся на месте и косятся на полицейских. Мина поднимает взгляд на двух полицейских и повышает голос:

– Стреляли в рабочих, люди, в наших братьев!

– Выбирай слова, женщина, – хрипло говорит один из полицейских.

Под липами стоит наряд полиции. По улицам фланируют бездельники. Сверкают окна витрин. Проносятся трамваи, несутся автомобили, гуляют прохожие – женщины с корзинами, мужчины с портфелями, сутенеры и проститутки. Все в движении, жизнь продолжается.

Мина размахивает газетой. Голос останавливает:

– Арестовали людей, арестовали!

Время от времени кто-то останавливается, но, увидев полицейских, уносит ноги.

– Что здесь происходит? – Хейни сын Огня возвращается с рынка. Корзина с покупками в его руках. Еще издалека он увидел долговязого Эгона, с которым еще не сведен счет с той ночи в луна-парке. Хейни приближается к киоску и выпячивает грудь. У киоска все приветствуют его: посланец забастовщиков от переулка! Вешает Хейни корзину на гвоздь в стенке киоска, поворачивает голову к Эгону, направляя из-под козырька кепки прямой взгляд на прусского Голиафа, который тут же предпочитает приблизиться к полицейским. Стоящие у киоска обитатели переулка радуются ссоре, которая произошла между Эгоном и Хейни и стала известной всему переулку.

– Ха, – кричит Хейни, – прусский Голиаф под защитой резиновых нагаек. Подойди поближе ко мне, Эгон, проверим твою силу, соломенный Голиаф, выйди на светлый путь, и посмеются над тобой зрители.

– Что это здесь происходит? – спрашивает один из полицейских.

– Это спор между друзьями, – говорит Эгон.

– Ты не ускользнешь из моих рук, поймаю тебя, и еще как! Проучу тебя, как обманывать людей, надутый шест.

Лицо Хейни багровеет. Эгон на всякий случай отступает за спины полицейских.

– Если есть тебе что сказать, подними свои кулаки, и не прячься за передниками бронированных нянек. Зуб за зуб разобью тебе в честном поединке.

– Купи газету, – обращается Мина к Хейни, – есть новости о забастовке.

– Я? – Хейни качает головой, – я социал-демократ, и не читаю твои газеты, Мина.

– Купи, – говорит жена Отто, – не важно, кто ты. В эти дни нападают на всех прямодушных и чистосердечных.

– Ты права, Мина, в эти дни нет разницы. Если Отто пошел в тюрьму во имя моей забастовки, почитаю его газету. Дай-ка ее, Мина.

– Дай нам тоже газету, Мина, – неожиданно протягиваются к ней несколько рук.

Мина продает газеты Отто, и Хейни довольно улыбается.

Саул подходит к Мине, глаза его печальны. Хотел бы взять газеты и вместе с ней выкрикивать: «Остановитесь, люди! Купите газету! В ней написано, что Отто посажен в тюрьму!» – Но кто его услышит? Саул роется в карманах: вот, несколько грошей, дядя Филипп дал на жвачку.

– Газету, – просит мальчик.

– Поглядите, газета для сына колбасника.

– Здесь написано об Отто? Покажи мне, где о нем написано?

Женщина с хмурым лицом улыбается, раскрывает газету и указывает на заголовок крупными буквами: «Арестовывают многих из рабочих Берлина».

– Здесь, мальчик, – и снова голос ее становится жестким, – там, где написано о порядочных людях, там написано и об Отто. И неважно, упоминается или не упоминается его имя.

– А куда его посадили?

– На Александр-плац, мальчик, в большое здание полиции.

Мина повышает голос в сторону прохожих, и больше не одаряет Саула даже взглядом. С минуту стоит Саул удивленно, и вдруг начинает бежать, он бежит на Александровскую площадь. К большому зданию полиции, куда посадили его Отто.

Бежит переулками. Еврейская улица полна народа. Торговцы со своими тележками стоят по обе стороны тротуара, и домохозяйки переходят от торговца к торговцу. Идет шумный бесконечный торг. Препирательства, ругня и анекдоты сотрясают воздух. Рыбы бьются о стенки бочек, куски сыра громоздятся на прилавках, горы яблок возвышаются на телегах. Куры кудахчут в клетках. В деревянной клетке стоит гусь огромных размеров и громко изливается в тоске. Типчики держат руки в карманах, медленно прогуливаясь, и внезапно выхватывают из карманов то золотые часы, то самопишущую ручку, то шелковые чулки, протягивая на ладони, как приманку:

– Дешевле быть не может! Единственный шанс!

За спинами извозчиков выпевают мелкие торговцы:

– Вот цен-а-а!

И голоса покупателей отвечают им в тон с той же протяжностью:

– Так дорого-о-о!

Из окон выглядывают на уличную суматоху маленькие девочки, прилизанные матерями, аккуратно зачесанные к субботе. Ноги Саула несутся, наступая то на раздавленную морковь, то на гнилое яблоко, торопясь к Отто, сидящему в тюрьме.

Широко раскинувшись, пересекаемый потоками людей и автомобилей, открывается мальчику Александр-плац. Метро проглатывает людскую массу и выбрасывает такую же массу. А над площадью, по стальным мостам гремит воздушная железная дорога. Универсальный магазин огромных размеров вещает цветными объявлениями о том, что в нем продается, и вертящиеся его двери не отдыхают ни минуты. Светофоры меняют цвета. Площадь шумит и потеет, и подобна морскому валу. В этом огромном городе эта площадь не затихает от утра и до утра. Некоторое время раньше посреди площади возвышалась огромная каменная баба с тяжелыми широкими бедрами и мощными мышцами, и шутливая улыбка стыла на ее полном каменном лице. Это была статуя Берулины – в память о древнем имени города. Жители города очень любили эту толстуху, сопровождавшую их суету своей шутливой улыбкой. Эта каменная баба подходила по характеру городу и стране – толстая, смешливая, мускулистая. Буря грянула, когда в один из дней объявили о том, что уберут толстую Берулину. Газеты выступили против, массы устраивали демонстрации напротив муниципалитета: «Оставьте в покое нашу Берулину, эту смешливую девицу, символ Берлина!» Ничего не помогло. Убрали ее с площади, и серые огромные здания стояли в трауре без этого символа, вносящего улыбку в их постоянную хмурость. Одно из зданий – здание центральной полиции, большое, с толстыми стенами, поблескивающими пугающей строгостью, вздымающееся над площадью, как крепость, наводящая ужас. Саул смотрит на шеренги окон, упертых в него холодным блеском стекол.

Полицейские у каждого входа. Ворота раскрываются и закрываются, закрытые зеленые машины въезжают и выезжают. Глаза мальчика переходят от окна к окну. «Где Отто? За каким окном сидит?» Взгляд его уже добрался до крыши. Над нею голубым куполом встает небо, и Саул неожиданно свистит. Он насвистывает своему Отто песенку деда, которую тот пел малышу печальным голосом в прошлом:

Мир не мед,

Сердце – лед…

Печаль сжимает сердце мальчика. Подмышкой он держит газету Мины, руки в карманах, и весь он мал и худ перед этими высокими толстыми стенами. Глаза его изучают ряды этих безликих окон, рот высвистывает песенку для Отто, который не виден, и кажется Саулу, что тот никогда уже не выйдет из этих тяжелых ворот.

– Мальчик, ты кого здесь ждешь? Отца… – останавливается около него женщина, тоже оглядывающая окна серой крепости.

– Не отец, а мой друг Отто посажен сюда.

– И мой сын, – говорит она сердито, – обвинили, что стащил что-то, и вот уже твоя физиономия торчит за решеткой зеленой машины – указывает она на машину, въезжающую в ворота.

– А что этот твой такого сделал? – подмигивает она Саулу. – Стащил что-то, и его поймали.

– Нет, – вскрикивает Саул, – мой Отто не вор! Отто – честный!

И Саул убегает от нее.

И снова переулки, снова Еврейская улица, на которой движение совсем поредело, исчезли тележки мелких торговцев, домохозяйки сидят за дверьми. Улица тиха. На шоссе и тротуарах разбросана бумага, остатки овощей и фруктов. По шоссе едет на велосипеде подмастерье пекаря, и две корзины с субботними халами, которые он развозит по домам, висят по обе стороны руля.

– Эй, Мики! – кричит Саул. – Эй, погоди!

Мики – подросток пятнадцати лет, круглолицый с розовыми щеками. На мягком его лице хитро сверкают черные глаза, у него кудрявый жесткий волос, как у негра. Кофта надета поверх белого передника пекаря. Родители Мики дружат с родителями Саула.

– Ты что, решил не ходить в школу? – спрашивает Мики.

– Я болен, – отвечает Саул, – только сбежал из дому. Мики, что слышно в городе?

– Да, – весьма значительно отвечает Мики, лицо его как пирог, смазанный маслом, а глаза, как изюминки, вызывающие аппетит, – есть дела. Ты даже не знаешь, какие дела. Вчера стреляли около здания коммунистической партии, а нацисты шли по улицам и швыряли камни в еврейские магазины. И все говорят, что грянет всеобщая забастовка…

– Грянет?! – срывается крик с уст Саула. – Мики, – Саул понижает голос, – арестовали Отто.

– Мне это известно. Но ты не пугайся, Саул, – Мики бьет себя в грудь, – мы, в Движении, выходим сейчас каждую ночь – обеспечивать безопасность на Еврейской улице и в переулках. Я в эту ночь спал на диване одетым и с палкой, – Мики вскидывает голову, – я заместитель командира, Саул…

– Ты – заместитель, ты…

– Я. А командир – Джульетта. Знаешь его?

Саул бросает на подмастерье Мики завистливый взгляд. Что за пятница! Весь мир рушится на глазах. Отто в тюрьме. А главный заместитель – Мики, а не он, Саул.

– А-а, – говорит он, понизив голос, – теперь я понимаю. Поэтому дядя Филипп спал у нас.

Они стоят у подвала Янкеля-старьевщика. Люди проходят мимо и здороваются с ними.

– Ну, как, удались халы на эту субботу? – говорят прохожие и внюхиваются в корзины.

Халы золотистого цвета, пышны и хорошо выпечены. Евреи довольны и продолжают свой путь к подвалу Янкеля, держа вещи в руках. Янкель покупает все старье – одежду, обувь, ржавые детали, поломанную мебель, пустые бутылки. В подвале огромная гора старья. Все дни недели у подножья этой горы сидят жена и дети Янкеля, перебирают тряпье и отрезают пуговицы. Традиционная легенда об одном, перебиравшем старье и нашедшем жемчужину, носится по улице. Потому гора старья всегда окружена множеством детишек, помогающих в перебирании. Иногда к ним присоединялся и Саул. Однажды туда пришла Белла, рассказала им о стране Израиля, о сионистском Движении и выучила с ними чудную песню. Детишки пели с таким воодушевлением, что сотрясался весь подвал:

Там кедры возносятся ввысь, к облакам,

Волна Иордана катится там,

Там праотцев наших могилы в полях

И кровь Маккавеев впитала земля,

По ней я тоскую во все времена —

Страна моих праотцев, моя страна…

Дети пели вместе с Беллой, пока в подвал неожиданно не ворвался брачный посредник Самуил и начал обвинять Беллу в тяжких грехах, и проклинал еретиков, не верящих в Бога, которые едят не кошерную пищу у Стены плача, чем задерживают приход Мессии и освобождение от рассеяния. Спор усиливался, и песня была прервана.

Саул заглядывает в подвал. Сегодня Янкель сидит один у подножья горы и получает вещи от всех приходящих.

– Не пугайся того, что творится на улицах, и приходи завтра в клуб. Крепись и будь мужествен! – Мики машет рукой и укатывает на своем велосипеде.

Брачный посредник Самуил выходит из своего дома на прогулку в субботней одежде с аккуратно расчесанной бородой. Он полностью готов к встрече субботы. Саул тянется за ним, громко насвистывая песню Беллы. У Саула сильнейшее желание сделать кому-то назло, излить на кого-то свои душевные неприятности. Но Самуил не обращает внимания на его свист. Прогуливается себе в свое удовольствие.

«Ничего не удается в эту печальную пятницу», – прекращает Саул свист и направляется домой. Тем временем закатилось солнце. Переулок затих на некоторое время. Отдыхает. Еще немного, и суматоха возобновится. Мина ушла домой, киоск Отто заперт. Под липами стоят полицейские. Мясная лавка закрыта. Саул бежит во двор. Там Хейни травит клопов в матрацах, льет керосин в складки, и длинная красная шеренга ползет из щелей матрацев, спасаясь – куда глаза глядят. Огромная рука Хейни настигает их, большие его пальцы барабанят по матрацу, как ноги марширующего солдата. Саул останавливается около Хейни и наблюдает за его действиями.

– Кровопийцы, – говорит Хейни, – паразиты, орудующие в темноте, их надо безжалостно уничтожать.

– Древоточцы Отто тоже делают свою работу в темноте, – Саул хочет похвастаться перед Хейни своими познаниями, – тебе не рассказывал Отто о юнкерах, что точат изнутри дерево, когда наступает мгла, точат и точат, пока все дерево не сгнивает?

– Рассказывал, не рассказывал, всех этих, делающих свои дела в темноте, надо истреблять до одного.

– Отто сидит сейчас в темноте, в полиции, – Саул опускает голову, – я был у него.

– Ты был у Отто? – удивляется Хейни. – У Отто? И как у него дела? Как он себя чувствует?

– Я не видел его. Только стоял снаружи и свистел ему.

– Из-за забастовки арестовали Отто, мальчик. Но мы им еще покажем, еще проучим их за то, что они сажают за решетку честных людей, – Хейни сжимает свои большие кулаки.

– Хейни! – в прямоугольнике окна показывается голова его старой матери. – Ты должен выйти на дежурство. Твое время пришло. Иди, Хейни, иди.

Хейни ставит в сторону бачок с бензином и отправляется в путь.

– Не трогай матрацы, мальчик. После того, как я влил в них керосин, они должны проветриться час-два.

Хейни входит в дом. Саул открывает двери в кухню, не испытывая страха: знает, что мать все еще хлопочет, готовясь к субботе, и нет у нее времени на него.

И она действительно вся в хлопотах, госпожа Гольдшмит. Железные конфорки плиты раскалены, и облако запахов свидетельствует о том, что в кастрюле варится мясо. Тонко раскатанное тесто уже порезано на лапшу. Нафаршированные части щук стынут в соусе на блюде, обложенные луком и морковью. Все банки с консервами снова упрятаны под кроватью матери.

– Где ты снова болтался? – спрашивает госпожа Гольдшмит и не ожидает ответа.

Саул сидит за кухонным столом, рядом с отцом, запивающим кусок хлеба чашкой кофе. В пятницу не варят ничего на обед, и каждый ест то, что попадется под руку. Саул голоден, отрезает себе ломоть хлеба, берет кусок селедки и жадно втягивает ноздрями запахи, идущие от плиты. «140 тысяч рабочих-литейщиков бастуют!» – кричат буквы заголовка газеты, которую держит в руках отец.

– Тебе не кажется странным его поведение в последнее время? – продолжает госпожа Гольдшмит разговор с мужем. – Что скажешь, Зейлиг? Он что, не сказал тебе, что собирается жениться?

– Сказал.

– И кто же эта женщина?

– Откуда мне знать, кто эта женщина?

– Но как же услышать такое дело и не спросить тут же, кто, что, это же само собой понятно.

– Нет, вовсе само собой не понятно, – вздыхает Зейлиг.

– В любом случае, он ведет себя очень странно в последние дни. Лицо осунулось, слова не выговорит.

– Хм-м…

– Вода кипит. Идите мыться.

Отец берет большой чан с плиты и вздыхает: каторжное было утро, крики клиентов все еще звучат в его ушах.

– Ну, – коротко обращается он к Саулу. Мальчик понимает намек, берет полотенце и вручает другой его край отцу. Хоп! – Вместе, без единого звука, два клятвенных молчальника несут чан в «ванную» – узкую комнатку, в которой нет никакой ванны. Посреди комнатки стоит круглая коричневая лохань, в которой утром плескались щуки.

– Господи, Боже мой! Как же за это лето ты вырос, мальчик! Штаны и куртка коротки. Вырос, чтоб не сглазить, – говорит отец с завершением помывки, и гордо улыбается при виде своего ребенка.

– Отец, я хочу штаны, ты знаешь какие, из материала, ну, такие, как у парней в Движении. А вместо пальто куртку. И туфли.

– Ну, ладно, Саул, говори об этом с мамой.

Саул направляется в комнату деда, которая является также его жильем. Дед сидит в кресле у окна, умытый, с расчесанной бородой, в шелковом блестящем халате. Посреди этой длинной комнаты уже стоит накрытый субботний стол. Халы накрыты белой шелковой салфеткой, на которой вывязано красным на иврите – «Соблюдай святую субботу», кубки расставлены по краю стола. Кубок отца для освящения вина, рядом, кубок поменьше, Саула. Дальше – прозрачные кубки – матери, дяди Филиппа и Залмана, парня из далекого городка, который приехал в Берлин учиться на раввина. Он постоянный гость в субботу, третий из «приглашенных», потому что деда не следует брать в счет. Дальше, как царь и царица – два высоких серебряных подсвечника, увенчанных двумя такими же высокими белыми свечами. Запах мыла и воска веет в пространстве комнаты, и все вещи здесь сверкают, как новые. Саул сидит напротив деда, у окна.

Во дворе темно. Слабый свет сочится из подвала Эльзы. Из окон многоквартирного дома протягиваются длинные бледные полосы света в вечерний сумрак, доносятся разные вечерние звуки: женщина кричит, ребенок заходится в плаче, девушка поет, пьяный смеется, мужчина ругается. Саул ищет окно Хейни. Оно освещено, как и другие окна. На подоконнике виден пустой ящик от цветов. В небе, над высокими домами, мерцают звезды. Пришла суббота. Отец ушел в синагогу, Мать вошла в комнату, прячет кастрюлю с горячим картофелем под одеяло на постели Саула, чтобы картофель сохранил теплоту, и запахи овевают Саула. Смотрит мальчик в темноту двора, смотрит на трясущегося деда, и мальчика охватывает усталость. Он думает об Отто и Мики, который отобрал у него место заместителя большого вождя, вспоминает чудные рассказы Джульетты о пустыне и Святой земле, и очень ему хочется засвистеть песню Беллы, но в субботу это запрещено. Он сжимает губы, но зевок их раскрывает. Долго еще надо ждать, пока отец вернется. Саул сидит на диване и смотрит на сверкающий стол. Мать уже с благословениями зажгла субботние свечи. Язычки пламени мигают, и этот праздничный покой погружает мальчика в дремоту.

* * *

В конце переулка, недалеко от дома Саула, стоит Мина у окна кухни и смотрит в ночную темноту. За спиной ее, на столе небольшая керосиновая лампа. Мина зажгла ее, чтобы сэкономить на электричестве. Около лампы – квадратная коробка для сбережений, на которой написано – «У того, кто не сберегает гроши – дела нехороши». На столе разложены в длинный ряд монеты. Мина прижимается лбом к оконному стеклу. Руки ее, закинутые за спину, немного дрожат. – Этих денег хватит на две недели, – бормочет Мина, – но если Отто не вернется через две недели…

Мина возвращается к столу медленными безжизненными движениями, бросает монеты в коробку – это все ее сбережения. Никогда киоск их не обеспечивал заработком. Мина еще подрабатывала – стирала, мыла полы и лестницы в зажиточных домах. Сейчас она эти дела забросила. Посадили Отто, и она вышла вместо него продавать газеты. Руки ее обхватили коробку, губы шепчут: – Не терплю сволочей.

Стены кухни голы. В маленькой квартирке Отто никаких украшений, как их не было в прусском селе, где она родилась, стоящем на песчаной скудной земле, из которой невероятно тяжким трудом добывали столь же скудный урожай. Люди там сплошь молчальники. Их, с тяжелым взглядом и не менее тяжелыми движениями, порождала эта земля. Они не видели толку в приветливости, в шутках, в ласках, в примирениях. И даже если они баловали сердца вином, оно проходило через их кости, как вода, уходящая в песчаную почву. Такими они были, сухими и сморщенными, без капли влаги, без всякой радости жизни.

В этом селе оказался Отто в разгар мировой войны. По слабости сердца он был освобожден от воинской службы, и его послали на работу в село. В любом случае он был желанен, ибо мало мужчин осталось в селах. Но нигде не задерживался из-за своего несдержанного языка и бунтовских речей, клеймящих войну, обращенных к сельчанам. Так он добрался до дома Мины. И тут он рта не закрывал и продолжал обращаться с крамольными речами к окружающим. Но тут никто не мешал ему изъясняться и говорить все, что его душе угодно, ибо людей этих ничего не волновало. Люди молчали, боролись с песком и нуждой, и его горячительные речи ни на йоту не трогали их черствые сердца. Только одна Мина обратила на него внимание. Как мать за сыном, ухаживала за ним, чинила ему одежду, штопала носки и безмолвно выслушивала его эмоциональные странные речи о свободе, войне, классах. Отто принял ее безмолвие как молчаливую поддержку, и когда, собрав свои вещи, собирался вернуться в город, предложил ей ехать с ним.

– Езжай, – сказала ей мать, – какую жизнь ты увидишь здесь в селе? Большинство девушек здесь так и старятся девственницами, езжай, дочь моя.

Уехала Мина с Отто в Берлин, и тут продолжала жить, как на песчаной, скудной и нагой земле. Молчаливая, с хмурым лицом, ходила она по квартире Отто, вызывая у него гнев своими повадками.

Была Мина женщиной бесплодной, как песчаная степь, обложившая ее село, на которой прорастали лишь низкорослые кустики с мизерными красноватыми цветами. Так и не удостоились Мина и Отто хорошей жизни. Но никогда она не жаловалась на бедность и нужду. Никогда не требовала от мужа больше зарабатывать. Нашла работу и содержала дом. Душа ее испытывала отвращение к этому огромному городу, к жителям Берлина, любящим большие компании, проводящим много времени в питейных заведениях. Не любила весь этот шум, грубые шутки, суматоху. Оставалась дочерью степи с замкнутым сердцем, не как Отто, привязанный всем сердцем к Берлину. Разные их характеры не были настроены на общую радость.

Глаза Мины блуждают по серым стенам. Маленькая керосиновая лампа слабо освещает стол, а остальная кухня погружена в сумрак. Возвращает Мина коробку сбережений на стол, и монеты в ней звенят. «Хватит на две недели, и не больше…»

Немного мебели в единственной их комнате, кровати их расставлены по углам, отдельно друг от друга. Около кровати Отто маленький столик с грудой книг, газет и брошюр. Между вещами, брошенными на его кровать, Мина видит его теплый свитер.

«Забыл его взять, а сейчас там, в тюрьме, несомненно, холодно». Сидит она на его кровати, сложив руки на груди, глаза ее бродят по темной комнате – «Ах, не терплю сволочей, не терплю».

* * *

Приятный вечер опустился на Берлин. Около скамьи все еще стоят полицейские. А напротив скамьи, в переулке, жизнь продолжается, как обычно. Двери трактира Флоры без конца раскрываются и захлопываются. Горбун прогуливается по тротуару с выражением спеси и довольства. Он продал весь свой товар! Хейни сын Огня возвращается с дежурства, горбун уже пристал к нему, изливает на него накопившееся за последние часы.

– Ты обратил внимание, Хейни, что после каждой субботы во всех магазинах поднимаются цены? А почему? Потому что евреи в каждую их субботу повышают цены в своих синагогах.

– Перестань говорить глупости, в которых нет ни капли правды.

– Может быть, не все это правда, но что-то в этом есть.

– Эй, Хейни!

– Эй, Тильда!

* * *

– Поднимайся, Хейни!

– Спускайся, Тильда!

Поднимает голову Хейни к своей красивой Тильде и смеется. И она смеется в ответ огромному Хейни. Хлопает он шутливо горбуна по плечу и исчезает в дверях своего дома.

Когда Саул просыпается, в первый миг не может взять в толк, где он. В комнате горят свечи, мать сидит у стола и читает газету. Мать выглядит симпатично в сиянии свечей. На ней темное шелковое платье, золотое ожерелье на шее, и белая кружевная накидка на волосах. Отец и Залман все еще не вернулись из синагоги. Деда приблизили с креслом к столу. Напротив матери сидит дядя Филипп и недвижным взглядом уставился в свечи. За его спиной колеблются две большие тени на стене от свечей. Сегодня лицо дяди Филиппа необычно серьезно. Иногда он качает головой, шевелит губами, словно разговаривая сам с собой.

– Филипп, – слышит Саул голос матери, – что будет, Филипп? – Голос матери звенит в тишине комнаты.

– Что будет? – говорит дядя. – Могу ли я знать, что будет? Все вернется в свою колею, так я полагаю.

И снова дядя странно кривит лицо. Газета шуршит в руках матери. Со свечей каплет воск и слышится слабое шипение. Глаза дяди Филиппа закрыты, руки лежат на столе, словно пытаясь освободиться от боли. Саул чувствует, что ему надо помочь дяде.

– Доброй субботы, дядя Филипп.

– Доброй субботы, мальчик, – грустно отвечает дядя, – ты так сладко спал.

– Целый день болтался, а после уснул в начале субботы.

Мать смотрит на него поверх газеты. Она улыбается сыну, и в глазах ее отсвет пламени свечей. На шее ее поблескивает золотое ожерелье.

Саул подходит к Филиппу. Так уже повелось, что в субботний вечер дядя Филипп рассказывает мальчику историю.

– Расскажи что-нибудь, дядя Филипп.

– Сегодня я очень устал.

Филипп видит разочарованное лицо мальчика, притягивает его и сажает себе на колени. Он гладит волосы мальчику, и тепло его тела, и запах его одежды приятны Саулу.

Пьяный крик доносится со двора. Мяукает кошка. Слышны чьи-то шаги, одновременно тяжелые и легкие. Эльза вернулась с велосипедных гонок с клиентом. Дядя молчит, не начинает своего субботнего рассказа.

– Дядя Филипп, мы поедем в воскресенье в дом Леви?

– Да, малыш, поедем. Слезай с моих коленей, Саул. Ты вырос, и вес у тебя, слава Богу, чтоб не сглазить.

Саул возвращается на диван, сидит напротив дяди, который сегодня не такой, как всегда. Филипп получил письмо от Беллы, простое письмо. Она сообщила ему о том, что сделала. В общем, это было понятно само собой. «Белла почувствовала то, что есть: не любил я ее достаточно. И что будет сейчас?.. »

Саул видит шевелящиеся без конца губы дяди, и это тягостно отражается на покое в комнате.

Воск стекает между свечами. Во дворе смолкли голоса. Когда мать переворачивает газетный лист, усиливаются язычки пламени свечей и колеблются тени за дядиной спиной. «Соблюдай святую субботу», – который перечитывает Саул слова, вывязанные на салфетке. Скучно в канун субботы. И погружаться в любимую мечту тоже в субботу нельзя – воевать, скакать на коне.

Розалия откладывает газету и громко нарушает тишину в комнате:

– Что это здесь так тихо? Что случилось?

И так, как никто ей не отвечает, – обращается к Филиппу:

– Филипп, я беспокоюсь, что-то они опаздывают из синагоги. Может, что-то случилось? Может, снова стреляют у партийного дома?

– Что? – взрывается дядя, что для него необычно. – Откуда мне знать, что случилось и что будет?

– Чего ты кричишь, Филипп? Сошел с ума?

– Ты способна свести человека с ума, стрельба, стрельба – суббота сегодня.

Розалия замолкает. Саул следит за матерью и дядей. Стучат часы, а отец и Залман не приходят. Хочет Саул хотя бы раз спросить, когда уже они вернутся, и не решается открыть рта.

«Белла ушла от меня. Ее не вернуть. Даже моя помощь вызывала у нее отвращение. И все же, не было у нее права… Так вот пойти… Не обвиняй ее – она права». Филипп неожиданно вскакивает с места и начинает ходить по комнате, открывает окно, взлохмачивает волосы под прохладным ветром.

– Ты сошел с ума, Филипп, – сквозняк! Свечи… Свечи гаснут!

– Когда уже они, наконец, вернутся из синагоги? – кричит Филипп.

– Сядь, – говорит Розалия, – сядь и не доводи меня до головокружения.

Дядя Филипп возвращается на место у стола. Язычки пламени успокоились. Филипп закрывает глаза: «Итак, я остался один».

Во дворе звуки шагов, Саул бежит к дверям. Госпожа Гольдшмит встает. Филипп и дед остаются сидеть у стола.

– Доброй субботы, доброй субботы и покоя всем, – восклицают стоящие в дверях Зейлиг и Залман.

Глава тринадцатая

Воскресенье. Толпы гуляющих заполняют тротуары в эти ночные часы, слетаясь, подобно бабочкам, к домам развлечений. По центральной улице Унтер ден Линден – Липовой Аллее – не протолкнуться. Издалека заманивают, подмигивая, вспыхивают и гаснут огни цветных реклам. Из открытого окна Белла улыбается, глядя на праздничную аллею. Ветер надувает занавеси, и они взлетают до потолка, как паруса корабля, готового к плаванию. Осенний холод охватывает Беллу, но она не сдвигается с места. Там, внизу, аллея, которая еще несколько дней назад была свидетельницей ее отчаяния. Этой ночью Белла воспаряет ввысь под парусами занавесей, лицом к лицу с множеством огней, с богиней Победы – Викторией над Бранденбургскими воротами – Викторией, несущейся на колеснице с четырьмя бронзовыми конями, Викторией, всадницей степей, несущейся в ночь. Белла машет ей приветственно рукой.

– Поплывем, Виктория, расправим крылья, поплывем в бесконечный простор. Мы этой ночью – дочери свободы.

Ветер взлохмачивает волосы Беллы, и, держась за занавеси, она походит на кормчего, направляющего свое судно. Газета взлетает над столом, мебель скрипит, и комната шумит, как внезапно пошедшее волнами тихое озеро. «Уплывем! Уплывем!» Впервые Белла открыла окно после того, как пришла в тихие комнаты доктора Блума. В этот вечер она одна в доме. Домработница ушла развлечься. Доктор Блум – на встрече с друзьями. Почти неделя прошла с того дня, когда она пришла к доктору за помощью. Она уже в полном порядке, и ничего не мешает ей вернуться в Дом Движения. Вот уже три дня она все просит доктора:

– Хватит мне нежиться, доктор, я должна вернуться в Дом халуцев, к друзьям.

Доктор качает головой, как бы соглашаясь, но вечером, когда она приходит к нему в кабинет, садится на диван, поджав под себя ноги, доктор, сидя неподалеку от нее, смотрит на нее и начинает отчитывать:

– Не торопись так, детка, ты еще нуждаешься в отдыхе.

– Хорошо, доктор, еще один день я здесь останусь. Я совсем здорова, доктор.

Вот уже несколько дней с тряпкой в руках расхаживает она по комнатам квартиры доктора Блума. Открывает ящики, скрипящие, как старые ворота, петли которых заржавели, снимает паутину, собравшуюся на книгах, украшениях, мешочках с драгоценностями предков семьи – отцов и матерей. Пауки и пыль нашли себе здесь приятное местечко, и запах прошлого, захороненного в этих ящиках, ударяет в нос. Тряпка у Беллы на коленях, и глаза заглядывают в ящики, как во тьму былого и отошедших в небытие судеб. Не раз доктор Блум заставал ее в таком положении, словно заколдованной тем, что видят ее глаза, и Белла смущенно краснела.

– Детка, – говорит он ей, – здесь, в моем доме, тебе все позволено. Ничто перед тобой не закрыто.

В один из дней Белла открыла маленький шкафчик, скрытый в углу коридора. Оказалось, это шкафчик для обуви. Белла извлекла оттуда пару детской обуви. Оглядывается: рядом стоит доктор. Белла быстро вернула обувь на место и поспешно закрыла дверцы шкафчика.

– Много скопилось ненужного хлама в квартире, – сказал доктор хриплым голосом. Стояли они оба в коридоре около закрытого шкафчика и смотрели друг на друга, словно одна печаль объединила их вместе. Всеми чувствами вобрала в себя Белла застывшую скорбь этих комнат, душа ее тянулась к мягкости сердца доктора, и эта приязнь влияла на нее. Она не думала о Филиппе, и даже о Движении перестала думать. Завеса опустилась в ее душе. Расхаживала она по комнатам, словно в какой-то дреме, лишенной образов и сюжета, и доктор понимающе смотрел на нее.

И только однажды пробудилась от этой дремы – когда писала письмо Филиппу. Доктор читал газету. Время от времени поглядывал на нее и улыбался. Хорошо ей было писать Филиппу под покровительством этого улыбающегося взгляда.

– Что ты пишешь, Белла?

– Письмо, так просто.

– Просто?

Белла чувствовала себя внутренне успокоено, мыслила ясно и сосредоточенно. Она подвела итог своей жизни вплоть до этого дня, и не она писала, а сама ее рука по собственной воле ставила точку после всего, что произошло. Затем она вышла в кухню и попросила старую распорядительницу в доме опустить письмо в почтовый ящик. «Дело срочное», – поторопила она Барбару, и проследила за ней, идущей по улице к почтовому ящику. Проехал трамвай с длинным незапоминающимся номером. Еще немного, и он доедет до здания Еврейской общины, продолжит путь до угла, затем, на обратном пути, проедет мимо родительского дома, у красивого парка. Весной деревья роняют цветы на крыши трамваев. И к Дому Движения можно доехать на этом трамвае. Всегда ездили на нем всей компанией. Джульетта, как обычно, тут же вступал в разговор с пассажирами, объясняя им, кто они и что они, эти ребята и девушки. На этом трамвае можно добраться до Джульетты и остальных товарищей. Много собраний проходит в эти дни. За столом президиума, сидит, несомненно, доктор Блум, но также и…

– Доктор, – почти испугала она его восклицанием, оторвав от газеты, – знайте, когда я буду совсем здорова, оставлю вообще Берлин. Поеду от Движения в прусские городки. Не буду я больше жить в этом городе, доктор.

– Хорошо, хорошо, – пытается доктор унять этот неожиданный ее взрыв чувств, откладывает газету в сторону, – нет сомнения, что очень важно поехать в прусские городки, но это мечты на будущее.

В коридоре хлопнула дверь. Барбара выполнила поручение. Почта тоже выполнит то, что на нее возложено. Письмо придет к Филиппу. Белла опустила занавеси, села возле доктора Блума, сложила руки на груди, и снова видения опустились на ресницы. Доктор продолжал читать газету и сказал в пространство комнаты:

– В городе забастовка. Сто сорок тысяч литейщиков бастуют.

«Я ведь сама взяла себе отпуск на две недели», – подумала про себя Белла.

– Боятся беспорядков в городе. Нацисты били стекла в еврейских магазинах. У здания коммунистической партии были столкновения. Начали организовывать самостоятельную еврейскую оборону.

«Я в отпуске», – отвечает в душе Белла доктору.

– Хочешь почитать газету, Белла?

– Доктор, – говорит Белла мягким голосом, – боюсь, что мой долг – вернуться в Дом, там нуждаются во мне. В эти дни все мобилизованы.

Доктор Блум сложил газету и не протянул ее Белле.

– Подожди еще немного, – сказал ей, – подожди, Белла, и возвращайся такой же здоровой, какой была раньше.

Вошла Барбара и сообщила, что ужин готов. Они переходят в столовую. Комната вся обтянута золоченным потертым шелком. На потолке два ангела держат в оштукатуренных руках две большие люстры. Белла вытягивается по стойке смирно перед этим запущенным райским садом.

– Белла, – прерывает доктор молчание, – вспомнил свою тетю.

– У вас была тетя? – рассеянно спрашивает Белла.

– Конечно же, была у меня тетя, сестра моей матери, прекрасная женщина. И жизнь ее была прекрасной до того дня, когда неожиданно скончался ее муж.

Белла прерывает слова доктора глубоким вздохом, сама не зная, почему.

– Да, Белла, это был действительно шокирующий случай. Человек жил счастливо, и вдруг, в мгновение ока, разбивается его жизнь, как фарфоровая посуда, упавшая на землю.

Оба вместе вздохнули.

Доктор наливает себе чай и продолжает:

– Мне было тогда пятнадцать лет. Большая семья собралась на похоронах. У тети было пятеро взрослых женатых сыновей. После похорон мы пришли в дом тети, все в черном одеянии, сели за стол. Никто почти ни к чему не прикоснулся. Дядю все любили. И тетя сидит во главе стола, слезы текут из ее глаз, и вдруг она поднимает голову и говорит: «Я спрашиваю вас, как вам нравится сегодня жаркое? Ответьте, нравится оно вам?» Это была очень мужественная женщина. До сегодняшнего дня я удивляюсь, как она сумела в глубоком трауре вернуться к реальности жизни.

Доктор Блум обращает впрямую взгляд на Беллу. Белла краснеет. В этот момент входит старая Барбара – убрать посуду. Стоит она за спиной доктора, созерцая своего хозяина и девушку, сидящих молча, с серьезными лицами. Решительными движениями головы Барбара подает знак Белле: «Ни слова доктору о нашем разговоре». Белла отвечает кивком: «Ничего ему не рассказывала. Будьте спокойны, Барбара».

– Что ты качаешь головой, – спрашивает доктор Блум, – ты не согласна со мной в отношении тети?

– Тети? А, да… Интересная история… – Белла имеет в виду историю жизни доктора Блума, рассказанную ей Барбарой.

* * *

Барбара выросла здесь, в этих комнатах. Тут расцвела, тут увяла. Старуха худощава, на лице ее глубокие морщины. Редкая блестящая седина окутывает ее лоб, как паутина. Одета, как матрона: черное блестящее платье, кружевная шаль на плечах, в ушах сережки с красными камешками, проблескивающие сквозь седину. На костлявых пальцах рук – тяжелые золотые кольца. Барбара болтлива и ленива. Редко выходит из кухни, и поэтому квартира всегда запущена. Ее маленькие черные зубки безостановочно перемалывают истории о знакомых и незнакомых людях. У большинства из них горькая судьба, финалом каждой истории, как разумный вывод, служит печальное покачивание головы и скрещивание рук на животе:

– Человек должен всегда беречь свою душу от трагедий.

С этим нравоучением обратилась она к Белле в то утро, когда доктор ушел в свой кабинет на обычный прием больных, а Белла еще лежала в постели. Барбара проскользнула к ней в комнату и торжественно встала у постели больной девушки:

– Да, человек должен, вне сомнения, остерегать свою душу от трагедий!

Доктор сказал Барбаре, что Белла его родственница, приехала в столицу на учебу, и сразу заболела. И он предоставил ей свой дом для лечения и выздоровления. В тот вечер, когда врач, друг Блума, пришел к Белле, доктор дал Барбаре задание, требующее долгой ее отлучки из дома. Барбара, естественно, не поверила рассказу доктора. Ноздри у Барбары, весьма чувствительные, явно унюхали, что у этой чернявой девицы какой-то секрет, и она для себя уже сочинила сюжет вокруг Беллы и ее присутствия в доме доктора.

По утрам, когда доктор был занят приемом, Белла приходила на кухню, побыть со старухой. Кухня представляла нечто среднее между салоном и местом для готовки еды. Барбара внесла сюда все, что ей понравилось. Стол, заставленный, в основном, подержанной посудой, окружали темные дубовые стулья с зеленой бархатной обивкой. На одном из них сидела старуха с чашкой кофе в руке. Словарь иностранных слов, взятый из книжного шкафа доктора, постоянно лежал открытым перед ней. Старуха любила читать стихи и романы из библиотеки доктора и заучивать наизусть различные выражения, а то и целые фрагменты, но более всего она любила словари и разговаривала возвышенным стилем, вставляя в речь иностранные слова.

Сидит напротив нее Белла, и та, попивая глотками кофе, поглядывает поверх чашки на девушку, затем отмечает острым ногтем страницу книги и говорит:

– Так зачем ты все-таки приехала сюда из своего городка, а?

– Так.

– Так? Слушай меня, детка, ни к чему тебе было приезжать в Берлин. Очень много трагедий случается в столице. Кстати, та женщина, которая до тебя лежала здесь, тоже приехала из городка. Ей тоже не следовало сюда приезжать, хотя была намного красивей тебя. Не буду скрывать правду, стройной и красивой была жена доктора Блума: высокая, золотоволосая, с голубыми глазами. Проворной была в доме и на кухне. Этому она научилась от матери, которая содержала в далеком университетском городке общежитие для студентов из богатых семей. И доктор, будучи молодым, учил медицину в том университете, снял там комнату, и так они познакомились.

Барбара вздохнула и полистала книгу. Белла встала с места, чтобы посмотреть, что старуха читает. Увидела словарь и рассмеялась.

– Что за смех? – упрекнула ее старуха. – Смеется тот, кто смеется последним. Вот, погляди, что дает нам этот словарь. Написано, к примеру, – «атмосфера»! – Барбара медленно изучает слово, с перерывами и размышлениями. – «Атмосфера – воздушный покров, окутывающий земной шар». Что может человек из этого понять. Что простой покров и есть – атмосфера? Покров чего? Покров трагедий, чего же еще? Ибо и воздух, дорогая Белла, и воздух не пуст, как виден людям, воздух полон духами. Ты веришь в духов?

– Нет.

– Нет? Как это может быть, духи, детка, вечны. Со дня, когда Бог сотворил небо и землю, дух реет над поверхностью земли. Поколение уходят и поколения приходят, а духи вечны. Каждый вздох, каждый плач, каждый счастливый смех, каждый шепот и шорох, приходят к духу и в нем продолжают свое существование. Стань у открытого окна, госпожа Белла, и дай ветру свободно дуть тебе в лицо, и тотчас же почувствуешь, что это не просто воздух, не просто атмосфера, а дыхание душ. В этом веянии дыхание уст десятков тысяч душ, и одна из них прилипла к твоей душе. И если тебе посчастливится, и душа эта была счастливой, ее судьба станет твоей судьбой. А если счастье тебе не улыбнется, судьба твоя будет несчастной. Так, госпожа Белла, там, в маленьком университетском городке, атмосфера доктора оказалась несчастливой. Много об этом рассказывала его молодая жена, Очень она любила зеленый горошек. Сидели мы здесь вместе часами, на этой кухне, и лущили горошек. Не была она такой молчаливой, как ты. Приехал доктор в городок, и напала на него черная меланхолия. Из-за чего и почему? Городок красив, как сад Божий. Течет река, масличные рощи и миндальные сады ночью наполняют запахами улицы, полные гуляющей молодежью в цветных шляпах. А доктор ходит среди них, как больной. Хотел вступить в союз студентов, подходящий ему по убеждениям, так не приняли его, потому что – еврей. Закрылся бедняга в комнате, в доме Гертель, на замок. Воздух стучался в его окно, но он не обращал внимания. Юная Гертель тоже постучала в дверь. И он ей открыл. Да, оба они знали, каково их будущее в жизни! – Барбара вздохнула, и глаза ее стали мокрыми. – Не следовало ему тогда открывать ей дверь. Но ночь была прекрасной, одна из тех ночей, которую Бог создал в озорном настроении, чтобы сбить с толку молодых, и вот уже трагедия стоит у дверей. Пошли они вдвоем в старый замок, камни которого стерты от сидения влюбленных из поколения в поколение. Тут рыцари пели серенады возлюбленным, жившим в замке, и до сегодняшнего дня звуки эти реют над головами молодых влюбленных, приходящих к этим развалинам. Да, госпожа Белла, там, на этих стертых камнях, сидели Гертель и доктор, и вошел в них дух влюбленных. Гертель не нашла ничего ущербного в том, что доктор – еврей. Дома сказала ей мать: «Евреи, Гертель, лучшие мужья. Не пьют, не буянят, и всегда у них есть деньги». Ну, а доктор, что. Когда смотрел на светловолосую красавицу Гертель, весь дрожал.

Белла смеялась.

– Что за смех? – сердилась Барбара. – Что за причина смеяться? Когда все тело дрожит, значит, сердце потеряно навек. Встал молодой доктор с тех стертых камней замка и поехал возвестить отцу, что собирается взять в жены девушку-христианку. – Барбара глубоко дышит. – Тут и началась трагедия.

Пальцы Барбары сжались на страницах словаря, как хищные птицы. Белла не отрывает от Барбары напряженного взгляда, боясь пропустить малейший звук из ее уст.

– Да, Белла, госпожа моя, сердце начинает сильно биться, когда слышишь такое. По тебе вижу, что твое сердце выскакивает выше шеи. Радуйся, что сердце твое бьется, ибо недолго билось в те дни сердце матери доктора. Слепая судьба распорядилась так, чтобы она умерла от слепой кишки. Была бы она жива, может, сумела бы спасти сына от этой фатальной трагедии. Женщины, госпожа Белла, существа хитрые, а у мужчин мозги закупорены. В тот год пришло в город тяжелое лето, посмотришь на крыши и видишь, как погода пляшет и гремит на жести. Ядовитые несчастья подняли головы, как змеи, готовые укусить, и пыльные облака обволакивали прохожих на улицах.

Жарко и душно было в то лето, и кто сумел выбраться из города, бежал в леса, на озера, в горы. Спасал душу от убийственной атмосферы. Липовая Аллея опустела, в доме остался лишь покойный господин Блум, ожидая сына. «Барбара, – говорил он мне, – Барбара, что будет с моим Эдуардом? Начались летние каникулы, а он не вернулся к отцу. Чем он так занят, что не может приехать, справиться о здоровье отца?» Мужской мозг! Я, госпожа Белла, тотчас поняла – в чем дело, но, не дай Бог, открыть рот перед беспокоящимся отцом. И настал день, обычный день! Потоки огня летели с неба. На электрических проводах во дворе сидели воробьи с раскрытыми клювами, страдающие от жажды и тяжело дышащие. Я открыла окно, и поставила на подоконнике для них полную миску воды. Заповедано быть милосердными к страдающим существам, и я чувствовала сердцем: несчастные эти существа разевают клювы, – зовут на помощь, но никто их не слышит. Беда, госпожа Белла, безмолвна, приходит она глухонемой, и в этом несчастье этого несчастья. Так вот стою и размышляю, как раздается звонок. Открываю двери. Стоит в салоне молодой доктор, который еще не был доктором. Весь в пыли, сморщен, и капли пота на его лице, как слезы радости, лицо прямо светится. Жмет мне руку и говорит: «Барбара, – и еще раз, – Барбара», – рот его раскрылся и закрылся. Что тебе, старая дура, – упрекнула я себя, – только и пророчествовать несчастья? Перед тобой юноша в экстазе любви, а сердце твое обращено к бедам! Но размышления не отставали от меня. Несчастье и любовь связаны друг с другом. И всегда так они соседствовали в моем мозгу. Стояла я в соседней комнате, случайно оказалась у дверей, и услышала разговор отца с сыном. Это был не разговор, а крики о христианах и евреях, о смешанных браках, которые еще никогда не были в семье. О духе поколений и духе, который сквозняком ворвется в дом и внесет в него мнимое счастье. Видишь, госпожа Белла, и старый господин верил в духов, а он был умным человеком. Но доктор, по молодости и глупости, как и ты, смеялся над духом, который восстал против него, чтобы мстить, и не отставал от него всю его жизнь. Да, Белла, господин получил свое. И так стояла я за дверью и слышала, как доктор сказал, что берет в жены эту девицу, никакие убеждения, объяснения и доводы не помогут, и вышел из комнаты отца. Вошла я туда, чтобы увидеть, как отец себя чувствует. Показалось мне, что в комнате потемнело, несмотря на утро и яркое солнце. Согнувшись в три погибели, сидел господин в кресле. «Барбара, – сказал он мне, – Барбара, проверь ящики стола. Что-то там шуршит, как будто мыши свили себе там гнездо». Мыши? – удивилась я. – Нет, господин, это древоточцы делают свое дело, ибо стол стар, очень стар.

«Да, – ответил он, – ты права, Барбара, стол стар и дряхл, и древоточцы сгрызают его».

Ну, что еще рассказывать, госпожа Белла? Молодая жена пришла в дом. Все шло нормальным чередом. Господин отдал молодой паре всю большую квартиру, себе оставил две задние комнаты, предназначенные для гостей. Только к трапезам выходил оттуда. Молодая жена сына относилась к господину с уважением. Молодой доктор, который еще не был доктором, учился в Берлинском университете, а Гертель хозяйничала в квартире, и всегда была в хорошем настроении. И тишина царила в доме, и не было криков и споров. А старый господин был сломлен духом. Старики капризны. Из-за каких-то мелочей впадают в ярость. Покойный господин легко заводился даже в добрые времена. На старости им овладели капризы. Вдруг стал богобоязненным, набожным. Начал посещать синагогу по субботам и всем еврейским праздникам, начал зажигать в своей комнате по пятницам свечи. Я готовила ему стол, вино и халы, а молодая жена сына – рыбу, отказавшись от своих желаний в его пользу. Свинина, которую она очень любила, больше не появлялась на кухне. Еврейские и христианские традиции уживались вместе, в полном согласии. В день великого еврейского поста молодой доктор вместе со старым отцом уходили на целый день в синагогу, а жена хлопотала по дому, готовила им достойный ужин после поста, а на рождество ставила большую елку в столовой, и молодой доктор помогал ей украшать ветки. Оба были счастливы и радовались, как дети, ах, ах! – Барбара качает головой и улыбается памяти тех дней.

– Госпожа Белла, старый господин, одинокий, как сломанное дерево, открывает дверь и вперяет гневный взгляд в елку. Он не приходил есть в столовую, пока не убрали елку. И выражал свой гнев словами – «Гоише нахес» (на идиш: «Гойское удовольствие». Прим. переводчика).

Слышала ли когда-нибудь такое, госпожа Белла? Во всех словарях искала эти слова, и нигде не нашла. Эти слова время от времени отец желчно швырял сыну. И так протекала жизнь здесь, госпожа Белла, пока в один день сказала мне на ухо молодая жена: Барбара… я… Когда дело обнаружилось, тотчас же в доме установился сущий ад, и снова я слышу каждое слово в соседней комнате, случайно по домашнему делу оказавшись у дверей. «Если родится сын, – визжал отец, – сделаете ему брит-милу». – «Если Гертель согласится, то, пожалуйста, но навязывать ей не буду». Пошел старик к Гертель, и она сразу же согласилась. Да, госпожа Белла, умел старик с ней обходиться. Жаль, что молодой сын не учился у него этому хотя бы малость. Хочет мужчина, чтобы жена исполняла его желание, должен требовать, а не просить. Итак, родился сын, сделали ему обрезание. Ах, госпожа Белла, как это чудесно было обставлено. На серебряный поднос положили это малое чудо. Увидела я нож в руках бородача, и объял меня смертный страх, ибо много странных слухов носится вокруг этого обычая… Извини меня, я вовсе не собираюсь тебя оскорбить, но обычай весьма необычен. Но когда вышел старый господин, лицо сияет от счастья, в руках его серебряный поднос, а на нем ребенок, целый и здоровый, я немного успокоилась. Да, госпожа Белла, это было последнее радостное событие в доме. Не прошло много времени, и старый господин умер. Год был холодным, стояли сильные морозы. Какой год! Высокие сугробы снега на улицах. Пар выходил из уст людей в атмосферу, как дым из курительной трубки. Ветер хлестал, как тысячи бичей. Воробьи на электрических проводах дохли стаями. И я, госпожа Белла, каждое утро открывала окно и насыпала крошки этим несчастным существам. И я думала про себя: что будет с этим миром? – солнце восходит, но ни капельки не греет, земля оделась в красочные одежды, сверкает, как хрусталь, белая и замерзшая, как труп. Вот, так я размышляю, и тут входит в кухню старый господин. «Барбара, – говорит мне, – вытащи мою шубу из шкафа, я хочу вечером пойти в синагогу. Еврейский праздник, Барбара, праздник огней, а в доме моем уже установили елку». Я ему говорю: «И не думайте, мой господин, в такой сильный мороз все живое ищет убежище, воробьи, кошки, собаки, а вы собираетесь выйти на улицу: Это опасно для жизни, господин, опасно!» Я ему от всей доброты сердца, а он мне сердито кричит: – Иди! Приготовь мне шубу. Я хочу выйти». И снова, «Гоише нахес!» Вечером началась страшная буря. Снег кружился в воздухе, как обрывки погребальных полотен. А старый господин идет в своей черной шубе в синагогу. Я думала про себя: «Святая Мария, в такую бурю идет мой господин к своим огням. Эти маленькие огни прикончат его жизнь». И пророчество это вырвалось из моих уст. Схватил господин сильную простуду, тепло больше не вернулось в его тело, и кровь его не была в силах растопить его члены. Так он умер. Похоронили мы его в мерзлой земле, большие хлопья снега падали с неба и покрывали его гроб. Госпожа Белла, ну, что мне еще рассказывать? Лучше промолчать про то, что случилось позже.

– Расскажи, – умоляет Белла, – Пожалуйста, Барбара, продолжай.

– Любопытство ест молодых поедом. Тебя интересует история жизни доктора Блума, а?

– Ну, конечно, мы же родственники.

– Он твой родственник? – прищуривает Барбара левый глаз, – ну, положим.

– Пять лет, госпожа Белла, еще пять лет покой царил в доме и – конец. Маленькое чудо росло: светлые волосы, голубые глаза, как у матери. И доктор его очень любил. Когда он начал ходить в школу, грянула война. Госпожа Белла, трагедия всегда начинается большим ликованием. Грянула война, а город просто рвется из кожи вон от большой радости, и все это почему? Из-за женщин, госпожа Белла, только из-за женщин. В течение ночи мужья их стали героями войны. Открывается дверь, и муж предстает в новой с иголочки военной форме – гордый, с поднятой головой, готовый к бою. Как же не радоваться женскому сердцу? Любовь во многих случаях вспыхнула вновь, госпожа Белла. И в этом доме однажды предстал доктор в мундире офицера: уезжал на фронт в качестве врача. Он горд и жена горда, и они празднуют разлуку торжественной трапезой. Затем встают и в обнимку проходят все комнаты до кроватки маленького чуда, и затем исчезают в своей комнате. И я в коридоре, напротив двери, за которой они исчезли. В доме полное безмолвие, и я в страхе, брожу по комнатам слышу шорох древоточцев в столе покойного хозяина, задерживаюсь в детской комнате около малого чуда, и неожиданно меня охватывает жалость. Не знала я тогда, почему эта жалость возникла, и к кому. Госпожа Белла, доктор вернулся с фронта другим человеком. Он абсолютно изменился. Четыре года был на фронте в Польше. Иногда приезжал в отпуск, и я видела, как все в нем изменяется, и лицо, и походка. И только молодая жена ничего не видела и не чувствовала. До того, как однажды в последнюю его побывку, я нашла молодого доктора сидящим в кабинете отца, у его стола. Утро было приятным, и я случайно вытирала пыль в той комнате. Открыла окна, и мягкое летнее тепло влилось в комнату. Стою я и думаю: «Четвертое лето длится война, и хлеба нет у людей. А солнце восходит, и ветер дует, и бабочки развлекаются, рея вокруг лип на Аллее. Что общего у этих женщин с вдовами, потерявшими мужей, идущими по Аллее? Мир, госпожа Белла, ведет себя по своим неизменным законам в любое время, и хорошо, что это так, очень хорошо, что вот, сидит мой доктор около стола и наслаждается летним утром». Так я думала про себя и вышла вытряхнуть тряпку в окно. И вдруг – барабаны и трубы, и солдаты маршируют по Аллее, почетный караул кайзера. Белла, госпожа моя, что тут случилось с доктором в тот миг! Вскочил с места, словно эти звуки впивались в него остриями множества сабель. Бросился к окну и силой захлопнул его. И лицо его, госпожа Белла, лицо… как лицо покойного его отца, когда его охватывал гнев и рот произносил – «Гоише нахес». Доктор не повторил эти слова, только хмуро оглядывал комнату, стоя спиной к окну. Умолкли звуки парада, прошли солдаты, а гнев все еще кривит лицо доктора. Что ему виделось? Какого злого духа принес он с полей войны? У тысяч людей, госпожа Белла, отлетали души под его пытающимися их спасти руками, и последний вздох каждого тяжестью ложился на его сердце. Так вот стою я и думаю, и тут мальчик входит в комнату, светловолосый, веселый. Десять лет ему минуло, и мать послала его в германское молодежное движение скаутов, укрепить тело и душу. Значок движения – на его одежде. Отец говорит ему: «Откуда у тебя этот значок? Ты не принадлежишь этим скаутам. Ты еврей, мальчик». И маленький Ганс смотрит на отца и ничего не понимает. А я, госпожа Белла, как услышала эти слова доктора, подумала про себя: «Святая Мария, только бы его не хватил удар. Одолели его капризы покойного отца, который пошел ночью в бурю благословить свечи и умер».

Барбара замолкает и начинает снова перелистывать страницы словаря.

– И что произошло потом, Барбара?

– Терпение, госпожа Белла, терпение – очень хорошее качество. Если бы у молодой жены доктора было терпение, может быть, она бы сумела спастись от трагедии. Говорила я Гертель с утра до вечера: «Будь к нему терпелива, Гертель, зачем вам грызться из-за еврейской религии? Пусть каждый человек соблюдает святость по своему вкусу. Если он все же вернулся с войны, охваченный религиозными капризами, делай то, что он желает. Лучше, чтобы он занимался религией, чем женщинами. Ведь он достиг того возраста, когда ему еще что-то нужно кроме тебя, Гертель». Помогли ли мои слова? Сердитая, кипящая от злости, плачущая, крутилась молодая жена по дому: «Что это за сумасшествия, которые он требует от меня? Что это за новые обычаи, которым он заставляет меня подчиняться? Он что, стар, как его отец, который вдруг ударился в суеверия?» Белла, госпожа моя, если бы тогда доктор говорил с женой требовательно, как отец: «Веди себя так, а не иначе!» – Гертель бы, в конце концов, сдалась. Но доктор пытался ей объяснять и доказывать, а женщина не желает слушать объяснения. И насколько доктор во всем был непривередлив, в вопросах веры не отступал. И так осуществилось в этом доме пророчество покойного господина, Сквозняк ворвался, разбросав их в стороны. И как только встречались эти два духа, они вступали в спор, и судьба закручивала их в свою воронку. И мальчик, сердце мое было с ним! Два духа суетились вокруг него: то, что он запрещал, разрешала она. К заповедям, который выполнял этот, относилась с пренебрежением та. Так прошли над ребенком два года.

Минуло Гансу двенадцать лет, и доктор провозгласил: «Мальчик пойдет к еврейскому учителю, будет учить иврит и готовиться к совершеннолетию – бар-мицве». На этот раз это был язык приказа, но было уже слишком поздно, госпожа Белла, поезд ушел. Женщина привыкла исполнять то, что ее духу угодно, а желание мужа было отвергнуто с пренебрежением. Взбунтовалась Гертель, а с ней и сын: «Не будет никакой еврейской бар-мицвы, или как там ты ее называешь!» Начались в доме столкновения и ругань: «Будет!» – «Не будет!» Пока в один день не собрала жена свои вещи и оставила дом вместе с сыном. Конец не всему венец. Была весна, госпожа Белла, мир в расцвете, Аллея полна жизни, липы раскрывают почки. И какая атмосфера! Какой воздух! В одиночестве сидел доктор в своем кабинете напротив двух горящих свечей, госпожа Белла, из-за этих свечей в дом пришли все трагедии. В соседней комнате стояла жена, глядела на весеннюю ночь, и слезы текли у нее из глаз. Лишь тонкая дверь отделяла их. Нажать на ручку, и дверь откроется, и снова муж и жена будут вместе. Зашла я к ней в комнату, госпожа Белла, и сказала ей: «Дверь не преграда, Гертель, пойди к нему, к своему мужу. Если ты придешь, он забудет о свечах. Выйдите в парк, в весеннюю ночь, подышите воздухом влюбленных, ароматом ночного города, и вам обоим полегчает». Плохой дала я совет, госпожа Белла, очень плохой. Гертель смахнула слезы и пошла к двери. «Барбара, – крикнула она, – Барбара, я зайду к нему, и при свете свечей скажу, что он разрушил нашу жизнь, что своим религиозным фанатизмом изгнал покой и радость из этого дома. Не буду я больше жить в этом доме, ни я, ни мой сын!» Я слышала ее голос, а голос доктора не был слышен. «Я вернусь в город, где родилась, – говорит она, – с Гансом». Я за дверью хочу крикнуть: «Встань, доктор, обними ее. Прикажи ей замолчать и остаться!» – но, быть может, он уже хотел, чтобы она ушла? Может, иссякли его силы жить с ней, и лучше уже для него трагедия, чем жена? Когда она покинула его, вошла я к нему в комнату и нашла его растянувшимся на диване. Свечи горели, ночной ветер стучался в стекла окна. Тот самый ветер, который соблазнил его в прошлом выйти с Гертель к развалинам замка. Ветер весенний, только атмосфера плохая. Сердце мое изошло к нему жалостью. «Доктор, – сказала я, – дайте, я постелю вам, и вы отдохнете». Со дня, когда вспыхнула великая ссора по поводу бар-мицвы, доктор спал у себя в кабинете, а не у жены, как следовало бы. «Оставь, – ответил он мне, – достаточен свет от свечей, и я все равно не сомкну глаз, подожду, пока они сами погаснут». И лежал на диване всю ночь. Когда утром я вошла к нему в кабинет, увидела, что весь растопившийся воск, подобно белому снегу, застыл на серебре подсвечников. Доктор ушел в синагогу. Была суббота. В ту субботу и ушла из дому Гертель с сыном. Когда он вернулся, дом был пуст. Придвинула я ему еду. Слезы не переставали течь у меня из глаз. Доктор не издал ни звука. Вдруг я увидела седину, пробившуюся в его волосах. Горе всегда бело, жестко и бело, как земля зимой.

Барбара с силой захлопнула словарь. Седые пряди круглились на ее лбу, как хлопья снега на мерзлой зимней земле. Подняла голову, посмотрела в окно, на шеренги воробьев, растянувшиеся вдоль электрических проводов и наслаждающиеся солнечным сиянием.

– Несчастные существа, – сказала она неожиданно, – наслаждаются пока солнечными лучами, а завтра придет зима с холодной атмосферой. А они даже не ощущает, что зло жаждет вернуться.

Барбара сомкнула уста. Напрасно глядела на нее Белла в надежде, что та продолжит свой рассказ. Барбара молчала, и руки ее лежали на словаре, как тяжелые печати. Белла встала со своего места, кивнула старухе в знак прощания, но та не обратила на это внимания и не кивнула в ответ.

Белла, все еще под впечатлением рассказа старухи, открыла последнюю дверь в коридоре, в комнату для гостей, которая была последним прибежищем банкира Блума. В комнате было темно. Тяжелый запах, подобный запаху древностей в глуби земли, к которым прилипла душа их умерших владельцев, висел в воздухе. Она зашла внутрь, закатала занавеси, и дневной свет ворвался, заставив глаза зажмуриться, разлился по всем предметам, покрытым пылью. Со дня смерти банкира рука человека не приводила в порядок вещи, заброшенные во всех углах. Мраморная чернильница, в которой высохли чернила, стоит открытой на столе, около нее ручка с ржавым пером и книга в черном переплете с золотым обрезом, портрет покойного на стене: господин с серьезным выражением лица, черными волосами и широкой золотой цепочкой на животе, смотрел на нее тяжелым взглядом темных глаз. Так эти глаза, вероятно, смотрели на светловолосую женщину, повелевая ей тоном приказа: «Если у тебя родится сын, сделаешь ему обрезание, знаменующее союз Всевышнего с нашим праотцем Авраамом!»

* * *

– Что ты тут делаешь, Белла? – доктор Блум стоял в комнате.

– Искала вас долго. Не предполагала вас встретить здесь, в этих закрытых комнатах.

Тяжелый взгляд у доктора в этот момент, и на животе у него золотая отцовская цепочка.

– Вы очень похожи на вашего покойного отца.

– Похож, и все же другой.

– Точно такой же взгляд.

– Да, черные глаза – семейное наследство. И у деда моего были такие, черные и туманные. От него я слышал, что и у его отца были такие же глаза.

– Ого, – смеется Белла, – династия черноглазых.

– Династия, детка, – смеется доктор, – и я замыкаю ее. У сына моего светлые глаза.

Впервые доктор упоминает сына в ее присутствии. Она смутилась таким неожиданным откровением и отдернула испуганно руку от черной книги.

– Даже книга оказалась в твоих руках?

– Я нашла ее здесь, на столе.

– Здесь на столе? – рассмеялся доктор. – Ну да, мой отец относился к ней с большим уважением. В последние его годы книга эта не сходила с его стола. Часто, когда я заходил к нему, находил его сидящим у окна с этой книгой в руках, и до того он был привязан и верен цепочке родословной нашей семьи Блум, что очки его соскальзывали на самый кончик носа, и он даже этого не чувствовал.

Оба смотрят на портрет покойного с золотой цепочкой на животе, и обычно насмешливое выражение лица доктора несколько смягчается.

– Очень старым виделся мне отец, сидящий здесь с очками на кончике носа. Он был вне нашего мира. Я все еще слышу его голос: «А сейчас, Эдуард, мы добрались до старика, праотца нашего. Вот, праотец наш, старче, Ицик, и жена его Зисель».

– Кто был ваш предок?

– Торговец лошадьми был основатель нашего рода. Когда великий король Пруссии захватил у австрийцев Силезию, предок наш пошел с лошадьми и своими детьми за армией-победительницей в песчаные степи Пруссии и там осел в небольшом городке, окруженном сосновыми лесами. В этом городке наш праотец купил у принца, владетеля области, покровительственную грамоту и право на поселение, и оттуда расширил дело торговли лошадьми с юнкерами, живущими в замках, и крестьянами прусских сел. А между тем праматерь наша Зисель рожала детей. Двенадцать маленьких черноглазых Блумов увидели свет в его доме.

Доктор смеялся и Белла с ним, а со стены на них смотрел господин.

– Несомненно, он был веселым человеком?

– Веселым человеком, детка? Ну, откуда мне знать, каким был его характер? Во всяком случае, отец мой относился к нему с большой серьезностью. Когда он держал эту книгу, грань между живыми и мертвыми у него стиралась. О нашем праотце говорил так, как будто в любой миг откроется дверь, и тот со своей женой и двенадцатью малыми детьми войдет нас проведать: «Много удовольствия мы доставляли ему, Эдуард, ибо ему, в конце концов, полагается хотя бы горсть удовольствия. Жизнь-то его была как у бродячего пса. Когда он приходил с лошадьми к юнкерам в их замки или крестьянам в села, солдафоны эти награждали его тумаками. Почему, Эдуард? Ведь он был хорошим человеком, наш праотец, прилежным и трудолюбивым. Всю свою жизнь озабочен был заработком для своих двенадцати маленьких Блумов, ничего не просил, только чтоб дали ему жить его жизнью. А сейчас, Эдуард, я радуюсь, что сыновья тех юнкеров-солдафонов, которые издевались над ним, приходят в мой банк, к потомку торговца лошадьми, просить помощи. Прадед, в черной капоте, с черными глазами, может покоится с миром». И отец поднимал голову и позванивал золотой цепочкой на животе.

Белла смотрит на золотую цепочку на животе доктора, тот извлекает из кармашка часы и дает в руки Белле. На крышке часов выгравирован магендавид.

– От отца вашего эти часы?

– Что ты детка? Прадед ничего не оставил нам в наследство. Но в последние годы мой отец относил любую хорошую весть в доме к нему. «Эдуард, – говорил он мне, – эти часы я получил от моего отца, а он от своего отца, а тот – от своего…И так по всей цепочке родословной, пока не добирался до торговца лошадьми, затем возвращался, доходил до меня, и до моего сына, и…

Доктор остановился, словно прикусил язык, посмотрел на девушку с часами в руке. Белла протянула их доктору. Он все еще держал ее руку в своей. И часы были между их сомкнувшимися ладонями. И снова он почувствовал особую приязнь своего сердца к ней, давно его не посещало такое чувство. Он с любовью смотрел на эту девушку.

– Часы тяжелые, – пробормотала Белла в смущении.

– Да, тяжелые и очень дорогие.

Белла покраснела. Рука ее – все еще была в руке доктора – сильно вспотела, и глаза ее блуждали в смятении. Хотела сказать доктору, который сегодня пребывал в хорошем настроении, какие-то добрые слова, мягкие, и только что-то промямлила:

– Ах, предки…

– Да, предки наши, – смеялся доктор, – вернулся и предстал передо мной. И это не первый раз, что внезапно предстал. Но на этот раз он особенно приветлив и приятен.

– Что вы сказали, доктор? Я не поняла.

– Конечно же, нет, детка. Мои отношения с предками действительно требуют объяснения.

Доктор, наконец, освободил руку Беллы, и, не отдавая этому отчета, вложил часы в кармашек брюк.

– Я был готов дать им почивать с миром в тени крыл Божественного присутствия – Шехины, и забвения. Говорил отцу: «Что ты все время беседуешь с мертвыми предками?»

«Как это, мертвыми? – гневно наскакивал на меня отец. – Что тут принадлежит смерти, ведь из него вышло все, мое и твое имя, моя и твоя кровь, его Бог и мой Бог». Никогда не говорил мне – «Твой Бог». В те годы я не принимал Бога праотца, и боль отца по этой причине была велика. Но праотец не забыл меня. И случилось мне с ним встретиться некоторое время после того, как отец мой ушел в лучший мир. И не было уже в этом мире никого, кто напомнил бы мне старика-отца. Грянула война, и оказался я, военный врач, в одном шатре с офицерами. Офицеры эти были юнкерами из разных мест Пруссии, потомки тех самых юнкеров, по местам которых тащились прадед с женой. Нельзя сказать, что эти товарищи по оружию относились ко мне иначе, чем их предки к моему прадеду.

Доктор усмехнулся и промолчал, погруженный в воспоминания. Вновь вернулся к нему его тяжелый взгляд.

– Доктор, – приблизилась к нему Белла, – если вам тяжки воспоминания тех дней, зачем же говорить о них?

– Но, детка, очень огорчится прадед, если я прерву рассказ и не расскажу тебе главного… Итак, встретил я нашего предка. Случилось это в оккупированной Польше. Там он явился мне, как будто вышел прямо из рассказов отца. И в сумятице войны вернулись и обрели реальность семейные связи. Можешь ли ты себе представить, детка, маленький польский городок? Мы там раскинули госпиталь. Выхожу я из жилища офицеров с удрученной душой. Иду по улицам городка, женщины следят за мной из своих окон, дети изучают меня, то ли со страхом, то ли с любопытством. Гляжу я на эти окна, и человеческое милосердное слово во мне пробуждается к ним, но языка этих людей я не знаю. Я их враг и они мои враги, и я не знаю, почему? Что мне до них и что им до меня? Вдруг идут мне навстречу бородатые мужчины, черноглазые, в черных капотах, и среди них праотец мой, и отец мой – у окна. «Евреи?» – спрашиваю. «Евреи», – отвечают и ведут меня в узкий переулок, в маленькую избу среди таких же небольших изб. И вот, пение мужчин в этой синагоге, и черная книга с порядком молитв – «Сидур». И знакомые буквы, которые я так старался выучить их в детстве, и с тех пор их не видел – и неожиданно звучит и мой голос вместе с их голосами. И вот, я вернулся домой в чужом вражеском городке – вернулся к отцу своему и к праотцу, – больше я не просто немецкий солдат, враг, а еврей, который по ту сторону всех границ, еврей среди евреев.

Доктор говорил в большом волнении, и оно охватило также и душу Беллы. Смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– И с тех пор, доктор?

– С тех пор, детка… Из Польши я вернулся дорогами моего праотца. Нелегки эти дороги, Белла.

– Нет, – ответила она, – нелегки.

Девушка погрузились в размышления.

Белла смотрела на обитое бархатом кресло у окна: глубоко просело сидение, оставшееся от грузного тела банкира Блума. Глядя на глубокие морщины на лице доктора, сидящего в сумраке комнаты, Белла словно бы услышала голос Барбары: «Скорбь белого цвета. Белая и жесткая, как земля зимой».

– Доктор, надо ли было во всем уступать старику-отцу? Надо было и его научить некоторым вещам.

– Каким, например? Чему надо было научить его?

– Речь об обычаях отца, о его религиозном фанатизме, что разрушает жизнь. Слишком мало уступал он. Может, не надо было принимать все, на чем он настаивал?

– Выхода не было, детка, – доктор поднял руки, словно бы защищаясь, – возвращение к своему народу это и возвращение к традициям праотцев.

– Нет! – воскликнула Белла. – Вы хотите сказать, что верность народу и верность религиозным традициям – одно и то же?

– Точно так, именно это я хотел сказать. Но не надо так волноваться. Нет у меня желания, не дай Бог, восхвалять перед тобой веру наших предков, – опять насмешливая улыбка возникает на губах доктора, – но национальность, детка, это образ жизни и отношение к жизни, передающееся из поколения в поколение. В каждом народе, какая бы ты ни была бунтовщица, даже если отрицать это тысячами отрицаний, существует отношение к жизни, которое выработалось веками и росло вместе с народом, просто мы забываем это. Там Белла, в оккупированной Польше, я понял: тайна существования еврейского народа в том, что у него нет почвы. Его почва иная – это образ его жизни и его мировоззрение. Они противостоят реальности жизни и в то же время с такой силой соединяют его с этой реальностью.

Белла нахмурила брови, готовая к бою, и доктор Блум рассмеялся.

– Я тебя понимаю, детка. Для тебя земля народа, это реальная борозда на пашне и обновленный расцвет. Но для этого нет никакой необходимости выкорчевывать старые корни, из которых народ получал силу жизни. Новое не отменяет старое, как и старое не душит новое. Почетное место у предков будет и в старой – новой нашей стране.

– Почетное место, доктор, да, я согласна, – рассмеялась Белла. – Почет, несомненно, будет им воздан.

Доктор Блум осторожно коснулся рукой волос Беллы. Со стены смотрит на них хмурым серьезным взглядом господин Блум, и золотая цепочка – на его животе. А на столе черная книга около ручки с ржавым пером. И книга эта тоже связана с именем доктора, который отверг от лица своего светлоглазого сына, и все же, какая сила скрыта в пространстве этой комнаты.

– Доктор, я очень рада, что я еврейка, – неожиданно говорит Белла.

Доктор смеется и гладит ее волосы.

* * *

Белла открывает окна в сторону праздничной Липовой Аллеи. «Если правда в словах Барбары, – смеется про себя Белла, – и дух проносит мимо меня одну из множества душ, я прошу для себя душу Виктории, победно несущейся на своей колеснице». Белла вдыхает всей силой воздух, как бы широко раскрывая себя желаемой ею душе, и машет рукой зеленой статуе на Бранденбургских воротах.

Именно в эти минуты доктор Блум и Филипп проходят эти ворота, возвращаясь со встречи друзей. После встречи провожает Филипп доктора Блума, собираясь с большим удовольствием провести с ним вечер. И доктор Блум идет рядом с ним, размышляя в смятении, как объяснить Филиппу, что они не могут зайти в дом вместе, ведь он обещал Белле не приводить гостей, пока она еще там находится. И так они гуляют вдвоем по улицам города, забитого гуляющей публикой. Филипп считает, что делает большое одолжение другу, не оставляя его одного ночью, а доктор думает о том, как от него избавиться. Филипп вдохновенно читает доктору целую лекцию, и молчание доктора Блума толкует, как усиленное внимание.

– Я спрашиваю вас, доктор? – удивляется Филипп. – Вы защищали этих молодых с таким жаром, как будто к ним устремлена ваша душа.

Это случилось на встрече. Присутствующие вели спокойную беседу, пока внезапно не ворвался сын хозяина дома, паренек пятнадцати лет, взлохмаченный, стучащий гвоздями подошв ботинок, в одежде молодежного движения.

– Я сегодня приду поздно, – крикнул он матери и выскочил из дома.

– Эти молодежные движения, – сказала мать, извиняясь перед гостями, – портят молодых, приучая их пренебрежительно относиться к любому образу жизни.

Так как хозяйка дома коснулась этой темы, тут же вспыхнул спор. У большинства присутствующих сыновья и дочери были в молодежных движениях, и они начали наперебой выступать с обвинениями тех, кто ведет себя дерзко, не уважают родителей и учителей, забросили учебу, и виновата во всем фанатичная верность движению. Тут собирался подняться Филипп в защиту молодых, но доктор вскочил, опередив его. Все присутствующие были крайне удивлены, ибо доктора все уважали за привычное для него молчание.

– Говорю я вам, – начал доктор громким голосом, как будто выступал перед большой аудиторией, – главного вы не видите. Я не сомневаюсь в ваших сетованиях. Все это верно. И пренебрежение тут есть. И фанатизм. – Тут доктор мягко улыбнулся, словно именно фанатизм был ему по душе. – Речь идет об образе жизни, господа, образе жизни, который они создали для себя, и никакого нет в этом преступления, ну, немного преувеличение от увлечения. Но, главное в том, что в образе жизни в этих движениях есть настоящая глубокая мораль. Дорогие друзья, говорю вам с полной ответственностью, что эти молодежные движения настоящие творческие лаборатории жизни.

– Доктор, – возвращается Филипп к вопросу по выходу из Бранденбургских ворот в сторону дома доктора – Филипп идет большими шагами, а доктор плетется за ним, – как вы сумели так глубоко вникнуть в тему…

– Я устал, – прерывает его слова доктор Блум. Останавливается, опираясь о фонарный столб у своего дома. Филипп рядом все еще ожидает ответа, и оба не чувствуют, что сверху над ними, окно второго этажа неожиданно захлопнулось.

– Поднимемся к вам на короткое время, доктор, – предлагает Филипп.

– Что мы будем делать в моей квартире? Барбара моя пошла на какие-нибудь развлечения в канун воскресенья, и нет кого-либо, чтобы приготовить нам даже чай.

– Но виден свет в ваших окнах, – говорит Филипп, подняв голову к квартире доктора, – выходит, старуха дома.

– Может быть… – смущен доктор, и тоже смотрит на свои освещенные окна. – Но чего ее беспокоить в день ее праздника.

– Если так, доктор, – Филипп так и не замечает в голосе доктора сопротивляющиеся нотки, – пойдем с вами в какой-нибудь ближайший ресторанчик. Превосходное вино – ничего нет лучшего для отдыха двух таких холостяков, как мы.

– Пошли, – соглашается доктор Блум.

Оба направляются в ресторан. Окно в квартире доктора Блума закрыто. Белла в своей комнате, на кровати, одета в пальто, и чемодан стоит возле нее.

«Если они поднимутся, то, прежде всего, войдут в кабинет доктора. Как только дверь за ними закроется, проскользну по коридору и исчезну из дома. Филипп посидит немного у доктора в одной из его комнат».

Белла сидит на кровати. Нет, бегство не поможет. Невозможно сбежать от человека, стоящего внизу, у фонарного столба, спокойного, улыбающегося. Да и старые мечты больше не помогут. «Куда теперь?» Нервным движением она затягивает пояс и напряженно прислушивается, не слышны ли шаги. Тишина еще больше раздражает ее нервы. «Сбегу!» Спрячусь!» Но в уголке души теплится надежда, что побег ее не удастся, и только она пройдет коридор и откроет входную дверь, Филипп тут как тут, встанет перед ней, возьмет ее за руку, и всего прошлого как будто и не было.

Часы на стене бьют девять раз. «Уйду. Оставлю записку доктору на столе, и поеду прямо в Дом Движения, и никого там не найду. Ну и что? Возьму ключ у привратника, и зайду в Дом. Может, даже сумею вздремнуть? Завтра меня разбудят голоса товарищей, завтра воскресенье, и они встают рано, чтобы выйти с группами детей на экскурсию. Рохеле на кухне будет намазывать горы бутербродов – повидло на ломти хлеба. Бобби будет чистить свои ботинки в коридоре, и орать песню на иврите: «Сейте пашню, сейте! Пойте песню, пойте!» а Джульетта будет стоять около моей кровати и говорить: «Хорошо, что ты вернулась, Белла!»

Она вскакивает с кровати, хватает чемодан, но в квартире ни звука. Только часы стучат. В этот миг раздается стук двери, и Белла сидит, ни жива, ни мертва на кровати. Она и представить не может, что доктор один вернулся домой, а Филиппа оставил в маленьком ресторане около стакана с вином, таким превосходным и нужным для холостяков. После того, как они выпили несколько стаканов, вино стало действовать – Филиппа охватила грусть, а доктор, наоборот, повеселел.

– Доктор, – сказал Филипп глухим голосом, – обратите внимание на окружающую нас публику. Кто они, нашедшие убежище на этой боковой улице, в темном ресторанчике. Только те, которых точит червь одиночества.

– Да, – ответил доктор и встал с места. – Мне надо идти. Я вспомнил, что меня ждет дело особой важности. Извини меня. До скорой встречи.

И прежде, чем Филипп успел прийти в себя от удивления, доктор исчез из ресторана.

Доктор открывает дверь дома, и движется по узкому лучу, тянущемуся через темный коридор из замочной скважины комнаты Беллы.

– Да, – откликается Белла дрожащим голосом в ответ на осторожное постукиванье в дверь, – да, пожалуйста.

– Белла, что случилось? – удивляется доктор испуганному лицу девушки.

– Доктор, вы пришли один домой, без…

– Без кого?

– Без Барбары?

– Конечно, без Барбары. Что произошло, Белла? Тебя что, одолели страхи в моем доме?

– Доктор, извините меня, я возвращаюсь в Дом халуцев.

Доктор Блум изучает девушку долгим взглядом.

– Да, – говорит доктор, – да, детка, ты должна вернуться туда.

– Да, я должна вернуться.

– Завтра вернешься. Не выйдешь же одна в ночь, как будто ты спасаешься бегством.

– Верно, доктор, – улыбается Белла, – если я уйду, не попрощавшись с Барбарой, ваш дом будет для меня закрыт, а я этого не хочу.

– Если так, снимай свое пальто, и завтра расстанешься с Барбарой.

– Доброй ночи, доктор Блум.

Глава четырнадцать

Милосердия, жучки мои симпатичные. Милосердия! – Дед лежит в постели, и с двух сторон к нему прилепились Бумба и Иоанна, закручивают ему усы, целуют в щеки и соревнуются между собой, кто к себе повернет его голову.

– Вот, паразиты, – улыбается дед, тая от удовольствия.

Вчера дед приехал в дом Леви. Он, как всегда, нагрянул неожиданно, так, что никого не было, чтобы его встретить. Все разбежались развлекаться в воскресный вечер. Даже Фрида в сопровождении Франца пошла в кино. Дом оставили на попечение старого садовника, и он выполнил в полной мере возложенное на него – рассказал историю детям и уложил их в постель, справился у господина Леви о его здоровье и о том, необходимо ли ему что-либо. Убедившись, что тот уже в постели и ни в чем не нуждается, садовник ушел в свою комнату в конце дома, лечь, как обычно, в воскресный вечер и почитать сочинения Бебеля, вспоминая давние чудесные дни, когда учил теорию из уст самого Бебеля в вечерней рабочей школе.

Вообще-то, дед приехал в Берлин после полудня, и не с пустыми руками, а нагруженный пакетами и корзинами, курами, уже готовыми к варке, гусями с опущенными висячими зобами, живым индюком, банками с медом и маслом, корзиной яиц. Ко всему этому еще был большой букет хризантем в подарок от Агаты Фриде, с которой она всегда враждовала. Так, с кучей подарков прибыл он в Берлин, и немедленно, сойдя с поезда, мобилизовал батальон грузчиков, контролеров и просто пассажиров. И все хлопотали, чтобы помочь деду вытащить из вагона все его добро, и дед проворно командовал всеми, раздавая сигареты направо и налево. Когда на перроне образовалась гора груза, дед поставил двух грузчиков эту гору сторожить, и пошел искать карету, запряженную лошадьми, потому что не любит такси, не для его чести сидеть и вдыхать застоявшийся воздух в закрытой машине. Битый час крутился дед в толкотне и суматохе вокзала, всех расспрашивая, где тут можно нанять карету, и все изумлялись деду, указывая на уйму машин, снующих по шоссе. Но дед не собирался уступать и, в конце концов, нашел карету, черную, сверкающую, запряженную в пару белых коней, и извозчика, поразительно похожего на самого деда: с серебристой шевелюрой и пышными закрученными лихо усами. Надо сказать, что, когда господин попросил его отвезти из центра города в отдаленный пригород, кучер не скрыл от него свои сомнения. Но тут же получил толстую сигару в пальцы, и пару дружеских похлопываний по плечу, и вот уже господин сидит в карете и сам готов управлять вожжами. У ног его индюк, гуси и куры, и двинулись лошади, больше привыкшие стоять. Карета неспешно двигалась по улицам, между снующими и гудящими машинами и трамваями. Дед и кучер приятно проводили время, никуда не торопясь, в беседе о давних днях, и тех удовольствиях, которых больше нет. Движение по шоссе усиливалось, а они были погружены в беседу, пока не обнаружили, что ошиблись дорогой. Остановились, вошли в трактир, пропустить стаканчик, и двинулись дальше. С этого момента они время от времени шли промочить горло, причем, лошади, кажется, по собственному почину, останавливались именно у трактиров. Когда уже, в конце концов, приехали дед и кучер к площади навеселе и в дружбе не разлей вода, дом Леви был погружен в темноту.

Дед раскрыл дверь ключом, всегда хранящимся у него в кармане. В доме безмолвие, как в церкви. Не любит дед церковную тишину, пригласил в дом единственного друга на этот час. Перенесли они в кухню весь груз из кареты, и присели за стол. Принес дед бутылку, полную крепкого желтоватого напитка и стаканы, и дружба их дошла до слез, текущих у обоих из глаз. И когда они, наконец, расстались, тискали друг друга в объятиях и давали обеты, что никогда не забудут друг друга. И дед поднялся в свою комнату.

Эту комнату берегли только для него, а так как приезды были всегда внезапны, его всегда ждала свежая постель.

Комната больших размеров, и в ней мебель еще времен бабушки.

Дети называют эту комнату «унылым домом». У стен шкафы и тумбочки с вещами деда и бабушки, а посредине широкая кровать с кружевным голубым балдахином – супружеская постель деда и бабушки. Он уже дремал под балдахином, когда Фрида и Франц вернулись домой. Увидела Фрида гору продуктов в кухне, и у нее потемнело в глазах, но, приложив ухо к двери деда и услышав его знакомый храп, смягчилась. Франц, человек дела, тут же придумал уловку, как сообщить всем членам семьи о приезде деда, но, не желая всех ждать допоздна, разбудил пса Эсперанто и повесил на его шее большой плакат: «Приехал дед и спит». Пса привязал к ножке кресла, стоящего у входа в салон, так, что все живущие в доме еще ночью были извещены, что прибыл дед и пребывает во сне.

Иоанна и Бумба первыми прибежали утром к постели деда.

– Дед! – закричал Бумба. – Что это у тебя за ночная сорочка?

Дед протирает глаза, смотрит на себя, и заходится в громком хохоте, сотрясающем стены. Встает перед зеркалом, и оглядывает рубаху – из тонкой ткани, с множеством складок, широченными рукавами, отороченными красной вышивкой. Когда вчера дед расстался со своим новым другом-кучером, перепутал тумбочки, и по ошибке извлек из одной ночную рубаху бабушки. Комната продолжает оглашаться хохотом, когда туда входит Фрида с ранним завтраком на подносе.

– Уважаемый господин…Но, господин…

Дед продолжает с большим удовольствием хохотать и не замечает прихода Фриды.

– Когда она лежала в этом море складок, она их аккуратно выпрямляла. На волосах у нее был кружевной чепчик, а в зимние ночи надевала вязаные чувяки на ноги.

– Покойная госпожа была весьма порядочной женщиной, – хмурясь, прерывает его Фрида.

– Да, очень порядочной, подтверждает дед и глубоко вздыхает.

На несколько минут воцаряется тишина, как в церкви. Не любит дед эту тишину, и нарушает ее, обращаясь к Фриде с несколько сердитыми нотками в голосе:

– Был у бабушки и нелегкий характер. Ты уже это забыла, Фрида…

Фрида открывает шкаф и подает деду длинный домашний халат – прикрыть бабушкину рубаху.

В коридоре уже слышны шаги, все идут пожелать деду доброе утро – девушки, Гейнц, Фердинанд, Франц, Эсперанто с большим плакатом. И вот уже дед обнимает девушек, целующих его в щеки, внучки кладут головы ему на плечи, и он подмигивает им:

– Что это вы так поздно вернулись? До пяти утра я не сомкнул глаз. Все ждал вас.

И, как мужчина, жмет дед руки внукам, взлохмачивает волосы Гейнцу:

– Бастуют немного, а?

– Бастуют серьезно, дед, – смеется Гейнц.

И вот уже семья сидит вокруг стола, на котором Фрида приготовила завтрак.

– Вы все стали красивыми, я доволен, – с гордостью говорит дед.

– А вы, дед, – говорит Эдит, – с того последнего дня, когда я вас видела, помолодели лет на десять.

Дед улыбается, и принимается есть с большим аппетитом.

– Что слышно на усадьбе, дед?

– Все, как обычно, в заведенном порядке: прошло лето, приходит осень, и все готово к зиме. Картофель заготовлен в подвале, уголь в полном достатке, ну, только что бурные дни вселили тревогу в сердце Агаты, сидит она на диване под портретом святой Генофевы и вяжет мне носки, несмотря на то, что в ящике уже не умещается гора шерстяных носков.

Дед не любит шерстяные носки и заворачивает ими шею, когда начинает болеть в горле.

– Ай, ай, Агата, – качает дед головой. С большим талантом он умеет подражать голосам, повадкам и неловкостям людей, и очень любит этим развлекать внуков. И они в этой игре узнают усадьбу, растерзанную бурей, тропинки сада, залитые дождем, дом, весь наполненный скрипами и шорохами, как будто тысячи бесенят вторглись в большие белые печи во всех комнатах.

– Ну, дорогой внук, как проходит забастовка на фабрике? Красиво, а?

– Красиво, дед, и потери красивы.

– Да, дорогой, из-за этой красивой забастовки ты посчитал нужным собрать семейный совет? Я сошел с ума, когда читал твое письмо с приглашением!

– Нет, дед, решил собрать семейный совет не из-за забастовки. Нам следует обсудить более серьезные вещи. Быть может, даже далеко идущие изменения.

– Далеко идущие изменения! – гремит дед. – И для того, чтоб их сделать, я должен посоветоваться с моей сестрой Региной! – дед ударяет себя в грудь, – Глупости! Пошевелит она своими кудельками и скажет: «Изменения? Что вдруг? Дорогой братец, все это плоды твоего буйного воображения, всегда ты стремился к изменениям… Уже пятьдесят лет назад…» – и дед улыбается Гейнцу душевной улыбкой тети Регины.

– Сначала, дед, послушай, о чем идет речь.

– Послушаю, послушаю! Но сначала пойду поговорить с вашим отцом.

– Дед, – говорит Гейнц, как бы впопыхах и даже немного в испуге, – прежде, чем ты поговоришь с отцом, поедем со мной на фабрику. Проверь сначала дела. Наши с отцом мнения не совпадают. Завтра поедем с тобой вдвоем на фабрику.

– Вдвоем? – вперяет дед насмешливый взгляд во внука. – Ошибаешься, дорогой мой внук: на фабрику завтра поедем втроем.

Лицо Гейнца краснеет. Понимает он, что в войне против отца дед не будет ему союзником за спиной сына. И мимолетная враждебность проскальзывает между внуком и любимым им дедом. «И дотошный дед не понимает нашего положения. Если отец полагается на воображаемый мир, в котором он обитает, дед уверен в своих силах – выйти с успехом из любого положения. Что я буду делать между ними?»

– Внук мой, – сердито говорит дед, – ты выглядишь излишне нервным. Мужчине нервозность не подходит.

– Дед, – Эдит пытается прийти на помощь Гейнцу, – не стоит вмешивать отца в дела фабрики. Оставьте его, дед, состояние его здоровья очень неважное.

– Что? – лицо деда еще более серьезнеет.

Он оборачивается к Фриде, которая сидит, вместе с детьми, за общим столом.

– О чем говорит девочка, Фрида?

– Уважаемый господин, – скрещивает Фрида руки на столе. В этот момент в столовой не существует никто, кроме нее и деда, который возложил на Фриду всю ответственность за дом и теперь требует от нее отчета. – Уважаемый господин, у господина Леви большие неприятности в последнее время.

Взгляд Фриды скользит по лицам девушек и останавливается на лице Эдит. Теперь ее лицо покрывается темной краской, и великое молчание воцаряется вокруг стола.

– Так, – говорит дед и покручивает усы, – так, приготовь мне горячую ванну и серый мой костюм. Поднимусь к сыну – пожелать ему доброго дня.

– Дед, – Эдит старается развеять неприятную атмосферу, сгустившуюся в столовой, – как хорошо, что вы приехали именно сегодня. Тебя ожидает праздничная трапеза и немного друзей.

– Да, уважаемый господин, – торжественно заявляет Фрида, – вы прибыли в добрый и успешный час.

– Конечно, конечно, – успокаивает всех дед, – приехал я устранить все препятствия.

Дед встает из-за стола, хлопает Гейнца по плечу и подмигивает девушкам. Чувство уверенности охватывает всех, как всегда, под покровительством деда, знающего все ходы и выходы, чтобы принести спасение от бед, малых и больших. Внуки окружают деда, чтобы на время попрощаться с ним, и он возвышается среди них, как старое, крепкое корнями, сильное дерево.

– Вот, паразиты! – ласково покачивает дед головой, как покачивает дерево кроной.

– Дед, – говорит девочка, задержав дыхание, – большой грех, что ты держишь свиней на усадьбе и ешь свинину. Изгони их.

– Господи, Боже мой! – возносит дед слова к богам Иоанны, – девочка совсем сбита с толку от бесконечного чтения книг.

Господин Леви сидит в своем кабинете и ждет отца. Только сейчас Фрида сообщила ему приятным тоном, явно подчеркивая важность сообщения, что уважаемый господин моется, и через некоторое время, облачившись в серый костюм, поднимется к сыну пожелать ему доброго дня. Фрида гордо покинула кабинет, как одна из придворных, возвестивших приезд кесаря собственной персоной. С насмешливой улыбкой сидит господин Леви в кресле и смотрит на дверь. Слышны шаги в салоне, и плечи господина Леви, как в испуге, покрываются потом. Но шаги удаляются, и насмешливая улыбка возвращается. «Так я и не смог преодолеть это в отношениях с отцом: с его приближением дрожь пробирает плечи, как в давние дни».

В те дни по вечерам сидели они вместе – мать, брат Альфред и он. В доме у матери часы были расписаны, как на параде: у каждого часа свое назначение. Вечерние часы она использовала для шитья, вышивания и вязанья. Но это еще было время, когда она занималась с сыновьями, внушала им свои жизненные принципы, такие, как, например: «при обуздании плоти – у души вырастают крылья». Необузданный хохот отца прерывал ее слова, и плечи матери испуганно вздрагивали. По вечерам отец возвращался домой переодеться, чтобы выйти развлечься с друзьями в город. Перед тем он входил в комнату матери и своим смехом и гремящим голосом вносил смятение в ее упорядоченную жизнь, и смущал в сердцах сыновей нравственные принципы матери. Перед отцом меркли ее моральные нравоучения. Иногда, торопясь, он проносился мимо ее комнаты и не входил, Тогда мать поднимала голову, и печаль ее глаз смягчала суровость ее лица.

«Мать, умытая и причесанная, в шелковом шуршащем платье, я подозреваю, ей нравилось стоять в смущении перед мужем-весельчаком с цветком в петлице. Бедная мать так и не дожила до глубокой старости, брат Альфред остался одиноким в душе, ни жены, ни ребенка, ни семьи, живет среди своих книг в доме нашего деда-профессора. А я… я вернусь в Давос. И только отец, только он остался в полной своей силе, неистребимой и неодолимой силе жизни. Он единственный из нас проживет долгую жизнь».

Вчера господин Леви получил письмо от Филиппа. Так ему стало известно, что Гейнц передал должность Филиппа, как юридического советника фабрики, адвокату-христианину. Сын действовал за его спиной, вызвав в нем недовольство. Хотел он его приструнить, но слишком устал и ослабел, чтобы выдержать этот конфликт. Отказался от этого и решил вернуться в Давос, дав Гейнцу полную свободу действий.

Стук в дверь, и плечи господина Леви вспотели, печаль исчезает с лица, серьезный и сосредоточенный, он поднимается во весь свой рост с кресла – встретить отца. Тоже высокий, в сером костюме с хризантемой в петлице, входит дед, точно таким, как его минуту назад представлял господин Леви.

– Ну, Артур, как здоровье? Что говорят твои сапожники врачебного дела?

– Здоровье, отец, в общем-то, в порядке.

– Несомненно, – говорит дед, – несомненно, – изучая сына долгим взглядом, приближается к нему и осторожно касается его плеча. – Надо орошать тебя свежим молоком. Красное вино со свежими яйцами не менее трех раз в день.

При виде его исхудалых щек и глаз, в которых мелькает лихорадочный блеск, дед смягчается.

– Ну, ну, – господин Леви смущен непривычной мягкостью отца, – свежее молоко не очень полезно. Так же и красное вино. Если я не ошибаюсь, отец, мама готовила такое лекарство от ангины. Думаю, отец, что нет другого выхода: придется мне снова уехать на долгое время в Давос.

Дед расхаживает по кабинету, и успокоенное его лицо указывает на размышление. Возвращается к сыну, ударяет кулаком по письменному столу, и голос его гремит:

– Туда ты не вернешься! В свой этот Давос не вернешься. Не помогут тебе ни тамошние врачи, ни лекарства… Выходи на работу! Возвращайся на фабрику! И не сиди здесь, разводя уныние в этом своем кресле.

– Я слишком устал, отец, и очень болен.

– Глупости, – бормочет дед и снова повышает голос, – не желаю слушать эти глупости от своего сына… Можно выйти из себя! – дед снова ходит по кабинету, и вдруг останавливается вплотную к стоящему сыну. – Сядь! Я говорю тебе, сиди в кресле, если ты устал, и не стой, как бревно, у которого сил нет раскачиваться.

Господин Леви послушно садится.

Дед продолжает свою прогулку по ковру. У деда глаз наметанный. С тех пор, как последний раз он видел сына, в усадьбе, лицо господина Леви сильно изменилось. Не нужны деду врачи, чтобы понять, что означают тени и мешки под глазами сына. И если бы он верил, что больницы и дома отдыха могут его спасти, первым бы сам посадил его в машину и отвез туда. Но дед знает, что никакие больницы тут не помогут.

– Ты, – говорит дед своему сыну и снова ударяет кулаком по письменному столу, – много думаешь о своей болезни, и это плохо. Лошади тоже бы падали, если бы дано им было думать о болезнях. Завтра ты поедешь со мной на фабрику. Забастовка эта мне не нравится. В государстве творятся вещи, которые мне не по душе.

– Ты говорил об этом с Гейнцем, отец?

– Ну, а что ты думаешь, я стою перед тобой без дела? Ребенок этот, что ли, необходим мне, чтобы узнать, что творится у меня под носом? Барон перестал требовать с меня деньги, и потому мне ясно, что дела не в порядке.

– Новая плохая примета, – улыбается господин Леви, и это его развлекает. – Теперь – в виде пьяницы барона. Вчера и позавчера Гейнц говорил мне оконце света, предвещаемом другими знаками – в образе чиновников городских газовых предприятий. Только я, очевидно, одинок в этом кресле, вижу знаки времени с высот вечности. Хотя моя точка зрения слишком степенна и рассудительна, я имею в виду степенность, придаваемую ей моим креслом. Глаза мои, вероятно, слегка затуманились от лицезрения в небе знаков, предвещающих несчастья. И все же я продолжаю верить в то, что разум властвует над миром.

– Всегда эта философия! Она меня выводит из себя! – рассердился дед. – Никогда себе не прощу, что разрешил тогда твоей матери послать тебя учить философию. Философ, а простого счета не знает! Какая связь между разумом и графом, хочу я знать? Там, где это бревно прохаживается, разум исчезает. И если он прекратил требовать с меня деньги, это означает, что он их берет у других. И от кого, а? Кто дает ему деньги вместо меня? – дед наклоняет голову над сыном. – Промышленность, Артур, они ее возрождают, мои соседи юнкеры. И зачем? – помигивает дед. – Зачем? Потому что – «Сохрани для меня, и я сохраню для тебя», а? Ты понимаешь меня, Артур? В любом случае, надо быть начеку. Решительно, начеку!

– Отец, у Гейнца много предложений по поводу фабрики. Он так же неплохо разбирается в приметах времени. Поговорим с ним.

На лице господина Леви написано: «Оставь меня в покое». Дед намек понял.

– Снова Гейнц! Что понимает этот ребенок в настоящих делах? Забастовка, и он сразу теряется и зовет на помощь тетю Регину! – голос деда гремит, и плечи господина Леви снова в поту. – Ребенок! Ягненок, что уже ощущает себя козлом. Я предпочитаю старых козлов, знающих дело и уверенно прыгающих. – Дед наклоняется над сыном и берет его за плечи. – Скажи Фриде, чтобы она заварила тебе липовый чай. Пей его горячим, Артур, пей кипяток.

Глаза деда подчиняют себе сына. Медленно господин Леви сдается:

– Если это приказ, я его выполню. Завтра поеду на фабрику.

Выпрямляется дед, закручивает усы и улыбается господину Леви, как улыбается отец сыну, вновь обретшему прежние силы.

– Погляди, Артур, – говорит дед и подходит к окну, – погляди, кто там идет по аллее, друг наш Филипп с мальчиком, который гостил у нас в усадьбе.

Господин Леви стоит рядом с отцом. По аллее шагает Филипп с Саулом. Мальчик вприпрыжку торопится к дому, Филипп словно медлит, старясь продлить дорогу.

– Сегодня придут гости, отец. Эдит решила пригласить на праздничный обед по случаю ее возвращения домой. Ты, несомненно, слышал, девочка собирается пойти под венец.

– Так, – гремит отец, – так… под венец. Поехала в вагоне поезда с каким-то парнем, и уже в доме говорят о свадьбе! – и при виде беспокойства, появившегося на лице сына, говорит примирительным тоном. – Не беспокойся за девочку, Артур, оставь это мне. Я лучше тебя понимаю в этих делах. Не так быстро она выйдет замуж. Вначале я разузнаю, откуда этот парень и что из себя представляет. Сунуться в нашу семью – не такое простое дело. – И после небольшого раздумья: – Артур, ты не сказал мне, что приглашены гости?

– Приглашены.

– Если так, почему бы мне не пригласить мальчика из моего класса?

Господин Леви заходится от смеха. Десятки морщинок обозначились вокруг его глаз. Дед радуется смеху сына, ибо верит, что смех тоже одно из лекарств.

– Да, да, Артур, – поблескивают его глаза, – приглашу мальчика из класса.

«Мальчик из класса» был школьным другом деда. Впоследствии стал важным чиновником в страховой компании, и теперь проживает на пенсии. Приезжая в Берлин, дед обычно приглашает «мальчика из класса» на чашку кофе и предупреждает Фриду: «Кофе должен быть слабым. В его возрасте…» Дед и «мальчик из класса» одного возраста.

– Да, отец, – добавляет господин Леви со смехом, – пригласи, пригласи его. Я буду очень рад его увидеть.

Дед выходит в салон звонить другу.

* * *

Фрида открыла дверь.

– Ах, доктор Ласкер! Большая радость, что вы пришли, в добрый и успешный час явились. Много радостей в нашем доме, Эдит вернулась, и старый хозяин приехал к нам. Я приготовила обед по такому случаю, королевский обед. Может, вы захотите взять гуся домой? Большое одолжение сделаете для меня, доктор Ласкер, целый курятник привез с собой старый хозяин, и я ума не приложу, что сделаю со всеми этими гусями и курами. Хорошо, что сегодня приглашены гости, смогу избавиться хотя бы от индюка… Извините меня, доктор Ласкер, что заставляю вас стоять столько времени в салоне. Я очень сегодня занята, и, к сожалению, не могу положиться на кухарку в приготовлении индюка. Я училась его готовить у покойной госпожи. В ваш пасхальный праздник она жарила индюка в свежем масле, как принято у вас.

Доктор Ласкер смеется, выслушивая познания Фриды в традициях Песаха.

– Нечего смеяться, доктор. Готовка – дело, требующее умения и знаний. Извините меня, доктор, что я заставляю вас стоять в салоне. Я ужасно загружена сегодня. Поднимайтесь к господину Леви, он будет рад вас принять, очень рад.

– Саул! Саул!

Иоанна скачет по ступенькам, Бумба скользит по поручню. Иоанна стоит около Саула и глаза ее блестят от радости, Бумба же приветствует Саула слабым кивком головы. Лицо Бумбы сегодня серьезно. Он готовит план дуэли с Саулом в связи с «болтами, которые расслабились в голове Иоанны». Дядя Филипп с усмешкой смотрит на смущенную троицу, стоящую в салоне. Расстается с ними, и поднимается по ступенькам.

– Бумба, – говорит Иоанна, – я разрешаю тебе сегодня поднять крышку моего пианино и проверить его струны. Иди, Бумба, я выйду с Саулом в сад.

– Я тоже хочу выйти в сад.

Ладно, иди в сад, а я поднимусь с Саулом в мою комнату.

– Все же, может, я сейчас проверю струны пианино?

– Ты только хочешь мешать, – сердится Саул, – я должен кое-что выяснить с Иоанной.

– Ты только хочешь расслабить болты у нее в голове.

– Был бы ты моим братом, сейчас бы попробовал пыль с вашего ковра.

– Я готов, – черные глаза Бумбы сверкают от злости.

– Хватит! – кричит Иоанна, – Не ругайтесь! Ты можешь тащиться за нами, Бумба, мы притворимся, что вообще тебя не знаем.

Иоанна открывает дверь в сад, идет рядом с Саулом, Бумба плетется за ними.

Саул очарованно смотрит на сад, теряющий свои последние краски и несущий свой серый нищенский наряд навстречу солнцу. Только ели стоят, гордые своей вечной зеленью, окружают их старые сосны, неожиданно выглядящие молодо своими покачивающимися кронами. Тополя стоят оголенными, и красная крыша дома поблескивает из-за них, как волшебный замок, заброшенный в чащобе леса. В саду безмолвие. Только птичья болтовня и шорох сухих листьев под ногами детей нарушают этот покой. В конце широкой аллеи, окруженной кустами мирта, стоит старый садовник, опираясь на грабли и следя за стаей скворцов, которые вошли под крону каштана, как прощальный оркестр перед отлетом на юг. Лицо садовника напряженно, словно он вслушивается и понимает язык скворцов. Саул останавливается. Этот сад огромными своими деревьями, и старый садовник, опирающийся на грабли, и видящийся ему, как лесной повелитель, ошеломляют его. Неожиданно – тарахтенье мотора, звук гудка. Саул пугается. Кажется ему, злой дух возвещает о своем прибытии.

– Гости прибывают! – кричит Бумба и бежит к черному забору.

– Идем туда, к моему шалашу, Саул.

Дорога к шалашу проходит мимо садовника. Саул качает головой.

– Посиди здесь.

Дети сидят у подножья огромной сосны. Саул прикладывает руки к стволу дерева, и они приклеиваются к смоле. Мальчик снова пугается. Ясно, что этот дом на площади заколдован. Саул растопыривает пальцы и сидит с несчастным видом.

– Это смола, – объясняет Иоанна, плюет на свое красное бархатное платье и обтирает пальцы Саула. Постепенно липкая смола с пальцев Саула переходит на платье Иоанны.

– Были дела, – говорит Саул с важностью и прячет чистые руки в карманы, – у меня была ангина.

– И у меня многое случилось – очень много! – и она рассказывает Саулу о само важном, – Саул, я уже не ем свинину. Завтра начну учить иврит. Еще немного, и я стану настоящей еврейской девочкой.

– М-м-м, – сомневается Саул.

– Ты хочешь услышать мои молитвы? Я их не говорила никому, но тебе скажу.

Саул погружен в размышления. Голова его не расположена к молитвам. Вчера, беседуя с ними, Джульетта приказал им привести в Движение каждого попадающегося им еврейского мальчика. И даже девочек, хотя Саул понять не может, зачем они нужны в Движении. Но Джульетта приказал и даже добавил, что кто сумеет «организовать» многих детей в Движение, будет отмечен командиром. Душа его жаждет быть отмеченной, и он уже решил начать «организацию» с Иоанны. Но здесь, под этими гигантскими деревьями следует от этого воздержаться. Какой смысл рассказывать ей о пустыне, о войнах, о львах и крокодилах, ей, и так живущей в стране чудес? Лесной повелитель все еще опирается на грабли и не отрывает взгляда от вершин деревьев, и все здесь настолько потрясает, что он и не осмеливается предложить Иоанне, чтобы она удалилась вместе с ним странствовать по песчаной пустыне под пылающим солнцем. А тут еще Иоанна прикладывает руки к сердцу и торжественно объявляет:

– Моя утренняя молитва, – и тут же загораются ее черные глаза.

Утро. Солнце встает после ночи.

Строго глядят Божьи очи,

Видят каждую хитрость, каждого грех,

Видят всех стоящих и лежащих всех.

Боже, прости всех людей подряд,

Прости евреев, что свинину едят,

Брату прости, отцу, и деду,

И мне, что мы ели свинину к обеду.

– Правда, красиво, Саул? – шепчет с боязнью Иоанна.

– М-м-м… Никогда не слышал такую молитву. Так не молятся.

– Ну, это только по случаю, – извиняется Иоанна, – пока я не узнаю настоящие молитвы. Только для того, чтобы сообщить Богу, что я тоже еврейская девочка.

– Не надо сообщать Богу, надо сообщать Движению, – Саул осмеливается начать действовать.

– Что, Саул? О чем ты говоришь? О каком Движении?

– О всемирном молодежном еврейском Движении, О скаутах, халуцах, сионистах.

– Что? Не понимаю ни слова. Что ты сказал?

– Не задавай всегда столько вопросов. Движение есть Движение. Каждый еврейский мальчик должен в нем быть. Дядя Филипп тоже это говорит.

– Что, Саул? Что говорит дядя Филипп?

– Что надо собрать всех евреев из всех стран и уехать в страну Израиля, и там надо стать пионером – халуцем, и построить дом для евреев, и превратить пустыню в цветущий сад, и все это сказал не только дядя Филипп, но так же и Джульетта, беседуя с нами в Движении.

– Когда надо это сделать?

– Есть у нас время до двадцатилетнего возраста. В страну Израиля репатриируются только с этого возраста и старше. До этого странствуют в пустыне, и надо многому учиться.

– И это обязательно должно быть? – изумляется Иоанна. – Иначе нельзя быть еврейкой?

– Нет, – отсекает Саул, – нет другого выхода.

– А можно быть в двух движениях?

– Почему в двух?

– Потому что я уже участвую в одном движении в школе – во имя немцев, живущих вне родины.

– Твое движение ничего не стоит по сравнению с моим движением.

– Почему? Всех немцев, рассеянных по другим странам, надо собрать и помочь им вернуться на нашу родину. Мы собираем много денег. И мой отец тоже дал.

– Дура! Если ты хочешь быть еврейкой, ты должна заботиться о евреях. Приходи в Движение.

– В Движение с таким длинным названием? Каждый раз ты говоришь новые вещи. Очень трудно быть евреем.

– Ты говоришь, как моя мать. Она тоже говорит каждую минуту: трудно быть евреем. Нет в этом ничего трудного. Ты должна лишь прийти на скамью около переулка, там я буду тебя ждать, и мы пойдем в Движение.

– Нет, – отвечает Иоанна. – На улицу со странным запахом? Я не найду дорогу. Это нелегко найти. Дорогу к твоему дому найти тяжело.

Дети замолкают. После нескольких минут неловкого молчания Иоанна говорит печально:

– Ты совсем не тот Саул, каким был на усадьбе у деда.

– Что делать? – говорит Саул. – Многое произошло. Знаешь, Иоанна? – Саул еще не отказался от «организации» Иоанны. – В нашем Движении можно задавать любые вопросы и получать ответы. Ты можешь один раз и задать все твои вопросы. Но только раз в неделю есть такая беседа.

– Нет, – Иоанна стоит на своем, – я не найду дорогу.

И так дети увлеклись разговором, что не заметили, как вдруг старый садовник предстал перед ними, опираясь на грабли. Саул испуган, а Иоанна улыбается старику.

– Ого! – смеется садовник, – два гриба выскочили у подножья дерева. Госпожа и господин Гриб. Вижу я, что это старое дерево еще в силах расти.

Садовник добродушно смеется, прислоняет грабли к стволу дерева и извлекает из кармана куртки свою курительную трубку. Дымок поднимается в прозрачный осенний воздух. Стоит он какое-то время между двумя детьми, как бы благословляя их, затем берет свои грабли. Уходит и исчезает между тропинками.

– Саул?

– М-м-м.

– Знаешь, о чем я думала. Когда здесь прошел наш садовник?

– Это был ваш садовник? – Саул разочарован.

– Ну, конечно, садовник. Но ты хочешь знать?

– М-м-м.

– Я думала, Саулик, что все же найду дорогу к твоей улице. Может, следует мне прийти в твое движение и задать несколько неотложных вопросов?

– Конечно, следует.

– Иоанна-а-а! Иоанна-а-а!

Бумба бежит до потери дыхания. Его рыжие волосы треплются на ветру.

– Он приходит, Иоанна!

– Кто?

– Жених Эдит. Он ее поцеловал.

– Где?

– В руку. И сказал: счастье, что есть забастовка, потому что из-за нее его отозвали назад, в Берлин. Спина у него, Иоанна, как у богатыря.

– Где он сейчас?

– В кабинете отца. Идем быстрей. Надо переодеться во все чистое, иначе Фрида не позволит нам сидеть с гостями.

– Пошли, Саул! Быстрее!

«Торопитесь! Торопитесь!» – насвистывает ветер. И дети бегут, и подпрыгивают. И заходят в дом через кухню, боясь встретить гостей в неподобающей одежде.

– Быстрее! – говорит именно в этот момент Фрида служанкам. – Быстрей! Поздний час! И тут должен был прийти чужак! Чужак!!!

– Он очень симпатичный мужчина, – улыбается Кетхэн, поднося к носу лист салата-латука, – друг молодой госпожи – красивый мужчина.

– Симпатичный! Красивый! – упрекает ее Фрида, – что вырастет из этой красоты? Семья, а? – Нет предела гневу Фриды. – Мужчина соблазняет девушку из добропорядочной семьи, мнение мое о нем ясно и определенно.

И несмотря на поздний час отталкивает от себя миску с салатом, и разгневанное ее лицо дает повод к новой вспышке громкой перебранки об этом мужчине, и даже садовник, который сейчас на кухне единственно представляет мужской пол, изменяет ему, качает головой и с грустью говорит:

– Этот приятель молодой госпожи не нравится мне, нет, нет.

Фрида всегда оставляет за собой последнее слово:

– Очень жаль. Именно, когда индюк так чудесно удался и должен произвести приятное впечатление на гостей, именно в этот день должен был прийти этот…

Итак, весьма неудачным оказался первый визит Эмиля Рифке в дом Леви. Быть может, все это не случилось бы, если бы по прибытию в Берлин, Эмиль не побежал тут же, сойдя с поезда, к телефону-автомату на вокзале и, теряя терпение, позвонил Эдит. И если бы она с испуганной радостью не закричала в трубку, чтобы он тут же приехал, не переодеваясь, было бы все по-иному. Он же, послушавшись ее, помчался на машине и прибыл к дому Леви неожиданно, без предупреждения. Может быть, если бы всего этого не случилось, Эмиль прибыл бы в дом Леви в более удачное время, и в первый свой визит не попал впросак. Этому члены семьи придавали определенное значение, несмотря на то, что все причастные к случаю далеки были от суеверий. И возможно тот случай, что произошел в комнате, вовсе не был случайным. Битый час шатался Гейнц по комнате, как заблудшая овца и чувствовал себя отвратительно в присутствии отца и Филиппа. Только считанные гости сидели в комнате. Из всех ученых друзей отца Эдит пригласила в дом только тех, которые были ей приятны. Около окна, у маленького чайного столика, сидел господин Леви в обществе Филиппа и доктора Гейзе. Они были погружены в дружескую беседу. На приветствие сына господин Леви ответил со всем присущим ему тактом, но лицо его было замкнуто. Да и рукопожатие Филиппа было не столь сердечно, как раньше, сколь уважительно, что было для него несвойственно. Гейнц так и не нашел себе места в обществе этих троих. На кожаном диване сидели его кудрявые сестры с домашним врачом – доктором Вольфом, относящимся к ним с особым добродушием. Девицы же подшучивали над его носом. Многие годы лечил доктор всех членов семьи Леви от болезней. Был он всем приятен, но Создатель словно надсмеялся над ним и сотворил ему длинный крючковатый нос. И вовсе не виноват доктор Вольф, что люди связывают такие носы только с еврейской расой. Доктор Вольф отрицает вообще наличие такой расы на земле. Доктор Вольф – член солдатского Союза евреев, верных Германии и «Центрального Союза германских граждан иудейской веры». И, несмотря на все это, он не может пройти по улице, чтобы несколько раз не услышать оскорбительные окрики: – Йуде! Йуде! Ицик! Совсем не так в обществе кудрявых девиц. Тут доктор Вольф держит свой нос с гордостью и радостью, щиплет их за щеки и рассказывает о времени их детства, когда он суетился между их маленькими тельцами, трясущимися в лихорадке. Легкая печаль слышна в голосе доктора Вольфа, когда он вспоминает о днях лихорадки, которые миновали, и он больше не может держать девочек в своих объятиях. Во всей этой веселой суете замкнулось лицо Гейнца: он чувствует себя здесь лишним. Пошел к деду, который сидел со своим одноклассником в углу комнаты, далеко от всех гостей. «Мальчик из класса» держал в руках слуховую трубку, и дед вынужден был повышать голос, и товарищ тоже отвечал ему криком. И посреди этой взволнованной беседы в нее вторгся Гейнц.

– Говорю я тебе, – кричал дед, – что встретил сегодня старика Менке на Александрплац.

– А-а? – вставляет в ухо слуховую рубку «мальчик из класса», – а-а?

– Я встретил старика Менке.

– Не может быть, – наконец-то дошло до «мальчика из класса», о чем речь, – он же умер сорок лет назад.

– Как умер? Старик Менке еще как жив. Я провел с ним приятный вечер.

– А-а-а?.. Не может быть. Я же шел за его кроватью.

– Где ты шел? За какой кроватью? Ну, что ты скажешь об этом юноше! Э, дружище, память начинает тебе изменять! Жив и здоров старик Менке, и еще не похоронен.

Гейнц смеялся, но настроение его не улучшилось. Даже дед, занимавшийся воскрешением мертвых, не сумел снять тяжесть с его сердца. Гейнц решил отвлечься, и от себя, и от занятого оживленной болтовней окружающего общества, и почти покинул комнату, но вдруг остановился: показалось ему, что его уход будет расценен, как поражение и слабость духа. И тут он обратил внимание на небольшую этажерку около окна с книгами, которые всегда были у отца под рукой. Вместо того чтобы взять книгу в руки, что он сначала намеревался сделать, взял фарфорового льва с полки. Этот лев с позолоченной гривой и хвостом был знаком Гейнцу. Согласно традиции далекого темного прошлого, в те дни, каждый еврей, собиравшийся жениться и построить дом, обязан был купить фарфоровое изделие за определенную сумму в поддержку государственных фарфоровых предприятий. В этот миг сдержанность Гейнца лопнула: возникла перед ним физиономия адвоката Функе, и показалось ему, что постановление об обязательной покупке фарфора он услышал из ненавистных уст адвоката. Может, у Гейнца внезапно ослабели руки, или просто не был осторожен в движениях, – неожиданно лев выскользнул, ударился о трубы центрального отопления, и разлетелся по ковру на мелкие осколки.

Все взглядые обратились на Гейнца. В комнате началась суматоха. И вот уже почти все стоят с огорченными лицами вокруг осколков льва.

– Несомненно, вещь антикварная. Но, в общем-то, небольшая потеря. Лев этот не принадлежал к шедеврам искусства, – успокаивал публику доктор Гейзе.

– Жаль, – вздохнул дед, – последняя память давно ушедшей матери, которая получила этого льва в день свадьбы. Рассказывают о ней, что, бывало, стоит она, мясистая, краснощекая, с закатанными рукавами, между крестьян, которые приносили лен на маленькую фабричку, и кроет их площадной бранью не хуже любого извозчика. Такой мастерицы по ругательствам, такой разумной и сильной духом не дано больше родиться в моей семье, а жаль!

– Этот лев, – негромко добавил господин Леви, – несмотря на то, что не является шедевром искусства, в любом случае, был символом на моей полке, – и взгляд его уперся в сына, – сколько поколений, сколько перемен отделяют нас от того поколения, которое страдало от глупых декретов.

Именно, в этот неудачный момент, – такова уж игра слепого случая, – открылась дверь, и в ее проеме предстал высокий, широкоплечий и светловолосый мужчина в полицейском мундире. Эмиль Рифке и Эдит Леви стояли перед обществом людей, на лицах которых все еще не стерлось огорчение. Теперь к этому прибавилось изумление и даже испуг. Смутившись этим выражением лиц, Эмиль Рифке опустил руки в карманы, как намеренно неуважительный жест, сузил глаза в щелки, и лицо его обрело выражение полицейского, исполняющего свои прямые обязанности. Несколько минут прошло в беспомощном оцепенении до момента, когда господин Леви первый проявил всю сдержанность духа, взглянул на лицо Эдит, покрасневшее от стыда, и подошел к гостю, чтобы поприветствовать его по всем правилам приличия. Оба встретились посреди комнаты. Тем временем, гости тоже собрались духом, и расселись по своим местам. Эмиль Рифке поклонился господину Леви.

– Мой отец, – представила его Эдит, и на висках ее напряглись вены.

Эмиль Рифке поклонился вторично, вытянулся в струнку и повысил голос, чтобы преодолеть неловкость, охватившую его при входе, и теперь, перед высоким господином с проницательным взглядом.

– Уважаемый господин Леви, разрешите представиться, Эмиль Рифке, офицер полиции.

«Офицер полиции» вырвалось у него невольно и явно не в его пользу, и он сразу почувствовал безвкусицу такого представления, но насмешливый взгляд уже скользнул по его мундиру. Кукушка в салоне обозначила два часа дня, и ее кукованье нарушило тишину в комнате.

– Очень приятно, – склонил голову в легком кивке господин Леви, – я рад вас принять в моем доме.

Слова «в моем доме» прозвучали как-то особенно, и Эмиль понял, что за ним какой-то долг этому господину, какие-то слова, какое-то объяснение, что, вот, забрал его дочь из дома без его, отцовского разрешения. Он искал верные слова и не нашел. Какая-то слабость охватила его перед лицом этого властного господина, и в душе он был сердит на Эдит, которая поставила его в неловкое положение перед ее отцом. В глубине души он всегда ощущал пренебрежение к дому Эдит, а из семьи ее знал только Гейнца, с которым развлекался в увеселительных заведениях, и Эдит, которая пошла за ним, как все прочие женщины. К этому присоединились все эти известные и нелестные истории о евреях, которые он привык слышать с детства. Нет, все это не могло подготовить его к встрече с этим господином в этой комнате, пробуждающей чувства уважения и приличия. Так, что вся самоуверенность Эмиля Рифке растаяла от взгляда серых глаз этого господина. Но господин Леви говорил с ним уважительно, и выразил уверенность, что гость почувствует себя хорошо в его доме. И Эмиль Рифке ответил поклоном и молчал все время. Господин Леви вернулся в свое кресло, к своим друзьям.

Слезы выступили в уголках глаз Эдит при виде ее друга, со стыдом и молчанием стоящего среди гостей, и она решила тоже нарушить правила приличия, взяв под руку Эмиля, как бы выражая жалость к нему. Эмиль отстранил ее руку и даже легко оттолкнул от себя. Глаза его глядели на нее без единой капли приязни. Дрожь прошла по ее телу. Он же обнаружил поодаль Гейнца, сидящего на подоконнике и пытающегося собрать осколки фарфорового льва в бумажный пакет. Согнувшись над осколками, Гейнц сидел с видом человека, не замечающего присутствия Эмиля среди гостей. Эмиль же грубо пересек комнату в сторону Гейнца, Эдит с покрасневшим лицом семенила за ним.

– Привет, Гейнц.

– А-а, привет, Эмиль, – Гейнц поднял голову, словно только сейчас обнаружил друга.

– Как дела, Гейнц?

– Как у всех в эти дни.

– Как здоровье Марианны? – подмигивает Эмиль.

– Марианны? – Гейнц бросает короткий взгляд на отца и отвечает явно не в настроении. – Давненько ее не видел. Если тебя волнует ее здоровье, ты должен обратиться по другому адресу.

Эмиль удивлен, и все же рад, что встретил в этом чуждом ему доме старого друга, стараясь отрешиться от недружественного тона Гейнца.

– Между вами все закончено? А все же красивая баба Марианна.

– Красивая, – отрезает Гейнц. – Но мне сейчас не до женщин. Может, у тебя есть какие-нибудь новости в отношении забастовки?

– Если из-за нее ты отказался от удовольствий, то скоро сможешь к ним вернуться. Забастовка долго не продлится, задавят на корню. Есть еще охрана порядка даже в Веймарской республике.

Вновь ощущает Эмиль Рифке твердую почву под ногами. Да и глаза Гейнца несколько более предпочтительны.

– Познакомься, пожалуйста, с моими сестрами, Эмиль.

Эдит приводит в их угол сестер, и тотчас пустота наполняется смехом, болтовней, и над всеми голосами господствует голос Эдит. Дед, сидящий рядом со своим одноклассником, поворачивает голову в сторону Эдит, которая уж чересчур громко смеется и не говорит, а тараторит. Дед понимает, что она в стесненном положении, встает и пересекает комнату, идя на помощь внучке.

– Давайте познакомимся, молодой друг, – хлопает дед по плечу Эмиля Рифке, словно они уже издавна знакомы.

– Лучший из всех дедов в мире, – смеется Эдит.

– Без преувеличений, – скромничает дед, – вижу я, – обращается он к кудрявым девицам, не отрывающим удивленных глаз от друга их сестры, – вижу я, что сегодня гостями занимаются мужчины нашей семьи, а?

Девицы краснеют и бегут выполнять заниматься гостями.

– Пойду, распакую пакет, – Гейнц понимает, что, что дед хочет остаться наедине с Эмилем.

Дед пытается разобраться в характере этого юноши, и пока тот успевает сделать один глубокий вздох, кладет руку ему на плечо и поворачивает к окну. Пейзаж меняется перед глазами Эмиля: вместо комнаты с гостями, бросающими во все стороны любопытные взгляды, – аллея каштанов в саду, и дед рядом с ним тоже смотрит на них, словно бы нет в мире ничего более интересного, чем осенний пейзаж. Быстро и легко возникает между ними дружеская беседа. По спине Эмиля видно, что он смеется. Видит это Эдит и успокаивается: Эмиль в надежных руках!

Подходит она к отцу и его друзьям. Господин Леви погружен в диалог с доктором Гейзе, сидящим от него справа. Слева от него сидит Филипп, бледный, не принимающий участия в разговоре. Эдит садится с ним рядом. Впервые за эти часы сидят они друг против друга – каждый в своем одиночестве и смятении, как двое, которые неожиданно встретились на лесной тропе.

– Папа римский, – стыдливо улыбается Эдит, – не успела справиться о твоем здоровье.

– Мое здоровье? Хорошее, даже отличное! А как твое здоровье, маленькая Мадонна?

Жалость пробуждается у Эдит при виде бледного лица Филиппа, пытающегося улыбнуться. Она склоняет голову к Филиппу, и он ощущает тонкий аромат ее волос. Пальцы его руки, лежащие на колене, сжимаются.

– Мадонна, – смеется Эдит, – я все еще в твоих устах Мадонна, а ты в моих – Папа римский. Всегда, Филипп, Папа и Мадонна будут в дружбе.

– Всегда, – отвечает Филипп, и глаза смотрят в равнодушную теплоту ее светлого взгляда.

Он кладет руку на кисть Эдит и говорит:

– Всегда, Эдит, будут Папы, давшие обет воздержания, преклоняться перед статуей Мадонны с ее каменным сердцем, в надежде получить милостыню от их красоты.

Между бровей Эдит появляется морщина. Легким и проворным движением, используя голос кукушки, словно бы пришедшей ей на помощь, освобождается она от руки Филиппа.

– Отец, что произошло с Фридой? Уже половина третьего, а трапеза еще не готова. Пойду, посмотрю, что там происходит.

Филипп смотрит ей вслед, видит ее исчезающей за дверью, и ощущает в душе усталость, как после проигранного боя. Отводит взгляд, словно собираясь сбежать, и перед ним – большой портрет госпожи Леви. «Эти черные глаза – точь-в-точь, как у Беллы… Еврейские глаза с неисчезающей долей скорби». Филипп сидит в кресле, погруженный в себя, прислушиваясь к смеху, доносящемуся из ниши окна.

Итак, дед и Эмиль уже подружились. Уже забыл Эмиль неприятные минуты смятения при встрече с господином Леви, и ему удивительно хорошо в обществе этого веселого старика.

– Господин, – говорит он деду со смехом, – ваш дом великолепен. Какой сад! И рога оленей в вашем салоне свидетельствуют, что вы любитель охоты. Таков и я. Люблю природу. Брожу по лесу, и в правой руке у меня ружье, а в левой – мандолина.

– А-а! – изумляется дед, – ты играешь на мандолине? Итак, ты любитель охоты и музыки, молодой мой друг.

– Да, любитель резкого звука выстрела и мягкого звука мелодий. Смешивается в моих ушах этот резкий с долгим эхом звук и звук, смягчающий эту жесткость. Мягкость возбуждает во мне страсть к жесткости.

– Что? – гремит дед и ударяет по подоконнику. – Что? И ты среди философов?

– Упаси Бог, господин! – успокаивает Эмиль деда. – Я всего лишь любитель природы, и больше ничего. Любовь к мандолине у меня с дней юности в «Вандерфогеле».

– А? Ты был членом «Вандерфогеля» И любовь к охоте у тебя с дней юности?

– Но, господин, как можно? – Эмиль Рифке изумлен незнанием деда. – В дни «Вандерфогеля» охота считалась преступлением. Господин, много глупых верований таскали мы в своих рюкзаках, шагая по дорогам нашей родины! Нет, не поверит мужчина в то, что верил юношей.

– Получается, что так, – сухо говорит дед, – Ну, молодой мой друг,… что касается мандолины, то и я люблю музыку. Особенно, если она украшает часы досуга с друзьями за стаканом вина. Но к охоте не лежит мое сердце… Нет, молодой мой друг, решительно, нет. Хотя, стрельба в цель из ружья мне приятна, но охота на живых существ – уволь. Молодой друг, рога оленей в моем салоне – не трофеи, а от того скрученного ревматизмом юнкера, который вынужден был продать мне дом из-за страсти к охоте и другим страстям. Например, охота на женщин. Это юнкер обожал. Оставим этого юнкера, молодой друг, и охоту оставим. Не люблю я соблазнять, и засаду не люблю, ни на зверя, ни на женщину.

Снова дед ударяет кулаком по подоконнику, на этот раз с настоящим гневом, так, что звенит оконное стекло, и Эмиль с изумлением смотрит на деда, веселое лицо которого внезапно изменилось.

– Молодой мой друг, – гремит дед, – тема женщин интересна мне и по сей день. Люблю я женщин и не люблю охоту. Всегда я представал перед женщиной во всей своей значительности, заранее говоря о своих намерениях. Соглашалась… отлично. Возражала… уходил своей дорогой. Да, мой друг, эти женщины! Честь им и слава.

Дед направляет прямой, как удар меча, взгляд в глаза Эмиля, взгляд, требующий от молодого человека откровения. Эмиль хорошо понимает смысл этого взгляда: «Берегись, друг мой! Соблазнил женщину, остановись и не рвись дальше в своей охоте. Говори откровенно, каковы твои намерения! Женщина, пошедшая за тобой, не охотничья добыча, которая далась тебе даром».

Гнев ударил в голову Эмиля под этим пронзительно требовательным взглядом. Он почувствовал себя обманутым, пойманным по наивности в ловушку этим веселым стариком, внезапно превратившимся в его судью. И снова охватила его слабость и четкое чувство, что он вел себя, не как следует, и что Эдит – не как все женщины. Он пытается защититься, доказать этому деду, что и он, Эмиль Рифке, знает правила приличия и уважения, но, вместо этого, мямлит что-то невразумительное.

– Да, господин, эти женщины… Честь и слава им…Несомненно, честь и слава…

– Если так, – добродушно гремит дед и опять дружески хлопает по плечу Эмиля, – если так, вижу я, что не будет между нами разногласий.

Кукушка издает свое ку-ку три раза, и пресекает их разговор. Усталость распространяется по комнате. Время от времени вяло раздаются какие-то слова. Кудрявые девицы откусывают от небольших соленых печений, господин Леви отирает лоб, Филипп, погруженный в кресло, оперся головой о собственную руку, доктор Вольф утонул среди подушек дивана, и нос его окутан густым дымом сигары. В углу похрапывает «мальчик из класса». Доктор Гейзе молча изучает Эмиля Рифке задумчивым взглядом. Эмиль поворачивается к нему, и глаза их встречаются.

«Мне знаком этот человек, – мелькает в голове доктора, – где-то с ним я уже встречался. Где? В любом случае, ясно, что он не еврей. Но видно, что он себя чувствует себя хорошо в этом доме».

Эмиль подозрительно смотрит на доктора Гейзе, и таким же подозрительным взглядом обводит лица всех, сидящих в комнате. Где Эдит? Куда исчезла, не сказав ни слова? Кажется ему, что все вокруг сообща настроены против него. Они спрятали Эдит! «Кто она, эта Эдит, вообще? Дочь «почтенного» отца и «старого короля» – деда… Кто она?»

Но не дано Эмилю много времени на размышления. Дверь с треском распахивается, и целая компания врывается в комнату. Дети, Франц, Фердинанд, Фрида, Эдит, и за ними – Гейнц с пустым бумажным пакетом в руке – и снова предстает Эмиль стене взглядов, изучающих его с ног до головы. Странная компания, испуганные дети, хмурый Фердинанд, бледная Эдит. Лицо Фриды ясно говорит: «Человек должен обладать терпением Иисуса милосердного, чтобы выдержать тебя». Эмиль оглядывает себя, может, что-то не в порядке с его одеждой? Но ничего такого не находит. Все на нем аккуратно.

И не мог представить Эмиль, что происходило в кухне дома Леви. Все уже было готово к обеду, индюк подавал приятные запахи, тарелки и блюда были украшены зеленью, и приятны на взгляд. Фрида и служанки нарядились в черные блестящие платья и выглаженные фартуки, служанки надели на головы белые кружевные чепчики. И уже пришли на кухню дети показаться Фриде, какие они чистые и нарядно одетые, в кухню ворвались Франц и Фердинад с криками, что они близки к тому, чтобы умереть с голоду, – итак, все было готово к обеду. И тут внезапно в кухне возник Гейнц, а в руке у него бумажный пакет с осколками льва. Трудно себе представить, какой гвалт поднялся в кухне! Вопль Фриды мог поколебать столпы, на которых держится мир. Она ведь, согласно завещанию покойной госпожи, хранила, как зеницу ока, эту драгоценную вещь из фарфора. И в течение сорока лет не было служанки в доме Леви, которая не слышала бы из ее уст долгие объяснения об этом льве и о том, как надо бережно к нему относиться. И вот, пришел чужак и разбил вдребезги эту драгоценную вещь! Фарфорового льва покойной госпожи! Не помогало то, что Гейнц говорил: это он, а не Эмиль Рифке, разбил льва. Фрида стояла на своем: Эмиль разбил, Эмиль – разрушитель, на его шее это преступление. Да она, Фрида, заранее знала, что дом беззащитен перед несчастьями, которые принесет этот, разбивший льва. Дети стояли и смотрели испуганными глазами на Фриду. Гейнц положил на пол пакет с осколками льва, и отчаянными движениями рук пытался защищать Эмиля. Но Фрида стояла на своем, и служанки присоединяют свои голоса к ее стенаниям, пока не наполнилась кухня страхом и черными предсказаниями, беспрерывно вылетающими из уст Фриды. И в эту катавасию ворвалась Эдит с вопросом о судьбе обеда. Приход ее не прекратил поток речи Фриды. Наоборот, она еще повысила голос. Гейнц прошептал Эдит на ухо: дело связано с тем, что он разбил статуэтку льва. Когда Эдит стали ясными крики Фриды, которая продолжала обвинять Эмиля в этом жестоком поступке – подумать только, разбил ни в чем не повинного зверя, – где такое слышно было? – произошло нечто невероятное. Тихая, деликатная, всегда уступающая Эдит, вышла из себя, лицо ее побагровело, руки сжались, ногой она отшвырнула бумажный пакет, и осколки рассыпались по кухонному полу. И голос ее, мягкий и нежный голос Эдит, заглушил голос Фриды. В кухне все онемели: Эдит орет! Все, все жильцы дома нападают на нее и ее друга. Только и ищут повод обвинить их в каких-то мелочах, в несуществующих грехах, в глупых суевериях. Начиная с отца и кончая Фридой! Все до одного! И за что? За что?

– За что? – закричала Фрида. – Она еще спрашивает за что?

И не мог успокоить их старый садовник, который взял метлу, собрал кости убитого льва и вынес их в мусорный ящик. Дьявол вселился в Эдит, и два метателя обвинений, подобно двум минометам, швыряли их друг в друга – Фрида в Эдит и Эдит во Фриду. И лишь услышав вопль Фердинанда, что он близок к голодному обмороку и уверен, что некоторые из гостей нуждаются в скорой помощи, Фрида пришла в себя и вспомнила о своих обязанностях. С поднятой головой, уверенная в своей правоте, вышла Фрида первой из кухни, а за ней вся компания, включая совсем побледневшую Эдит и Гейнца, несущего пустой пакет. И предстали они перед гостями такими: испуг, смятение и следы ссоры еще не стерлись с их лиц. Мог ли Эмиль представить, что произошло? Он нашел другие причины выражениям этих лиц, и подозрительность его еще более усилилась.

– Дорогие гости, – сказала Эдит слабым голосом, – извините за задержку. Приглашаем вас за обеденный стол, отведать скромную трапезу.

Фрида открывает широкие стеклянные двери в столовую. Там сверкает уже накрытый стол, и ухоженные и выглаженные служанки выстроились в ожидании указаний Фриды. Дед будит «мальчика из класса», и все с облегчением встают со своих мест.

– Новый гость, – успевает доктор Гейзе шепнуть на ухо господину Леви, – мне знаком, где-то я с ним уже встречался.

– Где? – поспешно спрашивает господин Леви.

– В том-то и дело, что сейчас не могу вспомнить, но, несомненно, вспомню.

– Мне очень важно, чтобы вы вспомнили, – говорит господин Леви, и в глазах обоих возникает страх.

Эмиль один все еще стоит в нише окна, и Эдит рядом с ним. Когда последний из гостей исчезает за стеклянной дверью, притягивает Эмиль ее в объятия. Он им докажет всем, и величественному отцу, и деду этому, да и самому себе, что Эдит принадлежит ему, и только он властен над нею.

– Только не здесь, только не сейчас.

– Почему нет? – в голосе Эмиля угрожающие нотки. – Именно, здесь и, именно, сейчас.

– Нет, нет, Эмиль, идем скорей, гости смотрят.

Но Эмиль не отстает, и Эдит борется с ним. Страх придает ей силы.

– Эмиль, Эмиль, успокойся!

– Когда? – сердито роняет он.

– Еще сегодня, Эмиль, после обеда уйду с тобой. Только не здесь!

Эмиль отпускает ее. Она поправляет волосы, слабая улыбка колеблется на ее губах. Эдит соединяет руку с рукой Эмиля, и так они входят в столовую, сопровождаемые взглядами гостей, ожидающих, когда поднесут обед.

Глава пятнадцатая

Утром дул холодный ветер, хищно набрасываясь на деревья, стоящие вдоль Аллеи, насвистывал в щелях дома и дергал жалюзи. Облака слились в единую массу, и серое тяжелое небо опустилось на площадь. Безмолвие площади наполнилось хриплым карканьем воронья.

– Зима возвещает свой приход, – говорит господин Леви.

– Зима… – отвечает дед, – нет причины для прихода зимы, подними воротник твоей шубы, Артур, и прикрой рот во время поездки.

Черный автомобиль прокладывает путь к фабрике, и в нем – молчащий Гейнц за рулем, дед и отец, прикрывший рот по совету деда. Говорит только дед. Как только автомобиль двинулся с места, он начал рассказывать бесконечную историю о прежней забастовке, о литейщиках, требовавших обновления рабочей одежды, быстро ветшающей от пламени и жара печей. И от деда требовали за его счет эти одежды обновить. Дед рассказывает, и время от времени гневно выдыхает воздух, но никто в машине его не слушает. Гейнц погружен в свои мысли, господин Леви смотрит сквозь стекло наружу. Улицы города давно остались позади – автомобиль едет по бесхозному пространству между городом и промышленной зоной, где сосредоточены фабрики. Пустые площадки тянутся по обе стороны шоссе. То тут, то там – пустующие фабрики, владельцы которых обанкротились. Стены их пусты. Запустение, как в развалинах рыцарских замков. Скелеты зданий, строительство которых не было завершено, швыряют свои голые стены к подножьям скрипящих от ветра деревянных бараков. Здесь в свое время шло соревнование, так и не завершившееся, между бетонными великанами и деревянными карликами, между расширяющимся мегаполисом и поселком домиков, предназначавшихся для летних дач рабочих. В мгновение ока рабочие соорудили эти дачи из использованных ящиков, железного хлама и жести. Рядом с остатками леса, полями, заросшими сорняком, и узкими канавами, заполненными водой, построили деревянные домики для отдыха и праздников. Веселая жизнь кипела в этих зонах отдыха. Доски и листы жести были покрашены в яркие краски. Сажали картошку, а те, у кого был дед или бабка, оставляли их на всю неделю на этих дачках. Если добавить к этому коз, кур и кроликов, жильцы становились хозяевами настоящей усадьбы. Но когда «владельцы усадеб» пустили здесь корни, на горизонте обозначился строящимися шеренгами зданий город. Довольно быстро «деревянные виллы» были перенесены на более отдаленные бесхозные земли, пока и там их не настиг огромный город. Они убегают, а Берлин наступает им на пятки. Пока не разразился великий кризис и с ним великая безработица. И «виллы» победили: город остановил свой бег. Летние домики превратились в постоянное жилье для безработных, которые не имели возможности платить квартирную плату в каменных городских домах. Маленькая усадьба, жалкая кучка кроликов и кур, клочок земли, засаженный картошкой, – вот, что кормило семьи с множеством младенцев. Деревянные кварталы заселялись, разрастались, увеличивались из месяца в месяц.

Ветер приносит запах вони с «усадеб» в черный автомобиль. Господин Леви покашливает и сжимает губы.

– Поставили дежурных забастовщиков у моей фабрики, – продолжает дед свой рассказ, – я приезжаю на своей открытой карете. Сам управляю ею, нет у меня кучера. Помчался прямо на шеренгу забастовщиков и закричал: «Эй, открывай ворота своему хозяину! » – «Сам хозяин пусть и открывает», – отвечает мне этот сучий сын. Один прыжок, и в моих руках куртка этого субчика, трясу его так, что у него в глазах потемнело, а у меня мышцы рук заболели. Открыл он ворота… Открыл, сучий сын, – вздохнул дед. – В те дни еще можно было говорить с рабочим человеческим языком, как мужчина с мужчиной.

Пес лает на автомобиль. За забором бездельничают мужчины. Шапки надвинуты на лбы, свитера облегают их тела, руки в карманах. Стоят, смотрят, ветер треплет их пальто. Женщины в деревянных башмаках развешивают белье на веревках, и передники их развеваются на ветру, как серые флаги. Дети с большими глазами, сморщенными лицами, в рваных одежках, следят за проезжающим автомобилем. На плетне одного из бараков плакат – «140 тысяч литейщиков бастуют! Безработные, не прислушивайтесь к штрейкбрехерам, наша война – это ваша война!» Около плаката стоят мужчины, руки в карманах. Коза просовывает голову между досками забора и длинным языком жует край плаката. Мужчина пинает козу ногой, и посылает плевок в сторону черного автомобиля.

– Видно, что снег пойдет еще сегодня, – говорит господин Леви.

– Пойдет, – говорит дед, – чего бы ему не пойти.

Только Гейнц у руля набрал в рот воды. В течение всей поездки не издал ни звука. В конце концов, и дед замолкает. Автомобиль добирается до бесхозной территории.

Цепь черных холмов – горы железного шлака и отбросов производства – подобие ворот в фабричный поселок. То тут, то там, среди мусорных нагромождений, одинокая сосна, иглы которой посерели. Широкий канал извивается между полями мусора, и несет по своему облицованному руслу воды, мутные от масла и сажи. На горизонте уже видны жилища рабочих – широкие шеренги домов, красные кирпичные стены которых почернели, высокие печные трубы безжизненно уперты в небо.

– На первый взгляд, – говорит господин Леви, глядя на тяжкое небо, – кажется, стерлась завеса между небом и землей.

– Ну, стерлась, – говорит дед, – что в этом нового?

Дед выглядывает наружу. Фабрики сотворили здесь этот пейзаж, и дед – среди его создателей! Дед прижимает лоб к стеклу и замолкает. Прошлое говорит сейчас в его сердце и замыкает язык. Перед его глазами встают дни творения этой промышленной зоны. Еще не было ни холмов, ни шлака. Одинокие серые сосны тогда были большим зеленым лесом, прорезанным узкими ручьями и множеством скользких от влаги троп. На берегах ручьев клубились заросли сорняков и дикие травы, водяные птицы плодились и размножались на этих ручьях. Ползающие насекомые и разного рода пресмыкающиеся чувствовали себя здесь в полнейшей безопасности. Людей не притягивали эти топкие земли, и место это считалось весьма отдаленным от Берлина. И только по холму, над лесом пробегал поезд, звуками разрывая безмолвие этой пустоши, всполошив птиц и живность на тропах, пробегал без остановки. Железнодорожные рельсы были единственными бороздами, прорезающими эту влажную землю, которая годами не в силах была что-то вырастить, пока в один прекрасный день не разродилась урожаем. По бороздам рельс приехали в лес господа в цилиндрах, с дымящими густым дымом сигарами в зубах. Прошли они, помогая себе тростями, как туристы, вдоль железной дороги, уважительно беседовали, и вернулись в кареты под шумным сопровождением всполошившихся водяных птиц. Но недолго длилось это птичье веселье. По следам господ прибыли длинные караваны рабочих и телег со строительными материалами. Лес наполнился ржанием лошадей, скрипом колес больших грузовых телег, ударами топоров по стволам деревьев и тяжелых молотов. Водяные птицы убрались из этих мест. Широкий бетонированный канал собрал воды всех малых ручьев. Лесная живность подверглась охотничьему отстрелу и была уничтожена на корню. Скользкие от влаги тропинки были замощены камнем. С этого времени пассажиры поезда больше не скучали, а прилипали к окнам вагонов и размахивали платками, приветствуя батальоны рабочих, трудящихся в лесу, и гудок гремел, как бы провозглашая – поезд привез человека в эту пустыню, чтобы создать новый ландшафт. И с прибывающими людьми был также дед. Он прибыл на своей карете к началу прокладки шоссе в лесу, – создать здесь дом и преуспеть. Дни были отличными, благословенными для каждого, кто понимал в них толк. Шагал дед по блестящим новым шоссе, и рыжая его шевелюра развевалась на ветру. В те дни были еще деревья и цветы вдоль шоссе, посмеивался дед, сорвал желтый цветок и вставил в петлицу своей одежды, хорошим и сильным был ветер, несущий над ним удары молотков и скрежет топоров, вгрызающихся в дерево. Крутился дед по лесу и вошел в буфет небольшого постоялого двора, который был здесь поставлен с приходом сюда рабочих, пил плохое пиво бокал за бокалом, покручивал цилиндр на колене и вел дружескую беседу с хозяином этого двора, выпытывая у него все мельчайшие и точные детали по поводу строящегося поселка.

– Здесь построят промышленную зону металлургических фабрик. Поезд будет привозить руду из Рурской области, город тоже сюда будет привозить старое железо для переплавки. Воздвигнут доменные печи. И будут в них плавить вместе железный хлам из города и блоки свинца из рудных жил. Старое и новое переплавлено и залито в формы различных орудий производства и инструментов.

Дед слушал и все более изумлялся. Это были дни правления Бисмарка, провозглашавшего утром и вечером, что народу необходимо железо, кровь и железо.

И дед рванул в этот лес. Сердце его и шевелюра пламенели. Видел огромные деревья, падающие от рук человека, видел стаи птиц, улетающих навсегда, а в ушах не переставали звучать слова великого канцлера:

– Кровь и железо!

Сталь и железо, – понимал дед, – не только бизнес. Это идея и сила. И на песчаном холме, в диком со дня творения лесу, под жужжание всполошившейся пчелиной стаи, он вынашивал великую мечту. Он видел свое имя – Леви – среди почтеннейших людей страны, без дискриминации, без малейшего ущербного пятнышка. Литейная фабрика Леви – рядом с такими же фабриками Шульца и Кунца, со всеми их именами, черт побери! И не будет такой человек, как дед, пробавляться пустыми мечтами. Так был скреплен союз его с железом.

– Кровь и железо!

Сел дед в свою карету с твердым решением: он будет первым Леви в государстве, который осмелился вступить в святую империю железа.

Дед вздыхает, стучит своим посохом для прогулок о пол автомобиля, смотрит на затылок Гейнца, на светлые его волосы, и сердце наполняется жалостью к внуку – «Господи, что знает это молодое поколение о тех днях, до какой степени расположенными они были к человеку».

О, как он прогуливался по Унтер ден Линден, вернувшись из того леса! Цилиндр на голове чуть набок, посох в руке подобен скипетру властителя, и все оркестры на Аллее давали концерт только для него. Девушка не проходила, чтобы не обернуться в его сторону! Молодую свою жену с хмурым лицом он оставил у ее родных в Силезии, – и двинулся продвигать бизнес, не расставаясь с блокнотом, полным адресов, полученных им в лесу. Начал крутиться по городу – от человека к человеку, из конторы в контору. И как он умел расположить к себе всех, как умел помочь им преодолеть неприязнь, которую в них порождало его имя: Леви. В момент спешного разговора, он проглатывал букву «в», и из уст вырывалось – «Леи»: имя это было абсолютно кошерным. Но только в разговорах дед вел себя так. На его фабрике, с момента открытия, большими буквами светилось четко и ясно имя – Леви! И не прошло много времени, как у деда уже была площадка рядом с железнодорожной линией, батальоны рабочих, инженеры и мастера, так строилась фабрика деда. И так в один из дней дед явился в синагогу. Пришел по делам бизнеса, по адресу, который попал к нему в тот же день. И так как это была суббота, контора того человека была закрыта, а домашние его сказали, что он пошел молиться в синагогу. Не было свободного времени у деда. Имя этого человека – Гольц, Мориц Гольц. Всю жизнь он занимался собиранием ржавого железа, которое громоздилось горою дорогого железного хлама – огромными блоками механизмов, частями машин – на обширной площадке. Сильно повысился в те дни спрос на старое железо. Агенты шныряли по городу, покупали и продавали, и надо было торопиться, – человек может опоздать, упустить сделку и остаться с пустыми руками. Те, кто проворней, опережает всех, – и дед, конечно же, всех опередил. Положил руку у выхода из синагоги на плечо Морица, сухонького и низкорослого, и торжественно сказал: «Ты продашь мне. Может ли быть иначе? Еврей – еврею».

«Нет более везучего человека, чем он!» – сказал о деде маленький Мориц Гольц. Он шел рядом с дедом и все пророчил беды, словно пытаясь этим окупить малый рост значительностью своей личности.

– Ну, как? – пожимал он плечами. – Как это еврей идет варить железо? Ведь определили, чем должен зарабатывать на жизнь еврей в этой стране? Так идет еврей, и собирается варить железо и всовывает свою голову в жерло плавильной печи?

Он, маленький Мориц, знаком с господами, занимающимися сталью. По своему бизнесу он знает их отлично. Все как один они ненавистники Израиля. Не дадут они еврею быть среди них. Дед смотрел на Морица, и хохотал своим громким хохотом: ненависть к евреям… Не боится дед этой ненависти. Год назад, – рассказывал он Морицу Гольцу, – моя сестра Регина вышла замуж за городского судью-христианина. Нечего боятся религии, которая не в силах спасти судью из рук моей сестры Регины. Да и, кроме того, изменились времена, друг мой, Мориц! «Кровь и железо!» – провозгласил дед перед лицом испуганного Морица, более угрожающим голосом, чем сам великий канцлер собственной персоной.

– Миновали дни гильдий, множества маленьких мастерских, недалеких ремесленников, которые ставили ширму здесь, перегородку там из-за религии и веры, или, черт его знает, из-за чего. Новые времена пришли! Кровь, железо и свобода! Свобода на право везения – сказал дед и взмахнул сжатым кулаком перед лицом Морица.

– Свобода? – пытался маленький Мориц вновь повысить свою значительность черным пророчеством. – Ненависть к евреям сильнее свободы.

– Ха, – засмеялся дед в машине, вспомнив пророчества маленького Морица Гольца. Ни одно из них не исполнилось. Не прошел и год после этой встречи с маленьким Морицем у синагоги, как дед и бабушка поселились в одном из самых фешенебельных домов столицы. Доменные печи, плавящие железо, дымились днем и ночью. Роскошные ворота, достойные царского дворца, воздвиг дед на фабрике, и далеко окрест сверкали позолоченные буквы: Леви! И так как в эти дни родился у него первенец – сын Альфред, дед добавил – «Леви и сын».

– Ай, – стучит дед снова посохом о пол автомобиля, – зачем тогда он торопил гравера – вырезать дополнительное слово? Не первенец родился у него, книжный червь. Нога Альфреда никогда не ступала в цеха фабрики.

Господин Леви сидит, нахохлившись, в своей шубе, словно пытаясь погрузиться в самого себя. Только короткие, белые его руки лежат поверх темной шубы. Дед бросает взгляд на руки сына и неожиданно мягко говорит:

– Еще немного, и мы приедем, Артур.

– Да, еще немного, и приедем, дед, – наконец-то роняет слова Гейнц.

Автомобиль едет среди домов рабочих. Длинные шеренги каменных домиков вытянулись по обеим сторонам шоссе, как задымленные красные ленты. Дом опирается на дом, и нет между ними никакого разрыва. Стальные столбы высокого напряжения ткут над домами запутанную сеть проводов. Фарфоровые тарелки электрических столбов висят над домами и тротуарами, как звенящие тарелки клоунов напротив массы черных лиц в серых одеждах. По центру шоссе трамвайные рельсы. Каждое утро сюда приходит трамвай, забитый рабочими из города, останавливается здесь, вбирает дополнительную массу людей и везет их на разные фабрики. Именно, в этот момент прибыл пустой трамвай, остановился, и водитель дает громкие звонки. Рабочие на тротуарах и в открытых окнах домов смеются и машут руками звонящему водителю.

– Настроение у них приподнятое, – говорит дед.

– Приподнятое? – сомневается господин Леви.

Кажется ему, что улица эта впервые открылась ему. Дома эти всегда были закрытыми, и окна их смотрели на улицы сонными и мутными. А сейчас окна раскрыты, обнаружились внутри зеркала. Мужчина вытряхивает пыль из одеял и матрацев. Отец держит на руках ребенка и пытается его развлечь. Некто повесил зеркало на окно и с удовольствием бреется. У входов в дома стоят группы людей, хорошо одетых, в облегающих свитерах и кепках. Они беседуют, но ощущение, что все чего-то ждут. Все-то их дела в это осеннее утро – стоять и ждать. Только женщины в беспрерывном движении, и при этом не закрывают рта. Дел у них, как в будни. Именно, в этот час открылся профсоюзный магазин, и большие буханки хлеба торчат из их корзин. Молоко и масло распределяли для детей. Да и большая ватага детей с качающимися ведрами в руках собирают уголь между железнодорожными рельсами, ведущими к фабрикам.

– В общем-то, видно, – говорит дед, – что жизнь течет нормально.

– Нормально? – на этот раз сомневается Гейнц.

Гейнц замедляет движение автомобиля, смотрит во все стороны: удивляется, видя Хейни сына-Огня, который здесь не живет. Надеялся, что его здесь не увидит. Но вот он, «Хейни – пустое место», сидит на ящике, что-то жует, и ничто его не колышет. Да ведь он тогда приходил со всей делегацией в кабинет Гейнца – объявить забастовку. В тот день все знали, что это произойдет, и Гейнц заранее приехал на фабрику. Рабочие начали трудиться, как обычно. На столе Гейнца лежал договор, подписанный с городскими газовыми предприятиями, он позвал руководителя работ – выяснить детали обновления доменных печей.

– Подстрекают рабочих объявить забастовку, – прервал его мастер.

– Кто? – спросил Гейнц.

– Красные стоят с утра и подстрекают.

– У меня есть сведения, что профсоюзы не пришли к соглашению. Пока их лидеры будут дискутировать, нечего бояться забастовки. Надо использовать каждый оставшийся день.

И в этот миг раздались гудки по всей промышленной зоне, громкие, пугающие, и тут же замолкли.

– Забастовка! – крикнул мастер.

– Забастовка! – подтвердил Гейнц и подбежал к окну.

И почти тут же площадь у весовой площадки почернела от рабочих, и кто-то уже вскочил на грузовик и начал ораторствовать. Стоял Гейнц у окна и усиленно искал среди моря голов голову Хейни. «Хейни – пустого места» не было видно. «Его поглотила толпа, – возникла в голове Гейнца одна из его явно никчемных мыслей, которые часто приходят к нему, – «Хейни – пустое место» среди них. И Гейнц бросил гневный взгляд на скамью около скульптуры лягушки.

– В эту минуту приняли решение бастовать, – сказал мастер и указал на лес поднявшихся рук.

«И рука Хейни поднялась среди них», – подумал Гейнц и увидел в воображении его большую руку с ломтем хлеба, тогда, на скамье.

И снова – лес поднятых рук.

– Теперь они выбирают рабочий комитет.

– Пусть выбирают, – сердито сказал Гейнц и замер в удивлении: из массы рабочих вышло пятеро и решительными шагами двинулись к грузовику, и среди них – его Хейни. Пятеро взобрались на грузовик и выстроились перед массой. Видно было, что внизу усиливалось волнение. Взметнулось море кулаков. И на грузовике – также, кулак Хейни. У весовой площадки рабочие запели «Интернационал». Хейни пел вместе со всеми. В кабинете Гейнца слегка дрожали стекла окон. «Сейчас открыл рот вместе со всеми, – Гейнц не отрывал взгляда от Хейни, – жующий Хейни отверз уста, чтобы петь со всеми!»

За спиной Гейнца контора заполнилась людьми. Пришли инженеры, пришли служащие, и все говорят об одном:

– Погасили печи.

– Оставили все, словно внезапно начался пожар.

– В литейном цеху открыли печи, и расплавленное железо текло по желобам на землю.

– О забастовке объявили рабочие по собственному почину. Все партии объединились в этом.

– Поразительно, как это рабочие опередили своих лидеров.

Рабочие во дворе разошлись: вернулись в цеха взять свои вещи, первые уже выходят из ворот. Хейни и четверо его товарищей пересекли двор и сели на скамью около скульптуры жабы. Четверо взволнованно спорили, Хейни молчал. Неожиданно стукнул себя по бедрам, как завершивший спор, и вскочил на ноги. За ним вскочили остальные четверо и вошли в офис.

– Делегация рабочих поднимается ко мне, – сказал Гейнц даже с какой-то торжественностью в голосе, – лучше мне остаться с ними наедине.

Все, кроме мастера, вышли. При решительном стуке в дверь Гейнц выпрямился, и вот уже пятеро задымленных литейщиков стоят перед ним.

– Мы объявили забастовку, как вам уже известно, господин, – сказал один из пятерых, очевидно, уполномоченный представлять забастовщиков.

Гейнц поверх головы говорящего, словно не замечая его, смотрел на возвышающего над всеми Хейни. Ему вдруг захотелось увидеть тяжелого широкогрудого Хейни согнувшимся и ставшего ниже ростом.

– Прошу сесть, – указал Гейнц на стулья.

Никто из пятерых не откликнулся на приглашение.

– Мы только пришли заявить…

– Если так, – ответил Гейнц, не отводя глаз от «Хейни пустого места», – мне стало известно, что профсоюзы еще не объявили о забастовке, и потому она незаконна.

В этот момент из-за спины товарища выдвинулся Хейни, держа кепку в кулаке:

– Профсоюзы и их политика в данный момент не имеют отношения к делу.

– Так… А что имеет отношение к делу? – Гейнц удивленно смотрел на своего Хейни, «Хейни – пустое место» или его отражение, поднявшееся с ящика, неожиданно говорит с ним, как противник:

– Когда совершают некое дело, – сказало отражение, – то дело в том, что, в конце концов, его совершают.

* * *

– Что ты все время поворачиваешь ко мне голову? – спрашивает дед в автомобиле. – Ты ищешь здесь своих рабочих?

– Конечно же, большинство из них – мои рабочие, дед. Но если я не вижу их на рабочих местах, я не знаю, что они и кто они.

– Это плохо! – гремит дед. – Я знал каждого рабочего по имени. Вставал у ворот, когда они приходили на работу и когда расходились по домам. Кто стоит там сегодня вместо меня? А? Часы и контрольная карточка? Да… Потеряна связь между хозяином и рабочими, и в этом корень беды, который приводит рабочих в политику.

– Дед, – говорит Гейнц, потеряв терпение, – прошли времена, когда «я господин в своем доме», дед.

– Это плохо, – пресекает дед Гейнца. Господина Леви сотрясает сильный кашель, и дед хлопает по спине, – успокойся, Артур, успокойся. Еще немного, и мы приедем.

«Мы приедем! Приедем! Куда приедем?» – сверлит мозг Артура Леви гремящий голос деда. Гейнц ускоряет автомобиль, и он выпрыгивает на неровную, в рытвинах, часть шоссе. «Приедем!» – буравом слово впивается в голову господина Леви вместе с толчками автомобиля, и он это чувствует, как боль во всем теле. «Приедем, приедем куда?»

– Не подбрасывай так машину, – просит господин Леви сына, и говорит деду. – Ночью упадет снег и покроет все.

– Снег! – упрекает дед сына. – Что с тобой сегодня, все время ты набрасываешься на погоду?

Доехали до постоялого двора, за которым стояли первые фабрики поселка. Недалеко отсюда фабрика «Леви и сына».

– Гейнц, – кричит дед, – Гейнц, приехали.

Но Гейнц не отвечает, голова его приподнята, спина напряжена: он обнаружил Хейни в охранении забастовщиков, стоящем у гостиницы, рядом с плакатом, написанным на белой ткани – «Забастовка литейщиков!» Хейни стоит в воротах, и на груди его плакат, на котором нарисован рабочий с красным знаменем в руках, идущий вперед, словно выпрыгивает из груди Хейни.

Около него группы рабочих, часть стоит у буфета, опираясь спинами о стекло окна, сплошь залепленного листовками и объявлениями для забастовщиков, часть сидит на покрытых известкой камнях мостовой. В обычные дни на этих камнях сидят женщины, подстерегающие в субботу мужей, чтобы не дать им войти в трактир при гостинице. Сегодня здесь сидят их мужья, как сменщики Хейни, ждущие, пока он устанет и передаст им дежурство. Но Хейни так быстро не устает, раз пришел его черед стоять на страже. Стойкости ему не занимать.

«Чего он стоит все время? – злится Гейнц, глядя на чисто выбритое и умытое лицо Хейни, – не может он, что ли, тоже, как остальные сидеть на камнях?»

Хейни знаком с черным автомобилем, кладет руку на плакат, снимает кепку и отвешивает уважительный поклон господину Леви, лицо которого увидел прижатым к стеклу окна автомобиля. Господин Леви машет в ответ рукой и кивает головой. В мгновение ока кепка возвращается на голову Хейни, а рука господина Леви – поверх шубы.

– Нечего его приветствовать с таким уважением, – упрекает Гейнц отца.

– Езжай быстрей! – поторапливает дед внука. – Именно здесь, мимо них ты не должен ползти. Ты должен ехать быстро. Пронестись мимо них!

Несколько метров за трактиром – островок оставшегося леса. Между деревьями – машины полицейских, закрывающие дорогу к фабрикам.

– Словно завеса встала сегодня между небом и землей, – как бы самому себе говорит господин Леви.

– Что с тобой сегодня, – кипит дед, – без конца думаешь о каких-то пустяках.

Полицейские останавливают автомобиль. Дед выходит к ним. Короткий разговор, и дед уже раздает им сигары.

Господин Леви смотрит на группу детей, стоящих с ведрами напротив полицейских, как гномы напротив великанов. Они просят полицейских пропустить их, чтобы собрать уголь. Полицейские возражают. Господин Леви открывает окно и машет рукой деду, дед всовывает голову в автомобиль.

– Спроси их, – просит господин Леви, – почему они не разрешают детям собрать уголь?

Но дед кривит лицо: у него есть дела поважней к блюстителям закона.

И дед уже машет на прощание своим новым друзьям, и возвращается в автомобиль. Одна из полицейских машин присоединяется в качестве сопровождения к черному автомобилю.

– Ха! – дед старается пошутить. – Не было еще случая, чтобы на мою фабрику сопровождал меня почетный караул…

Никто в автомобиле не улыбается его шутке.

– Что касается детей, Артур, я выполнил твою просьбу, спросил их. Полицейские говорят, что позавчера и вчера они разрешили им пройти, так дети расклеили листовки на стенах фабрик, они подстрекают не меньше, чем их отцы.

– Деяния отцов – пример для сыновей, – говорит господин Леви и смотрит на сына.

Черный автомобиль едет вдоль высокой и длинной стены. На стене – большие плакаты: «Забастовка! 140 000 литейщиков бастуют!», «Хлеб, свобода и власть!» Улица пуста. Полицейская машина движется им навстречу между зданиями фабрик. Водитель-полицейский приветствует гудком клаксона черный автомобиль и сопровождающий ее полицейский патруль. Гудок отдается эхом, как сигнал тревоги в безмолвии улицы. В автомобиле снова смолкла беседа. Даже дед, весело отнесшийся к оживлению, затих.

Район сталелитейных фабрик вымер. Дымовые трубы, как поднятые руки скелетов. Не дымят доменные печи. Пустые грузовики замерли рядами на стоянке. Черные горы отходов железа и кокса поднимают ввысь свои острые конусы над стенами. На горизонте – состав, пустые вагоны которого выглядят как выброшенные коробки из-под сигарет. И видит дед птиц, которые вернулись из изгнания с уходом человека, кружатся стаями вокруг доменных печей и огромных молотов.

– Нет ни одного человека, – говорит дед.

– Нет, – вздыхает господин Леви, – даже детей выгнали.

Автомобиль поднимается на стальной мост через канал, и за мостом – красивые ворота: «Фабрика литья железа Леви и сын». Ворота тоже облеплены листовками. На стене надпись – «Йуде Ицик!»

– Ни одного человека, – сдерживает дед свой гнев.

– Поднимемся в контору, – предлагает Гейнц.

– Сначала пройдем по фабрике, – командует дед.

Они выходят во двор. Рядом с шоссе – внутренний фабричный поезд, вагоны которого нагружены железной рудой, недалеко от поезда – стальной помост с прессом, который висит, как черный колокол, переставший действовать. Дед торопится к вагонам, наклоняет голову, словно вдыхает в себя аромат духов, снимает перчатки и щупает руду – тут он в своей тарелке. Господин Леви и Гейнц стоят в стороне и, молча, наблюдают за ним. Вот он уже у весовой площадки, там еще стоит грузовик, что служил сценой Хейни и его товарищам. Грузовик загружен частями железных ванн, светящихся белизной. Дед ударяет посохом по ваннам, оттуда вылетает стайка испуганных воробьев.

– Не могли хотя бы завершить работу, прежде чем бастовать?

– Что ты сказал, дед? – кричит Гейнц, не слыша, ибо ветер унес слова деда.

– Поднимемся в контору, – возвращается Гейнц к своему предложению.

– Зайдем к печам, в литейный цех, – командует дед.

– Зачем тебе туда идти, отец, там же никого нет, – говорит господин Леви. Ему тяжело стоять на ветру.

– Поднимись, Артур, поднимись, – добродушно улыбается дед, – а мы с Гейнцем придем позже.

– Поднимись, отец, – почти умоляет его Гейнц и протягивает ему связку ключей, – вот, ключ от твоего кабинета.

– Мой кабинет? – насмешливо вопрошает господин Леви, думая об этом кабинете, где на столе еще стоит пепельница деда, и Гейнц оттуда управляет фабрикой, а он сам давным-давно не переступал порог этого кабинета.

– Поднимусь в свой кабинет, – продолжает господин Леви сохранять насмешливый тон.

– Берегись холодного ветра, – остерегает его дед. Медленным шагом удаляется господин Леви, дед и Гейнц провожают его взглядами, как будто не могут двинуться с места, пока не исчезнет из их глаз эта высокая фигура в темной шубе. Теперь Гейнцу полегчало. Теперь он остался наедине с дедом. Теперь он сможет с ним свободно поговорить. Фабрика – его рук дело. Дед не пустит на ветер дело своей жизни. Дед стучит посохом по шоссейному покрытию, словно читает мысли внука и решительно их отметает.

Господин Леви доходит до статуи жабы и вдруг останавливается, словно желая передохнуть.

– Я передумал, – говорит он, возвращая связку ключей Гейнцу, – пройдусь и я по фабрике.

– Почему бы нет, – обрадовался дед, – пройдешься с нами.

Гейнц молчит и прячет ключи в карман.

У фабрики четверо ворот, широких, на стальных столбах. Запирают ворота тяжелые замки. Гейнц пытается открыть замок от входных ворот. Дед отдает посох господину Леви и идет на помощь Гейнцу. Каждый со своей стороны оттягивает створки тяжелых ворот.

Зайдя в большой черный зал, дед тут же сбрасывает шубу, свитер, и все это, вместе с посохом и шапкой, швыряет на железную вагонетку. Дед привычен к тому, что в литейном цеху сильная жара, и не хочет чувствовать, что воздух охладился, и вокруг плавильных печей носятся воробьи.

– Ты погляди на это! – сердито указывает дед на большую лужу железа, вытекшую из печи прямо на песок и затвердевшей на земле.

«Вина «Хейни пустого места», – думает про себя Гейнц, – это он отвечает за плавильные печи. Он это сделал».

– Это диверсия! – постановляет дед. – Преступная диверсия! Ты должен отдать под суд литейщика, ответственного за печи! В мое время такой субчик не переступил бы больше порог моей фабрики. Его надо уволить немедленно!

– Нет, дед, вероятнее всего, я этого не сделаю.

– Почему нет? Почему? – сердится дед. – В мое время рабочие не осмелились бы сделать такое.

«Кровь и железо, – быстро соображает господин Леви, – железо было его, а кровь – моя».

Господин Леви заходится в долгом и тяжелом кашле. Дед стучит по его спине и с тревогой смотрит ему в лицо, искривленное от кашля.

– Это пыль, Артур, – бормочет дед, – пыль, которая садится на легкие.

– Что ты там делаешь, Гейнц? – кричит дед.

Гейнц смотрит на холодные печи и видит перед собой Хейни, и тяжелая железная болванка вертится между его пальцами, как спичка. Это он открыл заслонку печи и вылил железо на землю. Смеялся Хейни среди огненной пляски пламени и облаков пара, а затем побежал во двор, чтобы взобраться на грузовик, заменяющий сцену. Гейнц прислушивается к тяжелому кашлю отца. «Процент литейщиков, болеющих туберкулезом, пугающе высок. А Хейни здоров, как бык, и никакой туберкулез его не берет».

– Гейнц, что ты там делаешь, я спрашиваю тебя? – сердится дед.

– Иди сюда, дед, покажу тебе новшества, которые я внес.

Дед идет за внуком. Господин Леви не присоединяется к ним. Взгляд его прикован к огромному подъемному крану. Кабина крановщика пуста. «В дни отца крана этого не было, Я его ввел сюда. Это мое новшество. В дни отца литейщики везли потоки огня на маленьких железных тачках. Суетились под этим продымленным и закопченным навесом, с красными глазами, серой кожей, рты широко раскрыты, брови обожжены, и земля пылала под их ногами. Огонь поедал их живыми. А туберкулез… да, туберкулез тут, в этом кипящем котле, пожинал жатву в избытке. Что я вдруг напал сегодня на тему туберкулеза? В те дни я был здоровым и крепким парнем. Альфред, мой брат, даже не ступал ногой в литейный цех. Всегда останавливался на входе, боясь огня и копоти. Я был смелым парнем, и крутился здесь с отцом, который воспринимался между этими закопченными фигурами, как владыка ада. Отца рабочие сильно уважали. Уже при входе обувь его покрывалась слоем пыли, он сбрасывал пальто, оттягивал галстук, закатывал рукава, и в белой рубахе, которая тут же чернела, с рыжими своими волосами, которые покрывались копотью, выглядел, как один из окружающих его рабочих.

«Отец любил это царство огня, не гнушался доводить до черноты руки, и вместе с тем, чувствовать себя хозяином, повелителем царства теней, в котором черти и духи прислуживают и беспрекословно подчиняются ему. И я юношей тянулся за ним, полный удивления и восхищения им. У входа ждал меня мой напуганный брат Альфред, а дома – мать, которая делала мне выговор за грязную одежду. Ночами снились мне страшные сны о пламени ада».

Господин Леви посмеивается и поигрывает цепями крана. «Кран этот я ввел на фабрику. Но я не похож на отца. Никогда не воспринимался рабочими, как хозяин. Таким я воспринимался только в конторе, господином в кресле, в распоряжении которого были батальоны мастеров и инженеров, и они учились у меня умению ощущать душу стали. Если отец родился быть хозяином, господином, я родился быть господином, душа которого мучилась от того, что надо быть господином. Этот кран спасал рабочих намного больше, чем спасти их могли упорядоченные правила безопасности фирмы. Сегодня техника связана с гуманизмом, а не реформами на бумаге. И Гейнц перегнал меня: много новшеств внес в фабричное производство. Сын мой, который ни во что не верит, намного облегчил труд и самочувствие рабочих. Я много размышлял, много планировал на будущее – и мало сделал. Сын мой старается много сделать. Странное дело, как в головах этих молодых людей все течет по узкому руслу их личной жизни и жизни семьи. Мы развивали мечту о великом человеческом обществе, и не сумели передать эту мечту нашим сыновьям».

Господин Леви смотрит на деда и Гейнца, стоящих у конвейера. Его ввел на фабрике Гейнц, и сейчас объясняет деду секрет его действия, и лицо его воодушевлено. И дед воодушевлен, хлопает внука по плечу в знак признания.

«Гейнц продолжает дело жизни деда. Он его настоящий наследник. Мне и моим мечтам легко было это перескакивать. Я был колеблющимся, слабым звеном в цепи поколений. Мне надо вернуться в Давос. Со спокойной душой я могу вернуться туда».

– Дед, – говорит Гейнц, – в моих планах вообще разрушить эту темную чертову нору. Сегодня, дед, строят обширные литейные цеха, открытые свету и воздуху. Я бы уже начал строить, если бы не эти дни.

– Какие дни?

– Дни, дед, очень тяжелые, и неизвестно, что родит завтрашний день.

– Чепуха! – гремит дед, – ты всегда с твоими этими днями.

Воробьи летают вокруг печей. Орудия производства заброшены, копоть, как траурное покрывало. Ноги господина Леви подгибаются, и он опирается о серые цепи крана.

– Что случилось, Артур, ты себя плохо чувствуешь?

– Это пыль, отец. Много здесь пыли. Я пойду…

– Мы тоже пойдем. Нет причины оставаться здесь.

Снаружи усилился ветер. Как обрывки свитков, летают клочья тумана вокруг терриконов железа и кокса, вокруг труб и стального помоста, вокруг замершей под ним черной стальной кувалды, словно ожидающей чего-то в будущем.

«Дед, отец и я не приехали сюда сунуть наши шеи под кувалду, – думает Гейнц, – кувалда ожидает будущего. Господина Функе она ожидает…»

– Гейнц! – задерживается дед, ожидая внука. – Гейнц, ты должен рабочего, ответственного за печи, уволить. Слышишь? Не держат на фабрике бунтовщиков такого рода.

– Как он, все рабочие этой фабрики. Он еще умеренней других. Всегда был пустым местом, и таким останется.

– Что значит – пустым местом? Он рабочий, и должен отвечать за свою работу, – сердито стучит дед посохом по асфальту, и глаза его слезятся на сильном ветру, и тускнеют, как глаза собаки. – Это упущение! – гремит он. – Упущение и запущенность во всем! Грязь и скверна. Фабрика должна выглядеть всегда, как молодая женщина, выходящая из ванны. Это пробуждает желание работать и уважение к ней.

Дед не может успокоиться, стоит на резком ветру, тычет посохом в любое место, везде находит непорядок, усиливающий его гнев.

– Хватит, отец, – говорит господин Леви, – поднимемся в контору.

«Пусть сам и наводит здесь порядок, – смотрит Гейнц в спину деда, опять идущего первым, – я готов немедленно уйти».

Пришли в здание управления. Красный ковер скрадывает шаги. Над дверью в кабинет управляющего – красная лампочка. Если она горит, это означает, что запрещено входить. Дед ненавидит эту лампочку. Ему отвратительны эти правила управления. При нем вход в кабинет был разрешен в любое время.

– Пожалуйста, отец, – распахивает Гейнц дверь.

В кабинете холодно. Занавеси опущены. Холодное безмолвие заполняет пустоту между стенами. На столе пепельница деда, на которой выгравировано – «Живи и давай жить другим». Дед раздвигает занавеси, и пасмурный день заглядывает внутрь. На календаре дата прошедшего дня. На темных шпалерах светлый квадрат: в далекие дни здесь висел портрет кайзера Вильгельма.

«Портрет я снял, – вспоминает про себя господин Леви, – когда вернулся с войны. Тогда мы поставили кубок благодарения в этом пустом квадрате – во имя лучшего мира!»

– Забастовка должна завершиться, – говорит дед.

– Забастовка? Да, – отвечает Гейнц. – Она завершится, но дни не вернутся в прежнее нормальное русло.

– Всегда ты с этими твоими днями! Чего ты хочешь от этих дней? Артур, – обращается дед к сыну, – чего ты не садишься? Нет, что ли, стульев в этом кабинете?

Стол и кресло, сделанные искусными краснодеревщиками, выглядят, словно взятыми из сонма ангелов. Эту мебель из салона богобоязненного вельможи дед приобрел на аукционе. Господин Леви, казалось, не сидел, а восседал в этом кресле – среди святых высшего порядка. И сам он выглядел святым за небесной трапезой в райском саду.

– Быть может, мы, в конце концов, поговорим о деле? – теряет терпение Гейнц.

– О каком деле? – охлаждает его дед. – О каком деле ты хочешь поговорить?

– Дни становятся все труднее, – начинает Гейнц давно заготовленную им речь.

– Что делать? – прерывает его дед и вздыхает. – Дни действительно трудные. В любом случае, дни нелегкие, но что делать? Так оно: годы и дни проходят. Сегодня они хороши, завтра плохи, так и движутся чередой. В плохие дни надо вспоминать хорошие, а в хорошие дни нельзя забывать о днях плохих. Разве не так, Артур?

– Да, да, отец, – смеется господин Леви, – кажется мне, отец, ты ударился в философию.

– Я? Я и философия? Ты с ума сошел?

– Дед, мы приехали поговорить о делах решающих, а ты…

– Что мальчик хочет Артур?

– Дай ему, в конце концов, сказать то, что он хочет, – приходит господин Леви на помощь сыну.

– Итак, в чем дело?

– С тех пор, как на выборах победили нацисты, – продолжает Гейнц, – усилился антисемитизм, и это видно и в нашем деле.

– Слышали, слышали, – снова прерывает его дед, – в отношении нацистов мы уже слышали.

– Дед! – выходит Гейнц из себя. – Если ты слышал, сделай выводы.

– Какие, например, дорогой мой внук? Какие выводы ты предлагаешь?

– Адвокат-нацист, которым ты посчитал нужным заменить моего друга Филиппа, это все твои выводы, Гейнц? – вскакивает господин Леви со своего места и встает перед сыном.

– Поглядите, пожалуйста, поглядите, – радуется дед, – я не был прав? Только приехал на фабрику, и к нему вернулся боевой дух.

Гейнц понимает, что наступил решительный момент, и он его столь же решительно принимает.

– Нет, отец, это не все мои выводы.

– Что еще?

– Я уже выложил перед тобой мои предложения, ничего не скрывая. Я не изменил с тех пор свое мнение, ибо времена не изменились, даже наоборот, ухудшились.

– Что это за болтовня? – сердится дед. – Я ничего не понимаю.

Но дед понимает, что пришло время этих двоих подвести между собой счет, и третий здесь – лишний.

Серые глаза господина Леви смотрят на сына Гейнца с печалью. Он старается смягчить голос, прерываемый трудным дыханием, но это делает его голос еще более гневным.

– Времена, говоришь? Так что, они дошли до того, что ты должен действовать в подполье… Я хочу сказать…Тайно, за спиной твоего отца?

Чувствует господин Леви, что причиной его слов и тяжелого голоса является лишь желание сбыть горечь с сердца, ибо к самому делу он уже не имеет отношения. Гейнц же ощущает, что так и не сумел сконцентрировать и ясно выразить свои мысли. Странно, но именно Функе тронул в его сердце чистую и мягкую струну. Благодаря встрече с этим мерзавцем, он потерял иммунитет к трудностям жизни, и стал с болезненной чувствительностью относиться к трудным разговорам, к любым отвратительным делам. В этот момент он не собирается защищаться, а вернуть прежнюю сердечность отца.

– Отец, – смотрит он прямым печальным взглядом в глаза отцу, – я вовсе не сошел в подполье. Хуже этого, в уголовный мир я сошел. Но, отец, прошу тебя, поверь мне, никогда я не был столь чист и невиновен сердцем, как в этой грязной топи. И все это сделал, чтобы спасти наш дом.

Господин Леви делает жест рукой, как просящий сына прекратить этот разговор. Хватит ему того, что он услышал. «Я виноват! Он был мягок, и возложил всю ответственность за обеспечение семьи на плечи сына. Посиживал в кресле, а дни явно не расположены к сидящим в креслах. Гейнц действовал под мою ответственность и пришел туда, куда пришел. До… Неужели, до уголовного мира?.. »

– Поговорим о сути дела, – требует дед при виде мучительного выражения на лице сына, – все, что ты говоришь, Гейнц, не имеет отношения к делу. Каковы твои предложения?

– Мудрому глаза даны для того, чтобы увидеть, что нарождается, дед.

– Говори по делу!

– В этом-то и дело, именно, в этом. Нацисты сегодня самая сильная фракция в парламенте. А наша отрасль зависит от высокой политики. Выводы ясны.

– Чепуха! Не парламенты управляли бизнесом, а бизнес управлял парламентами. Так было и так будет.

– Верно, дед, именно так. Промышленные магнаты купили эту сильную парламентскую фракцию. В конце концов, не детские коляски производят из стали. У этих господ далеко идущие планы.

– Слышали и это, – прерывает его дед, – ничего в этом нового для меня нет. Планы этих господ мне знакомы с того дня, когда граф перестал у меня одалживать деньги.

– Если все тебе известно, и ничего нового нет для тебя, может быть, известно тебе и то, что для того, чтобы содержать сегодня фабрику по литью железа и стали, необходимо присоединиться к Союзу германской стальной промышленности, а если нет, тебе закроют дорогу в любое место.

– Итак, что ты предлагаешь?

– Я… я стараюсь найти путь в этот Союз любой ценой.

– Какой ценой?

– Любой ценой.

Господин Леви сидит в кресле, опираясь головой об руку. Вся жесткость улетучилась с его лица. Гейнц про себя просит, чтобы это выражение на лице отца длилось, как можно, дольше. Но дед не успокаивается.

– Я спрашиваю тебя, какова цена? Говори, в конце концов, по сути дела!

– Говори, Гейнц, и мы все выясним до конца, – подталкивает господин Леви сына.

– Я нашел верного человека, дед, адвоката.

– Верного кому?

– Союзу германской стальной промышленности. И это сейчас главное…

Дед теряет терпение.

– Цена! – гремит дед. – За какую цену ты купил этого твоего верного адвоката?

– Пока только за деньги. Но деньги это не все, дед.

– А что покупает?

– Имя покупает. Не дадут нам сунуться в Союз, пока наше имя – Леви. С этим адвокатом надо купить и его немецкое имя.

– Его имя? И какова цена?

– Цена – сделать этого адвоката полным компаньоном в делах фабрики, и, таким образом, купить его «доброе имя». Нас не допустят в мир стали без компаньона-христианина. Только так.

В кабинете воцарилось безмолвие. Туманы клубились у окон. Дед расхаживает по кабинету. Стрелки на стенных часах не двигаются, и дед остановился, чтобы их подправить.

– Не терплю часов, которые стоят.

– Но ты не поставил время, отец, – говорит господин Леви.

– Сейчас двенадцать часов, – говорит Гейнц, – несколько минут до двенадцати.

Усы деда дрожат, и пальцы его почесывают седину.

– Не бывать этому!

Господин Леви и Гейнц потрясенно поворачивают к нему головы: никогда не слышали деда, говорящего таким тяжелым голосом.

– Не бывать этому, пока я жив! Продать там, купить там. Поменять отборную из отборных земель – на скудную паскудную землю! И во имя кого – во имя какой-то фракции в парламенте? Да пошли они ко всем чертям! Они не достойны осквернять мое имя своим дыханием! Тьфу! – выходит дед из себя и плюет на ковер, как последний извозчик. – Ты слышишь, пусть идут ко всем чертям! Да поглотит их тьма одного за другим! Я родился Леви и Леви останусь, и я, и мой сын, и ты тоже, дорогой внук! Ха, это то, что ты хотел спросить тетю Регину, от нее ты хотел получить право продать мое имя… Ха?

– Да, дед. И если мое предложение тебе не подходит, предложи другое.

Но деду не нужны никакие советы. Он кружится по кабинету, натыкаясь на мебель. Как дикий зверь в клетке. Он слышит лишь голос маленького Морица, его предупреждающее кудахтанье, не всовывай голову в эти дела. Не кончился спор деда с Морицем, пророчествующим черные беды.

– Да что это означает? Я покажу им, кто я. Я – Яков Леви! – и дед смотрит сверху вниз, как будто маленький Мориц стоит перед ним.

– Дед, – Гейнц все же пытается его образумить, – что ты им покажешь? Без членства в Союзе германской стальной промышленности…

– Мальчишка, ты будешь учить меня уму-разуму в бизнесе. Я ли не знаю этих резервистов, подвизающихся в делах стали? У меня было немало дел с юнкерами, с ненавистниками евреев, с черт знает с кем. Я представал перед ними как Леви! Ты слышишь меня, мой дорогой внук! За деньги я их покупал, разными хитростями и уловками, даже обманом, если хочешь знать, но только не продажей имени. Леви я был и Леви остался. И только поэтому остался господином себе и другим. Продашь имя – продашь себя!

Гейнц получает огромное удовольствие от гнева деда, и все же пытается доказать, что нет иного выхода. Он с удивлением смотрит на деда, но убежден все его слова ничего не стоят.

– Отец, – господин Леви оставляет сонм ангелов, – не стоит отметать все, что говорит Гейнц… и предпринятые им шаги. Я не склоняюсь, Боже упаси, к его предложениям, но его слова об ухудшении сегодняшних дней – правда. Необходимо посоветоваться. Нельзя дать делам катиться, как они катились до сих пор.

Дед сидит.

– Дай мне на обдумывание несколько дней, – просит он, – во-первых, пойду проведать нескольких старых друзей. Думаю, также приглашу моего графа, путь немного развлечется пивом за мой счет. Увидим, куда мы придем…

«К Функе придем, – думает Гейнц, – с графом, без графа, в конце концов, придем к Функе, и тогда он расстанется со своей наивностью и верой в то, что он все может. Ну, что ж… И это к лучшему. В конце концов, раскроются его глаза».

Дед встает со своего места.

– Кажется мне, в эту зиму я не вернусь в усадьбу. Агата весьма опечалится. Придется ей встречать Рождество в одиночестве.

– Поехали сейчас к Фриде, отец, – улыбается господин Леви, – час поздний, и Фрида нам сделает выговор.

Гейнц подает шубу отцу. Господин Леви мягко улыбается сыну. – Гейнц, тебе надо немного отдохнуть в этот год, немного развлечься. Приходит зима, и с ней все зимние радости.

– Да, отец, я думаю в этом году поехать заняться зимним спортом.

– Езжай, и возьми с собой Эдит.

– Эдит?.. Не знаю, каковы ее планы в этом году?

– Поговори с ней, Гейнц, поговори.

– Я готов ехать, – говорит дед.

Снаружи сгустились туманы. Как огромный пресс, воздух стесняет дыхание. Полицейская машина ожидает их у ворот.

– Езжай быстрей, Гейнц, – просит дед, – Фрида ждет нас с обедом.

Беспризорный пес пересек шоссе. Автомобиль поднимается на мост над каналом. Чайки пикируют и кричат над каналом.

– Эти вынуждены будут улететь в теплые края, – удивленно говорит господин Леви.

– Да, – говорит Гейнц, – опоздание может стоить им жизни.

Доехали до остатков леса. Полицейские длинной шеренгой стоят вдоль шоссе. Хейни сын Огня сидит на покрытом известкой камне. Кончилось его дежурство. Рабочего, рвущегося вперед на плакате, он передал сменщику, а теперь сидит и ест обед, приготовленный ему Тильдой. Хейни расстелил на коленях белую салфетку, его огромные, на этот раз чистые руки берут хлеб, а рот не перестает жевать. На камнях справа и слева от него никто не сидит. Рабочие собрались в отдалении от него вокруг высокого крепкого парня, который стоит на ступеньках трактира. На нем коричневая куртка, штаны для верховой езды, черные сапоги. Парень послан профсоюзами – поднять дух рабочих. От жилищ рабочих пришли женщины, из школы – дети с сумками в руках. Все окна трактира раскрыты, чтобы слушать оратора. Один Хейни сидит на камне, и ничто его не может сейчас вывести из сосредоточенного состояния – он ест. Закончив с этим священнодействием, он присоединится к слушателям. «Оратор на ступеньках похож на Эрвина в этой одежде, – думает Гейнц, ведя автомобиль, – и он тоже всадник без коня».

Гейнц ускоряет движение, и господин Леви не жалуется на тряску. И вот, уже асфальтированные улицы стелются им навстречу. И по сторонам дома, окруженные огородами, огражденные черными заборами. На перекрестке стоит продавец сосисок за круглым и блестящим баком. Это улица, ведущая на площадь и к озеру, над которым кружат стаи ворон.

– Приехали домой, – провозглашает Гейнц, словно он вернулся с дальнего путешествия, полного приключений.

Боясь услышать упреки Фриды, все трое, таясь, заходят в салон, и расходятся, кивая друг другу.

Гейнц поднимается на второй этаж. Из ванной доносится звук текущей воды и смех девиц. У дверей в комнату Эдит лежит Эсперанто: знак, того, что она дремлет. На фаянсовой чаше повешена белая шелковая шляпа Франца. Из комнаты Бумбы доносятся странные звуки, будто кто-то пилит и рубит. Бумба проделывает одну из своих операций. Школьный ранец брошен около стула. Вещи разбросаны по маленькому столику и стульям. Атмосфера небрежности и беспечности – по всему пространству этажа. Гейнц открывает свою комнату и застывает: на его кровати лежит Иоанна.

– Что ты тут делаешь, Труллия? – радуется Гейнц при виде сестренки. Он любит ее и ведет с ней беседы, как со взрослой. «Труллия», от слова «тру-ла-ла» – он дал ей эту кличку, означающую особую к ней приязнь.

– Что ты делаешь в моей постели?

– В твоей комнате запах алкоголя, – хмурится Иоанна в сторону Гейнца. Он убирает почти пустую бутылку от коньяка, стоящую на ночном столике.

– Где ты пропадал столько времени?

– Не будь со мной такой строгой, улыбнись немного. Улыбнись, Труллия.

– Где ты был?

– На фабрике, с отцом и дедом.

– Ага, – улыбается Иоанна.

– А теперь расскажи мне, Труллия, что случилось?

– Мне нужен автомобиль назавтра, Гейнц.

– Что, автомобиль? Правильно ли слышу, Труллия? Повтори.

– Ты абсолютно правильно слышишь. Мне необходим автомобиль.

– Но зачем? И ты уже начинаешь… – Гейнц громко смеется.

– Это не смешно, Гейнц. Я должна поехать к своему другу, а это далеко. Там, около улицы со странным запахом. Ты помнишь?

– А, к твоему Саулу? Может, лучше, чтобы он явился сюда?

– Нет, я должна с ним пойти.

– Куда?

– В его Движение.

– Какое Движение?

– Всемирное еврейское сионистское халуцианское Движение скаутов.

– Как? Повтори.

– Это неважно. Ты подвезешь меня туда? Да или нет?

– И что тебе нужно в этом Движении?

– Я должна задать там несколько вопросов.

– И чтобы задать несколько вопросов, ты должна ехать так далеко?

Может, я смогу ответить тебе на эти вопросы, Труллия?

– Нет. В еврейских делах ты разбираешься мало.

– Это верно, Труллия, в еврейских делах я разбираюсь раз от разу все меньше и меньше.

– Если так, то ты везешь меня?

– Повезу тебя туда, Труллия, – гладит Гейнц взлохмаченные волосы сестренки, – там у тебя будет много друзей и подруг твоего возраста… и… приходи с компанией еврейских детей.

– Я приду вечером, еще раз тебе напомнить. Ты можешь забыть.

– Нет, Иоанна, радостные вещи не забывают. Может, возьмешь туда и Бумбу?

– Бумбу? – обиженно говорит Иоанна. – Бумба слишком мал.

– Гейнц! Гейнц! Где Гейнц? Почему ты не идешь обедать? Что с тобой? Я должна бегать за тобой, как за ребенком?

Дверь распахивается, и Фрида врывается с устрашающе сердитым лицом. Гейнц бежит ей навстречу, обнимает и целует.

– Что с тобой? – изумляется Фрида. – Ты болен?

– Ты чудесна, моя старушка. Ты и еще раз ты. Пошли, – Гейнц берет Фриду под руку, – пошли, я поем у тебя в кухне. Там, у тебя, тепло и хорошо. И я голоден, Фрида, голоден, как волк.

– Ты сумасшедший, – улыбается Фрида, – когда еще вытирала тебе, малышу, нос, уже тогда я говорила, что ты сумасшедший.

Глава шестнадцатая

В Берлине идет снег. Беззвучно падают белые хлопья, покрывая за ночь улицы. Утром жители столицы открывают глаза, и вот – неожиданно перед ними – белый праздник. Вскоре белизна на шоссе превращается в грязную коричневую жижицу под колесами машин, а на тротуарах хрустит наледь под ногами прохожих. И только на высотах города – крышах и деревьях – накапливается снег и сверкает белизной над головами идущих, и на электрических проводах стелются тонкие снежные полоски.

Скамья увенчана белым воротником. Дети вылепили снеговика между липовыми деревьями, на лысые вершины которых выскочила седина, удлинили нос морковкой, сделали ему брови из картофельной шелухи, напялили на голову кепку. Двумя угольками, которые вставили ему вместо глаз, он уставился в переулок. Снег белый, уголь черный, холод сильный, уголь – дорогой. Блажен тот, кто успел им запастись.

Стекла домов в переулке – как остекленевшие глаза мертвеца на загримированном лице. Газовые фонари единственные принарядились в береты чистейшей белизны. Воробьи суетятся вокруг них, словно прося, как милостыни, тепла от этих фонарей, стоящих пустыми и холодными в свете дня. А вокруг белого воротника скамьи дети играют в снежки.

На углу переулка, Мина протягивает в окошко киоска газеты прохожим. Отто еще в тюрьме. Из снега на крыше киоска торчит шест, который туда пристроил Отто для красного флага, вывешиваемого им в день Первого мая. Теперь он был подобен мачте тонущего корабля. В киоске, среди щеток и баночек, лежат тонкие золотые ленты, изготовленные Миной к близящемуся празднику Рождества. Стоит она, с головой укутанной шерстяной серой шалью, закрывающей лоб и щеки, только открыты рот и глаза, следящие за покупателями.

– Люди, остановитесь! Покупайте газету «Красное знамя»! Новости о забастовке!

Холод пробирает до костей. Ноги Мины обернуты старой газетой, потому она обула старые ботинки Отто, стучит ими один о другой и топчется на месте.

– Люди, остановитесь… Люди!

Но сегодня никто не подходит. Скоро Рождество. Берлин расцвечен окнами витрин, бумажными звездами, золотыми и серебряными лентами, цветными стеклянными шарами, хлопьями снега из ваты. Ангелы расправляют крылья во всех витринах. Три ангела гордо шагают среди метел и баночек обувной мази, святая Мария обнимает младенца на фоне роскошного галстука, рекламируемого к празднику, новорожденный Иисус лежит в золотой колыбельке между бутылок вина, конфет и игрушек. «С радостным праздником Рождества!» – несутся поздравления из окон витрин. А при входе на Александрплац, на стене гигантского универмага – огромная кукла святого Николая-чудотворца, с седой бородой, большим животом и толстыми белыми бровями. Борода его спускается ниже колен, шапка оторочена звездами и за спиной колоссальных размеров мешок, набитый подарками, которыми бородатый и пузатый Рупрехт намеревается щедро оделить сынов человеческих.

Перед рестораном, напротив киоска Мины стоит горбун и продает рождественские цветные открытки. Голос его достигает самых высоких тонов. Звезда блестит на козырьке его кепки, длинная ватная борода приклеена к его щекам и подбородку. Открытки во всех его карманах, открытки в обеих руках. Он перекладывает их из кармана в карман, из руки в руку, поднимает их и опускает. Белая его борода прыгает вместе с его криками.

– Открытки к рождественскому празднику! Открытки к рождественскому празднику! Господин, всего десять пфеннигов, и в руках ваших Мария, самая прекрасная во вселенной! Эта Мария талисман для вашего кошелька, чтобы увеличить ваше богатство! Госпожа, разве вы оставите вашу бабушку вдалеке и в одиночестве, без открытки? Господи Боже, купите бабушке вашей открытку! Я спрашиваю вас, госпожа, что день грядущий нам готовит в это тяжелое время? Купите открытку для бабушки! Для живущей далеко бабушки особая открытка, господа! Двадцать пфеннигов, только двадцать пфеннигов! Покажите мне человека, который не пожертвует последний грош во имя членов своей семьи? Детки наши, маленькие и симпатичные! Иисус для деток! Кто не принесет им радость в Рождество? Ну-ка, спросит вас ваш ребенок, госпожа: откуда снег, мама? И вы откроете рот, и не сможете сказать ни слова, потому что не знаете. Иисусе! Не дать ответа ребенку! Здесь, госпожа, вы найдете ответ – на открытке под ореолом матери, доброй и отзывчивой. Для вас пятнадцать пфеннигов. Что я только не сделаю для вас, госпожа, в эти трудные дни, когда даже святая мать на небесах вынуждена прийти нам на помощь, вытряхивая наши простыни и подушки нам наголову, и перья летят и смягчают снегом трудности нашего мира. Да, да, святая матерь шлет белые перья христианским детям, и кипящий деготь на головы цыган, турок и евреев.

И горбун указывает на двоих евреев в длинных черных пальто, приближающихся из еврейского квартала. Молчаливые и хмурые идут эти двое по белым улицам, входят в переулок и исчезают в мясной лавке.

– Рождественские открытки! Рождественские открытки!

А с другой стороны голос Мины:

– Остановитесь, люди! Покупайте «Красное знамя! Узнайте правду!

В газете напечатана длинная статья о 1930-м годе, и Мина хочет, чтобы люди прочитали ее и узнали правду об этом странном времени. Целую цепь беспорядков обрушил этот год на людей. Партия Гитлера победила на выборах, правительство ввело чрезвычайное положение, чтоб выжать из рабочих последнюю каплю крови. На демонстрациях полиция стреляла в рабочих. Кровь рабочих пролилась на улицах. Большая забастовка еще не завершилась, и Отто ее еще не вернулся из тюрьмы. И все события – в один этот явно необычный год.

– Покупайте, люди! Читайте, что сегодня написано в газете! Остановитесь!

Но никто на нее не обращает внимания. 1930-й год приближается к концу, как все года.

– Рождественские открытки! Всего за десять пфеннигов!

– Они забыли меня, – бормочет Мина, – все забыли Отто.

Две женщины выходят из переулка и останавливаются. Мина протягивает им газету.

– Не эту, – говорит одна, – дай нам старые газеты, Мина.

Собирает Мина старые газеты и подает женщинам. Нашли женщины способ экономить уголь в эти плохие дни. Нагревают кирпичи на огне плиты, заворачивают накалившийся кирпич в газетные листы, чтобы сохранялось тепло, и кладут горячие кирпичи, как скамеечки под ноги членам семьи.

– Принеси, Мина, принеси нам старые газеты.

– Возьми и сегодняшнюю газету. Там пишут важные вещи, бери.

– А деньги? – говорят женщины. – Завтра возьмем у тебя сегодняшнюю газету. Завтра, Мина.

– Бери бесплатно. Главное, чтобы ты прочла. Узнай правду.

Берут женщины газеты у Мины, мешают старые с новой газетой, и уходят по своим делам. Так и не спросили о здоровье Отто. Единственный, кто спрашивает, это красавчик Оскар. Каждый день выходит он из своего жилища на Еврейской улице, в брюках, выглаженных в стрелку, с тростью, которую он вертит между пальцами, с напомаженными бриллиантином волосами, и останавливается возле Мины.

– Была у него?

– Была.

Мина старается говорить поменьше с Оскаром, который занимается темными делишками. Но Оскар не отходит.

– Что вообще слышно?

– Слышно. Отрастил бороду в тюрьме.

– Послушай, ты ведь нуждаешься в паре-тройке сотен? Ты должна немного принести спокойствия в сердце Отто.

Но Мина сопротивляется, что есть силы. Источник этих денег – скверна, и она не желает ими пользоваться. Оскар просит газету и оставляет на прилавке крупную купюру, и пока Мина успевает вынуть сдачу, исчезает в потоке прохожих. Мина записывает в книге, сколько она должна Оскару, и назавтра, когда он появляется, строго его отчитывает:

– Вернется Отто из тюрьмы, вернет тебе все, что тебе полагается.

– Вернет, не вернет, – говорит Оскар, с удовольствием покручивая тростью, – скоро твой Отто вернется. Слух такой, что забастовка скоро кончится. Еще день-два. И Отто выйдет из тюрьмы.

И снова он просит газету, и снова оставляет купюру, высоко несет свою напомаженную шевелюру, и, весело насвистывая, проходит мимо горбуна, взглянуть на открытки и послушать его выкрики.

«Вот, болтун пустоголовый, – думает Мина, глядя ему вслед, – лучше пусть Отто посидит еще в тюрьме, лишь бы забастовка продолжалась, а не закончилась впустую».

– Забастовка продолжается! Покупайте «Красное знамя»! Забастовка продолжается!

Медленно-медленно переулок пустеет. Горбун прячет открытки в карман и направляется в трактир, согреть себя бокалом пива. Он снимает свою белую бороду, и, проходя мимо киоска, останавливается на миг, смеется, глядя на Мину, плюет со значительным видом, и исчезает в трактире.

Около кухонного окна стоит Хейни сын Огня и смотрит на узкий белый квадрат двора. С утра не него еще не ступала нога. Только мусорные баки у стены поблескивают сквозь снег, как почерневшие пни. Долго уже стоит Хейни у окна, спиной к кухне. В углу, на диване, сидит его мать, сгорбившись над вязаньем носков, и ноги ее – на нагретом кирпиче. Деревянные босоножки Тильды стучат по деревянным брускам пола. Она гремит кастрюлями и тарелками, шуршит щетками. Кухня полна шума. Рядом с плитой кроватка малыша. Тильда привязала его кроватке, дала ломоть хлеба, и он жует, чмокая губами. Затем Тильда пошла в свой «салон». Хейни не отходит от окна, огромное его тело заслоняет свет, и старуха держит вязанье почти у самых глаз. Мороз покрыл стекло, и дыхание Хейни прогрело глазок в наледи. Снег продолжает падать, и воздух наполнен густой безмолвной белизной.

Замолкла кухня, как и молчание Хейни. Только стук двери прерывает на миг тишину за его спиной. Тильда вернулась в кухню с картонной коробкой, полной елочных украшений, высыпала всю эту празднично сверкающую мишуру на стол, мягкой тряпкой протирает цветные стеклянные шары, и в глазах ее приязнь и гордость. Тотчас же малыш отбрасывает остаток ломтя, протягивает ручки к сверкающим чудесам и разражается требовательным ревом.

– Ш-ш-ш!.. Заткнись, дьявольское отродье, не ори! – пугается Хейни сын Огня и поворачивает голову от окна.

– Чего ты так раскричался? – заступается Тильда за малыша. – Бездельничаешь здесь часами и наполняешь кухню криками.

– Заткнись и ты! Я что, не имею права на минуту покоя в своей кухне? На минуту… – взрывается Хейни.

– Ш-ш! – поднимает мать палец. – Успокойся, – выговаривает она невестке.

Тильда вытирает свои драгоценности, мать погружена в свое вязанье, малыш Макс дремлет, на плите помигивает малый огонь, а за окном – снег и снег, без конца.

– Мерзость! – силой ударяет Хейни ладонью по подоконнику.

Тильда оставляет тряпку. Мать поднимает голову, Малыш пугается крика отца и пускается в рев. Старуха встает, берет малыша на руки, возвращается на свое место, убаюкивая его:

Ночь безмолвна. Дремлет скит.

Сладок сон. Лишь он не спит.

Спят святые, день поправ.

Парень молод и кудряв,

Прямо с неба, среди рос,

К нам идет Иисус Христос.

К нам идет Иисус Христос.

Деревянный пол скрипит под тяжестью шагов Хейни. Когда он проходит мимо стола, Тильда накрывает руками свои драгоценности к празднику, словно пытается их защитить от прикосновения недружественных рук. Хейни подходит к плите, и подбрасывает хворост в слабый огонь, еще и еще. Языки пламени взмывают в трещинах плиты и лижут кастрюли. Кухня наполняется запахом дыма и огненными бликами.

– Ты с ума сошел? – вскрикивает Тильда. – Двухдневную меру топлива потратил в один миг. Откуда я возьми сотенные, чтобы купить дрова, если ты уже две недели бездельничаешь?

– Заткни пасть, – орет Хейни, – чего ты напала на меня со своим воем? Мерзость, все мерзость!

– К нам идет Иисус Христос! К нам идет Иисус Христос! – повышает голос старуха, чтобы заглушить крики.

– Все это от безделья, сидит целый день на диване, скрестив руки. Встань и сделай что-нибудь.

– Я что, не делаю? Забастовка это и есть настоящее дело.

– Забастовка – великое дело! – встревает старуха в ссору.

– Хоть бы она уже закончилась, чтобы все это безделье закончилось, – кричит Тильда.

«Чтобы закончилась! Чтобы закончилась! – слышит Хейни сотни раз в последние дни из уст товарищей и противников. Исчезли надежды, что забастовка расширится и затянет в себя еще массу рабочих. Две недели прошли, и никакого отклика. Рабочие устали, и сердца их полны разочарования. Хейни надеялся на великое дело. Готов был отдать все свои силы. Даже жизнь, ибо все равно все – мерзость, но никто его не позвал и не призвал, никто не требовал действовать. Даже дежурства прекратились. Снег идет, и люди скользят на своих подошвах. И праздник Рождества приближается. Угля нет, теплой одежды нет. Сотенные, которые, экономя, собирали к празднику целый год, тратятся, и недовольство растет: надо кончать, свое мы сделали! Ничего не выйдет из этой забастовки, ничего!

– Ничего?! – бунтует сердце Хейни. Не должно быть, чтобы эта забастовка закончилась без ничего. Не может быть, чтобы мы страдали две недели, как нищие псы, во имя ничего. Хейни готов продолжать, готов выйти во главе масс, проучить этих грязных кровососов. Есть у него желание, и сил невпроворот. Есть у него кулаки, но никто не просит ими воспользоваться, Вечером, на собрании забастовочного комитета, он выскажет все, накопившееся у него на душе. По слухам, лидеры профсоюзов предложили завершить забастовку. Завершить? Тем более! Кто, как Хейни, не жаждет вернуться к печам. Но завершить так, без малейшего результата?..

– Я покажу им сегодня вечером, – кричит Хейни, – всю правду им выскажу. Нет у нас лидеров, одни пресмыкающиеся. Я поднимусь на сцену. Я!..

– Дай им, Хейни! – поддерживает его старуха. – Скажи им. Республику надо спасать, а они бездельничают, и ничего не делают во имя ее спасения.

– Продолжать надо, матушка! Или ты могла предположить, что твой сын завершит забастовку, ничего не добившись?

– Продолжать надо! – воодушевляется мать и вздымает костлявые руки над головой малыша. – Был бы твой отец живым, поступил бы точно так же.

– Что значит, продолжать? – встает Тильда во весь свой рост. Чем дольше длится забастовка, тем у нее меньше шансов получить швейную машинку. – Все, обладающие умом в переулке, как один говорят, что забастовка в эти дни – большая глупость. Произвол и глупость. – Тильда на грани срыва. – Если Хейни осмелится подняться вечером на сцену и потянет за собой других собравшихся, он швырнет на дно преисподней себя и своих товарищей.

Хейни остолбенел у плиты. Обвинения жены Тильды послышались ему, как оскорбление его решения присоединиться к забастовке, которое он принял после долгих колебаний. Лицо его побагровело, и глаза налились кровью от гнева. Он сжал губы и пошел к Тильде, протягивая к ней огромные свои руки. Тильда отступила к кухонному столу в позицию защиты. Хейни приближается к ней шаг за шагом.

– Сладок сон. Лишь он не спит, – поет старуху ревущему малышу.

– Заткнись, мерзавка! – вопит Хейни, и огромные его руки тянутся к жене, как раскрытые клещи. – Заткнись, или я размозжу твою голову и заткну твой грязный рот, что больше он не раскроется! – Хейни приближается к Тильде шаг за шагом.

– Мама! – испуганно кричит Тильда, – Мама!

– К нам идет Иисус Христос! – поет старуха, не отрывая глаз от малыша, которые говорят: «Дай ей! Проучи ее!»

– Мерзавка, голову тебе размозжу!

Хейни дошел до стола. Дрожа всем телом, Тильда убегает к двери»салона», оставляя свои деревянные башмаки у стола. Хейни берет один из стеклянных шаров и швыряет в нее.

– Иисусе! Мама, Иисусе! – Тильда в страхе разражается рыданиями.

Хейни с треском давит осколки стекла и бежит за нею, но она успевает захлопнуть дверь, и вопли ее доносятся из смежной комнаты, мешаясь с ревом малыша. Старуха возвращает его в колыбель, стоит посреди кухни, и глаза ее намекают: «Дай ей! Не беги!»

– Открой! – Хейни стучит в дверь. – Немедленно открой, а то я разнесу дверь вместе с твоими костями!

– Мама! – рыдает Тильда за дверью. – Во имя Иисуса, мама!

– Хватит, Хейни! – мать, наконец, подходит к сыну и кладет ему руку на плечо. – Ты хорошо проучил ее, теперь кончай осквернять свои уста.

Глаза Хейни блуждают в смятении. Маленький Макс орет, пятна плесени на стенах, тряпье, которым законопачены окна торчит из щелей, осколки стеклянного шара и оставшиеся башмаки Тильды на полу, и ее плач за дверьми, которые она закрыла на замок.

– Мерзость! Мерзость! Мерзость! – Хейни сбрасывает с плеча руку матери, и сердясь, и стыдясь, убегает из дома.

Снег падает на переулок, покрывая его белой пеленой. У входа в дом – Эльза с подружками. Двери мясной лавки беспрерывно открываются и захлопываются. Много евреев приходит сегодня за мясом. Шаги их поспешны. Дела идут на подъем перед праздником Рождества. Осенних беспорядков как и не было. Привыкли люди к нужде и перестали изливать свой гнев на евреев. Жизнь вернулась в нормальную колею. Колея извилиста, но все же колея. А колбасы в витрине мясной лавки все также колышутся.

У входа в дом стоит Хейни, дрожа от холода. Даже свитер не захватил, убегая. Он поднимает воротник пальто и прячет руки в карманы.

– Куда, Хейни, – спрашивает Эльза из-за его спины.

Хейни не знает куда. Перед ним лежит переулок и бросает серость своих домов на белизну снега. Переулок пуст. Пусто и сердце Хейни. Гнев улетучился, и пришло раскаяние.

– Куда, Хейни? – сияет напротив, с витрины трактира своей розовой плотью толстая Берта.

– Мерзость! – плюет Хейни сквозь зубы.

– Забастовка продолжается! Люди, забастовка продолжается! –выкрикивает Мина.

Хейни усиленно старается не смотреть в ее сторону. Он упирается взглядом в горбуна, карманы которого вспухли от рождественских открыток.

– Ночь тиха, святая ночь, – насвистывает горбун праздничную мелодию, и Эльза с товарками подпевают ему:

Ночь безмолвна. Дремлет скит.

Сладок сон. Лишь он не спит.

– Заткнитесь! – выговаривает им Хейни. – Уже уши вянут от этой песни!

– К нам идет Иисус Христос! К нам идет Иисус Христос! – дразнит его Эльза.

– Куда, Хейни? – подразнивает с другой стороны улицы горбун, и исчезает за дверью трактира. И только толстая Берта покачивает свой розовой тушей.

– К нам идет Иисус Христос! – заканчивает пение Эльза.

– Вот пришел Иисус Христос! – покатывается со смеху черная Труда, а с ней и ее подруги. – Добро пожаловать, Шенке-Христос, Шенке-Мессия!

Шенке движется по переулку. Почти впритирку к стенам домов, голова его втянута в плечи, словно он пытается от кого-то спрятаться.

– Шенке! – кричит Эльза. – Шенке, куда? Иди к нам, и мы тебя просветим по поводу девственности святой девы Марии.

Несколько дней Шенке в рот не брал спиртного. Аккуратно посещал собрания «Союза спасения германских душ», и нравственные проповеди, которые он слушал из уст проповедника, согревали его сердце. В мгновение ока, как убегающий от греха, он проскакивал мимо трактира, глотая слюну. А по вечерам стоял у входов в дома, и пытался вернуть проституток к непорочной жизни по примеру девы Марии, понесшей сына Божьего, и Марии Магдалины, завязавшей с пороком. Проститутки умирали от хохота, и говорили, что не приносят доказательств непорочности от небесных святых, и что только они, жрицы любви, приводят к тому, чтобы с теми все эти чудеса случались. Жена же встречала его с метлой с криками, слышными во всех углах дома:

– Что толку в том, что ты оставил горькую и пристрастился к греху!

– Вот, святой монах вернулся к горькой, – смеется Эльза.

Шенке вращает глазами, стараясь направить взгляд на двери желанного дома, слышит шуточки дев в свой адрес, ускоряет шаги и вот уже исчезает за дверьми трактира.

И Хейни сдвигается с места, сначала колеблясь, шаг за шагом, а снег валит на него сверху, но он уже в переулке, вжимает голову в плечи, вбирает грудь, и тоже исчезает за дверью трактира.

Сегодня большинство жильцов переулка собрались у Флоры. Она стоит в окне витрины и приклеивает сверкающие звезды к розовому телу толстой Берты.

– Приклей крылья твоей Берте, – советует кто-то Флоре, – и будет у тебя ангел, достойный уважения.

В трактире воздух густ и жарок. За прилавком стоит Бруно с неизменной сигарой в зубах. Но его роль невелика, потому что трактир полон до отказа. Все пришли сюда не для того, чтобы есть и пить, а лишь согреть свои члены. Часами сидят за единственным бокалом пива, играют в карты, скручивают самокрутки из табака и листков бумаги, лениво переговариваются, пока не вспыхивает неожиданный спор. И потому, что он внезапен и по пустячному поводу, то и заканчивается неожиданно и впустую. И каждый погружается опять в свое безделье, тасует карты под звуки капающей из крана в мойку воды и шорох огня в печи. Жирная полосатая кошка греется у железной печки, открывая время от времени зеленые, вспыхивающие фосфором, глаза в полумраке трактира. Над головой Бруно горит лампочка, сверкающая бликами в пустых стаканах на прилавке и на полных бутылках, стоящих на полках.

А перед окном с толстой Бертой тянется переулок, забинтованный в белое, загрязненное серыми домами.

Когда входит Хейни, взоры всех удивленно обращаются к нему. Редкий гость он в трактире. Флора, которая закончила свою работу и возвратилась к мужу за прилавок, встречает его усмешкой.

– Добро пожаловать, – вскакивает горбун, приветствуя Хейни своим каркающим голосом, – добро пожаловать, Хейни. Садись за мой стол, выпей бокал пива за мой счет, дело процветает! Пей, Хейни!

– Убери свои лапы, кривая тыква! – убирает Хейни его руку с себя. – Я не пришел сюда, терять время на болтовню с тобой.

Хейни берет бокал пива, и садится рядом с печкой.

Долговязый Эгон косится в сторону Хейни. С тех пор, как начал падать снег, луна-парк прекратил работу, и он уже не прусский Голиаф, а сельчанин, у которого кончились последние гроши в большом городе, и не с чем ему вернуться на Рождество в родное село, к своей семье.

– Ха! – ударяет картой по столу его сосед. – Чем пробавляешься, деревня?

– Снегом, которым добывал хлеб из людских ртов, – говорит сосед.

– Как добывал? Может ли давать заработки такое летучее и пустое, как снег? В общем-то, когда солнце сушит кости, а дождь приносит простуду, снег же приносит работу таким, как ты. Будет падать так еще день-два, заработаешь на хлеб, сгребая снег с дорог.

– Этот снег – благодеяние, – говорит другой сосед.

Эгон то ли прислушивается, то ли нет. Смотрит на снег, охваченный тоской по родному селу.

– Дама пик!

– Король червей.

– Продолжим игру, Эгон.

Раздается резкий голос сапожника Шенке. Стакан спиртного перед ним:

– Проиграл! – почти рыдает Шенке. – Проиграл!

Хейни единственный, кто прислушивается к Шенке.

– И все это из-за отрыжки, – завывает Шенке, – отрыжка во всем виновата.

– Тут совета не дашь, – говорит один, в кепке набекрень, небрежным и равнодушным голосом.

– Есть! Есть совет, – говорит горбун. – Ты кладешь три ложечки сахара в стакан с кипятком, и выпиваешь одним глотком, и отрыжки как не бывало.

– Если бы я знал, – огорчается Шенке, – но как бы это помогло, если бы я даже знал? Против сатаны нет советов.

– Нет советов, – подтверждает мужчина в кепке набекрень.

– Есть! – выступает против него горбун.

– Вот причина, говорю я вам, – кричит Шенке в горьком отчаянии, – причина в том, что из-за лягавшего меня сатаны и из-за снега я вернулся в трактир. Если бы не они, нога моя бы не переступила этот порог.

– Нет, – сомневается другой сосед, сосущий курительную трубку и занятый сооружением большого дома из использованных спичек. Он строитель, и без работы уже много месяцев. Перочинным ножиком он затачивает кончики спичек и делает окна спичечного дома.

– Нет! – вопит Шенке. – В том-то и правда, что нет! Только то, что меня лягнули – сатана, и снег, и моя благоверная, чтобы преисподняя ее поглотила, привело ко всему. Сделай мне утром бутерброд, говорю ей, я иду на собрание помолиться. И в тот же день, в воскресенье, старуха моя ворочается в постели и ворчит: иди, иди, сучий сын, это она мне именем Иисуса. Выхожу я из дома, сердце мое пусто и зубы чисты. Падает снег, и кости мои летают от стужи. На входе в трактир я вижу злодейку Флору, глаза ее подведены снегом. Говорю я себе: «Шенке, душа твоя согрешила, и нужен глоток для ее очищения. Без этого глотка ты дальше не сможешь двигаться, – Шенке вздыхает и делает глоток из стакана, – размышления сердца, это как нарост у человека, возникающий не к добру, так может ли, человек противостоять размышлениям сердца?

– Ни за что! – поддерживает его мнение мужчина в кепке набекрень.

– Может, еще как может, – опять встревает горбун, – тебе нанесли вред запретные размышления по пути в церковь. Когда зло убегает перед амвоном, сразу эти мысли отстают от тебя.

– Чепуха! – кричит Шенке. – Суета сует! Ведь дорога проходит мимо трактира, и злодейка Флора стоит у входа и таким сладостным голоском говорит: «Куда несут тебя ноги, Шенке, в такую стужу и снег? Не согреешь ли душу стаканчиком крепкого питья? Даже ангелы небесные в такую стужу не пропустят случая, чтоб не пропустить стаканчик». Храни душу, говорю я себе, храни душу… Но как приятен глоток грешащей душе. Человек делает первый глоток, но сатана притягивает его ко второму глотку, и стакан тянет за собой следующий стакан. После пятого стакана восходит в мою память святое место, и вот он, святой проповедник, передо мной. Бегу я туда, а спирт воспламеняет мои кишки, и сатана обвиняет, и весь ужас, который опрокидывает на меня проповедник именем святой девы Марии, доходят до горла, и я громко отрыгиваю. Он – Мария, я – отрыгиваю, он – дева, опять отрыгиваю. Он – святая, а у меня снова отрыжка. Рассердился святой на амвоне. «Пьяная свинья, – закричал он, обращаясь ко мне, – немедленно покинь это святое общество, ибо ты оскверняешь его своими устами, свинья!» Кричит святой, а я отрыгиваю и валюсь с ног к его ногам, и валяюсь во прахе. А он: «Вставай, свинья, и не оскверняй этот святой пол». И они хватают меня за рукава и выталкивают наружу, в снег и стужу. А сатана продолжает во мне рыгать, и не прекращает этого дела. Вы слышите меня! Потерял, душу свою я потерял! Душу свою!

– Пей, Шенке, горькую, – пробуждается милосердие у мужчины с кепкой набекрень.

– Глядите, глядите, – неожиданно вскрикивает горбун и указывает на переулок. Двое евреев вышли из мясной лавки, и чернота их длинных пальто особенно выделяется на фоне воздуха, заполненного белыми хлопьями.

– Как черные вороны, что выпорхнули из логова сатаны, – кричит горбун, – черные вороны.

– Что ты все время проклинаешь евреев? – отрывается строитель, посасывающий курительную трубку, от своих спичек. – Они такие же люди, как ты и я.

– Как это – «такие же, как ты и я»! – кривится лицо горбуна. – Эти обрезанные мусульмане и мы – одно и то же?!

– Есть у кого еще использованные спички? – строитель встает и проходит между столиками – собрать строительный материал для своего спичечного домика.

– Дама пик! – ударяет кто-то картой по столу.

– Глупым везет! – выговаривает косоглазый долговязому Эгону, выигравшему партию в карты, будучи рассеянным.

– Капустная голова, а руки картежника.

– Убери копыта, свинья!

– Я крестьянин и сын крестьянина!

На несколько минут возбуждается весь трактир, несутся со всех сторон ругательства, которые не столько громки, сколько скучны. И только снаружи порывами завывает сильный вихрь, свистя, и закручивая снег.

– Мерзость! – роняет Хейни, прикованный взглядом к зрелищу шипящих углей, падающих через железную дверцу в посудину для пепла, поставленную у подножья печки, отодвигает эту посудину с ее места, берет тонкую железную кочергу и сердито шурует в пламени печи с явным отвращением.

Жирная кошка убегает с громким мяуканьем.

– Заткнись, сучка! – ударяет ее Хейни, и продолжает шуровать в горящих углях. – Заткнись, не то размозжу тебе голову! Нечисть!

– Отцепись от печки, – говорит ему Флора, – ты наполняешь дымом все помещение.

– Ты позоришь своим присутствием здесь воздух больше, чем дым и печь вместе взятые, – пытается Хейни снова всколыхнуть в сердце гнев на свою жену, и не может. Сидит, положив руки на стол. Справа и слева от него замолкают, как и он, и глядят с изумлением наружу, где бесчинствует ветер и валит, не переставая, снег.

Порыв ветра врывается в трактир, дверь открывается, и двое мужчин входят внутрь. Один из них – Пауле, второй – незнакомец. Стоя у дверей, снимают пальто, отряхивают снег с обуви, притоптывая, и провозглашают: «Выше головы – мы пришли!»

Пауле тут знаком всем, незнакомец же не в силах развеселить посетителей трактира. У него впалая грудь и отсутствует глаз. На нем красный свитер и кепка на лысеющей голове. Обычный тип из тех, кто шатается в эти дни по улицам. Только перчатки у него высшего сорта, то ли где-то сворованные, то ли оставшиеся от старых добрых времен.

– Два больших бокала светлого пива! – провозглашает одноглазый незнакомец приказным тоном.

– Жалкое существо, но какой голос! – удивляется Бруно, перекатывая во рту сигару.

– Твое здоровье, Пауле, – подмигивает незнакомец одним своим глазом.

– Ваше здоровье, мастер, – отвечает Пауле.

«Мастер»? Все смотрят в сторону прилавка, на кожаные перчатки незнакомца, на движение кадыка – вверх и вниз – у обоих при каждом глотке. Пауле отирает рот рукавом, а мастер – чистым платком, который достает из кармана, к большому удивлению Флоры и Бруно.

Помахивает незнакомец платком перед носом Флоры:

– Да, да, женщина! Знавали мы дни и получше сегодняшних.

– Рюмку коньяка мастеру! – громко выкрикивает Пауле.

Что этот зазнайка Пауле похваляется своим мастером, будто он принц какой-то. И эта праведная Флора, поглядите, как она кудахчет вокруг него, и гогочет, как гусыня! И вот уже, погружены Бруно и Пауле в дружескую, явно не пустую, беседу с мастером, говорящим громко, насильно заставляющим всех слушать. И уже всем известно, что глаз он потерял в мировой войне, а свою мастерскую вынужден был продать из-за инфляции. Был кузнецом, подковывал лошадей. С большим статусом был! Голос его режет слух, и, кажется, именно мертвый глаз движется на его неподвижной физиономии.

– Пей! – жалость пробуждается у Флоры. – Ублажи сердце за мой счет.

– Боже упаси! – опрокидывает рюмку в горло одноглазый, и извлекает кошелек. – Порядок должен соблюдаться!

И возвращается к своему громкому рассказу.

Он ограблен, все у него забрали, война – глаз, инфляция – деньги. Пошел он работать на фабрику, пришла безработица – вышвырнули его оттуда. Один нарост остался на дверях его бывшей мастерской в облике продавца тканей по имени Авраам Коэн, выклевывающего ему глаза и сердце каждый раз, когда он проходит мимо.

– Ах, что вы говорите? Ах! – раз от разу всплескивает руками Флора.

– Так оно! Точно так! – поддакивает Пауле своему мастеру.

И Бруно тоже подтверждает, выпуская дым из трубки и кивая головой. Но посетителям трактира незнакомец не нравится. Что это он опрокидывает рюмку за рюмкой и изливает горькую свою судьбу? Такая судьба тут у многих, но никто из них не исповедуется.

И все же, это тоже к лучшему, если хвастун и этот чужак развевают горечь и скуку, и многие слушают одноглазого незнакомца.

– Женщина, что тебе остается после года работы? Был я мастером в дни мира и лейтенантом в дни войны, а что тебе остается, женщина?

– Нарост на дверях! Снег пойдешь сгребать!

Долговязый Эгон откладывает карты и вперяет взгляд в мастера у прилавка.

– Продолжим игру, крестьянин! – подталкивает его косоглазый партнер.

– Король пик! – говорит Эгон слабым голосом, не отрывая глаз от мастера.

– Да, женщина, хотя бы сгребать снег. Но то, что небо дает тебе от своей щедрости, правительство забирает по своей злобе. Ты разве не слышала, женщина? О горах мусора, которые не дадут возможности сгребать снег с дорог. Новые налоги – в пользу сборщиков податей и пустой правительственной кассы. Ему, правительству, наплевать на то, что снег будет горами лежать на дорогах.

– Твое здоровье, Пауле!

– Твое здоровье, мастер!

Теперь и косоглазый игрок откладывает карты и смотрит испуганным взглядом на одноглазого вещателя.

– Иисусе! – всплескивает руками Флора. – Что вы говорите? Не будут убирать снег? Последнюю надежду заберут у людей! А как отпразднуют несчастные бедняки рождественские праздники? Они что, не христиане?

– Что ты всполошилась, женщина? – закатывается хохотом мастер. – Какое дело правительству, как христианские души проведут праздники? Ха-ха-ха, женщина! Ведь и так это правительство продало свою душу сатане и еврею. Свою душу и наши – вкупе с ней. Еврей убивает наши тела, а сатана пожинает наши души и уносит их в преисподнюю! Рюмку, женщина! За упокой германской души! Прозит!

Шенке встает со своего места, подходит к прилавку, горбун – за ним. Косоглазый картежник прислушивается, Эгон бросает мимолетный взгляд на Хейни, сидящего у печки и, видя, что тот далек в своих мыслях отсюда, и стакан его пуст, бежит за косоглазым партнером. И вот, уже многие собрались, напряженно вслушиваясь в весьма разумные слова одноглазого проповедника. Нет большего мудреца, чем тот, кто предсказывает беды, как этот мастер, который испытал много трудностей и бед, и теперь сеет свою мудрость среди людей и сорит деньгами. Пиво течет рекой.

– Пей, дорогой. Да, да, я сказал то, что сказал. Евреи это нарост на теле Германии. Еще стакан, дорогой? И какой выход? Порядок! Должен быть порядок, новый порядок. Прошу угоститься пивом, парень, не надо столько колебаться. Порядок и сильная рука! Сильный человек необходим народу, твое здоровье, дорогой! Сильный лидер, твое здоровье! Что сказал, то и сказал. А снег не уберут. – Хлопает одноглазый мастер по плечу косоглазого картежника. – Не уберут, и все тут! Пей, дружище, и не расстраивайся так сильно. В эти дни люди должны помогать друг другу. И все время, пока в кармане грош, все рабочие – братья.

Число слушателей, пьющих за чужой счет, все увеличивается. Мастер уже успел подружиться со многими. Полные руки Флоры подают бокалы с пивом направо и налево, лицо ее пылает. Бруно извлек сигару изо рта и моет стаканы.

– Пей, дружище, – поддерживает мастер колеблющихся, – торопись, ибо правительство уже готовит налоги на пиво. Таковы дела, господа. От каждой пачки сигарет, одна сигарета в пользу правительства, от каждого бокала пива два глотка для канцлера Брюннинга, чтоб горло его высохло, дружище.

Окружающие его слушатели покатываются со смеху. Одиночки остались сидеть у столиков и не отрывают глаз от окон, за которыми все еще бушует ветер и валит снег. Хейни все еще сидит перед пустым стаканом. Кулаки строителя сжатыми лежат на столе. Мужчина с кепкой набекрень гуляет между столиков с одного края трактира в другой, стуча ботинками по полу и не отрывая взгляда от пива, льющегося беспрерывной струей из крана.

– Сиди спокойно, – приказывает ему строитель, – тебе что, неясно, кто этот старый сутенер?

– Ясно – когда такая скука и отличное пиво бесплатно.

– Кто ты? – вскакивает с места строитель, натыкаясь на стол и рискуя рассыпать спичечный домик. – От имени кого ты явился сюда соблазнять дураков пивом и всякими мерзостными разговорами, а? Кто оделил тебя звонкой монетой – ловить обманом души?

– Кто говорит и от чьего имени? – кудахчет горбун в сторону строителя. – Из сердца нашего он говорит, из плоти нашей!

Голова мастера вертится на тонкой шее. Здоровый глаз поворачивается к строителю. Лицо искривилось и вспотело. Пауле, стоящий рядом, чуть закатывает рукава. Голова его набычилась, готовая к бою.

– А ты кто? – поднимает голос мастер. – И от чьего имени тычешь нос сюда? Я говорю от своего имени. Вопль мой из сердца и из сердец всех. А о сотенках моих я тебе не обязан отчетом. Я не скряга еврей, чтобы спать на своих сотенных. Не так ли, господа?

– Точно так! – поддерживает его Пауле.

– Вернемся к делу, – говорит косоглазый картежник, облизывая пену с бокала с пивом.

Видит строитель нахмуренные взгляды, обращенные на него, видит профиль мастера, одним движением руки смахивает со стола спичечный дом. И выходит из трактира, хлопнув дверью.

– Ушел! – сообщает горбун.

– Итак, господа, – отмахивается одноглазый оратор и продолжает свою речь, – что говорить, топчут маленького человека. Грабят и топчут. Правительство и евреи, банки и денежные мешки. Гадка жизнь в этой нашей особенной стране. Мерзость!

Слова эти, как бумба, падают в дремоту Хейни, и он внезапно вскакивает с места, идет к прилавку и возвышается, огромный и хмурый, перед одноглазым говоруном.

Люди вокруг замирают. Эгон первым отодвигается в сторону. С Хейни опасно вступать в спор.

– Что здесь происходит? – спрашивает Хейни и вперяет прямой взгляд в побледневшее лицо мастера. – О чем и почему ты открываешь здесь свою пасть, а?

Отпрянув от этого огромного рабочего, мастер скашивает на него свой единственный глаз. С приближением Хейни к прилавку, изменилось настроение слушателей, и мастер это мгновенно чувствует. Оборвался смех, прекратилось журчание пива из крана. Рука Флоры отдыхает на закрытом кране. Бруно вернул сигару в рот и пускает клубы дыма. Единственный глаз мастера как бы спрашивает Пауле, тот кивает головой в сторону прилавка.

– Мы беседуем, – говорит мастер, обращаясь к Хейни, – как и все люди беседуют в эти дни. Не так ли, господа?

– Так, – говорит Пауле, – каждый, у кого накопилось в животе, говорит от сердца.

– Пей, товарищ, пей! – подносит мастер бокал Хейни.

– Я тебе не товарищ, – отталкивает Хейни бокал от себя, – не нуждаюсь в твоих угощениях. Флора, стаканчик водки, – Хейни многозначительно, широким жестом достает из кармана кошелек, расширяет грудь и победоносно оглядывает всех. Грязные пресмыкающиеся, он покажет им, кто тут господин в трактире. Он покажет этому старикашке одноглазому, как раскрывать здесь пасть. И Тильде покажет, которая днем и ночью точит его, чтобы не тратил деньги и соблазнялся питьем.

– Еще стаканчик, Флора.

Хейни опустошает стаканчик одним глотком, чувствует теплоту в теле, и снова:

– Еще стаканчик!

Единственный глаз мастера следит за Хейни и усиливает его гнев.

– Ты… – ударяет Хейни по прилавку – зачем пришел сюда, а? Откуда у тебя так много денег – угощать незнакомых людей пивом, а? Откуда, я тебя спрашиваю?

– Откуда? – посмеивается мастер. – Так девственницы спрашивают, когда видят внезапно брюхо толстяка перед своими зубами. Ха-ха-ха!

Все вокруг покатываются от смеха. Даже Хейни поневоле смеется. И уже одноглазый болтун касается его плеча, и единственный его глаз хитро поглядывает. Хейни смеется, сначала колеблясь и сдерживая себя, а затем – в полную силу.

– Еще стаканчик? – спрашивает Флора.

– Наливай, женщина, и не задавай много вопросов? – отвечает ей мастер.

– Убери свои копыта! – с угрозой в голосе кричит ему Хейни. – Не нуждаюсь в твоем доброжелательстве.

Мастер все же подталкивает стакан в руку Хейни, и тот опустошает его, но кошелька своего не извлекает из кармана. Мастер приходит в себя и возвращается к теме мерзких сегодняшних дней.

– Заткни свою пасть! – орет на него Хейни. – Ты тоже из тех, кто говорит высоким штилем... Скажи мне, откуда ты вынырнул и куда движешься, а?

– Откуда? – пошучивает мастер. – Откуда и куда? И это все, что тебя интересует?

– Такие, как ты, болтуны, поднимаются на трибуны и сбивают с толку своими речами.

– Поднимаются! – поддерживает мастер слова Хейни. – Сбивают с толку народ своей болтовней. Ораторствуют и дискутируют. Хватит. Такие люди, как ты, нам нужны.

– Не болтовня нужна! – ударяет Хейни по прилавку. – Дела нужны!

– Верно, как верен день. Дела! Но кто будет их совершать? Парламенты? Кто, я спрашиваю? Только лидер, который возьмет дела в руки!

– Сами возьмем! Сами, говорю я тебе! – вздымает Хейни кулак.

– Правда твоя, товарищ, – подталкивает мастер еще один стаканчик к Хейни, – сами. Но во главе должен быть один, сердце одно и рука одна. Ибо если каждый по себе, один сделает так, другой – по другому. Порядок должен быть. Один народ и один лидер.

Хейни опрокидывает стаканчик в горло, и глаза его наливаются краснотой.

– Сам я, что ли, этого не знаю? – орет Хейни и покачивается, хватается за прилавок и громко отрыгивает. – Я им покажу! Я! Истинно и справедливо: нам нужен сильный человек. Рабочий, у которого железный кулак! Литейщик нужен! Не мягкотелые черви!

– Женщина, – обращается мастер к Флоре с жалобой, – что это за крепкий напиток у тебя? Лимонад, не спирт. Приготовь настоящую выпивку!

– Я, я приготовлю, – предлагает свою услугу Пауле, заходит за прилавок, и начинает готовить смесь.

– Настоящую смесь, пожалуйста, – торопит его мастер.

Публика наблюдает за торопливыми движениями Пауле, прыгающего от бутылки к бутылке. Шепот переходит от одного к другому посетителю:

– Чашу яда они готовят Хейни.

– Мерзость какая! Надо его предупредить…

– Тебя это касается? Ты что, няня ему?

– Нам нужен сильный человек! – отрыгивает Хейни. – Железный человек! Литейщик!

– Да! – поддерживает его мастер. – Лидер, кулак которого из железа! Германский лидер! Пей, товарищ, пей! Не стакан тепловатой жидкости. Настоящий напиток для мужчин. Напиток для литейщиков. Лей литейщику еще!

Хейни захлебывается и отрыгивает. Множество физиономий сливаются перед его слезящимися глазами в одну серую сжимающуюся картину. Лишь физиономия мастера одна торчит со всей удивляющей его ясностью, устремляя на него повязку отсутствующего глаза и покачиваясь красным свитером, как флагом. Как гребущий веслами, пробивает Хейни огромными своими руками дорогу к флагу, наткнулся, не ухватил, отброшен к прилавку, и перед ним хохочущие физиономии.

– Это я понимаю! – орет он и обоими кулаками ударяет по прилавку.

– Сильный человек! Действовать… Железо! И-и-з ли-и-тейщиков!

– Действовать! – толкает его мастер. – Сильный человек необходим нам! Хотите знать, кто пьет нашу кровь? – оборачивается он к публике, спиной к Хейни. – Англичане и французы, которые навязали нам Версальский договор, и евреи! Нарост они на теле Германии. И кто спасет нас? Сильный человек. Порядок в государстве! Новый порядок!

– Сильный че-е-е-ловек! – хрипит голос Хейни за спиной мастера.

– Иисусе! – шепчет Шенке. – Сатана глаголет из его горла.

– Спаси меня, Боже! – кричит Флора. – Кончится тем, что он зальет весь прилавок своей рвотой.

– Слабая голова у этого парня! – с большим удовольствием тычет одноглазый обвиняющий перст в спотыкающегося Хейни. – Один стакан, и конец дела. Слон в силе и блоха в питье.

Не меньшее удовольствие доставляет публике спотыкающийся и отрыгивающий Хейни, тот самый, у которого гордый и всегда уверенный шаг, и квартира у него хорошая, и жена красивая. Хейни, который никогда не входил трактир, и не пробовал вкус безработицы, и в последние дни похвалялся забастовкой, – вот он, – обхватил прилавок руками, и ноги его не держат.

– Челов-е-е-ек – гхак! Сильный – гхак! Но со…со… социал… демократ! Чтобы поддержал профсоюзы… – гхак!

– Кто тут говорит о политике! – орет Пауле и хватает за воротник пальто Хейни.

– Пьяная свинья! – с отвращением говорит косоглазый картежник.

– Выведите его, – приказывает Флора, – он мне загрязнит весь трактир.

– Грязный пьяница! – почти плачет Шенке.

– Убери свои копыта отсюда! – еще один враждебный и оскорбительный голос.

– Выведите его, – приказывает мастер, – порядок должен быть!

И уже подхватывают Хейни и волокут его тяжелое тело, пытающееся вырваться и не желающее сдвинуться с места. И тут вскакивает горбун, и дает пинка Хейни сзади, да так, что сам чуть не падает. А за ним Пауле, который закатывает рукава, хватает Хейни за воротник, толкает его, и тот падает на пол. Пауле орет:

– Вперед, социал-демократ! Убирайся отсюда, гнойная вонючка! – он волочит Хейни через весь трактир, тот же пытается бороться и что-то бормочет. И мастер у прилавка снова отмахивается тем же жестом, которым отмахнулся от хлопнувшего дверью строителя.

Флора подбегает к печке – подбросить угля, и заслонка ржаво скрипит на оси. Эгон и косоглазый картежник поднимают Хейни с пола, и горбун кудахчет за их спинами.

– Порядок должен быть! – кричит мастер.

Толчок в дверь. И Хейни сын Огня распластался в переулке, словно вырванный бурей, и снег бесшумно падает на него.

Хейни отряхивается и встает. У входов в дома проститутки протирают глаза от удивления: неужели это Хейни упал в снег? Хейни сын Огня?

И женщины с корзинами для покупок в руках застывают? На лицах их удивление сменяет обычное в последнее время выражение отчаяния:

– Хейни сын Огня? Единственный в переулке, который хранил свою прямую гордую походку, и вот, он тоже среди падающих пьяниц?

И они туже повязывают шали на головах, словно вдруг усилилась стужа. Проходит толстая жена Шенке и машет кулаком в сторону жирной Берты:

– Проклятые! И его они втянули в скверну, – и голос ее как голос плакальщицы.

Евреи выходят из мясной лавки, хотят перейти на противоположный тротуар и останавливаются: пьяный огромный мужик, весь облепленный снегом.

– Сильный челов-е-е-ек! – боксирует Хейни в воздухе и кричит.

– Сильный челов-е-е-ек!

Евреи торопливо уходят в страхе и отвращении.

А снег все валит и валит.

Около скамьи дети скользят по замерзшим водам канализационного канала. Только закончились уроки в школе, и их тянет скользить по снегу и по наледи между липами. Девочка лет восьми, две тонкие косички которой заплетены до того, что встают над ее головой как золотые рожки, скользит по льду канала.

– Марихен! – зовет ее неожиданно один из ребят. – Марихен, смотри, твой отец стоит пьяный.

Марихен уверена, что опять этот дурашливый обманщик разыгрывает ее. Она не может поверить в то, что ее отец, огромный и строгий, может унизиться и осрамиться так же, как тот косоглазый, или горбун, или долговязый.

– Марихен, отец твой полон, как бочка! Беги, Марихен, подержи его.

– Дурачина и обманщик! Грязный клоп! Шелудивый пес! – обрушивает Марихен на голову мальчика весь запас известных ей проклятий на одном дыхании, и все же бежит к киоску, убедиться своими глазами.

– Ну, Марихен, я тебя обманул?

Мальчик не лгал. Со своими по-медвежьи огромными руками идет ее отец в белом воздухе и силится сохранить равновесие. Проходят женщины, останавливаются на миг, качают головами, и продолжают свой путь. Подростки и дети, возвращающиеся домой, смотрят и подшучивают. Никто не поддерживает чуть не падающего Хейни. Слезы стынут на щеках маленькой Марихен. Одна она в переулке с пьяным отцом.

– Гхак! Ма…Ма…рихен! – вперяет Хейни остекленевший взгляд в маленькую свою дочку. И плачущая Марихен делает то, что много раз видела у женщин переулка: сдерживает слезы, берет отца за руку, поддерживает его и приказывает, как взрослая:

– Пошли! Пошли уже домой…пьяница!

Только шоссе и тротуар надо пересечь, чтобы дойти до дома. Но дорога кажется Марихен долгой до отчаяния.

Глава семнадцатая

Большинство плакучих ив, кончики ветвей которых погружены в воду озера, вмерзли в лед. Площадь дремлет в сверкающем снежном наряде. Ни одного ребенка, играющего в снежки, ни одного парня или девушки, скользящих по льду. По закраинам закрытых окон домов обвисают ледяные сосульки. Ворота перед домами заперты, их темные зубцы выделяются в белизне воздуха. Крики ворон, чернота их крыльев кладет тень на деревья. Длинная тропинка, много раз протоптанная одним человеком, ведет от озера к дому «Вороньей принцессы».

Каждым зимним утром «принцесса» выходит из дома – покормить ворон. Высокая, одетая во все черное, стоит она около озера – на скамьи, покрытые снегом, сесть нельзя – и вслушивается в потрескиванье льда, растущего в глубину, толстеющего, сжимающегося, расширяющегося вдаль озера, трескающегося и вновь разглаживающегося. Когда ветер ударяет в сухие ветви, от них отрываются горсти снега, плавно и мягко соскальзывая на дорожки. Набрякшие сосульки отрываются под собственной тяжестью и падают с крыш и заборов. Вздыхает «принцесса», открывает свою сумку, и посылает свой хлеб на поверхность озера. Вороны слетаются, топчут лед, наслаждаясь пищей. Слабая улыбка оживляет застывшее лицо «принцессы», завершилась трапеза, взлетели вороны, и она возвращается по собственным следам.

И снова площадь дремлет в сверкающем снежном наряде.

На аллее у дома Леви согбенными замерли ветви каштанов. Сад ослепляет глаза белизной. Лишь ели не закрывают свои непослушные уста, выставляя вопреки саду свою вечную зелень. Ветер шуршит между деревьями, швыряя охапки снега в замерзшие стекла окон. Но внутри дома Леви и тепло и уютно. Старый садовник, который зимой остается без своей, как говорится, профессиональной деятельности, отвечает за работу центрального отопления, и он со всей ответственностью трудится у большой печи в подвале дома. В кухне, у Фриды, весь день гудит электрический водяной бак. Члены семьи топчутся вокруг плиты. Кухарка Эмми жарит картофель. Дед больше всего любит жареную картошку, и громкий его смех наполняет дом. В усадьбу свою он еще не вернулся – у него и в столице много дел.

Дед завершает в ванной на первом этаже свое бритье. Мажет усы пахучим кремом и закручивает их кончики. Время – четыре после полудня. Дед намеревается вместе с кудрявыми девицами и Фердинандом посетить новогодние базары, и пение его разносится по тихому этажу, на котором расположены апартаменты господина Леви. Дед в ванной всегда любит напевать, ибо при этом мысль его более подвижна. И вправду, с его приездом в Берлин, дела на фабрике улучшились, несмотря на продолжающуюся забастовку. Не впустую использовал дед забастовочные дни, подобно внуку Гейнцу, все еще ворочающемуся в постели, и все свое время читающего книги из отцовской библиотеки. Уже с самого утра в комнате деда шумел патефон: «Раз-два… раз-два… Поднимите ноги!» И дед разминает кости, а после горячей ванны и подкручивания усов, надевает костюм, наслаждается чашкой пахучего кофе и жареным картофелем у Фриды, беседует с ней о том, что происходит в доме, и выходит к заказанной им карете, покрытой целиком черным покрывалом, застегивающимся серебряными пуговицами, и уезжает по делам. Дед сказал и сделал – пригласил барона в Берлин на свой счет – провести рождественские праздники. И тот согласился с превеликим удовольствием. Хотя, по правде говоря, сейчас он не нуждается в деньгах деда, но чего он только не сделает для друга? Посещают они бесчисленных старых друзей и знакомых, проводят время в роскошных ресторанах. И дед, как всегда с прямой спиной, в своем костюме с цветком в петле и громким смехом, а барон – с глазами, затуманенными алкоголем, и взлохмаченной шевелюрой. И не раз окружающие их люди ошибаются, называя деда «господином бароном», а барона – «господином Леви». Так дед обрел новые знакомства и возобновил старые, между анекдотом и очередным глотком, и также, между прочим, обговаривал дела со многими людьми, главным образом, руководителями Союза германской сталелитейной промышленности. Получил даже подряд от муниципалитета Берлина – огромный и важный подряд, за который бы многие ухватились обеими руками. Но так всегда с дедом: когда есть много желающих, он опережает всех. Так был подписан договор о ремонте и реставрации мостов через реку Шпрее.

Договор с Берлинским муниципалитетом для него готовил его адвокат, доктор Функе. Не поверишь этому, если кому-нибудь рассказать! Господин Функе исполняет любое требуемое желание деда. Первый раз они встретились втроем в том же ресторане, где Гейнц раньше встречался с адвокатом. С тревожным сердцем пошел Гейнц на эту встречу. Жалел деда, представляя разочарование, человека, верящего в то, что он всего может достичь. Но дед…ха-ха, дед шел между столиками, как король Индии, в руке трость с серебряной ручкой, как скипетр, и он им постукивает по полу. Официанты щелкают перед ним каблуками и кланяются, а он угощает их превосходными сигарами. Гейнц уже хотел приступить к делу, но дед… у него есть время. Дед обсуждает с господином Функе мировые проблемы, и не проходит и часа, как он извлекает из кармана большую фотографию – дед в мундире гусара, великолепной парадной форме времен кайзера Вильгельма Первого: широкая вязаная шляпа с белым пером, шинель в регалиях, одетая на один рукав. Второй рукав пуст, косо притянут к плечу и широким вязаным поясом прикреплен к груди. Такой же широкий пояс с блестящей пряжкой, штаны с красными лампасами, вправленные в блестящие сапоги. Господин Функе вынужден констатировать, что дед был отменным гусаром.

– Да, господин адвокат, были времена… В дни кайзера и в дни Бисмарка…Были и не вернутся. «Кровь и железо», господин Функе. Таков был пароль. В те дни, друг мой, и то и другое было в избытке. Но первым по важному своему значению было железо. Так было, друг мой, и так будет всегда. Я понял этот сразу же, друг мой адвокат. Я, друг мой, был первым из производителей железа в Берлине. Да, умный видит то, что нарождается, не так ли, друг мой?

Господин Функе был совершенно сбит с толку потоком слов деда, и когда, в конце концов, дело дошло до сути, в нем пульсировал дух поэзии, и о фабрике он вещал в рифму, и каждую вторую строку завершал вздохом и каким-нибудь мудрым выражением.

– Да, друг мой, наследие твоих отцов должно к тебе вернуться, чтобы вновь ожить в твоих руках.

И так от вздоха к вздоху, от одного мудрого выражения к другому добрался дед до величия Германии и великих ее людей – от Фридриха Великого до…деда! И не было никакого сомнения в том, что дед и его фабрика невероятно важны для величия Германии. Ибо дед – большой патриот, и господин Функе должен это признать, хочет он этого или нет.

И когда дед, в конце концов, предложил ему от всего сердца – продолжать быть адвокатом его, деда, уважаемой и верной заветам отцов фабрики, доктор Функе согласился без всяких условий, даже не упомянув о требовании быть христианским компаньоном. И имя «Леви» прозвучало из его уст гладко и четко, без всякой запинки. Громкий смех деда взлетел до портрета Ницше на стене, и маленькие глазки господина Функе не отрывались от гордого, с прямой спиной, господина, открыто и полностью плененные им. Молчаливый и потрясенный, слушал Гейнц этот диалог. «Меня это пугало до глубины души. Нет во мне сил деда и отца оказывать почет и уважение людям. Страх перед будущим для меня, как спасение от собственной слабости».

Уже выйдя из ресторана и стоя около конного памятника прусскому королю, похлопал дед Гейнца по плечу и подмигнул:

– Ну что, дорогой внук! Тяжелые дни, а? Надо вызывать семью в Берлин, чтобы спасла и оказала помощь? Ай, уважаемый мой внук! Ты со своими трудными днями!..

Гейнц пытался радоваться радостью деда. Но у него не получалось. День был чудесным. Последний приятный день в уходящем году. Небеса, которые еще вчера нависали над городом мрачными тяжелыми тучами, прояснились. Воробьи опять свободно скакали на голове прусского короля и чистили перышки, греясь на солнце. Дед в отличном настроении коснулся тростью мрамора памятника.

«До каких пор он еще сможет потрясать мир своим громким смехом?» – думал Гейнц, пытаясь смеяться про себя.

* * *

Назавтра потемнело небо, вернулась зима. Дед поет в ванной, вода из крана течет, как и слова из уст деда:

Был брат и друг у меня

В немыслимой стране,

Мы мчались наравне

На линию огня.

Нет равных никого

Достоинству его…

Дед повязывает галстук, обрызгивает духами носовой платок.

– Дед. Ну, давай уже! – стучат в дверь кудрявые девицы. – Поторопись, дед, уже четыре часа.

Я – на груди ее обнаженной,

Для поцелуев рожденной.

Начинает дед новую песенку.

– Дед, уже поздно. Четыре часа.

– Четыре часа, ну пошли! – требует Иоанна у Гейнца, находящегося в ванной на втором этаже. Гейнц обещал Иоанне повезти ее сегодня на встречу с Саулом. Поездка несколько задержалась, потому что в этот день пришел к ней новый учитель иврита. Старичок с бородкой и костлявыми пальцами. После каждой ее ошибки и его исправления, он почесывал бородку и постукивал пальцами по столу. Зовут нового учителя – господин Хаймович. Зарабатывает он, подготавливая мальчиков к празднованию совершеннолетия – бар-мицве. Постоянный насморк не дает ему покоя, и потому дело Иоанны – приносить ему чай стакан за стаканом. От стакана к стакану он учит ее алфавиту. Теперь на будущее нет у Иоанны никакого другого дела в мире, кроме этой книги с большими черными буквами, которую принес господин Хаймович. И все время в школе, с книгой под партой, а дома – на столе – алеф, бейт, гимел, далет… – Буквы Божьего языка. И теперь Иоанна знает алфавит наизусть, и даже учит отца, который тоже решил вспомнить свои знания священного языка, и часто вызывает к себе свою младшую дочь на помощь. Склоняют они головы над молитвенником бабушки, и Иоанна усиленно старается, ибо господин Леви делает много ошибок, и девочка постукивает пальцами по столу точь-в-точь, как учитель, бородка которого при этом трясется, и отец послушно исправляет свои ошибки. И ничего нет удивительного в том, что Иоанна забыла о Движении и о Сауле. И должен был прийти Филипп, чтобы выразить ей обиду забытого ею друга. Забыла Иоанна прийти к скамье под липами, как было между ними договорено, и он долго и зря там просидел, ожидая ее. Теперь дядя Филипп сообщил ей о назначенном новом дне встречи.

Гейнц все еще у зеркала, спорит с Эдит. В последнее время вспыхнула между ними вражда. Обычно он старался ее умиротворять. В последнее время она нервничает и склонна затевать ссору и сердить брата. Вся семья, включая Фриду, старается вести себя с ней осторожно и мягко, как с больной, но сегодня Гейнц не смог сдержаться, и зря тянет его Иоанна за рукав пальто:

– Ну, идем уже! Идем!

– Я не смогу выполнить твою просьбу, Эдит! Ни за что.

Эдит одета в белый шелковый халат, воротник и рукава которого оторочены мехом. Только сейчас она помыла голову, и копна ее золотых еще влажных волос опадает на маленькое ее лицо, кожа которого кажется более прозрачной, чем всегда. С большой тревогой смотрел на дочь господин Леви, пытаясь с ней побеседовать. Был готов помочь ей во всем, если бы только знал, что ее мучает. Но она молчала. Просил ее привести Эмиля Рифке в дом, но она отказалась. После того неудачного визита, Эмиль больше не посещал дома Леви. День за днем Фрида приходила к господину Леви, скрещивала руки на переднике и предупреждала:

– Если это не прекратится, несчастная девочка сгорит от лихорадки сердца. Надо запретить ей встречаться с этим чужаком. Что, нет у нее отца, чтобы запретил?

С большим трудом господин Леви избавился от этих забот Фриды, и ночь за ночью сидит в своем кабинете, ожидая, что Эдит зайдет к нему. Вот кукушка прокуковала двенадцать ночи, вот книга соскользнула из рук господина Леви, согнувшегося в своем кресле. Прошли дни, когда он прислушивался к своему сухому кашлю, вытирал пот со лба, и размышлял без всякой горечи в сердце: «Еще полгода…Может быть, еще год…» Но сейчас словно вошла в него нить жизни и он борется за право быть ей отцом и спасителем. Что с ней? Если она несчастна, почему нет в ней силы – закончить это постыдное положение? И если нет – что ее изводит? Что мучает ее душу? Стук в дверь салона прекращал его размышления. Господин Леви вскакивал с кресла и выходил из своего кабинета. С трудом, словно теряя силы, Эдит поднималась по ступеням. В глазах ее метались искры лихорадки.

– Добрый вечер, отец, – в голосе ее жесткие нотки.

– Эдит, – начинал господин Леви умиротворяющим голосом, но она проносилась мимо, оставляя после себя запах табака и мужских духов.

Назавтра Эдит вставала поздно. Фрида уже вставала у ее постели с подносом, на которой был приготовленный завтрак. Эдит не хочет есть, но Фрида заставляет ее, одновременно выговаривая и уговаривая.

– Ешь, услаждай сердце. Достойны ли мужчины того, чтобы из-за них страдать? Ешь, я тебе говорю!

Так проходили дни, и никто не понимал страданий ее сердца. Единственный Гейнц угадывал, что с ней творится. Но именно к нему, более, чем ко всем другим, она относилась отчужденно и жестко. Только он открывал рот, как она начинала кипятиться из боязни, что он заговорит с ней об Эмиле, задирать его и нередко даже унижать. До сих Гейнц терпеливо выдерживал все это. Сегодня терпение его лопнуло, и лицо исказилось гневом.

– Твою просьбу, Эдит, я не смогу выполнить. Извини, но твое желание удовлетворить невозможно.

– Но почему нет? Я что, часто докучала тебе просьбами?

Эдит требует от Гейнца, чтобы он купил ей автомобиль. Не хочет она больше зависеть от его одолжений, или носиться в поисках такси или машин, взятых по найму. Она хочет иметь свою машину.

– Нет! – сердится Гейнц. – Эту просьбу я выполнить не могу.

– Почему нет? Ответь мне. Ты что, думаешь, что я удовлетворюсь твоим «нет»?

Требовательный голос Эдит выводит его из себя, но он старается отвечать спокойно:

– Положение на фабрике сегодня не позволяет мне баловать тебя такими игрушками. Ты ведь знаешь наше положение? Нам предстоит расширять фабрику, это поглотит много денег.

– Ты со своими трудными днями! Месяцами ты уже ходишь по дому и стонешь, как старуха.

– Отстань, Эдит. Прошу тебя, не произноси слова, за которые ты не отвечаешь.

– Эти твои тяжелые времена. Дед смеется над тобой! Любой разумный человек смеется над тобой…

– Эдит!

– Давишь на нас страхами. Отца почти свел в могилу своими пророчествами.

– Эдит, я предупреждаю тебя, закрой рот!

– Так? И все это почему? Чтобы установить свою власть над всеми.

– Замолчи, Эдит! – пытается Гейнц сдержать в себе свой гнев и унять дрожь рук.

– Почему я должна молчать? – смеется Эдит, и лицо ее – как искривленная гримасой маска.

Гейнц не выдерживает этого выражения. Чужда ему эта женщина, что так смеется.

– Почему я должна молчать? Мне что, уже и говорить запрещено, так, что ли? Ну, да, трудные дни, не так ли? Ты – старший, ты спаситель, ты единственный мудрец в этом доме!..

– Замолчи! Я тебя предупреждаю в последний раз: придержи язык!

Эдит смеется. В зеркалах отражается ее смеющийся симпатичный облик. Трудно поверить, что этот хриплый смех вырывается из горла Эдит. Иоанна смотри на нее, удивленная и напуганная. Гейнц подходит к Эдит и хватает ее за плечи.

– Замолчи, говорю тебе! Замолчи, в конце концов!

– Не буду молчать! Не ты – хозяин дома! Отстань от меня! Бить меня собираешься? Ну, да, ты старший! Старший! Жаждешь унаследовать место отца еще при его жизни! В этом секрет твоих трудных дней. Я пойду к отцу и все ему расскажу.

Гейнц трясет Эдит за плечи, стараясь не сделать ей больно, но его руки натыкаются на ее халат, и она чувствует на своем теле его пальцы.

– Ты замолчишь когда-нибудь! Ты будешь молчать!

Голос его угрожающ. Пальцы вцепились в нее. Он трясет сестру, и ее голова качается из стороны в сторону. Слова застряли у нее в горле. Никогда еще так не хватали, никогда еще на нее не смотрели такими глазами, никогда еще не склонялось к ней налитое такой враждой лицо Гейнца.

– Отстань от меня. Я прошу тебя, отстань!

Гейнц не отстает. Он тащит ее к дверям, они натыкаются на Эсперанто, на стулья. Эдит отступает под толчками брата. Враждебное лицо над нею, и жесткие его пальцы она ощущает на своих плечах. Только у дверей Гейнц отпускает ее.

– Катись отсюда! Катись отсюда! Я не отвечаю за себя.

Эдит останавливается в дверях и оборачивается к Гейнцу белым и страдающим, как у мадонны, лицом. Руки бессильно обвисли вдоль белого халата, как перебитые. Глаза расширены и полны боли. Гейнц силится вернуть свой жесткий взгляд, но опускает глаза. Эдит пытается идти и не может двинуться с места, и Гейнц замер на месте. Боль и стыд парализовали их надеждой, что кто-то из них первый попросит прощения. С первого этажа доносится голос деда:

Я – на груди ее обнаженной,

Для поцелуев рожденной.

Гейнц неожиданно берется за дверь и захлопывает перед носом Эдит.

– Гейнц, что ты делаешь? – кричит Иоанна из своего угла.

Гейнц не сдвигается с места. Смотрит на закрытую дверь и зажигает сигарету.

– Гейнц!

Он оборачивает голову к испуганной девочке и натыкается на выражение ее лица в зеркале. Вынимает изо рта сигарету и растирает ее об зеркало.

– Когда мы уже пойдем? – понижает Иоанна свой голос.

– Пошли, – голос его еще не успокоился, – пошли.

Коридор пуст. У двери комнаты Эдит лежит Эсперанто, уткнувшись носом в лапы.

Внизу, в салоне, большая суматоха. Дед одевает там свою шубу. Вся семья собралась проводить деда и кудрявых девиц – Фрида, старый садовник, Франц, Кетхэн. Кухарка Эмми и Бумба. Гейнц держится за поручни лестницы и смотрит в салон. Иоанна берет его руку, и он слабо пожимает ее пальцы.

– Идем уже, Гейнц. Они все ушли.

Сердце подсказывает Иоанне, что права в этой ссоре Эдит, но она всей душой на его стороне. Если бы Гейнц попросил ее остаться с ним и успокоить его, она бы отказалась и от Саула, и от Движения, и пошла с братом туда, куда бы он ни шел.

Они выходят в белый сад. Уже смеркается, и чем становится темнее, тем снег блестит сильнее. Гигантские сверкающие деревья осыпают их малыми снежными горстями.

– Холодно, – шепчет Иоанна, – сад такой холодный.

Гейнц притягивает ее к себе. Лицо ее прижато к его пальто. Рука его – на ее щеке. И так они доходят до автомобиля и трогаются в путь. Оставляют безмолвную площадь и выезжают в столицу, празднично сверкающий морем огней. Рождественские базары открылись.

– Не торопись так, – просит Иоанна, – я ничего не вижу.

Иоанна жаждет разглядывать улицы, полные народа, но Гейнц ускоряет движение автомобиля. «Я отказывал ей не из-за денег, любую вещь я готов ей купить, только не машину, которая еще больше удалит ее дома – шататься по улицам и гостиницам с этим субчиком, Эмилем Рифке».

– Ты скрежещешь зубами, как тигр в клетке, – смеется Иоанна.

«Я на груди ее обнаженной, для поцелуев рожденной», – вертится в ушах Гейнц веселый напев деда.

– Вот здесь, Гейнц, нас ждет Саул.

Доехали до скамьи, и Гейнц останавливает автомобиль у газетного киоска.

– Покупайте, люди! Покупайте «Красное знамя»! Забастовка продолжается! – покрикивает женщина.

– Открытки к рождественскому празднику! Открытки к рождественскому празднику! – проходит по тротуару бородатый горбун.

– Проигра-ал! Иисусе, проиграл! Огонь преисподней зажгли в моей душе! – то ли стонет, то ли рыдает пьяница.

Две проститутки указывают на него длинными своими пальцами и пошучивают. Мужчина в коричневой блестящей шапке останавливается у киоска и плюет в ноги женщине, закутанной в шаль. Люди массой идут из переулка.

– Какой здесь странный запах, – кривит носом Иоанна.

Саул уже приближается к ним. Он ждал ее на скамье, между липами.

– Почему ты так опоздала? Я уже снова собирался идти сам в Движение. Давай быстрей, пошли.

Гейнц крепко держит руку Иоанны.

– Вы тут сами пойдете? – спрашивает он, вовсе не намереваясь отпустить руку сестры.

– А что такое? – удивляется Саул.

– Надо вести себя осторожно, дети – говорит Гейнц и со страхом смотрит на тротуар.

– Кого здесь надо остерегаться? – Саул не понимает, почему брат Иоанны смотрит подозрительными глазами на веселую толпу, движущуюся по тротуару.

– Иоанна, – отпускает Гейнц руку сестры, – ночью не ходи здесь сама, Назови мне адрес твоего Движения, и я приеду забрать тебя домой.

«Вся эта семья – очень странная», – думает про себя Саул.

Дети исчезают в толпе, и Гейнц смотрит за ними, пока не исчезает из глаз шапка Иоанны.

– Забастовка продолжается! Забастовка продолжается! – кричит рядом с ним женщина.

Гейнц садится в автомобиль, и неожиданно решает ехать в сторону реки Шпрее. Он едет к своему другу Эрвину Копану, сыну одноглазого мастера.

* * *

– Твой брат очень странный человек, – говорит Саул Иоанне.

В первый раз Иоанна идет одна вечером по городу. Боже правый! Тысячи глаз нужны человеку, чтобы все здесь увидеть. Они идут по центральной улице. Небольшой базар открылся вдоль тротуаров.

Продавцы разбили шатры, на полотнах которых лежит снег. Горят в них газовые лампы, краснеют раскаленные железные печурки. Подобны волшебным пещерам эти шатры, полные разных чудес, разложенных там, на столах, подвешенных на стенах, освещены мерцающим огнем ламп и пламенем печурок. И запахи, разные и странные. Запах печеных яблок, оладий, жаренных на подсолнечном масле, свежих пирогов, каленых фисташек, запах свечей и запах патронов для фейерверка. Запах доброго рождественского праздника! Голоса продавцов, зазывающих в эти шатры, клянутся всяческими клятвами, приглашая покупателей, соблазняя их избытком товаров.

– Яблоки и орехи! Оладьи из теста!

– Шоколадные ангелы! Сахарные звезды! Шелковое белье!

– Ленты для елок, ленты для елок! Внезапно в доме вашем появится свет!

– Свечи для елок! Яблоки на десерт!

– Горячие оладьи, как невесты под венцом!

– Всего за одну марку – целый батальон оловянных прусских солдат и офицеров!

– Ленты для елок, ленты для елок! Внезапно в доме вашем появится свет!

– У тебя есть деньги? – спрашивает Саул Иоанну.

– Есть! – радуется Иоанна и извлекает кошелек из кармана своего пальто.

Они покупают две огромные оладьи из темного и твердого теста. На оладьи приклеены картинки. У Иоанны – Мария, Иосиф и Иисус в колыбели. Овцы окружают колыбель, и ангелы небесные простирают ладони над головой родившегося младенца. У Саула – большой ангел с раскрытым ртом – поет – «Радостного вам рождественского праздника!» Саул отдирает картинку насколько можно быстрей, но педантично, и только когда остается маленький огрызок ангела, начинает есть. Иоанна осторожно надкусывает вокруг картинки, и когда остается лишь картинка, заворачивает ее в платок и прячет в карман.

– Смотри туда, Саул, смотри туда!

В окне витрины большого магазина швейных машинок Зингер сидит восковая кукла величиной с настоящую женщину: это святая Мария, и у нее на коленях – святой ребенок с золотыми кудрями. И над ними – в пространстве окна – большая светящаяся звезда, собранная из маленьких электрических лампочек.

– Как это красиво, Саул, смотри, какой красивый Иисус.

– Еврейский мальчик не смотрит на Иисуса, – сердится Саул.

– Почему, Саул? Он же такой красивый.

– Ну и что? Он не из наших.

– Потому что мы его убили. Если бы мы не совершили этот грех, он был бы наш?

– Противно слышать! – кричит Саул. – Как ты говоришь? Еще раз такое скажешь, между нами все будет кончено.

– Почему? – Иоанна никак не может понять, почему ей нужно выбирать между Саулом и Иисусом. – Отец мой, говорит, что Иисус – великий освободитель, который внес в души человеческие высокие идеи.

– Мерзость! – дыхание Саула стало трудным. Он просто не знает, что подумать. Стоит рядом с ними глупая девчонка, скрещивает руки, как в молитве, и смотрит на Марию и Иисуса очарованными очами, как одна из христианок. – Ты что, не знаешь, сколько горя и бед принес нам этот Иисус?

– Да, он это сделал нам, потому что наказал нас за то, что мы его убили. И вообще это было один раз, в темные времена. Мой отец говорит, что наши дни не темные, а светлые, и разум человека может верить, что есть единый Бог – евреев и христиан.

– Твой отец… человек очень странный.

Саул сейчас жалеет, что вообще пригласил Иоанну идти с ним в Движение. От того, что говорит эта девочка, волосы встают дыбом! Она хуже всех этих христиан на улице. Что смогут сделать в Движении с девочкой, верующей в Иисуса? И кто знает, что она там скажет и какие задаст вопросы. Опозорит его…

– Ты можешь здесь остаться и смотреть на витрины, – предлагает ей Саул, – вовсе не обязательно, чтобы ты сегодня пошла в Движение.

– Верно, верно, – соглашается Иоанна, – действительно сегодня это не обязательно, здесь так красиво.

– Если так, пока, доброго вечера. – Саул облегченно вздыхает и уходит.

– Эй, Саул!

– Ну?

Иоанна снова около него.

– Саул, я должна пойти в Движение. Брат приедет за мной туда, чтобы взять домой.

– Значит, выхода нет, – печалится Саул, – идем быстрей. Но там… Там не говори то, что здесь мне говорила.

Иоанна хочет спросить – почему – но сдерживает язык. На лице Саула выражение гнева, какое было у него на усадьбе, когда она бежала за ним и спрашивала, почему он отворачивает лицо от свиней. Она бы с удовольствием отказалась от Движения и от Саула, сердце ее было взволновано окружающей праздничной атмосферой, а Саул ставит преграду между ней и уличным праздником. Иоанна извлекает из кармана остаток оладьи и смотрит на картинку. Почему она должна прятать от нее лицо, как Саул – потому, что Иисус не наш? А что у нас есть? Нет у нас ничего подобного по красоте! Хочет она задать Саулу еще несколько вопросов и не решается. Саул ускорил шаги, и она еле поспевает за ним. Сверкающая улица уже за их спинами, и перед ними – улица, где не видно ни одного светящегося окна! Темные фигуры стоят у домов.

– Это Еврейская улица, Иоанна, видишь, это наша улица.

– Что же здесь наше?

– Все, все здесь наше.

Иоанна не видит ничего, кроме тьмы и людей у входов в серые дома. Большой страх закрадывается к ней в душу перед этой улицей, которая «наша», по словам Саула, перед движением, перед всем новым, которое должно прийти. И защищаясь от этого мира, она говорит Саулу:

– Ты видишь, Саул, единый Бог у евреев и христиан: снег падает и на эту улицу.

– Пришли, – говорит Саул, отказываясь слышать сказанное ею.

Гейнц остановил автомобиль у дома, где живет Эрвин. Все окна этого многоэтажного дома были освещены. Он чувствовал, что нет у него сил, чтобы подняться к Эрвину и стоять, не открывая рта, перед Гердой. Он все еще не успокоился после ссоры с Эдит. Лучше он прогуляется по улице, дойдет до реки Шпрее, поднимется на мост, и там немного придет в себя. Тысячи огней бросают золотые пятна на темные воды. Корабли стоят на причалах вдоль берега, нагруженные яблоками и елками. На них открылся рождественский базар. На берегу расставлены столы, над которыми навешаны пологи шатров. С кораблей и шатров доносятся людские голоса и звуки губных гармошек.

«Ночь тиха, святая ночь», – играет гармошка, приправляя мелодией уличный шум и суматоху. Под огромным навесом – горы яблок, и молоденькая продавщица обдает всех чистым и звонким смехом направо и налево. Гейнц входит под навес, следит за молоденькой продавщицей, чья полная грудь движется в ритме ее быстрых движений и громкого смеха. Ее крепкие руки ловко перебирают яблоки. Кажется ему, что где-то он ее встречал. Где? Он пробивает себе дорогу между толпящимися людьми прямо к ней, стоит лицом к лицу девушки и втягивает в себя запах яблок, как запах ее тела.

– Яблоки, пожалуйста, – протягивает Гейнц руку.

Стыдливая улыбка появляется на ее губах и глаза опускаются долу. Гейнц берет яблоки, и рука его медленно опускается в ее руку, касается ее шероховатой кожи. Девушка поднимает ресницы, и смеющийся ее взгляд отвечает его взгляду. Взволнованно движется ее грудь, но тут усиливается давление в спину Гейнца, и вот уже головы людей отделяют его от нее, и он направляется к выходу из-под навеса. Останавливается, поворачивает лицо и улыбается ей. Громкий смех девушки служит ему ответом.

– Осел! Сейчас как врежу тебя по голове, растянешься у меня, как клоп, – шумит парень, продающий украшения на елку.

Гейнц сует в руки удивленного этого парня мешочек с яблоками и быстро идет к дому Эрвина.

Они сидят у стола. Пытаются наладить беседу, как связывают порвавшуюся нить, и не могут. Они видят морщины, которые образовались вокруг рта, залысины по обе стороны лба, и пытаются говорить, стараясь скрыть смущение.

– Как твои дела, Эрвин?

– Я? А-а-а… Политический деятель. Активист коммунистической партии.

– Так.

И снова молчат. Большая печь согревает комнату. Рядом с печью колыбель, и на веревке развешаны пеленки. И запахи – влажной стирки и ребенка.

– Иди сюда, Гейнц, посмотри на моего сына.

Стоят около дремлющего ребенка, кружатся по комнате, рассматривают книги, пейзаж на картине, возвращаются к столу. Когда Эрвин приносит бутылку коньяка и разливает в две небольшие рюмки, Гейнц видит слегка дрожащие руки Эрвина, и чувствует, что не простое гостеприимство заставило его предложить выпивку. Не все в порядке у друзей. Как у Гейнца, так и у Эрвина.

– Ну, а у тебя как дела, Гейнц? Продолжаешь дело отца? Фабрикант?

– Продолжаю угасающее дело, – смеется Гейнц. – Нет уже той фабрики, какой она была, когда мы с тобой играли между складами. Тогда она была одна из самых больших в государстве. Тем временем возникли гиганты и пожирают середняков. Положение наше нелегкое.

– Естественно, – говорит Эрвин с горечью, – судьба твоя как судьба многих в наши дни. Страна наша играет в строительство, как в биллиардную игру. Десять вниз, один – вверх. Опасная игра, выпьем немного, Гейнц.

– Выпьем, Эрвин, – они стукаются рюмками и выпивают.

– И что будет? – спрашивает Гейнц.

– Что будет? Не нужно быть мудрецом, чтобы видеть то, что нарождается. Диктатура капитала уже свершилась в экономической жизни. Германия выходит из себя в ожидании диктатора и спасителя. Гения, который сумеет примирить хозяйство, спланированное финансовым капиталом, с человеческой глупостью.

– Ты был прав, Эрвин, не нужно мудрости, чтобы видеть то, что нарождается.

– Нет, – усмехается Эрвин, – нет нужды в слишком большой мудрости.

Эрвин наливает вторую рюмку.

– А где Герда? – спрашивает Гейнц.

– Пошла по своим делам. Опаздывает с возвращением, а я должен вечером выйти по своим делам.

– И так вы живете, она приходит, а ты уходишь, она уходит, а ты приходишь?

– Многие ныне так живут, – говорит Эрвин и снова тянется к бутылке.

Но Гейнц отодвигает бутылку на краешек стола и протягивает Эрвину пачку сигарет. Эрвин в штанах для верховой езды, домашних туфлях и неряшливо напяленном ватном пальто. Они и молча курят. Шорох ребенка долетает из колыбели, огонь шелестит в печи. За стеклами окон снег обеляет ночь. Звенит будильник, и Эрвин пугается у окна. Плечи его опущены, Белая скука за окном. Молчание и дым в комнате.

– Вероятно, задержалась на улице, – прерывает молчание Гейнц, – открылись рождественские базары, теснота и толкотня всюду.

– Может быть, – говорит Эрвин и возвращается к столу.

– Говори – не говори, Эрвин, – пытается Гейнц повернуть беседу в иное русло, – Брюннинг – умеренный и разумный государственный деятель, и, может, ему удастся спасти страну от авантюрной политики.

– Нет, не думаю, чрезвычайные законы – это лишь начало конца.

– Конец чего?

– А-а… В конце концов, придет конец всему этому.

Гейнц удивлен и не понимает, что имеет в виду Эрвин под «всему этому» – тому, что должно нагрянуть будущим или к его ожиданию чего-то пугающего.

Часы стучат, Эрвин поворачивает голову к двери и затем вновь склоняется над столом.

«Господи, и это Эрвин?» – перед глазами Гейнц стоит юноша Эрвин во дворе университета, покоряющий сердца своим смехом и густой взлохмаченной шевелюрой. Юноша Эрвин на школьной скамье, полный радости и серьезности жизни, сын Эрвин, стоящий рядом со своим отцом, широкогрудым мастером, держащим в руке ногу лошади, пламя в кузнечных мехах, искры, рассыпающиеся в полете…

– Как здоровье отца, Эрвин? Как чувствует себя, мастер Копан?

– Ха, – грустно посмеивается Эрвин, – Мастер давно уже не мастер, а политический деятель, как я, суетится, одноглазый, и проповедует тезисы Гитлера. Поет аллилуйю новому порядку. Вышел на люди с обвинениями, которые предъявляет средний класс. Больше я не прихожу к отцу и матери.

И снова склоняется Эрвин над столом и тянет руку к бутылке. И снова Гейнц видит его дрожащую руку, и неожиданно разражается потоком слов, словно открылся источник, запертый до сих пор. Гейнц рассказывает о последних осенних месяцах, о фабрике, о ненависти к евреям в деловых кругах, о деде и господине Функе, об отце и о себе самом, о Эдит и Эмиле Рифке, о благодушной слепоте, объявшей всех, и том, что он единственный не может вскарабкаться в это благодушие.

– Что осталось человеку в эти дни, Эрвин, я тебя спрашиваю, если не его дом, его угол? Поэтому я в душе принял решение: всеми способами хранить мой дом, семью и имущество.

Эрвин вскочил с места и подбежал к окну, затем побежал к колыбели сына и поправил на нем одеяльце, кинул взгляд на часы и вернулся к Гейнцу.

– Храни свой дом, Гейнц, – сказал он со странной тяжестью в голосе и снова потянулся к бутылке. Гейнц схватил бутылку и притянул ее к себе.

– Хватит, Эрвин, хватит.

Эрвин сдался, положил голову на ладонь и начал говорить. О последних летних месяцах, о предвыборной борьбе, которая началась в последние месяцы беременности Герды, о городе, который шумел от одного до другого конца, и он, Эрвин, в самом апогее этого шума, выходил рано и не знал, когда вернется вечером. О нападках Герды, их скандалах по поводу того, что они не имеют права приводить детей на этот свет, о словах Герды, а, по сути, словах Гейнца: «Человек должен стоять на страже своего дома, свой дом он должен построить. Пока есть у тебя дом, ты силен и огражден от всяческих бед».

– Пока есть у тебя дом, – горько усмехается Эрвин. – Пришли выборы, победили нацисты. И родился сын. Вокруг сплошной страх. Политические убийства. Повседневные дела. Тайные агенты, и ты против них – день за днем, вечер за вечером. Демонстрируешь на улицах, топчешь сцены, и тысячи глаз уставлены на тебя, как тысячи дул пистолетов. Ужас шествует по улицам.

– Ужас, – говорит Гейнц, – и я в этом ужасе.

– Все мы в нем, – тянет Эрвин руку к отобранной у него бутылке.

– Оставь, Эрвин. Давай сейчас поговорим. Начали. Завершим.

– Главное мы сказали. Что еще можно добавить? В эти осенние месяцы Герда кормила грудью сына. Возвращался я домой, и все дневные страхи жили в моей душе, а Герда в комнате, глаза ее лучатся от счастья, и ребенок у нее на руках. Хотел бы и я быть стражем дому своему. Хватит тебе, сказал я Герде, хватит заниматься делами партии. Сиди дома. Во имя ребенка. Не захотела. Идея и борьба, сказала, позвали меня, и это главное. Когда сыну минуло три месяца, она вернулась к делам партии и кружилась по улицам, рискуя жизнью, а я сижу все время в страхе. Возвращается она, и я выхожу, она смотрит мне вслед, ребенок в колыбели. Мы уйдем в подполье, – говорит Эрвин, опрокидывает еще одну рюмку и смотрит на часы, – недалек тот день, когда придется уйти в подполье, я в этом уверен.

– Подполье? Сколько может длиться это подполье? Я уверен, что народ быстро разочаруется в новых вождях, Эрвин…

– Так все говорят. Ты и люди твоего круга, и моего, и Герды. Придут к власти и быстро уйдут. Так полагают все. Я же вовсе не уверен. Хорошо знаю душу моего народа. Если погрузятся в скверну, то по самую шею. И пока они вытащат сапоги из болота, мы все погибнем.

– Что ты говоришь, Эрвин? Что ты говоришь!

Ребенок проснулся, и Эрвин пошел к нему. Наклонился, пощелкал языком, покачал колыбель.

– Ребенок голоден, а матери нет, нагрею ему немного молока, – Эрвин уходит в кухню.

Ребенок плачет, часы стучат. Гейнц стряхивает пепел с сигареты.

Внезапно – стук в дверь, и смех Герды слышен в кухне. Перенимает у Эрвина роль хозяйки. Когда в ответ слышится смех Эрвина, Гейнц удивленно поднимает голову: точно как тогда, в те дни, громкий раскатистый смех Эрвина, который так привлекал к нему душу Гейнца.

– Гейнц! – смеется Герда, войдя в комнату вместе с Эрвином, лицо ее раскраснелось от холода. – Немного задержалась. Она кладет на стол мешочек с яблоками, и они раскатываются по столу.

– На улицах суматоха и теснота, и я шаталась с большим удовольствием пока хватило сил. Мне очень нравятся рождественские базары. – Герда снимает шаль и бежит к ребенку, берет его на руки. – Смотри, Гейнц, смотри, как он раскрывает ротик, – счастливо смеется она, – как птенец, что выпал из гнезда, – прижимает сына к груди и исчезает с ним в соседней спальне.

– Пойду, подготовлюсь к выходу, – говорит Эрвин, – мне пора идти, – и тоже уходит в спальню.

Сидя у стола, Гейнц прислушивается к смеху Герды, и неожиданно просыпается в нем желание – вгрызться в одно из яблок, ощутить эту сочную плоть. Эрвин возвращается из спальни в черных сапогах, в короткой кожаной куртке с портфелем подмышкой.

«Снова он тот же всадник на коне», – проносится в мыслях Гейнца.

– Пора идти, – говорит Эрвин.

Входит Герда с ребенком на руках. Поднимает его высоко, и он кричит от удовольствия и трепыхается в ее руках.

– Вот, лягушонок, – смеется Герда, – посмотри, насколько он похож на Эрвина.

– Пойду с Эрвином, – говорит Гейнц, – провожу его немного.

– Чего тебе уходить? Сиди, немного поговорим. Сиди, Гейнц, – приятны нотки ее голоса, – я долго буду здесь одна с ребенком.

– Ты меня не жди, – силится Эрвин улыбнуться ей, – ложись отдыхать. Сегодня я приду поздно.

– Да, конечно же, не буду ждать, – свет исчез из ее глаз.

«Итак, это их жизнь. Неужели идея может до такой степени испортить человеческую жизнь?..»

– Извини меня, Герда, я очень жалею, но мне надо уходить.

Она провожает их до дверей. Эрвин спускается по ступеням, за ним – Гейнц. У входа в дом стоит черный автомобиль, они проходят мимо.

– Провожу тебя немного, – говорит Гейнц.

Снег, не переставая, падает. Толкотня вокруг шатров еще более усилилась. Эрвин и Гейнц поднимаются на мост и смотрят на пятна света на воде, на лодки, светящиеся между волнами реки.

– Я иду на собрание комитетов забастовщиков. Сегодня вечером забастовка будет свернута.

– Так… В конце концов, завершилась. Неудачная забастовка. Какая польза от нее? Никакой. Ни вам, ни нам.

Впервые в этот вечер они чувствуют, что принадлежат к разным лагерям.

– Никакой, – повторяет Эрвин, и склоняет голову над перилами, – никакой для этого несчастного народа. Этот народ катится в бездну.

Шум праздничного города докатывается до них. Стоят они на темном мосту, глядят на освещенный город. «Этот город катится в бездну» – думает Гейнц.

– Не преувеличиваешь ли ты, Эрвин? Одна несчастная забастовка приводит тебя в полное отчаяние?

– Это же мне говорят товарищи. Называют меня «черным вороном».

«Точно как меня», – страх окатывает Гейнца.

– Черный ворон, – смеется он, – меня также зовут в моем доме.

– Да, дружище, оба мы одного возраста и одного поколения, оба стоим на развилке дорог в дни страха. Где-то посреди них, но еще не на пике. Еще нет. Ты погляди, Гейнц, мы в разных лагерях. Но об этой несчастной забастовке печалимся оба.

– Какое отношение имеют эти дни к этой несчастной забастовке?

– Не забастовка несчастна, конец ее печален, все то, что, благодаря ей, обнаружилось и всплыло на поверхность: рабочий класс разобщен, одни его тянут в одну сторону, другие – в другую. Эта забастовка могла вести к единству, превратится в общий протест всех тех, кого тревожит судьба, предстоящая нам. Но не был сил преодолеть мелкие разногласия, увидеть то, что всех объединяет, ощутить ожидающий нас великий ужас, – тебя, меня, всех нас, весь этот несчастный народ.

– Эрвин, не преувеличивай!

– Ни один не видит разверзающуюся бездну, – продолжает Эрвин, как бы вслушиваясь в собственную душу, – все мы, ты и все нам подобные находимся на одном корабле, который несется с невероятной быстротой в сторону ужасной скалы. Спасительный берег свободы человека – с одной стороны, и страшная скала варварства, и нет капитана, который бы повел нас к безопасному берегу. Это мы и доказали этой несчастной забастовкой.

– Эрвин, – Гейнц кладет руку на плечо Эрвина, – если ты так уверен в ожидающей нас бездне, чего бы тебе не скрыться? Я слаб характером…это не путь моей жизни. Меня ничто не колышет. Вокруг меня одна скверна, мой дом – хрустальный дворец. Я этакая легкая птичка, что съежится в любую бурю и уцелеет. Но ты и Герда… Вы нет. Вы будете идти с распахнутой грудью навстречу бездне. Бегите, Эрвин, бегите заграницу, пока пройдет этот гнев. Я помогу тебе.

– Бежать? – с горечью смеется Эрвин. – Бежать отсюда, Гейнц, в это время – позорная измена. Я не хочу, чтобы на моем могильном камне на чужбине было написано: здесь похоронен мужественный немец, бежавший от преследований фашизма. Нет у меня выхода, только и осталось держаться до конца.

– Эрвин, я вижу, что тебя ждет дорога, ведущая в никуда, скажи мне честно, ты беспрекословно веришь в свой путь?

Эрвин отмахивается.

– Сомнения тут неважны. И колебания сердца – тут не главное. Главное – борьба. Борьба до конца. И если хочешь… до полной гибели. Лучше заблуждаться с товарищами по борьбе, чем быть правым в одиночку, вне борьбы. Ну, будь здоров, Гейнц, мне надо идти.

– До свиданья, Эрвин.

В ночном пространстве горят золотом шатры и лодки. В небесах, полных густой белизны, бледнеют оттенки света. Вспоминает Гейнц, что обещал Иоанне забрать ее домой и бежит к автомобилю.

* * *

В клубе Движения Иоанна сидит среди остальных детей и смотрит генеральную репетицию пьесы, которая будет завтра показана в день празднования Хануки. На подмостках стоит Иегуда Маккавей и кричит: «В битву!» Взмахивает копьем, стучит им по щиту. Это ни кто иной, как тот убийца, который стоял около дуба вблизи школы! Даже представить нельзя глубину страданий и потрясений Иоанны, пока она, в конце концов, не попала на представление о войне Маккавеев с греками! Когда она с Саулом подошла к входу в клуб, то не могла подняться по ступенькам из-за запахов, которые ударили ей в нос. И только после того, как Саул начал над ней насмехаться и обвинять в трусости, что было болезненней, чем эти дурные запахи, она сдалась другу и была им просто втянута, при этом зажимала пальцами нос. Так они дошли до коридора, в котором происходили странные вещи. Солдаты в броне и касках, закутанные в простыни и какие-то тряпки, со щитами в руках, бородатые старики и седые растрепанные женщины, шатались из одного конца коридора в другой. Девушки в длинных ночных сорочках тренировались в умении носить кувшины на головах, и какие-то чудовища ржали, орали и хлопали в ладоши так, что стены просто сотрясались.

– Репетиция праздника Хануки, – объяснил ей Саул и исчез.

Иоанна решила спасаться, но не решалась пройти через толпу солдат, стариков и женщин. И вдруг – Господи, Боже! Убийца шел ей навстречу! Он, несомненно, он: долговязый, закутанный в простыню, размахивает копьем, стучит по щиту и гремит голосом. Иоанна почувствовала, что пришел ее последний час. Но убийца протягивает ей руку, и даже приятно улыбается, насколько это может делать убийца, лицо которого к тому же загримировано рукой мастера, который гримировал Ромео, избранника Джульетты.

– Ты чего торчишь здесь в углу? – Джульетта сразу узнал «двоюродную сестренку». – Пойдем, побеседуем.

Он взял девочку за руку и повел в тихую комнату. Посадил на стул, и довольно быстро выяснилась «попытка убийства», которая происходила в тот день на площади около школы доктора Хейзе. Иегуда Маккавей разразился громким хохотом. И несколько еврейских и греческих «солдат», привлеченные громким хохотом, прибежали в комнату, услышали рассказ Джульетты о его охоте в школе и деле «двоюродной сестры», и тоже покатились от хохота, и Иоанна хохотала вместе с ними. Джульетта сбросил пальто и шапку, и рассказал ей о Движении и празднике Хануки. И она не отрывала глаз от лица Джульетты, светящегося радостью от рассказа об Иегуде Маккавее. Никогда она не слышала о празднике огней, называемом Ханукой. И она уже собралась задать ему не дающие покоя вопросы, но тут в комнату ворвался какой-то очкарик по имени Нахман, автор и режиссер спектакля, и обрушил на Джульетту поток упреков и ругательств, потому что он задерживает репетицию, что все ждут Иегуду Маккавея, а его нет. И это просто скандал!

– После вечера Хануки, Иоанна, – обещал «убийца», – я приеду к тебе домой и все объясню. Сможешь спрашивать, сколько тебе заблагорассудится, – он взял ее за руку и завел в большой зал.

И вот она сидит в темноте и следит за чудесными событиями, происходящими на сцене. Округлый грек трясет головой с такой силой, что шлем его падает на пол, а кудри – на лоб. Со стоном грек подбирает свой шлем и начинает декламировать.

– Если ты, в конце концов, не удержишь шлем на голове, – врывается режиссер между солдатами в латах, – я тебя вообще выведу из спектакля, Боби!

Иоанна сердится на это вмешательство. Она хочет знать, что сделают с несчастной женщиной и семью ее сыновьями, которых греки посадили за решетку. Округлый грек со шлемом, который все время падает у него с головы, требует от них, чтобы они поклонились статуе человека. Тем временем Нахман проделал две дыры в шлеме, продел через них веревку и привязал шлем к голове грека, и тот снова начинает бесчинствовать на сцене. Злодей из злодеев этот грек, намеревается убить семерых сыновей несчастной женщин, если они не преклонят колен перед статуей.

– Не сдавайтесь, сыны мои! Будьте верны своей матери и нашему Богу! – протягивает несчастная женщина руку к сыновьям, и голос ее звучит страданием и мужеством.

На сцене грек убивает без всякой жалости одного человека за другим, и так погружен в эту работу, что из-под привязанного шлема выбиваются упрямо закручивающиеся кудри, и каждого падающего жертвой сына мать предупреждает:

– Не сдавайся, заклинаю тебе именем матери твоей и Бога твоего.

Сын не сдается, и грек его убивает. Рука матери с растопыренными пальцами простерта в воздухе, белоснежная нежная рука: «Милосердия! Слезы текут из глаз Иоанны. Была бы у нее мать именно, такая мать! Черные одежды на ней, как у «вороньей принцессы», и голос у нее подобен голосу, поющему из шарманки, которую мать подарила ей перед своей смертью.

Уже грек прикончил всех семерых сыновей Ханны, как вдруг на сцену врывается бурей Иегуда Маккавей со своей гвардией, закутанной в простыни.

– В бой! – кричит он, размахивая копьем.

Иоанна облегченно вздыхает. Теперь злодей из злодеев будет наказан. Ах, как он размахивает копьем, как он рвется вперед. Иегуда Маккавей. С какой радостью прыгнула бы Иоанна на сцену, чтобы участвовать в бою! Уже копье Иегуды Маккавея касается грека, как вдруг на сцену снова врывается Нахман и разводит Маккавея и грека, и тем самым спасает злодею жизнь.

– Что здесь происходит? – орет режиссер. – Битва или балет сумасшедших? Возвращаемся к началу! Еще раз!

Жаль, что этот Нахман все время мешает. По мнению Иоанны бой выглядит отлично, и нет другого такого, как Иегуда Маккавей.

– Сначала! – кричит Нахман.

Отступая, Иегуда Маккавей натыкается на статую и проделывает в картоне копьем большую дыру. Тут же на сцену вскакивает парень в сером запятнанном красками халате, какой носят художники, и угрожает кистью Иегуде Маккавею.

– Слушай-ка, – выходит он из себя, – кто исправит ущерб, нанесенный тобой? Я занят по горло, а этот является и уничтожает чужой труд!

– Пусть так, – старается Иегуда Маккавей переорать художника, – каждому видно, что статуя выглядит, как горький пьяница.

– Что ты понимаешь в искусстве? – оскорбился художник.

– Таких знатоков искусства, как ты, я кладу в свой кармашек.

Мгновенно вспыхивает дискуссия. Все евреи, включая Хану и ее семерых сыновей, участвуют в споре. Нахман объявляет короткий перерыв, чтобы выразить свое мнение.

– Эй, Иоанна, погляди, кто стоит в дверях. Твой старший брат.

Иоанна нагибает голову, пытаясь спрятаться. Она не может сейчас уйти: еврей еще не убил злодея грека. Но в этот момент в зале вспыхивает свет, и ее торчащая коса выделяет ее среди множества голов.

– Пошли домой, Иоанна, час поздний.

– Нет. Не сейчас.

– Почему?

– Он еще не убил того.

– Кто кого?

– Иегуда Маккавей – грека. Гейнц берет Иоанну за руку, она вырывается.

– Я не пойду! Я не уйду отсюда сейчас!

– Но, Иоанна!

– Не шуми, – шепчет Саул, – все смотрят на тебя.

– Я не… Иегуда Маккавей собственной персоной спускается со сцены – спасать «двоюродную сестренку».

– С кем имею честь? – спрашивает он Гейнца.

– С братом Иоанны.

– Очень приятно. Я Джульетта – инструктор вашей сестры.

– Очень приятно, – говорит Гейнц, оглядывая с ног до головы инструктора в простыне, – но…час поздний. Я пришел забрать ее домой.

– А-а? Только это? Но вы не возражаете, чтобы она сюда вернулась?

– Боже упаси, – улыбается Гейнц, оглядывая украшенные стены, – вижу, что здесь очень весело. – И добавляет с усмешкой при виде снимков и надписей на иврите. – Вижу я, что вы из сторонников Палестины…

– Большие сторонники, – говорит Иегуда Маккавей, – и если есть у вас время послушать, то…

– Теперь нет, в другой раз, сестра мне уже расскажет. Где она?

Иоанна тем временем сбежала, обнаружила ивритские буквы на стенах, идет вдоль стен и читает: алеф…бейт… гимел… далет… Теперь она всей душой привязана к Движению. Может, это не к чести Движению, что язык Бога развешан здесь по стенам?

– Тебе пора идти домой, – касается ее косичек Иегуда Маккавей. – Ты вернешься к нам, не так ли?

– Конечно же, вернусь! – с удивлением в голосе говорит Иоанна. – Разве кто-нибудь сомневается в том, что я вернусь?

– Не забудь, Иоанна, прийти завтра на празднование Хануки. Приводи и своих родителей.

Иегуда Маккавей провожает ее к Гейнцу, ждущему в коридоре.

– До свидания, Иоанна!

– До свидания.

И она уже сходит по ступеням, зажимая пальцами нос.

– Было красиво?

– Было прекрасно!

Черный автомобиль отъезжает. Внезапно возникший сильный ветер, закручивает воронкой снег, рвет навесы и шатры, продавцы сворачивают свои товары. Газовые фонари гаснут один за другим, голоса замолкают. Усталые люди тянут по снегу ручные тележки, загруженные украшениями и предметами к празднику. Маленькая телега, запряженная в худую лошадку, ползет по коричневой жиже шоссе. Возница, охрипший от беспрерывного восхваления своих товаров, закутанный, на облучке, слабо помахивает кнутом. Рождественские базары закрываются. Город вновь одевается в рабочие одежды.

– Уже девять часов, – говорит Гейнц.

Иоанна извлекает из кармана пирог в виде сердца с портретом Иисуса посредине, отковыривает картинку, и запихивает пирог себе в рот.

– Ты знаешь, Гейнц…

– Что, Иоанна? – рассеянно спрашивает Гейнц.

– В этом году я не смогу быть ангелом в рождественском спектакле.

– Почему не сможешь?

– Я – еврейка. А Иисус нам принес одни беды. Я должна быть верной моему Богу и моему народу.

– Что ты несешь? Какие беды? И кем ты должна быть?

– Рождественским ангелом я больше не смогу быть. Будет шум завтра в школе, Гейнц, потому что я уже выучила наизусть роль, и она ужасно длинная. Но я не буду.

– Будешь, Иоанна, будешь, – уговаривает ее Гейнц – не поднимай шума в школе.

– Ты-то знаешь что-то о Хануке? А о Иегуде Маккавее?

Иоанна начинает подробно рассказывать то, что слышала от Джульетты и видела на сцене.

– Немногие стоят против злодеев, закованных в латы… – рассказывает Иоанна. Гейнц слышит, но почти не слушает. Фраза Эрвина преследует его все время: «Не надо быть мудрецом, чтобы увидеть то, что нарождается…»

За стеклами автомобиля бушует ветер.

– Пожалуйста, – приглашает господин Леви сына, – зайди ненадолго ко мне. «Эдит была у него», – думает Гейнц.

– Сядь, Гейнц, – господин Леви придвигает кресло к трубам центрального отопления, – холодно снаружи.

– Холодно, – отвечает Гейнц и зажигает сигарету.

– Эдит была у меня, – говорит господин Леви.

– Я себе это представлял, – с усмешкой говорит Гейнц.

– Мы должны удовлетворить ее просьбу.

– Ни за что! – жестко отвечает Гейнц.

– Почему?

– Положение наше не позволяет такую роскошь и также…

– Она молодая женщина, Гейнц, не следует ее лишать роскоши и радостей.

– Автомобиль совершенно излишен.

– Я куплю ей автомобиль, – негромко говорит отец, – на деньги, положенные в банке на имя твоей матери.

Гейнц вскакивает с места.

– Отец, не делай этого! Дело не в деньгах.

– А в чем?

– В доме она нуждается, а не в автомобиле. Ее надо вернуть домой, отец.

– Как, Гейнц?

Оба замолкают. Гейнц встает и опирается о подоконник.

– Гейнц, мы должны ее вернуть домой, но не запирать в нем. И автомобиль мы ей купим.

– Твое право решать, отец.

Гейнц отвешивает легкий поклон и выходит.

Господин Леви кладет тигриную шкуру на колени, открывает книгу, но не читает. В салоне звучит кукушка. На втором этаже стоит Гейнц у окна, не отрывая глаз от снега, густо кружащегося в воздухе.

Глава восемнадцатая

Снег перестал падать. Над Берлином открылось голубое небо, и зимнее солнце скупо льет свое холодное сияние. Зима захватила город и развесила сосульки льда на крышах и у трактиров, стекла окон залепило месивом морозной массы, канализационные колодцы вдоль тротуаров замерзли, коричневая грязь на шоссе превратилась в тонкое мутное стекло.

Мелкие торговцы вдоль тротуаров постукивают ногой о ногу, и потирают руки. Вдоль стен выставлены елки на продажу.

– Елки! Елки к празднику Рождества! – и запах смолы разливается ароматом на морозе. На Александрплац стоит Отто и смотрит на святого Николая, висящего над огромным универмагом. Только вышел из тюрьмы и направляется домой. Две недели назад, когда его забрали в тюрьму, была еще приятная осень. Теперь обострился лик города. И только святой Николай улыбается народу, текущему по площади, и за спиной Отто провозглашают продавцы газет:

– «Мир в полдень!» «Мир в полдень!» Забастовка закончилась!

Отто поднимает руку и протирает глаза. Лицо его осунулось в тюрьме. Щетина покрывает его щеки. «Забастовка закончилась! Большая забастовка литейщиков!»

– «Мир в полдень!» – орут подростки.

Универмаг сверкает изобилием украшений в честь приближающегося праздника. Вертящиеся стеклянные двери без конца пропускают людей в обе стороны, и они выходят оттуда, нагруженные покупками. Смех, болтовня, предпраздничная суета овевают лицо Отто.

– «Мир в полдень!» «Мир в полдень!»

– Иисусе, – бормочет Отто, обращаясь к Николаю, – забастовка закончилась. Завершился бой, но что это был за бой, если город полон предпраздничного веселья? – он и сам вернулся, как раненый из боя: исхудавший и слабо стоящий на ногах.

Святой Николай в шапке, усыпанной звездами, отвечает бормотанью Отто отеческим смехом. Плюет Отто на тротуар, под ноги людей, торопящихся с грудами покупок в руках.

– Иисусе! Ничего не поняли! Ничего не поняли и никогда не поймут!

Он идет в сторону переулка. Мороз щиплет кожу. Он поднимает воротник пальто, натягивает шапку на лоб и тянет ноги по улицам, забитым народом.

* * *

Переулок, окутанный сумерками, пуст. Старики исчезли с завалинок у домов. Газовые фонари замерзли, стекла их заиндевели. Большинство безработных нашли работу по очистке улиц от снега и льда. Переулок отдан с потрохами морозу, ветру и разгуливающему Пауле. К празднику он купил роскошные коричневые кожаные перчатки и пальто с меховым воротником. Элегантный мужчина этот Пауле. Всегда у него есть деньги, и всегда хорошее настроение. Прогуливается он по переулку, как будто это его личное достояние. У входа в ресторан стоит горбун, у которого кончились открытки и теперь он продает елки.

– Елки к празднику Рождества! – сильно хлопает старик рукой о руку, пытаясь согреться.

В киоске стоит Мина и молчит. Сегодня она не рекламирует газету. Завершилась безрезультатно большая забастовка. Заработок остался уменьшенным, каким был раньше, налоги тоже не уменьшились, продолжается запрет на демонстрации, забастовки, собрания. Ничего не добились! Какими-то пустяками оделили, а, по сути, обделили забастовщиков, о которых трубят профсоюзы громкими голосами: годовой подарок к празднику Рождества получат, зарплату за две недели забастовки – получат. В общем, не проиграли! Кровь рабочих текла по улицам. Отто сидел две недели в тюрьме… И не проиграли! Тяжким взглядом смотрит Мина на особый выпуск газеты, провозглашающей большими черными буквами: «Большая забастовка литейщиков закончилась!»

Пауле проходит мимо киоска и, как обычно, плюет.

– Елки к празднику Рождества! – орет напротив них горбун.

– Мина, – раздается радостно удивленный голос, – ты продаешь газеты, а я об этом ничего не знал.

Перед окошком киоска стоит Отто. Маленький, худой, обросший щетиной, с кепкой на голове. Отто вернулся из тюрьмы, и вид у него действительно, как у пленного, вернувшегося с войны: дрожит от холода и непроходящей слабости.

– Почему бы мне не стоять? – лепечет Мина в изумлении и радости. – Почему бы нет?

Смотрит Отто на рослую свою жену, а она – на низкорослого своего мужа. «Иисусе, на эту женщину, – думает Отто, ссорящийся с ней из-за каждой оторвавшейся пуговицы, каждого пятна на одежде, – на эту женщину можно положиться. Он ушел в тюрьму, а она вышла продолжать его работу».

– Заходи в киоск, – говорит Мина, – ветер еще унесет тебя с места. Всю свою плоть оставил им там, а?

В киоске тесно двум, и они стоят прижатые друг к другу. Видит Отто, что руки жены пытаются прикрыть заголовок в газете, хотел бы их пожать, но не привычен к этому.

– Ты отлично поступила, Мина, отлично.

– Что отлично? – отвечает Мина. – Не терплю мерзости, вот и все.

Мина снимает широкий свитер с себя и подает Отто. Ныряет в него Отто по шею, засовывает рукава в пальто, и ему становится немного теплее.

– Ступай домой, Мина. Хватит стоять на ледяном ветру и морозе. Две недели…

– Ты ступай домой, Отто. Побрейся. Немного отдохни. Ступай, ступай.

– Женская логика, – сердится Отто, но гнев его мягок, – может ли быть такое, чтобы я сейчас оставил свой киоск? Ведь уже распространился слух по переулку, что я вернулся. Придут и не найдут меня здесь, и осквернятся их уста: сбежал Отто, сдался. А я им еще покажу, Мина, я устрою им здесь встречу…

Снимает Мина перчатки и подает их Отто, берет газету и подает ему:

– Оберни ноги, Отто. Сегодня собачий холод, – и не сдвигается с места, пока он не предстает перед ней в толстых вязаных рукавицах и раздутой обуви, в которой шелестит газетная бумага, – я сейчас запалю печь в доме и приготовлю еду, чтобы усладить душу.

– Ступай, приготовь еду, Мина, две недели меня кормили горохом.

– Зайду к евреям в мясную лавку, – бормочет Мина.

– Эта Мина! Ах, эта Мина! Абсолютно изменилась Мина моя…

– Добро пожаловать, Отто! Добро пожаловать! – перед окошком киоска стоит мать Хейни, и карие, умные и добрые ее глаза смотрят на него.

Отто с большим уважением относится к матери Хейни, несмотря на разногласия. Теперь он стоит перед ней пристыженный, как человек, потерпевший поражение.

– Скудость на уровне в тюрьме, – говорит старуха, – точно так выглядел мой муж, когда вернулся с фронта на короткую побывку: щетина и худоба…

– Доводят до изнеможения, – соглашается Отто, – но не это главное. Забастовка закончилась безрезультатно.

– Безрезультатно, – подтверждает старуха.

Снег лежит на крышах серых домов. Заблудившиеся солнечные лучи со слепой нежностью прилипают к замерзшим стеклам окон. Проститутка вышла из дома, оглядывается во все стороны, и возвращается внутрь.

– Елки! Елки! – орет горбун.

Между липами ветер пылит снегом. Скамья пуста, и без посверкивающих угольков глаз снеговик не притягивает взгляда.

– Ждали тебя здесь, Отто, все глаза выглядели, – шепчет старуха.

– Кто? – удивляется Отто.

– Сын мой, Хейни мой ждет тебя.

– Твой Хейни? Чего ему ждать меня? Мы же с ним расходимся во мнениях.

– Причем тут мнения? В эти дни слишком большая роскошь – разногласия. Единой силой надо выступать против них. Все рабочие – как одна рука, вот, что необходимо.

– Надо было! – говорит Отто.

– Сильно размножились всякие гады в переулке, и даже приличные люди попали в ловушку пьянств и скверны. Хейни мой придет к тебе и все расскажет. Пойду, позову его.

– Иди, иди. Обсудим немного наши дела…

Хейни сын Огня сидит в углу кухонного дивана. С момента, как он пришел в себя после пьянки, не выходил отсюда в переулок. В ту ночь он спал много часов. Во второй половине ночи мать зажгла свечу, чтобы экономить электричество и смотрела на нее, пока та не истаяла и не погасла. Тильда и дети спали давно. Раньше, в вечерние часы, приходили женщины из переулка, одна за другой входили в полумрак кухни, смотрели на Хейни, лежащего без сознания на диване. Вздыхали и рассказывали Тильде и старухе подробно все, что происходило в трактире. Весь переулок был полон слухов и былей об одноглазом мастере, и опившимся Хейни.

– Попался в сети этого ловкача.

– Видели Хейни стоящего на улице и выступающего с проповедью в пользу Гитлера.

– Проклятые! – потрясала кулаками жена Шенке.

За окнами шумел переулок. Глотая слезы, Тильда укладывала спать детей. На кухне, при слабом свете свечи, мать сидела у изголовья сына.

Когда Хейни проснулся, начало светать. Охватил руками гудящую голову, сдерживая хрипенье в горле и позывы к рвоте, увидел лицо матери и пытался припомнить, что было, но единственно, что всплывало в памяти – пустой угрожающий ему глаз.

– Пьянь? – спросил.

– Пьянь, – ответила мать. Встала и принесла черный кофе.

– Собрание! – вскочил Хейни с дивана. – Пропустил собрание.

– Да, сын. Сиди и пей кофе.

И она рассказала ему, не опуская ни малейшей подробности, обо всем, что произошло в трактире: Хейни, ее и отца сын, был обнаружен стоящим в переулке и проповедующим слова одноглазого мастера в пользу Гитлера! Мать закрыла руками лицо.

Хейни смотрел на седую голову матери, склоненную над свечой, и ударил кулаками по столу.

– Матушка, неужели ты думаешь, что твой сын оставит так это дело? Я обещаю тебе, что это дело…

– Что? – перепугалась мать. – Что ты собираешься сделать, Хейни?

– Сделаю то, что сделаю, – сказал Хейни и снова растянулся на диване. На следующее утро, когда Тильда вышла с улыбкой примирения, лицо Хейни оставалось недвижным. Хмуро и тяжело глядел он в глубь кухни. Из всех ощущений, которые он познал в дни забастовки – скуки, омерзения, гнева и опустошенности, труднее всего был стыд. На осмеяние и срам он был выставлен этими мерзавцами. Таким он не вернется на фабрику.

– Хейни, – начала мягко Тильда, – ничего страшного не произошло. Один раз напился, это случается с каждым мужчиной, – приложила свою голову к голове мужа, – перевари в себе всю эту беду. Я виновата.

– Каждый человек отвечает сам за свои действия, – сказал он и отодвинул ее от себя.

Тильда пошла на рынок. Вернулась в полдень и положила газету «Мир в полдень» перед мужем, все еще сидящим на диване.

– Эта газета просто хлам, – сказала мать из-за его спины. Пойду в киоск и куплю настоящую газету.

Вернулась с газетой «Красное знамя».

– Отто вернулся, – закричала она, – и кровь застыла в жилах Хейни. Отто вышел из тюрьмы, Отто, которого заключили туда из-за его, Хейни, забастовки. И что он сделал? Метался по улицам, торчал на этом кухонном диване, и в результате… Стыд сдавил ему горло. Забастовка завершилась безрезультатно. Вместо того, что выйти на сцену, он валялся пьяным на диване. Эту мерзость он себе не простит!

Вскочил Хейни с дивана, натянул свитер и шапку, надел пальто. Тильда увидела его перекошенное лицо и закричала в испуге:

– Хейни, куда? Что ты сбираешься сделать? – но уже сильно грохнула дверь, и нет Хейни.

– Мама, – плачет Тильда и бежит к двери.

– Оставь его, – мать преграждает ей путь. – Оставь, точно также поступал его отец.

Слезы текут из глаз матери, струясь по морщинам лица.

* * *

Отто вернулся из тюрьмы!

Саул смотрит влюбленными глазами в лицо друга, заросшее щетиной. Сначала испугался этого странного вида, но тут же нашел своего друга еще прекраснее.

– Ах, мальчик, мальчик! – ерошит Отто жесткие волосы Саула.

– Отто, очень многое случилось, пока ты был у них в тюрьме.

– Да, мальчик, случилось. Две недели…

– Отто, ты настоящий человек…

– Настоящий, – смеется Отто, – что это вдруг?

– Да, Отто, твоя Мина это сказала, и в газете было написано.

– В газете? – изумляется Отто, и в этом изумлении ощущается радость. – Обо мне было написано в газете? В какой газете, мальчик?

– В твоей газете, Отто. Писали обо всех настоящих людях. И даже если не упомянули твоего имени, ты был упомянут со всеми. Мина сказала, что нет порядочных людей, кроме тебя, Отто.

– А-а-а, – разочарованно говорит Отто, – так? Не обо мне было написано в газете? – Но тут же с улыбкой: так Мина сказала обо мне?

– Отто, – заикается Саул, – когда ты здесь не был, в эти две недели, я вступил в Движение.

– Что значит – «Движение»? Какое движение, малыш?

– Ну, такое Движение… Движение евреев, Отто.

– Зачем евреям нужно Движение, малыш?

– А что им делать? Куда они пойдут?

– Туда, куда идут все порядочные люди.

– В тюрьму, Отто?

– Малыш, ты все еще ничего не понимаешь. Что значит – «в тюрьму»? Ты иди в красные пионеры. Почему нет? Евреи и христиане – вместе. В мире есть только две категории людей, буржуи и пролетарии.

– Мелкие буржуа, Отто? Ты говорил мне, что все евреи – мелкие буржуа.

– Говорил, малыш, но ты ничего не понял. Ибо что сделает мелкий буржуа, если не пойдет к пролетариям, чтобы быть защищенным? Только к пролетариям, и все!

– Я не могу пойти в красные пионеры, Отто. Евреи это иное дело. Они… говорит моя мама…Всю жизнь живут в аду.

– Твоя мать принадлежит к мелкой буржуазии.

– Отто! Что ты говоришь, Отто!

– Ой, малыш, малыш, еврейские дела самые запутанные в мире.

Огромные руки упираются в прилавок киоска. Хейни большим своим телом оттесняет мальчика от окошка и предстает перед Отто. И оттесненный Саул возвращается домой, печальный и оскорбленный.

– А-а, – говорит Отто, – пришел обсудить дела.

– Нет, не расположен я к разговорам, – отвечает Хейни с тяжестью в голосе.

– Хм-м… Хейни, что случилось? Забастовка закончилась безрезультатно, и ты удивляешься тому, кто виноват?

– Кто? – кричит Хейни. – Если я виноват, я готов расплатиться за это сполна.

Хейни уверен, что история с одноглазым мастером и его, Хейни, выкриками в пользу Гитлера дошли до слуха Отто, и лицо Хейни искривлено. Отто смотрит на странное его лицо, явно не похожее на прежнее лицо Хейни сына Огня, и думает: «Что-то у него произошло».

– Твоя вина? – говорит Отто. – Разве рабочий может быть виновен в том, что так закончилась забастовка? Профсоюзы твои виноваты. Твоя партия, лидеры которой взяли на себя роль защитников власти Брюннинга, и своим меньшинством стали на стражу этого зла, – не призывают к всеобщей забастовке. Таковы дела, Хейни.

– Не болтай мне про политику, Отто. Я прошу настоящих действий!

Хейни всовывает голову через окошко внутрь киоска и начинает безжалостно исповедоваться перед Отто, и с каждым словом убийственный огонь разгорается в его глазах. Отто пытается его успокоить:

– Хейни, ты что, резиновый мяч? Получил один удар и уже прыгаешь вверх. Дружище, взвесь разумно и взвешенно свои дела. Мы еще поговорим, Хейни. Я пойду за советом в мою партию…

– Не приходи ко мне со своей партией, – кричит Хейни, – дай сейчас же совет, к чертям собачьим. Этому мерзавцу так это не пройдет, говорю я тебе! – Хейни сжимает кулаки.

– Не мешкай, Хейни, встань и раздави этого гада. Но чего ты этим добьешься, когда весь город полон такими гадами, как он.

– У каждого свой гад, раздавить, и не будет болота! Как подводят общий счет. Встану и подведу свой счет.

– Хейни, что ты задумал? Ты сошел с ума, Хейни? Хейни!

Но Хейни уже пошел дальше, и пар из его рта на холодном ветру, как пар из пасти коня во время ржания.

– Иисусе! – бормочет Отто вслед набычившемуся гневом и почти бегущему Хейни. – Что он еще наделает?

– Елки к Рождеству! Елки к Рождеству! – выкрикивает напротив горбун.

У скамьи собрались дети, возвращающиеся из школы. Сегодня начинаются рождественские каникулы. Накатали дети длинную ледяную дорожку вдоль тротуара и скользят по ней с радостными криками, и среди них маленькая Марихен, две косички которой торчат за спиной как светлые крылья.

– Добро пожаловать, Отто! – Филипп протягивает руку.

– А, доктор! Добро пожаловать, доктор. Вот, вернулся из тюрьмы. Да, да, доктор, две недели.

– Уже две недели?

Глаз у Отто наметанный – лицо доктора осунулось – и у него что-то случилось.

– Пили кровь у людей эти две недели, – говорит Отто.

– Да, Отто, это были безумные дни.

В последнее время Филипп рано возвращается домой. Нет завала работы, какой был прежде. Длинные коридоры здания еврейской общины опустели. За пишущей машинкой в его офисе сидит теперь курчавый парень по имени Боби, каждый раз энергично отбрасывающий со лба кудри. Однажды он появился в офисе с рекомендательным письмом от Беллы. И, конечно же, Филипп предпочел его всем остальным претендентам. Парень тут же сел за стол и начал стучать на машинке, как вышедший из себя пианист. Не менее сильно он стучал по нервам Филиппа. Хотя, в общем-то, у него не было претензий к Боби: парень прилежный, серьезный, готовый в любой момент прочитать Филиппу лекцию на любую тему, только не связанную с Беллой. Филипп задает ему много вопросов в отношении бывшей своей секретарши, но не может и слова из него вытянуть. Разъезжает Белла по городкам и маленьким общинам, разъясняя цели Движения. «Теперь дни поспокойнее, но в те ужасные дни оставила она меня».

Однажды Боби пришел, закинул со лба кудри и с большим волнением сообщил Филиппу:

– Весной мы выедем на усадьбу заняться подготовкой к скорому отъезду в Страну Израиля.

– Да, – ответил Филипп, – значит так?.. и Белла поедет на эти занятия?

– Нет, – ответил Боби, – Белла член руководства. Она еще надолго останется в Германии.

«Надолго… А от меня требовала немедленно собрать вещички…»

Филипп сидел за столом и сердито смотрел на Боби, пулеметными очередями машинки расстреливающего его нервы. Зазвонил телефон. Это опять Артур Леви. В последнее время он изводит Филиппа звонками, изо вех сил стараясь затянуть его в свой дом. Но до сих пор Филипп упорно отказывался. В тот день, когда он в их доме встретил офицера полиции, ноги его там не было. Сегодня он сдался просьбам. Легкий дальний смех, дошедший до слуха Филиппа, испугал его, и он обещал прийти.

– Я тороплюсь, я очень тороплюсь, Отто. Я пришел домой, чтобы переодеться.

– Да, да, доктор, срочные у вас дела, а? – вздыхает Отто, облизнув холодные губы и долго смотрит вслед Филиппу, ожидая появления Хейни, выпускающего изо рта клубы пара, как усталая лошадь, возвращающаяся к своей кормушке. Но никого нет на улице, в этот полдневный час оставленной на призрение негреющему солнцу. Только маленькая Марихен, все еще издает радостные возгласы, прокатываясь по ледяной дорожке.

Час этот пустой, тихий, полдневный, скучный. В этот час люди оставляют свои дела, обедают, дремлют, занимаются обычными делами в собственное удовольствие. Отто не возвращается домой, попробовать телятину, которую приготовила ему Мина. Отто с тревогой ожидает Хейни, который ушел, жаждая мести, и все еще не вернулся.

В доме Леви раздается звонок, – звонит, не переставая. Это Бумба. Он болен, и звонок провели к нему на случай надобности. Из всех комнат бегут к нему.

– Бумба, что такое?

– Что случилось, дорогой?

– Что у тебя болит?

– Ничего не болит, – отвечает больной Бумба, – я только хотел проверить, в порядке ли звонок.

– В порядке, в порядке, дорогой.

Но Бумба не отнимает палец от кнопки звонка.

– Ну, что такое. Дорогой? У тебя что-то болит?

– Звонок в порядке? Может, мне стоит его разобрать и исправить…

– Ни в коем случае, малыш. Все в порядке. Звонок прекрасно звонит. Лежи спокойно, отдыхай…

Все члены семьи уже посетили несколько раз Бумбу, чтобы доказать ему, что звонок в порядке.

Сегодня забрали его из школы. Голова у него пылает, горло красное. Фрида привычно встретила его всплеском рук. Ребенок ее семьи заболел, – Фрида не может этого выдержать. Да еще ее любимчик Бумба. Сразу же началась суматоха – все члены семьи в испуге бросились лечить Бумбу. С чердака принесли теплые перины бабушки, которыми давным-давно не пользовались и накрыли Бумбу. В то время как поили его отваром липовых листьев, Фрида обещала ему золотые горы, только чтобы он, не дай Бог, не высунул руку или ногу из-под этих гор подушек и перин. В противном случае, да хранит его Иисус милосердный, может подвергнуть опасности свою жизнь. Бумба слушался ее и терпеливо потел под этими перинами, пока не пришел старый садовник и не смонтировал рядом с Бумбой звонок. Больной тотчас же забыл об опасности, грозящей его жизни, вылез из-под груды перин, встал на колени, и вызвал всех членов семьи, пока не пришел дед.

– Дед! Дед, – прыгает Бумба в постели.

– Лежи, дорогой. Ложись скорей. Ты же болен.

– Где мне болит, дед?

– Горло, все тело, дорогой.

– Да, дед, очень болит.

Бумба накрывается перинами, и лицо его как лицо лежащего на смертном одре.

– Что с тобой, малыш? Что тебе хочется?

– Расскажи мне историю, дед.

– О чем, дорогой?

– О том… о том, как ты родился.

– Ах, – возражает дед, – эта история неинтересна. Я расскажу тебе о солдатах и войнах.

– Нет, дед, – Бумба изображает страдающее лицо. – Расскажи, как ты родился.

– Ладно, малыш, расскажу.

– Но только правду, дед. Точно, как это было. Ничего не сочиняй.

– Я, малыш? Я никогда ничего не сочиняю. Итак, было это в конце месяца…

– Начни, дед, с самого начала.

Дед погружается на несколько минут в размышления и Бумба ожидает в большом напряжении.

– Итак, это было в конце января, в морозную и ветреную ночь. Котка, старая няня, вышла в минуты моего рождения в ночь, поскользнулась и сломала ногу…

– Что ты ей сделал, дед?

– Я? Что я мог сделать доброй Котке, ведь я еще не родился. Котка поскользнулась на улице, ведь была послана привести… Аистиху.

– Зимой нет аистов.

– Одна только и осталась. Отец ее нанял для меня. Богатым человеком был мой отец, было у него много рабочих, и вообще люди подчинялись ему, и среди них также и аистиха, здоровая и гордая. Отец пошел к ней на луг, надул живот для большей степени важности, набил карманы монетами и банкнотами, и обещал ей, прекрасной аистихе, красивые одежды и золотые цепи, если она останется на лугу. Согласилась она и осталась – одна из всех своих сестер. Связали ей роскошные одежды на отцовской фабрике, и она гуляет по лугу, как царская дочь.

– А зачем нужна была эта дочь аиста твоему отцу?

– Ах, малыш, это не простое дело. Крыса укусила мою мать в ногу. А мать была женщиной нервной и нежной, не могла успокоиться: сильно ей болел укус. Отец мой пошел просить милосердия у дочери аиста и сказал ей: останься на осень и ты получишь сполна. И когда на озере, среди камышей, появится маленький Яков, быстро хватай его и неси в постель моей укушенной жены. Она очень-очень хочет, чтобы у нее был маленький Яков.

– Дед, ты рассказываешь мне сказки.

– Нет, малыш, это не сказки, это правда, так и было.

Бумба подмигивает деду левым глазом, и дед подмигивает в ответ.

– Дед, но что случилось с Коткой, которая из-за тебя сломала ногу?

– А-а, Котка… Ну, наша Котка выздоровела. И еще несколько лет нянчила маленького Якова, а потом умерла. Так, малыш, умерла добрая Котка. Чудной женщиной была наша Котка, умела красиво петь. Ах, какие песни она пела!

Бумба приближается к деду, сидящему на краешке кровати, и дед скрещивает руки, смотрит на волосы внука, такие же рыжие и взлохмаченные как у него, деда – маленького Якова – и начинает петь:

Алена – пелена,

Кто возьмет тебя в жены?

Только повар в обед

Дал тебе обет.

И первенец кричит

В кухне – на печи.

Прекрасная песня! Чудесная песня! Бумба веселится от души. Дед помнит няню, у которой росла борода по краям подбородка, и приятный запах пота шел от ее тела. Деда Якова малого она прижимала к большой своей груди, качала и пела. Дед сажает Бумбу к себе на колени, качает и поет:

Опа-оп, всадник!

Слушайте меня:

Очень испугается,

Коль падет с коня.

Рухнет в яму черную,

Удар получит в пах.

Рухнет он в уборную

И кричит: пиф-паф.

– Еще раз, дед, еще раз!

Из сада глядят на деда и внука вершины каштанов, на которые снег швырнул седину. Качает седой дед маленького внука и развлекает его песенками Котки.

– Еще раз, дед, еще раз!

Опа-оп, всадник!

Слушайте меня:

Очень испугается,

Коль падет с коня...

– Но, уважаемый господин, ребенок болен! – у входа в комнату стоит Фрида с устрашающе большой чашкой чая в руке, – сохрани нас, Иисусе милосердный, он простудится до смерти.

Фрида вперяет в деда сердитый взгляд, и он встает перед ней, как маленький дикий Яков вставал перед старой Коткой.

– Смех, Фрида, и сегодня лучшее лекарство.

– Глупости, уважаемый господин, глупости. Нет – более проверенного средства от простуды, чем липовый чай.

Ничего не поделаешь, и дед оставляет комнату и Бумбу, в глазах которого печаль. И руки Фриды возвращают его под гору бабушкиных перин.

В салоне первого этажа дед встречает Иоанну. Она только возвратилась из школы, косы ее торчат по сторонам, лицо раскраснелось от мороза и эмоций, чулки, которые по строгому предписанию семейного врача, должны быть натянуты выше колен в эти холода, опустились до обуви, словно они также взволнованы, как их хозяйка.

Что-то случилось с девочкой, и дед спрашивает ее, но она проносится мимо него, и не отвечает. В последнее время отношения между дедом и внучкой напряжены из-за того, что дед выращивает на своей усадьбе свиней.

– Ребецен, – качает головой дед ей вслед.

Иоанна бежит в кабинет отца, растрепанная и грязная. Сегодня ей все равно, даже если отец сделает ей внушение. У нее сегодня дело чрезвычайной важности. Господин Леви сидит в своем кресле, и тигриная шкура покоится на его коленях. Он погружен в чтение свежей газеты. Закончилась забастовка успешно и в добрый час. В дом также вернулся покой, исключая Эдит. И все же, забастовка закончилась успешно. Страшные пророчества Гейнца оказались надуманными. И он радовался радостью сына. В конце концов, Гейнц успокоился. Дед стоит за его спиной и преуспевает в делах. Теперь Гейнц перестал быть в доме черным вороном, подобным тем, которые летают за окнами кабинета.

Сильный стук в дверь.

– Пожалуйста.

Иоанна врывается в кабинет, школьный ранец летит в кресло.

– Отец, я…

– Иоанна, как ты выглядишь? Большая девочка и не стесняется ходить такой взлохмаченной Быстро ступай к Фриде и переоденься. Я не готов разговаривать с такой грязнулей.

– Сегодня это не важно, отец… я… я должна тебе что-то рассказать.

Господин Леви видит взволнованное лицо дочери, ее красные глаза и опавшие щеки, и говорит мягким голосом:

– Сядь, Иоанна, скажи, что лежит у тебя на душе?

– Отец, я не могу завтра быть ангелом.

– Кем ты не можешь быть?

– Ангелом на рождественском представлении. Было страшно неприятно сегодня в школе. Я должна быть завтра ангелом на празднике Рождества в школе, ангелом с очень длинной ролью. Но я не буду, несмотря на то, что мне угрожали тем, что ни одна другая девочка не успеет выучить наизусть эту роль до завтрашнего дня. Но я не буду. Тогда послали меня к доктору Гейзе, и он единственный в школе, который на меня не рассердился, даже погладил меня по волосам. Я ему все рассказала…

– Что ты ему рассказала, Иоанна? Что вдруг пришло тебе в голову?

– Сказала ему, что я еврейка, и не могу быть ангелом Иисуса.

– И что тебе сказал доктор Гейзе?

– Он сказал, что если бы сразу, с началом репетиций, я бы не согласилась быть ангелом, никто бы не мог меня заставить им быть. Наоборот, они уважают мое к этому отношение. Но сейчас слишком поздно, ибо, вероятно придется вообще отменить представление, а это невозможно. И только еще один раз мне придется быть ангелом, потому что выхода нет…

– Если так тебе сказал доктор Гейзе, девочка моя, вероятно, и вправду нет выхода, и ты должна его послушаться.

– Нет, отец, нет! – кричит Иоанна. – Иисус принес нам страшные беды, и я не могу быть его ангелом. И кроме всего сейчас Ханука. Целую неделю. А я этого не знала.

– Подойди ко мне, Иоанна.

Господин Леви притягивает к себе дочь, так, что ее коленки касаются тигриной шкуры:

– Кто тебе рассказал о Хануке, учитель иврита?

– Нет, отец, Джульетта Маккавей мне рассказал.

– Говорят – Иегуда Маккавей, Иоанна. Но мне кажется, что не он говорил с тобой.

– Он. Вправду он. Вчера я встретила его в Движении Саула. Он рассказал мне. И представление я видела. Отец! Женщина по имени Хана пожертвовала своими семью сыновьями, потому что не хотела разрешить им преклонить колени перед статуей греков. И сказала им: «Будьте верны матери своей и Богу вашему!» Какая чудная мать была, отец.

Глаза дочери обращены к портрету матери над письменным столом отца, и глаза отца тянутся за ее взглядом. Хочет господин Леви погладить Иоанне волосы и натыкается на шляпку, косо сидящую на ее волосах. Неумелыми руками стягивает он с ее головы шляпку и снимает с нее пальто.

– Да, детка, что же мы будем делать? Ты хочешь быть верной еврейкой, но закон есть закон, и обязательство есть обязательство, Образ Иисуса симпатичен, и вовсе не стыдно во имя его подняться на сцену.

– Нет! Даже если меня убьют, я не преклоню колени перед Иисусом, как мне надлежит сделать завтра на сцене.

– А-а, так все дело в том, что надо преклонить колени. Если так, то я позвоню доктору Гейзе, чтобы он отступил от правил, и отменил преклонение. Произнеси завтра свою роль, стоя, выпрямив спину, не так ли, дочка?

– Но завтра вечером большое представление Хануки в Движении. Как я приду туда в тот же день, когда была ангелом Иисуса?

– Но ты не можешь устроить бунт в школе. Это не честно, Иоанна. Я позвоню доктору Хейзе. Посоветуемся с ним, и увидим.

– Отец…

– Да, Иоанна. – Отец, Джульетта Маккавей, мой инструктор, сказал мне, чтобы я привела родителей на представление. Идем со мной. Все дети приходят с родителями.

– Я очень сожалею, Иоанна, но ты же знаешь, мне запрещено выходить в такие морозные вечера. Я попрошу Гейнца тебя сопровождать, хорошо?

– Гейнц – только брат.

– Тогда попрошу деда, ладно?

– Дед? – Нет, нет! Дед выращивает свиней на своей усадьбе и не может быть на представлении Хануки.

– Но, Иоанна, – взрывается смехом господин Леви и, видя ее ставшее печальным лицо, говорит, – если ты обещаешь завтра послушаться доктора Гейзе, я тоже отступлю от правил, и пойду с тобой на ханукальное представление. Сделаем такой договор между нами. Ты согласна?

Отец и дочь заключают соглашение, хлопнув друг друга в ладони.

– Но на колени я не встану, отец! Ни за что!

– Конечно же, нет.

– Уважаемый господин, обед в столовой готов, – то ли сообщает, то ли приказывает Фрида, и глаза ее со всей строгостью глядят на взлохмаченную девочку, которая в таком грязном виде осмелилась зайти к отцу.

– Меня ждут? – спрашивает Леви.

– Нет, уважаемый господин. Старый уважаемый господин обедает вне дома с бароном.

– А Эдит?

– Эдит ушла полчаса назад на прогулку с… чужаком… господин.

В столовой пусто и сумрачно. Большой стакан посверкивает на столе.

– Идем со мной, Иоанна, пообедаем вместе и продолжим разговор о Хануке.

– Что? – вспыхивает Фрида. – В таком диком виде она сядет за стол? Я не позволю этого, господин.

– Ничего, Фрида. Сегодня мы обойдем правило. Только сегодня.

Господин Леви берет маленькую дочку за руку, и ведет за собой.

* * *

Эдит ожидает своего друга в кафе примерно в получасе ходьбы от своего дома. Тут, около кафе с низкой крышей и красными кирпичными стенами, скрытого среди высоких сосен, проходит граница мегаполиса. Лес, луг, ручей и виллы для летнего отдыха раскинуты по ту сторону этой как бы невидимой границы. Небольшое это кафе, погруженное в снег и безмолвие – секретное место встреч Эдит и Эмиля. Редко можно увидеть здесь человека на лесной тропинке. Только огромная вывеска, висящая в саду, между двумя столбами, раскачивается на ветру и нарушает своим одиноким скрипом окружающее безмолвие. Большими буквами с рифмой начертано на ней:

«Здесь пустили традиции корни свои –

Истинный кофе для каждой семьи».

Только птицы наслаждаются этим приглашением. Радостно толкутся они вокруг большого ящика с едой, специально сколоченного для них между деревьями.

Старики – хозяева кафе греются жаром печи в их комнате. Непричесанная седая служанка, цепляется ногами о пороги комнат, Длинный нос делает ее похожей на злую ведьму, соблазняющую детей, заблудившихся в лесу. Жизнь здесь, главным образом, ощутима летом, с приходом массы туристов, желающих на время покинуть серый город и выйти на зелень природы. Семьи занимают круглый стол под сенью сосен в саду. Мать достает из сумки толстые ломти хлеба и мешочек кофе, а неряшливая служанка кипятит воду в больших пузатых чайниках. Сейчас зима царствует в лесу, и красный кирпичный домик тоже в ее владении, и нет лучшего тайного уголка для влюбленных. Комната, которую снял Эмиль, заброшена и полна пыли, большая деревянная кровать посредине, покрытая грубым полотном. На тумбочке – большая эмалированная миска для умывания и чайник, носик которого зазубрился. Ко всему здесь давно не прикасались, и все как бы состарилось. Стоит Эдит спиной к комнате, лицом к лесу. Еще час ей надо ждать Эмиля. Размышления и колебания гнали ее из отчего дома в эту комнату, раздражающую нервы своей запущенностью. Игра в прятки по желанию Эмиля превращает ее любовь в постоянный испуг, и, если можно так сказать, искривляет всю ее жизнь. Из-за того неудачного визита в дом Леви, Эмиль ни за что не хочет его посетить вторично.

– Не подхожу я к твоим, а ты – к моим, – чистосердечно признался ей Эмиль.

Не помогли упреки Эдит и частые приглашения отца. Эдит просила привести ее в его дом, к матери, перед которой он преклонялся и много о ней рассказывал. Но, увидев смятение в его глазах, больше об этом не просила. И чужие комнаты, скамейки и темные углы были местами их любви – с обидами, боязнью и страхом завтрашнего дня. Она видела страх в глазах отца, и при виде этого страдающего взгляда, чувствовала, что ее счастье и любовь не уравновешивают эти страдания отца. И ей следует заняться им. Но тут же снова ощущала, что любовь ее сильна, и нет ей жизни без Эмиля. Мир ее и сердце ее разделились, и она стоит на грани между ними, обращается то в одну, то в другую сторону, но не находится ни здесь, ни там. Надо покончить с этими приютами любви, надо построить свой дом, с Эмилем или без него, но – дом. Она поговорит с ним, она не может больше выдерживать эту игру в прятки. Утром и днем – их колебания, вечером и ночью – их любовь. И так это продолжается день за днем.

Эдит застегивает пальто и следит за игрой птиц в саду. На стекло слетают гладкие скользкие льдинки. В доме – звуки шагов служанки, тянущей ноги. Вдруг Эдит срывается с места, убегает из дома, из этого пристанища: в лес. Бежит по белым тропам, к деревьям, чей шорох напоминает ей песенку расставания, которую напевал при ней Гейнц:

Не смогу я, детка, вечно быть с тобой,

Лес манит меня мглою, лес густой.

Она дошла до замерзшего ручья. Луг покрыт снегом. Сосны склонили ветви под тяжестью снега. Еще в детстве они сбегали сюда, она и Гейнц, на короткое время, из рук Фриды, от педантичных правил их каждодневной жизни. Здесь, среди дикой природы, которую человеческие руки еще не приручили к порядку и правилам поведения, была – свобода. Тянули зубами былинки диких трав, вслушивались в кваканье лягушек, погружали руки и ноги в мутные воды ручья. Только еще один раз коснулось ее чудное чувство безудержной свободы природы и жизни: это было в базарный день, между крестьянских телег в городке, когда она вгрызлась зубами в сочное яблоко, и рядом с ней хохотал Эмиль вольным крестьянским смехом. Сейчас же выпал снег и выбелил дикий ручей и тихий дом за каштанами. На ветках сосен сидят вороны, раскачиваются, ворошат крыльями, взлетают и несутся на площадь – шлифовать свои стеклянные глаза, охлаждающиеся о стекла теплых домов. На фоне сумрачного леса снег сверкает во много раз сильнее. Душа человека мерзнет в этой морозной белизне и требует немного тепла.

«Что со мной будет? Вовсе не жизнь творит эти осложнения. Их создают люди. Жизнь сама по себе сочна, как яблоки на крестьянских телегах. Жизнь – это смех Эмиля и его сила. За душой Эмиля стоит его мать со своими правилами жизни. За моей спиной – отец и мой дом со своими правилами жизни, требующий моей души. Как могут ужиться под одной крышей неуправляемая природа и аристократический дух? Ничто мне не поможет. Быть может, лишь мороз, приближающий дерево к кусту, лес – к саду, мороз, превращающий разные миры в единый мир. Может, в смерзшемся, из всех миров, застойном, едином мире смогут встретиться его и мой мир, без игры в прятки, без страха».

Время от времени налетает ветер, и лес словно бы отряхивается и наполняется шумом. Снег опадает с деревьев, птицы вспархивают, чирикая от страха. Исчезает ветер и снова – безмолвие. Одинокий крик птицы пропадает между деревьями.

«Я не такая, как Гейнц. Душа моя не так сильна, как его. Придется мне сохранить свою любовь – ценой потери отчего дома. Если нет объединяющихся миров, его мир будет моим. Скажу ему это сегодня. Пойду к его матери без своего дома и семьи. Только бы это помогло. Ведь также моя мать пришла к отцу: без дома и без семьи. Но мать и отец не были в таком положении. Мать была из семьи недалеких людей, а отец – из высоких сфер жизни. Мать была еврейкой, и отец – евреем. Может, в этом все дело? Я – еврейка, и отсюда вся эта игра в прятки по чужим углам…»

Обиталище все еще пусто. Вывеска раскачивается на ветру и птицы носятся вокруг ящика с едой. Эмиль все еще не появился. Эдит вернулась к окну, на волосах ее тает снег.

Где Эмиль? Не в его правилах опаздывать. Что-то, несомненно, случилось. Уже прошел час после назначенного времени. Зимнее слабое солнце вспыхнуло последним сиянием над лесом, и на горизонте уже сливаются сумерки с белизной снега, как свет в эти часы между днем, ни ночью. Эдит не отходит от окна, пока не раздается скрип калитки в заборе сада. Широкоплечий, раскрасневшийся, в полицейской форме, затянутой поясом, Эмиль приближается к дому. Безмолвие вздрагивает под его тяжелыми шагами.

– Эмиль, – Эдит бежит ему навстречу.

Они встречаются в саду. Эмиль протягивает руки к Эдит, притягивает ее к себе, склоняется к ней, и лицо его мягче и добрее, чем обычно.

– Извини меня, Эдит, извини за опоздание.

– Что случилось?

– Ничего… Столкновение на рождественском базаре около Шпрее. Забастовщики и всяческий брод затеяли эти беспорядки. Есть раненые, один убит.

– Пойдем отсюда, – просит Эдит.

– Пошли в лес. Лес чуден в зимнюю ночь.

Они стоят в саду. Тем временем спустилась ночь, и болезненно бледный месяц обозначился в небе. Эдит в смятении. Никогда еще лицо Эмиля не было таким приятным и мягким в ее присутствии. Это смягчение, как ни странно, скребет ее душу. Эмиль нашептывает ей что-то смешное, но сердце ее не открывается этому. Лицо его в своей мягкости чуждо ей. Эмиль крепко прижимает ее к себе, и она чувствует сквозь его шинель кобуру.

– О-о!

– А-а, пистолет, – смеется Эмиль и передвигает кобуру за спину, и мягко опускает руки ей на бедра, – ты очень красива, Эдит.

– Пошли отсюда.

Они идут по лесу. Ночные птицы испуганно вспархивают крыльями, и голоса их исчезают в глубинах леса. Темные деревья протягивают длинные тени по белизне. Идут они молча, время от времени останавливаясь и обнимаясь.

– Красиво здесь, – говорит Эмиль, – и ты красива.

– Действительно здесь очень красиво.

Вышли на лесную поляну. Единственная звезда мерцает в высоте и свет ее достаточно ярок.

– Останемся здесь немного, – просит Эдит.

Эмиль сбрасывает снег со ствола дерева, лежащего на земле. Сидят рядом, и Эдит снимает свою шапку.

«Поговорю с Эмилем. Это мой час. Светит моя звезда».

С золотой копной тяжелых волос на голове, с прозрачным лицом, сидя в сумерках ночи в лесу, пробуждает Эдит в его сердце память дальних дней, дней юности в «Вандерфогеле», когда он ходил по темным лесам и чувствовал душу в каждом дереве. В каждом кусте, в каждом камне и каждой скале в свете горящего костра – тайную душу во тьме и в огне, в мире растений и в живом мире. Прошли годы, но тяга к тайне жизни продолжает питать его душу. Пришла Эдит в его жизнь и пробудила в нем воспоминанья прежних дней, Эдит, которая не похожа ни на одну из женщин, она наполняет душу страстью, как таинственность, наполнявшая живые души и его нелегкую жизнь. Не может он жить без нее, как не может выстоять в этой жестокой без той тяги к тайнам жизни и сердца, без звуков наслаждения и печали.

– Эмиль, что будет?

– Что означает это – «что будет»? Случилось что-то, Эдит?

– Нет, Эмиль, не это. Я имею в виду нашу жизнь. Что будет с нашей жизнью?

– Наша жизнь прекрасна, Эдит. У тебя есть какие-то желания? Какие-то просьбы?

– Желание мое в том, чтобы мы закончили эти игры в прятки. Не могу я выдержать эту тайную жизнь.

Руки ее в кармане нащупывают монету, сжимают, связывая с «талисманом» везения и счастья.

Эмиль не в силах в этот час размышлять над столь сложной проблемой, приносящей головную боль. Эхо выстрела и мягкость промывают его душу и заключают в себя его мысли. Услышал, что Эдит хочет его оставить, и мужское его начало было ущемлено. Не тот он человек, который откажется от намеченной им цели. Толкают ее на это, заставляют отец ее, высоко летающий и хитроумный дед. Но он им докажет, возьмет ее у них. Эдит будет его даже ценой… женитьбы. Почему нет? Она красива, светловолоса и бела, легко скрыть ее происхождение. С определенными ограничениями в отношении женитьбы в церкви, по законам веры, он убедит свою мать, приучит ее медленно-медленно к мысли, что сын женится на еврейке. Взбунтуется старуха? Успокою ее красотой и аристократизмом Эдит.

– Ты хочешь выйти за меня замуж?

– Эмиль!

– Ты действительно хочешь, Эдит?

– Эмиль! Эмиль!

– Поженимся, Эдит, и довольно скоро. Но по законам церкви. Для моей матери и моей семьи.

– По желанию твоей матери и твоей семьи.

– А твоего отца?

– Мой отец… Не будет возражать. Если я захочу, он выполнит мое желание.

– А если нет?

– Приду к тебе без семьи и без отца.

– Ах, – обрадовался Эмиль, – без твоей семьи жизнь наша будет еще лучше.

Эдит непроизвольно положила руку в карман, ощутила твердую монету и сжала ее в момент колебания души. Балуясь, она вытаскивает монету и швыряет ее в снег.

– Что ты бросила? – спрашивает Эмиль.

– Деньги, – смеется Эдит, – маленькую монету.

– Просто так швыряешь деньги в снег? – упрекает ее Эмиль и начинает усиленно искать монету, расчищает ногами снег, рыщет, копается. Эдит смеется.

– Эмиль, что с тобой? Монетка в десять пфеннигов, а ты роешься в снегу, будто я потеряла клад.

– Потеряешь грош – богатства не наберешь.

Эдит не может прекратить смех: смешно звучит сентенция Агаты с усадьбы в устах Эмиля. Его злость и лихорадочные поиски еще сильнее распаляют ее смех, звучащий как насмешка над его гневом.

«Цыганка, – злится Эмиль про себя, – все же, цыганка. Все эти евреи – цыгане». И перед его глазами – простое лицо матери, руки ее, после каждого воскресного посещения церкви, опускающие в копилку маленького своего сына десять пфеннигов, который пересчитывает все дни детства и юности свой капитал в копилке. Десять пфеннигов в каждое воскресенье, с момента его рождения до зрелости.

– Чего ты так смеялась?

– Но, Эмиль, как можно? Из-за десяти пфеннигов! Ты был очень смешон.

«Цыганка», – думает про себя Эмиль и говорит:

– Пошли, я устал. Было тяжелое столкновение. Пошли домой, – он возвращает кобуру пистолета на место.

– Когда ты придешь к моему отцу?

– Пока будем хранить наше обручение в секрете. Пока не придет нужный час.

– Час? Какого часа ты ждешь?

– Час, подходящий для меня, – отрезает Эмиль, и снег скрипит под его тяжелыми шагами.

– Эмиль, погоди, Эмиль, я хотела спросить тебя…

– Оставь, Эдит, я устал.

Эдит прижимается к нему, идет за ним в эту заброшенную комнату.

* * *

Когда она вернулась домой, был поздний час. Даже отец пошел спать. Поднявшись на второй этажа, Эдит увидела свет через щель замка в комнате Гейнца. «Зайду к нему, расскажу, что Эмиль обещал на мне жениться. Не сбылись его подозрения».

– Заходите, – слышен хриплый голос Гейнца после стука в дверь.

Гейнц сидит на кровати, перед ним бутылка коньяка, опорожненная наполовину. Глаза его блестят, лицо искривлено, и непонятно, улыбается ли он или плачет.

– Что тебе надо?

Эдит хочет уйти и не может сдвинуться с места.

– Что тебе надо? Как здоровье моего друга Эмиля?

– Я хотела рассказать тебе, что сегодня мы обручились… Что мы поженимся.

– А-а, поздравляю! Поздравляю! Что ты стоишь в дверях, сестренка? Поднимем тост за здоровье шурина, Эмиля Рифке! – он наливает немного коньяка в стакан и поднимает его – давай выпьем, Эдит.

– Гейнц!

– Выпьем, выпьем, красавица сестренка.

На ночном столике, рядом с бутылкой, лежит вечерняя газета. Большими буквами написано: «Столкновение между коммунистами и нацистами! Приказ полиции – стрелять по нарушителям порядка. Раненые и один убитый». И более мелкими буквами – под заголовком: «Имя убитого – Генрих Пифке, литейщик».

– А-а, – говорит Эдит, чтобы что-то сказать и не стоять испуганной перед братом со скошенным лицом, – столкновение? Эмиль тоже был там.

Гейнц вскакивает с кровати, встает перед Эдит и швыряет стакан, в который налил ей коньяк.

– Убийца! – бросает он сестре в лицо. – Убийца!

– Пьяница! – отвечает она ему тоже криком. – Пьяница! – и удирает в испуге. Смех и крик Гейнца преследует ее.

Глава девятнадцатая

В большом здании полиции на Александрплац полицейский врач подписал удостоверение о смерти литейщика Генриха Пифке и передал ее дежурному офицеру.

– Шальная пуля, – намекнул офицер, кивнув в сторону убитого.

– Да, шальная пуля и прямое попадание в грудь, – усмехнулся врач слабой горькой усмешкой. Парень крепкий и молодой, моего возраста».

– Есть у нас еще один ночью, – когда они вошли в смежное помещение. На скамье лежал одноглазый стонущий старик. Врач склонился над ним.

– Нет нужды везти его в больницу, он быстро придет в себя, и его можно будет допросить.

– Их вместе привезли сюда – мертвого и одноглазого, – рассказывает офицер.

День склонялся к вечеру, когда врач вернулся в свой кабинет. Под окнами шумела площадь Александра в канун праздника. Под сильными порывами ветра все торопились. Напротив полиции, на стенах универмага святой Николай улыбался всем отеческой улыбкой.

Ночь была морозной. Ветер свистел у реки Шпрее, на рождественском базаре, ворота которого были закрыты. Базар лежал пустым и одиноким во тьме, между освещенными улицами и другими базарами. На том базаре, окруженном полицейскими, несколько часов назад шел настоящий бой.

Хейни сын Огня оставил Отто в полдень. Кружил по переулкам, выслеживал каждый трактир, вынюхивал каждую забегаловку – в поисках одноглазого мастера. Все были знакомы с ним, месяцами он болтался по этим переулкам со своими проповедями, но в этот день его словно поглотила земля. В конце концов, Хейни достал его адрес: дом того находился около реки Шпрее, и Хейни побежал туда.

– «Мир в полдень»! Забастовка закончилась! – преследовали Хейни голоса подростков до самого дома одноглазого. Поднялся Хейни на мост, и стал, как на посту, не отрывая глаз от входа в дом. Так и стоял – в красном свитере и коричневых перчатках – лицом к рождественскому базару на берегу Шпрее. Мастер не чувствовал преследующей его тени и расхаживал между павильонами как хозяин базара, здоровался с друзьями и знакомыми. Зашел в одну из забегаловок. Стеклянные шары посверкивали под потолком, оладьи и картофель жарились, и запах алкоголя витал в воздухе, шутки и смех. Около прилавка течет в бокалы пиво, в рюмки льется спиртное, и дирижирует всем этим одноглазый своими ядовитыми речами. Забастовка, – провозглашает он, – потерпела поражение, потому что евреи и их подручные купили взятками лидеров профсоюзов: нет у рабочего иного выхода, как положиться на сильного человека.

– Стакан водки мастеру за мой счет, – подскочил Хейни и толкнул стакан в сторону мастера, оттеснив его, – прошу, господин, выпить! Крот, слепая крыса, пей, чтобы силы прибавилось грызть корень человеческих душ, пей во имя сильного человека! Пей, сволочь! – кулак Хейни плясал перед носом мастера.

Тот оттолкнул стакан так, что спиртное выплеснулось на прилавок – это был знак к драке. Верные друзья у него были и здесь, но и у Хейни оказались защитники.

– Агент Гитлера! – кричал Хейни.

Разделились на два лагеря, и в разгар драки, Хейни выволок мастера из забегаловки.

– Я научу тебя честности, коричневая крыса. Череп твой и твоих дружков размозжу, – орал Хейни, и побелевший мастер трепыхался в его пальцах. В центре базара началось настоящее сражение.

Малоразговорчивый Хейни бил направо и налево, и кричал:

– Вырвем скверну из нашего нутра! Уничтожим этих коричневых гадов, размножающихся во всех щелях!

Весь базар внезапно возбудился. Драка ширилась и разгоралась. Женщины бежали с воплями, дети кричали, продавцы свертывали товары, лошади ржали, а Хейни вдыхал огонь в сердца людей, стоя в самом центре боя. Появилась полиция.

–Разойтись!

Никто не слушался. Начали стрелять поверх голов, били резиновыми дубинками. Не помогало. Огонь столкновения не угасал, и литейщик Хейни лишь добавлял пламя.

– Не кончится эта забастовка без…

Но слова его были прерваны. Вдруг он упал. Шальная пуля пробила ему грудь. Бой прекратился. Дравшиеся разбежались, спасаясь, базар мгновенно опустел. Только одноглазый мастер, избитый, в обмороке, и Хейни, убитый наповал, остались на асфальте, подобрали их полицейские и увезли.

Только ветер свистел между павильонами.

* * *

Герда встала с кресла и закатала жалюзи на окнах, стекла которых сотрясал ветер. У стола сидел Эрвин с перевязанной бинтом рукой. У печи дремал ребенок. Герда накрыла лампу, и в комнате царил полумрак.

– Болит?

Эрвин отрицательно покачал головой.

– Ты горишь, – сказала Герда, положив ладонь на его лоб.

– Все в порядке. Не беспокойся.

– Как тебе пришло в голову вмешаться в эту драку, – начала она его упрекать, – у тебя слишком важные обязанности, чтобы так вот, влезать в уличную потасовку.

– Налей мне рюмку.

– Именно в это время ты ищешь возможность попасть под арест?

Встала и принесла ему бутылку и рюмку. Губы его припали к рюмке, рука дрожит.

– Эрвин, что случилось? Что с тобой, Эрвин?

– Мой отец, мастер Копен, был среди дерущихся.

– Твой отец?

– Я и вмешался в заваруху, чтобы спасти ему жизнь, но не смог до него добраться, и, кроме того…

– Что – кроме того?

– Кроме того… два лагеря. Один против другого, и такая сильная вражда.

– Что случилось с твоим отцом?

– Не знаю.

Герда встала.

– Ты куда?

– К твоей матери.

Эрвин остался на месте и здоровой рукой крепко ухватил ее.

– Не даешь мне идти туда, но ты не уснешь всю ночь, тревожась за отца.

– Я не беспокоюсь за отца, я вовсе за него не тревожусь.

– Эрвин, это твой отец!

– Он палач, один из тех, кто готовит мне виселицу. Он – по мою душу.

Сидели и молчали. Голова его покоилась на здоровой руке, а больная, в толстой перевязке, покоилась на столе между ними. На перевязке – пятна крови. В колыбели, у печи, спокойно дышит во сне ребенок. В изводящем душу безмолвии сумрачной комнаты скрежещет ветер, колеблет стекла и жалюзи, и издалека доносится смутный гул праздничного города.

– Кто начал драку?

– Не знаю. Я пришел, когда драка была в самом разгаре. Рабочий стоял во главе ее, как командующий всей заварухой. Он кричал – «Во имя проигранной забастовки», и еще – «Забастовка эта не закончится безрезультатно». Так вот, в уличных бесцельных потасовках растрачивается сила, необходимая для борьбы.

– А потом что, Эрвин?

– Пуля сразила этого рабочего. Видел, как он падал. Молодой человек. Примерно, моего возраста.

Герда неожиданно подбежала к колыбели.

– Ужасно шумит этот ночной ветер… Тебе больно за твоего отца, Эрвин?

– Мне больно за сыновей, у которых нет отцов.

Эрвин опускает голову и целует Герду.

* * *

Гейнц стоит спиной к окну. Стекла позванивают, жалюзи постукивают. Смотрит на осколки разбившегося стакана. Эдит оставила за собой дверь открытой. Он закрывает дверь на ключ, словно боится, что она вернется, и снова падает на кровать. «Собирался хранить чистоту и честь моего дома, и позвал в него убийцу. Своими руками. Будущего шурина Эмиля Рафке…»

– «Столкновение коммунистов и нацистов!» – провозглашает газета в его руках. Глупости. Хейни сын Огня не имел никакого отношения к политике. Хейни был ничем, и они убили его, человека простого и порядочного. Генрих Пифке, и Генрих Леви, и также… Эмиль Рифке. Все одного возраста. Люди одного поколения, и ужас породил ненависть между ними, между тремя и между одним, и он сильнее всех, жених моей сестры – убийца – лицо его – выражение убийцы, как выражение всего моего поколения.

Гейнц затыкает уши, чтобы не слышать ветра, завывающего между деревьями сада.

* * *

Снова задымились трубы фабричной зоны, зачерняя синеву зимнего неба. Фабрики вернулись к жизни, и начали ритмично и громко дышать. Завершилась забастовка, и вернулись дни труда, тяжелого до тошноты. Сталь требует заделать ту брешь, которая образовалась в долгие дни забастовки. Молоты стучат, скрежещут подъемные краны, носятся машины, гудит поезд, – каждый миг дорог, дед стоит в литейном цеху, как стоят на страже.

Со злыми лицами и душами, полными горечи, вернулись сталевары на фабрику. Смерть «литейщика-террориста» угрожающе висит в воздухе, напрягая его товарищей. Но дед не позволяет расслабленности и черной меланхолии овладеть ими. Он появляется на фабрике с первыми рабочими, стоит в конторе у открытого окна, наблюдая за двором. И каждый сталевар, и служащий чувствует спиной пристальный взгляд хозяина. В литейном цеху он стоит с закатанными рукавами, и сажа ложится на его седину. Кран проносится перед лицом деда, и раскаленный ковш с цепями, подобными ногтям, – а дед постукивает тростью по земле: нет времени, нет времени! Около печей литейщики открывают заслонку одной из них, шипит пламя, и железо бурлит, и течет по бетонным желобам. Лужа застывшего железа, вылитого в день начала забастовки, убрана. Порядок вернулся в литейный цех. Рабочий проходит мимо деда, в руках его кожаный фартук, кожаные перчатки и красного цвета ведро.

– Что это за вещи? – останавливает его дед.

– Вещи Хейни сына Огня, убитого литейщика, – вперяются в лицо деда глаза рабочего, полные гнева.

На миг ослабевает рабочая суета. Сталевары провожают взглядами товарища, выносящего вещи Хейни, и руки их бессильно опущены. Но дед не дает этой мгновенной расслабленности долго продолжаться. Рабочие часы это рабочие часы, а не часы траура, и он выпрямляет спину, постукивает палкой, покручивает задымленные усы, и дает указания – и от подмастерьев до старых ветеранов все знают: здесь не до игры, нельзя опускать руки, глаз хозяина – на всем! – и все возвращаются к работе с удвоенной силой. Сбоку от печей лежит металлическая болванка Хейни, к которой никто не хочет прикоснуться. Старик-рабочий, распределяющий питье между литейщиками, останавливается около болванки, крестится и совершает поклон.

– Давай кофе, – кричат ему литейщики.

И снова стук молотов, и суета рабочих, и биение здорового пульса фабрики – живого и дышащего гигантского тела стального предприятия. И довольный дед возвращается в офис.

В конторе сидит Гейнц. Вид у него болезненный, покрасневшие белки глаз, а под ними тяжелые мешки. Слабость ощущает Гейнц во всех членах. У деда нет времени размышлять над слабостью Гейнца. «Что-то у него, вероятно, случилось? В конце концов, придет в себя», решает про себя дед и берется за текущие дела. А дел у деда масса. Большие работы ждут реализации, и планы набегают один на другой. Еще в воскресенье дед привел на фабрику батальон уборщиков, мойщиков, подметальщиков – привести в порядок двор, убрать снег и мусор. Двор на глазах становится чистым и приятным. Даже специалиста по фонтану-жабе, который не работал со времен мировой войны, привел дед, и с приходом весны фонтан снова начнет пускать водяные струи в черный дым и горы бракованного металла.

– Все идет согласно плану, – хлопает дед внука по плечу, – работает, как часы, дорогой внук.

Гейнц не отвечает фразой «Живи и давай жить другим», выгравированной на пепельнице деда. Дед оставляет в покое странного своего внука и продолжает заниматься папками и письмами, отвечает по телефону, следит за работой служащих, пока не раздается гудок на обеденный перерыв. Гейнц вскакивает с кресла, хватает пальто и выбегает из офиса. Дед видит в окно внука, бегущего через двор в гараж. Вот он садится в автомобиль и уезжает, словно земля горит под его колесами.

– Куда торопится этот безумец? – вздыхает дед.

* * *

В поздний час после полудня дом Леви вздрагивает от громкого гудения автомобильного клаксона, идущего от аллеи каштанов, под окнами дома. Фрида и кухарка, руки которых в тесте от готовки пирогов к празднику, Франц в боксерских перчатках, Эдит и девицы в домашних халатах, Фердинанд в рубашке без галстука, больной Бумба в рубашке, старый садовник, служанки и господин Леви – все бегут смотреть. На аллее стоит Гейнц у роскошного автомобиля, и рука не отрывается от клаксона, пока Эдит не появляется в саду.

– Для Эдит, – смеется Гейнц странным смехом, поднимает руку, как бы поздравляя, издает легкий свист, – счастливой дороги…

Лицо Эдит покрывается густой краской. Глаза сверлят Гейнца.

– Сумасшедший! – говорит Фрида. – Какая нужда в таком шуме? Я уже думала, что в доме пожар. Вечные глупости у него в голове.

– Й-а-а, Эдит, – кричит Бумба в большом удивлении, – какая машина! Твоя – белая, как снег, и Гейнца – черная, как ворона.

– Благодарю, – говорит с напряжением в голосе Эдит Гейнцу, – не тянет меня к этой твоей машине. Куплю себе по своему вкусу, – поворачивается к нему, бежит в дом мимо всех онемевших домочадцев.

– Иди, отдохни, Гейнц, – подходит господин Леви к сыну, опирающемуся на автомобиль и провожающему взглядом убежавшую сестру, – у тебя очень усталый вид, – берет сына за руку и ведет в дом.

В салоне, перед ступенями на второй этаж, Гейнц освобождается от руки отца.

– Спасибо, отец.

– Иди, отдохни, Гейнц.

– Уважаемый господин, – кипит Фрида, – я говорю вам, что все беды с того дня, когда пришел…

– Все уже готово к рождественскому празднику, Фрида?

– Как все может быть готово? Не лежит у меня голова к празднику. Всегда Эдит и Гейнц были душа в душу, а теперь – как кошка и собака в одном мешке, и все из-за этого чужака…

– Фрида, Гейнц просто немного нервничает, и это все. Долгие месяцы были у него проблемы, Фрида, и сейчас, когда все пришло в порядок, нервы у него сдали.

– И мои нервы тоже, уважаемый господин. Если все это не прекратится, у меня тоже сдадут нервы.

Господин Леви уходит в свой кабинет. Никогда сердце его не было так близко к сыну, как сейчас. Заголовок в газете провозглашает о смерти сталевара Пифке. «Убийство нашего литейщика – дело мерзкое. Застрелили совсем молодого человека, – со страхом думает господин Леви, укрывая колени тигриной шкурой. – Этому поколению суждено бороться за будущее страны. Мы воевали с внешним врагом, они стоят перед врагом внутренним. И Гейнц тоже, сошедший в уголовный мир, чтобы спасти свой дом, вернулся раненым с фронта. Убивают сыновей – одному тело, другому – душу. Шальная пуля попала в грудь Генриха Пифке. Шальная пуля…Пистолеты даны в руки, тренирующиеся убивать. Мерзкое дело».

Господин Леви видит в окно Эдит, идущую по аллее и исчезающую за поворотом. Перед домом – новый автомобиль. «Мне надо обратиться к доктору Гейзе. Он обещал мне поинтересоваться другом Эдит, но что пользы от того, что я узнаю? Дом-то мой будет перед ним открыт».

Господин Леви встает и уходит в свою библиотеку.

Гейнц из окна видит Эдит, покидающую дом. «Пусть идет ко всем чертям к своему Рифке. Убийцу я не впущу в мой дом. Я поклялся охранять мой дом от ужаса этих дней. Она не разрушит мне последнее наше убежище. Пусть идет с ним куда хочет». Он опускает жалюзи, ложится в постель и пытается уснуть.

* * *

Уже второй день тело покойного Хейни лежит в «салоне» его дома, и высокие свечи пылают у его изголовья. Занавеси опущены на окнах. Портрет Маркса на стене обернут в черный креп. Черный гроб стоит на столе, и в нем Хейни в праздничном костюме, и огромные его руки, скрючившиеся от боли в последний миг, лежат на груди.

Мать не отходит от гроба сына. Ночью дремала на стуле. Каждый раз, когда голова ее откидывалась вбок, она вздрагивала в испуге, и, видя сына, лежащего перед ней, по привычке прислушивалась к его дыханию.

В зеркале на комоде отражался гроб и мигающие свечи. Над свадебным портретом и под фотографией Союза футболистов «Борусия» лежали кипы газет. Пролетарские газеты всех направлений, профсоюзные газеты, специальные выпуски рабочих партий, и во всех – портрет Хейни, статьи о нем и его гибели, стихи и тексты песен. В течение одного дня завоевал Хейни свой мир: «Хейни-пустое место» стал героем Хейни.

Ломая пальцы, сидит мать, и старая ее голова трясется: «Сын как отец. Кайзер убил отца, республика убила сына. Проклятая страна, убивающая отцов и сыновей». В свете мигающих свечей кажется, что Хейни прислушивается к ней из гроба пожелтевшим лицом.

Запах хвои стоит в комнате, запах многих чужих людей. Между свежей зеленью сосен – бумажные и восковые цветы. На широких шелковых лентах надписи –

«Ты жизнь покинул слишком рано. Наша скорбь будет вечной раной»,

«Молодость твоя выстлана слезами, мы проводим тебя скорбными глазами»,

«Мир праху твоему, твоя беда нами не будет забыта никогда».

Жители переулка чередой проходят мимо гроба. Мужчины снимают шапки, женщины плачут: «Лучших из нас убивают, сволочи показывают свою силу». Жена Шенке с опущенной головой оплакивает Хейни и всю свою жизнь.

Женщины возвращаются в кухню – выразить соболезнование Тильде и сиротам. Сидят рядом с ней, на диване. На столе – гора телеграмм и писем скорбящих и гневающихся людей. Много денежных вспомоществований пришли Тильде – от профсоюзных организаций, заработная плата, подарок к Рождеству вместе с пожертвованием и соболезнованием от фабрики, деньги из разных областей страны. Фотографы слетелись и снимали вдову, темную кухню, старый диван, маленького Макса в кроватке, тряпки, которыми были законопачены окна, торчащие из щелей. Весь день и весь вечер женщины переулка помогали в кухне, варили, стирали, возились с детьми.

– Хейни твой, Тильда, был гордостью нашего переулка. И он доказал, что многого стоит.

– Но я-то, я – пустое место, – вздыхала вдова под треск швейной машинки, бесконечное стрекотание – днями, месяцами, годами давили ее ноги на педаль машинки, которую она так хотела, и колеса согнули ее спину, выбелили волосы, и стрекотание стало ритмом ее скорби. Она встает и входит в «салон» садится рядом с матерью. Она не плачет, она отдала сердце Хейни, и желтое лицо его в мигании свечей возвращает ей всю любовь.

* * *

У киоска Отто ведет спор от имени Хейни. Здесь горбун, долговязый Эгон, здесь Флора и Бруно, покинувшие прилавок, и Оскар, пришедший с друзьями и подругами, и много жильцов переулка, которые были свидетелями того ужасного утра. Все, кроме Пауле. Он исчез в эти дни из переулка, и вместе с ним Шенке, неизвестно куда пропавший. Отто уже охрип, и рядом с ним стоит жена его Мина с хмурым взглядом, придающим тяжесть его словам. Полицейские проходят мимо киоска, удивляются толпящейся массе людей, прислушиваются к разговорам.

– Прикуси язык, человече! Будь осторожен, тебе говорят.

– Ха, – горько посмеивается Отто, – речь идет о мертвом. Мертвецы вышли из вашего подчинения. Мертвецы единственно свободные в этой стране.

– Иисусе милосердный, – шепчет горбун, – в то утро, когда он вышел из трактира пьяным, стонала дверца печи, и евреи в черном, как исчадья Сатаны, шли по переулку. Я сразу понял, бесчинства стоят на пороге…

– Закрой рот, – шепчет рядом с ним Флора, – закрой рот и не напоминай то утро.

– Святая Мария! – смахивает слезу Эгон, – зачем Хейни это сделал? Из-за какой-то насмешки над ним, и всего-то ничего.

– Бросьте, люди. Человек восстал против мерзавцев, и его тут же убивают, – говорит косоглазый игрок в карты.

– На сволочей нет управы. Хочешь жить – держи язык за зубами, говорит безработный строитель.

– Дело романтическое, – размышляет вслух человек с большими прибылями, – во имя мести и чести открыть такой бой.

– Политика сбила с толку Хейни, пока не забрала его жизнь.

– Только бы мне намекнул, – провозглашает красавчик Оскар, – мы бы быстро свели счеты с этим одноглазым – одним махом: выбили бы ему второй глаз, и конец делу!

Множество друзей, которых привел Оскар, поддерживают его агрессивный тон, подмигивая, выдвигая плечи и подбородки.

– Заткнитесь! – кричит поверх их голов Отто. – Я говорю вам, лучше подняться в квартиру Хейни и отдать мертвому последний долг. Пусть идет каждый, кто еще честен душой и обладает достоинством. Кто из вас достоин того, чтобы пройти мимо гроба и не опустить взгляда, кто из вас, я спрашиваю?

Отто впивается тяжелым взглядом в стоящих перед ним людей и затем переносит его на пятый дом от киоска. И глаза всех тянутся за его взглядом. Женщины опускают глаза: Эльза шмыгает носом.

Она скорбит по Пауле, который тоже исчез из переулка.

Флора переминается с ноги на ногу, Бруно пускает клубы дыма из трубки. Горбун крестится, в глазах Эгона – слезы.

– Где вы были, – продолжает Отто, – когда он пал жертвой этого одноглазого, коричневого лгуна и обманщика где вы были, я хочу знать? Сидели в том же трактире и радовались радостью злодея, который подставил ловушку порядочному и достойному человеку? Там, вы убили его душу. Да…вы! Вы, я говорю вам. Вы уже забыли, ублюдки, что душа рабочего не выдержит позора и унижения. Негодяй утопил его мозг в спиртном и вложил ему в его уста слова во имя Гитлера. Твари, нашли дело! Хейни сын Огня заплатил жизнью за минуты слабости. Вы плачете по мертвому, которого оставили одного в жизни. Одинок он был в те моменты унижения, без друга, без чьей-то поддержки, и сам вышел мстить. В день пропащей забастовки пропал и он. А вы… хоть раз вышли всем переулком добром против зла, а не наоборот, как обычно в правилах ваших. Один в одиночку вышел он, прямодушный, против этого одноглазого мастера.

– Что ты швыряешь колючки в наши глаза, – выступает против Отто косоглазый игрок в карты, – как и Хейни, мы попались в его сети. Медом и молоком истекал язык мастера, и кто знал его истинную физиономию?

– Против этих людей нет уловок, – поддерживает его безработный строитель.

– Он выглядел, как порядочный человек, абсолютно порядочный, – говорит Флора.

– А-а-а, Флора? Специалистка по порядочности!.. Это не в твоей ли забегаловке оборвалась душа Хейни? Наш Хейни погиб, а ваш мастер…… он жив! Не может этакий мерзавец сгинуть в нашей благословенной стране. Еще вернется сюда эта сволочь в один из дней, еще появится в этих переулках, и вы снова попадетесь в его сети, я вас знаю! Полиция сообщила, что Хейни сразила шальная пуля. Люди, весь воздух этой страны полон шальными пулями, убивающими почему-то лишь достойных и чистых душой, – Отто вздымает кулак в небо Берлина, голубое и холодное, – люди, сейчас мы все как один возглашаем – «Наш Хейни! Наш герой!» Чей он, я вас спрашиваю? Наш, я говорю вам, тех, кто будут его помнить и никогда не забудут.

Отто вглядывается в лица слушателей: перед ним Флора и Бруно, горбун и долговязый Эгон, косоглазый картежник… Иисусе, перед кем он распинается? Перед теми, кто убил его собаку Мину, и убили Хейни. Миной началась вся эта мерзость и Хейни продолжилась. И где всему этому конец? Им он говорит, на них тратит слова?»

– Довольно, – швыряет Отто в их лица, – довольно разговоров. Идите себе ко всем чертям, идите!

Запирая киоск, Отто видит доктора Ласкера, возвращающегося домой, натягивает кепку на голову, надевает черную повязку и говорит Мине:

– Иди домой, Мина, а я пойду побеседовать с доктором.

Не успел Филипп снять пальто, как вошел к нему Отто, и опустился в кресло, усталый и обессилевший.

– Добро пожаловать, Отто.

– Благословен принимающий. Я пришел к вам обсудить некоторые вещи.

– Говорите, Отто, выкладывайте все. У меня сегодня много свободного времени.

– Свободное время, доктор? Это хорошо. Вы – человек образованный и понимаете в деле. Объясните мне, доктор, где здесь логика? Жил-был такой Хейни сын Огня, и нет его, застрелили. Был он предан республике, как и его отец, доктор. Не раз говорил мне покойный: Отто, говорил он мне, надо спасать республику, но никто не объясняет – каким образом. Так он говорил, будучи верным республике, и с этой позиции его не могли сбить все мои обвинения в адрес республики. Стоял он твердо на ее страже. И она, его республика, его и убила. Таков ее путь, этой несчастной республики. Собственного верного сына уничтожила своими руками. Объясните мне, доктор, какая польза будет этой республике от гибели Хейни? Ведь опасность эта подстерегает многих достойных и верных в этой стране? Это я хотел спросить вас, доктор.

– Да, Отто, все это сложно. Невероятно сложно.

– Давайте прямо к делу, доктор, и не начинайте со сложностей.

– Это и есть прямо к делу, Отто, в государстве должен быть порядок. Не может быть…

– Извините меня, доктор, о каком порядке вы говорите? Унижение шагает по улице грубым шагом, пули пробивают безвинные сердца, и все это именем закона и порядка? Вот это объясните мне, вы же, республиканец?

– Республика, Отто, потеряла управление народом и страной. Не республика убивает, а сама убита давным-давно.

– И это то, что ново в ваших устах? Тот вывод, к которому вы пришли? А я говорю вам, что республика не была убита другими, она убила себя своими руками, как все, кто теряет разум. И что, не было кому спасать ее жизнь? Не было миллионов, таких же чистосердечных и достойных, как наш Хейни? Вы были с ним знакомы, доктор?

– Я знал его. Когда я приехал в Берлин, сиживал я на скамейке, и он проходил по улице, огромный и сильный мужчина. Завидовал я ему, ведь мы почти одного возраста.

– И сколько лет прошло с тех пор? Не прошло и десяти лет, и Хейни нет. Убит.

Неожиданно Отто вскочил с места и стукнул кулаком по письменному столу, да так, что пыль поднялась с папок:

– Доктор, покойный ненавидел политику, и потому я не буду в надгробном слове упоминать политику. В сердце моем гнев, как я его выплесну? Был бы художником, нарисовал бы кулак с газетой «Рот фронт!» И расклеил бы на всех стенах. Был бы я поэтом, доктор, каждый куплет, который отверз бы мои уста, я бы отпечатал, как листовку и разбросал бы среди людей. Но я не художник и не поэт, и каждое мое слово тотчас обернется политикой. Но стоит, как говорится, протереть глаза, и видно, каков разрыв между политикой и жизнью, такой, как она есть, и она осквернена низостью, к чему прикоснешься, везде низость, мерзость и наследие лгунов и обманщиков.

– Послушай меня, Отто, объясню тебе, все не так просто…

– Доктор, не начинайте опять объяснения, что все гораздо сложнее и связано порядком и законами. Мы начали разговор о Хейни, которого лишили жизни. И если вы человек прямодушный, скажите, как я: его убили преступники именем или без имени республики. Преступление и убийство – и это все. Итак, что делать? Это главное.

– Ты прав, Отто, смерть сталевара – низкое убийство…

– Это я хотел услышать от вас, доктор. От республиканца хотел услышать, что низкое убийство совершила его республика. Именно для того, чтобы это услышать, я к вам и пришел, доктор. А теперь я пойду и изолью свое сердце моей жене Мине. Со дня, как я вернулся из тюрьмы, жена моя абсолютно изменилась. До свидания, доктор.

– До свидания, Отто.

– Доктор, – Отто поворачивается у двери, – завтра его опустят в могильную яму.

Через окно Филипп видит запертый киоск Отто, скамью между липами, вокруг которой играют дети, пары, направляющиеся из переулка в центр города в последний вечер уходящего года, людей, торопящихся сделать последние приготовления к празднику.

* * *

Встает новый день.

Праздничная лихорадка достигла своего апогея и утихла. Теперь вернулся к будничности обычный морозный день: обветренные губы, зубы стучат, мороз щиплет кожу лица. С тротуаров исчезли елки на продажу, и только, то тут, то там, на углах улиц стоит продавец с горсткой общипанных елок, которые беднота покупает за деньги, которые собирала к празднику.

Улицы притихли. Радость праздника ушла за стены домов, внутрь. Группки детей стоят у входов в дома, потирают покрасневшие носы, хлопают ладошами, топчутся на месте, гадая, что принесет им ночью святой Николай.

В этот же день состоялись похороны Хейни сына Огня.

Утром Гейнц приехал на фабрику и зашел в кабинет к деду. На два дня он взял себе отпуск и не появлялся на фабрике. Лицо его выглядит болезненным, глаза мигают, руки в карманах, сигара в зубах.

– А, дорогой внук, – обрадовался дед.

– Все еще работают? – говорит внук безрадостным голосом.

– Почему бы им не работать? – изумился дед. – Еще два часа работы. Жаль, что праздник пал именно на эти дни, когда работа вошла в полную силу.

– Сегодня похороны их товарища.

– Ну и что? Пошлют делегацию.

Продолжительный гудок начинает завывать над фабрикой.

– Только десять часов, – взрывается дед и тянется к телефону.

На фабрике – суматоха.

– Оставили работу, – говорит мастер, стоя в дверях, – сталевары выходят на похороны Хейни.

– Я не позволю! – кричит дед. – Пошлют делегацию, большую делегацию, но работу не прекратят! Я выйду говорить с ними, потерять четыре часа труда? Такое нельзя допустить!

– Дед, что это за разговоры? – встает перед ним Гейнц с хмурым лицом. – Ты не сможешь им запретить выйти на похороны их товарища, который стал для них святым в своей смерти. Оставь их, дай им отдать последний долг. Четыре часа – весьма скромный долг сталевару, который служил верой и правдой на фабрике.

– Ты сошел с ума?

– Не останавливать никого, кто пожелает проводить Хейни сына Огня, – приказывает Гейнц мастеру.

В темных и продымленных рабочих комбинезонах, черным и тяжким маршем, сталевары стали выходить из ворот. По всей промышленной зоне прекратили дымить трубы. Сталевары вышли вслед за носилками, на которых покоилось тело Хейни. Полицейские машины гудели во все клаксоны вдоль безмолвного шествия на шоссе. И снова дед увидел внука, бегущего через пустой двор к гаражу, и рывок черного автомобиля через ворота.

– Что снова случилось? Куда сейчас несется этот сумасшедший?

По указу полиции похороны состоялись в утренние часы. Пришли делегации профсоюзов, рабочие партии, пришли сталевары, даже Союз футболистов «Боруссия» прислала свою делегацию, и каждая из этих организаций предложила Тильде полностью организовать похороны. Но Тильда всем отказала. Муж и она были членами похоронного общества «Вечное благодеяние», и она желала полного христианского погребения. Ранним утром в переулок приехала карета с балдахином, запряженная лошадьми в черных попонах, с представителями похоронного общества, также одетыми в черные одежды и блестящие черные цилиндры. Сумрачный переулок опустел. На автобусах и трамваях выехали на кладбище все обитатели переулка, и только у еврейской мясной лавки стоял растрепанный мальчик, плачущий в полный голос, не отрывающий глаз от собственного рукава. С большим страданием скорбел Саул по Хейни, но мать строго запретила ему сопровождать Отто на христианское кладбище. Три дня слушал Саул из уст Отто чудные рассказы о Хейни сыне огня, который был мал в жизни и столь велик в смерти, и восхваления героя Хейни всколыхнули душу подростка. А теперь он стоит и смотрит на этих черных лошадей, из пастей которых выходит пар, на черных людей, выносящих на плечах гроб Хейни, тяжело дышат и вталкивают гроб под черный паланкин между венками цветов и длинными шелковыми лентами. Как солдафоны ада в воображении Саула, гробовщики в черном сидят на облучке. Они правят карету с Хейни туда, откуда он никогда не вернется. Плачущий Саул поднимает руку, и это – последнее прощание в пустом переулке.

День стужи и мороза. Ветер свистит по городу.

* * *

Когда Гейнц приехал на кладбище, он нашел там огромное скопление народа. Тут были не только сталевары, а все рабочие Берлина, пришедшие проводить своего героя. В эти утренние часы торопились сюда люди в рабочих одеждах – от фабрик и мастерских шли, заполняя улицы, рабочий к рабочему, каждый со своим ранцем, кепкой на голове и черной повязкой на рукаве, без ведущего, без флага. По шоссе неслись гудки машин, в которых сидели полицейские в полном боевом снаряжении. Единым знаком был отмечен религиозный праздник Рождества и похороны Хейни. К идущей массе, подобной половодью, присоединились женщины с детьми – этих полиция не будет атаковать в святой день Рождества! Между могильными памятниками стоят на снегу рабочие и терпеливо ждут. Сосны и ели зеленеют между могилами, и плакучие ивы склоняют вниз свои оголенные ветви. Гейнц стоял около церквушки, скрываясь за спинами членов Союза футболистов «Боруссия», которые единственными пришли в праздничных одеждах с зеленым флагом на высоком древке, с которого свисали две черные ленты. Широкогрудый со сплющенным носом и в черной шапке стоял огромный мужчина – знаменоносец, мышцы которого облегал траурный костюм. Только Союзу футболистов было дано разрешение поднять флаг в честь Хейни.

Сталеварам фабрики «Леви и сын» толпа, расступаясь, дает дорогу. Знали их, как близких товарищей Хейни сына Огня. С непокрытыми головами, в черном, идут они через кладбище. В тяжелых своих ботинках они входят в церковь, и священник встречает их уважительным поклоном.

Неожиданно вся масса встает в струнку и снимает головные уборы. На плечах могильщиков, по узкой тропе, между людскими шпалерами с двух сторон, плывет гроб Хейни, а за ним – члены его семьи: Тильда, согнувшаяся, в траурных одеждах вдовы, с детьми, ее старый отец, трясущийся всеми своими членами, ее согбенная мать и множество ее братьев, сестры Хейни, жена Шенке, поддерживающая вдову, мать Хейни с открытым лицом, поднятой головой и глазами, устремленными на гроб. Около нее Отто и жена его Мина. Губы Отто беспрерывно что-то шепчут, продолжая спор Хейни с окружающим миром.

В церкви долго не задержались. Снова распахнулись все двери, и гроб понесли литейщики, положив на него красный флаг. Сразу же после семьи шли члены «Боруссии», чей высоко поднятый флаг трепетал на ветру, и Гейнц шел в их рядах. Профсоюзные организации с траурным маршем шли за ними – волна за волной, которым не было конца.

Огромная масса вокруг могилы, люди разных слоев населения, надгробные речи, словно покойный принадлежал всем, частицей всех был Хейни сын-Огня. И только Гейнц, сжатый телами, прислушивался ко всему и вел разговор с самим собой:

«Один я знаю, кто он, Хейни сын Огня. Мы были одного возраста, мы носили одну и ту же кличку – «пустое место» и одно и то же имя – Хейни, Гейнц, – по сути. Генрих – Генрих Пифке и Генрих Леви. Один из нас мертв. Остался Генрих Леви, черный ворон, предсказатель бед. Только я один оплакиваю вправду мертвого Хейни, – мое второе я, которое расстреляно».

Женщина рядом с ним плачет и тянет носом. Мужчина в черном пальто с помазанными бриллиантином волосами, от которого несет запахом парфюмерии, касается руки Гейнца.

– Гляди, Эгон, – шепчет горбун, исходящий слезами, как малый ребенок, – гляди на флаг!

Ветер рвет черные ленты.

– Гляди, гляди! Иисусе! Крылья черного ворона. Знак бесчинств, которые надвигаются.

Под звуки оркестра ширится хор голосов, поющих традиционную, из поколения в поколение, траурную песнь бойцов, которую пели они своим мертвым товарищам у открытых могил:

Вы, вечные жертвы, лежите в могиле,

Но души всех с вами, и мы еще в силе,

День истинной воли сойдет с высоты,

И в явь превратятся все наши мечты,

Взойдет во вратах – ваших жизней величье,

И вновь ваших душ вознесется обличье.

И под звук падающих в могилу, на гроб Хейни, комьев земли, голос плачущей женщины за спиной Гейнца.

– Какие прекрасные похороны! Я так расчувствовалась! Иисусе!

– Пойдем, выпьем чарку, – предлагает мужик с приплюснутым носом, сворачивая флаг.

– Есть у нас всего один час до закрытия трактиров.

– А трапезы не будет?

– Будет, но очень скромная, время подгоняет, вот-вот придет праздник.

В доме Леви большое движение.

По традиции в доме, которую установила еще бабушка, в священный день Рождества все члены семьи – гости Фриды и собираются на праздничную трапезу в ее комнату, чтобы разделить с нею радость этого праздника. В эти дни все домашнее хозяйство переходит в руки дочерей, а Фриде не дают прикоснуться к чему-либо даже пальцем. Кухарки, служанки, и даже Фердинанд возвращаются к своим семьям. Остаются лишь Фрида и старый садовник, и все о них усердно заботятся, балуют их подарками. Дочери надевают фартуки и трудятся, украшая их комнаты, занимаются варкой, и голоса их разносятся по всем углам дома. В подвале Франц выполняет работу старого садовника, следя за огнем в печи центрального отопления, этакой мини-преисподней, с таким усердием, что, кажется, еще немного, и трубы лопнут от силы пламени. В комнате Фриды усердствуют дед и Бумба, который выздоровел в честь праздника, украшают елку, верхушка которой доходит почти до потолка. Их работа движется к завершению, и нарядное дерево сверкает и сияет. Эдит готовит стол, и настроение у нее хорошее – это первый вечер, когда, после долгого времени, она пребывает в доме отца в праздничном настроении: вчера преподнес ей Эмиль подарок – обручальное кольцо, украшающее сейчас ее руку. Фрида сидит в кресле, скрестив руки на груди, и дает последние указания Эдит:

– Ты меня слышишь? Перед сном подай отцу стакан горячего молока. Горячего, я говорю. И кровать его согрей электрической подушкой.

– Не беспокойся, Фрида. Все будет в полном порядке.

– В порядке! – со значением в голосе повторяет Фрида, упираясь взглядом в кольцо.

Закончили дед и Бумба украшать елку и торопятся в комнату деда – готовить подарки, купленные Фриде и старому садовнику. Стол в комнате деда подобен прилавку мелкого торговца. Коричневая шуба и жемчужное ожерелье – Фриде, праздничный костюм, мягкий и теплый – старому садовнику, табакерка, и всяческие сладости и косметика – от каждого члена семьи. С наступлением праздничного вечера все заходят в комнату деда, чтобы взять подарки и спуститься в комнату Фриды.

– Где Гейнц и Иоанна? – спрашивает господин Леви.

– Иоанна не хочет праздновать Рождество, – сообщает Бумба.

– Будущий раввин в юбке! – сердится дед.

– А Гейнц?

Никто в доме его не видел. Лицо господина Леви встревожено:

– Пойду, проверю, как его здоровье.

– Не сейчас, отец, – Эдит кладет руку на его плечо, – Фрида ждет нас, и надо поторопиться, – голос ее тяжел и грубоват.

Странную тяжесть ощущает господин Леви в легкой руке дочери.

* * *

Гейнц стоит перед зеркалом в своей комнате и повязывает галстук, готовясь сойти к Фриде и разделить с ней радость праздника. Вернувшись с кладбища, он прокрался тайком в дом, закрылся в ванной и попытался успокоиться и расслабиться в горячей ванне. Долго потом стоял у окна своей комнаты, слыша и не вслушиваясь в суматоху в доме, и беспрерывно курил. Ничего не приходило ему на память, кроме людской массы, проходящей перед ним, как туман, и в сердце его было пусто, и тускло, и большая усталость никак не рассасывалась. Увидел, как спустились сумерки, и в доме наступила тишина. Понял, что все спустились к Фриде. Выходя, замер, услышав плач из комнаты Иоанны. Испугался и открыл дверь.

– Труллия, что случилось? Кто тебя обидел?

– Уходи!

– Но почему? Что случилось?

Вот уже два дня Иоанна не находит себе места. Великий этот плач начался сразу после рождественского представления в школе. Она решила сыграть роль ангела, как обещала отцу, но только не преклонять колени перед Иисусом. Доктор Гейзе сразу же согласился с тем, что она произнесет свою роль стоя. Но вот, привязали к ее спине два крыла, нарядили в длинное платье, усеянное звездами, и золотые кудри приклеили к голове. И она взошла на сцену, и перед нею Иисус в колыбели, и красочный нимб вокруг него, и Мария с Иосифом склонились перед ним, и ангелы тянут к нему руки, и скрипка играет, и все так красочно. Мгновенно сошло на нее божественное присутствие Иисуса, и горе ей, что так случилось: сами по себе колени преклонились, и слова роли вышли из ее уст с большим волнением. Она в высшей степени удачно сыграла роль ангела. После этого вдруг она разразилась великим рыданием, не дождалась конца представления, сорвала крылья и убежала. Дома упала на постель и не хотела никого видеть. С большими усилиями добился господин Леви от нее нескольких слов, прерывающихся рыданиями, о ее страшной измене. Он освобожден от необходимости присутствовать на празднике Хануки, потому что и она туда не пойдет, она не достойна участвовать в еврейском празднике. Защемило сердце отца от страданий дочери, позвонил он Филиппу и попросил прийти и спасти Иоанну. И тот действительно сумел ее уговорить поехать с ним на представление и к Саулу, но и там она не успокоилась. Когда Хана взошла на сцену и крикнула: «Не преклоняйте коленей, во имя матери вашей и Бога вашего!» – Иоанна зажала ладонью рот, чтобы не вырвался крик отчаяния. И с того момента она не может прийти в себя.

– Что случилось, Труллия? – гладит Гейнц волосы и лицо Иоанны.

– Уходи, уходи отсюда!

Гейнц сидит на краешке кровати.

– Труллия, и я несчастен, но не рыдаю, как ты.

– Ты… Что у тебя случилось?

– Если ты мне расскажешь, я тебе тоже расскажу.

– Сначала ты.

– Ладно, но может в то время, что буду тебе рассказывать, я причешу тебя немного?

Иоанна согласна, соскальзывает с кровати, приносит расческу и щетку, и Гейнц старается одолеть запутанные узлы волос на голове девочки, и рассказывает ей о Хейни сыне Огня, о том обмане, в ловушку которого он попал, и о его гибели во имя собственной чести.

– Он вышел в бой немногих против большинства?

– Немногие против большинства, и он – во главе немногих.

И снова у нее текут слезы, и дыхание прерывается плачем.

– Но что теперь, Труллия? Твоя очередь – рассказывать.

Гейнц заплетает ей косички, и она рассказывает.

– Я преклонила колени перед Иисусом, – кричит, – понимаешь, я преклонила колени перед Иисусом!

– Это катастрофа! – говорит Гейнц серьезным тоном, стараясь сдержать смех. – Случилось то, что случилось, Труллия, теперь ты должна быть сильной и преодолеть боль. И я, и ты – мы должны это сделать.

– Мне… мне это очень трудно, – плачет Иоанна.

– И мне, девочка моя, трудно, но нет выхода. Давай, оденься, и пойдем к Фриде, праздновать.

– Нет, я не могу пойти.

– Это невозможно, Труллия, Фрида обидится. Она ведь, как наша мать.

– Гейнц, я снова начну волноваться. Ведь елка и Иисус очень красивы. Нельзя мне на них смотреть.

– Может, ты будешь там думать о чем-то печальном, и это тебе поможет. Но пойти к Фриде ты обязана.

– Мысли не помогают, Гейнц. Я… я снова начну восхищаться.

– Иоанна, может, ты будешь думать о четырех малых сиротках, которые в этот вечер сидят в темноте, потому что отец их убит.

– Гейнц, но…

– Труллия! Быстро одевайся, и мы спустимся к Фриде.

Гейнц подводит Иоанну к платяному шкафу и выбирает ей белую кофточку.

– Быстрей, Труллия.

– Повернись к стене, когда я одеваюсь, – говорит Иоанна.

Праздничная ночь сошла на город. Затихло движение на шоссе. В окнах домов сверкают елки и сеют свет во тьме. Мягкие звуки праздника словно поглаживает этот жесткий город. Снова падает снег. Покой нисходит с небес на праздничный город.

Глава двадцатая

Гости приехали! Гостиная дома Леви выглядит, как зал гостиницы: чемоданы, груды пакетов, новые голоса оглашают время от времени дом, и чужие запахи заполняют его пространство. Во всех ванных слышен шум льющейся воды, электрические звонки беспрерывно звонят, служанки бегают по коридорам. Из комнаты старого садовника доносится лай возмущенного Эсперанто, которого там заперли.

Дед убегает в комнату Фриды и плюхается в кресло с глубоким вздохом, на который способен лишь дед. Фрида занята пересчетом постельного белья для гостей и проверкой, все ли цело, нет ли рванья. В ее комнате стоит красивая елка, но кончики ее зеленых иголок уже пожелтели.

– Прибыли, значит, уважаемый господин.

– Приехали, дядя Герман и тетя Финхен, тетя Регина с Декелем Юлиусом, дядя Лео и тетя Роза с их дочерью Еленой и сыном Альфредом. Фрида! – продолжает отчаянным голосом дед. – Это что, семья? Это клан, Фрида!

– Что вы говорите, уважаемый господин? На этот раз не так уж много приехало. Без детей и без внуков.

– Да, Фрида, немногие. Могло быть гораздо хуже.

Дед идет проверить состояние гостей, останавливается между горами пакетов и чемоданов. «Привезли столько багажа, словно собираются совершить кругосветное путешествие. У тети Финхен одной пять кожаных футляров для шляпок, и на каждом футляре – четко написано имя – Иосфина Леви».

– Прибыли, прибыли, – бормочет дед и топчется среди чемоданов.

Из маленького городка в Силезии прибыли. Дед может с закрытыми глазами рассказать о каждом камне и дереве этого городка, ибо в нем он родился, – и он улыбается Фортуне, чья статуя стоит в нише салона.

Только выйдешь с вокзала, пройдешь мимо шеренги дремлющих извозчиков, и тебя встречает статуя Гете и памятник Фридриху Великому. Отклонишься немного в левую сторону, и перед глазами встанет высокая водонапорная башня с вечно стрекочущим и постанывающим насосом, а вокруг башни – кусты сирени. Дед улыбается. Старая Котка водила его к этой башне и говорила, что в ней заключена ведьма с рыжими волосами. И весь этот хрип, тяжелое дыхание и стон исходит из мающейся злой души ведьмы. И в полночь эта рыжая ведьма Лилит проскальзывает в одно из узких окошек башни и вселяется в души рыжих детей. Тут Котка поднимала палец, предостерегая рыжего малыша – деда. В полночь он сбегал с постели к башне, в надежде встретить ужасную ведьму. Он ждал ее, спрятавшись в кустах сирени, и вдыхал запах ведьм, ибо он был сладок и приятен.

Приедешь в городок, и знакомый запах выпеченного хлеба коснется твоих ноздрей. Придешь в пекарню, и хозяин радушно встретит тебя в воротах, и спросит – кто ты, откуда ты и куда держишь путь. И ты расскажешь ему, и не пройдет и часа, как весь городок от края до края будет извещен о твоем приезде. Придержи язык при разговоре с ним! Будь осторожен, шагая по перрону, чтоб не споткнуться о кочку или попасть в расщелину. Их сделали дети, играя в стеклянные шарики. Дойди до школы с серыми воротами и серой высокой стеной, и в летние дни сидят на ней облака мух, кажется, умирающих от скуки. В укромном уголке это стены, за разросшейся крапивой, найдешь сердце, пронзенное стрелой, вырезанное на камне дедом и сопровожденное надписью – «Моя любовь к тебе вечна». В те дни дед был влюблен в рыжую кудрявую дочь привратника, и эта любовь заставила претерпеть ожоги крапивы по дороге к камню. Кладет дед руки на живот, глядя на статую Фортуны, посылающей ему мраморную улыбку, и подмигивает ей. Напротив школьной стены – большая аптека, и аптекарь стоит у дверей. Если в это время шел дождь, он говорил – «Добро пожаловать, идет дождь», если падал снег, он говорил – «Добро пожаловать, идет снег». Ах, – вздыхает дед, – забыл, что он уже не сможет здороваться со мной, давно ушел на тот свет.

Что ж, нечего делать, дед, ты продолжишь свой путь: вот, уже центр города, и встают все уважаемые дома – дом мэрии и мэра города, дом зубного врача и гостиница «Белая овечка», в которой каждый вечер собирается комитет почтенных людей города. Тут и дом старой девы Гиты, маленький домик с плоской крышей и кривыми стенами, как хромоножка между высокими домами. Проходя мимо ее дома, берегись, ибо по своему обычаю Гита выплескивает через окно остаток кофе из кофейника. Не помогали ни выговоры мэра, ни предупреждения полицейского, который нес службу в почтенном районе, ни посещение уважаемых членов еврейской общины ее на дому, пытавшихся ее убедить – не делать этого, потому что это вызывает ненависть к евреям в городе. Кофе продолжало выплескиваться на головы прохожих. Сейчас тебе нечего бояться проходить мимо ее избушки на курьих ножках, ибо давно ушла Гита в мир иной, когда ты еще был ребенком, и домик перешел в руки общины, и богатые ее члены построили на его месте большой дом, не хуже окружающих домов, для кантора и раввина городка. Прошел ты довольно большой путь, но еще не добрался до дома Леви.

Дед медленно поднимается по ступенькам, и, стоя на первом этаже, смотрит вниз, на салон, забитый багажом гостей, и снова удивляется, как рассказчик, продолжающий свою историю.

Дом Леви, друг мой, стоит отдельно, дворец с множеством украшений, выделяющийся среди других строений. Ты должен выйти из городка, пересечь большой парк, гордость городка, в котором старики и старухи греются на солнце между клумбами и грядками цветов, огражденных черными железными оградами, пройти мимо христианского и еврейского кладбища, и далее ведет тебя тропа вверх по склону холма, на вершине которого – дом семьи Леви.

Дед покручивает усы, и покашливает, прочищая горло. У начала тропы стояла белая вывеска – «Вход воспрещен. Частная территория!» Но не стоит обращать на нее внимания, ибо это была простая формальность. Семья Леви была знаменита своим гостеприимством, и в любое время любого зашедшего встречали от всей души. Продолжай идти по тропе, между вишневыми деревьями и придешь в большой сад, в котором гигантских размеров деревья покрывают пространство густой тенью. Привратник подметает тропинки. Привратник с метлой в руке – традиция в доме Леви. Дед совсем ребенком помнит такого привратника. Умирал один, метла передавалась его наследнику, и так – из рук в руки. Иди по шумящей аллее, увидишь столб у дома, покрашенный в серебряный цвет, высокие мерцающие окна, мраморные ступени поведут тебя к тяжелой дубовой двери, на которой узоры, выточенные краснодеревщиками, и тут же у тебя возникнет мысль: «Тут человек может жить в свое удовольствие». Ты пришел в отчий дом деда, тебя встречает строгим поклоном камердинер в сером костюме. На серебряный поднос, который он держит в руке, клади свою визитную карточку, и он проведет тебя в большой зал, снова поклонится и исчезнет сообщить о твоем визите. А ты, друг мой, обрати внимание на этот зал. На портреты отцов и матерей, дядей и теть вдоль стен, и все они написаны маслом и кистью известных мастеров, и все блестят краской. Пройдись от портрета к портрету и проникнись мыслью: ага, это и есть семья!

Мужчины будут сверлить тебя повелительным взглядом: «Сними шляпу и поклонись! Женщины в шелках и бархате, полные и тяжелые, нежные и ухоженные, как принцессы, будут смотреть на тебя, пока не дойдешь до портрета старого дяди Якова, именем которого назван дед. Дядя Яков единственный не написан маслом, а вырезан из бумаги и положен, как тень, под стекло, невысокий, с большим животом. Дядя Яков не был расположен к художникам. Он первым приехал в городок, и ему не дали возможности получить место среди жителей города, а приказали устраиваться за его пределами и построить дом за кладбищем в большом отдалении от городка, но нет худа без добра. На вершине холма дядя Яков открыл магазин, развернул торговлю с крестьянами, которые везли товар в город: продавал ткани для шитья одежды и кожу для обуви. Начал с малого и пришел к большому делу. Когда дядя Яков обнаружил у себя большой живот и решил вырезать свой портрет из черной бумаги, он уже был истинным богачом. Дом на холме наполнился множеством детских голосов и немалыми сокровищами, и уже не один еврей в городке, а представитель целой этнической группы, которая объединилась и стала самостоятельной общиной. Все серебряные мезузы на дверях евреев – от дяди Якова. И несмотря на то, что времена изменились, и скромное его жилище превратилось в роскошный дворец, а маленькая мастерская – в большую фабрику, мезузы на дверях все те же, как талисманы продолжающейся династии отцов и праотцев, и в голову никому не придет их снять или заменить.

Дядя Герман – младший брат деда. Он – хозяин особняка, а также текстильной и хлопчатобумажной фабрики. Он высок ростом, как дед, только волосы у него всегда приглажены, и лицо выбрито, и никакого цветка в петлице. В разговоре с людьми, даже если они близкие родственники, дядя говорит уважительно высоким тоном: «Имею честь объяснить вам» или «Как возжелали вы сказать мне», ибо дядя Герман – человек, в высшей степени уважающий приличия и пользующийся особым уважением окружающих. И много лет назад, когда ему исполнилось пятьдесят и двадцать пять лет их совместной жизни с тетей Финхен, – это был праздник всего города. Мэр собственной персоной прибыл поздравить именинника, и две городские газеты соревновались в восхвалении его жизни и всех ее событий. В один голос провозгласили все, что он является истинной честью и гордостью города. Он – член всех благотворительных обществ, жертвователь, почетный президент всех общественных организаций. Сердце его, как и карман, открыто сынам Израиля и вообще – людям. Это он построил большой дом для раввина и для кантора, это он собрал пожертвования на ремонт разрушающейся церкви в городке. Итак, желаем и приемлем всем дядя Герман. И тетя Финхен, настоящее имя которой Иосефина, пользуется большим уважением. Она из семьи производителей шелка, а шелк, как известно, превосходит хлопок, и это видно в каждом движении и выражении тети Финхен, так, что в семье Леви она ходит, намного выше других членов семьи подняв голову по праву знатности рода. У нее и особые духи, и лицо, ухоженное кремами, сияет по-особому, и вообще манеры и одеяние женщины большого мира. Два их сына давно покинули семейный дворец, переехав в соседний большой город, став там знаменитыми врачами. Женились и сейчас растят внуков дяди и тети. Но так как они не являются владельцами акций «Фабрики Леви и сына», то не приехали на семейное собрание.

Не дай Бог не уделить внимание тете Регине, сестре деда, которая также живет в том семейном дворце, соседствуя с дядей Германом и тетей Финхен. После смерти мужа, тетя Регина вернулась в дом отца. Муж ее, христианин, был городским судьей, которого с юности увлекли великие идеи свободы и выработанных цивилизацией конституционных прав человека. Когда не сбылись его надежды доказать своему миру, который раскрылся ему тьмой, свободу своего мировоззрения и решений. Для тети Регины это замужество было большой честью. Церемония состоялась в церкви и с тех пор она чувствует себя верной и обязанной церкви. Но недолго длилось ее счастье. Ушел судья в мир иной, и портрет его маслом – важное и превосходное звено в цепи предков дома Леви.

Дядя Соломон и жена его Филиппина, временами тоже жили в семейном дворце. Дядя Соломон – старший брат деда – был очень уважаем в семье. На портрете он очень схож с дядей Германом, и не имеет ничего общего с лицом деда. Дядя Соломон умер достаточно рано, – в возрасте семидесяти лет. Умер он от раковой опухоли во рту, пустившего метастазы по всему его телу, единственный во всей семье, в которой вообще не было ни одного вставного зуба или челюсти. И все были долгожителями, крепкими здоровьем. От большого горя ушла из жизни и жена его Филиппина, остался единственный сын Лео, который с женой Розой и дочерью Еленой сейчас находится в доме Леви. Дядя Лео немного старше деда. Утешением деду было то, что сыновья его не похожи на Лео, который был вообще неуправляемым, тратил налево и направо, играл на скачках и швырял деньги на театральных актрис. Большие неприятности приносил он дяде Соломону, пока не появилась Роза и не укротила Лео, так, что он не только успокоился, но даже оказался способным руководить предприятием отца. И преуспела Роза вовсе не благодаря красоте или другим превосходным качествам. Наоборот, не была ни красивой, ни обладательницей особых качеств. Лицо ее было не то, что бы уродливо, но и не симпатично. Лео женился на ней, потому что именно в эти дни душу его извела одна актриса, и громкий смех Розы, дочери городского кантора, поддержал его дух. С тех пор она прекратила все его фокусы, родив ему четырех детей, и он подчинился ее мнению, что должен быть образцом для своих детей. Так дядя Лео стал похожим на отца и на дядю Германа: статным, представительным, упорядочившим свою жизнь, человеком чести. А страсть к скачкам перешла в умеренную любовь к вождению машиной, а страсть к актрисам сократилась до редкого щипка за щечку молодой служанки в коридоре. Из четырех детей он взял с собой в дом Леви лишь любимую дочь Елену. Ей уже скоро тридцать лет, но она еще не замужем, живет с родителями в вилле, которую построил себе дядя Лео на краю семейного сада. Там сидит Елена и щелкает орехи и миндаль, ибо она вегетарианка. Она весьма принципиальна в одежде – носит платье грубой вязки и армейские ботинки. Ее младшие сестры уже замужем и обзавелись детьми. Ее юный брат еще учится в школе и готовится наследовать текстильную фабрику семьи Леви. Фабрику можно видеть из окон особняка дяди Лео. Фабрика занимает значительную территорию, и шум станков долетает до особняка. С чердака видно, как ветер развевает полотна, развешанные на веревках для сушки после выпуска из красильного цеха. Вечером и утром на тропе, огибающей семейную усадьбу и большой сад, видна цепочка рабочих, приходящих из города и возвращающихся в него. Фабрика дяди Лео работает, как часы. Честно и верно ткут станки богатство и уверенность в завтрашнем дне семьи дяди Лео.

– Да, – вздыхает дед на лестнице, – да, да, сталь тяжелее хлопка, – с удивлением замечает, что стоит спиной к салону и лицом к закрытой двери комнаты сына своего Артура, с которым он боролся, чтобы вернуть его к жизни и спасти от наследия бабки. Дед снимается с места и идет побеседовать с сыном.

В кабинете господина Леви временно обосновался Гейнц, отдав свою комнату дяде Альфреду.

– А-а, – машет рукой дед, и лицо его становится хмурым, – мой сын Альфред.

Дядя Альфред сухим лицом похож на бабушку, как будто из него выжали последнюю каплю влаги. Высок ростом и строен фигурой, но сутуловат и слаб мышцами, и костюм неряшливо висит на нем. Когда дядя Альфред снимает очки с толстыми линзами, на тебя глядят голубые глаза, лишенные грусти и полные доброты. Господин Леви любит брата и уважает, но встречи их нечасты. Дядя Альфред живет на юге страны, в маленьком университетском городке, в доме своего деда профессора, том самом доме, где окна всегда закрыты, и запах профессора не выветривается из тяжелой мебели. Там, среди его книг, тетрадей и рукописей живет дядя Альфред весьма скромной жизнью, посвящая ее целиком изучению древних языков. И если спросить его, устраивает ли его такая жизнь, хороша ли она, он вскинет голову в недоумении, снимет очки, протрет их, что обычно делает в минуты размышления, посмотрит своими голубыми добрыми глазами на собеседника и, наконец, скажет:

– Устраивает, хороша ли такая жизнь? Объясните, пожалуйста, смысл слова «хороша»?

И тут же начнет исследовать с научной точки зрения это понятие. Но так и не выразит мнение о собственной его жизни. Таков дядя Альфред и такова его жизнь, долгая и одинокая, заполненная научными исследованиями. Он так и не женился и не обрел детей. Прислужница готовит ему еду и следит за порядком в доме. Годы идут, и седина все сильнее пробивается в волосах, и несмотря на то, что старше брата всего на два года, и крепок здоровьем, он выглядит намного старше господина Леви.

«Для чего живет это растение? – бунтует душа деда, и усы его дрожат. – И это вышло из моего семени? Это она, только она!»

Дед хлопал слабосильного сына по плечу так, что сотрясалось хлипкое тело, пытаясь его разбудить, вернуть к жизни, задавал вопросы о его деятельности в доме профессора и о жизни, от которой нет пользы. А дядя протирал очки и никак не мог понять, в чем его грех и чем он вызывает гнев отца.

– Прибыли, – падает дед в кресло, – прибыли, Артур, и теперь салон похож на вокзал. Пять шляп привезла Финхен… Артур…

– Прибыли, отец, – говорит господин Леви, – в добрый и успешный час прибыли.

Дом наполняется собачьим лаем.

– Юлиус! – кричит дед. – Я тебя спрашиваю, Артур, она что, не могла приехать в Берлин без Юлиуса?

Господин Леви смеется. Истинная радость у членов семьи Леви. Гейнц немного смущен. Это семейное собрание организовано им. Он хотел достичь согласия семьи на присоединение господина Функе, как компаньона, чтобы изменить название фабрики. Тем временем, обстоятельства несколько изменились. Кризис на фабрике, на первый взгляд, миновал, благодаря деятельности деда. «Миновал, – усмехается Гейнц, – но еще вернется, еще будет необходимость в изменениях, которые я предложил. В данный момент, все, на первый взгляд, вернулось на место. Что я буду делать со всей семьей вечером?»

– Что же будет вечером на семейном собрании? – спрашивает Гейнц. – Я так понимаю, что отпала необходимость обсуждать будущее фабрики…

– Боже упаси, – отвечает дед, – упаси меня вмешивать в мои дела этих торговцев хлопком.

– Вечером, – говорит господин Леви праздничным тоном, – вечером, Гейнц, я передам на семейном собрании бразды правления фабрикой в твои руки, Гейнц.

– Ну, зачем нам такая официальность, отец? Оставим это.

– Что значит, оставим? – возмущается дед. – Почему не передать тебе управление фабрикой, дорогой внук? Ты будешь первым внуком в семье Леви, который возглавит предприятие. – Дед ударяет себя в грудь. – Герман, при всем уважении к нему, не нашел подходящего времени, чтобы передать свою фабрику в руки Лео, несмотря на то, что сам стал дедом.

– Дед, по сути, Лео управляет фабрикой весьма успешно, а я…

– Ты, Гейнц, – прерывает его господин Леви, – управлял фабрикой в тяжелые дни кризиса с умом и ответственностью.

Дед и Гейнц удивленно поворачивают головы в сторону господина Леви.

– Я, Гейнц, – говорит дед, – намереваюсь вернуться в усадьбу, как только дела войдут в нормальную колею, я возвращаюсь выкармливать моих гусей.

– Дед, кризис еще продолжается, и не так скоро пройдет.

– Пройдет-пройдет, раньше или позже. А с семьей не говорят о кризисах, ты слышишь меня, дорогой внук? Моя единственная цель – добыть у них деньги на расширение фабрики и не говорить о твоих тяжелых днях.

– Хорошо, дед, встретимся с радостью и в добром настроении.

– На семейной встрече в твою честь, Гейнц, мы поднимем рюмки за твою жизнь и жизнь фабрики, – господин Леви улыбается Гейнцу доброй улыбкой.

– Ты – первый из внуков семьи, – подводит счет дед, – девицу, щелкающую орехи, в счет не берем. Во-первых, она женщина, во-вторых, весьма странная. Получается, что мой внук – первый. Так вот, дорогой мой внук, не забывай, что ты наследуешь фабрику «Леви и сын». И над губой говорящего деда с серьезным и торжественным лицом, подрагивая, топорщатся усы, словно бы не знающие, кому они принадлежат в этот момент. И глаза деда отдыхают на лице внука многозначительным взглядом. Гейнц отвечает слабым смехом.

– Ты не должен изображать на лице выражение идущего на виселицу, – сердится дед, – это большая радость для всей семьи, что молодой и энергичный Леви, как ты, будет возглавлять предприятие, которое унаследует от предков. Не так ли, дорогой мой внук?

– Так, дед, точно так, – Гейнц встает с кресла, – извините меня, мне надо немного отдохнуть, подготовиться к большому празднику, – тонкая усмешка проскальзывает на его губах, и он слегка кланяется отцу и деду.

– Странный парень, – кивает дед ему вслед, – Артур, он стал очень странным в последнее время. Я должен побеседовать с ним, как мужчина с мужчиной.

– Он пережил трудные дни, отец, оставь его сейчас.

– Трудные дни? И ты тоже ухватился за «трудные дни» этого ребенка?

– Я не имею в виду материальный кризис, отец. Тяжелый душевный кризис переживает сейчас молодое поколение.

– Оставь меня со своими теориями. Мой внук Гейнц живет в реальном мире, а не витает в облаках, – дед сердито дышит и вдруг стремительно выходит из комнаты.

Господин Леви улыбается ему вслед, смотрит несколько мгновений на дверь, за которой исчез дед, и лицо его серьезнеет. Он видит перед своими глазами семейную усадьбу на холме, стоящую между гигантскими деревьями и господствующую над городком. И дом деда тоже стоит между деревьями-гигантами, но не дед их сажал. Он купил их вместе со своим аристократическим домом. В то время, как там, на холме, деревья сажали отцы, и они росли и цвели и пускали глубоко корни. Усадьба эта – отчий дом, и земля – земля праотцев. И вспоминает господин Леви ту роскошную праздничную церемонию передачи родителями деда текстильной фабрики в руки дяди Соломона. Альфред и он, Артур, были подростками, когда отец и мать привели их в усадьбу на холме. Наследник дядя Соломон уже был женат, и они играли между деревьями с сыном Соломона – Лео. Родители деда были высокого роста, старыми, но полными сил. Они передали сыновьям в наследство крепкие опоры жизни и уверенность в завтрашнем дне. И этот великолепный дом на холме! С замиранием сердца и почти религиозным трепетом водила их мать через комнаты и залы. Там все было наше, там были корни, глубоко ушедшие в нашу землю. Дед был непокорным сыном в семье. Из этого опорного гнезда дед ушел искать в жизни свои пути, прорывать их, но не мостить. А если и мостил, то сейчас этот путь ускользает из-под ног Гейнца. Хлопок – дело верное, чище стали. Это предприятие, которое простые люди основали в Германии, расширили до огромных размеров и создали прекрасные семейные дома благодаря скромным нитям из хлопка. Вина отца была в том, что он взбунтовался против хлопка и вторгся не в свой мир. Использовал подходящий момент, и с хитростью, уловками, сноровкой прокрался через запертые ворота. И Гейнц, его внук, вертится и обдирает бока в этом закрытом мире, как зверь в клетке. Подходящее время, игравшее на руку деду, миновало. «Кровь и железо». Но я не хочу, чтобы Гейнц отдал свою кровь во имя железа, во имя мечты деда – построить дом не в его мире. Не детские коляски производят из стали, говорит Гейнц. И он прав. Отец мой, который мечтал быть человеком действия, обречен на пустые мечты, а сын мой испуганно проснулся от этих дедовских снов. Дед был непокорным энергичным сыном, а долги за его деяния заплатит мой сын, – думает Артур Леви.

– Дядя Яков, где я могу найти дядю Артура? – слышит господин Леви голос Елены.

– Детка моя, если он тебе так нужен, то находится здесь, за этой дверью.

– Пожалуйста, Елена, заходи.

По росту и светлому облику это настоящий отпрыск семьи Леви. Но коротко подстриженные светлые волосы, темные красивые глаза, скрытые за отсвечивающими стеклами очков, и неспокойное нервное лицо – отличают ее от всех членов семьи Леви, предавая Елене суровый вид. В сердце господина Леви она всегда пробуждает чувство жалости.

– Елена, как ты себя чувствуешь у меня в доме?

– Хорошо, доктор Артур, хотя многое здесь требует ремонта.

– Ну, конечно, детка, вещи, требующие ремонта, есть в любом месте. Не желаешь ли выпить кофе, Елена?

– Спасибо, дядя Артур, я кофе не пью. Я слышала, что у вас проблемы со здоровьем?

– А-а, детка, небольшое недомогание, не стоит об этом говорить.

– Дядя Артур, именно по вопросу здоровья мне есть, что вам сказать. О вас неправильно заботятся. Вы едите мясо, а это вредно и для души и для тела..

– Ты действительно так считаешь, детка?

– Да, дядя Артур. Жестокость не исчезнет из этого мира, пока мы убиваем каждое существо, которое слабее нас. Натуральная пища придает здоровье телу и душе. Десять лет я следую этому правилу, и здоровье мое отлично.

– Уже десять лет ты, детка питаешься морковью, шпинатом и орехами?

– Не смейтесь надо мной, дядя Артур, это очень серьезно.

– Детка моя, что это вдруг пришло тебе на ум? Я не нуждаюсь в лечении. Каждый выбирает для себя образ жизни.

Елена сидит в кресле с несчастным видом человека, упавшего духом.

– Дядя Артур, разрешите мне говорить откровенно. Я пришла к вам просить разрешения – перейти жить к вам в дом. Я хочу оставить родительский дом, и пока у меня не будет своего дома, я бы хотела жить у вас.

Слова ее печальны и лицо несчастно. Господин Леви приближается к ней, гладит ее по волосам.

– Детка моя, дом мой для тебя всегда открыт, но если мне позволено, я дам тебе совет: не оставляй дом родителей. Наши дни не очень подходят для того, чтобы искать счастье в чужом месте. В родительском доме ты лучше всего сможешь построить свой дом и свою жизнь.

– Дядя Артур, – отчаяние вырывается в голосе Елены, – вы просто не понимаете моего стремления. Вы полагаете, что желание мое, как у всех женщин, оставить свой дом и найти мужа?

– Боже упаси, детка моя, – торопится господин Леви успокоить ее, видя искаженное отвращением ее лицо, – не мужей я имел в виду, ни в коем случае.

– Не могу я больше жить в родительском доме, не могу, дядя Артур.

– Но почему, детка моя?

– Не знаю, дядя Артур, но все мне там ненавистно. Этот особняк отца, этот сад, тетя Финхен, дядя Герман, и этот хлопок, все, все! Кладбище! Я ищу цель в моей жизни, дело, которому смогу посвятить мою душу и все мои силы. В доме родителей я этого не найду, там ничего нет.

Заложив руки за спину, господин Леви стоит, склонившись над ней.

– Но что ты найдешь здесь, дорогая Елена?

– Тут есть простор, дядя Артур. Там, где есть простор, там бурлит жизнь. Я чувствую, что люди борются в эти дни во имя больших дел, и тишина в мире текстиля, которая царит в родительском доме, мнима. Мир себя меняет, дядя Артур, а каково мое место в этом мире?

Господин Леви расхаживает по кабинету, и глаза Елены со страхом следят за ним.

– Ну, Елена, если таково твое желание, я с большой радостью приму тебя в наш дом.

– В новом году я приеду, дядя Артур, завтра этот год завершается, – лицо Елены смягчилось и обрело прежнюю красоту.

«Несчастный ребенок, какая цель ее ожидает здесь в столице, в эти дни? Несчастная девочка покидает обеспеченное место и выходит в мир, лишенный всякой цели».

– Дядя Артур, если вернемся к прежней теме – о вашем здоровье…

– Оставим эту тему. Она неприятна мне и также…

– Вы устали, дядя Артур?

– Устал немного. Сейчас отдохну.

Елена выходит. Из открывшейся двери доходят голоса – лай собак, чей-то бег по ступенькам, громкий смех тети Розы, низкий густой голос дяди Лео, и голоса кудрявых девиц, пытающихся развлечь тетю и дядю.

Кетхэн вкатывает в кабинет столик с чайным прибором.

– Как там дела у наших гостей, Кетхэн?

– Очень хорошее настроение, уважаемый господин, хорошее у всех.

«Если так, поднимем вечером рюмки в честь литейной фабрики «Леви и сын». Я размышлял о семейном доме в минуту слабости духа. Нет возврата к прошлому. У Елены, колющей орехи в отчем доме, нет там иной цели. Надеюсь, что у меня в доме, она найдет выход».

Отец закрывает дверь. В салоне раздается веселое кукование кукушки.

В комнате Иоанны поселили тетю Регину, потому что комната эта в розовых тонах и в ней розовое пианино, а тетя из-за хронической бессонницы до поздних часов наигрывает на инструменте. У тети Регины прямая спина, голубые глаза и на голове башня из седых кудрей. В длинном шелковом халате стоит она и педантично изучает комнату, которая выглядит странной и не похожей на привычную ей детскую комнату. Ни кукол, ни кукольного домика, ни колыбели для кукол которые должны быть у дочери уважаемого дома. Никакого оборудования, необходимого для воспитания. Только учебники на розовой полке, а над ней – небольшая скульптура Атласа, держащего на плече земной шар. На светлой бронзе земного шара – ивритские буквы черной тушью. Даже на лбу Атласа – буквы «алеф» и «бейт»! Разве не раз говорила тетя Регина, что у детей ее двоюродного брата Артура нет образования? К большому ее сожалению, нет. Открывает тетя Регина крышку розового пианино, касается клавиш, но звука нет. Немое пианино. В гневе высокая тетя Регина открывает дверь в комнату Бумбы. Иоанна лежит на кровати, как обычно, погруженная в чтение книги. У стола сидит Бумба, и вокруг него листы бумаги: он рисует. Иоанна вскакивает с кровати, Бумба остается сидеть на стуле.

– Добро пожаловать, тетя Регина.

– Чем ты занимаешься, Зигфрид? – показывает тетя Регина на листки.

Проходит несколько секунд, пока Бумба понимает, что «Зигфрид» это он.

– Рисую фасолевый суп.

– Что ты рисуешь? – эти дети Артура всегда вызывают у нее удивление.

– Я сказала ему, что невозможно нарисовать фасолевый суп, – провозглашает Иоанна.

– Фасолевый суп можно видеть только в тарелке, – разгорается спор между детьми.

– Дети, – стучит тетя острыми пальцами по столу и прекращает спор, – хорошие дети не ссорятся и не говорят о таких вещах.

– Ты не можешь, чтобы не ссориться, – кричит Бумба.

– А ты, ты еще ребенок и ничего не понимаешь.

– Дети, – ударяет тетя по столу, – кто знает, что случилось с пианино?

– Я разобрал струны, – откровенно говорит Бумба как о вполне понятном деле.

– Но Зигфрид! – выходит тетя из себя. – Кто тебе позволил, Зигфрид? Тебя надо строго наказать.

– А-а! – разводит руками Бумба. – Это пианино никому не нужно.

– Что это значит? Вы не учитесь играть на пианино? Иоанна, что это значит? Вас еще не посылали учиться играть на пианино?

– Посылали, тетя Регина, но из этого ничего не вышло.

– Из-за собак, – объясняет Бумба, – она боится собак, и вашего пса Юлиуса тоже.

– Иоанна, что это значит?

– Тетя Регина, на улице, где живет учительница музыки, уйма собак, и все на меня лаяли, потому я не входила в эту улицу и не шла к учительнице.

– И что сказал твой отец?

– Он смеялся и сказал, что если у меня страх перед собаками сильнее любви к музыке, то я не должна учиться играть на пианино.

Тетя Регина всплескивает руками: «Что за образование! » Оборачивается и возвращается в розовую комнату. «Что за воспитание. Никто не мешает мальчику вытаскивать струны из пианино, девочка не играет на пианино, а отец спокойно терпит это». Тетя потрясенно сидит на кровати. Непокорный нрав ее брата Якова по сей день господствует в этом доме, и передался несчастным детям. Не помогли все усилия семьи, не помогла добрая и порядочная жена, дочь профессора, которую привели к Якову, не помогли порядочные сыновья, сыновья Леви, которых она родила дикому брату. Артура тетя Регина очень уважает, но и он оказался бессильным.

Тетя Регина вращает глазами. «Рыжий брат, чей смех сотрясал стены такого порядочного отчего дома, передал свои рыжие волос и свой необузданный нрав будущим поколениям». Ей надо подготовить одежду, спуститься к сыну брата и поговорить с ним об образовании его детей.

* * *

С приближением семейной встречи в доме усилилась суматоха. День уже склоняется к вечеру. Тени отдыхают на верхушках каштанов в саду. На всех этажах дома хлопают двери, носятся служанки, без конца звонит звонок у входа – это посыльные из цветочных магазинов и кондитерских – и собаки лают, и кукушка кукует, и патефон орет, и радио играет, ветер колеблет стекла, дяди и тети ходят из комнаты в комнату. В большой столовой служанки под наблюдением Эдит готовят стол к трапезе. Дед бегает по всему дому из конца в конец, открывает бабкины сундуки, достает посуду, банки, наборы бокалов. Очень ему хочется прихвастнуть перед преуспевающими и достопочтенными членами семьи своим серебром, золотом, хрусталем. Так пришли в его руки высокие канделябры бабки, перед которыми она благословляла царицу-субботу. Поставил дед эти канделябры в центр праздничного стола.

– Зачем, дед? – спрашивает Эдит.

– Пусть будут, – отвечает дед, – Кетхен, принеси свечи, это торжественно и красиво. Сегодня у нас праздник.

Дочери звонят в продуктовую лавку и заказывают свечи к бабкиным канделябрам.

В разгар этой суматохи и собачьего лая нагрянул неожиданно Филипп, которого пригласил Артур Леви.

– А-а, доктор Ласкер, – торопится Фрида навстречу смущенному гостю, задыхаясь при ходьбе от большого волнения, – большая радость, что вы пришли, доктор Ласкер, найдите себе место, потому что дом полон гостей, и не найти спокойного уголка. Сегодня большая семейная встреча. Собралась вся семья, вот и вы здесь. Сегодня наша фабрика перейдет в руки Гейнца. Когда я ему еще вытирала носик, сказала, что его ждет большое будущее. Но что я тут стою и болтаю, дел много, все на моих плечах, поднимайтесь, доктор Ласкер, поднимайтесь наверх, заходите в любую комнату, сегодня это не имеет значения.

Доктор Ласкер поднимается по ступенькам и не знает, куда себя спрятать. В комнате господина Леви слышен взволнованный женский голос, и из всех комнат доносится смех и болтовня. Идет Филипп за Кетхен и почти падает в руки Эдит, несущей большую вазу с розами.

– Осторожно, папа римский, ваза времен бабушки, – проходит Эдит мимо и ставит на стол драгоценную вещь.

– Буду осторожен, – бормочет Филипп, – конечно же, буду осторожен.

– А-а, доктор Ласкер, – дед сжимает плечо Филиппа, – добро пожаловать, доктор Ласкер, хорошо сделали, что пришли, много дел в доме, и еще один мужчина может помочь.

Наступил вечер. Шум стих. Стол готов, жильцы дома и гости разбрелись по комнатам – подготовиться к трапезе. В праздничном сером костюме, делающим его еще более высоким и серьезным, Гейнц зашел в свою комнату, справиться, как себя чувствует дядя Альфред, который сидел, погрузившись в чтение книги. Окна прикрывали жалюзи, на столе маленькая настольная лампа. Голова дяди склонена над книгой, и в руках небольшая табакерка. Нюханье табака – единственная страсть дяди Альфреда, к которой он пристрастился лишь за стенами комнат при чтении книг.

– Уже пришел час праздника? – спрашивает дядя, оглядывая приготовленный костюм. – Мне еще осталось сменить одежду, – и дядя снова погружается в чтение книги.

Гейнц сидит рядом с ним и заглядывает в книгу. Книга написана на иврите, и дядя свободно читает ее.

– Можно вам помешать на миг, дядя Альфред?

– Помешать? А-а, да, конечно же, несомненно. Мне надо поменять одежду, не это ли ты сказал?

– Боже упаси, дядя Альфред, я этого не сказал. Нет необходимости торопиться на семейную встречу.

– Помешать? Да, трудно оторваться от этой книги, – дядя откладывает книгу и снимает очки, – как твои дела, сын мой, как твое здоровье?

– А-а, дядя Альфред, дни тяжелые и темные.

– Тяжелые и темные? – дядя протирает очки. – Сын мой, тьма также вечна, как и свет. В человеческом обществе всегда боролись скверна и святость, – говорит дядя и снова водружает очки на переносицу.

– Ах, дядя Альфред, бывают дни, что скверна настолько ощутимо реальна, что перестает быть философской проблемой.

– Да, да, сын мой, несомненно, философия – мать жизни. Ты считаешь, что скверна в наши дни реальна? Но что ты имеешь в виду, сын мой?

– Дядя Альфред, разве вы не обратили внимание на все перипетии сегодняшних дней, на большой кризис, материальный и духовный, который свалился нам на головы?

– Слышал, конечно, разные слухи. Рассказывают об одном… Как его имя? А-а, да, кажется, Гитлер?

– Гитлер, – смеется Гейнц, – беда, что не он один, дядя Альфред. Вся страна целиком вовлекается вместе с ним в скверну.

– Так оно, – погружается дядя Альфред в размышления и берет горстку табака, – страна целиком вовлекается в скверну, – и дядя опять берет книгу.

– Что это за книга, дядя Альфред?

– Это одна из каббалистических книг, сын мой.

– Каббала? И вы находите это интересным, дядя Альфред?

– И ты, сын мой, и ты бы нашел это интересным. Странный случай! До твоего прихода я был погружен в размышления о скверне и святости под впечатлением чтения этой книги.

– Ну, да, дядя Альфред, вы оба обращены к вечным вещам.

– Все возвращается на круги своя в мире, сын мой, – смотрит дядя добрыми своими глазами на Гейнца, – именно, об этом говорят мудрецы каббалы в своих писаниях, которые я сейчас читаю. Когда Бог создал вселенную, он сжал себя, чтобы дать место нашему миру, но мир не смог выдержать меру Его святости, и разбились сосуды, и искры святости разлетелись по всему миру, и часть их попала в скверну. Законно было предположить, сын мой, что скверна падет перед всесильной святостью высшего света. Но скверна держится силой той горстки искр святости, что попали в нее. И, благодаря этим искрам, она существует до сих пор. И нет выхода, Гейнц, сын мой, – следует спуститься в скверну, собрать искры святости, которые в ней устояли, извлечь их оттуда, и представить скверну, как пустой сосуд, лишенный всякой святости. И тогда скверна падет сама собой.

Дядя нюхает табак и захлопывает книгу, словно кончил ее читать.

– Спуститься в скверну, чтобы спасти искры святости?

– Спуск во имя подъема – говорят мудрецы каббалы.

– И я сказал себе так, дядя Альфред, не раз в эти дни я говорил это себе.

– Да, несомненно… Это великое дело, сын мой. Великое и увлекательное. Так ты не сказал, что я должен сменить одежду?

– Да, дядя Альфред, только быстрей. Все нас ждут, вечер начинается.

– Сейчас приду, – вскакивает дядя с места.

– Я помогу вам, дядя Альфред, – Гейнц открывает дядин чемодан и извлекает оттуда темный костюм, – а сейчас идемте со мной, дядя Альфред.

Гейнц отводит его в ванную и становится на охрану у дверей.

Этаж пустеет, лишь в розовой комнате мечется пес тети Регины Юлиус.

– Дядя Альфред, – говорит Гейнц появившемуся из ванной дяде, – разрешите перевязать вам заново галстук. Я благодарю вас от всей души за ваши объяснения.

– Какие, сын мой?

– То, что вы рассказали, дядя Альфред, мне очень помогло.

– А-а, да. Вещи в высшей степени увлекательны, очень интересны.

* * *

Большие люстры бросают сияние на праздничные лица, на смокинги и костюмы мужчин, на вечерние платья и старинные семейные драгоценности женщин. С подкрученными кверху усами, в смокинге с тщательно выглаженной грудью, с черным галстуком и шелковым платком в верхнем кармане, вместо вечного цветка в лацкане, крутится дед между гостями, поднимая им настроение. Даже тетя Финхен время от времени улыбается дяде Герману, и оба выглядят, словно сошли со своих портретов маслом на стенах семейного дворца. Особенно тетя, не только палитрой красок на лице, а потому что с шеи ее свисает длинное жемчужное ожерелье, которое можно увидеть на всех женщинах семьи, глядящих со стенной семейной галереи. В руке у нее сумочка, сплетенная из золотых нитей, среди которых проблескивают маленькие слитки золота, а в сумочке шелковый платок и баночка с кремом, и при каждом движении сумочка шуршит богатством. За спинкой стула тети Финхен, за чепчиком ее седых волос, чернеет вечерний костюм дяди Германа, руки которого на спинке стула, а на лице, поверх сияющей белизной, накрахмаленной манишки, чрезвычайно серьезное выражение. Стоит он за спиной тети Финхен, как часовой, поставленный стеречь клад. Зря уговаривает его дед:

– Герман, сядь, сядь, говорю я тебе. Долгое стояние не подобает твоей седине.

Дядя Герман вытягивается на посту, а сумочка шуршит роскошью на руке тети Финхен.

– Тетя Финхен, тетя Финхен, – обращаются к ней подхалимскими голосами кудрявые девицы, – ожерелье, которое вы себе купили, удивительно подходит к вашему платью.

– Но, девочки! – поднимает тетя голову. – Это старинное ожерелье. Купил его ваш прапрадед Соломон, именем которого был наречен покойный дядя Соломон, от испанского аристократа, который был принудительно крещеным евреем и пытался спасти душу, убегая от французской революции.

Говорит тетя Финхен шепотом, невозможно заставить говорить ее громче. Не таков дядя Лео, у которого голос громок.

– Можешь говорить разное о доме кузена Артура, но дочери у него красивы, – вздыхает дядя Лео, и глаза его обращены к своей дочери Елене, одиноко сидящей, в платье из простой ткани.

– Дядя Артур, не пейте спиртное, разрешите, я вам почищу апельсин.

Дядя Лео держит руку Эдит, удивляясь золотому браслету с бриллиантом:

– Очень красивое изделие, настоящий шедевр, современный, не так ли? И такой красивый, детка.

Тетя Регина рассматривает через лорнет, прикрепленный тонкой цепочкой к шее, комнату. На груди у нее усыпанный бриллиантами крест, который она одевает только в особо торжественных случаях, как на этом вечере, к примеру. Это дар к свадьбе уважаемого судьи.

На кожаном диване, между господином Леви, с одной стороны, и дядей Альфредом – с другой, сидит Филипп и наблюдает за членами семьи во всеоружии своих ценностей.

«Вот она, еврейская семья! »

Уходит 1930 год, и глава правительства выступает по радио с прощальной новогодней речью: «Завершается год тяжелейшего кризиса. Граждане Германии…»

Филипп единственный прислушивается к речи. Комната полна смесью болтовни и смеха:

– Мировой кризис обострил кризис в Германии…

– Честь имею объяснить вам, что глава правительства Брюннинг – умеренный либерал и своей политикой сохраняет страну от авантюр.

– Франц, выключи радио, достаточно шума в комнате.

– Завтра праздник Рождества, разрешите показать вам завтра праздничный Берлин. Выпьем за Новый год, Лео! – поднимает дед рюмку, обращаясь к сыну брата.

Между ногами гостей болтаются Иоанна и Бумба.

– Зачем я пришел сюда? – бормочет Бумба. – Нечего тут делать между всеми этими дядями и тетями.

Иоанна крутится вокруг дяди Альфреда. Одета в праздничное платье, черные косички крепко заплетены и повязаны белыми шелковыми лентами. Носки Фрида закрепила ей резинками, врезающимися в кожу ног. Фрида считает, что Иоанна похожа на дядю Альфреда. Стоит Иоанна за диваном, и ей не терпится поговорить с дядей.

– Иоанна, – замечает ее Филипп и привлекает к себе, – привет тебе от Саула.

– Ты видел его?

– Да, вчера мы гуляли, и я купил ему много хороших вещей: куртку, ботинки на гвоздях и пояс.

– Правда! – удивленными глазами смотрит Иоанна на Филиппа.

Она чувствует руку на своих волосах, руку дяди Альфреда. С большой любовью относится дядя к детям брата. И когда Иоанна поворачивает к нему лицо, он старается изобразить выражение мягкости, снимает очки и улыбается ей, как ему кажется, надо улыбаться маленькой девочке. Он выглядит в этот момент очень странно, и Иоанна чувствует себя несчастной, потому что похожа на него. Роется дядя Альфред в своих карманах и ничего не находит, чтобы дать Иоанне.

– Вы что-то потеряли, дядя Альфред?

– Нет, девочка моя, но я не нахожу… Что бы хотела девочка получить в подарок?

– Ботинки на гвоздях, плащ – одежду Движения.

– Что за вещи, детка? – в смятении обращает дядя Альфред добрый свой взгляд на Филиппа.

– Девочка имеет в виду форму молодежного Движения.

– Молодежное еврейское Движение, дядя Альфред.

– Молодежное Движение под знаменем сионистской идеологии, господин Альфред.

– Оно собирает всех евреев, дядя Альфред, превращает пустыню в цветущий сад и строит теплый дом для евреев в Палестине, дядя Альфред! – все больше воспламеняется Иоанна.

– А-а, Палестина, да, Палестина, – протирает дядя Альфред очки, – родина монотеизма, родина чистого духа, религии откровения. Но сионизм, это что, теория… доктора Герцля…

– Он не был доктором, дядя Альфред, и имя у него другое, его звали Иегуда Маккавей, и он воевал во главе меньшинства против большинства.

– А-а, Иегуда Маккавей, да, – смеется дядя. – воевал против греков, которые были идолопоклонниками в те дни. Да, детка, но великий дух эллинизма смешался с чистым духом иудаизма благодаря христианству. И возник великий гуманизм, заполнивший мир.

– Что вы говорите, дядя Альфред? Чья родина – Палестина? Всех, которых вы назвали, а не евреев?

– Палестина, а, да, Палестина… Мессианский гуманизм осуществился во всем мире.

– Дядя Альфред, у меня к вам много вопросов.

– Спрашивай, дочка, спрашивай.

– Дядя Альфред, вы совсем на меня не похожи, как все говорят, и то, что вы говорите, не похоже на то, что говорят Саул и Джульетта, совсем не похоже! – Иоанна постукивает ногой по ковру.

– Иоанна! Что это за топанье ногами?

Иоанна видит наведенный на нее лорнет тети Регины и убегает с глаз долой.

– Яков, – говорит тетя Регина брату, – то, что касается твоих внуков, Яков…

С волнением рассказывает тетя Регина подробно о струнах разобранного пианино, и дед начинает грохотать громким смехом, так, что все поворачивают в его сторону головы.

– Яков, – выговаривает ему тетя, – Яков!

И так, от упрека к упреку, доходят они до старой-престарой темы, до забытой старинной ссоры по поводу позорного случая любви деда, связанной с вагоном поезда. Когда спор вспыхивает и суматоха усиливается, гости чувствуют себя намного лучше, каждый, как в своем доме, так, что даже дядя Герман откликается на приглашение Гейнца, и оба погружаются в беседу о стали и хлопке, при чем каждый хвалит дело собеседника. В лихорадке беседы дядя Герман забывает о своих аристократических замашках, начинает дискутировать и жестикулировать, обнаруживая сдерживаемый им изъян характера, за что мгновенно удостаивается порицающего взгляда тети Финхен. Она сидит в обществе девушек и рассказывает о своей молодости и хорошем образовании в доме владельцев прядильного дела. Дядя Лео тоже присоединяется к деловой беседе Гейнца и дяди Германа. Елена и Фердинанд сидят с тетей Розой, а дети прислушиваются к ссоре деда и тети Регины.

– Он выдает ей, – говорит Бумба.

– Так ей и надо, – отвечает Иоанна, не отрывая враждебного взгляда от креста, усыпанного бриллиантами, у тети на груди.

С большой любовью отводит Артур Леви брата в нишу окна, и с удовольствем закуривает сигару, что вызывает травму у Фриды, внесшей со служанками напитки: женщинам – ликер, мужчинам – коньяк.

– Что за семья! Что за семья! – смеется Филипп.

– Что за семья! – смеется Эдит.

Они сидят рядом и, склонив головы друг к другу, перешучиваются, по поводу дядек и теть, и до того они тесно прижаты что тетя Роза наклоняет голову, любопытствуя прислушаться к тому, о чем они говорят. Шутливое настроение царит среди всех и до того теряет сдержанность, что дядя Герман хлопает по плечу наследника фабрики «Леви и сын». И кто знает, до чего бы все дошло, если бы Фрида не вернулась и не намекнула Эдит: трапеза готова.

– Пока, Папа римский, – смеется Эдит, глядя на Филиппа влюбленными глазами, – уважаемые гости приглашаются к столу.

Начинается парад гостей к праздничному столу: Гейнц ведет под руку тетю Финхен, а Эдит – дядю Германа, Лео и Филипп подхватывают кудрявых девиц, дед – тетю Розу. А дядя Альфред идет рядом с бриллиантовым крестом тети Регины. Господин Леви кланяется вегетарианке Елене, которая полна гордостью, что рука ее сплетена с рукой любимого дяди. Всю эту уважаемую процессию замыкают Фердинанд, которому Фрида наказала следить за детьми во время трапезы, Франц впереди него, Иоанна и Бумба – по бокам. Мелодия определяет ритм движения процессии семьи Леви к своему празднованию.

Длинный праздничный стол накрыт в большой столовой с красными бархатными портьерами, блики света играют на темных дубовых стенах. Горящие глаза молодой женщины глядят на всех поверх камина. Посреди стола сверкают канделябры бабушки, в которых пламенеют высокие белые свечи. Около хрустальных рюмок – карточки с именами: карточка Гейнца – во главе стола, справа от него – отца, слева – деда. Именно он определил этот порядок. Троих Леви дед решил выделить сегодняшним вечером. У стен, с двух сторон стола, стоят служанки в черных платьях и белых тщательно выглаженных передниках и с кружевными чепчиками на волосах. А у стены, около камина, под портретом, за спиной Гейнца, его отца и деда, стоят взволнованные и празднично одетые Фрида и старый садовник. Фрида в темном шелковом платье с платком в руках, как матрона, нет более взволнованного человека в этот вечер, чем она – ведь это она вырастила Гейнца!

Дед наливает белое вино для первого тоста – Гейнцу, сыну и себе. Вступает в силу праздник, большой праздник Гейнца и фабрики «Леви и сын» – и все члены большой семьи вытягиваются в рост с рюмками в руках – в ожидании.

«Черт возьми, – смотрит Гейнц вдоль фронта замерших в священном ожидании физиономий по обе стороны стола, – то ли праздничная трапеза, то ли оздоровительная – трудно определить по выражению лиц». Перед ним мерцают свечи.

«Скорее бы это все завершилось!» – смотрит Гейнц на отца глазами, просящими милосердия.

– Уважаемые и дорогие члены моей семьи! – легкая насмешливая улыбка прячется в уголках его губ. – Я поднимаю этот первый бокал – во имя процветания нашей большой семьи, благословенной богатством и избытком талантов…

Тетя Регина поднимает голову в избытке удовольствия.

– Но и трудности у нее в избытке, дорогие члены семьи – продолжает Гейнц, – трудности дней кризиса. Страна наша не всегда добра к своим сыновьям, и дни этого кризиса…

Дед неожиданно и громко кашляет.

– …Но благословение богатства и талантов преодолевает беды и кризисы, – возвышает голос отец, – мой сын Гейнц, в руки которого сегодня переходит наследие отцов, преданный сын своей семьи. В мои молодые годы глава семьи стоял на ее страже, охраняя свой дом от опасностей безумных дней. Стоял на страже семьи материально и духовно. Сын мой будет с той же верностью стоять на страже семьи в духе наших семейных традиций, по праву рвущейся и восходящей жизненной силы, по праву веры, человеческого разума, побеждающего глупость времени. Нелегко отцу передать в эти трудные дни…

Под столом дед жмет ногу сына: «Кризисы, кризисы», – бормочет он в усы. Господин Леви улыбается и передает слово своему отцу.

– Я поднимаю бокал за здоровье основателя металлургической фабрики «Леви и сын», за смелого продолжателя этого дела в новом мире, пробивающему новый путь из дома праотцев на холме до нашего многолюдного дома в столице, от легкого хлопка к тяжелой стали. Я пью за здоровье внука, кладущего шею под ярмо новых молодых традиций, которая именно по молодости не всегда действует обдуманно, а порой склоняется к буйству, давая волю страстям. Я пью за моего сына, моего первенца, по-отечески благословляя его и по-отечески беспокоясь в надежде, что вернутся дни, которые были к нему добры, как были добры к деду. Я передаю ему эту надежду матери и отца…

Фрида за его спиной не выдерживает волнения, разражается плачем и, смутившись, прижимает платок к глазам. Господин Леви поворачивается к портрету молодой женщины над камином. Бокал немного дрожит в его руке.

– …Надежда матери, что ее первенец будет жить счастливо под сенью этого дома, который видел счастье родителей. Надежда матери, которой нет с нами.

Взгляды детей обращены к портрету матери на стене, и лорнет тети Регины тоже направлен туда. Упаси Боже, найти пороки у женщины, ушедшей на тот свет, но жена брата Якова никогда не была ей по душе. Какие глаза! Гейнц встает и чокается с отцом:

– За твое здоровье, отец!

И когда господин Леви возвращает грустную улыбку сыну, Фрида снова ударяется в плач. К удивлению всех дядь и теть, господин Леви подходит к ней, подает ей руку и ведет к столу.

– За здоровье Фриды! – поднимает бокал господин Леви с особой приязнью. – Фриды, нашей верной домохозяйки и распорядительницы, которая вырастила и воспитала в духе доброты нашего сына, виновника сегодняшнего торжества.

Господин Леви отвешивает поклон покрасневшей Фриде и наливает ей вино в бокал, и Гейнц, неожиданно для самого себя, наклоняется к ней и целует в лоб «добрую старушку» на глазах всех присутствующих. Тетя Финхен шуршит, копаясь в сумочке: «Странные обычаи в этой семье».

– Лехаим! – гремит дед. – Лехаим!

После тоста в ее честь Фрида возвращается на место. Встает дядя Герман и трижды откашливается. Фердинанд жмет под столом руки детей, чтобы они не осмелились в чем-то помешать.

– Дорогие члены семьи! Мне выпала честь сказать несколько слов на этом вечере.… – дядя снова откашливается, словно на миг проглотил язык, хотя всего-то хотел сказать, – вы имеете честь выслушать меня.

– Дорогие члены семьи! Дорогой мой брат Яков! Дорогой сын моего брата Артур и его дорогой сын Гейнц, я имею честь выразить радость, связанную с молодым отпрыском, вышедшим из ствола крепкого и долголетнего дерева нашей семьи, распространившейся от хлопковых полей до стальных мостов. Дорогие члены семьи! – «Гордыми и крепкими растут наши древа».

Многие воспоминания пробуждаются в сердцах дядь и теть, в сердце деда, и отца, и Гейнца при словах старой студенческой песни «Гаудеамус игитур!», «Будем радоваться!».

Дед подпевает в усы, господин Леви улыбается, а дяде Лео слышится топот лошадей, скачущих на ипподроме.

«Гаудеамус игитур», – объясняет дядя Альфред тете Регине, – старинная песня средних веков, песня вернувшихся в лоно религии, ставшая затем застольной песней. Да, да, радость это искра всего живого!

Гейнц видит светлые волосы Герды на скамье в университетском парке.

– Лехаим! За жизнь! Будем радоваться! – звенят ударяющиеся друг о друга бокалы.

Даже Бумба и Иоанна пьют за здоровье Гейнца.

– Когда умер кайзер Вильгельм Первый, – рассказывает тетя Финхен во время трапезы, – весь императорский дом оделся в черное из превосходного шелка, заказанного у моего отца.

– Девочка моя, покойный дядя Соломон, как правило, говорил: «На женщине более красивы белые одежды из хлопка, чем из шелка и бархата. И очень поучительно, что сказал мудрец: жемчужина извне и отрепья под ней, не так ли?

– Да, простота в одежде, – дядя Альфред снимает очки и протирает их салфеткой, – простота одежды и простота духа должны быть едины. Это то, что ввели еврейские мудрецы: богатые и бедные погребались в простых хлопковых одеждах…

– Но, Альфред, – резко перебивает его тетя Регина, – как ты можешь говорить о погребальных одеждах в этот праздничный час?

– И как они это объясняли? – завершает дядя Альфред свое объяснение, не обращая внимания на выговор тети Регины. – Потому что перед вечностью все равны.

И тут встал дед и прервал обрывки разговоров, звон рюмок, вилок и ложек. Служанки с десертом на подносах стоят по стойке смирно. Все слушают речь деда:

– Друзья мои! – возвышает голос и рюмку дед. – Сама по себе реальность, сама по себе жизнь – это счастье. Друзья мои, давно ли это было, когда впервые начертали на воротах фабрики мое имя «Леви и сын»? И вот сегодня здесь перед вами мой внук, молодой и полный энергии, верный сын Леви, а теперь – хозяин металлургической фабрики «Леви и сын». Ха, дорогой мой внук! – хлопает дед внука по плечу, который чуть не падает с ног от силы хлопка. – Дорогой мой внук, подними бокал, и выпьем за будущее твоего дома, во имя будущего фабрики и во имя будущего этой страны, силы которой удесятеряют железо и сталь, и родина верна семьям, глубоко пустившим корни в ее земле. Дорогой мой внук, то, что ты получил в наследство от отцов, береги, чтобы оно продолжало действовать в твоих руках! Пейте, друзья мои, пейте за жизнь и в честь нового года! В честь жизни, которая широка, и богата, и добра для всех верящих в нее и всех любящих. Друзья мои, лехаим! За жизнь!

Зал наполнился звоном бокалов и здравицами, и над всеми – гремел голос деда:

– Друзья мои, говорю я вам, сама по себе реальность, сама по себе жизнь – это счастье!

Длинные языки золотистого света протягивает дом Леви к верхушкам каштанов в саду, на тихую площадь, дома которой погружены в дремоту, безмолвны и темны в отсветах снега. А за площадью – Берлин празднует Рождество.

Год 1930-й приближается к своему завершению.

Колокола церквей звонят в городе. Часы на башнях отстукивают последние минуты к полночи. Время приближается к своему очередному порогу.

Звуки долетают до скамьи под липами. Скамья очищена от снега. Пары влюбленных сидят под оголенными липами. А по ту сторону скамьи – переулок. Свет в окнах домов, старики и старухи на кирпичных приступках, празднующие стоят на тротуарах, люди выходят из трактира, – горбун и Эгон, Шенке и Пауле, Эльза и ее подруги, Оскар и его товарищи – стоят около жирной Берты, которая украшена в эту ночь гирляндой цветных лампочек.

– Эти там… – бормочет Отто около открытого киоска, рядом с ним Мина и старая мать Хейни, – эти там, ничего не поняли в этот год, ничего не поймут и в новом году.

Еврейская мясная лавка заперта. Висящие на витрине колбасы прикрыли тяжелые жалюзи. Саулу, спящему в одной комнате с трясущимся дедом, снятся сны. В кухне сидят Зейлиг, Розалия и Филипп. Звуки заполняют пространство узкого квадрата двора, и тьма проникает внутрь дома.

– Двенадцатый час, – говорит Филипп, – последний час года.

– Что будет? – спрашивает Розалия. – Филипп, что будет?

– Если бы я знал, Розалия, но доброго нечего ожидать, – говорит Филипп и видит перед собой красивую голову Эдит, подмигивающей ему в большой столовой, среди своей собравшейся на семейный праздник родни, – может быть, все же, Розалия, новый год будет лучше прошедшего…

Белла сейчас в маленьком городке. Она в окружении своих воспитанников в клубе Движения, находящемся в низком подвальном помещении ветхого дома, рядом с синагогой, которая внутри отремонтирована, но снаружи кирпичи стен черны от осеннего пожара. Колокола в городке звонят. Коротко подстриженная голова Беллы прижата к стеклу окна. «Прошел год страданий, но буря утихла. Любовь ушла в пустоту. Ни одной слезы во мне нет, чтобы оплакать ее. Дальний мой друг, может, тебе улыбнется новый год более чем прошедший…»

Над Липовой Аллеей – Унтер ден Линден – стоит у открытого окна своей квартиры доктор Блум и смеется над толпой, толкущейся на тротуарах: «Прошел год, год счастья, в следующем году в Иерусалиме! Конец праху и старости. Придет жизнь, свежая и молодая, и маленькая дочь придет в мой новый дом». Доктор машет рукой Виктории над Бранденбургскими воротами, управляющей зеленой колесницей и зелеными конями в пространство праздника Рождества.

Доктор Гейзе, который уже устал от хождения по ликующему городу, остановился у старого дуба, рядом со школой, и трогает его ствол: «Дорогой и старый друг мой, прошел год. Кто знает, что произойдет под твоей сенью в новом году? Последние двенадцать лет ты простирал свою тень на детей свободных. Нет ограды, есть только свобода расти и расширять крону. Но ты сильно постарел, дорогой мой. Уже не стремишься расцветать в условиях свободы. Желаешь железной решетки и колючей проволоки вокруг своего ствола, старый мой друг».

* * *

Река Шпрее катит свои мутные воды через огромный город Берлин, немая свидетельница радости и скорби людской, крохотных человечности и больших событий всей страны.

* * *

В доме Эрвина и Герды друзья празднуют новый год. Услышав колокольный звон, Герда раскрывает окна.

Сотворила ты радость в раю,

Искрой жизни была во Вселенной…

Возносятся в комнате звуки Бетховена с пластинки, которую Герда поставила на патефон.

«Все люди – братья…», провозглашает пластинка, как будто ничего не случилось.

Рука Эрвина все еще забинтована. Он смотрит на Герду и своих друзей с жалостью. «Все люди – братья, а в моей стране гуляет ужас».

Звуки праздника врываются на кладбище, рассыпаясь над могилой Хейни сына Огня, над увядшими цветами, над пожелтевшими венками, шелковыми лентами, покрытыми грязью и размытыми надписями. И между ветвей зеленых сосен ухают и завывают ночные птицы.

* * *

В доме на площади Артур Леви остался в одиночестве. «Опять пролетел год – и что впереди?» В доме темно. Все жильцы дома поторопились на праздник Рождества. Дед оставил важных членов семьи на попечение Гейнца в одном из танцевальных залов на Унтер ден Линден, а сам пошел с кудрявыми девицами в кабаре, к их знакомым музыкантам, ударнику и пианисту. «Проходят годы, как быстро проходят годы, – покручивает дед усы, и выпрямляет спину от минутной печали, – много лет еще передо мной, и сила моя – со мной» – и подносит цветок из лацкана светлоглазой девице, случайно оказавшейся рядом с ним.

* * *

Недалеко от кабаре, на маленькой веранде большого кафе на Унтер ден Линден, Эдит и Эмиль Рифке прислушиваются к звону колоколов. «Новый год принесет мне счастье, это будет год моей свадьбы». Эмилю приятно пить вино рядом с красивой женщиной. Он проводит руками по кисти Эдит и натыкается на золотой браслет.

– Какая красота! – он энергично взмахивает своей большой рукой.

В танцевальном зале, рядом с князьями текстиля, сидит Гейнц. «Год кризиса прошел, – думает он под громкий звон колоколов, – боюсь, что и в новом году я останусь черным вороном. Но буду стоять на страже моего дома!»

Из окна дома смотрит господин Леви на заснеженный сад. За деревьями – площадь, околдованная дремотой. Плакучие ивы опустили ветви в озеро. Где-то там, в размытой отдаленности, в разрывах жалюзи закрытых аристократических домов, возникают лица, выглядывающие наружу: словно бы пришло время проснуться. Площадь ожидает поцелуя возрождающегося дня. Черные вороны сложили крылья в ночи. Бумба и Иоанна спят без задних ног в хорошо защищенном доме. В комнате Гейнца спит дядя Альфред. Лишь он не считает костюмы, меняющиеся по моде.

Замолкли колокола. В ликовании трактиров, в музыке роскошных танцевальных залов – глотки хрипнут от криков радости, рассыпающиеся вспышки фейерверка разбрасывают свои звезды над переулками и проспектами, разноцветные огни во всех своих оттенках буйствуют в пространстве вместе с хлопками выстрелов. Цветные ленты вьются от головы к голове. Незнакомые люди бросаются на шею друг другу. Звуки оркестра отдаются эхом в стенах домов, рюмки опрокидываются в глотки.

– С Новым годом!

– Да здравствует Новый год!

Время переступило еще один свой порог.

Content

Наоми Френкель
Дом Леви
первый роман трилогии
Саул и Иоанна
перевод с иврита Эфраима Бауха

О Наоми Френкель, классике ивритской литературы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцать

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая