Мирон Хаим Изаксон

Натан и его жены

Приглашение в лабиринт

Стиль написания Мироном Изаксоном этого романа можно называть минималистским, сюрреалистическим, символическим, но он достаточно искусно выставляет себя внешне под обличьем обычного реализма.

Напряжение усиливается с возникновением каждой новой в ходе романа выдумки, вымысла, сложно открывающейся эмоции, сметливости авторского глаза, подающего детали, не перестающие удивлять читателя.

Автор ведет своих героев и читателей в абсолютно иллюзорный, тесный, демонстративно необоснованный мир, декорации которого строятся и рушатся в один и тот же миг. Ощущение подобно тому, когда сидишь перед жонглером, который посылает вверх мячики, один за другим, и все добавляет, и уже изматывает тебя ожиданием, а мячики все не падают.

На определенном этапе читатель начинает понимать игру автора. Более того, читатель, испытывающий в начале некое недоумение, теперь может свободно, расслабившись, располагаться в кресле с этим романом и полагаться на создаваемый автором необычный в обычной реальности мир. В нем автор позволяет себе вводить в дом двух жен, капризного богача Натана, от которого неизвестно что можно ожидать, служащего ему религиозного Меира, и даже тигра, так вот, просто, для умножения возможных вариантов действия.

После смерти первой жены Натана Рины сравнительно четкое разделение семей Натана с сыновьями, Меира с женой Рахелью и сыном Яроном начинает терять границы. Все они, приняв в свою среду новую жену Натана Дану, соединяются в одну психологическую систему взаимоотношений, включающую две семьи, систему, которая исследуется автором, как некая замена обычной семье, ее духовной устойчивости. В мире, который строит Изаксон, нет почти внешней реальности вокруг микрокосмоса героев. Редкие фрагменты этой реальности передаются через героев, живущих то в общих домах, то меняющихся домами, то открывающих или закрывающих части этих домов. Изаксон создает ощущение некого муравьиного фаланстера, который словно бы выпадает из законов природы, выработанных в течение многих поколений.

И все же, с приближением конца романа, выясняется, что многие годы Натан, по сути, коллекционер-фанатик, охотится за старинным манускриптом четырнадцатого века – дневником короля Франции, томящегося в английском плену. Для того, чтобы соответствовать требованиям королевской комиссии Англии и добиться от нее передачи рукописи на хранение и изучение ему, Натану, он основывает партию, устраивает собственное банкротство, чтобы показать, как можно из него выбраться, использует наивность, чистоту души и даже нервную слабость товарища детства, человека религиозного – Меира. И тут все кажущиеся разрозненными события романа выстраиваются в единый сюжет, заверчиваясь воронкой от начала и до конца.

Меир, от имени которого ведется весь рассказ, личность удивительная по внутренней замкнутости, и в то же время неимоверной податливости ко всем требованиям окружающих, даже самым необычным. Но очень метко он характеризует свои взаимоотношения с богачом Натаном, по сути, другом детства: «Он напоминает мне человека, который сочинил новую мелодию и упрямо желает сыграть ее знакомому, который вообще музыку не любит».

В одном из интервью автор характеризует сюжет романа, как фантастически-кафкианский, в котором немало загадок, лабиринтов, темных мест и не видимого миру с первого взгляда юмора.

Касаясь особенностей литературного стиля Изаксона, выдающийся ивритский прозаик Аарон Аппефельд говорит: «Только то, что нам удается извлечь и как бы спасти из тьмы, таящейся в нас, и есть сама истина».

Следует отметить, что путевку в литературу молодому поэту и прозаику Мирону Изаксону дал классик ивритской литературы поэт Ури-Цви Гринберг.

Касаясь своей жизни и творчества, автор говорит, что порой замирает на краю хаоса, бездны. В такие минуты он ничего не принимает само собой понятным, даже семью и детей, хотя, конечно же, очень их любит, ни, тем более каких-то особых успехов, побед, любви. Все это кажется ему слишком требовательным, обязывающим, и потому, в общем-то, искажающим сущность человеческой личности.

Об этом, по сути, и представляемый читателю роман.

Нелегко объяснить скрытое волшебство этого романа особенно в критической статье, пишет известный израильский критик Лея Ниргад, которая признается, что влюбилась в эту книгу с первого взгляда, и это вовсе не в смысле, что любовь слепа.

В этом романе незаметно, но настойчиво скрыто идущее от начала до конца обещание раскрытия некой главной тайны жизни, которое и после поставленной в конце точки продолжает витать ностальгическим очарованием над читателем, разочарованным быстрым завершением книги, почти неожиданным обрывом длящегося текста.

Эфраим Баух

Рина

– 1 —

Рина хочет привести своему мужу еще одну жену. Нет, она вовсе не собирается покинуть дом или выгнать мужа. Только найти для него еще одну жену. «Наличие в доме двух жен открывает массу неожиданных возможностей» – услышал я как-то от нее. Обычно Натан не особенно торопится тут же принять сказанное Риной за истину в конечной инстанции, а оценивает ее идеи перед тем, как согласиться. Но в данном случае он готов принять план жены, быть может, потому что план этот видится ему увлекательным и даже захватывающим.

Слышал я и раньше о таких случаях, когда жена приводит в дом еще одну женщину, чтобы та обслуживала ее мужа и дала бы ей, первой жене, немного отдыха и покоя. Некоторые считают, что новая жена, в придачу к первой, может улучшить семейную жизнь. И вообще, в доме с двумя женами можно успеть переделать столько дел и обсудить столько проблем, что невозможно при наличии только одной жены. Само собой разумеется, что бывали случаи, когда первая жена приводила новую, чтобы та родила мужу ребенка, ибо первая не могла забеременеть. Об этих случаях повествуется в ТАНАХе – Священном Писании евреев. А то, что не прочитано в книге и не выучено нами, то не доступно нашему воображению.

И все же, инициатива Рины мне кажется весьма странной. Она ведь родила Натану двух сыновей. Чего бы ей, как говорится, не продолжить это благое дело? Но в офисе Натана я слышал, что Рина собирается ввести в дом «соперницу», чтобы обновить начинающую покрываться плесенью скуки их семейную жизнь. Трудно мне принять такое мнение. Вот жена моя Рахель только попросит о чем-нибудь, и я немедленно стараюсь выполнить ее желание. Но Натан по сравнению со мной человек жесткий, неуступчивый, прощения не просит и вовсе не старается радовать других. Он ощущает и вбирает в себя жизнь через ладони, которыми любит дирижировать концертом для четырех роялей или тянуть еду со стола прямо в рот, особенно большие ломти пирога или торта. Он педантично следит за тем, чтобы каждый клочок бумаги был аккуратно сложен вдвое или вчетверо, особенно бумажные салфетки. Он отращивает длинные ногти, всегда содержащиеся в чистоте, и в то же время сует их в маслянистую жидкость или в мясистую плоть банана.

Я бы очень остерегся инициативы Рины. В общем-то, я всегда стараюсь обойти любую личную или юридическую проблему. Даже переезд из квартиры в квартиру выводит меня из равновесия, не говоря уже о двух женах в одном доме. Между мной и Натаном существует еще одна принципиальная разница. Для меня запрет, наложенный на человека Галахой, является решающим, и в этом отношении я никогда не позволяю себе облегчить жизнь. У Натана же нет никаких запретов. Он любит собирать, прибирать к рукам и хранить при себе все возможности и все вещи. Вот сегодня утром вхожу к нему в кабинет, и он, вместо того чтобы сконцентрироваться на жене, или хотя бы на своей работе, составляет какой-то список. «Иди-ка сюда, Меир, – он едва не рявкает в мою сторону, – погляди на мой новый список. Я записываю все принципиальные вопросы, как говорится, вопросы, которые могут все изменить».

Заглядываю, читаю первые вопросы: есть ли что-либо, что никогда не движется? Можно ли забыть что-либо, о чем никогда не знал? Сколько нужно растратить (частей, букв), чтобы что-либо, в конце концов, не исчезло?

Все эти вопросы Натан задает не только мне. Это одно из его многочисленных хобби – озадачивать такого рода вопросами своих работников и компаньонов во время производственных совещаний. Он любит не просто выпытывать, а пытать человека деталями дела, которые тот не помнит. «Сейчас главный вопрос в том, должен ли я сделать нечто хотя бы раз, чтобы знать, что больше невозможно ничего сделать». Так завершает Натан короткую встречу со мной, во время которой я не раскрыл рта.

– 2 —

Натан и Рина выходят из дома, выбирать вторую жену. Я же продолжаю описывать то, что происходит с ними именно в эти минуты. Не могу понять, почему в отчетах всегда говорят о том, что произошло. Я ценю лишь то, что происходит сейчас. Ведь только настоящее определяет мнения и поступки.

Натан улыбается, вставляет в верхний кармашек цветок. Неудобно ему в костюме, жарко его огромному телу, но цветок можно вложить в карман рубахи. Рина носит короткие юбки. Даже если муж ее возьмет еще одну жену, она хочет быть для него привлекательной. Никакое действие мужа не кажется ей слишком рискованным, из рук вон выходящим. За него она вышла замуж, с ним и останется. И, кажется мне, на улице нет более толстого мужчины, чем Натан, и более худой женщины, чем его жена.

«Для меня важно, чтобы ты присоединился к нам, – говорит Натан мне. – Иногда ты даешь умные советы. И нечего тебе беспокоиться. У Рины нет никакого намерения разрушить наш дом и, тем более, создать дом для каждой из двух жен. Просто присоединить новую жену к уже существующей. Ты меня знаешь: я не позволю вводить себя в расходы на два дома…» Он улыбается, и Рина с явным дружелюбием бьет кулачком в его большой живот. Хотелось мне сказать, что только для его мебели необходимо несколько квартир, но я промолчал. «Я составила список, – говорит Рина, – с именами наших друзей. Они собирают для нас рекомендации на тех, кого мы ищем».

«Обычно легче всего найти их среди знакомых. Почти все свои дела я затевал с теми, кого знал с детства» – говорит Натан, и друзья, идущие с нами, прислушиваются к нему с вниманием, включая Рину. Ощущение такое, что Натан и Рина взялись за дело со всей серьезностью.

Моя дружба с Натаном стоит перед большим испытанием. Я привязан к своей жене Рахель, верна она мне или не верна, влечет меня к себе или не влечет. У Натана все изменчиво: все женщины возможны, все части тела свободны действовать по своей воле. Нет у него ничего обязывающего, быть может, лишь в отношении будущего своих сыновей, хотя и от их личных дел Натан старается держаться подальше. Я же нередко разговариваю с ним о вещах острых и даже на разрыв. Никогда я не мог сдерживаться в словах, но весьма преуспел следить за своими делами. Думаю, что тот, кто слышит лишь мои разговоры, может получить обо мне странное превратное мнение. Однако факт остается фактом: Натан любит именно со мной обсуждать свои дела, делиться своими планами. Он напоминает мне человека, написавшего новую мелодию и упрямо желающего наиграть ее своему знакомому, испытывающему аллергию к музыке.

Мы сидим в кафе с друзьями Натана и Рины и, конечно, с личным его помощником Узи. Я, как всегда, только пью. Остальные едят. Я предпочитаю есть в одиночку. Друзья извлекают из конвертов фотографии свободных девушек и незамужних женщин (понимаю, что Рина предпочитает женщину, которая не была замужем). Узи звонит и другим знакомым с просьбой принести фото и списки. Неожиданно становится мне ясно, что Натан способен выбрать новую жену даже из другого народа, но я все же надеюсь, что он выберет жену из местных. Думаю, выбор сегодня не завершится. Пока только разглядывают снимки. Время от времени Натан их комментирует с юмором, и все вокруг почти ликуют, реагируя на его замечания. Рина ведет какие-то записи, Узи распределяет снимки на группы (начиная с тех, которые вообще не нравятся Натану, и кончая теми, кто может подойти). Я тоже разглядываю некоторые снимки и читаю надписи с обратной стороны.

– 3 —

Ночью мне снился совершенно новый сон: в нашей с Рахель квартире завелся маленький тигренок. Он ждал моего возвращения домой. Присутствие тигренка в доме было мне ясно. Неясно было лишь, как мы с ним уживемся в одном доме. Закрывать двери? Пытаться вести с ним переговоры? Я надеялся, что тигренок дрессирован и не слишком дик. В конце концов, сон для меня не был столь неожидан: заставляю же я себя сблизиться с любым человеком, почему бы не с тигром?

«Ты, верно, поругался с Рахель, потому тебе и приснился тигр, – смеется Натан на следующий день в офисе, когда я ему рассказываю свой сон. – Нельзя пренебрегать преимуществами, которые дает личный тигр в доме. Я знал, что ты шалун и немалый, несмотря на свое слишком интеллигентное поведение». Говорит Натан громким, сильным голосом. Кто в офисе осмелится намекнуть ему, что следует говорить потише? Голос у него устойчив и не столь груб, как мне казалось вначале. У него приятная улыбка, и рубашка чище моей, и большая, четко обрисованная лысина. В руках он держит квитанцию на последние купленные произведения искусства. Мне ясно, что на этот раз мне удалось возбудить его любопытство и даже произвести на него впечатление. Он продолжает удивляться: «Весь статус меняется с появлением тигра в доме, не говоря уже об экономии на охране. И даже в делах кто осмелится спорить с человеком, у которого дома тигр?» Его волнение меня радует. Благодаря тигру, явившемуся мне во сне, я сумел вывести его из обычной дремоты. Всегда я пытаюсь произвести впечатление на других, особенно на Рахель и Натана. На этот раз я преуспел без того, чтобы заниматься тигром, кормить его несколько раз в день. Кстати, вполне возможно, что тигр действительно явился мне во сне после того, как я рассердился на жену. Человек гневается на свою жену, и вот ему во сне в его доме появляется хищник, которого он должен умиротворить. Другой человек гневается на свою жену и хочет заменить ее другой. И есть Натан, жена которого сама предлагает ему взять еще одну жену.

– 4 —

Два сына у Рины и Натана – Шломо и Шахар. Обоих они послали учиться в закрытые интернаты в Англии. «Здесь им терять нечего. Только, может быть, мать будет печалиться несколько дней», – сказал мне тогда Натан. Трудно понять, когда он говорит правду, а когда говорит, чтобы ошеломить. Не знаю, говорит ли он и со своими детьми так жестко и безапелляционно. Я редко видел его сыновей, но Шломо всегда казался мне молчуном или чем-то испуганным, а Шахар, быть может, по молодости, беспрерывно болтал с матерью. Натан же все расспрашивал их об учебе и пытался устроить между ними соревнование по знанию истории.

Но теперь сыновья заграницей, и Натан продолжает заниматься своими делами и различными развлечениями. Время от времени я встречаю его с Риной и выслушиваю их обычные короткие разговоры. Он продолжает покупать и коллекционировать мебель, храня ее в разных домах и на складах. Списки своих «принципиальных» вопросов жизни он неустанно пополняет, и я понятия не имею, сколько их у него уже накопилось. Много времени он уделяет выяснению разных деталей своего детства. «Нет более важного дела, чем мое детство, – обычно говорит Натан. – И одного я больше всего боюсь: своей похожести на отца. До сих пор я об этом не думал, но теперь я нахожу, что слишком на него похож. Я любил отца. Но некоторые вещи мне в нем не нравились и даже отталкивали. Теперь я нахожу их у себя: запах его, когда он вставал со сна утром. И то, как он дремал во время заседаний, и то, что я, как он, не могу побриться начисто, хотя люблю гладко выбритое лицо. Отец мой боялся оставаться один, и в доме, и вообще по жизни. Пока в этом отношении мне все равно, но, быть может, и этот страх проявится во мне».

Увеличивающаяся схожесть с отцом сбивает Натана с толку, словно бы он внезапно начал считать года своей жизни по-иному. Впервые, насколько мне известно, он говорит на деловых встречах о страхе заболеть. До сих пор он подшучивал над своим здоровьем и жизнью, которая, как он полагает, «будет короткой», теперь же эти страхи усиливаются, и ему не до шуток. У меня такое впечатление, что Натан сейчас больше уделяет внимания жене, звонит ей время от времени вечером из офиса и договаривается о встрече. В последнюю неделю он даже не упоминал о новой жене. Рина же своего мнения не изменила и все еще считает, что надо попытаться найти эту еще одну жену: «В конце концов, я ведь не убегаю. В любой момент мы можем вернуться в прежнее положение – к жизни вдвоем. Но теперь вместо покупки еще участка земли, вложи деньги в новую жену».

– 5 —

Вчера скончался один из сотрудников компании Натана. На этот раз Натан одним из первых посетил дом покойного. Людей там было немного, не более чем приходили к покойному в дни его жизни. Об ушедшем я мог бы сказать: «Умер хозяин дома, умер и дом его, а бездомные мертвы давно». Раньше я довольно часто занимался сочинением сентенций такого типа. У меня еще хранятся старые тетради или отдельные листы с записями. Но теперь я остерегаюсь этих сентенций, даже если они достаточно искусны. Лучше мне концентрироваться на отчетах о текущих событиях, а не на всеобъемлющих оценках. В общем-то оказалось, что у покойного почти не было близких и знакомых. Много лет он работал в компании Натана, но о его личной жизни и человеческих связях мы ничего не знали. И все же, как это может быть, что человек умер, и в дом его пришло так мало людей? Я заметил, что всегда стараются найти близких человека, когда приближается смерть или же сразу после его кончины. Даже разведенную жену привели к постели умирающего. А она ведь не встречалась с ним долгие годы, ибо не ощущала к нему любви и желания близости. Посадили ее у его смертного ложа. И в роли последней его любви она глядела на него и улыбалась. Когда мне рассказали, это показалось мне весьма странным, но, быть может, я ошибаюсь, удивляясь тому, что ее привели к этому человеку, у которого не оказалось ни близких, ни друзей.

Натан пришел выразить соболезнование. Все остальные, в основном, были знакомыми усопшего. И я в их числе. Вижу, как Натан задерживается у входа в дом со своим помощником Узи, который разворачивает перед ним карту. Кажется, они упоминают названия в Африке. Узи пытается убедить Натана, что стоит посетить некое место, а тот спрашивает, что там такого важного. Узи извлекает из портфеля два письма, достаточно длинных, и кладет их на карту Африки. Натан внезапно переводит взгляд на меня, оставляет Узи, и, не поздоровавшись со мной, говорит: «Предпочтительно подняться с тобой в квартиру, Меир. Ты лучше меня разбираешься во всех этих церемониях. Хорошо, что ты здесь. С Узи я бы далеко не дошел. Быть может, лишь до Африки».

Смеется: «Тебя, Меир, я знаю с момента, когда ты родился. Твой отец даже был компаньоном моего отца в каком-то деле».

Мы входим в дом, поднимаемся по ступеням в квартиру. Натан жмет присутствующим руки и одновременно разглядывает картину на стене, спрашивает, когда она была написана, затем садится, достает снимки, раскладывает их стопками на столе, находит фото покойного и пытается определить, работал ли тот у него в то время, когда был сделан снимок. Он задает его разведенной жене несколько вопросов и склонен согласиться с большинством ее ответов. Встает, листает книгу и соображает, нужна ли его помощь. «Вы всегда сможете обратиться к Узи или Меиру», – почти провозглашает он.

На улице его ждет женщина – водитель машины. Он предлагает мне ехать с ним. Во время поездки он впадает в дремоту, вдруг просыпается и говорит женщине-водителю и мне: «Сегодня для нас не важны люди или страны, только деловые фирмы. Когда-то все силы бросали на создание государств, а сейчас именно фирмы решают все. Только ими следует овладеть, и только с ними интересно вести борьбу. Вернулись мы в ситуацию до создания государств».

Я предпочитаю не реагировать и даже не рассказываю ему о некоторых проблемах, которые беспокоят меня по работе. С тех пор, как он возложил на меня ответственность за развитие неиспользованных участков земли, принадлежащих компании, я ни разу ему не отчитался. Он не требовал от меня деталей, что весьма на него не похоже. Машина останавливается у моего дома. Затем продолжает свой путь без меня.

– 6 —

У дома Натана ожидает группа его сотрудников, несколько компаньонов, жена Рина в коротком черном платье, сын Шломо, оркестр в четыре трубача, и два певца, одетых явно не по-местному. Смотрит Натан на них всех и улыбается. Никогда не пугался неожиданностей. Что плохого в праздничном сборе всей этой компании у порога его дома? Он, очевидно, тут же высчитывает в уме цену всего этого мероприятия и выгоду, которую может из него извлечь. Он просит громким голосом присутствующего тут опытного газетного фотографа сделать как можно больше снимков, чтобы от этого «хоть что-нибудь осталось». Затем подходит к жене и целует ее. Рина ворошит длинными своими ногтями его чисто вымытые волосы вокруг лысины. Сын присоединяется к ним, и они фотографируются втроем. Приближаются трубы, и все поют вместе. Братия собралась к обеду. Все хвалят Рину за оригинальную расстановку столов на улице и отличные дорогие блюда. Натан берет несколько булочек, просит Рину наполнить его тарелку едой и упрекает ее за то, что не принесла к столу его любимый сорт зелени. Тем временем прихожу и я, ибо обнаружил на дверях моего дома прикрепленную записку – срочно прийти к дому Натана и Рины.

Я слышу, как Рина просит у публики тишины. Но некоторые все же продолжают разговаривать, главным образом о делах на работе. Она не обращает на них внимания и благодарит гостей, хвалит мужа, столь успешного бизнесмена, и сына, специально приехавшего из-за границы. Она говорит, что это первый раз в ее практике – организовывать такой прием, да еще среди дня, под открытым небом, на улице, без согласования с мужем. «Сегодня произошло важное событие, – говорит она, – и я бы хотела, чтобы все это знали. Нашего Натана все знают. Человек он удивительный, приковывающий к себе всеобщее внимание. Несколько недель назад я предложила Натану привести в наш дом еще одну жену. Не очень-то он обрадовался этому, но, в конце концов, согласился». Голос Рины дрожит, но речь ее достаточно устойчива и ритмична. Она, несомненно, человек талантливый, но ни разу я так и не сумел выяснить ее мнения о том или ином событии или человеке, включая ее мужа. Натан между тем приближается к ней, перешептывается с Узи, вероятно, пытаясь понять, что затеяла его жена. Народ толпится вокруг них. Оркестр замолк, но официанты продолжают разносить блюда с едой. Рина продолжает: «Есть немало людей, которые лишь мечтают или пребывают в состоянии галлюцинации, Натан же наш реализует все, что приходит ему в голову. И я была под его влиянием, активна и быстра в деле. Итак, познакомилась я у друзей с молодой девушкой, талантливой и привлекательной, по имени Дана. Беседовала я с ней несколько раз, и она готова попытаться пожить у нас и приглядеться, главным образом, естественно, к Натану. Я не привела ее сюда сегодня, ибо считаю, что Натан должен ее увидеть раньше всех, здесь присутствующих. Но в ближайшее время мы встретимся все снова на какой-нибудь деловой или семейной вечеринке».

Люди не отрывает глаз от Натана. Он стоит, не двигаясь. Нельзя понять, насколько он вглядывается в жену или прислушивается к ней. «И еще одно интересное сообщение, – продолжает Рина. – Недавно Меир рассказал нам свой сон. В этом сне в его доме появился и прижился тигр. Сон этот подсказал мне идею. Я заказала у специалиста-француза тигренка, дрессированного, красивого. И мы с Натаном будем растить в доме тигра, благодаря тому, что снилось Меиру. Можно приносить в дом целые миры – мебель, коллекции, жен. Значит, можно и тигра. Я вовсе не мудрствую лукаво, а действительно заказала тигра, и теперь у нас будет интересная возможность обновить жизнь». Рина завершает свою речь. Натан выпивает большую бутылку сока, подбрасывает и ловит ртом, как голодный жонглер небольшие помидоры. Он явно не знает, как реагировать на то, что сказала Рина. Быть может, несколько озадачен и даже не принимает новый запах, который появится в доме, и вообще эту инициативу жены. Я считаю, что нечего ему бояться этих новшеств, ибо в любой миг он может выдворить из дома того, кто будет ему действовать на нервы, или вообще на несколько дней покинуть дом и отдохнуть в одной из многочисленных его квартир. Чего это ему пугаться новой жены или тигра в доме?

– 7 —

Мне трудно поверить в то, что именно мой сон подтолкнул Рину к действию. Меня настораживает возможная реакция Натана. Я всегда стараюсь избегать конфликтных ситуаций, и если к кому и предъявляю претензии, так это к самому себе.

На следующий день Натан приходит в офис в обычное для него время, примерно в одиннадцать. Он всегда просыпается поздно, прочитывает список обращенных к себе или ко всем вопросов, проверяет информацию о купле-продаже антикварной мебели, планирует очередную поездку за границу на аукционы. Он предпочитает покупать целиком гарнитуры, а не собирать или, вернее, подбирать вещь к вещи в течение многих лет.

Я слышу, как он входит на наш этаж, ибо говорит, как всегда, громким голосом, и, кажется мне, с большим воодушевлением рассказывает о тигре. Сообщает, что важные персоны из Европы приедут взглянуть на этого зверя. Сотрудники входят к нему кабинет группами, но меня он пока не вызывает. Он выходит из своего кабинета, проходит мимо моего в сопровождении Узи и других сотрудников, и я слышу, как они обмениваются мнениями о новых вложениях в развивающиеся районы страны. Радует меня, что Натан не ограничивается вложениями в финансы, а начинает интересоваться новыми промышленными предприятиями, недвижимостью, финансовым положением семьи. В этот момент Рахель звонит мне: «Со мной говорила Рина. Просит при первой возможности прийти к ним, именно нам, полагает она, следует быть среди первых, кто увидит перемены в их доме». Я отвечаю ей, что сам Натан сегодня со мной вообще не разговаривал и сомнительно, будет ли он дома, когда мы к ним придем. «Дом, в котором обитает живой тигр, не похож на обычный дом».

Спустя несколько дней мы приходим к Рине домой. Натан еще не вернулся из офиса. Спустя полчаса он появляется, цедит сквозь зубы несколько слов в нашу сторону и тут же уходит в свой кабинет. Рина угощает нас фруктами: «Знаю, что ты не такой обжора, как Натан. Хотя он говорит, что аппетит у вас одинаковый. И еще он говорит, что никто бы не поверил, если бы ему сказали, о чем ты действительно думаешь». Я беру яблоко и разглядываю его. Кто-то постукивает в дверь. Быть может, это тигр бьет лапами. Рина торопится разъяснить новые правила – какую дверь можно открывать, а какая должна быть всегда закрыта. Она также подробно объясняет систему движений по дому. У меня создается ощущение, что они получили серьезный профессиональный инструктаж. Рахель интересуется, каким образом кормят тигра. Рина коротко отвечает. Рахель продолжает спрашивать: «Ну, а что вы делаете, если встречаетесь с тигром посреди дома, так вот, без подготовки?»

«Мы всегда имеем в кармане что-то, что его успокоит».

Натан присоединяется к нам. Показывает древнюю персидскую игру, которую купил у богатого иранского эмигранта. Объясняет принципы игры. Рахель быстро их осваивает. Я путаюсь. Связь между фишками и цветными клетками кажется мне странной. Натан предлагает Рахели и Рине сыграть между собой и уверяет, что после двух ходов сможет определить, кто из них победит. Рина предпочитает поговорить, а не играть. Натан не отступает. Он берет что-то пожевать и начинает играть сам с собой. Первый раз в этот вечер Рахель мне улыбается, шепчет какие-то успокаивающие слова, хочет знать, должен ли, по моему мнению, тигр присоединиться к нам. Натан смотрит на меня и указывает на то, что моя рубашка не совсем чиста. Рахель смущенно молчит.

Где-то к полуночи вводят в салон тигра. На нем цветная одёжка и он – без поводка. Впервые в жизни я встречаюсь взглядом с тигром. В горле его негромко перекатывается ворчание. Он гуляет по салону, и меня не оставляет чувство, что должно что-то произойти. Натан упрямится, предлагая Рахели сыграть с ним в новую игру.

Только в этот момент я замечаю, что платье Рины длиннее обычного. Быть может, она боится царапин, которые может нанести тигр. Она приносит Натану ужин, садится ему на колени, следит за движением его пальцев, говорит, что следует организовать большой прием в честь тигра. Многие захотят прийти и посмотреть на зверя. Я чувствую большое напряжение. Ко многим вещам я заставил себя привыкнуть, но не думаю, что смогу участвовать в этом новом деле Натана.

Рина спрашивает, голодны ли мы, хотим ли пить. Рахель просит принести еще фрукты. Меня ужасно подмывает спросить, только ли тигр у них в доме, или Дана тоже здесь. Рахель догадывается о моем желании и шепотом просит меня воздержаться. Мысль о Дане не дает мне покоя. Я просто жажду ее увидеть. Натан начинает дремать в своем кресле. Рина беседует с нами, сидя на коленях мужа. Тигр, как мне кажется, ищет дверь. Рина тянет к себе длинный электрический шнур, нажимает на кнопку в конце его, одна из дверей открывается и в тот же миг закрывается другая дверь в соседней комнате. Ясно, что передвижения тигра ограничены с большим педантизмом. Он обегает салон несколько раз и выходит. Я не могу определить, насколько он больше обычного кота, но, несомненно, это другое животное. Мы с Рахелью благодарим Рину за прием и ужин, шепотом прощаемся с дремлющим Натаном и покидаем его дом.

В течение следующих недель Натан расширяет свои странствия за рубежом. Узи намекает о каких-то редких аукционах в Англии и Франции, хотя точно не знает, о чем идет речь. По указанию Натана изменяют гербовый знак фирмы, введя в его центр фигуру тигра, сидящего на кресле у книжного шкафа. Я слышу, что Натан пытается убедить крупные компании создать с ним общие предприятия, основанные на тигре. Я полагаю, что история с тигром не продлится очень долго. В конце концов, Натан обменяет его на какую-нибудь редкую коллекцию. Но я также не удивлюсь, если он просто его продаст – после того, как почувствует, что может им властвовать без страха.

Рахель считает, что я должен отдалиться от Натана: «Несмотря на то, что он знает тебя с детства и ты работаешь у него, на этот раз он перешел все границы по отношению к тебе». Рину она тоже критикует: «Ты должен понять, Меир: в дом, куда вводится тигр, неизвестно, что еще может войти. Да и разные люди отреагируют неадекватно и неожиданно. Думаю, Натан и не предполагает, что может случиться». Я не реагирую на ее слова и вообще ничего не подтверждаю. Но мне вполне ясно, что она права. Решаю пока не спрашивать ее, почему в доме Рины и Натана она проявила такой интерес к тигру, почти восторг.

– 8 —

Сегодня после обеда Натан просит меня срочно зайти к нему в кабинет. Буду удивлен, если он заведет разговор о служебных делах. Он вообще старается об этом почти не говорить со мной: то ли моя работа в фирме его мало интересует, то ли он полагается на мою самостоятельность в принятии решений. Последний раз, когда он с такой срочностью позвал меня, его интересовали отношения между моими и его родителями и кое-какие детали его детства. Я-то моложе его, но он полагал, что я слышал что-то, интересующее его, от членов моей семьи. Натан ужасно не любит, чтобы какая-либо деталь из жизни его отчего дома была забыта.

Натан сидит в кресле в углу своего огромного кабинета. «Привет, Меир. Как себя чувствует Рахель, как ее настроение? Она показалась мне несколько сбитой с толку, когда вы были у нас. Тебе бы следовало узнать, что ее беспокоит. Но не для этого я тебя позвал, а для того, чтобы ты, в конце концов, сделал что-то важное для меня. Хотя, в основном, все, что кажется важным тебе, меня вообще не интересует, но именно ты можешь мне сейчас помочь». Я слушаю его, и кабинет его кажется мне намного обширней, чем всегда: быть может, он что-то изменил в нем со времени последней нашей встречи.

Обычно, когда он приглашает меня к себе, в кабинете находятся и другие сотрудники: он объединяет несколько встреч, с каждым обсуждая другую тему. Все интересующие его вещи он выясняет одновременно, и, главное, ничто не остается тайной: «Все равно ведь вы рассказываете обо всем друг другу. И вообще, когда вы сидите у меня все вместе, никто не может считать, что он приближен ко мне больше других». По-моему, Натан получает особенное удовольствие, когда начинается какой-нибудь резкий спор, а он сидит, не вмешиваясь и не высказывая свое мнение.

Но сейчас в кабинете только мы вдвоем. Взгляд у него усталый, а ведь время обеденное, когда Натан обычно уже полностью просыпается. На столе его груда свежих научных и художественных газет. Кажется, я вижу также несколько томов новомодного бестселлера об истории взаимоотношений Англии и Франции. За спиной Натана, на стене, – портрет его отца. Я помню его живым, сидящим почти вплотную ко мне, в доме моих родителей. В кабинете стоят какие-то новые компьютеры и музыкальные инструменты. Специалисты определили точное расположение каждой из этих вещей, расстояние между ними и их роль в некой единой системе. По-моему, некоторые из них уже функционируют, другие еще упакованы и ждут, пока Натан их извлечет и сам соберет детали в нечто целое.

Люди входят и почти тотчас выходят из кабинета. Чаще всего это сотрудники фирмы, но заходят и посыльные. Натан не реагирует на их реплики, и они спешат покинуть кабинет. Обычно он внимателен к входящим, улыбается, вспышки гнева у него редки. Вижу на тарелке остатки того, что он ел раньше, и уже очищенное для следующего приема пищи место. Сейчас должен зайти Узи и спросить Натана, что он предпочитает на обед. Я слышал, что кухня в здании стала намного лучше, вероятно, заполучили профессиональную повариху.

«Меир, ты единственный из моих друзей и, в общем-то, из моих сотрудников, у которого есть хотя бы одна определенная идея. Это как в музыке, которую я люблю: удачное произведение всегда является сочетанием нескольких переплетающихся тем. Но если композитор не находит ни одной темы, он, по сути, упирается в тупик». Я полагаю, что Натан сейчас же скажет, зачем он меня столь срочно вызвал, как это бывает в рассказе, открывающемся смертью героя, или в королевской династии, которая начинает свой путь с упоминания наследников. Но я ничего не понимаю. Я не был удивлен, когда он сказал, что между ним и мной существует большой разрыв и разница в статусе, ибо это понятно само собой. О какой же помощи ему идет речь?

Натан встает из кресла. Ноги его выделяются еще молодой силой по сравнению с толстым телом. Можно предположить, что мой вес составляет половину его веса, но мое беспокойство, несомненно, превышает его страхи. «Я обязан себя защищать, – говорит он. – Если Рина преуспеет в своих планах полностью сбить меня с толку, я потеряю все, – даже то, что получил от своего отца, не говоря уже о том, что сам создал. Знай, Меир. Рина решила ввести в действие некую новую систему. Она хочет сбить с толку весь установившийся порядок и все действующие районы. Ты можешь себе представить, что все четко обозначенные и успешно действующие районы приложения наших сил в мире или даже на улице и в доме перестали работать? Не будут знать даже, что сообщать в прогнозе погоды. И эту странную систему она хочет первым делом ввести в нашем доме. Приводит в дом тигра, хочет привести для меня новую жену, приглашает сотрудников фирмы, не спрашивая моего согласия, запутывает всех и вся. Она не желает, чтобы была четкая разница между домом и улицей, между семьей и африканскими лесами».

Натан всегда потеет и носит с собой особый платок, чтобы вытирать им лицо, но сегодня он просто истекает потом, и с каким-то необычным для него выражением слабости в глазах говорит странным для него языком:

«Помнишь, Меир, нашу школьную песенку о сильном человеке: сильное лицо выращивает сильного человека, и он выращивает мощные брови. Я сейчас не чувствую себя сильным человеком. Пока я еще сильнее тебя, но нуждаюсь в твоей помощи. Сегодня впервые я боюсь возвращаться в свой дом. В общем-то, люди в моем положении не обязаны приходить домой каждый день, только обычные люди большую часть времени находятся дома, но даже если вдруг мне захочется домой, я боюсь туда идти. Рина сидит с этим тигром в доме, который я купил для нас и в который ввел ее. В детстве она не видела ни таких огромных и роскошных комнат, ни таких людей, как я. Теперь она сумела напугать меня. С тех пор как тигр обитает в нашем доме, его запах не выветривается ни из моих пор, ни из моей одежды.

Мне кажется, некоторые почувствовали этот запах и предпочли ко мне не приближаться. Полагаю, что они не захотят ко мне прикоснуться, видя грязь под ногтями моих больших рук. Вот уже, две недели я ем намного меньше, чем обычно, главным образом сладости, и не покупаю себе ничего нового».

Я внимаю Натану, его грубому, смущенному голосу. Тело его огромно и талантливо, пальцы его умеют достигать цели. Сказанное им заставляет меня думать о себе и о Рахели. Она никогда не предпринимала против меня каких-либо резких шагов. Она любит печатать на машинке мои работы, помогать мне, вникать во все детали моей деятельности. Почти всегда, печатая мои работы, она стирает ту или иную букву, добавляет лишнюю строку. Теперь мне кажется, что делает это она преднамеренно, чтобы наша совместная работа никогда не завершалась, чтобы всегда что-то оставалось для исправления.

Натан повышает голос, что на него непохоже: «Меир, сконцентрируйся сейчас только на мне. Вы все зарабатываете на моих способностях, так помогите и мне сейчас, в конце концов. Отбрось свои обычные мысли, напряги свое воображение, поищи аналогии». Он переходит к указаниям, как обычный работодатель: «Возьми этот ключ от моего дома. – Он отделяет ключ от огромной связки, которая всегда прикреплена к его поясу. – Зайди в дом, не сообщая об этом Рине, соблазни чем-нибудь и завлеки зверя ко мне. Я не готов к тому, чтобы Рина продолжала им манипулировать, я хочу его себе. Одно из двух: или он привыкнет ко мне, или я его уничтожу. Принеси мне также из дома вещи, согласно этому списку, они мне необходимы для поездки в Европу». Он подает мне список, отпечатанный на принтере, рисует со всеми подробностями расположение комнат в доме, шкафы, свои тайники. Непонятно, зачем ему нужны еще эти вещи, если в других его квартирах в мире, несомненно, есть и одежда, и приборы? Я изучаю список, и вижу, главным образом, ссылки на определенные брошюры в его огромной домашней библиотеке. Отмечен также самый роскошный его костюм.

«Само собой понятно, что Рина не должна быть в доме. Я все еще не уверен, что понимаю эту ее новую систему, и для своих нужд пользуюсь моим компьютером. Ты же, тем временем, думай над возможностью защитить меня во время моего отсутствия. Ведь ты в этом специалист: защищать всех, не враждуя ни с кем. И последнее: если Дана уже явилась в наш дом, попроси ее покинуть его и ждать в другом месте. Я отблагодарю за любую задержку и неудобство, но я не хочу, чтобы она прижилась в доме, когда меня там не будет. Скажи ей, что, в любом случае, я отношусь всерьез к соглашению, которое Рина заключила с ней». Натан не упоминает о моем заработке, вероятно, считая все его особые и весьма сложные просьбы частью обычной моей работы или, быть может, видя в них необычную личную помощь с моей стороны. Я уже слышал от нескольких его высокопоставленных сотрудников, что ему особенно тяжело платить большую одноразовую сумму за услуги, хотя постоянную зарплату он всегда выдает во время и со всем добавками. Я возвращаюсь в свой кабинет, звоню Рахели и почти шепотом ввожу ее в курс дела. Ожидаемый совет: ни в коем случае не ходить в дом Рины. «Невозможно представить, что задумал Натан. Быть может, даже Рина сама связана с этим планом, или же тут какая-то скрытая и опасная борьба. Они ведь сильнее тебя и лишены всякой верности. Приходи сейчас же домой. И вообще, я снова занялась перестановкой вещей в нашем доме, вот и скажешь, нравится ли тебе этот новый порядок. Почему я должна все решать сама, а ты потом явишься, и не будешь знать, радоваться или упрекать меня?»

Я же немедленно еду к Рине, думая над тем, как не поссориться с Натаном и не опоздать домой. Я подхожу к двери их дома, но не стучу и не звоню, а громким голосом зову Рину. Мне кажется подозрительным, что нет никакого ответа. Я сообщаю тем же громким голосом, что у меня есть ключ. Никакой реакции. Я пытаюсь открыть ключом дверь, замок достаточно сложен, но, в конце концов, открывается, однако звук открываемого замка странен. Я вхожу, зажигаю свет и оглядываюсь. Быть может, лишь такой тощий и беспокойный человек, как я, может украсть тигра у женщины. Я, вероятно, умею отлично справляться с вещами, которые далеки от моего опыта. В квартире приятный запах. В ней намного больше порядка, чем в моей, несмотря на то, что вещей здесь гораздо больше.

Закрытые комнаты я не открываю. Если появится необходимость, открою и их. Пока же довольствуюсь открытыми. Натан полагал, что большую часть дня тигр закрыт в комнате сына Шломо, который вернулся к занятиям в интернат после каникул. Комната его достаточно просторна для тигренка. Я полагаю, что Рина хранит зверя в том месте, которое согласовала с Натаном. Она вообще-то не склонна спорить по таким мелочам. Но трудно понять, что происходит сейчас между ними. Я очень боюсь. Никогда я не умел приближаться к животным – ни к собакам, ни к кошкам, тем более, к хищным зверям, даже если они спокойны и сыты. Поиски в открытых комнатах безрезультатны. Вообще-то я привычен к быстрым достижениям, даже если другие считают, что это не так. И вообще, почему такой человек, как я, должен искать в чужой квартире женщину с тигром. Ведь есть у меня своя женщина, и любимый ребенок, и приличная зарплата. Конечно, более крепкая связь с Натаном может принести мне большие прибыли, но сомнительно, оправдают ли они эти странные усилия по выполнению просьб Натана.

– 9 —

Рина внезапно выходит из одной из закрытых комнат, спрашивает, приготовить ли мне попить, вообще не интересуясь, как я попал в их квартиру. Быть может, слышала, как я ее окликал, но была в это время занята. Предпочитаю промолчать, спрашиваю об ее здоровье. Я умею расположить собеседника к откровенности. Они раскрывают мне душу, рассказывая подробно о себе то, что скрывают от других. Но на этот раз Рина отвечает мне кратко, сообщая, что Натан собирается в Европу на несколько дней, и она хочет использовать это время, чтобы проверить, может ли она вернуться в университет, чтобы продолжить учебу.

Я получаю удовольствие, разглядывая ее лицо. По сей день я не могу разгадать секрет женского лица. Замечаю нечто новое в облике Рины. Не только то, что она похорошела, но определенные линии ее лица выглядят как разбросанные дома, окруженные лесом. Двадцать (или около двадцати) лет замужества за Натаном были нелегкими, но в то же время захватывающими. Трудно мне поверить, что без Натана Рина смогла так развиться и достичь успеха в своем образовании. Я продолжаю вглядываться в ее лицо и думаю с удивлением: если бы я выбирал заново жену, всматривался бы я в те детали, которым в прошлом не придавал значения.

Рина приносит мне попить, но не предлагает какое-либо угощение, думая, вероятно, что откажусь. Спрашивает, как здоровье Рахели. Я не отвечаю, а она не повторяет вопроса. Отыскивает дневник: нет ли у нее с Натаном сегодня какого-либо приема или других мероприятий. Говорит мне: «Натан слишком много ест и не следит за собой. Говоря твоим языком, я бы сказала, что сон и еда смешались в его теле так, что их невозможно отделить друг от друга». Я снова не отвечаю. Годы понадобились мне, чтобы понять, что я вовсе не обязан отвечать на каждое слово собеседника.

Звонит Рахель. Рина со странной улыбкой дает мне трубку, я чувствую себя страшно неловко. Трудно поверить, что и Рина таким же способом ведет слежку за своим мужем. Рахель спрашивает, когда я вернусь домой. Я повторяю, что Натан попросил меня о помощи. Рахель сердится, голос ее то ослабевает, то усиливается: «В любом случае побыстрей возвращайся, мне надоело ждать тебя». Я кладу трубку и спрашиваю Рину, где тигр. Она отвечает, что послала его на прогулку. «Он уже выдрессирован, может сам прогуляться по короткому кругу, если никто его не водит. Никого не трогает. Несколько раз я сопровождала его и убедилась, что на него можно положиться. Если все же что-нибудь случится, найдут Натана или меня».

Я понимаю, что не смогу вывести тигра из дома. Зверя, который сам выходит и возвращается, невозможно увести. Видимо, Натан ждал слишком долго. И вообще, вместо того, чтобы заниматься собой, семьей, своими идеями, я послушно иду решать проблемы других пар и этого странного тигра. В конце концов, я останусь без места для самого себя. И все же я спрашиваю Рину об ее муже. Неожиданно я смею задавать достаточно острые вопросы: «Что происходит с тобой и Натаном, вы меня просто сводите с ума». И Рина непривычно низким голосом отвечает: «Есть трудности. Натан человек талантливый, необычный во всем. Но женщине вообще-то хорошо с человеком обычным».

Опять звонит телефон. Рине сообщают, что Натан решил вылететь раньше назначенного времени, вечерним самолетом. Рина спрашивает секретаршу, надо ли принести ему что-то из дому. Мысль ее всегда практична, подобно телу, которое каждый миг знает, что от него хотят. Именно в этот миг кто-то скребется в дверь. Возвращается тигр. Меня она не слышала, когда я вошел, его же слышит мгновенно, гладит по шерсти, освежает его спину мягким влажным полотенцем, ставит возле него прозрачное ведерко с водой. Тигр пьет, смотрит на меня, но не приближается. Когда-то я думал, что взгляд людей тянется к тому, о чем они думают в этот миг. Позднее, я открыл, что любящие смотрят друг на друга лишь в моменты волнения. В последнее же время я видел людей, которые смотрят друг на друга в момент слабости.

Вспоминаю о списке Натана. Если начну искать его в кармане, мои движения могут возбудить тигра. Можно напрячь память и вспомнить, что было в том списке. Я помню костюм, но не стоит его искать, чтобы потом крутиться с такой тяжестью. Брошюры, несомненно, ему более важны. Спрашиваю Рину. Она отвечает, что овчинка выделки не стоит: «Библиотека Натана полна неупорядоченных груд книг и брошюр. Только в последнее время он купил уйму новых книг, словно хочет заняться новым исследованием. Если ему понадобится что-то дополнительное, он может сказать мне или сам прийти за этим». Я колеблюсь: передать ли ей список Натана. Решаю, что не следует этого делать, а просто как можно быстрее смотаться.

– 10 —

Жена моя Рахель встречает меня с неожиданной для меня радостью. Честно говоря, она никогда не отличалась желанием побаловать меня, но никогда не забывает, что мы муж и жена. Такие товарищи, как Натан и Рина, видятся ей лишними. Она считает, что, экономя деньги, мы сможем стать независимыми от моей работы у Натана и не зависеть от их «сумасшедших капризов и не менее безумных идей». Я рассказываю Рахель, что по дороге домой видел на улице две-три пары, идущие рука об руку. Мне кажется, после многолетнего перерыва можно снова и нередко увидеть мужчину и женщину, держащимися за руки.

Умывая лицо, я замечаю, что волосы у меня значительно почернели за последние две недели. Как это может быть, чтобы волосы седели, а потом часть из них опять темнела? Я ворошу волосы Рахель, как бы невзначай, и при этом говорю совсем о другом. Рахель слабенько гладит мою руку и предлагает мне попытаться снова поработать над статьей в газету. «Твои статьи написаны ясным языком и могут повлиять на людей. Быть может, напишешь об изучении ТАНАХа в стране, о страхе некоторых, которые боятся, что дети будут изучать оригинальные произведения». Мне странно, что Рахель до такой степени вмешивается в мои писания, и абсолютно отметает все, что касается моей работе в компании. И все же ее заинтересованность для меня важна.

С момента нашей женитьбы Рахель потолстела, хотя лицо ее осталось молодым. Стыдливость ее по отношению ко мне уменьшилась в той же степени, как и удовлетворенность мною. Она не торопится выражать радость, но и не старается меня раздражать. Ее умение быстро засыпать напоминает мне учительницу, которая год за годом с неослабевающей серьезностью учит тем же буквам. Не сомневаюсь, что по сей день мое поведение сбивает ее с толку. Раньше я еще вызывал у нее изумление, теперь же я ею полностью изучен и раскрыт. Не удивлюсь, если она без моего разрешения проглядывает мои записи. Хорошо еще, что она пока не выказывает свои замечания.

Час поздний, но Рахель предлагает мне прогуляться по улице. В этот момент является женщина-посыльный из офиса. Натан предпочитает женщин в качестве водителей, посыльных по личным его делам, секретарш, хотя не гнушается и мужчинами. Женщина передает мне конверт, в котором, как она говорит, кассета с записью голоса Натана. Слышу с удивлением, что Натан назначает меня «исполняющим обязанности шефа во всех смыслах этого слова». Выясняется, что он планирует поездку гораздо более долгую, чем полагал, и потому просит меня вести его дела в стране. «Ты должен также взять шефство над моим домом и всем, что в нем», – говорит Натан. Рахель слышит все и реагирует с неожиданной яростью, даже не дождавшись ухода женщины.

Замолкает и кричит почти одновременно. Обвиняет меня, что я совсем запутался в этом деле. «Это вообще не наша жизнь. Меня не интересуют эти планы Натана. Погляди, что вышло из этой дружбы». Рахель плачет и отталкивает меня, когда я хочу приблизиться к ней, чтобы успокоить. Закрывается в соседней комнате с книгой и мерзким своим настроением. В этот момент наш сын Ярон возвращается домой. Я чуточку сгибаюсь, чтобы обнять его и поцеловать. Мне всегда легче нагнуться, чтобы обнять ребенка на высоте его роста. Рахель из соседней комнаты просит Ярона приготовить самому себе ужин, все взять из холодильника. Я с досадой сажусь на стул.

Женщина-посыльный все еще в комнате. «Хочу представиться, – говорит она мне, – сейчас ты мой начальник. Натан тебя назначил, и в этом нет сомнения». Она приближается ко мне и жмет мне руку. «Я Дана. Ты, должно быть, слышал от Рины о моей должности и об особой договоренности между Натаном, Риной и мной. Я поняла, что в связи с поездкой Натана наша договоренность несколько отодвигается. Но официально я начинаю сегодня. Натан предпочитает, чтобы я спала в его доме. Надо же привыкнуть. Может, он тебе сказал обо мне нечто другое, но ты не беспокойся. Отсюда я иду к Рине и согласую с ней все детали». Дана красива. Моложе меня, не знаю на сколько. Нет в ней в этот момент ничего отталкивающего. Может, через несколько лет она будет выглядеть по-иному. Я не спускаю с нее глаз. «Приятно видеть тебя здесь, Дана, но мне следует отдохнуть. Побыть с сыном. Да и жена моя себя неважно чувствует. Встретимся в офисе». Дана улыбается. Рост у нее высокий, почти вровень с моим. Цвет кожи и глаз излучает спокойствие. Благодарит меня и уходит. Я беседую с сыном Яроном. Потом, быть может, пойду и поглажу волосы Рахели, но тут обнаруживаю, что она уже спит, спиной ко мне, в платье.

– 11 —

Утром звонят из офиса. Спрашивают, когда приехать за мной. Понятно, что Натан дал указание всем сотрудникам выполнять мои приказы. Приезжает незнакомый мне водитель. Видно, Натан наказал своей женщине-водителю дожидаться его. Водитель ждет, пока я закончу утреннюю молитву. Интересно, сколько сотрудников фирмы молится по утрам. По дороге я думаю, что следует, первым делом, заехать снова в дом Натана и Рины. На меня возложена определенная ответственность за нее, и не следует запускать ее дела. Рина слышит мой голос, и с радостью распахивает дверь.

Иду за ней на кухню и обнаруживаю, что Дана и Рина сидели там достаточно долго вместе. На столе тетрадь с записями. Рина говорит, а Дана записывает. Интересно, будут ли они продолжать работу при мне. Теперь мне абсолютно ясно, что я мог бы влюбиться в Дану. Не помню вообще отчетливо, когда я любил. Быть может, намного спокойней быть женатым на женщине, которую не совсем любишь. Дана с интересом смотрит на меня. С первого взгляда женщины находят во мне что-то весьма влекущее. Потом все это успокаивается. «Мы разделили все на несколько главных тем, – говорит Дана. – Рина объясняет мне распорядок дня Натана и свой. Показывает комнаты: какие из них используются в то или иное время дня или года. Затем займемся поездками – по стране и по миру. Распишем овощи и фрукты, которые надо заказывать, сорта мяса, которые любит Натан, ну, и, естественно, одежду». Молодая и нежная девушка, решившая жить с замужней парой, которая намного старше ее, сидит в их кухне и, еще немного, сможет готовить еду для всех троих. Интересно, когда Натан расскажет ей о своих хобби и коллекциях или пошлет ее собрать информацию о продаже мебели в дальнюю страну? Дана одета в брюки и, кажется мне, они приятны на ощупь. На ней рубашка из тонкой ткани, волосы каштанового цвета собраны на затылке. Рина на ее фоне выглядит постаревшей, но одетой со вкусом, как говорится, во всех деталях. «Хочешь нам что-то сообщить? – спрашивает меня Рина. – Слышала, что Натан вчера назначил тебя руководить всеми нами». Предпочитаю не реагировать. Мне совершенно непонятно, что сделать.

Внезапно Рина встает и говорит: «Дана, сейчас время, когда надо его разбудить». Дана идет за ней в конец коридора. Рина обращается ко мне: «Подожди, Меир, тебе незачем торопиться в офис. Сотрудники привыкли к тому, что Натан приходит почти в полдень. И ты можешь опоздать. Стоит тебе подождать и еще раз посмотреть на тигра. В тот раз ты почти не видел его». Естественно, я жду, напряжение во мне растет. Тело мое непроизвольно проявляет нервозность. Спрашиваю Рину, знает ли она, насколько уехал Натан. Выясняется, что на этот раз никто не осведомлен о длительности его поездки. Рина даже не знает, куда он уехал. Между тем, она остается со мной в кухне, а Дана еще не вернулась.

Голос ее слышен в коридоре. Она что-то негромко напевает, входит в кухню, тянет голубую ленту, в конце которой возникает тигр. Шкура его выглядит чистой, вероятно, после купания. Приятный запах духов исходит не только от Даны, но и от тигра. Я почему-то вспоминаю раскидистое дерево. Больше всего я люблю разглядывать деревья. Особенно те необычные, у которых каждая ветвь превращается в самостоятельное дерево. Я убежден, что плоть дерева, как тело женщины, состоит из множества разных самостоятельно действующих организмов. «Что скажешь, Меир, – обращается ко мне Дана, – может, подойдешь к тигру поближе, а заодно и ко мне? Никто тебя не обвинит в запретных связях с тигром, и я тоже не укушу тебя». Она смеется голосом, который я давно не слышал. Опять я ощущаю давление и обрыв в животе. Я способен укротить внутреннее сопротивление. Дана и Рина даже не почувствуют моего затруднения. Следует сейчас поторопиться, выйти отсюда. Быть может, даже вернуться домой, или, в конце концов, явиться в офис. Говорю: «Вы ведь знаете, что нужно идти». – «Кому нужно?» – упрямится Дана. «Я, только я должен идти. У вас двоих тут, в доме, есть все, в чем вы нуждаетесь».

Я покидаю их в явном внутреннем смятении, почти не прощаясь, что мне не присуще. В офисе меня встречают с радостью. Выясняется, что с утра Узи ожидает меня у входа в здание с букетом цветов. «Мы все рады, что ты здесь. Идем, покажу тебе твой новый кабинет». Поднимаемся на лифте на этаж, где находится кабинет Натана и мой, обычный. Кабинет его заперт, но недалеко от него приготовили мне уютный рабочий уголок. «Посмотрим, за сколько времени твой стол будет завален бумагами», – говорит, улыбаясь, Узи. Меня немного коробят его замечания, он смущен, даже немного испуган, торопливо объясняет мне, как работают некоторые приборы, предоставленные в мое распоряжение: «Натан потребовал, чтобы мы для тебя подготовили самое новое оборудование. Ты можешь отсюда соединиться с любым отделом, даже с каждым сотрудником, получить необходимую информацию. Если захочешь, можешь слушать музыку». Я хочу поставить в вазу букет цветов и обнаруживаю в нем еще один подарок: небольшой серебряный прибор. Я должен был предположить, что в окружении Натана привыкли к таким небольшим дорогим подаркам.

Я вспоминаю, что по дороге сюда был напряжен, вероятно, находясь под впечатлением встречи с Даной и Риной. Потому не очень следил, как обычно, за другими людьми на улице. Я люблю, как говорится, лицезреть парочки и сравнивать их вид по утрам и вечерам. Чаще всего вечером лица их полны покоя, тела сближены, руки нередко сплетены. Утром же эта близость словно бы испаряется, разговор между ними краток, им даже трудно прикоснуться друг к другу. Слышал бы Натан мои размышления, наслаждался бы ими и посмеивался. Вообще мои уводящие далеко размышления чужды и странны ему. Он приближается к людям не по времени, будь то утро или вечер, и не по желанию прикоснуться или погладить, а просто подходит и берет. Я даже не могу вспомнить случай, когда он гладил свою жену Рину, представить, как он касается ее тела, и это при том, что мне абсолютно ясно: физическая сторона играет главную роль в их отношениях.

Не очень-то подходят эти мысли к месту моей новой должности, и надо сконцентрироваться на деле. Поступаю совсем не обычным для меня образом: сажусь на ковер и вытягиваю ноги. Снова становится ясно: для того, чтобы преуспеть в одном деле, нужно сосредоточиться на другом. Вот же, выполнял для Натана второстепенные дела, посвящая большую часть времени своей семье и своим мыслям, и именно я был избран Натаном – исполнять его обязанности в его отсутствие. Как художник, который внезапно бросает кисти и начинает управлять государством. Я знаю, что Рахель думает по-иному. По ее мнению, только тот, кто концентрируется на одной теме, способен добиться успеха. Тем временем приходят ко мне старшие сотрудники Натана. Некоторые из них прикололи к одежде таблички с их именами, чтобы мне было легче их опознать. Кто-то большими буквами написал мое имя на доске, стоящей за моей спиной: «Успеха, Меир!»

Естественно, я встаю с ковра. Явно не подходит лежать на нем, когда начальники всех отделов пришли к тебе на аудиенцию. В ближайшие дни постараюсь также одеваться соответственно. Обычно одежда моя не совсем чиста, не выглажена и вообще не упорядочена. Придется попросить Рахель проследить за этим. Приглашаю всех сесть и доложить о развитии главных направлений нашей деятельности вчера и сегодня. В компании я работаю несколько лет и знаком со всеми ее отраслями, но, естественно, не в деталях. Большинство инвестиций Натана и его отца мне известно, однако, оказывается, произошли впечатляющие изменения. Я слушаю их достаточно внимательно и все же, время от времени, отвлекаюсь на посторонние мысли. После часовой беседы предлагаю ее завершить. Сотрудники быстренько покидают кабинет. Я записываю несколько замечаний в новую специальную тетрадь, размышляя над тем, каким умным вопросом смогу завтра их удивить или даже поставить в тупик. Иду в кабинет Натана, открываю дверь, отмечаю, что кресло его покрыто чехлом и отодвинуто в угол. Так я делаю в пасхальные дни, заменяя обычное в течение года кресло другим, временным, чистым, праздничным. Остальное в его кабинете неизменно, только что его самого нет. На столе несколько статей на английском языке об искусстве. Читаю и понимаю лишь подзаголовки, обозначающие главное в обсуждаемой теме. Никогда я не отличался знанием иностранных языков. В статье, как мне кажется, обсуждается связь между английским и французским изобразительным искусством в средние века.

– 12 —

Снова возникают боли в животе. Пью чай и не прикасаюсь к еде, которую мне принес Узи. К моему удивлению, секретарши Натана вообще не появляются у меня в кабинете. Только Узи является главным связным со мной. Он считает, что нужно заказать полный обед для меня из кошерной столовой, ибо я, как он говорит, «справедливо не доверяю кухне компании как сотрудник, соблюдающий кошер». Объясняю ему, что почувствовал себя плохо. Рахель звонит мне, говорит слабым голосом. Вероятно, у нее дни месячных, когда она не в силах стоять на ногах. Я уже знаю, что, придя домой, почую запах ее крови в разных местах квартиры, хотя нигде не будет никаких пятен. Рахель спрашивает, как я себя чувствую, затем говорит: «Ты сможешь справиться с тем, что взвалил на себя, лишь с моей помощью». Мне ясно, что любой мой ответ покажется ей оскорбительным, поэтому лишь говорю: «Так или иначе, ты всегда со мной». – «Нет, – говорит она, – я не имею в виду общие фразы. Больше ты не сможешь влиять на меня своими идеями. Я говорю “с моей помощью”, и это означает, что я буду рядом с тобой, на каждой встрече, в каждой поездке, при каждой беседе». Она замолкает. Если я не отвечу, молчание может продолжаться долго. Однажды я уже провел такой опыт с Рахель, и, в конце концов, именно я прервал молчание. Я снова чувствую ее беспомощность, и голос мой вызывает у нее боль: «Приходи в офис, я ведь и так нахожусь здесь».

Если Рахель придет, люди Натана, естественно, будут удивлены. Я не думаю, что Рина когда-либо сидела в кабинете Натана, по-моему, даже не появлялась здесь. Тем временем мне приносят новые документы для чтения и подписи. Я прошу, чтобы каждый документ до меня подписал начальник соответствующего отдела. С одной стороны, основные позиции в документах я понимаю, с другой же стороны, увеличивается мое непонимание. Сами инвестиции мне понятны, но сравнения между ними и расчеты прибылей слишком для меня сложны. Пытаюсь понять те или иные цифры в балансовом отчете. Внезапно в кабинет входит Рахель, бледная, толстая, взгляд неотразим, платье странно широкое. В руках ее книга для чтения, она усаживается в кресло, наливает себе воду в стакан, ищет страницу. Смотрит на меня коротко и прямо. Я не люблю эти ее одежды, но скромность ее всегда радует меня.

Входит Узи, спрашивает Рахель, чем он может быть ей полезен. Рахель коротко и сдержанно благодарит его. Она кладет несколько своих вещей на мой стол, покрывая большую его часть, упоминает сына Ярона, возвращается в кресло, говорит, что и мне бы следовало углубиться в эту книгу, пытается даже громко прочесть пару абзацев. Я продолжаю заниматься своими делами. Спрашивает, не хочу ли я пойти куда-нибудь поесть и можно ли ослабить холод, идущий из кондиционера. Я тороплюсь найти на моем столе что-либо новое, чем можно заняться, чтобы не выглядеть в ее глазах бездельником. Спустя час она встает с кресла и говорит, что ей трудно оставаться в этом одном и том же положении. Ищет себе другое место. Приближается к окну. Берет стул, приставляет его к подоконнику, взбирается на него и ложится. Я продолжаю трудиться на поприще исполняющего обязанности Натана, а жена моя лежит на подоконнике. Возможно, через пару минут она заснет. Узи сообщает мне, что Натан скоро позвонит: хочет получить отчет о положении на фирме, и эти часы для него особенно удобны для разговора по телефону. Вдруг я вспоминаю, что с утра не разговаривал ни с Риной, ни с Даной. И вообще, быть может, есть вещи, которые я должен выяснить до разговора с Натаном. Я всегда люблю иметь в запасе избыток подробностей для отчета, пусть и краткого. В любом случае важно, чтобы он застал меня в офисе, иначе подумает, что я не выполняю свои обязанности и не осведомлен в деталях дел. Я испытываю немалое напряжение, ожидая звонка Натана.

Вот и его голос: «Хорошо проводишь время, Меир?» – он почти рявкает в трубку. «Чувствую, настроение твое исправилось». – Отвечаю и удивляюсь сам себе. «Слышал, ты неплохо управляешься со всеми важными делами», – говорит Натан. «Понятно, нет у меня твоих способностей к управлению, но мне помогают справиться», – я стараюсь уловить реакцию Рахели на мои слова. «Ну, а как там наши женщины? – спрашивает Натан и сам отвечает, завершая разговор. – Несомненно, находят общий язык лучше, чем все мы».

Чувствую, что самочувствие мое ухудшилось. Говорю об этом Рахели, она щупает мой лоб, выходит на несколько минут и приносит какую-то жидкость, которая должна меня освежить. Она толкует о том, что последние дела совсем сбили меня с толку. «Я знаю, – говорит она, – сейчас не стоит это обсуждать. Еще немного, и ты скажешь, что из-за меня не можешь сосредоточиться на работе». Впервые со времен моего детства чувствую такое сильное давление в груди. Я всегда боюсь рвоты, и обычно мне удается одолеть тошноту, ибо все недомогания и боли в теле переходят в голову, там сосредотачивается сильная боль, и ею мне удается преодолеть все слабости в теле. На этот раз я вынужден бежать в туалет, к умывальнику, и меня сотрясает неодолимая рвота. В голове путаются цифры и выкладки из балансовых отчетов, которые я пытался прочесть и понять.

Рахель стоит за мной, такая бледная и отчетливо ясная. Просит Узи подогнать машину. С детства я не был в больнице, и, кажется, Рахель собирается меня туда везти. После рвоты вроде стало легче, но сильная слабость охватывает меня, все тело пронизано дрожью. К головной боли я привычен и терплю ее, не испытывая страха, но рвота и появление слабости меня весьма беспокоят. Узи спрашивает, надо ли ему ехать с нами. Рахель предпочитает обойтись собственными силами. Получив соответствующие указания, шофер садится за руль. В теле моем творится что-то непонятное, но я не в силах выразить это в словах. Оказывается, есть ограничения даже моей открытости.

Мы в больнице, и Рахель просит вызвать определенного, знакомого ей врача. Оказывается, врач этот занят и придет, как только освободится. Меня укладывают на койку, и все мои страхи откровенно одолевают меня. После нескольких предварительных проверок решено оставить меня в больнице для более тщательных анализов. Вкатывают меня в большую палату с рядом коек, на части которых лежат больные. Возвращается Рахель и опять принимается за свое, говоря, что я полностью сбил с толку свое тело, оставил все, что для меня важно, и подорвал свое здоровье чуждыми ему занятиями.

– 13 —

Запах в палате терпим. Вспоминаю детские мои болезни и единственную госпитализацию в моей жизни. Тогда я одолел болезнь и окреп, теперь же нет у меня на это сил. Не раз в последние месяцы искал для себя легкую болезнь или хотя бы несколько недель отдыха. Тяжелой болезни я не желал, лишь бы оставили меня в покое окружающие, от Натана и до Рахели. Но сейчас, кажется, я серьезно заболел.

Лежит рядом со мной мальчик по имени Дани, играет со своей старшей сестрой в карты. Голова его обмотана бинтами, вероятно, обрита. Тасуют карты, и обсуждают его возвращение домой: намечают время, когда к ночи пойдут спать, когда ему делать уроки, когда есть сладости. Кажется, собираются каким-то неожиданным образом удивить мать. Речь мальчика приятна, но сбивчива, ему явно не хватает слов. «Сейчас понятно, почему я провалился на экзаменах: у меня была серьезная проблема», – говорит Дани. «Теперь перестанут сердиться на тебя», – поддерживает его сестра.

Между мной и мальчиком лежит взрослый мужчина, одетый в халат и, кажется, с зеленым галстуком на шее. Или я принимаю за галстук складку простыни. Он слушает какую-то передачу. Около него пустой стул. На маленьком столике торт. По-моему, торт творожный. Бутылка с водой. Полагаю, что главные разговоры с врачами и медсестрами от имени палаты ведет именно этот человек.

Прикатывают другую койку, перекладывают меня на нее, вкатывают в лифт, чтобы везти на этаж, где располагаются лаборатории. Я ощущаю болезненность по всему телу. Рвота ослабла, но температура очень низкая и головокружение усилилось. Надо что-то извлечь из моего тела, чтобы стало легче, но что, не знаю. Главный врач осторожно и тщательно обследует все части моей головы. Я полагаю, что даже слабость мою он ощущает руками. Выходит в соседнюю комнату. Две медсестры перешептываются. Давно не видели врача в таком напряжении: «Можно подумать, что это его сын». – «Именно сейчас привезли мальчика после дорожной аварии. Слышала, что можно нащупать у него перелом черепа обычным прикосновением. Почему же мы столько тратим времени на этого больного? Надо бежать на помощь к мальчику». Тем временем берут кровь. Вена моя не знала этого со времен той детской болезни.

Возвращают в палату. Мальчик дремлет, сестра смотрит на него. Мужчина сидит на койке и жует свой обед. Я начинаю дремать. Кто-то входит в палату, смотрит на меня. Я не вижу, кто это, и не жажду видеть. Мне все равно, даже если я усну в его присутствии. Ничего меня не влечет, кроме желания обнять голову сына Ярона. Засыпаю, и снится мне обычный для меня сон, однако даже во сне сильная слабость не покидает меня. В одном из снов дает мне машину мой друг, который потерял обе ноги на войне. Он еще продолжает объяснять мне, как управлять машиной, а я уже еду на ней, и со мной в кабине несколько детишек. Через некоторое время один из детей объясняет мне, где замедлить движение и остановиться. Я не представляю, как управляет машиной человек, лишенный ног. Можно предположить, что он все делает руками. Также не ясно мне, где точно сидеть. Машина приближается к крутому спуску, но если я прижмусь к постоянной линии обочины, возможно, сумею проехать не сорвавшись вниз. То, что мы находимся у берега моря, кажется мне вполне объяснимым. Но море течет через шоссе, и это представляется мне странным. Так или иначе, машина продолжает двигаться внутри водного потока.

Проснувшись, я чувствую себя заметно лучше, но что-то происходит с глазами. Какие-то вещи мне тяжело разглядеть. Рахель сидит сбоку, я сжимаю ее лицо двумя руками и ставлю его перед глазами. Только так я могу ее видеть. Рахель не сопротивляется, помогает мне рассмотреть ее лицо, влажный постаревший лоб. Вызванный врач сейчас должен явиться, и он, как говорит Рахель, весьма опытный. Я не смыкаю глаз и прошу ее что-нибудь прочесть из книги. «Я принесла твою любимую книгу детства. Ты ведь рассказывал мне, что несколько раз читал “Графа Монте-Кристо” Александра Дюма. Нашла ее у Ярона». Она начинает читать, но тут приходит новый врач. От него идет приятный запах спокойствия и порядка. Спрашивает, какие лекарства я принимал в последнее время, и произошли ли какие-либо серьезные события, о которых мне бы следовало ему рассказать. Я прошу воды, и мне ее приносят, но не так быстро и заботливо, которые я полагал. Мне казалось, что они обрадуются моей жажде. Врач начинает меня ощупывать активно и сосредоточенно. Вряд ли ему нужны лабораторные анализы, чтобы определить, что творится в моем теле. Ни разу в жизни я так не боялся, как в эти минуты. Никогда я так не отдалялся от близких и самого себя, как сейчас.

Рахель выходит вместе с врачом. Я готов подняться. Подошвы ослабевших ног касаются пола. Я осторожно двигаюсь, поглядывая и опираясь на все, что попадается под руку. Новый голос слышен в палате: «Что случилось с нашим начальником. Только свалилось на него немного ответственности, и он уже испугался?» Полагаю, что это голос Даны. Пытаюсь повернуть голову в ее сторону. «Возвращайся на койку. Пришла побыть с тобой, посмеяться над тобой и над собой». Теперь я ее вижу. Интересно, может ли тело мое влюбиться во время болезни. Она протягивает мне руку, сначала пожимает мою, затем поглаживает мои плечи. «Сказали, что ты болен, но по-моему, ты всего лишь немного устал. Натан и Рина желают тебе скорейшего выздоровления. Он звонит нам каждое утро и справляется о твоем здоровье. Беседует с Риной. Быть может, она полетит к нему на некоторое время».

Я ложусь. Вот уже несколько месяцев отчаянно тянет меня сосать собственный мой палец. Если бы рядом не было Даны, я бы это сделал. Сколько можно сдерживать свои влечения. Не случается, что ли, такое, что взрослый человек сосет свой палец, и кто сказал, что можно пристраститься к такому сосанию? Дана садится ко мне на постель, глаза ее напротив моего лица. Я знаю, что и в ее теле существуют отталкивающие периоды, в животе ее открываются очищающие течения, но это меня в данный момент не беспокоит. «Что тебе принести поесть?» – спрашивает она. «Может, немного винограда?» – отвечаю колеблющимся голосом. Дана уходит не надолго и приносит мне немного красного и зеленого винограда. Ни к чему мне обычная еда, если есть виноград. «Трудно определить, от чего ты больше ослабел, от работы, которую возложил на тебя Натан, или, быть может, от меня», – говорит Дана, и оба мы готовы рассмеяться. «Тебе не помешает, если я немного посплю?» – спрашиваю, и Дана реагирует с радостью. Поворачиваюсь к стене, сосредотачиваюсь в заглазном пространстве, чтобы погрузиться в покой. Сквозь наплывающую дрему спрашиваю: «Как дела у вашего тигра?» Дана рассказывает о целой серии упражнений, которые Рина добыла для дрессировки. «Он будет самым дисциплинированным, я уверена в этом. Ты и представить не можешь, насколько Рина им увлечена. Она хочет, чтобы он сидел и не отрывал от нее глаз. Рассказывает всем, что тигр в нее влюблен». Я погружаюсь снова в дремоту. Кто бы мог поверить, что я больным буду спать, не стыдясь, в присутствии незнакомой женщины. Во сне возвращаюсь к машине, едущей сквозь потоки воды, но на этот раз она несется по крутому спуску вниз. К собственному удивлению обнаруживаю, что мне удается вести машину. Другие остерегаются спускаться, а я делаю это достаточно ловко. Теперь мне бояться нечего крутизны: после того, как я ее одолел или даже свалился, ничего уже случиться не может.

Просыпаюсь, чувствуя облегчение. Надо заняться зарядкой перед принятием пищи. Снова пытаюсь встать, Дана подает мне руку. Рука ее приятна и намного сильней, чем я предполагал. Глаза мои все еще видят лишь то, что близко перед ними, и то весьма размыто. Мы выходим на балкон, и я приближаюсь к перилам. Взбираюсь на них и пытаюсь раскачиваться. Этаж невысокий, и что уж может случиться? Я перемещаюсь с места на места, с явным риском, на который не решался даже в детстве, переношу руки и ноги. Какие-то люди с интересом следят за мной, Дана же смотрит с удивлением. Кажется, бегут позвать врачей. Я ухитряюсь взобраться на трубу, соединяющую балконы. В общем-то, продвинулся немного, но мне ясно, где я нахожусь. В окне возникает Рахель, окликает меня. Она по-настоящему испугана, умоляет вернуться в палату. Минут через десяти я завершаю упражнения по хождению, подобно канатоходцу, по трубе, зависанию, раскачиванию, и возвращаюсь на балкон. Тяжкая, но приятная слабость растекается по всему телу. Выпиваю много сока и хочу снова погрузиться в дрему.

Рахель и Дана ведут разговор. Рахель сопровождает свои слова жестами, в то время как руки Даны покоятся на спинке кресла. Я сворачиваюсь калачиком и отдыхаю. Новый врач приходит и объясняет мне, что надо будет обрить наголо голову: «Вообще-то, волосы на голове быстро отрастают, но мы решили тебе сообщить эту, как говорится, “головную” новость». Врач явно доволен игрой слов. Интересно, улыбаются ли этой шутке Рина и Дана? Они стоят сбоку от постели, и я не могу их видеть. Опять переносят меня на койку с колесиками, поднимают на лифте в операционную. Когда я прихожу в себя, почти ничего не вижу. Кричу ужасным криком. Возникает врач и спрашивает, сколько пальцев я вижу перед глазами. Говорю: «Три». Но, быть может, вообще ничего не вижу. Пытаются убедить меня, что впрыснули мне в глаза лекарство для защиты от мази, вызывающей жжение, которой мне намазали голову. «Влияние лекарства пройдет, и ты сможешь снова хорошо видеть». Поят меня чаем с сахаром через соломинку. Возвращают меня в мою палату, но, кажется, на другую койку. Мальчик кричит со сна. Будят его с какой-то смесью жестокости и жалости. Кожа на голове жжет. «Где жжет?» – спрашивает Дана. «Покров головы». – «Если это только кожный покров, беспокоиться нечего. Нормально, что жжет там, где кожи касалась бритва или там, где покрывали мазью». Дана рассказывает, что принесла себе удобное кресло. «Можно в нем спать. Оно гораздо удобнее кровати. Подремлю в нем до утра пока не придет Рахель».

Из всех обслуживающих меня я предпочитаю Дмитрия. Репатриировался в страну несколько лет назад. Человек сильный, обслуживает четко. Противную жидкость, которую мне надо пить, он вливает мне в рот одним движением, без предварительных объяснений и подготовки. Иногда приносит кубик льда, чтобы немного притупить чувствительность языка, но это не очень-то помогает.

Приносят мне мобильный телефон для срочного разговора. «Отвечай и слушай, кто это», – говорит Дана, и гладит мне руку. «Привет, Меир, – говорит издалека, но ясным голосом Натан, – возложил на тебя полностью управление, а ты сбежал в больницу. Передают мне, что ты довольно быстро вернешься на работу». – «Когда ты возвращаешься?» – спрашиваю Натана. «У меня тут серия встреч. Хорошо, что мы не продали тигра, он еще нам понадобится. Быть может, попрошу Рину присоединиться ко мне в поездке. Если тебе будут необходимы деньги, меня найдут».

Проходят дни. Все еще неизвестно, что привело к осложнению моего здоровья. То ли определенные лекарства, которые я принимал в последние месяцы, то ли какое-то воспаление в животе, то ли чувствительность к анестезии. Лекарство для глаз снижает давление глазного дна. Всегда у меня проблемы с глазами, связанные, вероятно, с головой и с тем, что они видят. Необходимо будет делать серию определенных упражнений для глаз в ближайшее время.

Приезжает Рахель – забрать меня домой. Дана уже упаковала мои немногочисленные вещи. Выясняется, что Рахель управляет одной из машин фирмы. Спрашивает, не лучше ли будет мне отдохнуть несколько дней в квартире Натана. «У нас в доме Ярон со своими друзьями. Сильно шумят. А в квартире Натана целый день находится Дана. Она сможет за тобой следить. Кажется, Рина уже улетела к Натану, так что тебе будет там весьма комфортно». – «А как же насчет еды, они ведь не соблюдают кашрут, и я там ни разу не ел». – «Не беспокойся насчет кашрута. Я ведь в этом понимаю, и даже Дана начинает разбираться».

– 14 —

Странные это дни в доме Натана. Даже самому себе трудно о них рассказать. Я человек, для которого вера является основой его жизни, но, описывая в дневнике эти дни, я даже не упоминаю об этом. Таковы и целые периоды в Священном Писании, из которых невозможно узнать, как реально осуществляется вера, что охраняется там и каким образом. Я читаю в эти дни любимые мои книги, частью прочитанные в детстве, частью новые – философские. Время от времени приносят мне на подпись из офиса банковские бумаги по передаче больших сумм, ибо я имею право подписи, как исполняющий обязанности директора. Рина не находится в доме. Во всяком случае, я ее не встречаю. Дана проживает в своей комнате. Тигр входит и выходит, а Рахель навещает нас каждый день.

Каждое утро Дана приносит мне завтрак в постель: «Тебе можно есть до молитвы, я уверена». Затем она помогает мне привести себя в порядок. Особенно любит расчесывать мне волосы своей расческой и выдавливать пасту на мою зубную щетку. Затем спрашивает, можно ей выйти или я предпочитаю, чтоб она осталась со мной в доме. Если же выходит, звонит несколько раз, осведомляясь о моем здоровье, и спешит вернуться. Всегда приходит с каким-нибудь сюрпризом, сладостями, которые я люблю, каким-нибудь рассказом или вообще с какой-то новой радостью. Кажется мне, она весьма и весьма сближается со мной, чувствительна к каждому моему слову. Как это может быть, что девушка пришла обслуживать Натана и Рину, а в результате балует меня. Понятно, что и меня влечет к ней, но я решаюсь лишь погладить ее волосы или подержать ее руку. Зрение мое улучшается. Каждый день Рахель приводит специалистку, которая старается расширить поле зрения. По-моему, она дочь известного офтальмолога. Говорит она мало, лишь улыбается. С улучшением зрения тело тоже крепнет. Дана водит меня более далекими кругами по дому Натана и Рины, показывает комнаты, которые я ни разу не видел. Много красивой удобной мебели и книг намного больше, чем я себе представлял. Что касается картин, кажется, лучшие Натан хранит в офисе. За тигром смотрит специально приставленный к нему молодой юноша из Африки по имени Генри. Иногда я наблюдаю, как он моет тигра особыми сильными моющими средствами. Однажды даже посадил его в хозяйскую ванну, вызвав гнев Даны. Генри ест вместе с тигром, следит за его когтями и выводит его гулять не менее трех раз в день. Я понял, что Генри берет его на площадку, где его дрессируют по указанию Натана. Они там бегают и играют. К счастью моему, Дана старается, чтобы я не встречался с тигром в квартире. Не удивлюсь, если Дана убедит Натана вывести тигра из дома в какой-нибудь особый питомник для зверей.

Выясняется, что Рина действительно уехала за границу, к Натану. Когда Дана связывается с ними отчитаться, попросить что-либо или получить указания, она говорит с ними обоими. Натан задержался заграницей намного дольше, чем полагал, и потому позвал к себе Рину. Быть может, убедился, что она не собирается наносить ему ущерб, или ему нужна ее помощь в делах. Я же развлекаю себя странными мыслями, например, положим, неким фантастическим планом Натана и Рины сблизить меня с Даной, оставив одних в их доме. Ведь, в общем-то, странно, что после того, как Натан был страшно сердит на Рину, вплоть до разрыва, он, спустя недолгое время, приглашает ее присоединиться к нему.

Выясняется, что важные материалы из офиса продолжают посылать Натану срочной почтой. Дана рассказывает, что в особых случаях, вызывающих сомнение, советуются с ней, стоит ли посылать ему определенные документы. Не понятно мне, как она может понять особо сложные деловые операции, но факт, что в течение считанных часов, раз в два дня, она завершает операцию. В дополнение к этому, приходят к ней начальники отделов для встречи и совместного чтения исправленного материала. Она встречается с ними в кабинете Натана, и каждые полчаса выходит справляться о моем самочувствии. Быть может, начальники отделов думают, что она выходит советоваться со мной, как исполняющим обязанности Натана, но Дана старается не вмешивать меня в какие-либо сложные деловые сделки. В особо загруженные работой дни она связывается с моей женой Рахелью и просит помочь по уходу за мной. Пока Рахель пришла лишь пару раз с этой целью.

Спрашиваю Дану, знает ли Натан о новом порядке работы и о том, что я почти не вмешиваюсь в дела. Дана отвечает, что все это по указанию Натана и, понятно, когда я окрепну, то вернусь к выполнению возложенных на меня обязанностей. «И если ты соскучился по работе, это, несомненно, хороший признак». Раз это так, я должен как можно скорее прийти в себя. Прошу Дану выйти вечером из дому со мной на прогулку. Дана с радостью соглашается, берет меня за руку и тянет наружу. Генри идет за нами и несет сумку с питьем и лекарствами. Не удивлюсь, если она припрятала в сумке и любимые мною сладости. Мы гуляем по улицам, и Дана старается найти для меня места с деревьями. «Я помню, ты однажды сказал, что из всех творений природы ты больше всего любишь деревья, – говорит Дана. – Я надеюсь, что ты не включил в это предложение и людей». Она смеется довольным смехом. Хорошо, что еще достаточно светло, и я могу рассматривать деревья и ощущать, как в меня вливается покой. Мне очень бы хотелось увидеть в это время Ярона, но, не знаю по какой причине, я воздерживаюсь сказать Дане об этом. Не понимаю, почему Рахель не приводит его ко мне каждый день. Быть может, боится, что он увидит меня худым и беспомощным. Не думаю, что мой вид нанесет ущерб моему сыну. Мы продолжаем прогулку, держась за руки с момента выхода из дома. Не знаю, насколько Дана держит мою руку, чтобы вести меня, а насколько мы просто радуемся нашей близости.

Дана напоминает мне, что врач предупредил не гулять на солнце, что я и делаю, во всяком случае, пока не выздоровею. «И вообще, ты можешь все распланировать заново, – говорит она. – По сути, нет ничего, что ты обязан делать. Есть у тебя редчайшая возможность войти в жизнь иным путем, истинно новый вход». Я удивляюсь этой ее метафоре и даже ощущаю настоящее волнение. «Знаешь ли ты, сколько людей радовалось бы такой возможности?» – «Верно, Дана. Но я все же еще немного болен». – «Ничего страшного, Меир. Я буду терпеливо ждать, тем более, что мы сейчас все время вместе». Я считаю с ней, сколько времени прошло с момента нашего знакомства. Я появилась в доме, как в детективном фильме, говорит Дана, принесла тебе кассету с указаниями. Затем она находилась в больнице, и прошло несколько дней, как я живу в доме Натана. «Быть может, ты, Меир, соблазнил Натана и Рину пригласить меня, а затем инициировал их отъезд?» – спрашивает она, смеется и теребит волосы на моей голове.

– 15 —

В следующие вечера мы так же ходим на прогулку вдвоем. Через две недели я выхожу один, иногда даже утром. Дана предлагает, чтоб Генри как бы невидимо меня сопровождал. Я отказываюсь, ибо не знаю, следит ли он за мной, или Дана запрещают ему слежку.

Сегодня я встречаю в пути Узи, личного помощника Натана. Он радостно обнимает меня. «Когда ты к нам вернешься, Меир. Тебя не хватает. Никто у нас не умеет предлагать новые идеи, как ты. – Я благодарю его и хочу продолжать прогулку, но он держит меня. – Меир, если мы уже встретились, не убегай так быстро. Помнишь, я просил повысить мне зарплату, ты, верно, уже забыл об этом?» Не знаю, что ему ответить. Кажется, Натан в последнее время повысил ему зарплату, и вообще мне неясно, какая польза от него фирме. Да, он выполняет личные поручения Натана, но, по-моему, вообще не связан с текущей работой фирмы. «Мне кажется, тебе недавно повысили зарплату, только тебе. Невозможно каждый раз повышать. Что скажут другие работники? Ты же понимаешь, Натан отсутствует столько времени. Но если тебе это столь важно, свяжись с ним и спроси». Узи продолжает меня задерживать, но, в общем-то, замолкает. Я ухожу, сбитый с толку этой беседой и самим собой, не понимая, почему должен был с ним говорить столь жестко. Следует вернуться к Дане.

Внезапно вспоминаю, что утром вообще не молился. Несомненно, опоздал к часу утренней молитвы восхваления Всевышнего – «Криат Шма». Я пытаюсь убыстрить шаг, может, найду более короткую дорогу к дому Натана. Дверь в дом открыта, и люди крутятся у входа. Часть знакома мне по офису, часть вовсе не знакома. Спрашиваю кого-то, могу ли я пройти в свою комнату, отдохнуть. «Только сейчас явился?» – спрашивает он. «Нет, я здесь несколько недель по болезни, но мне кажется, что вы тут что-то изменили, не помню, где моя комната». Он заглядывает в список, находит мое имя, дает мне ключ от новой комнаты и объяснительный листок, скорее подходящий к гостинице, а не к частному дому. В комнате сидят несколько людей, часть из них – на постели, часть – на полу. Заняты какой-то игрой, швыряют друг в друга подушки, бьют орехи. «Хотел бы немного отдохнуть», – говорю, но они продолжают заниматься своими делами с удовольствием и радостью. Быть может, ожидают, что я к ним присоединюсь. Спрашиваю: «Где Дана?» – «Выясни у ответственного на входе, но не беспокойся, она скоро явится, а мы покинем это место через несколько минут». Сижу на краешке своей постели, вижу мои брюки, сложенные на стуле, в кармане мой кошелек. Думаю, не шарили ли они в нем. Хорошо, что не оставил его в ящике стола, могли бы подумать, что в нем истинные богатства.

Люди медленно и с шумом покидают комнату. Хочу отдохнуть, но в комнату входит Генри, спрашивает, не хочу ли я прогуляться с ним, поиграть в мяч. Иду за ним во двор, спрашиваю, кто эти люди, и он объясняет, что Натан дал указание сделать некоторые изменения в доме. «Дана сказала мне, что он срочно нуждается в дополнительных складах. Кажется мне, что они налаживают новую систему связи с Лондоном». Удивляюсь, что мне ничего об этом не сказали и пытаюсь думать о новом деле Натана. Снова вспоминаю, что еще не молился, звоню Рахели, прошу принести мне второй молитвенник, ибо первый исчез со стола.

– 16 —

Дана будит меня ликующим голосом: «Звонили Рина и Натан. Скоро они вернутся домой». – «С чего бы такая радость?» – «Я люблю, когда все дома». – «Что это за люди, которые заполонили вчера дом?» – «Прости, но они должны были сделать кое-какие работы, а меня в известность не поставили. Натан просит кое-что изменить в фундаменте дома». – «И ты так просто оставила меня на произвол судьбы и этих людей». – «Уверена, что у меня есть хороший ответ на это, но я сейчас его забыла», – Дана смеется, легко хлопает меня по животу и уходит в ванну.

Спустя час Дана сообщает, что пришла Рахель с Яроном. Наконец-то сподобились. Ярон вертится по огромной квартире, находит игрушечный электропоезд Натана и начинает с ним возиться. Вдруг мне становится ясно, что я вообще занимаюсь ненужными вещами. Предпочтительней было бы так вот сидеть и следить за лицом и действиями Ярона, и даже прикоснуться к нему. Что я тут вообще делаю в этом чужом доме. Ярон продолжает исследовать дальние углы квартиры. Загадываю про себя, успею ли я попить, пока Ярон вернется. Если успею, это будет добрым знаком моего выздоровления. Если нет, может, болезнь усилится. Снова возвращаются ко мне эти мучающие меня мысли, глупости овладевает моим сознанием. И все же я успокаиваюсь, успев напиться до возвращения Ярона.

Он возвращается в хорошем настроении, и от этого мне тоже становится радостно. Целует меня в лоб, отдаляется, но снова приближается и целует меня в щеку. Я плачу. Шестнадцатилетний парень обнимает меня и я плачу. Что было бы, если глаза мои не выздоровели, и я не мог бы видеть сына? И вообще, почему меня занимают Натан и его сумасшествия, когда я мог бы сидеть весь день дома и разговаривать с моим Яроном. «Знаешь, я в последнее время очень преуспел в футболе, – говорит он, – не самый быстрый в классе, но забиваю много голов. Когда мяч у меня, я побеждаю. Добыть мяч труднее. Да и в делах, которые тебя интересуют, отец, у меня все в порядке: оценки хорошие, и я стал более организованным. Представь себе, одноклассники просят у меня тетради, чтобы списать».

«Почему ты все еще остаешься в этом доме? – неожиданно спрашивает он меня. – Ведь и дома мы можем тебя устроить с комфортом. Я научился вести себя тихо, точно как мама». Мучительны для меня слова Ярона. Не могу больше отдаляться от него, несмотря на то, что мне хорошо с Даной. Может, даже люблю ее. Я почти способен произнести про себя «моя любимая». Рахели я говорил слова признания и близости, но только не эти два слова. «Отец, возвращайся ко мне. Сейчас говорю с тобой. Когда мы будем снова играть вместе? Последний раз ты победил благодаря мне (играл я очень слабо). Может, поиграем завтра? Соглашайся. Ты же получаешь удовольствие от игры не меньше моего. И не старайся всегда выглядеть радостным. Я ведь уже видел и тебя и маму плачущими. С тобой мне становилось грустно на минуту, с мамой – все время. И вообще, отец, в конце концов, вам придется серьезно поговорить. Ты не сможешь все время прятаться здесь. Что это такое, только я способен в этой семье говорить?»

Предпочитаю ответить ему только касательно футбола. Спрашиваю, важно ли ему победить меня, и если я проиграю, будет ли он и дальше серьезно относиться ко мне. «У меня, отец, не так много важного в жизни, потому эта победа мне важна. Но обещай, что постараешься победить, и на этот раз без фокусов. Если обещаешь слишком много, значит лжешь. Я это буду знать. Сейчас я немного устал, да и ты не совсем здоров. Мама с Даной ждут нас дома. Отдохни здесь еще немного и возвращайся к нам. Знаешь, когда я возвращаюсь домой, каждый раз мне кажется, что это как в первый раз».

Ярон выходит из моей комнаты, и я пытаюсь вздремнуть. Дана входит и вглядывается в меня, что-то шепчет, словно раскаивается. Говорит сама с собой в голос, что будет сидеть здесь и читать полученную ею новую книгу. Не удивлюсь, если это Рахель принесла что-то интересное. Надеюсь, что не слишком странное, которое Рахель любит. От Даны идет приятный запах, и голос ее радует меня. Последние слова Ярона смешиваются в моем сознании с шепотом Даны. Внезапно мне кажется странным, что Рахель вообще не вошла ко мне в комнату. Быть может, думала, что я выйду к ней.

– 17 —

Хорошо, что никто не читает мои отчеты. Не обязательно вводить в курс моих дел других. Показал бы я их Ярону, ну еще, быть может, Дане и Рахели. Тотчас же они бы сделали свои замечания, что там правильно, а что нет. Рахель удивлялась бы, как я соединяю воедино важное и второстепенное. «В твоих отчетах вся смешано вместе, как и в твоей жизни». Дана бы улыбалась, а Ярон упирал бы на факты. Но, несмотря на странное мое желание открыться, я все же предпочитаю не показывать никому свои записи. Я хочу найти себе сейчас другое занятие. Не хочу без конца оставаться в доме Натана, но и не желаю расстаться с Даной. Может, следует подумать о деятельности, которая даст возможность встречи с новыми людьми. Странные вещи в жизни Натана и Рины (к примеру, идея еще одной жены) могут неожиданно коснуться и меня. Достаточно ясно, что долгое пребывание в этом доме наносит ущерб моим мыслям. Спрашиваю Дану, можно ли как-то облегчить мое положение. «Ты пришел в себя, выглядишь отлично, – говорит она. – Чего тебе торопиться, хорошо нам вдвоем, нет у тебя никаких обязательств по отношению ко мне, я слежу за тобой. Я ведь сказала тебе, что у меня масса терпения». – «Но я невероятно сбит с толку. Хочу быть с тобой, но тоскую по дому».

Спустя два дня Дана приходит ко мне утром, откидывает одеяло, оглядывает мое тело (хорошо, что на мне какая-то одежда), улыбается и спрашивает, что я хочу, опять укрывает меня одеялом и целует в лоб. Говорит, что есть интересное предложение, совершить всем вместе экскурсию в Галилею. «Ты, я, Рахель и также Ярон, если захочет. Есть ли что-либо более интересное, чем шагать вместе и изучать все, что вокруг?» – «Врач, несомненно, будет доволен, что мы наконец совершим эксурсию вне города», – говорю я. – «Не забудь проблему, связанную с солнцем, – напоминает она, – в больнице нас предупредили: солнечная радиация может нанести ущерб твоей чувствительной голове».

Эта предполагаемая прогулка даже повышает мне настроение. В последнее время я стараюсь бороться с внутренними трудностями и мыслями, которые возвращаются и изматывают меня. Заставляю себя смотреть на часы, хотя меня от этого воротит. Заставляю себя открывать определенные двери в доме Натана и посещать комнаты, которых раньше избегал. Интересно, что даже в доме Натана я нашел более удобные для меня пути в отличие от других, отталкивающих меня. Я обязан открывать все двери, освоить все переходы, и, быть может, экскурсия на природе облегчит мне эту задачу.

Натан звонит из Европы и хочет говорить только со мной. Дана с радостью приносит мне аппарат и говорит: «Хорошо, что Натан понимает, что ты настоящий руководитель его бизнеса». Явно в смущении приветствую Натана. «Надеюсь, что ты хорошо охраняешь для меня Дану. Я не хочу получить ее с каким-либо ущербом, – он, как всегда, кричит в трубку, и рядом с ним слышен смех Рины. – И вообще, я уверен, что ты уже выздоровел и можешь вернуться к работе. Думаю, ты скоро вернешься домой, к Рахели». Снова радостный его рев оглушает меня. Дана берет трубку и продолжает разговор. Рассказывает Натану о планируемой нами экскурсии и упоминает, что идея этого принадлежит ему. Натан подтверждает это и говорит, что, быть может, они к нам присоединятся во время экскурсии, если к этому времени вернутся из-за границы.

Выход намечен на начало следующей недели. Накануне мне тяжело уснуть, как ребенку перед началом учебного года. Какое я вообще имею отношение к этой экскурсии и к этому чужому дому, в котором проживаю. Никогда особенно не интересовался экскурсиями и всем, что связано с ними. Слышал в последние дни телефонные переговоры между Даной и Рахелью, касающиеся заготовки еды в дорогу. Они как бы делили между собой ответственность. Дана говорила: «Я хочу, чтобы приготовленная мною еда подошла и Меиру, была кошерной и в то же время вкусной».

Итак, утром начинается организованная экскурсия в Галилею. Я готов к выходу. Рахель кричит нам из машины, остановившейся у дома, давно не слышал от нее такого крика. «Хорошо, что мы заказали место для Рахели», – говорит Дана. Вспоминаю, что после нашей женитьбы я обещал Рахели пешую экскурсию в Галилею. В детстве она была на такой экскурсии со своим отцом, и хотела, чтобы мы вместе прошли по тем же местам. Сказала тогда взволнованно: «После того, как мы увидим эти места, мы уже не будем разными, чужими друг другу людьми». Но с того дня и по сегодняшнее утро так мы и не посетили Галилею, и Рахель не напоминала мне о моем обещании.

Выясняется, что я не полностью готов, и Рахели придется подождать. Даже то, что раньше я завершал быстро, задерживается. В общем-то, всегда у меня потели руки, но никогда они так не дрожали. Кажется мне, что в последнее время я обрел холостяцкие привычки: каждому делу придаю несвойственную ему важность, сам грею себе еду, если Дана не успевает это сделать, открываю по нескольку раз свертки со сладостями. Но сейчас я беру тяжелую сумку, которую Дана приготовила для меня. Поверх всего положила молитвенник и книгу Священного Писания, «которую ты всегда любишь читать, тем более, в экскурсии». Наконец мы спускаемся по ступенькам. Лестничная клетка освещена, но я все же зажигаю еще свет. Рахель ожидает внизу, из машины вдруг выходит Ярон. «Нелегко быть в одиночку, – говорит Рахель, – и к этому не так быстро привыкаешь». Я гляжу на сына, люблю его неимоверно. Интересно, и другие отцы так любят своих сыновей, почти как новую жену.

Едем к месту сбора. Люди толпятся, и среди них замечаю несколько товарищей Натана и Рины и некоторых работников офиса. Говорят, что Натан и Рина заказали места на эту экскурсию, и если успеют вернуться из-за границы, присоединятся к нам. Знакомые люди всегда меня успокаивают. Интересно, что со времен армейской службы ко мне не приходили эти мысли. К примеру, присоединятся ли в дороге к нам еще люди и кто здесь решает, принять ли этих новых людей. Я надеюсь, что смогу выдержать ритм прогулки. Дана веселит меня своим видом, радуется экскурсии, упакована, как новая вещь. «Чего ты так ужасно серьезен, – спрашивает меня Дана и подмигивает Рахели. – Мы не собираемся захватывать новые земли, искать клады. Просто гуляем по стране. Ты здесь, жена твоя здесь, и я – здесь. Еще пара друзей. Не от чего тебе пугаться. Люди приехали из близлежащих мест, учились в школе, похожи друг на друга, и даже к запахам нашим легко будет привыкнуть». Дана смеется долгим смехом, Рахель покрывается краской. Она ведь все еще мне жена всем своим большим телом. Она ворошит волосы на голове Ярона и он сдерживается, чтоб не сказать ей, что она делает ему больно.

Узи тоже здесь. Натан просил его следить за всем и докладывать ему. Показывает мне газету: «Смотри, Меир, ты стал важным человеком. Даже наша организованная экскурсия упоминается в газете. Маленькие поселения в Галилее боятся, что мы нанесем им ущерб, попытаемся купить сельскохозяйственные земли». – «Можно подумать, что собираемся их оккупировать», – говорю. «Попытайся их понять, люди очень легко впадают в панику» – говорит Рахель. «В конце концов, они убедятся, что мы люди приятные, умеренные, и нечего нас бояться», – успокаивает всех Дана. Она по-прежнему в хорошем боевом настроении. «Ясно, – говорит Узи, – что никто из нас не так красив, как выглядит на снимках. Взгляните, никакого впечатления. Ну вот Дана и вправду очень красива, но это не первый раз, когда красивая женщина участвует в экскурсии».

Все записавшиеся на экскурсию пришли. Наш гид Хаггай проверяет список. Множество народа собралось вокруг: по какой-то известной лишь им причине пришли поглазеть на нас до отъезда. Может, есть и такие, что хотят присоединиться к экскурсии. Но предварительно не записались и не заплатили в назначенное время. Смотрят на нас с жадным интересом, особенно на Дану. Глядя на Рахель и меня, перешептываются. Кажется, даже пересчитывают нашу группу, как ребенок, заново считающий свои игры. Рахель немного успокоилась, кажется, даже начала радоваться. В последнее время мы с ней не говорили, тем более о съедающей ее тоске. Мне приятно, когда она улыбается. Часть улыбки ее принадлежит ребенку, часть ее морщинам. Она вдруг резким движением подходит ко мне, кладет обе руки поверх моей ладони «Это прекрасно, что мы вместе едем в Галилею. Помнишь, много лет назад я просила тебя об этой поездке. И группа, видишь, очень симпатичная». Хаггай завершает перекличку, жестким голосом просит прекратить болтовню и произносит несколько странных предложений: «Мы обычная группа. Каждый с этого момента отвечает за свою, так сказать, часть. Нет нужды вмешиваться с общими указаниями. Оставьте это мне. Не забывайте, что ни у кого нет никаких преимуществ перед соседом. С момента выхода в поход ни богатства Натана и никакие ваши идеи ничего не изменяют. Постарайтесь привыкнуть к тому, что во время пеших переходов невозможно избежать возникающих в пути трудностей, нет у вас никакой защиты или инструмента, который сможет прикрыть вас от дождя, защитить от песков или даже от ненависти людей, встреченных в пути».

По-моему, люди не очень-то поняли слова Хаггая, но быть может, они являются важной частью экскурсии. Мы начинаем идти. Скорость вполне для меня приемлема. Хорошо, что до начала болезни я порой немного занимался бегом недалеко от дома. Ярон бежит вперед, как бы ведет за собой растянувшуюся группу. Рахель и Дана рядом со мной, беседуют. По радио сообщают, что в некоторых селах Галилеи готовятся к встрече с нами. В каждом селе убеждены, что мы направляемся именно к ним. Интересно, каким образом они готовятся к встрече. Может ли вообще человек готовиться к чему-либо? Вынести напитки, облачиться в праздничные одежды, ликовать, изгибать тело в особых танцах? Не знаю. Хаггай говорит, что страх их понятен и даже справедлив. «Быть может, нам захочется испортить им землю, рассердить животных. Я даже предлагаю некоторым из нас дать новые имена. Они понимают, что в момент, когда мы там появимся, жизнь их сойдет с наезженных рельсов». И эти слова Хаггая тоже кажутся мне странными. Еще миг, и он способен предложить людям Галилеи окружить свои села знаменами, или дать какую-либо иную цветастую идею. Рахель вмешивается в разговор: «На их месте я бы не ждала прихода других. Чего они вообще ждут. Предпочтительно им выйти нам навстречу. Они не должны всегда ждать. Они могут изменить направление и испортить наши планы так, что они будут гнаться за нами, а мы – за ними». Рахель замолкает, пьет из большой бутылки, улыбается мне, как человек, умеющий давать неожиданные советы. Дана приближается ко мне, шепчет: «Что это за разговоры. Можно подумать, что мы готовимся к войне. Просто мы вышли прогуляться по Галилее, и ничего больше. По патетическим высказываниям Рахели и Хаггая можно подумать, что мы совершаем воистину исторический поход». Дана права, но я подозреваю, что Рахель намекает мне на что-то другое, связанное со мной и с ней.

– 18 —

Понятно, что об этой экскурсии я не смогу подробно отчитаться. Обычно я с немалыми подробностями описываю главные и второстепенные детали, но во время пешего перехода приходится несколько ограничиться. Должен признаться, что никогда не любил ночевать вне своего дома. Всегда старался вернуться с любого места в дом родителей, затем – в дом жены Рахель. Только в последние месяцы, с того момента, как я заболел, живу в доме Натана и Рины, там тихо и спокойно, тем более, что Дана старается баловать меня. Но эту ночь в экскурсии придется спать вне дома. Мы останавливаемся на ночлег в военном лагере. Разделили, как это принято в армии, мужчин и женщин, и я отдален от Рахели и Даны. Я обратил внимание на то, что во время экскурсии даже молитвы мои выглядят по-иному – более точны, но и более тревожны. Сны я еще не успел сравнить. Необходимо спать вне дома несколько ночей, чтобы определить разницу.

Мы располагаемся на привал, и в этот момент приезжает машина. Привезли на подпись срочные документы из офиса, быть может, и новые указания от Натана. Интересно, успеет ли он присоединиться к нашей экскурсии. Водитель вручает мне большой конверт, на котором начертано мое имя. Машина отъезжает до того, как я успеваю просмотреть бумаги. Не знаю, кто сейчас отвечает за текущую работу, ведь и Дана, и я на экскурсии. Дана советует связаться с Натаном, быть может, он забыл и думает, что мы в офисе. Тем временем, она тоже просматривает прибывшие бумаги, достает ручку и записывает для себя кое-какие замечания. Я не удивлюсь, если она вычеркнет что-либо. В бумагах помечены пять мест, где нужна моя подпись. В одном документе речь идет о продаже старого дома в Тель-Авиве, в другом – указания для работников фирмы. И еще – приказ о переводе денег в Лондон «за приобретение официальных государственных документов». Ни об одной детали в этих документах со мной не советовались, но если я откажусь подписывать, может, нанесу ущерб делам Натана. Снаружи доносятся возбужденные голоса, пожалуй, даже крики. Выходим с Даной и попадаем в разгар спора. «Хорошо, что пришел, – говорит мне Рахель, – такие дискуссии ты любишь». Я полагаю, что спор идет о выборе маршрута. Хаггай рядом с Рахель, упирается в походный столик, на котором развернута карта. «Хаггай не согласен с тем, чтобы каждый нес на себе свой рюкзак» – объясняет Рахель. Хаггай патетически называет это «нашим обозом». Речь-то о наших личных рюкзаках, нескольких канистрах с водой и продуктах. Дана дает мне шепотом советы, но я не повторяю их вслух. Достаточны мне нашептывания моей жены. Хаггай говорит об ожидающих нас в дороге трудностях и требует дать ему возможность решать, как распорядиться вещами. Рахель явно на его стороне, приближается к нему, разглядывая его с удивлением.

Надоел мне этот пустой спор. Предпочитаю отдохнуть, съесть несколько печений и много сладостей, припасенных мной в карманах на вечер. Экскурсия эта вводит меня в напряжение. Слишком она для меня подробна. Лучше бы мне сыграть в какую-нибудь игру с сыном. Кажется, я захватил шашки. Неожиданно Хаггай отдаляется от Рахели и говоритт громким голосом: «Учитывая, что в этот момент вы несколько отошли от спора и успокоились, хотел бы с вами обсудить важную проблему. Все время получаю просьбы от людей, желающих присоединиться к экскурсии. Они посылают мне сообщения или просто ожидают по пути. Я не понимаю, почему они не записались вовремя или не могут дождаться следующей экскурсии. Но на меня оказывают сильное давление, и потому я решил с вами посоветоваться. По мне, так либо никого не стоит принимать, либо же проголосовать по отдельности за каждого, предварительно с ним познакомившись».

Теперь Хаггай действительно сумел совсем сбить меня с толку. Мы всего лишь проводим короткую экскурсию в Галилею, но по его описаниям можно подумать, что речь идет о чем-то невероятно важном. Быть может, мне следует немедленно оставить эту экскурсию. Человек, у которого любимый сын Ярон, не должен оказываться вовлеченным в эти странные споры. По разговорам вокруг я делаю вывод, что люди снова соберутся ночью на совет. Мне несколько трудно: у меня напряжение с Рахелью, здесь находится Дана, Натан хочет, чтобы я вел его дом и его дела, а я скучаю по иным дням.

– 19 —

Возвращаюсь в комнату немного вздремнуть. Полезно моей голове отдохнуть, погрузиться в сон или просто полежать. Без Рахели и Даны. Я сосу свой палец, расслабляю ноги, как учила меня преподавательница физкультуры, и пытаюсь предаться воспоминаниям детства. Снаружи доносится резкий звук свистка. Встаю и выхожу. Свисток все еще во рту Хаггая. Собираются. Некоторые выглядят усталыми, некоторые, как всегда, бодрыми. Рассаживаются по кругу. Посреди Хаггай и еще какой-то человек. Раньше я его не видел. По разговору похоже, что этот человек хочет к нам присоединиться. Почему бы и нет. Когда однажды я ребенком пришел в класс на экзамен, я вовсе не знал, о каком предмете идет речь. Сейчас я чувствую то же самое. Люди получают листы бумаги и ручки. Вдруг Дана встает и зовет меня шепотом, но весьма отчетливым. Хаггай и стоящая с ним рядом Рахель смотрят на меня. Знаком показываю Дане, что мне удобно на моем месте, но она повышает голос: «Хаггай не начнет, если ты не будешь со мной рядом». Приближаюсь к ней, сажусь. Хаггай начинает: «Добрый вечер. Несомненно, вы хорошо отдохнули. Надеюсь, вы научитесь правильно дышать. А теперь, к делу. Рядом со мной кандидат на участие в нашей экскурсии Менахем. Он прибыл сегодня вечером после того, как несколько раз связывался со мной и писал мне письма до того, как мы вышли в дорогу. Послушаем, что он сможет предложить, и после решим, принять ли его».

Менахем начинает говорить негромким голосом. Рассказывает о своем детстве и своих физических способностях. Выглядит он человеком сильным и, несомненно, сможет нам помочь. Вдруг поднимается Рахель, перебивает его, просит ответить на ее вопросы. Это сбивает меня с толку и даже становится неприятно. Я бормочу что-то не совсем ясное Дане и быстрым шагом начинаю удаляться именно в момент, когда Рахель просит Менахема рассказать о своих страхах и неудачах. «Мы не хотим слышать лишь о твоих положительных качествах». Я захожу в комнату, я хочу отдохнуть от этих людей. Издалека слышны голоса, вопросы и ответы, быть может, даже какое-то театральное представление Менахема, споры и, наконец, голосование.

Примерно, через час голоса у моей комнаты усиливаются. Голоса Хаггая, Рахели и Даны. Рахель возбуждена: «Ты нам все испортила, Дана. Я пыталась задавать Менахему серьезные вопросы, а ты все это превращала в насмешку. Удовлетворись тем, что ты делаешь с Меиром, и не старайся испортить нам всю экскурсию». Дана отвечает: «Успокойся, Рахель. Ты даже за Меиром не следила как следует, когда он был болен. Не относись ко мне с пренебрежением». – «До сегодняшнего дня я молчала, – кричит Рахель, – не вмешивалась в твои дела, хотя они были связаны с моим мужем». Тут вмешивается Хаггай, обращаясь к Дане: «Не заставляй нас удалить тебя с экскурсии. Все устали. Сегодня мы успели много сделать. Теперь все идут спать. Захотите, сможете утром продолжить при мне беседу, но только в ранний час, чтобы мы вовремя вышли в дорогу». Несколько человек входят в барак, где я нахожусь. Вероятно, здесь их места ночлега. Не успевают раскрыть рта, как я объявляю им: «Мы должны хорошо выспаться».

– 20 —

Утром Дана приносит мне ломти хлеба, намазанные повидлом. Я люблю этот незабываемый вкус с детства. Хаггай свистит, и мы продолжаем экскурсию. До этого момента я предпочитал бежать, а не ходить шагом, особенно, когда ходьба каждый раз прерывается привалом с объяснениями. Хаггай рассказывает об окружающей нас растительности, что меня вообще не интересует. Я люблю природу, пейзажи, но не интересуюсь в подробностях тем или иным растением. Рахель приближается ко мне, спрашивает, нет ли у меня особых просьб к Хаггаю. «Через меня ты можешь передать ему любую просьбу или сообщение, которое тебе кажется важным».

Хаггай снова останавливается у какого-то куста, объясняет – из какого семени он возник и насколько он умеет противостоять любым поползновениям со стороны сил природы – сухости или ливня, жары ли холода. «Быть может, мы сможем что-либо обновить в растительности Галилеи, но следует остерегаться слишком больших планов». Кажется мне, что Хаггай предпочитает теперь меньше говорить сам, а более передавать объяснения через Рахель.

Спустя пару дней мы добираемся до околицы первого села, обозначенного в плане. Вижу приятное для глаза место с небольшим числом домиков. Жители взирают на нас с осторожной улыбкой. Не знаю, каковы наши планы. Надеюсь, что Хаггай не собирается нанести здесь никому ущерб, а только пересечь село. Я мог бы сказать жителям пару нелицеприятных слов, спросить, чего это они так возбудились, узнав о нашей экскурсии, показать, насколько я сердит их обращением в газеты. Из-за них за нами следят всю дорогу. Уже забыли, что можно переходить с места на место в стране без получения разрешения на это от кого-либо. Но почему это мне решать, что сказать? Лучше смотреть и молчать. Надеюсь, что Хаггай не подготовил для них еще одну из своих странных речей. Он способен так вот встать и грозить им или, наоборот, просить у них прощения. Мне будет стыдно, если такое случится.

Экскурсия останавливается у входа в село. Видны несколько вывесок местных ремесленников, реклама лекарств, хранимых природой и сохраненных для нас нашими бабками, а также реклама кого-то, обучающего детей древним приемам защиты и нападения. Читаю все это, разглядываю село, и жду. И так, в общем-то, после нескольких дней моего отсутствия дома я чувствую себя странно. Не ясно мне, скучаю ли по своему дому, по дому ли Натана, в котором живу уже несколько месяцев. Дана подходит ко мне, приносит какой-то новый цветок, дает мне бутылочку с водой, вытирает мое лицо влажным полотенцем. Она очень точна и целенаправленна, аккуратна, как в обычный день. Хаггай и Рахель, идущие впереди колонны, входят в село. Мы все ждем их, пребывая в бездействии. Навстречу им выходит приятная на вид женщина, имя которой выткано на ее кофточке: «Тамар». «Я Тамар, – подтверждает она, – а вы, вероятно, группа, которая пришла из центра». – «Я Хаггай. Рядом со мной Рахель. Она замужем, и муж ее тоже здесь. Наша группа намеревалась посетить ваше село». – «Всегда и всем удается добраться до нас, – объясняет Тамар, – мы один из редких случаев, когда всегда это удается. Каждый, кто хочет нас посетить, совершает это без проблем».

Я обязан вмешаться. Хотя не я инициировал эту экскурсию, есть у меня, что добавить. Тамар должна выслушать и мое объяснение. Я начинаю к ней приближаться, но Дана сдерживает меня. До сих пор мне не были знакомы такие сильные руки молодой девушки. «Как ты относишься к тому, чтобы мы вдвоем остались здесь на несколько дней?» – шепчет она мне на ухо. «А как быть с Рахелью?» – «Кажется, она получает большое удовольствие от этой экскурсии. Она более нас привычна к таким пешим переходам. Дай ей испить это удовольствие до дна». Я не отвечаю Дане. В первый раз она предлагает мне откровенно быть с ней, а не с женой. Подходим к Тамар. Она рассказывает о селе, и выясняется, что здесь несколько улиц и пара десятков домов. Полагаю, что Тамар не говорит подробно о всей территории села, быть может, желая, оставить себе какие-то уголки их поселения.

Дана идет рядом со мной. Она приятна и красива по мнению любого из присутствующих вокруг, не сводящих с нее глаз. Кто, как я, так верен жене, кто, как я, влюблен в Дану. Со времен юности я не любил девушку или женщину, лишь Рахель была мне ближе всех. Кажется мне, Дана в последнее время немного поправилась. Но все еще фигура ее тонка и красива. Особенно в моих глазах. Видна в ней нежная и ясная сила. Редкие в моей жизни минуты влюбленности проходят в этот миг перед моими глазами, ибо сколько, в общем-то, может такой человек, как я, быть занят любовью? Дана – высокого роста, быть может, даже слишком высока на мой вкус, почти с меня ростом. Волосы ее темны и лицо смугло, точно, как мои волосы и лицо, вероятно, руки ее гораздо сильнее, чем я полагал. Никогда еще не проявлял я к женщине такой заинтересованности, как к ней, думая о ней все время. Интересно, сколько времени она тратит на то, чтобы следить за своим телом, быть может, всего лишь считанные минуты, но естественное ее здоровье и все лучшее в ней побеждают любую придирчивость постороннего взгляда.

Выясняется, что мы достаточно продвинулись в село, название которого, кажется, «Тихие воды». Как обычно, я не особенно сосредоточен в пути. Рахель неожиданно говорит, что хочет отдохнуть. «Вы можете продолжать путь и в другие села. Я хочу немного побыть здесь. Если Меир хочет, он может присоединиться ко мне, быть может, сообщим Натану и Рине, что прибыли сюда. Может, и тигр тут получит удовольствие от природы», – говорит она каким-то новым и весьма раздражающим меня голосом. Хаггай говорит, что мы и так тут остаемся на несколько дней. Надо обосноваться в Галилее и уже оттуда спокойно планировать дальнейшие маршруты. Он просит Рахель сообщить всем экскурсантам, что они должны снять комнаты у жителей села, договорившись о взаимоприемлемой цене. «Они уже знают, кто мы, и, кажется мне, мы сможем с ними договориться».

Зову Рахель и она через несколько минут приближается ко мне. Я пытаюсь задержать ее руку, что мне удается с трудом. Спрашиваю, довольна ли она экскурсией. Говорит, что весьма. Хочет ли она остаться здесь на пару дней? Надо подумать. Я же предпочитаю немедленно вернуться домой. Быть с любимым сыном в собственном доме. Здесь меня происходящее всё больше и больше сбивает с толку. Ничего мне здесь не знакомо и, чаще всего, неожиданно. Быть может, в офисе Натана меня ждут, и что-то весьма важное там произошло. Рахель говорит, что утром решит, остается или возвращается со мной. И вообще, считает она, я должен был рассказать Хаггаю в самом начале о моих сомнениях. «Хаггай мог бы принять других кандидатов несколько дней назад, ведь все время хотят к нам присоединиться. Жаль, что ты не сказал, что хочешь оставить экскурсию вместе со мной».

– 21 —

Хаггай с Тамар планируют вместе порядок распределения наших туристов по домам, и приходят к выводу, что лучше это делать коллективно, а не так, что каждый в отдельности и напрямую будет договариваться с хозяином. Хаггай читает список. Получается, что Дана и я получаем две отдельные комнаты в одном доме. Я не успеваю уловить, где поселится Ярон, и вообще, непонятно, где будет находиться Рахель. В определенной степени для меня неожиданно и явно сбивает с толку то, что Дана и я будем снова в одном доме. Вот, мы перешли из города в село, а ситуация та же, только что мы – в отдельных комнатах. Интересно, как далеко я могу еще дойти в отношениях с Даной.

Входим в небольшой домик. Дана спрашивает, какую комнату я предпочитаю и что принести поесть и попить. Спустя четверть часа она возвращается со свертками из магазина. Даже здесь, после такого физического напряжения, запах ее тела свеж и приятен. Кто-то негромко стучит в дверь. Входят Рахель и Хаггай. Лицо ее бледно и она говорит почти шепотом: «Добрый день. Тебе, Меир, быть может, не надоело все, что происходит, нам же надоело дальше некуда. Не знала, что и тут Дана должна следить за твоим здоровьем, хотя ты окреп и выглядишь здоровее многих из нас. В любом случае, прошу тебя поговорить с Яроном о твоих делах, потому что он совсем сбит с толку и очень сердит». Рахель замечает Дану, которая возится на кухне, и еще сильнее бледнеет. Я хочу обнять Рахель за плечи, но она резко отодвигается в сторону Хаггая.

«Теперь к делу, – говорит он четким и низким голосом, – позднее мы сможем вернуться к вашей проблеме. Пока же мы получили указание от Натана. Они прилетают в самое ближайшее время, быть может, даже специальным рейсом». – «Ясно, что мы должны быть к этому готовы, именно это хочет сказать Хаггай», – завершает его слова Рахель, и впечатление такое, что их сотрудничество крепнет на глазах. Хаггай бросает на нее мимолетный взгляд, и они оба выходят из дома.

Утром Дана спрашивает: «Не хочешь ли ты убрать наш дом. Ты ведь, хочешь все упорядочить к приезду Натана. Не удивительно, что он прибывает из Европы прямо в Галилею, хочет напрямую получить отчет от своего исполняющего обязанности» – «Вижу, ты не забыла того, кто содержит всех нас» – отвечаю ей с улыбкой, и, честно, самому мне не понятно направление моих мыслей. «Ты счастлив, Меир? – Дана подходит и гладит мою щеку. – Я ведь уже была уверена, что очень тебя люблю, но могу еще начать сомневаться. Чего ты ждешь? Если боишься больших скандалов с Рахель, оставь это мне. Я такие дела быстро устраиваю». – «Ты знаешь, чего я боюсь. И Ярон – любимый мой сын, с одной стороны, ты – с другой, все так перепуталось. Давай уедем отсюда вдвоем на пару дней, может даже вернемся в город». – «Сейчас мы ждем Натана и Рину, невозможно покинуть это место. Всегда у нас будет время уехать. И вообще, что за проблема? Побудем еще несколько дней здесь, а после поедем в другое место, услышим, что предлагает Натан. Со мной ты всегда можешь быть спокойным и ничего не бояться».

Дана крепко обнимает меня, шепчет, покусывая мое ухо: «И если ты захочешь, чтобы мы были вместе, и даже поженились, даже тогда нечего бояться. В конце концов, сколько женщина и мужчина находятся вместе, связанными друг с другом? Не стоит волноваться больше, чем надо». Мне до конца не понятны слова Даны, но комнаты надо убрать, и это первый раз, когда она обращается ко мне за помощью.

Спустя час тишину разрывает рев автомобильных моторов. Мы выходим. Приближается цепочка машин, возглавляемая высоким и мощным вседорожником, на крыше которого смонтированы всевозможные аппараты и антенны связи. За ним – новая семейная машина, в которой сидят Натан, Рина и сыновья. Ведет машину в этот раз Узи. На нем галстук и странного вида шляпа. Верно, он этим подчеркивает свое пребывание в отпуске. За ними едут сотрудники фирмы и тигр в особой клетке. Колонна останавливается неподалеку. Ее мгновенно окружают сбегающиеся со всех сторон туристы и жители села. Хаггай первым подходит к Натану и Рине, за ним – Тамар и Рахель. Обнимаются, предлагают стаканы с водой из «нашего замечательного источника».

Я продолжаю следить за ним немного издалека. Вижу, что Натану трудно выбраться из машины. Кто-то подкатывает кресло на колесах. Узи с еще одним сотрудником поднимают Натана и переносят в кресло. Кажется, ноги его чем-то покрыты. Быть может, он попал в серьезную дорожную аварию, о которой мне не сообщили. Подхожу к Натану, жму ему руку, Рина стоит рядом и приятно улыбается: «Ты не знал, что Натан упал во время экскурсии заграницей? Ничего страшного, еще несколько месяцев, и он сможет снова встать на ноги. Для меня же это возможность больше уделить ему внимания и заставить его похудеть». Натан тяжело дышит, и она гладит его затылок. «Ну, как, хорошо погуляли за мой счет, – говорит он нам. – Ты, Меир, и вся эта весело развлекающаяся компания». – «Здравствуй, Натан, – отвечаю и сам удивляюсь своей реакции, – приятно видеть тебя». – «Конечно, приятно. Я понял, что ты не очень получал удовольствие в роли начальника. От моих дел сбежал в больницу, а из моего дома – в Галилею». Он замолкает и смотрит на меня с улыбкой. Рахель опускает голову. «Повезло мне, что я сумел сделать несколько успешных сделок в Европе, иначе время было бы потрачено впустую. Я еще покажу, что купил. Я уверен, что ни у кого в Израиле нет подобной исторической реликвии. А теперь приведи мне Дану. Посмотрю, во что я вложил деньги».

Вмешивается Рина, просит его немного умерить желание встречаться с людьми. «Дайте нам немного отдохнуть». Она оглядывается, и тотчас подходит Генри. Выясняется, что с сегодняшнего дня на него возложена большая ответственность. Теперь он не только отвечает за тигра, и, вероятно, привез его из города в маленький аэропорт, на котором приземлились Натан и Рина, но и должен катать кресло Натана. Вспоминаю вдруг одного семидесятилетнего старика, которого недавно видел, старого, но ясно мыслящего. Видно было, что болезнь никогда его не одолеет, он просто внезапно умрет.

Появляется Ярон, становится рядом со мной. Все дни экскурсии он избегал меня. Впервые вижу, что он, оказывается, бреется. Замечаю нечто устаревшее на его теле, как некие археологические находки, которые лишь сейчас обнаружили при раскопках и вообще изменили поверхность земли. Мы обнимаемся, он уже почти моего роста, мне уже не надо сгибаться, чтобы мы были вровень. Взгляды окружающих явно полны удивления.

К вечеру все туристы собираются на игровой площадке села для общей беседы. Когда я выхожу туда, Даны уже нет в доме. Вероятно, позвали ее лично познакомиться с Натаном. За столом, вокруг которого расположилась вся компания, сидят Натан и Хаггай. Узи занимается усилителем. Натан открывает беседу: «Хорошо, что вы здесь. До нового сообщения все вы – мои гости. Давно я думал о такой экскурсии в Галилею, и ничего страшного, если мне это обойдется в определенную сумму. Как видите, Рина и я вернулись в страну прямо к вам, сюда. Приземлились недалеко отсюда. Заграницей немного был неосторожен, ранен, но быстро приду в себя. Есть у меня несколько очень хороших сделок, и не стоит сердиться на легкие ушибы. И вообще, я доволен. В моем возрасте мой отец сидел сиднем большую часть дня, ничем не интересовался, кроме своего офиса. В течение дня было у него несколько, по сути, ненужных телефонных разговоров. Он, в общем– то, преуспел в своих делах, но весьма ограниченно. В моей же обширной деятельности все области и виды работ увязаны».

Рина подходит к нему. На ней новое светлое платье, хотя она раньше носила только темные. Она целует его в голову, что-то шепчет ему на ухо. Натан обнимает ее за талию и сажает к себе на колени. «Рина говорит сегодня правильные вещи. Я и так хотел сообщить вам, что покупаю это село, вместе с домами, улицами и полями вокруг. Мне видится это место красивым и приятным для базы будущих экскурсий отсюда по северу страны. Есть у меня еще несколько интересных планов развития». Узи энергично подтверждает это покачиванием головы. Кажется мне, часть слушателей изумлена, Натан же продолжает: «Хаггай вам уже знаком. Теперь он будет не только экскурсоводом, но и постоянным моим советником по всем делам этого села».

Несколько жителей села подходят к Тамар, о чем-то возбужденно шепчутся с ней, сопровождая это резкими жестами. Хаггай просит тишины и говорит, что теперь следует немного развлечься. Он просит Узи и Генри разделить людей на группы, организовать между ними игры с мячом и другие соревнования. Мой Ярон и сын Натана Шахар избираются капитанами футбольных команд и должны набрать игроков. Мне очень хочется быть с Яроном в одной команде, ибо вдвоем мы сможем добиться победы. Я немного обижен, что он выбирает меня только с третьего захода. Быть может, он полагает, что Шахар успеет набрать лучших игроков, и они с легкостью нас одолеют.

Дана сидит на песке и следит за игрой. Не удивлюсь, если она присоединится и будет отлично играть. Генри толкает кресло Натана с места на место, по указаниям Рины. Натан, естественно, поддерживает группу сына Шахара, раздает сладости. Выглядит он худее, чем я его помню. Все еще непонятно мне, какая авария с ним случилась и какой ущерб нанесен его телу. Ощущение мое такое, что произошло нечто тайное между Риной и его телом, может, она как-то по-новому вдохнула в него энергию. Дана обращается ко мне во время игры: «Как тебе кажется, будут продолжать экскурсию или задержаться здесь на несколько недель?» Она кажется мне сжавшейся, как человек, вышедший на холодную улицу. «Полагаю, что Натан покупает это село, как часть некого общего плана. Поймем это попозже». Дана не успокаивается, несмотря на то, что мешает мне играть в футбол. «Но как со всем этим связан Хаггай? Я думала, что он интересуется лишь экскурсиями на природе и своими странными разговорами. Не представляла, что он согласится застрять в одном отдаленном селе и готовить территорию к плану развития».

– 22 —

Утром лицо мне кажется обожженным. В зеркале вижу какие-то странные цветные пятна. Думаю, Ярон разрисовал мне ночью лицо. Надеюсь, что он это не сделал и другим. Ведет себя, как в юношеской экскурсии. Буду себя ужасно неловко чувствовать, если выяснится, что изукрасил лица других. Выхожу из домика, громко зову Ярона. Появляется Дана, тянет меня за руку внутрь: «Оставь Ярона. Ему и так нелегко. Идем, немного успокоишься». Я подчиняюсь ей. Если накричу на Ярона, буду потом извиняться перед ним.

Дана омывает мое лицо водой и еще какой-то жидкостью. И вправду лицо обретает прежний вид и свежесть. Она молча стоит передо мной. «Видишь, я здесь. Ложись рядом со мной. Чего-то более серьезного ты боишься. Так ляг со мной в одну кровать. Будем одетыми лежать близко друг к другу». Если бы я не стеснялся, сказал бы, что она мне напоминает жену Потифара-египтянина. Кажется, и она в определенный момент отчаялась оттого, что Иосиф не хотел с ней спать, и временно удовлетворилась тем, что он будет спать рядом. Много раз я мысленно воображал такой момент. Ведь меня невероятно влечет к Дане. Я целую ей руку. Никогда не целовал руку Рахель. С Даной же мне легко. Обнимаемся и замираем. Мне хорошо с ней, и все же я плачу. Наверно, лучше, чтобы Дана увидела мои слезы, и осторожно оставила меня в покое, ослабив давление. Но она не обращает внимания на мои глаза, и с сильным возбуждением гладит мне спину. Сила ее движений приятна мне. «Тяжело мне, Дана. Ясно мне, что я люблю тебя. Тяжело мне. Не уходи. Посидим тихо. Может, послушаем прекрасную музыку». – «Ты что, плачешь». – «Да». – «Ты весь дрожишь». – «Да», – говорю и кладу голову ей на плечо.

Немного успокаиваюсь. Дана встает, приносит мне яблочный сок. Садится рядом, не касаясь меня. Предлагаю рассказать ей что-нибудь интересное из нашей работы или о книге, которую она не читала. Она выглядит, как человек, соглашающийся на все. Хотелось бы подремать, но внутренняя вина лишь усилится. И вообще, мне пора прочесть утреннюю молитву и поесть. Большая слабость возвращается ко мне, а я не хочу снова заболеть. Дана ерошит волосы на моей голове и смотрит на меня ясным взглядом. Не могу понять, сердится ли она или разочарована мной.

– 23 —

На следующее утро Дана выходит из дома с маленькой сумкой, и я пугаюсь, что она больше не вернется ко мне. Выхожу за ней, но мне уже тяжела быстрая ходьба. В селе начинают чувствовать новые веяния, к примеру, усиленные работы в одном из домов. Руководитель работ говорит мне, что здесь оборудуют офис Натана. Сотрудники фирмы, занимающиеся организационной работой и недвижимостью, проходят мимо и здороваются со мной. Некоторые останавливаются, любуются ландшафтом, говорят мне: «Мы уверены, что и тебе было предпочтительно, чтобы Натан вернулся, и снял с тебя всю ответственность. Следует сказать, что ты довольно преуспел в этой должности, Меир, часть и хвала».

Все менее ощущается присутствие жителей села. Интересно взглянуть на полный договор Натана с ними. Не удивлюсь, если он будет платить им постоянную зарплату. На доске объявлений уже висит новая карта района под заголовком «План развития». Отмечена территория новой производственной зоны, восстановленные сельскохозяйственные угодья и большой участок для различных развлекательных аттракционов. В следующие дни встречаю Генри, перевозящего Натана с места на место на инвалидной коляске. Рина кормит его по особой системе. Никогда раньше не видел его лицо таким удовлетворенным и здоровым. Не удивлюсь, что по той особой системе он и худеть начнет. Жаль только, что он передвигается в инвалидной коляске. Хотя Рина все время поддерживает его, чтобы не впал в отчаяние.

Спустя недели две Натан завершает обновление нескольких домов для приема важных гостей. Привозит в село разных специалистов. К примеру, прекрасного шахматиста из Германии, который тренируется вместе с Натаном. Приезжают два специалиста по мебели. Натан просматривает с ними большие брошюры с чертежами и готовит список приобретений. Так же, мне кажется, он привез специалиста гомеопата из какого-то ближайшего села. Иногда я ощущаю незнакомые мне запахи из дома специалиста и отмечаю идущий оттуда особо густой дым. Дана и Рахель, каждая со своей стороны, предлагают мне какие-то новые методы и школы, но мне не хочется. Узнаю, к собственному удивлению, что у Рины почти самостоятельный распорядок дня. Да, она беспокоится о еде для Натана, но большую часть дня разъезжает с водителем или Узи, ходит пешком. Всегда возвращается рано, готовит себе еду, беседует с обоими сыновьями и балует своего мужа.

Дана не вернулась в наш дом. Она приходит ко мне каждый день, но уходит к вечеру. Перед уходом говорит: «Если когда-нибудь ты действительно захочешь меня, не забудь попросить», – улыбается и краснеет одновременно. Не знаю, вправду ли она меня любит, или лишь заинтересована во мне. Мне тоже тяжело отреагировать на нее в ясной форме, и меня огорчает эта висящая надо мной тяжесть. Потому я значительное время дня остаюсь в доме и читаю лежа. Иногда совершаю прогулку по селу и, главным образом, по длинной алее деревьев, рядом с селом. Не сильно удаляюсь, ибо боюсь шатающихся здесь собак. Чаще всего обедаю в общей столовой, которую также Натан открыл, но ем лишь зелень, молочное и шоколад. Ярон приходит ко мне раз в день, Узи любит со мной беседовать, получать советы и приходит со свертками, содержимое которых должно меня удивить. Иногда Рахель или Дана приглашают меня в свои комнаты на короткую беседу или общее молчание, выставляя на стол питье. Понятно, они ожидают от меня чего-то, но нет у меня ни желания, ни возможности каким-то образом удовлетворить их ожидание. Рахель удивляет меня активным участием в жизни села. Слышу о каких-то лекциях, которые она посещает, об ее заинтересованности в планах Натана и, особенно, в долгих беседах с Хаггаем.

– 24 —

Утром захотелось мне увидеть Натана. Быть может, соскучился, быть может, меня просто одолела скука. Подхожу к их дому, выделяющемуся на фоне остальных домиков села, слышу громкие голоса, что меня останавливает. Но я продолжаю слышать их разговор. Раньше я бы мгновенно ретировался, заставляя себя не слушать посторонние разговоры, но сегодня внимательно прислушиваюсь. Рина говорит громко, Натан почти не отвечает, а если что-то произносит, разобрать трудно. «Чего ты еще хочешь? – кричит Рина. – Купила тебе тигра, купила красивую девушку, Дану, поехала за тобой в Англию, вернулись в это странное село. Надоели мне твои требования». – «Можно подумать, что тебе чего-то не хватает, – разбираю ответ Натана. – Узи о тебе беспокоится, ты снова отлично выглядишь, как молодая девушка. Погляди, как все вокруг тобой восхищаются, даже Меир поглядывает тайком на тебя». – «Хватит, – теперь Рина уже вышла из себя, кричит на грани истерики. – Ты надоел мне, Натан. Ты всех и всё сумел сбить с толку. Даже отношения между Меиром и Рахелью. А теперь еще эта бестолковая инвалидная коляска. Хотел увидеть, как люди отнесутся к тебе в качестве несчастного инвалида. Сколько времени ты еще будешь продолжать этот обман?» – «Заткнись. Можешь возвращаться в город, если тебе здесь надоело. У меня тут полно работы. И вообще, что мне добавят Дана и тигр? Тигра я еще по-настоящему не использовал, а Дана была все это время занята кем-то другим».

Я удаляюсь от их дома, иду искать Ярона. Нахожу его на холме, следящим за пейзажем и рассчитывающим расстояние до горизонта. Мы обнимаемся, сидим вместе. Целую его в щеки, затем в губы. «Когда мы вернемся с мамой домой?» – «Надеюсь, скоро». – «А что же с Даной? Она все еще твоя подруга?» – «Только подруга, и более ничего». – «Подруга это достаточно много. Факт, у меня нет ни одной подруги». – «Пошли, Ярон, купим что-нибудь приятное и красивое». – «Может, чуть позже, отец. Сейчас я хочу сосредоточиться на том, что мы обсуждали». После нескольких минут он бежит с удивительной легкостью за мной и просит подождать. «Отец, случилось что-то необычное или все в порядке?» «Все в порядке», – говорю и собираюсь двигаться дальше. «Пойдем, поглядим на тигра. С момента, как они сюда привезли его, я его почти не видел. Спрашивал маму и Хаггая, они не знают или просто не хотят мне сказать». – «Я думаю, тигр в отдельном домике или павильоне. Там о нем заботятся. В последнее время я вообще им не интересовался».

– 25 —

Сегодня вечером можно отдохнуть. Надеюсь, что удастся расслабиться. Бывало, даже в армии посещал меня покой. Попытаться получить удовольствие от окружающих вещей, от незнакомых запахов. И вообще, совсем для меня неплохо пребывать в галилейском селе, отдыхать в постели, подложив под голову несколько подушек, сосать конфеты, ждать Ярона: может, явится почитать некогда любимую мной книгу. Но мысль о Натане не дает мне покоя. Почему он хотел выглядеть перед всеми калекой? С другой стороны, меня вовсе не удивляет, что Рина помогает ему в этом обмане. Вероятнее всего, жаждет ему доказать, что ее инициатива в отношении тигра, а также, может, и в отношении Даны, была, как говорится, разовой, и нет у нее новых самостоятельных планов. Лучше мне думать о чем-то другом перед сном, чтобы спать в относительной расслабленности и покое.

Засыпаю быстрее, чем обычно, и снится мне Судный день в послеобеденные часы. Кажется, я в перерыве между дополнительной и предвечерней молитвой. Мне вроде следует что-то поесть, как в обычную субботу после обеда. Я пью воду и съедаю часть банана. И тут выясняется, что я съел это во время поста Судного дня. Меня одолевает сильный страх и тошнота. Затем сам сон пытается меня успокоить, стараясь доказать, что я ни крошки в рот не брал, а только подумал об этом. Я пытаюсь проверить, застряло ли что-то в зубах.

Утром мне становится ясно, что я одинок. Потому короткое письмо от Рахели меня не удивляет, но тяготит неимоверно.

«Здравствуй, Меир. Была у нас настоящая любовь, так мне кажется. Но она закончилась. Надо нам решить, как быть с Яроном. Расстаться мы и так расстались. Рахель». Понятно, что я плачу. В жизни не мог расставаться с кем-то, оставить кого-то. Другие перекидывают меня с места на место. Надо мне сейчас выйти отсюда, хотя бы из этой комнаты. И вообще, пришло время поговорить с Натаном. Я слишком жертвовал собой для него, вот и возникли у меня на этой почве проблемы, и следует мне серьезно обсудить их с ним. По пути к нему я снова прослезился. Впервые в жизни мне вообще не хотелось его видеть. До сих пор я выкладывал людям все мои дела, страхи, достижения, отвечал на любой вопрос даже того, с которым совсем недавно познакомился. Еще пара шагов, и слезы прекращаются, но начинаются неприятные ощущения в животе.

Вхожу в дом. Рина улыбается мне, одета во все то же белое длинное платье. Натан сидит в большом кресле, а напротив него, на высоком стуле, которым, обычно, пользуются чертежники, сидит Хаггай. «Привет, привет, – говорит мне Натан. Есть у него такая привычка – слово повторять дважды. – Наконец-то ты занялся чем-то интересным: слышал, что в последнее время ты несколько запутался между Даной и своей женой. Тебе это не подходит. Оставь дела этого рода мне. Не забывай, что Дана должна была жить в нашем доме». – «Натан, – говорю, – у меня сейчас очень тяжелые дни, ты ведь знаешь, что я, по сути, остался в одиночестве». – «С чего это тебе так тяжело, никто от тебя не ждет великих дел. В отличие от тебя, я должен беспокоиться о заработке для слишком многих людей. Вместо того, чтобы самому богатеть и странствовать по интересным местам, я занимаюсь вами». Тут Хаггай поворачивается ко мне и говорит: «Пришло время, когда ты должен решать. Я ненавижу нерешительных. Особенно не люблю избалованных и сомневающихся». Я краснею. Неожиданно Рина делает знак Хаггаю закрыть рот и спрашивает, заинтересован ли я пожить еще некоторое время в их доме. Натан отвечает за меня: «Несомненно, ему же некуда деться». Не могу понять, почему Натан столь необычно агрессивен. Кажется мне, что не я источник его раздражения.

Хаггай просит Натана продолжить их разговор. «Следует использовать время, – говорит он, и непонятно мне, что он имеет в виду. – Объясни мне еще раз, что тебя интересует». Натан меняет положение тела и начинает громким голосом рассказывать о европейском средневековье, просит Рину принести несколько книг, достает из ящика стола тетрадь, показывает Хаггаю и мне различные данные о населении, границах, языках, городах. Спрашивает нас, какие города в Европе стоят на реках, названия каких городов можно объяснить. И тут же сам отвечает разными примерами. Просит Рину принести ему поесть. Приносит ему тарелку печенья с шоколадом и лимонный сок. Он продолжает говорить, пить и. главное, есть.

Хаггай прерывает его: «Что это тебя так интересует? Ведь у нас есть потрясающий план тут, в Галилее. Оставь все эти книги по истории и помоги мне преуспеть». Натан смотрит на него каким-то явно незнакомым мне взглядом. «Хаггай, – говорит Натан, – не забывай, что я оплачиваю твои странные идеи, и не мешай мне с такой настойчивостью». Хаггай улыбается, пьет из большого стакана холодную воду. Поправляет свои закатанные рукава. «Хорошо. Без проблем. Пойду немного проведаю твоего тигра».

Теперь Натан сообщает мне, что начал новое дело – поиски редких рукописей средних веков. «Коллекционирование мебели не прекратится, но я подготовил несколько неожиданных ходов. Быть может, мне понадобится твоя помощь, Меир. Только на этот раз не заболевай». – «С большим удовольствием, – говорю Натану. – Буду рад помочь в чем-либо интересном». Встаю и ухожу. Быть может, они хотели, чтобы я еще остался, но ни словом об этом не обмолвились.

– 26 —

Интересно, что меня вообще не тянет встретиться с тигром. Лишь недавно жил с ним в одном большом доме, а сейчас стараюсь от него отдалиться. Пойду немного отдохну, затем пойду к Ярону, предложу ему пожить у меня пару дней. Пришло время и мне получать удовольствие от простой жизни в селе. Еще несколько недель, и я совсем окрепну и смогу планировать свое будущее.

Начинаю засыпать. Неожиданно слышен оклик с улицы. Ярон зовет меня. Вскакиваю с постели и тороплюсь к нему. В общем-то, я спокоен, как человек, проспавший примерно половину ночи. Ярон в шортах (по-моему, пришло время носить брюки), шепчет мне на ухо что-то не очень понятное. Прошу его повторить сказанное. «Слышу какие-то странные разговоры в селе, и я не нахожу маму». Меня охватывает страх. Может, что-то случилось с Рахелью. Может, она потеряла терпение. «Пошли к Натану», – говорит Ярон, и не ясно мне, почему я должен вернуться в дом Натана, который совсем недавно покинул. Но я не спорю с Яроном.

У дома Натана крики. Все возбуждены. Кто-то спрашивает меня, что я ищу в этом месте. «Лучше быть подальше отсюда». Я вижу Узи бегущим по переулку. «Меир, скорее за мной. Ты нужен там», – он тянет меня силой к другому дому, стоящему немного в стороне. Я вижу там Рахель, Тамар и еще несколько человек. «Очень неприятный оборот дела, – говорит Тамар, – Хаггай, которого вы привели с собой, поругался с Натаном. Он жалуется, что Натан уничтожил все его планы – и в отношении экскурсии, и в отношении изменений в нашем районе. Он гневается, что Натан застрял в нашем селе и не хочет двигаться дальше. Не удивлюсь, если он избил Натана. Так или иначе, он запретил Натану выходить из дома. Это вроде “предварительного ареста”: так Хаггай выражается на своем особом языке».

«Надоело все это», – провозглашает Рахель. Узи кричит, чуть заикаясь: «Что тебе надоело: жить за счет Натана или развлекаться скандалами с собственным мужем? Сейчас необходимо освободить Натана, убраться отсюда, и больше ничего». – «Кто вообще сказал, что надо вмешиваться в это дело? – спрашивает кто-то из сельчан. – Это что, касается нас? Вы здесь, как туристы в гостинице. С каких это пор управляющий гостиницы вмешивается в конфликты гостей». Тамар требует от него закрыть рот и говорит: «Внутренние дискуссии, касающиеся нашего села, мы проведем отдельно. Мне тоже есть, что сказать».

Узи обращается ко мне: «Важно, что ты здесь, Меир. На тебя все полагаются. Ты должен повести это дело, нет никого другого, кроме тебя».

Спрашиваю: «Где Дана?» – «Не видел ее со вчерашнего утра. Может, она тоже закрыта в доме, вместе с Натаном и Риной». – «Кто вообще помог Хаггаю с этим захватом?» На этот раз мне отвечает Рахель шепотом: «Какое это имеет значение, кто там, в доме. Ясно одно, что здесь совершено уголовное преступление: похищение, захват, заключение, лишение свободы. Следует вызвать полицию, а может, даже армию». Слышны звуки какого-то дикого бега. Врывается Генри, в костюме и даже при галстуке. Но одежда местами порвана, и он весь в грязи. «Мне удалось от них сбежать, – кричит Генри, – но они захватили и тигра. Хаггай сумел обрести над ним власть. Тигр делает лишь то, что Хаггай ему приказывает. Тигр в него влюблен».

«Что с Даной», – спрашиваю я на этот раз Генри. «Я не видел ее. Я только знаю, что Натан, Рина и тигр находятся в доме. Хаггай связал Натана и Рину одной веревкой и управляет какой-то принесенной им аппаратурой. Кажется мне, что несколько человек пришли помочь Хаггаю и стоят в охране». Прошу Рахель выйти со мной на минуту. На улице пытаюсь с великой осторожностью с ней поспорить, но она возражает. «То, что я тебе написала, верно, и не о чем нам сейчас разговаривать. Сначала освободи Натана и Рину. Тут многие считают, что лишь ты способен это сделать». – «Но Рахель, откуда такая агрессивность, ты ведь все же еще моя жена». – «Оставь, Меир. Все мои страхи прошли, нет смысла говорить об этом сейчас и абсолютно все равно, что ты скажешь».

Возвращаемся в дом. Узи покрикивает, чтобы все замолчали, смотрит на меня с надеждой. Советую ему связаться с полицией. Первая реакция в полиции – большая паника: «Сейчас же прибудем к вам». Затем звонят оттуда, спрашивают: «Не вы ли та группа, которая прибыла из города. Если да, то, прежде всего, постарайтесь обойтись без нашей помощи. Слышали о вас всякие странные слухи. Быть может, вы вообще так развлекаетесь. Ваш босс известен всей стране как тип, способный на самые неожиданные безумства. Если все же случится что-то более серьезное, тогда и звоните нам».

Узи в панике. Предлагает связаться с одним из министров правительства. Рахель не в восторге от этого предложения, не любит, когда вмешиваются политиканы в столь «личные» дела. Я предлагаю все же узнать, кто точно против нас. Кричат с улицы. Незнакомый мне человек просит разрешения войти. «Меня послал Хаггай. Он требует от вас убраться из села. Он предпочитает сам разобраться с Натаном без вашего вмешательства. Вы и так не особенно отличились в этой экскурсии, видели мы ваши ограниченные возможности. Хаггай готов встретиться только с Рахелью. Если она хочет, может вместе со мной вернуться к нему. И вообще, прежде, чем вы решитесь на какие-либо крайние шаги, следует вам подумать, заинтересован ли в них сам Натан. Мы присматриваем за ним, Хаггай должен согласовать с ним важные планы, и не стоит вам все это ставить под удар».

«Скажи Хаггаю, что я хочу с ним поговорить», – неожиданно для самого себя говорю ему. «Не уверен, что он в этом заинтересован, – отвечает он. – Я же сказал, что только Рахель может пойти». – «Рахель пока остается здесь, – говорю этому посланцу, и Рахель не высказывает никаких возражений. «Ладно, возвращаюсь к Хаггаю, Натану и нашим людям. Если захотите что-либо, звоните. Но предпочтительней вам убраться отсюда в свои дома в городе».

– 27 —

Звонит Натан, хочет говорить со мной. «Многое из того, что ты слышал, верно. Хаггай избил меня и держал связанным вместе с Риной около часа. Сейчас положение несколько более спокойное. Есть у него требования, есть и предложения. Я должен подумать, что выгодно. Хотя я не в очень хорошем физическом состоянии, но не так быстро иссякают во мне силы. Прошу вас нам не мешать. Если возможно, быть может, действительно вернитесь домой. Я должен подумать, поговорить с Хаггаем, посоветоваться…» – обрывает он разговор, кладет трубку прежде, чем успеваю что-то ответить.

Докладываю всем, что сказал мне Натан. Узи бледен, кажется, его пробирает дрожь. «Никуда мы отсюда не уйдем, – говорит он. – Слишком велика опасность. Может, Хаггай даже их загипнотизировал». – «Что вдруг, – вскидывается в удивлении Рахель. – По-моему, следует оставить это место и уехать».

Генри плачет. Считает, что он во всем виноват «Не может быть, чтобы тигр мне изменил и подчиняется Хаггаю. Если зверь так себя ведет, значит это моя вина: я сделал что-то плохое». Рахель пытается его успокоить. Мне вообще не хочется в это вмешиваться. Раньше я не выдерживал чей-то плач и тотчас же пытался плачущего успокоить. И вообще, главная проблема не в Генри. Мне-то что делать в сложившейся обстановке, созданной Хаггаем. В этот момент мне важно увидеть Ярона. Люди взволнованы моей просьбой, как будто от нее зависит судьба всех нас. Тут же шлют кого-то позвать его. Сначала его не находят, и я слышу громкие оклики по всему селу. Наконец он приходит, поигрывает мячом, потный, с обнаженным слегка животом. Я не понимаю, где он провел последние несколько часов. Я сердито поглядываю на Рахель. Могла хотя бы следить за чистотой сына. Понятия не имею, когда он последний раз принимал душ.

Вспомнил Менахема, пришедшего с нами в село. Спрашиваю, где он. Тотчас все заговаривают о нем, бегут его искать. С момента, как он присоединился к нашей экскурсии, я с ним ни разу не разговаривал. Может, я совершил ошибку столь равнодушным отношением к нему. Понятно, что он мне подозрителен в эти минуты. К моему удивлению, Менахем появляется довольно быстро. Жмет мне руку и целует руку Рахель. «Что здесь происходит? – спрашивает он и продолжает: – У вас тут большой скандал. Нехорошо, когда такое происходит во время путешествий». – «Менахем, – спрашиваю его, – тебе ничего не известно о планах Хаггая?» Менахем приближается ко мне, шепчет на ухо: «Ничего. Я ничего не делал». – «Ты знаешь о том, что Хаггай захватил и держит в заложниках несколько человек?» – «Но Хаггай наш командир. Если он сделал это, значит, у него есть справедливые требования к этим людям. Потерпите немного. Не сердитесь на него».

Слова Менахема меня просто потрясают и злят. Надоел мне этот разговор с ним. Я звоню в дом Натана. Хаггай мгновенно мне отвечает: «Привет, Меир. Надеюсь, ты наконец-то успокоился. У меня с Натаном очень продуктивные беседы. Ты ведь знаешь, что с Натаном можно говорить почти на все темы. Сейчас мы дискутируем по поводу Римской империи. Натан считает, что империя эта распалась, потому что римляне этого хотели. Надоело им быть сильными. Они хотели, чтобы даже их падение было связано с их самостоятельным решением. Что ты на это скажешь, Меир?»

Теперь кричу я: «Хаггай, ты держишь в плену Натана и Рину. Ты явно попал в запутанную ситуацию. Может, оставишь эти исторические вопросы и освободишь моих товарищей?» – «Меир дорогой, сосредоточься на том, что касается лишь тебя. Реши, например, переходит ли Рахель к нам или остается с тобой. Реши, когда ты возвращаешься со своим сыном домой. Оставь остальные дела, они не связаны с тобой».

Рахель приближается ко мне, просит прекратить этот разговор: «Ты еще увидишь, насколько Натан силен. Он способен закрыться на несколько недель в комнате и не поддаться угрозам и не сдать свои позиции. Всю свою изнеженность и избалованность он использовал для борьбы. Его не сломишь». – «Не знаю, Рахель, ты сбиваешь меня с толку». – «Сейчас, Меир, мы должны вернуться к самим себе. Ты и я должны решить. Больше ты не будешь вести записи обо всем, что случается с тобой и с другими, а придешь со мной к настоящему соглашению. А пока я беру Ярона в наш домик. Кажется, пришло время мне и ему вернуться домой, но я подожду здесь еще несколько дней, и сообщу тебе, можешь ли ты вернуться вместе с нами».

– 28 —

Странные бестолковые мысли не дают покоя. Вспоминаю какие-то запахи вокруг Рахели, учитывая, что окружающие ее вещи не всегда чисты. Даже из душевуй она выходит, не омыв пол и стены. Почти всегда клала свою одежду поверх моей. Вечером я складывал одежду на стуле, а утром находил брошенные на них ее вещи. Мысли мои тяжелы, странно связаны с четырьмя направлениями ветра. Снова возвращается ко мне странная фраза: с сегодняшнего дня я хочу только юг и восток. Хочу жить без севера и запада. Если бы я коллекционировал важные фразы и предложения, как Натан, несомненно, следовало бы записать эту новую фразу.

Узи спрашивает меня, что нового. Есть ли решения, которые следует сообщить людям. Вернуть сотрудников в офис? Как мы заплатим жителям села? Что с заводом, который Натан начал строить на ближайшем участке? Я молчу. Гляжу на Узи, улыбаюсь, дрожу. Я не хочу снова заболеть, ощутить давление в животе и почти потерять зрение. «Что ты говоришь, Узи? Достаточно тяжело развалить дело. Но когда это приходит, оно здесь, как успокоительное лекарство, которое медленно впитывается, но должно влиять в течение целого дня, а не минуты. Никогда не знал, распадается ли лекарство понемногу, или разом, и лишь потом медленно распространяется по телу». Неясно, что Узи думает о моих мыслях в эти минуты, но просит пойти с ним к Натану. Нельзя оставлять его одного. Нам также неизвестно, что происходит с Риной. Я соглашаюсь. Так вот, законченный трус, как я, соглашается. Нас останавливают на пути несколько охранников. Лица некоторых из них мне знакомы. Кричат Хаггаю, можно ли нам приблизиться. Он выходит из дома, движется медленно, держит на поводке тигра. Не думаю, что до сих пор держали тигра на таком толстом поводке.

Хаггай жестом указывает, чтобы лишь я приблизился. Иду за ним и вхожу в дом. Натан сидит в кресле и, кажется мне, дремлет. Рина бледна, лежит в углу комнаты. Сильный звериный запах, Кажется, на коленях Натана целая ватага котят. Я помню, как он старался удалиться от тигра, теперь ему добавили этих котят. Уверен, что ему тяжко соприкасаться с этой животной сворой. Рина неожиданно встает, с усилием приближается к Натану, поднимает кошку и очищает грязь, скопившуюся на его брюках. Натан не реагирует.

Хаггай достает тетрадь и показывает мне. «По моей просьбе Натан переписал сюда список своих вопросов. Ты знаешь, что он собирает важные вопросы в стиле “Каждый вопрос – это…». Я получаю большое удовольствие, читая эту тетрадь. Добавил я здесь, внизу, лишь один мой вопрос: положим, две машины встречаются на перекрестке в этот момент. Играет ли роль, чем была занята каждая машина до этого момента. К примеру, одна только вышла к перекрестку из гаража, а другая приблизилась после долгой дороги. Важно ли для продолжения действия, откуда прибыла каждая машина? Это нелегкий вопрос, и над ним следует долго думать».

Мы пристально смотрим друг на друга. Тигр дремлет рядом с ним. У Хаггая сильные мускулы, на голове его соломенная шляпа, несмотря на то, что он внутри дома. Около него большая бутылка с водой, он беспрерывно к ней прикладывается. Я удивляюсь чистоте его ногтей и упорядоченности его одежды, словно бы село – это преуспевающий офис и его ничего не беспокоит. «Так что, вы хотели разрушить все? – неожиданно говорит он. – Я разработал до мельчайших деталей эту экскурсию, планировал приобрести и завладеть большими участками в Галилее. Вы что, думали, я простой гид? Натан обещал мне присоединиться к нам и помочь в финансовой реализации плана. Но с момента, как он сюда приехал, я увидел, что для них это просто отдых. Поэтому я должен был спасти от полного развала мой план. Теперь нет никакой причины, чтобы Натан и я не нашли общий язык. Должен был, наконец, найтись такой, как я, чтобы обуздать его, если все остальные такие же слабаки, как ты, Меир. Натан продолжал свои развлечения и не думал вообще о чем-либо ином».

Вижу, как Натан краснеет и улыбается одновременно. Смотрит на меня и на Хаггая, отводит глаза от своей жены. «Чем ты так взволнован, Хаггай, мне не сложно приобрести здесь большие участки земли для создания промышленных предприятий, согласно твоему плану. Но для того, чтобы меня убедить, нет необходимости буянить». Натан снова улыбается. Встает с кресла и расхаживает. Давно я не видел его разгуливающим без посторонней помощи. Он подходит к Рине, ерошит ей волосы. Она молчалива, лишь слезы текут у нее из глаз. Удивляюсь стойкости Натана, чья избалованность является притчей во языцех. Я же ощущаю сильное напряжение, и даже страх от их диалога.

В комнату входит Дана. Значит, ни в какое другое место она не отправлялась. Принесла продукты из магазина. «Вот, все, что вы просили». Хаггай и Натан подбегают к ней, заглядывают в свертки, с удовольствием вдыхают запахи. «Теперь быстро готовить, мы голодны», – говорит Натан. «Каждый знает, что ему делать», – говорит Дана, и кладет на стол все, что принесла. Рина встает со своего места, идет на кухню. Лицо ее выглядит усталым, в царапинах. Или это морщины. Знавал я одну такую женщину, сын которой женился на девушке: морщины ее напоминали ему мать.

По комнате распространяются приятные запахи, даже тигр потягивается сквозь дрему. Рина накрывает на стол, ставит с одной его стороны карточку с надписью «Натан», напротив – карточку с надписью «Хаггай». С двух остальных сторон садятся Рина и Дана. Спрашивает меня, голоден ли я. «Неважно, – говорю, – посижу в стороне. Это не помешает разговору». – «Ты тоже можешь поесть, – говорит Хаггай, – здесь вся пища здоровая и естественная». – «Можно наконец-то узнать, что вы решили», – спрашиваю. Дана не смотрит на меня, убирает со стола, стирает каждое пятно, накрывает стол заново. Рина повязывает фартук и готовит следующие блюда. Натан и Хаггай наливают друг другу в стаканы воду, и, кажется мне, также красное вино. «По сути, будут два центра, – говорит Натан, как бы отвечая на мой вопрос, – в этом селе и в старом офисе. Люди будут работать в двух этих местах, старом и новом». – «Рина и Дана смогут сами выбрать, где им быть», – добавляет Хаггай. «Я же предпочитаю, – говорит Натан, – чтобы они обе были со мной».

Мне явно не подходит вмешиваться в эту дискуссию, да и самому мне не ясна моя позиция в этом деле. Я выхожу из комнаты, впервые в жизни не попрощавшись с присутствующими. Охранники сердито смотрят на меня. Я иду медленно, чтобы они не стали бежать за мной. Следует, мне кажется, покинуть село. Не удивлюсь, если Рахель и Ярон уже уехали домой. Если они согласятся, попрошу быть снова с ними.

– 29 —

Ярон ожидает меня в моей комнате. «Я попросил маму, чтобы мы снова жили все вместе. Предпочитаю вернуться домой, но пока можно и здесь. Мне вовсе не мешает, если ты и мама помиритесь, хотя наши друзья могут все испортить. Но сейчас какое-то время будем вместе». Спрашиваю, согласна ли с этим Рахель. Он торопливо звонит ей. Рахель говорит, что положение достаточно «сложное и запутанное», и лучше всего убраться вообще из этого села. Пока она готова, чтобы мы жили в ее домике: «Тут у каждого будет свое определенное место». Я взволнованно глажу волосы Ярона. Он помогает мне собрать самое необходимое. Я уже и не помню, что взял с собой в это путешествие, но кажется, что вещей становится все меньше и меньше.

Примерно через два часа мы с Яроном приходим к Рахели. Понятно, что я не совсем вернулся домой, но даже это сближение не дается мне легко. Рахель почти не разговаривает, а Ярон все обнимает ее и целует. Надеюсь, что мне тоже удастся обнять его. Рахель передает мне конверт от Натана. В коротком письме он просит меня поддерживать постоянную связь с офисами компании в городе, подготовить для него итоговый документ о финансовых операциях, которые были совершены и которые не удались, о специальных просьбах помощи и спонсирования, и вообще сообщать мне об интересных письмах. «И также не составит для тебя труда держать меня в курсе обо всех красивых девицах, которые начинают работать в компании». Думаю, что он уполномочил и других сотрудников, например, в области приобретения мебели и произведений искусства. Не знаю, каким образом я получу для отчета все необходимые данные. Вероятно, он считает, что мне надо время от времени покидать село и посещать офис в городе.

В первые дни реорганизации не знаю, занимается ли Рахель чем-то новым и вообще занимается ли хоть чем-то. По вечерам она оставляет мне еду, перекидывается несколькими словами с Яроном и закрывается в своей комнате. Вначале я полагал, что буду спать в комнате Ярона, но это могло бы ему помешать, да и Рахели это не понравится, хотя она сама закрывается от нас, поэтому я сплю в удобном кресле в проходной комнате, а иногда отдыхаю в постели Ярона в его отсутствие.

Натан, Рина и Дана живут в их домике. Хаггай – в домике рядом – работает над своими планами, координируясь с Натаном. Не знаю, получил ли он официальную должность, но, по-моему, их сотрудничество становится все более тесным. Пока я не увижу Натана, не смогу знать, пришел ли он в полной мере в себя. И все же мне странно, почему он не вышвырнул Хаггая после всех его эскапад. Вероятно, у Хаггая есть на него особое влияние. Узи часть недели работает в селе, а часть – в городе. Ходят слухи, что его могут назначить директором компании, и мне трудно представить, сможет ли он вести столь сложные дела.

Еще один для меня важный вопрос – отношения между Рахелью и Хаггаем. Кажется мне, он шлет ей письма и даже звонит время от времени. Ощущение такое, что они дискутируют о разных взглядах на жизнь. Удивительно, но меня не интересуют ни их письма, ни их беседы.

Рахель пишет свои письма медленно, прибавляет несколько строк и задумывается. Она также вырезает какие-то заметки из газеты, иногда большие статьи и вкладывает их в конверт. Не удивлюсь, если однажды она сообщит, что собирается в новую экскурсию, организованную Хаггаем.

– 30 —

Рахель говорит, что Рина очень ослабела, намекает на тяжелую болезнь, но в детали не вдается: «Думаю, я понадоблюсь ей теперь, как никогда раньше». Не знаю, чем она может помочь Рине, но это резко уменьшит ее внимание к Ярону и ко мне. Вот уже несколько недель я не видел Натана и Рину, почти все время читаю в кресле или прогуливаюсь по селу, играю в футбол с Яроном и готовлю для Натана отчет на основании материала, который приходит ко мне в огромных конвертах из центрального офиса каждый вечер. Узи сообщает, что, вероятно, на следующей неделе должна быть церемония, на которой все соберутся, и мы там, в конце концов, встретимся. Вижу кое-какие приготовления. Привезли скульптуры, небольшую сцену, и в селе царит праздничное настроение. В назначенный час мы движемся вместе с Яроном в сторону сельского стадиона. Рахель ушла раньше с лекарствами Рине. Почти все участники экскурсии и большинство жителей села уже здесь. Узи просит абсолютной тишины, Генри тянет за собой клетку на колесах с тигром. Давно я не видел тигра, но кажется мне, он вовсе не изменился. Вообще, следовало бы узнать, меняются ли животные с возрастом. Появляется Натан, по сторонам которого Рина и Дана. Рина опирается на тонкую трость. Она бледна и сильно похудела. Красавица Дана (в прошлом я мог сказать «Дана, красавица моя») в новом костюме, молчаливо улыбается окружающим ее людям. Последним возникает Хаггай, в тех же шортах, но в нарядной рубахе.

К моему удивлению церемонию открывает Хаггай. Хвалит погоду и говорит, что Натан, наконец, начинает выполнять свои обещания и что «сочетание финансов Натана и моих планов окажут влияние на многих людей». Натан произносит короткую речь, говоря о том, что полностью встал на ноги, но вот заболела Рина, и это также следует пережить. «Пока она больна, я не могу сказать ничего нового. Также не очень ясно мне положение с Даной. Раньше я думал, что это будет весьма интересный треугольник – я, Рина и Дана. Но теперь следует набраться терпения, пока Рина выздоровеет». Дана краснеет от его слов, Рина не выражает никакого беспокойства. Узи разъясняет цель собрания: «Натан принял рекомендации Хаггая и решил освободить тигра. Долгое время он развлекал нас, но теперь в нем нет необходимости. Не волнуйтесь, мы все подготовили для этого: тигр получил все прививки и успокоительные лекарства, и мы уверены, что никому не нанесет никакого ущерба». Я же весьма испуган, приближаюсь к Дане и прошу ее вмешаться. Дана обрадована моим приближением, целует меня в щеку, но просит хранить молчание. «Не время для твоих разговоров».

Генри спрашивает Натана, можно ли начинать. Натан разрешает, Рина усаживается в кресло, принесенное ей из дома. Генри берет цветную веревку, приближается к клетке, шепчет что-то тигру, с гордостью поглядывает на нас. Тигр внутри клетки подходит к нему. Генри удается сквозь прутья привязать к ошейнику тигра веревку. Затем он достает из кармана маленький ключик, открывает клетку, и тигр выходит оттуда с удивляющей всех медлительностью. Хаггай подходит к нему и гладит его по шерсти. Генри спрашивает о чем-то Хаггая, и оба идут, приноравливаясь к походке тигра. Хаггай говорит в рупор, что спустя несколько минут тигр освободится от человеческих рук. Я все еще надеюсь, что это не произойдет, и тигр не будет освобожден. Трудно мне поверить, что Натан может положиться на этого зверя. Хаггай и Генри продолжают вести его, и веревка раскручивается, поражая своей длиной.

Генри ерошит шерсть на голове тигра, который издалека кажется довольно маленьким. Хаггай снова берет в руки рупор: «Не волнуйтесь. Если же вам надо что-то сказать, то лишь сообща, не тратьте эти минуты впустую». Он передает веревку в руки Генри: «Тигр пойдет своим путем, а Генри скоро вернется к нам. И вообще, кому нужен тигр, если есть у нас сильный и точно знающий что делать человек – Генри?» Мне непонятно сказанное Хаггаем, то ли он восхваляет его, то ли унижает. Люди машут тигру, а он равнодушно тянется на веревке за Генри, пока они не исчезают. Натан обращается ко всем: «Развлекайтесь после нескольких напряженных недель. До возвращения Генри у нас есть время: угощайтесь, пейте и ешьте. Все это привезено из города».

Я не оставляю надежды добиться ответа у Даны. Не связано ли освобождение тигра с неожиданной болезнью Рины. Но Ярон тянет меня в наш дом: «Кажется, главное мы уже увидели, – говорит он. – Я хочу побыть с тобой в тишине. Поиграем или поговорим, даже немного отдохнем, если хочешь».

– 31 —

Дважды в день Рахель посещает Рину «побеседовать и подготовиться». Рекомендует различных врачей, занимающихся нетрадиционными методами лечения. Из коротких ее реплик мы с Яроном понимаем, что Хаггай решил бороться с болезнью Рины, посещает всех знакомых в разных местах страны, привозит советы и лекарства. Я бы хотел узнать, чем в это время занимается Дана, но боюсь об этом спрашивать Рахель. Спустя некоторое время Рахель предлагает мне пойти с ней проведать Рину. «Хорошо, что ты наконец предложила мне пойти к ней с тобой», – говорю почти шепотом и тут же жалею, что это сказал. Рахель мельком взглядывает на меня и ничего говорит. Ярон предпочитает не присоединяться к нам, а наверстать учебный материал, который пропустил. Выясняется, что Узи связал его по Интернету со школой до тех пор, пока он не вернется к занятиям.

Мы приближаемся к дому Натана и Рины, и я сразу же вижу изменения в округе. Большинство домов рядом с их домом выстроены заново или, точнее, расширены. Большие рекламы возвещают о местах отдыха, предприятиях, маршрутах верховой езды и площадках для игр. По увеличенным на рекламах чертежам понятно, что здесь будут строиться дома в стиле небольших городков в США. Рахель ведет меня в домик рядом с домом Натана. В нем – новое больничное оборудование и коллектив врачей. Там находится Рина, и мы должны ее сейчас посетить.

Мы получаем разрешение войти в больницу. В палате сидит Дана с газетой в руках. Кажется, занимается разгадкой ребусов и кроссвордов. Вскакивает и почти бежит нам навстречу, гладит мне плечи, обнимает Рахель. Рахель краснеет, как в тот день двадцать лет назад, когда предложила нам пожениться. «Где ты был? – шепчет Дана. – Куда ты исчез? Главное, что ты, в конце концов, появился. Она серьезно больна. – Дана указывает на погруженную в сон Рину. – Неизвестно, выздоровеет ли она вообще». Неожиданно входят оба сына Рины – Шломо и Шахар. Одинаково одетые. Быть может, это школьная форма. Сейчас они учатся недалеко, а не в заграничном интернате. Здороваются с нами, обнимают на миг Дану и направляются к матери. Каждый из них гладит ей руку, достает тетрадь, собираясь читать ей что-то новое из того, что учили в последнее время. Рина просыпается, хочет привести себя в порядок. Дана и Рахель помогают ей. Дана советует ей помыться и поменять одежду: «У тебя гости, и Натан может явиться».

«Прекрасно, Меир, что ты сегодня присоединился к Рахели. Ты понятия не имеешь, какими качествами обладает твоя жена. Только в последние недели я это открыла для себя. Удивительно умна и верна. Благодаря нашим беседам я чувствую себя гораздо сильнее. – Рина говорит это обычным голосом. – Я рада, что вы снова вместе. – Рахель потрясена, а я бормочу нечто несуразное. – Можете сесть рядом, на кровать. Ничего здесь нет, чем можно заразиться. Если бы Натан хоть что-либо подозревал, давно бы уложил меня в одиночную больничную палату. Я думаю, он подозревал тигра в распространении всяческих вирусов, потому от него избавился. Хорошо, что хоть меня он все еще сохраняет, – она слабо смеется. Смех переходит в кашель. – Видели моих сыновей. Сельское окружение благотворно на них влияет. Вместо того, чтобы замерзать в Европе, они наслаждаются здесь. А где Ярон? Могли бы его тоже привести. Может, ты не хотел, Меир, чтобы он видел очень больную женщину?»

Мы сидим около нее на нескольких стульях. Дана спрашивает, не хотим ли мы пить. Рахель говорит, что нет. По словам Даны, Рахель время от времени приносит очень вкусные запеканки. «Даже Натан ест их с удовольствием и говорит, что вообще не мог себе представить кошерную пищу вкусной». Все смеются, а я не отрываю глаз от Рины. «Вероятнее всего, жизнь моя кончилась, – говорит она неожиданно. – Натан не успел исчерпать нашу общую со мной и Даной жизнь, но все остальное идет неплохо. Дети мои устроены, Натан сумел немного похудеть, Дана сумеет отлично за ним ухаживать, а моим именем назовут отдел в музее». Рина приподымается, вздыхает, и все происходящее с нами всеми ужасно.

Дана рассказывает, что Натан свое здоровье поправил. Привезли ему сюда специалиста-диетолога. Натан слушает его, достаточно спит ночью. «Часть дня он работает с Хаггаем над их планами, а в остальное время занимается своими историческими исследованиями по средневековой Европе. Похоже, что он сосредоточился на изучении отношений между Францией и Англией».

Звонит Хаггай, просит Рину, интересуется ее здоровьем. Кажется, рассказывает о каком-то новом лекарстве, которое он обнаружил. Рина завершает с ним разговор и продолжает беседовать с нами. «Хаггай добрый человек. С того момента, как я привыкла к стилю его разговора, мы стали друзьями. Он обещал мне новое лекарство, которое победит мою болезнь. Надоело нам проигрывать, сказал он мне сейчас». – «Мне кажется, он вообще успокоился после того, как отпустили тигра, – неожиданно для меня говорит Рахель. – У него больше нет причин спорить с другими. Раньше для него было весьма важно доказать, что тигр подчиняется только ему».

В комнату входит Натан. Дети идут к нему, каждый целует его в щеку. Он приближается к Рине, целует ее в усталый лоб, вытирает пот с лица своего, спрашивает Узи, который пришел с ним, есть ли тут что-то выпить. Затем справляется у Даны, все ли в порядке. Наконец обращается и ко мне: «Привет, Меир, Хорошо, что вы пришли вместе. Довольны вашей квартирой? Если захотите, можете перейти в более просторный дом. Условия здесь улучшаются с каждым днем. Вот ведь беда, Рина заболела. Только она сумела убедить меня взять в дом Дану, и тут же заболела. Никогда нельзя знать, каковы их настоящие планы».

Я подхожу к Натану, касаюсь рукой его плеча. Я ловлю себя на том, что в последнее время делаю это со многими людьми, и они явно обескуражены моим жестом. «Есть ли что-либо, Натан, что я могу…» Он перебивает меня: «Оставь. У меня достаточно помощников и достаточно компаньонов. Не забывай, что Хаггай считает себя моим компаньоном по общему делу “промышленного развития нашей Галилеи”, как он выражается на смешном своем языке». – «И все же, Натан, ты ведь знаешь, мы близки уже столько лет». – «Прекрасно, Меир. Приятно знать. Если ты мне понадобишься, я скажу тебе. Пока же реши все проблемы с Рахелью».

Хочу позвать жену, но ее уже увели показать приготовленный для нас дом по-соседству. Дана сообщает мне, что уже несколько дней как Рахель наводит порядок в новом доме. Что это с ней произошло, если она предпочитает все делать сама, и даже не намекнуть мне ни единым словом, не попросить о помощи. Я иду на поиски, нахожу ее за уборкой нового небольшого нашего дома. «Если захочешь, Меир, мы тебе устроим рабочий угол в проходной комнате. Мне вообще нет нужды в столь обширном помещении. Твои вещи я попросила сложить в спальне, а ты сам решишь, где ты хочешь спать, можно рядом со мной. Не забудь только сказать Ярону, что мы перешли в новый дом, чтобы быть ближе к Рине».

– 32 —

Рахель главным образом занимается Риной. Торопится утром принести ей пироги, которые после долгого перерыва стала сама печь, или же горячее блюдо. «Ты представить себе не можешь, как она радуется этой еде». Он сидит у постели больной, читает ей книги. Никогда у них не было такой близости до того, как Рина тяжело заболела.

Дана, кажется мне, несколько сбита с толку. Старается как можно меньше со мной разговаривать, много времени работает в местном офисе Натана. Без конца связывается с Лондоном, получает оттуда документы на подпись Натану, затем отсылает их обратно. Несколько часов в день она находится в офисе вместе с Натаном, и непонятно мне, насколько они сблизились. Кажется, Натан посещает больную жену каждый вечер вместе с сыновьями. Каждый раз, когда я хочу поговорить с Даной, она отвечает, что не все, что раньше нам подходило в наших отношениях, подходит сейчас, и вообще, в данный момент она занята совсем другими делами.

Хаггай каждый раз приводит каких-то странных, на мой взгляд, специалистов лечить Рину. Она готова, чтобы ее обследовали все, кто этого желает, и, по-моему, не придерживается в полной мере какого-то одного лечения. Она теряет волосы и худоба ее ужасна. Но рассуждает, как обычно, спокойно и здраво. Вечером она говорит мне, что, быть может, это тигр заразил ее какой-то тяжкой африканской болезнью. «Но мне нельзя жаловаться, – продолжает она. – Ведь я сама привела этого зверя домой». Спрашиваю, известно ли ей, что с выпущенным из клетки тигром. Она шепотом отвечает, что ее это не интересует: «Можно положиться на Натана и Хаггая. Они прикрепили к зверю аппарат, чтобы следить за его передвижениями. Захотят, вернут его после моей смерти».

Кажется мне, Натан сумел поправить свои дела. Из отчетов, проходящих через мои руки, видно, насколько удачными оказались его инвестиции, главная часть которых приходится на Европу. Не удивлюсь, если речь идет о покупке редкой старинной мебели. Дана намекает, что дела там более удивительные, но Натан запрещает ей раскрывать детали. Также и отношения с Хаггаем нормальные. Последний занимается развитием широких площадей поселения, естественно, на деньги Натана, и, главным образом, закладкой пищевых предприятий.

– 33 —

Когда Рина умерла, я почувствовал себя ужасно. Не было между нами особой близости, но давно я не испытывал такой страшной дрожи. Узи утром вызвал нас из дому и сообщил, что ночью Рина умерла: «Но мы решили сообщить об этом утром. Знаешь, Меир, Натан возложил на меня всю ответственность, но не объяснил, что надо делать. Если что-то забуду, вся вина будет на мне».

Натан и Хаггай сидят в доме, и я вхожу к ним. Они разглядывают карту. Задают вопросы друг другу, как два ученика, хвастающиеся друг перед другом своими знаниями. «Сколько городов в мире стоят на реке?» «Назови мне людей искусства, которые родились и умерли в одной и той же стране?» «Какие места оккупировались наибольшее число раз?» «А теперь назови мне изобретателей и ученых, имена которых увековечены?» Натан в белой рубахе с короткими рукавами и брюках от костюма. Хаггай в шортах. «Мне бывает холодно только в области живота», – объяснил он однажды Рахели.

«Так вот. Она умерла, – говорит мне Натан. – Тяжело тому, кто остался. Она же просто умерла». Спрашиваю: «Где сыновья?» – «Они будут на похоронах. Останутся здесь еще несколько дней. А дальше посмотрим. Быть может, верну их в интернат, в Англию, может, поеду с ними». – «Слушай меня, – говорит Хаггай. – Не увози их отсюда. Они живут в этих ландшафтах и не так легко от них откажутся». – «Может быть», – отвечает Натан. Всегда от него веет приятным ароматом, но тело тяжело для него самого. Небольшое похудание не меняет дела. «Мы были женаты много лет. Она была достаточно хорошей женой. Ты ведь знаешь, со мной не всегда легко, но ей хотя бы всегда было со мной интересно».

Натан переходит в другое кресло, глаза его мокры. Узи торопится принести ему новые, только что присланные брошюры. «Сегодня я не принес из офиса текущие бумаги, но вот целый ряд сообщений о новых выставках и аукционах мебели и последних на них ценах». Натан благодарит его негромко, раскладывает перед собой брошюры и неожиданно обращается ко мне: «Что ты предпочитаешь, Меир, симфонии или концерты? Человек с такими комплексами, как у тебя, несомненно, любит стройность и гармонию всех инструментов». – «Не знаю, Натан. Трудно мне сейчас думать о музыке». – «Почему это? – удивляется Натан. – Узи, принеси новые записи, которые мы купили, чтобы Меир увидел, что творится вне его дома».

Приходят оба сына. Шломо в костюме и галстуке. Шахар в белой рубашке с короткими рукавами и брюках, тело его несколько тяжеловато, напоминает отца. Натан поправляет Шломо галстук, спрашивает, бреется ли он каждый день. Шломо краснеет и молчит. Шахар говорит, что и он начал бриться, спрашивает, сколько они еще будут находиться здесь, в селе. Натан отвечает, что этот вопрос еще будет обсуждаться. Шломо спрашивает отца, почему мама умерла, ему не говорили, что болезнь настолько тяжела, а ведь человек не умирает от обычной болезни. Натан пытается объяснить, но Хаггай прерывает его и предлагает ребятам пойти с ним покататься на лошадях, «пока все соберутся». Натан встает, смотрит на Хаггая, дает одну руку Шломо, вторую – Шахару, и выходит с ними в соседнюю комнату. Там они закрываются, чтобы никого не видеть. Я присаживаюсь и задумываюсь. Что мне делать с Рахелью? Продолжать ли работать для Натана? Почему у меня лишь один сын? С каких пор забросил я свою учебу? Почему почти перестал читать Священное Писание и делать заметки? Хаггай выглядывает в окно, начищает обувь, затем, как обычно, пьет воду из своей бутылки, рассматривает стену, быть может, в поисках плесени, и выходит. Не удивлюсь, если он идет проведать Рахель. Давно они не виделись, лишь переговаривались или писали друг другу письма.

– 34 —

На похоронах много народа. Пожалуй, я еще никогда не был в таком стечении людей. Тут все сотрудники Натана, клиенты, субподрядчики, друзья, компаньоны по разным делам, коллекционеры мебели, шахматисты. Ну, и само собой понятно, члены семьи. Рахель старается идти со мной. Я меняю шаг, и каждый раз обнаруживаю, что она не отстает.

Мы около могилы. Натан стоит на краю ямы, позади не перестающие плакать Шломо и Шахар. Дана гладит их по волосам и Узи все время предлагает им пить. Я не вижу Хаггая. Вероятно, облюбовал более удобное место наблюдения. Хазан распевает псалмы и читает фрагмент «Кто найдет мужественную женщину». Думаю, впервые, вот уже после смерти, произносятся эти строки в ее честь.

Дана достает из кармана своего пальто бумагу и подает ее Шломо. Он произносит слова прощания с матерью, дважды упоминая, что это от него, Шахара и отца. В толпе начинают вести посторонние разговоры, ведь многие здесь связаны работой, дружбой или даже мимолетным знакомством. Узи просит тишины, Шломо продолжает громко читать. Вспоминает два случая, когда мать спасла его и брата. Первый раз, когда он решил бежать из интерната в Англии, второй, когда Шахара положили в больницу, и мать от него отходила дни и ночи. Длинноты начинают, кажется мне, раздражать Натана, и он сердито поглядывает на Дану, которая этот текст написала, или боится, что сын прибавит что-либо от себя. Кончив читать, сын добавляет от себя: «Шахар и я очень тебя любим, мама. Я знаю, что будут разные проблемы, но теперь я сам займусь ими и разрешу их, как следует». По-моему, Натан потрясен. Узи начинает продвигаться в сторону Шломо, но тут и так все завершается.

– 35 -

Я и Рахель возвращаемся в наш дом. Непонятно, где будет Натан в ближайшие дни. Вообще-то, для меня очень странно, что Натан похоронил жену в селе, а не около дома в городе. Может, Рина этого просила. Чего мне опять, по старой привычке, влезать не в свои дела. Не удивительно, что я иногда пишу слова не по порядку букв. Начинаю со средней буквы, потом прибавляю к ней первую. Всегда есть некий фрагмент, который я должен завершить еще до того, как что-то начал.

Предлагаю Рахели не оставаться здесь на ночь. Предпочтительно вернуться домой в город. Когда-то я убеждал ее по-другому, стараясь не говорить «вернемся как можно быстрей», чтобы подчеркнуть недостаток времени. Но теперь я могу более свободно разговаривать с нею. Рахель соглашается, если так для меня важно, но думает, что лучше остаться еще на пару ночей. «Побудем еще три дня. Это более подходит с нашей стороны в отношении Натана. И вообще не помешает побыть еще немного на природе и свежем воздухе». Мы остаемся, спим в одной постели после долгого перерыва. Рахель обнимает меня, но остается в грубой ночной рубашке. Я тоже оставался одетым и, конечно, мне было трудно уснуть в таком положении.

Мы посещаем Натана утром и после обеда. Не ясно мне, молятся ли в доме, но я не собираюсь это выяснять. Вечером прощаемся с Натаном и его домом, в котором полно сотрудников и других людей. Несколько секретарш фирмы обслуживают присутствующих, угощая их сладостями и питьем. Натан сидит на стуле, говорит, дремлет, читает газету. Шломо заперся в своей комнате, а Шахар не отстает от Даны. Он помогает ей во всем и радуется исполнить любую ее просьбу.

Мы торопимся с Рахелью уложить все вещи в машину. Меня не покидает ощущение слабости, но Рахель приготовила фрукты на дорогу. С нами Ярон. Всю дорогу мы поем песни, включая некоторые, написанные на стихи из Священного Писания. Впервые вижу Рахель в тонких светлых брюках. «Если не будешь надо мной смеяться, скажу, что облик твой мне нравится». – «Ну, скажи, скажи, снова ты по-старому, и говоришь и молчишь одновременно». – «Хотел лишь сказать, что мы были частью друг друга». – «Частью? – смеется и краснеет Рахель. – Какое это имеет отношение к сказанному?» – «Знаешь, когда слишком большая влажность, ничто не может соединиться. Вещи скользят одна по другой и уплывают. Даже слишком гладкое тело не может встретиться и остаться с другим телом». Рахель смотрит на меня давно забытым взглядом, со времен знакомства, когда ее воспламеняло мое воображение. Затем отводит от меня взгляд и погружается в дремоту, просыпается в страхе, не веду ли слишком быстро машину, открывает сумку, извлекает и проглядывает письма. Ярон помалкивает и дремлет на заднем сидении.

Дана

– 36 —

Спустя десять дней Натан с сыновьями и Дана возвращаются в город. Она звонит нам, сообщая о возвращении: «Снова мы будем близки к тебе, Меир». Спустя несколько дней она звонит Рахели и сообщает, что все идет к лучшему: «Дети со мной и мы отлично уживаемся – главным образом, с Шахаром, но и Шломо успокоился. Натан хочет, чтобы мы отправились куда-нибудь на некоторое время, но сначала он должен упорядочить свои дела. Кажется, он собирается заменить часть работников». Рахель удивляет меня отличным настроением. Я боялся, что в связи со смертью Рины она впадет в депрессию, тем более, что она никогда не отличалась веселым нравом. После нашего возвращения, она уделяет много внимания Ярону, временами интересуется моими делами, беседует с Даной по телефону и ищет для себя интересные кружки для занятий. Время от времени предлагает даже выйти в город, развлечься. Я почти всегда соглашаюсь, несмотря на то, что нуждаюсь в длительном отдыхе. Не могу ей отказать, а потом выдерживать ее плохое настроение.

В один из вечеров нас приглашает Натан. Рахель говорит, что это Дана постаралась согласовать эту встречу. Я не был в этом доме почти год, с того времени, как выехали в Галилею. Нелегко мне даже думать, что в нем я жил достаточно длительный срок. Интересно увидеть – на месте ли кровать, на которой я спал. Дана встречает нас поцелуями, чем повергает меня в волнение, более сильное, чем я предполагал. Она торопится ввести нас в большой приемный зал. Вероятнее всего, вся мебель обновлена. Дана усаживает нас на мягкие удобные подушки, говоря, что Натан сейчас присоединится к нам. Он входит, выражает радость при виде нас и усаживается в единственное в зале кресло. «Не могу привыкнуть к этим подушкам Даны. Быть может, она хочет сделать меня моложе моих лет, а впрочем, мне трудно понять ее намерения», – смеется Натан. Дана усмехается, спрашивает, не хочет ли он облачиться в более легкую одежду.

Он предпочитает одежду не менять, а если слегка вздремнет в своем кресле, так мы ведь привыкли видеть его дремлющим, когда вокруг все разговаривают. В зал входит Шахар, спрашивает Дану, нужна ли его помощь. Он не перестает разговаривать с Даной, стоит почти вплотную к ней, спиной к отцу. Дана расспрашивает его об учебе, озабочена – не голоден ли он, хочет ли побыть с нами всеми. Натан пробуждается, оглядывает всех, спрашивает, не пропустил ли что-то важное, хотя, в общем-то, «слышал все», начинает рассказывать о новом художественном стиле. «Речь идет о рисунке на зеркале, которое, таким образом, становится самым важным предметом в доме, показывая и того, кто в доме живет, и его изображение».

Дана спрашивает его, не хочет ли он поделиться с нами другими интересными новостями, но Натан не реагирует. Затем говорит, что хочет поработать в своем кабинете, мы же можем выйти развлечься и без него. Мы с Рахелью тут же уходим, хотя для меня странно покидать этот дом с такой быстротой.

– 37 —

В моей работе в компании произошли значительные изменения. Весьма сомнительно, являюсь ли я еще членом руководства. Меня уже не информируют о текущих делах фирмы. Перевели меня в соседнее с главным здание, которое было приобретено по инициативе Узи. Здание отличное, но совсем старое и заброшенное. Собираются его реставрировать, и Натан просит меня за этим проследить. «Но ты можешь в то же время попытаться создать для нас новый бизнес, ведь не будешь загружен работой. Если будет у тебя интересная идея, сможешь даже стать компаньоном, а не только моим служащим». Мне не очень ясны его намерения, хочет ли он поддержать меня или просто занять никчемными делами. Следует посоветоваться с Рахелью и действовать с большой осторожностью.

Сообщения из села неясны. Выясняется, что планы Хаггая слишком грандиозны, дороги весьма запутаны. Он создает какие-то опытные предприятия в курортной зоне, засеивает большие площади саженцами, привезенными из Африки. Хаггай взял большие ссуды в банке вдобавок к значительным суммам из денег компании. Я считаю, что обязан предупредить об этом Натана. Он слушает меня с нетерпением, перебивает: «Чего ты беспокоишься, Меир? По моим расчетам, в худшем случае мы потеряем то, что заработали на Хаггае. Посчитай все имущество, которое он накопил для меня и ты поймешь, что риск ограничен. Я даже не вношу в расчет деньги, которые мы заработаем на его новшествах в сельском хозяйстве, если он добьется в своих опытах успеха». Я, конечно же, не согласен с Натаном, но, как всегда, не могу его убедить в своей правоте.

«Поверь мне, никаких дивидендов ты от этого не получишь. Потери могут быть намного больше, чем все имущество в Галилее, и повлиять на дела твоей фирмы. Тут возникло сочетание между совершенно новой областью дела и таким странным человеком, как Хаггай. Каждый фактор в отдельности вполне приемлем, но вместе это чересчур». Натан считает, что я слишком нервничаю, и предлагает мне вместе с ними посетить районы, которыми занимается Хаггай. Возвращаюсь в свой кабинет со своей обидой. Звонит Рахель и сообщает, что Дана собирается к нам на ужин. «Сказала, что хочет побывать в нашей симпатичной домашней обстановке, увидеть Ярона».

Дома нахожу Рахель взволнованной. Давно никто не приходил к нам на трапезу. Хотя Дана собирается прийти одна, но готовятся к ужину основательно. Рахель просит меня развернуть стол. Дом тщательно убран, Ярон в одежде, которую одевает по праздникам, и, кажется, весьма доволен. Дана приходит намного раньше назначенного времени, приносит в подарок несколько книг, целует Рахель (я несколько озадачен), гладит Ярона по голове (он с ней одного роста) и дважды пожимает мне руку. «Я так взволнована этим посещением таких необычных друзей, как вы. Я должна многому учиться у вас. Знайте, что Натан очень вас ценит. И я вижу, насколько он прав». Рахель краснеет от удовольствия и впитывает каждое слово гостьи. Ярон смотрит на меня с удивлением, а я ему улыбаюсь. «Согласны со мной, что следует быстрее сесть за стол? – громко спрашивает Дана. – Я ведь не ела с ночи. Натан берет меня в необычные часы в рестораны. И сумел сбить с толку все привычные внутренние законы моего тела». Неожиданно замолкает, словно бы удивленная собственным словам, которые пытается заново осмыслить.

Садимся за стол. Дана спрашивает, может ли Ярон сесть с ней рядом. «Я хочу смотреть на него, радоваться и думать, что, быть может, и у меня когда-нибудь будет такой сын». Рахель говорит, что планировала рассадить нас по-другому, но можно все изменить. По сути, не понимаю вообще, о чем идет речь. И тут Дана говорит: «А теперь я открываю вам главное. Я выхожу замуж за Натана. Будет настоящая свадьба. Нам очень важно, чтобы все было четко и упорядочено. Вы можете предложить нам симпатичного раввина» Рахель встает и целует ее. Она всегда умеет радоваться радостям других. Ярон слушает и молчит, а мне нечего добавить.

«Ладно, после обеда поговорим о деталях, – продолжает Дана. – Может, вас удивляет, что Натан хочет жениться, а не удовлетворяется лишь общим нашим проживанием. Мне же это достаточно ясно. Но теперь попробуем особые блюда, готовить которые Рахель мастерица. Затем продолжим обсуждение. Обо всем следует поговорить, и о детях Шломо и Шахаре, и о будущих детях, которые у нас будут, о месте нашего проживания и работе, которую Натан хочет дать мне в компании. Теперь вы понимаете, что я должна весь вечер быть с вами».

Наконец-то Рахель встает, чтобы подать овощной суп. Ярон говорит, что ему надо на некоторое время отлучиться в свою комнату. Пока Рахель подает, я испытываю сильное чувство голода. Сижу один на один с Даной, которая не так давно была мне столь близка, а теперь выходит замуж за Натана. Внезапно она задает мне несколько вопросов о детстве Натана: «Ты ведь знаешь о нем намного больше, чем я. Знал его родителей. Я даже не знаю, на кого из них он более похож». Рахель приносит из кухни кастрюлю с супом и четыре миски. Зову Ярона. Рахель все время входит и выходит.

«У тебя есть Рахель и Ярон, – говорит Дана. – Пришло время, чтобы у вас были еще дети». – «Что вдруг тебя этот беспокоит?» – удивленно спрашиваю. «Меир, не обижайся. Ты человек чувствительный и умный. Мы сможем вчетвером отлично уживаться, Когда я рядом с Натаном, он тебя никогда не обидит. Подумай об этом. И знай, что Натан должен будет вести себя, как настоящий супруг. Я объявила ему, что в каждую его заграничную поездку больше трех дней он будет обязан брать меня».

Ярон возвращается к последнему блюду. Теперь и Рахель садится на более долгое время за стол. Мне вообще непонятно, почему она оставляет нас вдвоем с Даной, а сидит с нами лишь тогда, когда за столом Ярон. Дана, с уже знакомым для меня упрямством, собирается сама подавать нам последнее блюдо. Рахель, к моему сожалению, соглашается, непонятно, из уважения или из-за лени. Дана подает первому Ярону: «Сладости – сладкому парню». Затем – Рахели: «Нашей особенной домохозяйке». Мне: «Меиру, который должен немного отдохнуть от меня». Себе: «Симпатичной Дане, которая скоро выходит замуж за большого и толстого человека». Ярон хохочет, явно получая удовольствие от комментариев Даны. И я тоже посмеиваюсь, хотя все мое внимание и мысли занимают лицо и фигура Даны.

– 38 —

Однажды утром Натан вызывает меня к себе в кабинет. «Он говорит, чтобы ты оставил все свои дела, и пришел», – сообщает секретарша. Меня охватывает нехорошее предчувствие. Может, следует позвонить Рахели и посоветоваться. И все же я тороплюсь к Натану, благо, ремонтируемый дом, в котором находится мой офис, почти рядом с главным зданием фирмы. В кабинете Натана много сотрудников. Он выглядит очень уставшим, без конца глотает маленькие кубики сахара. Дана сидит сбоку и, главным образом, поглядывает на него.

«Узи сильно нас подвел, – говорит Натан. Окружающие его люди молчат, постукивают по клавишам компьютеров и не сводят глаз со страниц с данными, выпущенными печатным устройством. – Он не следил с необходимой тщательностью за действиями и делами Хаггая. Нас ввели в огромные расходы, и я хочу получить от каждого из вас точные данные».

Я усаживаюсь. Натан даже не приветствует меня, и мне вообще не понятно, с какой целью он меня вызывал. Дана подходит к нему, шепчет что-то на ухо, он отвергает ее предложение и просит, чтобы было тихо.

Секретарша спрашивает, голоден ли кто-то. Натан просит принести все, «что есть». «Не забудьте принести Меиру фрукты», – добавляет Дана. Я смущен, ощущаю в душе радость. Вероятно, блюда уже были готовы в соседней комнате, ибо тут же вносят большое количество еды, и несколько работников раскладывают ее на тарелки. Не понимаю, кому в такой час нужно столько еды. Натан тут же начинает есть, и Дана время от времени приносит ему добавку. Он ест и говорит, задает вопросы, дискутирует почти с каждым из отвечающих. «Почему вы не способны дать мне сразу четкий, исчерпывающий ответ. Только, когда я разъясняю и начинаю сердиться, вы отвечаете по делу».

Выносят пустые тарелки из-под съеденных присутствующими фаршированных баклажан и вносят мясные блюда. Натан продолжает говорить вне всякой связи с трапезой. «Узи я увольняю, – внезапно объявляет он. – Но это дело простое. Главный вопрос в том, каков наш истинный долг и как с ним рассчитаться. Даже не осмеливайтесь мне предлагать продать какую-либо из моих коллекций. Ни одной вещи из мебельных гарнитуров. Думайте над реальным выходом из создавшегося положения. Тот, кто завершил трапезу, свободен. Возвращайтесь вечером с вашими предложениями. Каждый обязан думать самостоятельно. И не предлагайте мне коллективные планы».

Люди предпочитают оставить недоеденными свои блюда и поскорее покинуть кабинет шефа. Дана смотрит на меня и молчит. Натан не просит меня остаться для личной беседы. В кабинете уйма грязной посуды, Натан поигрывает огрызками еды, просит у Даны салфетку, вытирает губы и руки, проверяет чистоту своих ногтей и разворачивает обертку, в которой новая книга по искусству, кладет ее на стол. После того, как все покидают кабинет, встаю и я, и медленно приближаюсь к двери, ожидая, что Натан попросит меня остаться, но не слышу его голоса. Зачем же он позвал меня на эту встречу, ведь даже не дал мне произнести ни одного слова, высказать мое мнение. Лишь после того, как я закрываю дверь, Натан вдруг окликает меня: «Слышал, что Дана получила большое удовольствие от вечерней трапезы у вас. Надеюсь, что вы не вбили ей в голову какие-либо странные идеи, связанные с нашей свадьбой. Не забудь вернуться вечером с идеями. Положение нелегкое, и это для тебя возможность быть мне полезным».

– 39 —

Возвращаюсь домой с мыслью, что все еще не перестал получать удовольствие от возвращения после больницы, выздоравливания в доме Натана, долгого путешествия в Галилею. Приятно мне, что Ярон открывает дверь. «Мама ушла в поликлинику на какое-то исследование», – сообщает он. В последнее время Рахель занята своим здоровьем, считая, что именно сейчас время найти для своего тела нужный баланс. «Когда была в сильном напряжении, не могла я заняться собой», – объясняет она нам.

Ярон спрашивает меня, что со здоровьем Рахели, и ушло ли напряжение, которое было между нами. Ярон уже явно зрелый человек. Давно я не проверял развитие его тела и лица. Совсем не знаю, чем он занимается, с кем общается, и что с ними обсуждает. Отвечаю ему, что мать здорова, и мы, в общем-то, успокоились. «Если бы она была по-настоящему здорова, у вас были бы еще дети. Почти нет семей, подобных нашей, с одним ребенком». – «Какие семьи ты имеешь в виду?» – «Я уверен, отец, что ты понимаешь, о чем я говорю. Люди, придерживающиеся традиций, как мы, должны жить по-иному. Мы, в общем-то, не говорим об этом, но мама, и еще больше ты, сбиваете меня с толку своим образом жизни».

К вящей моей радости является Рахель и застает нас близко сидящими друг к другу, серьезно разговаривающими и молчащими. Рассказываю ей о том, что происходило в кабинете Натана. Она задумывается. Затем предлагает пойти вечером вместе со мной. «Мы сейчас вместе, и важно, чтобы Натан знал, что твое положение улучшилось. Он явно готов тебе навредить, если ему покажется, что твоя сопротивляемость ослабела. У меня такое ощущение, что здесь какое-то серьезное, запутанное и опасное для тебя осложнение». Я говорю, что положение не видится мне таким серьезным и опасным. Рахель настаивает на своем. «Быть может, следует позвонить Дане», – внезапно говорит она. Я иду немного отдохнуть. Слабость, которая всегда скрыта во мне, снова начинает проявляться и усиливаться. Надо дать отдохнуть голове. Хорошо, что я еще способен убедить собственную голову прилечь на подушку и расслабиться.

Вечером выходим вместе. Ярон тоже хочет к нам присоединиться, но Рахель деликатно спрашивает его, есть ли у него какое-то предложение, на что он отвечает, что хотел бы сам получить впечатление от поведения Натана. Рахель считает, что это ни к чему, но будем держать его в курсе по телефону.

Рахель ведет машину, я сижу рядом. Так лучше, ибо слабость моя не проходит, и Рахель беспокоится, смогу ли я с достаточным вниманием сидеть за рулем. Большинство учреждений уже закрыто, и город мне кажется более пустынным, чем обычно в эти часы. В здании фирмы Узи ожидает нас в большом зале. «Ты знаешь, что Натан хочет меня уволить? – тут же спрашивает меня. – Пока сказал мне следить за всем тут, внизу, но он готовит мне плохой сюрприз. Я должен поговорить с тобой, Меир. Только ты сможешь объяснить ему то, что необходимо. Не забудь встретиться со мной после вашей встречи». Узи проводит нас в зал заседаний Натана, где проходят встречи и инструктаж сотрудников фирмы.

Кажется, в зале не больше десяти человек, главным образом, руководителей отделов. Странно, что встреча назначена здесь. Я бы предпочел показать Рахели свой новый кабинет в соседнем доме, но, понятно, нет времени. Сотрудники едят, не переставая, шоколад. Такого количества сортов я, пожалуй, еще не видел. Входит Узи и спрашивает, какое питье принести. Присутствующие уклоняются от ответа, продолжают беседовать между собой и есть шоколад.

Входит Натан (без Даны). «Можете рассаживаться, – говорит он. – Есть ли у нас отпечатанная повестка дня? Может, Узи подготовил, в конце концов, что-то упорядоченное? Ладно, оставим это. Надеюсь, что вы не даете интервью журналистам о создавшемся у нас положении. Все наши сообщения отныне будут идти через Дану. Она отлично в этом разбирается. Посмотрим, какой журналист возразит такой красивой женщине».

Натан встает и зовет Узи, который ожидает за дверью, просит его проверить, почему свет в зале такой слабый и недостаточно тепло от батарей. «Я говорил тебе давно, их надо сменить». Садится, спрашивает, каков новый шоколад, видят ли все хорошо друг друга или стоит сменить комнату. Смотрит на меня и сидящую рядом Рахель. «Вижу, привел жену. Наконец-то вы опять вместе». Затем, сделав паузу, продолжает, не глядя на меня: «Возникла у нас, Меир, интересная идея, из тех, которые предложили мне после дневного заседания. Это кажется наиболее реальным. Выслушай меня, Меир, до конца и не волнуйся. Идея такова, что ты на себя возьмешь весь убыток, который будет обнаружен. Ты был одним из инициаторов дела в Галилее, и к тому же, Рахель довольно близко связана с Хаггаем (на букву «г» он давит, как на педаль пианино). – Натан на минуту замолкает, ибо секретарша приносит ему несколько писем для прочтения и подписи. Он быстро пробегает взглядом бумаги и подписывает в нескольких местах. Благодарит секретаршу с улыбкой, и она покидает зал. Снова обращается ко мне, на этот раз глядя прямо в лицо: – Меир, мы лишь обсуждаем идею, ничего не будет предпринято без твоего согласия. Для всех вне фирмы ты тот, кто берет на себя все убытки. Объяснишь письменно, как это случилось, ведь никто в нашей фирме не умеет так оформлять мысли, как ты. Но главное это то, что я сейчас скажу: между мной и тобой все будет абсолютно упорядочено. Даже если ты объявишь себя банкротом, все заботы и ответственность за Рахель и Ярона лягут на меня. В личном плане у тебя будет еще больше, чем есть у тебя сейчас». Рахель кладет руку мне на колено, сжимает его и молчит. Не знаю, поняла ли она что-то из слов Натана. Я сбит с толку и меня просто тянет покинуть это помещение.

Натану сообщают, что звонит Дана. Он отвечает с места громким голосом: «Ты, конечно же, беспокоишься о своем друге. Может, тебе скучно. Я же разъяснил тебе, что Меир на моей ответственности. Можешь успокоиться».

Теперь Натан просит двух начальников отделов представить данные об общем объеме продаж. Начинается дискуссия о шансах улучшения рынка в ближайшие месяцы. Натан выглядит усталым, почти засыпающим, но не теряет нити дискуссии, то и дело вмешиваясь в нее и формулируя заново отчет каждого. После часа дебатов все расходятся.

Мы с Рахель встаем, и она, непонятно кому, негромко говорит «до свиданья». Снова Рахель ведет машину, а я пытаюсь сформулировать некий текст письма Дане: «Дорогая, а мне особенно, Дана. Взволновало меня очень, когда ты позвонила Натану во время весьма неприятной встречи вечером. Нет у меня более близкого человека, чем ты. Прошу тебя об одном: береги себя (этого я желаю многим людям) и столь же бережно относись ко мне. Я очень оскорблен, и боюсь Натана. Твой Меир».

Заклею письмо в конверт и попрошу Ярона отнести утром и вручить в руки Дане. Рахель ни о чем не спрашивает меня, я же колеблюсь, стоит ли рассказать ей о письме. В конце концов конечно же расскажу, но торопиться не стоит. Пока же следует мне посоветоваться с Рахелью по поводу завтрашнего дня: пойти ли на работу, как будто ничего не случилось, проследить за ремонтом здания, или остаться дома на несколько дней.

– 40 —

Я остаюсь дома. И Рахель рекомендует мне отдохнуть. «Если позвонят из офиса, я отвечу им». – «Рахель, это может оказаться ошибкой с нашей стороны», – говорю я в испуге. Но она стоит на своем: «Если и ты хочешь, чтобы мы вернулись к относительно нормальной жизни, пришло время, чтобы ты сосредоточился на том, что происходит в нашем доме. Ярон уже взрослый парень, но еще нуждается в нас обоих». – «И все же, Натан может рассердиться, если я не отвечу ему по телефону». – «Я ведь говорю с тобой о других важных вещах, оставь Натана в покое, достаточно ты с ним запутался. Почему бы тебе не приготовить нормальное место для работы дома, почему бы нам не сделать ремонт, может быть, даже достроить небольшую комнату для еще одного ребенка», – говорит она и отворачивает от меня взгляд. Я потрясен тем, что Рахель говорит о возможности заиметь еще одного ребенка, если со времен моей болезни у нас вообще не было никакой физической связи.

Спустя два дня посещает нас Узи, ибо, как говорит, беспокоился по поводу моей неявки на работу. «Только не попадай опять в больницу. Никто из нас не желает этого. Вот, я тут принес некоторые вкусные вещи, чтобы облегчить заботы Рахели». Он извлекает из кармана большую салфетку, кладет на нее печенья и сыры: «Все здесь кошерно, можешь проверить». Достает из мешка новый напиток, лишь недавно появившийся на прилавках страны.

«Твое письмо Дане совсем сбило ее с толку, – говорит мне Узи, – она просто не знает, что тебе ответить». Я чувствую себя уязвленным, даже униженным. Как это я по глупости так вот обратился к женщине, которая, быть может, любила меня, и которую я любил. К женщине, находящейся в доме Натана и собирающейся за него замуж. Узи продолжает: «Оставим письмо, Меир. Ты, как всегда, усложняешь простые вещи. Так ты поступил, когда Натан возложил на тебя обязанности управлять фирмой, да и глупость с Галилеей принял слишком всерьез. Теперь же надо заняться и вправду серьезными делами. Я тут принес два-три письма для твоей подписи. Тебе следует принять предложение Натана. Ты сможешь в будущем стать действительно богатым и беззаботным человеком».

Узи передает мне эти письма и просит, чтобы я их прочел после его ухода. «Жалко сейчас тратить время на эти письма. Может, используем его для других дел. К примеру, дай мне оригинальную идею, как отпраздновать свадьбу Натана и Даны». Я поражен поведением Узи: является в мой дом с критикой, даже не объясняет, как остался в должности, ведь Натан сказал во всеуслышание, что увольняет его, и дает мне какие-то туманные указания. Гляжу на него и неожиданно улыбаюсь. Кажется, Узи удивлен. «Узи, может, мы поговорим о том, что действительно важно. Близость между мной и Натаном обязывает его обратиться ко мне напрямую. Вы явно выбрали неподходящий способ, чтобы убедить меня подписать эти письма. Я предлагаю тебе оставить эти письма и попросить Натана, чтобы он сам связался со мной». Узи встает и, как мне кажется, потрясенный, уходит. Впервые в жизни я не сопровождаю гостя до дверей моего дома.

– 41 —

Я, Рахель и Ярон читаем сначала про себя, а затем вслух все три письма. В двух письмах речь идет о том, что я беру на себя все финансовые убытки, образовавшиеся от деятельности фирмы в Галилее: дается короткое объяснение о предполагаемой пользе связей с Хаггаем, о надеждах, с ними связанных, о некоторых успехах и затем – о тяжелейших осложнениях. Я подтверждаю, что безосновательно пытался обязать фирму покрыть убытки. Но ныне я признаю все эти факты и принимаю за них ответственность. Во втором письме я заявляю, что все мое имущество предоставляю кредиторам в рамках просьбы провозгласить меня банкротом.

Третье письмо написано в черновом варианте. Узи, как секретарь фирмы (я и не знал, что он получил эту должность), сообщает мне, что в свете моего особо важного вклада в развитие фирмы, несмотря на все осложнения, в которые я ее ввел, планируется новое дело за границей в области культуры, с привлечением финансов, и меня полагают включить в этот план. Речь идет о поездке на несколько месяцев в Европу, большом бюджете на покупку редких журналов, и полной оплате этой поездки фирмой, которая готова даже взвесить «присоединение» всей моей семьи к этой поездке. Рахель просит нас замолчать и дать ей спокойно еще раз прочесть все эти письма. Затем она просит, чтобы Ярон еще раз прочел их, но вслух. Смотрит на меня странным взглядом: «Именно теперь, когда у нас возникла возможность стать нормальной семьей и даже завести еще одного ребенка, именно сейчас они все это разрушают». Она начинает все громче плакать. Какая-то в ней угроза и испуг одновременно. Она кричит на меня, и какие-то необычные звуки прорываются в ее голосе. Ярон смотрит на нас и колеблется, уйти ли ему в свою комнату. В конце концов, усаживается между мной и матерью. Рахель снова взрывается: «Ты, ты взял семью, устойчивую, упорядоченную, и полностью ее развалил. Что он хочет от нас, этот человек, Натан? Почему ты должен был зарабатывать на жизнь у этого злодея?» Неожиданно замолкает и спокойным голосом спрашивает Ярона, не хочет ли он пить. Пытается успокоить свое лицо, что ей трудно дается, и даже редкие волоски на ее лице в этот миг особенно видны.

Ярон берет карандаш и отмечает некоторые места в письмах. «Не волнуйтесь. Это можно потом стереть, если захотите. Но есть у меня несколько важных замечаний. – Рахель смотрит на него, то ли с болью, то ли с удивлением. – Я думаю, мама, что следует все взвесить. Вполне возможно их обхитрить. Чем грозит нам то, что отец возьмет на себя долги других? Не могут же они взять от нас больше того, что у нас есть, а это не так уж много. С другой стороны, такой шаг отца повернет все положение в нашу пользу. Натан обязан будет нам помочь. Он будет полностью зависеть от отца, он будет бояться нас разочаровать. Можно будет начать нечто новое и сильное и потребовать от Натана многого». – «Если ты говоришь так, – шепчет Рахель, – я готова это обдумать. Но опасность тут велика. Даже отец твой вдруг понял это».

«А Дана не может нам в этом деле помочь?» – спрашивает Ярон. «Оставь ее, в конце концов, – говорит Рахель, – она сейчас нас не интересует. И так все дела наши осложнились из-за нее». – «Если так, мы должны действовать самостоятельно, – говорит Ярон, – может, встречусь со Шломо и Шахаром, мы ведь дружны. Да и сам Натан ко мне хорошо относится, считает меня интересным парнем. Я могу сидеть с ним в его комнате. Может, даже найду какие-нибудь документы, которые могут нам помочь». Рахель подскакивает к Ярону, впервые в его жизни, и силой бьет его по плечу: «Ты ничего не будешь красть. Отец твой спутал нас с этим отвратительным человеком, но ты не будешь для отца красть». – «Я не знаю, что для вас важно, – кричит и плачет Ярон. – Я не знаю, что вы принимаете всерьез, а на что не обращаете внимания. Может, вы будете мне заранее сообщать, когда мы, наконец, станем нормальной семьей?»

– 42 —

К собственному удивлению, я не присоединяюсь к их разговору. Человек способен отдалиться от своего имущества, от собственной жены, почему же он не может отдалиться от самого себя? Пусть они себе беседуют и спорят, Ярон и Рахель, я же пойду немного отдохну. Может, вообще возьму отпуск, может, вернусь завтра в офис и вообще не буду обсуждать с Натаном его предложения.

В последующие дни я остаюсь дома, читаю и дремлю. Ярон приносит мне книги из городской библиотеки. В детстве я вообще не пользовался библиотекой, покупал книги в лавке или же довольствовался своими мыслями. Рахель ходит по врачам и аптекам: «Наконец-то я нашла то, что успокаивает меня и полезно всем нам». Ярон готовится к экзаменам на аттестат зрелости.

В конце недели вновь появляется Узи. Ярон зовет меня к дверям и спрашивает меня в присутствии Узи – впустить ли его в дом. Я удивлен и даже испуган и приходом Узи, и поведением сына. Узи не ожидает приглашения и входит. «Успокойся, Ярон, – говорит, – я вам не враг». Затем обращается ко мне: «Я полагаю, что с определенными изменениями письма, принесенные мной, для тебя приемлемы. Между тем, у Натана возникли новые дополнительные идеи, и понадобится твоя помощь. Так или иначе, Натан тебе шлет материалы, связанные с твоей возможной поездкой в Европу. При условии, что будет решено ввести тебя в это дело. Я, честно говоря, пока не могу понять, о чем идет речь, но Натан говорит, что это самый впечатляющий ход в его жизни, как деловой, так и культурной».

Тут вмешивается Ярон: «А что с тобой, Узи? В газете я прочел, что в последние дни происходят изменения в фирме, несколько новых назначений, но тебя там вообще не упоминают». Узи немного бледнеет: «Оказывается, в этом доме кто-то читает и эти страницы в газете, полезно знать. Не беспокойся за меня, Ярон, есть многое такое, в чем я могу помочь Натану. Лучше сосредоточься на твоих родителях. Они, по-моему, совсем сбиты с толку. Не помешает им прислушиваться к тебе с большим вниманием. Я думаю, что ты единственный в этом доме, трезво мыслящий». «Что ты хочешь от меня?» – отпирается Ярон. Узи подходит к нему, кладет руку ему на плечо, собираясь то ли успокоить, то ли унизить. «Отец твой в последнее время все время находится дома. Это редкая возможность с ним побеседовать. Может, в конце концов, ты выяснишь для себя, болен ли и слаб твой отец или он планирует тайком опасные для нас всех вещи». Узи опускает руку и торопится покинуть дом до того, что получит ответ.

Я решаю пока вообще не прикасаться к принесенным Узи бумагам. Ярон молча смотрит на меня, гладит мне руку и садится поодаль. Появляется Рахель. В руках у нее большой, величиной с книгу, расцвеченный конверт. Она извлекает из него большое, тоже цветное, приглашение на свадьбу Натана и Даны. На нем рукой Даны добавлено несколько слов: «Приходите с Яроном, ибо без него вы не полная семья». Рахель тут же спрашивает, собираюсь ли я пойти на свадьбу, и я отвечаю, что да. Ответ мой, быть может, разочаровывает ее, но не удивляет. «Ты, несомненно, пойдешь со мной, но в любой момент, когда попросишь, мы уйдем. Почему нужно оскорблять их своей неявкой».

«Хорошо, что люди еще женятся», – повторяет мою шутку Ярон, но сейчас мне не до шуток по поводу замужества Даны. Ярон говорит, что хочет с нами посоветоваться. Может, стоит ему прекратить учебу, и так всего осталось несколько месяцев. Завершит он ее через несколько лет. «Я вижу, что вы во мне нуждаетесь намного больше, чем я думал». Рахель возражает и просит его сосредоточиться на учебе и друзьях и оставить ей и отцу решать свои проблемы. «Да, мы с отцом попали в переплет, но мы сильны и сами распутаем узел». – «Вы напоминаете мне вечно прыгающий мяч, – отвечает ей Ярон. – Однажды его заставили прыгать, и с тех пор он не перестает скакать не зависимо от того, желает ли кто этого или не желает, брошен ли он был или случайно упал, и с тех пор скачет вверх и вниз».

Странно, но я продолжаю вести дневник всего, что происходит у нас день за днем, и вместе с тем как бы удаляюсь от всех событий. Не только офис Натана, но и собственный мой дом кажется мне странным. Впервые в жизни нет у меня желания реагировать на обращенные ко мне слова, на явные глупости и даже на неблаговидные поступки, на то, заботится ли обо мне Рахель или не заботится, предан мне мой сын или не предан. Нет у меня желания сопротивляться и вообще давать отпор.

– 43 —

Шломо и Шахар пришли нас проведать. Договорились о встрече с Яроном и, если возможно, с нами вчера вечером по телефону. Оба в костюмах. Принесли сувенир, серебряную вещицу. «Мы купили ее еще в Лондоне, во время учебы, и держали как сувенир для особого события». Вручили букет цветов Рахели. Покрутились по салону и сели рядышком на диван, надеясь, что не помешали нашим обычным делам и планам. «Мы знаем, что у вас в доме много необычных разговоров, вы очень интересные люди», – подчеркнул Шломо.

Рахель угощает их пирогом и, к удивлению моему, рассказывает им о том, из чего этот пирог сделан. Подает соки. Ярон еще не вышел к нам, вероятно. предпочитает слушать начало нашей беседы из своей комнаты. Я подумываю о том, стоит ли им задать наводящий вопрос, чтобы облегчить начало разговора. Но вот сам Шахар говорит: «Вы, само собой понятно, знаете, что мать умерла. Вы также знаете, что у отца был трудный период с делами… («Но сейчас дела поправились», – перебивает его Шломо и замолкает). Теперь то, что касается Даны и отца, – продолжает Шахар. – Я знаю, что было напряжение в отношениях между отцом и вами, но вы – близкие его друзья. Нас вы знаете с момента нашего рождения. Отец говорит, что и предыдущие поколения наших семейств были близки». – «Потому мы и решили побыть немного вместе с вами», – снова перебивает его Шломо.

Я благодарю их за визит, говорю, что их усилия впечатляют. Зову Ярона, но он все еще не выходит из комнаты, и Рахель просит меня не давить на него. Шломо говорит, что они могут сами зайти к Ярону и ему не обязательно выходить к ним. Шахар же говорит, что остается в салоне, ибо мы еще не завершили разговор. «Верно, – негромко подтверждает Шломо слова младшего брата. «Мы слышали о письмах, которые вам доставил Узи. Мы очень огорчены их агрессивным тоном, ведь нет у отца более близких друзей, чем вы». – «Нет нужды возвращаться к этому специфическому случаю», – вмешивается в разговор Рахель. Но Шахар торопится завершить фразу: «Положение дел наконец-то улучшается. Отец сумел обуздать аппетиты Узи и Хаггая. Их просто надо использовать в менее опасных делах. Все важные решения по бизнесу отец должен взять на себя».

Рахель говорит, что семейный бизнес их отца не может быть темой для беседы, спрашивает, как продвигается подготовка к свадьбе. Шломо помалкивает, Шахар же говорит, что все в порядке. Шломо рассказывает, что скоро начнет работать в отцовской фирме заведующим отделом. «Армия согласна отсрочить мою службу. Они, вероятно, надеются, что после нескольких лет работы с отцом и накопления мною опыта смогут меня использовать с большей пользой». Тут Ярон выходит из своей комнаты. Вид у него усталый. Подходит к братьям и что-то шепчет им. «Очень важно, чтобы Ярон пришел на свадьбу», – говорит Шахар. «Свадьба вообще дело мало интересное», – говорит Шломо. Младший брат сердито смотрит на него и торопливо приглашает Ярона в новый, недавно открывшийся, вегетарианский ресторан. Ярон колеблется немного, смотрит на мать, и, в конце концов, соглашается.

– 44 —

Сегодня свадьба. Давно не видел Рахель, с такой тщательностью хлопочущей над своей внешностью. Сделала себе прическу в парикмахерской, где косметолог обработала ей лицо. Кажется, даже купила себе новое белое платье. Спрашивает меня, стоит ли ей надеть драгоценности или лучше «выглядеть проще, как невеста». Я же советую, кажется к ее неудовольствию, драгоценности надеть. Рахель не знает, взять ли еще теплую одежду. Свадьба во внутреннем саду одного из самых больших отелей в стране. «Я хочу быть сегодня красивой», – говорит Рахель. Эти слова из ее уст я слышу впервые.

«Ярон решил прийти чуть позже», – сообщает она мне. Мне это не нравится. Чего бы нам не побыть вместе. Рахель выбирает одежду и мне, отряхивает пыль с брюк, обнаруживает отсутствие пуговицы и тут же ее пришивает. Давно, а может никогда, не проверяла Рахель мою одежду, чиста ли она и в порядке. Всегда лишь удивлялась, когда находила в ней дефекты. Но сегодня она заботится о моей внешности с большим вниманием. «Не хочу, чтобы ты выглядел на свадьбе небрежно. Многие давно не видели тебя, и будут изучать тебя пристально».

Мы прибываем в гостиницу. Все окружение участвует в празднестве. С террас и балконов бьет свет, вдоль дорожек – вплотную друг к другу вазоны цветов. Украшенные лентами и цветами машины снуют туда и сюда, издавая праздничные мелодии. Присоединяемся к длинной очереди гостей, поздравляющих молодоженов. Никто очереди не нарушает. Узи время от времени проходит вдоль очереди, проверяя, все ли в порядке, мельком – мне: «Здравствуй, Меир. Приятно вас видеть». Подают легкое угощение гостям в очереди, чтобы погасить зарождающееся раздражение долгим стоянием. Артисты проходят отдельным входом. Узнаю среди них музыкантов, певцов, клоунов. Продвигаемся весьма медленно.

Движение на некоторое время замирает. Кажется, дают возможность части гостей войти без очереди. Может, речь о каких-то известных личностях, общественных деятелях, которые мне просто не знакомы.

Рахель сердится, считает, что вся эта очередь излишня. «Дали бы всем зайти, а там все само собой образуется. Может, скажешь им что-нибудь, Меир?» Но я предпочитаю не вмешиваться: «Что плохого в том, что мы стоим здесь вместе?» – «Ничего плохого, кроме пренебрежения к гостям». – «Можно вернуться домой и прийти позже». – «Нет. Если уйдем, не будет никакого смысла возвращаться на свадьбу».

Мы окружены, главным образом, сотрудниками фирмы и старыми друзьями Натана. Интересно, пригласил ли он и старых знакомых Рины. По количеству людей трудно представить себе, что кто-то не приглашен. Несколько гостей интересуются моих здоровьем, другие предпочитают шептаться, вероятнее всего, обсуждая дела Натана. Не думаю, что их интересует мое участие в этих разговорах. Рахель кажется мне ослабевшей и усталой. Пришла сюда, как говорится, во всеоружии, выпрямив спину, уверенная в себе, а сейчас от ожидания в ней все как бы перегорело. Я пытаюсь поддерживать ее за руку, но не встречаю с ее стороны никакой реакции. Добираемся до Натана и Даны. Дана идет нам нам навстречу, обнимает Рахель и замирает в достаточно долгом объятии. Просит фотографов сделать как можно больше снимков встречи. Я пожимаю Дане руку. Она целует меня в щеку. «Я готова тебя поцеловать, Меир. Это ты хочешь удовольствоваться рукопожатием», – громко смеется она. Натан тянет ее за платье на прежнее место. «Мы поздравляем тебя, Натан. Ты ведь знаешь, что наши поздравления от чистого сердца». – «Я знаю, Меир. Хорошо, что вы здесь. Еда здесь всех сортов, кошерная. Здесь, в гостинице, Меир, ты можешь все есть, верно? Поговорим позже. Очередь еще велика».

Движемся дальше. Оказывается, этот зал лишь для приема гостей. Сама свадебная церемония состоится в огромном саду, где уже готов балдахин, а трапеза будет на другом этаже, в особенно огромном зале. Рахель снова полна эмоций, словно бы только проснулась. Радуется такой горячей встрече с Даной, интересуется, с кем рядом нас посадят, часто трогает мою руку. Я хочу пройтись по залу, Рахель же требует стоять на месте и следить за происходящим.

Шахар в темном костюме подходит к нам, искренне радуясь встрече. Говорит, что Шломо немного волнуется, отдыхает в одном из номеров. Шахар продолжает стоять рядом с нами. Люди подходят и поздравляют его, и он тут же представляет им нас. «Не все знают, насколько вы близки отцу и насколько моя мама любила вас. Мне важно, чтобы в этот вечер они узнали». Я прошу его узнать, что с братом, но и он и Рахель в один голос говорят, что Шломо может управиться и без нас. «Он уже сам способен решить, что его может успокоить», – завершает разговор Шахар.

Гости вошли в зал, перекусили, раввин уже на месте, Натан дает знак Узи начинать свадебную церемонию. Управляющий гостиницей читает собравшейся публике распорядок празднества. Запланированы выступления нескольких известных ансамблей, знаменитого скрипача, прилетевшего из Европы. Если у кого-то из приглашенных есть интересные предложения по проведению вечера, он должен обратиться к управляющему, ибо программа достаточно гибка. «О чем он говорит, – шепчет мне Рахель, – какое это имеет отношение к свадьбе». – «Верно, Рахель, – отвечаю ей, – но ведь мы и не можем ожидать от Натана ничего другого».

Теперь невеста плывет по воздуху в золотой карете, которую несут сотрудники фирмы с помощью работников гостиницы. Не понимаю, почему Дана согласилась на такой странный выход. По пути она говорит в микрофон, который держит в руке. «Сегодня вечером мы с Натаном становимся мужем и женой. Спасибо вам, что пришли на нашу свадьбу. Вы знаете, что год назад Натан овдовел. Я не забываю, что у него два талантливых и верных сына от первой жены Рины, благословенной памяти. И вообще это не был веселый год и, за исключением нашей с Натаном любви, все было достаточно сложно и нелегко. Надо было заботиться о многих сотрудниках и вообще людях. Натан уже знает, что следует делать в данной ситуации. Но сегодня вечером здесь празднует только любовь. Потому даже такая стыдливая женщина, как я, способна здесь выступить с речью. – Дана смеется. – Еще две вещи, и завершаю, ведь раввин уже ожидает, и свадьба для нас весьма важна. Первая вещь связана с Натаном. Отныне ты всегда здоров, радостен, успешен, и всегда побеждаешь. Ты и я единое целое, и это все определяет. И вторая вещь связана с нашими близкими друзьями. Часть из вас их знает, часть – нет. Наши Меир и Рахель, прекрасные люди. Отец Меира был ближайшим другом отца Натана, и с тех пор они все годы связаны дружбой. Мы празднуем сегодня также новое начало в жизни Меира и Рахели. Им тоже было нелегко. Частично из-за нас. Но сегодня они тоже стоят, окрепнув, у нового начала. По сути, у них тоже свадьба, вторичная, с тем же супругом. Когда раввин освятит наш с Натаном союз, он также освятит и их союз. Таково наше с Натаном желание».

Приносят лестницу, увитую цветами, и Дана сходит с кареты. Рахель смотрит на ее платье. Кажется мне, после речи Даны, плачет. Обнимаю ее за плечи, не зная, что делать дальше. «Хочешь выйти замуж?» – спрашиваю неожиданно для самого себя. Она действительно плачет и шепчет: «Да».

Люди смотрят на нас с удивлением, быть может, даже с завистью: ведь только мы были упомянуты Даной, и никто другой.

Раввин читает молитвы, благословляет жениха и невесту, не забывает вспомнить, что «есть у нас еще одна особая пара, но не будем их смущать».

Удивительно, но нет вокруг большого шума. Часть гостей молчит, часть слушает благословения раввина. Взволнованный Ярон возникает из массы гостей: «Я знал, что Дана собирается вас поздравить. Потому пришел только сейчас. Потому что во время поздравления вы должны были быть лишь вдвоем. Ведь и на первой вашей свадьбе я не был. Я очень хотел, чтобы вы сегодня почуствовали настоящую радость. Пришло время для вас успокоиться и ощутить праздник в полную силу». – «Я понял, Ярон, – говорю, – спасибо. Но не стоит продолжать». Рахель сердито смотрит на меня: зачем унижать сына? Но Ярон от меня не отходит. Некая тонкая линия между желанием уйти или остаться, возникает на лице сына.

Во время главной трапезы мы сидим вместе с Яроном, Узи, Хаггаем и несколькими управляющими отделов фирмы, достаточно близко к столу Натана и Даны. Они сидят близко друг к другу. Сыновья Натана – напротив.

Стол на четверых. Ведущий вечера проходит между столами и просит выделить одного представителя от каждого стола, который должен поздравить молодоженов или развеселить их шуткой. Я надеюсь, что он до нас не дойдет, а если дойдет, то выберем Ярона.

Но ведущий и развлекающий обращается прямо ко мне: «Я так понял, что ты и есть Меир, второй жених в этот вечер. Может, хочешь что-нибудь нам спеть или рассказать что-либо из Священного Писания. Сказали мне, что ты специалист в этой области». Рахель и Ярон глядят на меня то ли со страхом, то ли с надеждой. Я ощущаю страшную слабость. Гляжу в сторону Натана. Он улыбается мне и приветственно машет рукой. Дана что-то ему шепчет и целует в голову, как в прошлом целовала мою.

Я говорю слабым голосом. Поздравляю брачующихся друзей, выражаю искреннюю радость. «Даже для таких странных людей, как я, приготовлена кошерная и вкусная еда». Некоторые из гостей смеются. «Мой отец любил отца Натана. Так и я, очевидно, люблю Натана. Иначе я бы не согласился с тем, что он взял себе в жены Дану». Снова люди смеются, и Рахель закрывает руками лицо, как устыдившаяся невеста. «Но в этот вечер мне тяжело говорить длинные речи. Частично по известным всем причинам, частично, по причинам, не известным даже мне». Передаю микрофон ведущему весельчаку, и он продолжает нестись почти вскачь между столиками.

«Прекрасно поздравил, одно удовольствие, – подскакивает ко мне Узи. – Я знал, что тебе обязательно надо дать возможность поздравить. Ты себе не можешь представить, сколько человек просили дать им слово, но я сказал Натану, что ты больше всех подходишь». – «Он вообще подходит для много, – говорит Рахель. – Вы должны были ждать до свадьбы Натана, чтобы убедиться в способностях Меира?» Узи смотрит на нее, кладет руку на ее жестикулирующие пальцы, вызывая в ней недовольство. Узи продолжает: «И тебе причитается поздравление. Я понял, что ты и Дана планировали для Меира большой сюрприз, многие гости огорчены, что не принесли и вам подарки, вы же начинаете все сначала».

Кажется, Ярону надоел этот разговор, иначе трудно понять, почему он подразнивает Узи: «Ну, а что с тобой, Узи, ты уволен или продолжаешь работать? Я думал, что Натан вышвырнул тебя. Или нашел для тебя должность организатора таких вот вечеров!» Я ужасно смущен. Не помню, чтобы когда-либо так разговаривал с людьми. Рахель же, кажется, покраснела от удовольствия. Узи же не отвечает, смотрит на меня злыми глазами и уходит. «Ну, и что это нам даст?» – спрашиваю я сына. «Пусть оставит нас в покое. Не его дело обсуждать отношения мамы и Даны».

Рахель и Ярон получают истинное удовольствие от еды, советуются с официантами, меняют блюда. Но сколько можно так вот сидеть у стола. Я чувствую себя не совсем хорошо: голова тяжела, живот побаливает. И вообще это не лучший мой вечер, ведь Дана выходит замуж за кого-то другого. Хотя и я не одинок, есть у меня жена и сын, на которого сыновья Натана часто сердятся, но меня он всегда защищает. Слишком я засиделся, надо встать из-за стола, пройтись. «Не отлучайся надолго», – говорит Рахель, – «Не хочу оставаться без тебя именно в этот вечер». Я прогуливаюсь по огромному залу, спускаюсь в сад, где происходила свадебная церемония, дохожу до места, где мы стояли в очереди поздравлять молодоженов, вхожу в первый зал, где подавали легкие закуски, возвращаюсь в зал и смотрю на балдахин, под которым раввин благословлял жениха и невесту.

Возвращаюсь в зал, где продолжается трапеза. На широкой сцене сотрудники фирмы поют вместе с известной певицей. Натан и Дана пляшут в окружении весело прыгающих маленьких детей. Не вижу Шломо и Шахара. Наверно, заняты беседой с гостями. Не удивлюсь, если нас еще ожидают всякие игры, дорогие лотереи. Иду в центр зала, где кружатся в танце жених и невеста. Дана машет мне, мол, подойди к нам поближе, кричит: «Как дела у нашего второго жениха? Может, пригласишь Рахель и попляшем вчетвером?» – «Нет у меня желания плясать». – «Ну, подойди поближе, – зовет меня Натан. – Можешь потанцевать с нами. Если Рахель увидит, несомненно, присоединится к нам».

Оба протягивают мне свободные от объятий руки.

«Не могу, Натан, не очень хорошо себя чувствую». – «Только не свались сейчас, как это уже было», – это Дана. «Я твердо стою на ногах, но предпочитаю не танцевать». – «Что случилось? Волнуешься, как в первый раз, когда женился?» – шутит Натан. «Хватит, Натан. Оставь меня. Сначала ты меня просто унизил, предложив мне взять ответственность за твои убытки (как это я еще сказал впрямую – «твои», обычно я лишь говорю намеками). Теперь ты шутишь со мной и Даной. Ты ведь знаешь, что для меня это трудный вечер». – «Прекратите, ребята, – командует Дана. – Это уже начинает сердить. Сможете поговорить после в офисе. Теперь, здесь, все время – мое». – «Я ничего не просил, Дана, – гляжу на нее и весь дрожу. – Ты-то знаешь, что и у тебя ничего просил». – «А если бы попросил, тебе бы помогло?» – спрашивает Натан. «Натан, оставь Меира в покое. Не видишь, он болен». – «Болен? Осточертели мне его болезни. Пора бы ему обрести спокойствие». – «Не хочу портить вам праздник, но ты, Натан, ко мне жесток». – «Меир, уходи отсюда, – кричит Дана. – Это самое важное для меня время – новых и важных дел. Уходи. Где Рахель? Может, она придет, в конце концов, забрать своего мужа».

Естественно, я убираюсь. К собственному удивлению, даже не ищу Рахель и Ярона. Покидаю гостиницу и возвращаюсь домой, униженный, сбитый с толку. Испортил Натану настроение на его свадьбе. Нелегко мне. Дана сердится. Быть может, и Рахель разочарована. Приготовила мне сюрприз, и ничего из этого не вышло.

Рахель и Ярон не торопятся домой. Наконец-то являются, приносят мне любимые мной сладости, ломти фруктового торта. Ярон говорит, что надо посоветоваться по важным делам. «Но не сейчас». Надо решить, продолжать ли ему учебу. «И как сделать, чтобы вы с мамой были более спокойны». Я говорю им, что в данный момент дискуссии закончены. Рахель же говорит, что «не так планировала этот все же необычный вечер», но я свободен делать все, что мне заблагорассудится.

На следующий день после свадьбы звонит Дана, сообщает, что они отменяют отпуск, ибо надо заняться срочными делами. «Ожидается полная реорганизация фирмы, и Меиру будет подготовлено соответствующее место», – гарантирует она Рахели. Ярон предлагает, чтобы я сам уехал куда-нибудь в отпуск или с Рахелью, «как вам удобней». Он сам со всем управится без всяких проблем. Он думал всю ночь и решил, что не бросит учебу. «Завершающие оценки мне очень важны, и мне бы хотелось глубже изучить некоторые предметы. Невозможно так учиться, отец, как ты учился: немного позаниматься, немного поболтать. Или углубляются всерьез в наши первоисточники, или оставляют вовсе это дело. Этот легкий твой путь меня не привлекает».

– 45 —

Свадьба Даны повлияла на меня намного сильней, чем я предполагал. Для меня ведь характерно вести себя нормальным образом на любом празднестве или встрече, и лишь потом печалиться. Теперь ясно мне, что я любил Дану. Но все во мне было зажато, всего я боялся. Самому мне странно думать, что я жил с ней в доме Натана несколько месяцев, и ни разу даже не попытался поцеловать или погладить ее лицо. Быть может, был удивлен, что такая, полная энергии и душевной открытости, девушка, как Дана, не пыталась по собственной инициативе ко мне приблизиться, за исключением нескольких намеков и ограниченных прикосновений во время поездки в Галилею. Но теперь она стала женой Натана, а Рахель и Ярон со мной. Хорошо, что я могу немного отдохнуть от давления со стороны Натана. Факт, что он не возвращается к вопросу с письмами, весьма облегчает мое состояние. Может он, и вправду, нашел иной выход из положения, насколько я понял из слов его сыновей, пришедших к нам в гости.

Ярон спрашивает, что с бумагами от Натана, которые мне принес несколько недель назад Узи. «Помнишь, что он тогда еще сообщил о реорганизации фирмы заграницей». Мы буквально рыщем в поисках этих бумаг. В конце концов, обнаруживается, что Рахель упрятала их в какой-то дальний забытый ящик, в надежде, что я их не найду. Ярон открывает конверт и дает мне отпечатанные листы.

В них – подробная историческая справка об отношениях Англии и Франции в средние века. Общие данные были мне известны, но в справке много нового. Тут же – целый набор карт Европы, на которых отмечены самые интересные и значительные места. Прочитываю три страницы и откладываю бумаги. Непонятно мне, готовит ли Натан этими данными мое деловое турне в Англию и Францию, или у него иное намерение. Рахель радуется тому, что пока речь идет о познавательном материале.

По утрам я опять хожу на работу, чтобы следить за тем, как идет ремонт здания. Тут же я получаю письменные указания от Натана в отношении ремонта и сдачи офисов в наем. Я должен докладывать Узи о продвижении ремонтных работ. Из разговоров с работниками фирмы у меня создается впечатление, что значительная часть долгов оплачена. Натан сумел добиться ссуд под небольшой процент от финансовых групп заграницей и продал два здания в центре города. Также Хаггай взял на себя покрытие части сделанных им долгов, благодаря новой общественной деятельности, которой он занят. Натан же сам старается сосредоточить усилия на базисном бизнесе без рискованных операций с финансами. «Когда у тебя новая жена, можно вернуться к старым делам», – по слухам сказал Натан на совещании руководства фирмы.

Рахель старается больше времени сидеть в доме. Следит с одеждой и едой, чего никогда раньше не делала. Кажется мне, она время от времени встречается с Даной, но не упоминает об этом. Вдруг сообщает, что в один из вечеров в канун субботы к нам придут на ужин Натан с Даной, и я реагирую на этом удивленным бормотанием. Шломо тем временем весьма преуспевает в должности начальника отдела, рано приходит на работу, старается подобрать себе верных работников, не удивлюсь, если обратится и ко мне. Шахар уехал в Лондон продолжать учебу. Думаю, отец предполагает дать ему еще более высокую должность. Ярон завершает экзамены на аттестат зрелости, и, кажется, спокоен за результаты.

Несколько месяцев спустя я обнаруживаю опять странное возбуждение у Рахели. Сначала я подозреваю, что это связано со здоровьем или с Яроном. Затем, надеюсь, что это вследствие успехов сына на экзаменах. В конце концов, выясняется совершенно иное: Дана на последних месяцах беременности, но мне об этом сообщают лишь сейчас. Рахель взволнована, как девочка, что впервые в открытую почувствовала любовь родителей. Она без конца разговаривает с Даной по телефону, советует ей, как себя вести, чего остерегаться и от кого получать помощь. Давно не видел свою жену такой взволнованной и даже радостной. Потому неудивительно, что она предлагает нанести визит Натану и Дане. «Они будут рады видеть тебя, Меир. Вы же не виделись с их свадьбы. Все же Натан тебя знает с тех пор. как ты родился. Нет причины, чтобы немного не побыли вместе». Я соглашаюсь с Рахель, быть может, почувствую себя комфортно снова с Даной и Натаном.

Дана встречает нас, красивая и радостная. Живот у нее велик, но легок ей, она похудела и окрепла. Генри прислуживает в их доме, подает питье. Дана спрашивает, можем ли мы подождать Натана, или сами с ней пройдемся по комнатам. «Погляди, Меир, как я изменила здесь. Ты ведь неплохо знаком с этим домом… Интересно, узнаешь ли что-либо в нем. Тигра, естественно, ты не увидишь, ибо мы выпустили его в Галилее. Остался у нас только Генри. Он наш телохранитель и вообще симпатичный человек». То, что она с юмором упоминает Генри, как бы замещающего тигра, сердит меня.

В комнатах много света, на стенах развешаны отличные картины и разрисованные зеркала. Впервые вижу зеркало, на котором рисунок профессионального художника, который должен быть написан на холсте. По комнатам разбросана соломенная мебель и книжные полки разного стиля. Многие из дорогих картин Натана сняты. Быть может, перенесены в офис фирмы для специальной выставки. Мебель тоже, в основном, изменилась. Дана ведет нас во все комнаты, будь это спальня, ванная, кухня или столовая. «От вас у меня нет никаких секретов. Видите, как я изменила облик старого дома. Я хочу, чтобы видели все, что у меня есть».

Я-то более сосредоточен на животе Даны, чем на вещах в доме. Слова ее до меня доходят, но тело ее побеждает их. Ведь это ребенок Натана, – это мне ясно, и сбивает с толку одновременно. Итак, Натан – человек талантливый, сильный и жесткий, который сумел взять себе в жены женщину, которая могла любить меня. Неожиданно Дана повышает голос: «Меир, мы на кухне. Погляди, мы специально в углу поставили систему для приготовления кошерной пищи для наших добрых друзей. Отдельная посуда, отдельная раковина. Натан сказал мне не скупиться на сооружение этого уголка. так что отныне вы сможете трапезничать с нами, и даже пожить здесь, если захотите».

В этот момент появляется Натан, как обычно, в темных брюках и белой рубахе с короткими рукавами. Дана медленно гладит его по спине, кладет его руку себе на живот, «близко-близко к твоему ребенку», дает ему попить из стакана, который держит в руке, предлагает ему пойти переодеться в более легкую одежду, спрашивает, нужно ли ему что-либо, говорит, что действительно радуется, что все мы вместе здесь, на кухне.

Натан жмет мне руку, дважды здоровается с Рахелью, спрашивает, что нового у Ярона: «И его следует послать учиться в другую страну. Быть может, когда-нибудь он сможет работать с моими сыновьями». Предлагает мне чуть позже рассказать, как я продвигаюсь в своей работе. «Объясни мне хотя бы, за что я тебе плачу зарплату», – смеется Натан, и Дана выражает удовольствие. Кажется, и мне следует это сделать. Теперь он крепко обнимает Дану и даже чуть отрывает ее от пола. Не помню, чтоб он когда-либо так обнимал Рину. Натан говорит, что в последнее время значительно окреп и даже немного похудел. «Приятно держать в руках двух моих девочек, малую и большую». Дана счастлива и просит лишь поменять порядок в словах «большую и малую».

Натан спрашивает, нравится ли нам новая мебель. «Я полагаю, что на вас произвели впечатление художественные зеркала, но и книжные полки единственные в своем роде». Он просит нас вернуться к входу и обратить внимание на систему, изменяющую положение стекол в окнах, и на другие новшества. «Пойду немного отдохну. Надоело мне каждый раз засыпать в присутствии других, я должен быть отдохнувшим и внимательным». Я удивлен и даже радуюсь его словам. Натан уходит, и Дана извлекает какие-то записи, которые они изучают вместе с Рахель. Речь, кажется, идет о днях беременности и том, что следует делать в оставшиеся до родов дни. Достаю с полки книгу о художнике начала века и с удовольствием ее рассматриваю. «Только чтобы Натан не видел, – пошучивает Дана, – он еще захочет купить все картины, отмеченные в этой книге, и снова запутается в долгах».

Натан возвращается, просит Генри принести спиртные напитки «в честь будущего ребенка». Я улыбаюсь, и Дана обращается ко мне: «Слушай, Меир, через два месяца у нас с Натаном родится Маор. Естественно, если все будет в порядке». – «О чем ты говоришь, Дана, чего ты пугаешь меня?» – сердится Натан. «Ты же знаешь, что всегда проявляю осторожность, и не перебивай меня сейчас. Меир еще не знает, что мы собираемся от него просить». Все замолкают, пока не вмешивается Рахель: «Я поняла, что у вас уже есть имя для ребенка». – «Да, да, – говорит Дана, – ты поняла верно. Мы собираемся назвать девочку – Маор». Я продолжаю молчать, тем более, услышав это неожиданное имя, явно того же корня, что и мое – Меир, что означает – источник света, светящаяся. Нет сомнения, что имя это предложила Дана.

«Короче, – прерывает мои мысли Натан, – у меня новая жена и новая дочь, которую назовут Маор. Теперь нам осталось лишь побеспокоиться, чтобы была умненькой и развитой, как ее мать. И тут, Меир, мы приходим к тебе. Ты знаешь, что нет почти людей, которых я ценю так, как тебя. Ты порядочен и мудр. Иногда даже добиваешься приличного успеха. И кто, кроме тебя, из моих друзей, был всегда верен одной женщине. Могу сказать сейчас, здесь, в моем доме, что ты единственный знакомый мне мужчина, простите меня, который спал с одной женщиной». Рахель в смятении, но не уходит. В прошлом давала мне нагоняй за менее вольные выражения. Я же не реагирую, даже в мыслях, чувствую себя молчуном, который еще и про себя уменьшает количество используемых слов. Было у меня целое сочинение, которое я старался сократить, особенно повторяющиеся слова, и что теперь у меня осталось? Пока промолчу. Нет у меня никаких мыслей, ничего, что следовало бы сказать вслух.

Дана заставляет его замолчать, целует в губы, словно стараясь задержать исходящие оттуда слова. «Ты знаешь, насколько Натан ценит тебя, – обращается она ко мне, – он просто не знает столь особенных людей, как ты и Рахель, и мы вам сейчас это докажем» Приятно мне слышать ее голос, но сейчас я бы предпочел вернуться с Рахель домой. Дана не успокаивается: «Поэтому наша просьба, наше, думаю, для вас интересное предложение: мы бы хотели, чтобы ты и Рахель помогли нам растить Маор. Не просто как друзья, а как близкие и дорогие нам люди. Чтобы были как можно больше здесь, в нашем доме, иногда даже оставались ночевать. Чтобы занимались Маор и днем и, если надо, ночью, помогли нам, учили нас».

Я гляжу на Рахель, жду ее реакции. Не знаю, к чему я ближе, к желанию кричать или радоваться. В конце концов, не буду ходить на работу в офис, а обеспечивать семью воспитанием дочери Натана, что в этом плохого? Но, все же, это не мой ребенок. Не от меня он и не для меня Дана родит его. Натан добавляет, что условия моей работы не изменятся, а даже улучшатся, что главная тяжесть ляжет на меня, ибо Рахель должна посвятить много времени нашему дому и Ярону. «Трудно мне предположить, – завершает он, – что ты не будешь получать удовольствие в нашем доме, следя за ребенком, имя которого того же корня, что и твое».

– 46 —

Беременность Даны протекает нормально. Рахель звонит ей каждое утро, как только та встает с постели, еще до того, как предлагает Ярону и мне горячий завтрак. Между ними установились какие-то особые постоянные отношения, даже смех у них похож, только что смеясь Рахель как-то смущается. Лицо же Даны как бы расширяется смехом. Личная секретарша Натана обращается ко мне и предлагает «любую помощь, какая необходима». Она объясняет мне новый распорядок моей деятельности: «Ты, естественно, продолжаешь быть ответственным за ремонт здания, но в офис можешь приходить, когда тебе удобно. Натан хочет, чтобы ты, главным образом, занимался его домом, нуждами Даны и подготовкой к появлению ребенка. Он просил, чтобы ты все это услышал также и от меня».

Непонятно мне, почему секретарша тоже должна вдаваться во все эти детали. Быть может, потому что он видит всю мою деятельность, проистекающей из моей работы в офисе. Рахель как-то не высказала мне своего мнения о новом положении дел, но ее помощь Дане, по-моему, и без слов определяет ее отношение к происходящему. Таким образом, каждое утро я прихожу в дом Натана и Даны. Обычно Натан еще в своем кабинете или в спальне, то ли дремлет, то ли занимается своими записями или исследованиями. Чуть раньше полудня приезжает его новый водитель-женщина, чтобы отвезти его в офис. Дана разгуливает по дому, бодрая и радостная. «Ты уже пришел, чтобы отнести анализы в лабораторию, милый Меир? – спрашивает меня. – Ты уверен, что есть у тебя силы на всю эту беготню? Может, Генри приготовит тебе немного фруктов?» Обычно я возражаю, но иногда беру пару яблок и выпиваю стакан чая. В маленькой коробке, на кухне, хранятся анализы Даны. Я должен отнести их в лабораторию, поскорее получить результаты, пойти к нужным врачам и вернуться с необходимыми письменными рекомендациями. «Никаких устных объяснений. Скажи, что Дана хочет все в письменном виде», – она улыбается, усаживаясь на стул. Всегда старается подробнейше объяснить мне, что необходимо сделать, дать точные указания, деньги на оплату и точные адреса. «Погоди, Меир, пока это легкая работа. Представь себе, какая предстоит нам работа, когда надо будет уже следить за ребенком».

Один раз в день я звоню домой, спрашиваю, чем занимается Рахель, где Ярон и в который час мне вернуться. Рахель время от времени спрашивает, не нужна ли ее помощь: «Я не забываю, что и меня просили быть в этом замешанной, хотя неясно, делали ли это только из уважения». Я же отвечаю, что вовсе неплохо каждому из нас заниматься своим делом.

Ярон просит меня, чтоб хотя бы раз в неделю мы учили вместе главу из Священного Писания. «Ты сам выберешь, отец. Никто лучше тебя не может вникнуть в текст и объяснить. Гемару я всегда изучал сам. Но Священное Писание я эмоционально переживаю только с тобой». Я радуюсь просьбе Ярона. Вероятно, до сегодняшнего дня я вел себя с ним недостаточно внимательно. Я привил ему любовь к Священному Писанию, говорил с ними о чуде этих книг, но, по сути, несколько сбил с толку порядок его жизни. В отношении соблюдения традиций достаточно одного решения, и все в жизни меняется, даже если решение колеблющееся, даже если подобно тонкой нити, значение ее шире всего иного в жизни. И я по каким-то своим причинам предпочел, чтобы Ярон пошел моим путем – относиться к вере со всей серьезностью, но не связывать себя обязанностями в достаточно строгой форме. «Новая традиция, – назвал он этот наш путь в разговоре с Рахелью, – но традиция не может быть новой, она должна быть продолжением чего-то. Но отец, да и ты, мама, полностью сбили меня с толку. Или храним традицию или нет. Тут единственное решение определяет все, пока его не изменяют. От меня вы ожидаете серьезной учебы и такого же отношения к вере и традициям, но сами все время совершаете какие-то странные поступки, считая их, вероятно, чем-то новым». Рахель передала мне сказанное Яроном, но не добавила, какова была ее собственная реакция на это. Быть может, сказала ему, расспросить меня о моей работе и моих отношениях с Даной и Натаном. К моему удивлению, в моменты слабости она направляет его ко мне.

Мы читаем с Яроном начало Книги порока Самуила. Затем я отдыхаю и обсуждаю с Рахель то, чем занимался в течение дня. Она слушает о том. как увеличивается ребенок в животе Даны и моем волнении по этому поводу. Говорю, что был бы гораздо больше доволен, если бы Натан больше вводил меня в дела фирмы. Это не логично, работать только в его доме. Хотелось бы участвовать в развитии его бизнеса. Иногда он спрашивает меня, продвигаюсь ли я в изучении исторического материала, который он передает мне, и напоминает, что мне следует быстрее его освоить, ибо он хочет мне передать целые книги для изучения и комментариев. Мне все же еще не ясно, имеют ли какое-то практическое продолжение его занятия Европой средних веков.

Уход за беременной женщиной, не говоря уже об уходе за будущим ребенком, требует от меня особой чистоты и не менее особой силы. В эти дни не раз я заставляю себя принимать ванну и менять одежду. Случается, что я засыпаю одетым в кресле, сразу же после ужина с Рахелью и Яроном. Потому стараюсь приходить к Дане умытым и, как говорится, хорошо пахнущим. Следует, наверно, попросить Ярона, чтобы напоминал мне принимать ванну сразу же после него. В доме Натана, разумеется, несколько ванных комнат, но мне удобней купаться дома.

Рахель привыкает готовить мне и Ярону одинаковую еду. Бутерброд с сыром и помидором и стакан чая. Все это утром готово для нас. Никогда она меня так не баловала, быть может, потому что успокоилась или больше обо мне беспокоится. Во всяком случае, причина мне не понятна, но на этот раз я и не пытаюсь ее узнать. Не удивлюсь, если она в ближайшее время приготовит мне на утро подходящую одежду. Может, кто-то ей намекнул, что она должна больше обо мне заботиться, или Дана просила ее помочь мне в делах, которые возложены на меня.

О тигре вообще не упоминают. Я боюсь даже спросить о нем, чтобы его не вернули. Еще подумают, что я беспокоюсь о нем, и попросят Хаггая проследить за ним. Но вообще-то трудно, чтобы в доме одновременно была супружеская пара, ребенок в животе женщины, друг семьи, как я, который приходит следить за всем, да еще тигр. Не говоря уже о Генри, который находится в доме днем и ночью. У него сильное тело, говорит он мало, но точно. Я даже подслушал шепот Натана Дане: «Генри силен и красив, как тигр, но приносит больше пользы». Оба рассмеялись и Дана с силой ущипнула щеку Натана.

Я понимаю, что роды приближаются. Прошу Дану освободить меня от необходимости присутствовать при родах. Даже если Натан будет занят каким-либо делом по бизнесу или искусству, прошу не звать меня вместо него. «Не беспокойся, Меир. Мы не заинтересованы, чтобы ты сильно волновался», – говорит Дана, и я успокаиваюсь. Натан иногда звонит мне непонятно почему, в доме он почти со мной не разговаривает, а предпочитает звонить из офиса справиться о состоянии Даны: «Ты отлично разбираешься в этих делах». Спрашивает, достаточно ли у меня денег на расходы, быть может, ожидает, что я подниму вопрос о зарплате, но я не собираюсь этого делать. Рахель считает, что оплата моих дел достаточна: «Ты сейчас делаешь очень важную работу, но оплачивают тебе хорошо, нет у меня претензий к Натану».

Утром звонит Генри и сообщает, что Дана собирается в больницу, и это точно по рассчитанному заранее времени. Впечатляет его иврит «Кто ее сопровождает?» – спрашиваю. «Все в порядке, – отвечает Генри. – Натан вообще не спал эту ночь, он прочел новую брошюру, и теперь ему не трудно сопровождать Дану. Повезло, что мы не приехали сюда в более поздние утренние часы». Благодарю Генри за сообщение и бужу Рахель. Она резво вскакивает с постели, и начинает нервно ходить по комнате, словно хочет ускорить рождение ребенка. «Главное, сосредоточиться. Ничего необходимого не забыть». Достает тетрадь и снова проверяет все, что они записали с Даной: что купить, что приготовить, что помыть, что взять, что напомнить. Она переписывает главное на отдельный лист. «Твоя помощь, Меир, сейчас важна, как никогда».

Ярон завершает все свои дела (впечатляет его умение все четко организовать) и готов мне помочь. «Не хочу, чтобы ты был один, отец. Я могу отвезти тебя куда надо и даже дать совет, как говорить с людьми, которые действуют тебе на нервы. Надоели мне все эти, что треплют впустую твои нервы». Мы заходим в несколько магазинов, согласно списку Даны и Рахели. Ярон помогает мне в разговорах с продавцами, несет пакеты. Ему скоро предстоит идти в армию, и я не вмешиваюсь в его дела. Как это может быть, что такой отец, как я, до такой степени запускает свои отношения с взрослым сыном? Надеюсь, что Ярон понимает, насколько я обеспокоен маленькой Маор. Ведь это дело возложили на меня. Дана и Натан выбрали именно меня и частично Рахель быть ответственными за их ребенка.

Давно мы не были так взволнованы. Рахель спрашивает меня, ждать ли ей дома или уже перейти в дом Натана. Сообщение будет выглядеть совсем по-иному, если мы получим его у себя или в доме Натана и Даны. Всегда важно место, где узнают важные новости. Предлагаю Рахели прилечь. Я же сижу у телефона, стараясь не уснуть. Рахель соглашается, лежит рядом, дышит, как человек, занимающийся утренней гимнастикой. Кажется, перед родами Ярона она так дышала. Я держу ее за руку и каждый раз напоминаю, что надо перейти на нормальное дыхание. «Можно подумать, что это я должна рожать, – говорит Рахель и громко смеется. – Так удивительно твое беспокойство, Меир. Уверена, что Натан меньше беспокоится о Дане, несмотря на то, что рожает она, а не я».

Наконец, Узи звонит из больницы: этот поспевает везде. Почему позвали его, а меня не пригласили? Может, Натан предпочел, чтобы я сконцентрировался на подготовке к приему роженицы и ребенка. «Родилась Маор, – торжественно сообщает Узи и ждет моей реакции. Я поздравляю всех. Узи напоминает мне, что надо торопиться. – Несмотря на то, что мы целиком на тебя полагаемся. Натан невероятно взволнован. Давно я его таким не видел, быть может, лишь тогда, когда фирма чуть не обанкротилась». Конечно же, они могут на меня положиться. Такой человек, как я, который управлял фирмой в отсутствие Натана, который боролся с болезнью, вернул себе жену, несомненно, может подготовить дом к приему родившегося ребенка, потому слова Узи абсолютно излишни.

Важно задать Рахели несколько вопросов, но я стесняюсь. Чтобы рассказала мне о родах Ярона, о запахах, которые подобны при всех родах. Но Ярон уже вырос. Рахель устала, и я тороплюсь. Надеюсь посетить Дану в больнице позже. Я хочу увидеть ее лицо. Ведь ничего нет более впечатляющего, чем лицо женщины, радующейся рождению своего ребенка.

Рахель все же встает с постели. Полна желания действовать. Что случилось с соней Рахель? Я очень ценю в эти минуты ее помощь. Никогда еще не была так замешана в мои дела. Трудно понять, почему она так старается помочь мне в моих новых обязанностях, но сейчас я не желаю думать об этом. Рахель готовит мне еду с собой, на случай «если тебе захочется домашнего в доме Натана или о тебе не побеспокоятся».

Ярон подвозит меня к дому Натана. Гладит мне волосы и целует в лоб. «Ты уверен, отец, что тебе стоит идти к ним? Ты не обязан напрягаться». Рахель явно напутствовала его присматривать за мной. «Ты же знаешь, отец у тебя особенный. Не давай Узи и всяким там умникам унижать его».

Генри ждет нас у входа. Помогает внести вещи, говорит, что счастлив видеть меня в этом доме. «Теперь ты здесь командуешь». Надеюсь, что он это принимает как должное. Не хочу с ним никаких столкновений, ибо всему будет нанесен ущерб именно в эти очень важные дни.

Мы подготавливаем дом, постели, собираем кроватку для младенца, проветриваем комнаты, готовим чистые бутылки, выходим в город, чтобы купить недостающее. Я и не знал, что способен на такие дела. Всегда считал себя неспособным на какие-то реальные действия. Затем вместе с Генри мы едем в больницу. Можно предположить, что там все знают Дану и Натана. Кому еще посылают столько поздравлений, и кто еще так эмоционален и красив, как Дана?

Генри ведет меня по коридорам больницы, вероятно, знает, где специальная комната, которую выделили для Даны. Генри просит подождать. Я даже не купил Дане какой-либо подарок, может стоит сойти вниз и что-нибудь купить. Рахель даже не напомнила мне, не подготовила подарок. Может, не предполагала, что уже сегодня я увижу роженицу. Я вхожу в палату без стука. Дана смотрит на меня, я в этом убежден, ибо нет никого другого в палате. «Здравствуй, дорогой Меир. Прекрасно, что ты здесь». – «Поздравляю тебя, Дана, и ужасно радуюсь. Несомненно, девочка так же красива, как и ее мать. Рахель тоже очень волнуется. Желает вам большой радости». – «Спасибо, Меир». – «Хочешь еще что-то сказать?» – «Еще не знаю. Нет у меня новых слов, только вот, ребенок – самая большая новость», – она улыбается мне. «А где Натан? Должен был уйти?» – «Спит здесь в одной из комнат. Сидел со мной почти всю ночь, я себя не очень хорошо чувствовала». – «Он был рядом с тобой во время родов?» – «Натан был все время рядом. Хотел первым увидеть ребенка». – «И мы ждали, дома. Рахель в постели даже дышала так, будто она должна была рожать, – теперь я громко смеюсь. – Я все приготовил для тебя». – «Главное, чтобы мы были все вместе. Идея Натана сделать тебя ответственным за Маор весьма успешна. Все твои таланты сможешь осуществить в нашем доме. А больше нам ничего не нужно?»

Не знаю, что творится в теле Даны и смущаюсь спросить. Рахель родила вовремя, и тогда я не успел узнать, что с ней происходило. Теперь же у Даны ребенок, и она жена Натана, это достаточно ясно. И я отвечаю за все приготовления и покупки. Могли выбрать другого из работников фирмы, но выбрали меня.

– 47 —

Утром Дана должна вернуться домой вместе с Маор, и мы, естественно, ее ожидаем. Узи должен привезти ее из больницы. Рахель пришла вместе со мной, тут же Шломо и Шахар, Генри сидит в кухне и читает, Натан отдыхает в какой-то из комнат. Мне приятно, что и Рахель пришла помочь мне, снять с меня часть нагрузки. Мы хорошо подготовили все в доме, и я еще раз обошел его, проверяя все углы, как проверяют, не залежалось ли в каком-либо углу квасное накануне праздника Песах. На этот раз я не искал забытый хлеб, а лишь хотел убедиться, что все в порядке. Нельзя привозить роженицу и ребенка в дом, где не все функционирует, как надо.

Приезжает Дана. Узи первый появляется с чемоданами, Генри бежит к машине помочь. Хорошо, что никто не спрашивает меня каждую минуту, что делать. Каждый знает свои обязанности. Дана выходит из машины с Маор, закутанной в одеяльце. Я бегу будить Натана. Неприятно будет, если он пропустит эти важные минуты, да и Дана будет огорчена. Натан с трудом просыпается, но, поняв, в чем дело, вскакивает и бежит к входу, обнимает жену и ребенка. Дана задает странный вопрос, можно ли ей всех поцеловать. Не знаю, ждет ли она моей реакции, но начинает с меня, и я разрешаю поцеловать себя в лоб. Шломо и Шахар почти одновременно жмут ей руку, она притягивает их к себе, и они почти неслышно плачут. Надеюсь, что от радости, а не только от печали, ибо вспомнили мать. Более симпатичной женщины, чем Дана, они не могли ожидать в их доме.

Рахель до сих пор сидела на диване и не встала навстречу входящим. Дана подходит к ней, Рахель встает, и они обнимаются как сестры. «С сегодняшнего дня ты мой руководитель. У тебя есть и здравый ум и опыт. Я ведь еще не знаю вообще, что делать, но ты, несомненно, помнишь все, что было после рождения Ярона. Это было не так уж давно. Восемнадцать лет назад. И я уверена, что у тебя с Меиром будут еще дети. Погляди на Маор и скажи, разве тут же не хочется иметь еще детей».

Мы приготовили бланки, в которых расписано по часам все, что каждый должен делать. Ярон при помощи наиболее совершенного компьютера Натана помог четко разделить обязанности. Ночевать я остаюсь у Даны и Натана. Рахель спит дома, и Ярон находится с ней. Так и не успели мы с ним еще поговорить о его воинской службе. Девочка ведет себя спокойно. Ей вовсе не трудно поменять пеленки. С кормежкой тоже нет проблем. Только при ее купании мне нужна помощь. Жаль, что Дана не кормит ее грудью, но это, как говорится, не мое дело. Естественно, что не только я занимаюсь ею. Но вся ответственность на мне. Приготовлением еды занимается Генри, и к нему приставлена помощница.

Рахель спрашивает, когда я вернусь домой. Она должна понять, что пока во мне здесь нуждаются, я остаюсь. Тем более, что Натан даже не намекнул, чем я буду заниматься в дальнейшем. Неожиданно становится мне ясно, насколько это удачно, что никогда в фирме не было у меня постоянной должности, и я, по сути, менял их в соответствии с необходимостью. Быть может, Натан таким образом готовит меня к чему-то более важному.

Сегодня вечером все могут развлечься или отдохнуть. Натан просит Дану немного развеяться с подругами. Остаемся в доме втроем – Натан, Маор и я. Он пристает ко мне с просьбой сыграть партию в шахматы. Когда-то я неплохо играл, но теперь не хочется мне проиграть ему в несколько ходов. Тогда он предлагает заказать что-нибудь вкусненькое, или просто радоваться жизни. «С тобой я люблю разговаривать, Меир. В любом случае ты правдивее всех, кого я знаю».

Я взвешиваю про себя, как использовать нашу беседу. Рассказать ли ему, что Рахель хочет еще одного ребенка. Посоветоваться насчет будущего Ярона или попросить у него какую-либо помощь. Можно поговорить о его сыновьях или об одной из областей знаний, особенно любимых Натаном. Тем временем Маор начинает издавать звуки, и Натан подходит к ней. Возвращается с нею на руках. Тело его, как всегда, огромно и кажется более окрепшим в последнее время. Лысина одолела почти всю его голову и является постоянной темой его размышлений. Говорит, что иудаизм видится ему сейчас несколько по-иному, и, быть может, я порекомендую ему что-то важное прочесть по этому поводу. Спрашиваю, не жалеет ли он о всех годах учебы сыновей заграницей, но он говорит, что все можно легко дополнить.

Ребенок засыпает у него на плече. Впервые в жизни я вижу Натана, на теле которого спит ребенок. Вдруг я способен открыть рот и сказать Натану, что тяжко мне. «Работа у вас в доме прекрасна, но я чувствую, что нечто нехорошее случилось со мной, какой-то внутренний разлад, можно сказать». Он смотрит на меня, чуть улыбается, и как бы из улыбки возникают в уголках его глаз слезы. «Я знаю, Меир, и важно мне и Дане вам помочь. Ты действительно выглядел немного странным, но работа с ребенком принесет тебе внутреннее освобождение». Я хочу сказать ему, что не желаю ничего необычного, но голос мой пресекается.

Натан встает с места и просит меня подержать ребенка. Кладет руки мне на плечи. Говорит, что я очень ему близок. «По сути, ближе братьев, которых у меня нет». Чувствую, что он необычно взволнован, но мы должны сосредоточиться на ребенке. Но Натан продолжает: «У отца моего никогда не было такого друга, как твой отец, только ему он доверял все финансовые дела, а это для меня самое важное и решающее».

Но я хочу слышать от него нечто новое, о его здоровье, о Дане. «Ну, что ты хочешь знать о Дане, ей не хватает только птичьего молока. Хорошо ей со мной. Вижу, Меир, ты сильно изменился. Невероятно сузил свои интересы. Кроме пеленок Маор тебя сейчас ничего не интересует». – «Может быть, – отвечаю. – Но это меня успокаивает. Ну, а ты, Натан, вообще помнишь о своих сыновьях, о Рине?» – «О чем ты говоришь, – он почти сердится на меня. – Сыновья готовятся управлять фирмой. И Рину, конечно же, помню. Она была мне неплохой женой».

Натан снова спрашивает, не голоден ли я. «Но не думай, что я заставляю тебя готовить мне ужин. Это уже слишком. Во что мы тебя превратили, Меир? Дана и я начали беспокоиться». – «О чем беспокоиться?» – «Дана боится, что ты сам себе можешь навредить». – «Не преувеличивайте». – «Даже Узи спрашивает, подходит ли тебе продолжать писать эти твои отчеты?» – «Что ты имеешь в виду, Натан?» – «Все отчеты, которые ты пишешь для себя о всех нас. Мы знаем, что все тобой фиксируется. Но с твоим настроением не предпочтительней ли, чтобы кто-то другой писал вместо тебя?» – «Натан, ты просто оскорбляешь и унижаешь меня». – «Но, Меир, мы обязаны отнестись к тебе соответственно. Дана очень боится за тебя. Я слышал, что иногда ты просто теряешь буквы при написании». – «Натан, ты что, подсылал кого-то копаться в моих бумагах?» – я кричу. Давно не слышал сам таких звуков, исходящих из моего горла, и они меня пугают. «Не кричи, Меир. Нас здесь только двое, и нет причин для крика. Я заранее спланировал, чтобы мы остались вдвоем с Маор. Иногда мне кажется, что ты слишком ее любишь. Не удалось тебе с Даной, так теперь ты прилип к ее ребенку». – «Натан, слова твои от злого сердца. Если бы на тебя можно было положиться, я бы оставил ребенка на тебя и ушел бы домой». – «Хватит, довольно, Меир. Я только сказал, что иногда ты теряешь буквы или делаешь грамматические ошибки. Ты должен отдохнуть. Твои отчеты мне кажутся странными. Обо всем ты пишешь в одном стиле, в одном настроении. Нет у тебя различия между дракой и объятиями, между глупостями и серьезными, даже трудными вещами. Вероятно, мы слишком тебя измучили. Сначала твоя болезнь, затем красавица, как Дана, и ко всему этому еще и ответственность за ремонт здания. Скажи мне, куда бы ты хотел полететь. Назови какое-либо красивое место, нечто новое, Узи для тебя все приготовит». – «Может, ты оставишь меня в покое, Натан? Лучше бы уделял больше внимания сыновьям. Посмотри, как выглядит Шломо. Шахар, быть может, доволен. Но Шломо на тебя сердится». – «Ты ничего не понимаешь в моих сыновьях. С ними расчет иной. Они проходят все этапы, чтобы работать со мной. Лишь это для них важно. Ты же, Меир слабеешь с каждым днем. Но мне ты нужен для важного дела в Лондоне. Такого рода делом мы еще не занимались до сих пор».

Я почти падаю с ног от усталости. А ведь если проснется Маор, кто-то должен будет ею заняться. Еще немного, и Натан займется своими коллекциями и планами. Он может позволить себе развлекаться этим. Но я должен заботиться о ребенке. Дана полагается на меня. Они знают, что без меня весь этот дом развалится.

Дана возвращается домой в хорошем настроении. «Соскучилась по вашей компании. Как чувствовали себя двое взрослых мужчин и младенец, моя дочь?» – «Почему ты так рано вернулась, Дана?» – говорит Натан, не глядя на меня. «Что случилось, я тебе уже не нужна? И вообще вы кажетесь мне странными, особенно Меир. Намного хуже, чем ты выглядишь в середине ночи». – «Меир планировал немного отдохнуть. Поговорили немного, и пришел мой черед следить за Маор. Но если ты уже здесь, пойдем поужинаем, ты и я. Некоторые вещи я объясню Меиру в другой раз».

Ухожу в свою комнату. Слышу, как Дана и Натан радуются. Она даже может его заставить бросить свои дела и сидеть с ней в кухне, пока она готовит ужин. Несомненно, следит за тем, как она разогревает еду, по ходу дела глотая орехи и шоколад. Или только пьет. Сохраняет аппетит для особого, приготовляемого ею для него блюда, при этом планируя для них двоих отпуск. Трудно поверить, что они возьмут Маор с собой. Еще попросят меня следить за нею. В таком случае потребуется помощь Рахели. Без нее я не управлюсь.

– 49 —

Ярон приходит ко мне рано утром. Будит меня. Немного взволнован. Может, это связано с его воинской службой. Принес мне горячее питье. Кто когда-либо будил меня с такой любовью? «Отец, позвонил мне Шломо. Предлагает работать вместе». По-моему, сын мой загорелся этим делом. Вероятно, планирует, чем займется после завершения воинской службы.

«Сказал мне, – продолжает Ярон, – что могу начать частично работу по ночам. У него по этому поводу разные идеи». Я удивлен тому, насколько сын сильно взволнован. Он ведь знает, какая на мне нагрузка, и все же разбудил меня. Но я ведь всегда могу прилечь. Уверен, что предстоят мне дни, где будет много времени для сна. «И что говорит мама?» – спрашиваю. «Я пришел прямо к тебе. Всего лишь час назад Шломо позвонил мне. Говорит, что, по мнению его отца, линия должна продолжаться». – «Какая линия, Ярон?» – «Сначала дед, потом ты с Натаном, а затем Шломо и Шахар со мной». – «Речь идет о дружбе?» – «Думаю, отец, намного больше этого. Они хотят, чтобы мы работали вместе». – «Создадите новый бизнес?» – «Нет, получу высокую должность у них». – «Но у тебя же нет опыта?» – «Начну с самого простого. Продвинусь. Буду, как ты».

Плохо мне. Следовало бы мне уйти отсюда. С чего это и Ярон будет у них работать. Что вообще осталось от их бизнеса. Нет у меня понятия, что там происходит. Я ведь нынче занят одним важным делом – быть с Маор дома. Офис отошел на второй план. Пусть оставят в покое Ярона. Рахели это тоже не понравится. Буквы прыгают в моем сознании, и я воюю с ними. Натан был прав. Что-то во мне перевернулось, нет во мне нормального порядка.

Встаю с постели, умываю руки, выпиваю три стакана воды. Беру конфету, гляжу на Ярона. Он явно напуган. Выхожу из комнаты, он – за мной, окликает меня. Что он еще хочет мне сказать. Ничего спешного. Я падаю, забыл, что здесь ступени, никогда не помню, две или три. Встаю. Удар несильный. Не думаю, что Маор проснется от этого легкого шума. Когда ночью я укладывал ее спать, она вела себя спокойно, тут же уснула глубоким и по-младенчески сладким сном. Надо дать себе возможность вспомнить, где комната Натана и Даны. Обычно в эти часы они вместе. Почему мне не ясно направление, куда следует двигаться? Может, недостаточно света. Я двигаюсь по коридору. Счастье, что вышвырнули отсюда тигра. Был бы он здесь, я вообще не мог бы нормально функционировать. Даже дрессированный тигр не дал бы мне покоя. Надо успокоиться. Чего мне волноваться, Ярон здесь, со мной. Добираюсь до их комнаты. Дверь касается меня. Может, она меня ударила. Пытаюсь услышать голоса. Может, они сейчас говорят обо мне. Или о Маор. Сегодня ее надо отвезти в детскую поликлинику на обычную проверку. Нет нужды задерживаться. Почему я должен задерживаться? Ярона нет рядом. Может, решил отдохнуть по пути. Я уверен, что он может зайти в любую комнату, в какую захочет. Такой сын, как Ярон, ориентируется в любом доме. Даже в таком огромном. Я открываю дверь и вхожу. Темно здесь. Они спят в полной темноте. Как это можно? Натан тяжело дышит. Я вижу огромное, шумное тело. Может, он не принял лекарств перед сном, иногда он забывает.

Кажется, он спит в халате. Трудно увидеть. Он бос. Я люблю носки. Ношу их почти всегда. Дана спит в обнимку с подушкой. Только нечто малое от нее касается Натана. Я совсем близок и все вижу. Теперь я могу закричать и разбудить их, или даже после крика они будут продолжать спать? Не всегда от крика пробуждаются, есть сны, с которыми крики хорошо уживаются. Что им нужно от моего сына? Натан, я не хочу, чтобы мой сын работал у тебя и у твоих сыновей. Что это? Мы обслуживаем весь мир? Оставь нас в покое. Я делаю все, что необходимо, но отныне хватит. Пока я, очевидно, не кричу. Кажется, лишь шепчу. Может, они слышат. Так легче. Поймут, что я не хотел мешать им, даже не будить, только сказать несколько слов. Возникает Ярон. С шумом открывает дверь. Все, что он в последнее время делает, вызывает резкий шум. Громко чихает, громко жует. У него большое тело. Он не только выше меня, но, несомненно, сильнее. Вошел в комнату, что-то жуя. Я встревожен. Комната слишком переполнена. Что сейчас будет. Я стою у постели и гляжу на них. Ярон спрашивает меня о чем-то шепотом. Кажется, спрашивает, не сержусь ли я на Натана, или просто решил их разбудить. Дана может проснуться и даже устыдиться нашего присутствия. Что же сейчас? Обращаюсь взглядом к Ярону. Даю ему руку, ладонь в ладонь. Берем какой-то сосуд, находящийся в комнате, поднимаем высоко и вместе швыряем в стену рядом с кроватью. Сосуд разлетается вдребезги. Натан смотрит широко раскрытыми глазами, Дана что-то шепчет, быть может, со сна. «Просто что-то разбилось», – говорит Ярон и уводит меня оттуда.

– 50 —

Мы покидаем дом Натана. Ярон предлагает мне вернуться домой и отдохнуть. Думаю, он прав. Мы с Даной прошли трудный период первых недель ребенка, теперь нет мне смысла оставаться. Есть у них постоянная помощь в доме, Генри при них. А если понадобятся продукты, я могу быстро явиться к ним. Ярон звонит с улицы матери и сообщает: «Отец устал. Он сейчас придет домой отдохнуть. Тебе стоит его подождать. Он чувствует слабость. – Обращается ко мне: – Мама очень рада. Много времени я не слышал у нее такой ясный голос».

Рахель нас ждет, обнимает Ярона, целует меня в щеку. Давно мы не целовались, как муж и жена, но, может, приближаемся к этому забытому состоянию. Она собирается делать покупки, и предлагает нам составить список. «Ты, Меир, стал специалистом в этом деле не хуже меня. Нелегкая работа у Даны дала тебе хорошую подготовку в любом деле. Не верила я, что мой Меир способен отличиться в домашних делах и в смене пеленок». Ярон смотрит на меня, подозревая, что сейчас рассержусь на Рахель. Мне-то кажется, что она хочет меня похвалить. И вообще насколько она может унизить такого осторожного человека, как я, который все время заботится о других.

Ярон заказывает матери много сладостей, которые едят «в армейском карауле», я же прошу какой-нибудь сюрприз: «вспомни, что я любил когда-то». Рахель просит меня отдохнуть и говорит, что позже расскажет нам новости о Хаггае. Я уже надеялся, что мы избавились от этого странного человека, от его разорительных идей. Ярон вмешивается в беседу и говорит, что вовсе не стосковался по «интересным» походам Хаггая. Я получаю удовольствие от слов Ярона, но, к удивлению моему, Рахель на его слова не реагирует. До ее выхода из дома есть у меня возможность вглядеться в нее более детально. Думаю, женственность в ней явно уменьшилась. Не ясно мне, речь ли идет о ее груди или всем теле.

Хорошо растянуться на собственной своей постели. В ней ведь и длинным ногам моим есть отдых. Изменила, что ли, Рахель обстановку в нашей комнате? Кажется, лишь поменяла фотографии на стенах. Неожиданно на многих снимках в рамочках появился почти младенцем Ярон. Лишь рядом с зеркалом осталась фотография с нашей свадьбы, но и ей она сменила рамку. Я пытаюсь вспомнить, какие снимки висели раньше. Трудно прийти к определенным выводам, но я и не стараюсь напрягаться, можно вернуться к этому попозже. Не все вопросы, которые мой мозг посылает мне, я обязан тотчас же решить.

Я вернулся домой. Отдыхаю в одиночку. В последнее время я различаю запахи, которые должны лишь возникнуть. Запахи, идущие от Рахель, различимы мной, хотя ее нет в доме. Сейчас следует постараться вздремнуть. Пришло время дать отдых голове и даже всему телу.

Вероятнее всего, я задремал. Ярон заглядывает время от времени, любит присматривать за мной. Трудно поверить в то, что он по-настоящему беспокоится обо мне, просто ему приятно поглядывать на своего отца. Я тоже любил в молодости поглядывать на отца в постели. Пробуждаюсь с чувством голода. Рахель говорит, что они тоже голодны, но ждали, пока я проснусь, чтобы всем вместе сесть за стол, который не очень чист. Рахель никогда не доводит дело до конца. Надо посоветоваться с Даной. Может, Рахель научится у нее порядку. Теперь она готовит мне яичницу с ломтиками сыра. Кажется, мне эта еда когда-то нравилась. «Есть еще маслины», – подает мне их Ярон. Я надеюсь, им понятно, что здоровье мое значительно улучшилось, и нечего обо мне до такой степени беспокоиться.

«Хаггай хочет нас посетить сегодня вечером, – говорит Рахель. – По его словам, он весьма нуждается в нас, и все это согласовано с Натаном». Ярон говорит, что Хаггай даже написал нам письмо, и он может его сейчас принести, если я хочу. «Оно на тумбочке у мамы». В данный момент я не хочу показывать заинтересованность этим письмом, да и Рахель, кажется, не очень довольна инициативой Ярона.

Звонит Натан. Рахель говорит, что я отдыхаю, но он требует, чтобы она дала мне трубку. «Куда ты исчез?» – «Мне кажется, – отвечаю, – что я сделал для вас все, что мог, даже больше этого». Натан говорит, что если будет во мне необходимость, мне сообщат. «Но сейчас постарайся сосредоточиться в течение нескольких дней на проекте Хаггая. Я даю тебе возможность организовать нечто общественное, быть может, даже политическое. Главное, чтобы это не помешало моим планам в Лондоне. Помоги Хаггаю во всем что он просит, естественно, в твое свободное время, оно-то, по сути, у тебя всегда такое, и продолжай читать рекомендованные мной книги по истории». Решаю не выражать ему свою обиду. Только с горечью спрашиваю, есть ли у него новые планы и в отношении Ярона, и он с полной серьезностью (так мне кажется) говорит, что есть.

Ладно, не возражаю: пусть Хаггай приходит. Он как-то даже немного развлекает меня. Несомненно, будет удивлен, застав нас втроем с Яроном, который вырос и окреп. Я все еще голоден. Рахель говорит, что рада этому, и приносит мне большой бутерброд. Никогда не ел такую порцию хлеба. Быть может, это не очень подходит ко времени прихода Хаггая, но пусть это будет определенной слабостью с моей стороны. Я по-настоящему голоден. Тут Ярон приносит книгу Священного Писания, чтобы мы продолжили изучение Книги пророка Самуила. Предлагаю ему, чтобы мы, а не только Натан, составили список интересных тем. Например, список имен и кличек некоторых героев Священного Писания, их смысл и происхождение – «Мордехай-иудей», «Натан-пророк», «Раб Мой Моисей», «Любящий меня Авраам». Предлагаю Ярону составить таблицу, в которой будут колонки имен, кличек, объяснений. Когда у героя есть кличка, уже нельзя к нему обращаться по-иному. Рахель тоже вносит свой вклад в список – «Иосиф-праведник». Натан ждет моей реакции, но я продолжаю есть бутерброд и записывать имена и клички.

Хаггай поднимается по лестничному пролету. Узнаю его шаги. Знаю, что при виде его покраснею, как бывает, когда встречаешь врача после того, как выздоровел от тяжелой болезни. Может, пойду в свою комнату, но Ярон хватает меня за руку, задерживая. Хаггай сам открывает дверь. Удивляюсь, что Рахель ее не закрыла.

Он входит, смотрит на меня, приближается к Ярону. Ярон, к сожалению, встает ему навстречу. Хаггай изучает его лицо и фигуру. Что он хочет от моего сына? Затем обращается к Рахели. Понятно, что он пришел, чтобы поговорить с ней, и удивлен моему присутствию. Что он себе думает. Что я никогда не вернусь домой? Полагал, что я всегда буду вне этого места. Нет, нет, я сейчас у себя домой с моей женой, и не соглашусь, чтобы он сердил меня. Не может такого быть, чтобы чужой человек вошел ко мне в дом и взирал на меня странным взглядом, не говоря ни слова.

Хаггай садится, но тут же встает, чтобы пожать мне руку. Вероятно, понял, что ко мне надо относиться с должным уважением. «Хорошо, что и ты здесь, Меир». Ярон отвечает вместо меня: «Оставь в покое отца. Не будем иметь с тобой никаких дел, если отец не согласится. Ну, а что с тобой? Решил проблему больших долгов, в которые ты ввел Натана?» – «Можешь успокоиться, Ярон. В отношении долгов Натан решил помочь, и эту проблему мы одолеем. Не забывай, что всю деятельность в Галилее я инициировал в пользу Натана, как специалист». – «А я по наивности своей думала, что это просто экскурсия», – говорит Рахель. «Не более, чем просто шагать по нашей земле», – добавляю, явно довольный собой. «Еще немного, и я начну думать, что нахожусь в кружке по изучению природы», – пошучивает Хаггай. Только сейчас я вижу изменения в его одежде, которая достаточно элегантна по сравнению с тем, что он носил раньше. Одет он в костюм, без галстука, и сверкающие чистотой черные туфли.

«Я вижу, сегодня здесь будет трудно шутить, – продолжает Хаггай. – Хотел немного разыграть Рахель, спросить, подходят ли в ее случае понятия «муж» и «жена», доказать, что она больше похожа на меня, чем ей кажется. Но я опускаю все это, ибо нашел дружную семью. Выпьем что-нибудь, и я сообщу вам, зачем пришел». Все это он говорит, смеясь.

Я потрясен, но предпочитаю сидеть и помалкивать. Рахель приносит легкую закуску. Хаггай с удовольствием пьет и почти набрасывается на еду. Предлагает мне присоединиться, сам не переставая глотать. Пытается заставить есть хотя бы Ярона, чтобы «тело парня продолжало крепнуть». Но Ярон встает, потягивается и говорит, что нет у него аппетита, да и желания.

«А теперь к делу, – говорит Хаггай. – Запомните это слово – “дело” – это решающее для нас понятие. Идея моя и Натана – создание новой партии. Мы хотим влиять на всех, почему же нам ограничиваться лишь местными и частичными успехами. Пришло время, чтобы дела Натана с моей помощью превратились в центр деятельности всей страны». – «Что говорит Натан по этому поводу?» – спрашиваю. «Он сейчас занят разными семейными делами. Кажется, у него напряженность с сыновьями в отношении годовщины смерти Рины». – «До сегодняшнего утра я жил у них и не чувствовал никакой напряженности, связанной с тем, что ты упоминаешь». – «Но напряженность чувствуется, и в телефонных разговорах с Шахаром, и при встречах в офисе с Шломо. Они ожидали, что отец построит нечто впечатляющее в память о матери, даже новое здание. Натан же говорит, что у фирмы сейчас нет таких возможностей, а надо сосредоточиться на том, что действительно необходимо. Детей это сильно задело, и Шломо даже кричал: “Для твоих разрисованных зеркал деньги есть, а для моей мамы нет”. Все это я слышал собственными ушами, ибо был в это время в офисе». – «Ну, а что с Даной?» – «Даны там не было. Думаю, Натан не разрешает ей вмешиваться». – «Только бы не кричал рядом с Маор. Этот ребенок должен расти в тишине и покое», – говорю, сердясь на весь рассказ Хаггая.

«Давайте вернемся к нашим баранам, – говорит Рахель спокойным голосом. – Слишком много людей заботятся о Маор, кто-то здесь должен заботиться и о нас». – «Вижу, что Рахель, наконец, становится крепка духом», – говорит Хаггай, и я снова ощущаю внутреннее напряжение. Рахель же светится от удовольствия. Она полна энергии, потирает руки и старается подлить масла в огонь.

Хаггай просит нас перейти к обеденному столу. Только пришел, а уже решает, где нам в собственном доме сидеть. Расстилает на столе карту страны, отмечает ручкой место, где мы находимся, мельком вспоминает нашу экскурсию в Галилею, затем разъясняет, как будет создана новая партия. Она полагает, что следует базироваться на поселках средней величины, «не больших, но и не совсем малых». Хаггай достает тетрадь с наклейками и лозунгами, говорит, что бюджет уже достаточно продвинут финансовым директором Натана. Ярон вдохновляется, приносит несколько книг из своей комнаты, пытается доказать, что есть у него патент, как быстро рассчитывать население и расстояния. Рахель торопится принести еще еду. Все здесь вдруг испытывают голод. Ярон потрясает меня своими выкладками, жаль, что нет здесь Натана, вот бы удивился.

Кто-то с улицы громко зовет Хаггая. Он испуганно выбегает и спустя несколько минут возвращается с конвертом. Осторожно его открывает, извлекает отпечатанный лист. «Все в порядке, мы – в деле, – кричит он, и я пугаюсь. – Натан здесь подтверждает мне, что его фирма берет на себя избирательную кампанию. Может, сама фирма превратится в партию. По его мнению, уже можно создать избирательный штаб и победить».

Теперь мне вовсе не понятно, что ожидают от меня. Можно предположить, что я должен как-то влиться в партию, даже в ее центр. Из объяснений Хаггая Рахели и Ярону я понимаю, что Хаггай уже выработал широкомасштабный проект, охватывающий всю страну: разные населенные пункты обменяются между собой жителями, каждодневная гимнастика обязательна, движение транспорта будет ограничено. Я начинаю бояться. Но Ярон слушает с все более возрастающим интересом, просит у Хаггая еще объяснения, даже звонит нескольким своим друзьям, ожидающим, как и он, ухода в армию. Не удивлюсь, если они решат организовать отделение партии в нашем доме.

– 51 —

Ухожу рано спать. После напряженного периода возни с ребенком следует и вправду отдохнуть. Может, завтра пойду проведать малышку. Рахель, Хаггай и Ярон продолжает вести разговор, кажется мне, шепчутся. Стараются меня не разбудить. Наконец засыпаю, и снится мне разговор с Даной. Она советуется со мной, какую новую одежку купить Маор. Не понимаю, зачем ребенку нужно покупать новую одежду, и если да, какое имеет значение тот или этот магазин. Я сержусь, Дана улыбается мне.

Во втором часу ночи просыпаюсь. Какой-то здесь незнакомый запах. По каким-то отголоскам представляется, что Хаггай совсем недавно покинул дом. Интересно, Ярон тоже не спит и погружен в эти дела. Рахель приближается. Может, от нее этот приятный запах. Сидит около меня. Когда в последний раз она сидела с моей стороны кровати? Может, она хочет сменить одежду, и здесь ей удобней. Вот, даже гладит мою руку. «Давай, Меир, будем друг к другу близко-близко». Я не отвечаю, но и она не встает. Целует меня в лоб, может, намеревается в нос или в рот. Теперь рука ее на моей спине. Встает и запирает дверь.

Ложится со своей стороны, прижимается ко мне. Нет сомнения, что лежим в обнимку, и от нее идет приятный запах. Проводит своей головой по моему лицу. Кажется, даже сняла с себя все. Это ведь моя жена. И вот явилась ко мне. Могла сидеть и работать с Хаггаем всю ночь. Могла заснуть на расстоянии от меня. Но она пришла сюда, взяла мою руку, пригладить мои мысли. Не знал, что и Рахель может выглядеть красивой. Почему она не всегда следит за собой? Почему она выглядит красивой только сейчас? Должна привлекать к себе в любые обычные часы, чтобы хотелось с ней спать. В эти минуты мы и так вместе, и не важно, как она выглядит, но именно теперь она красива в моих глазах. Но хватит рассуждать. У меня есть обязанность, роль. И я буду ее целовать. Пытаюсь приникнуть к ее рту, но он раскрыт. Удивительно, что она может меня поцеловать, а я не могу ей ответить. Но тело ее раскрыто навстречу мне. Мне нравится, что я слишком занят всем этим. Натан со всей своей камарильей меня не интересуют. Есть у меня в постели женщина, моя жена, она родила мне сына, Ярона. Я знаю, что я здесь делаю. Первый раз после нескольких лет я сплю с женщиной.

– 52 —

Дана беседует со мной по телефону. Рахель сидит рядом, наливает мне сок, хочет знать каждое слово, изрекаемое Даной. Так тяжело разговаривать, даже слушать. «Слышала, Меир, о твоей важной встрече с Хаггаем, – говорит Дана сладким своим голосом. Была бы у меня дочь, маленькая сестра Ярона, вполне возможно говорила бы она голосом Даны. Я почти уверен в этом, но она продолжает, и нет у меня времени обдумать эту мысль. – Не удивлюсь, если Натан даст тебе центральную роль в новой партии. Я предпочитаю не вдаваться в детали больше, чем надо, но ты можешь претендовать на большое дело». Слово «дело» особенно подчеркивается ею, и, кажется мне, это уже предполагаемой название партии, выбранное Натаном и Хаггаем. «Нет у меня большой охоты быть претендентом», – говорю я при явном удовольствии Рахели. «Дорогой наш Меир, еще ничего не определено. Не торопись возражать против того, что тебе еще не предложили», – подводит итог нашей беседе Дана.

«Ну, что скажешь? – спрашивает меня Рахель. – Они действительно намереваются это делать всерьез. Кажется мне, что на этот раз они в тебе по-настоящему нуждаются, сможешь потребовать хорошие условия». Рахель садится мне на колени, немного тяжела, но радость и стыд не дают возможности жаловаться. Она поворачивает голову ко мне. Не знаю, что в ней осталось от прежней и что изменилось. «Ты хоть знаешь, чего ты хочешь? Можно подумать, что речь идет о наборе новых кастрюль, в которых варится и разогревается пища». – «Ты должна понять, что Натан затевает партию, как еще один бизнес. Не удивлюсь, если он попросит превратить его бизнес в партию». – «А это можно?» Сегодня она только спрашивает, но я законов не знаю, а Натан привычен преодолевать все препоны.

Люди начинают прибывать в наш дом. Несколько сотрудников-ветеранов из фирмы Натана. Ярон, как обычно, приходит довольно рано. За ним появляется Узи и несколько женщин-водителей. «Они будут привозить материалы, – объясняет мне Узи, – есть уйма материала для распространения». Приходит несколько секретарш, которые мне не знакомы. Приходит Шахар, говорит: «Шломо пока еще остается в офисе». После обеда приходит Дана с посудой для кухни, за ней Генри с большими мешками картошки и пакетами чая. Под вечер является Хаггай с компьютером, несколькими экранами и человеком, который не отстает от него, шепча советы и данные. Кажется, человек этот ни на миг не прекращает речь, но Хаггай научен, да и может внимать лишь раз в час. В одиннадцатом часу ночи возникает Натан, выглядит неплохо, более усталый, чем спокойный, более молчаливый, чем уравновешенный, более улыбающийся, чем проявляющий радость. Дана буквально прыгает ему на руки, снова отдаляется и опять прыгает, словно хочет установить рекорд по таким прыжкам. Натан подходит ко мне: «Привет хозяину дома. Мы объявляем об открытии здесь предвыборного штаба. Нет более подходящего места, чем дом талантливого и давнего моего друга». Быть может, он хочет поцеловать меня в щеку или в обе, но странен и непонятен мне мужской поцелуй.

Хаггай извлекает чертеж, и все помалкивают. По сути, это чертеж моего дома, где каждому углу дано название: «Угол реагирования», «Уголок отдыха», «Угол встреч», «Угол данных», «Угол выработки общего мнения». В соответствии с этим вносятся вещи и пакеты, люди едят яблоки и весьма довольны. Для тех, кто захочет пить, также отведен угол, где можно найти воду или сок. И Ярон появляется в коротких шортах, что для него необычно, и начинает с удвоенной энергией таскать вещи. Никогда в моем доме не собиралось столько людей, даже во время бар-мицвы Ярона. Вдруг появляется Дана и приносит мне подушку. «Садись. Тебе предстоит еще много дел. Ты должен отдохнуть. Может, попросить Рахель принести тебе интересное книгу?» Я стою, прокладываю подушку между стеной и моей спиной. Спустя некоторое время сажусь на нее. «Наконец-то отдыхаем, – говорит мне Натан. – Неплохо, когда все вокруг работают на тебя». Он доволен и весел, и все вокруг смотрят на меня с явным удовольствием. «Большое спасибо тебе за дом. Весьма логично им воспользоваться. Ты ведь наш кандидат».

Хаггай и Рахель подходят ко мне. Кажется, она взволнована присутствием Натана. Ведь до сегодняшнего дня он ни разу не был в нашем доме. Хаггай смотрит на меня, шепчет что-то Рахель, а она записывает. Он просит меня встать, проводит карандашом воображаемую линию вокруг моих туфель, брюк, рубахи, носа, волос, ничего не отмечает, но внимательно прислушивается к шепоту незнакомого мне советника, который словно прилип к его уху, и не перестает диктовать Рахели. «Мы тебя подготовим, как истинного первосвященника, – говорит мне Хаггай, весьма довольный найденным образом. – Ты думал, что я ничего не знаю?» Не могу понять, что он от меня хочет. Слышны жидкие аплодисменты, и большинство людей исчезает из кухни, рассаживаются вокруг обеденного стола, группами сменяя друг друга, издают какие-то взволнованные восклицания. Различные посыльные без конца что-то приносят. Не могу поверить, что все это предназначено мне, Рахель и Ярону. Но все, несомненно, знают, что предвыборный штаб Натана переходит сюда, вот и шлют еду и бумаги.

Снова входят отдохнувшие секретарши. Натан смотрит на них с удовольствием и усталостью. Дана прикрывает ладонями ему глаза, как бы пытаясь скрыть от его взгляда других женщин. Он целует ей руку, проводит ею по своим волосам и собирает всех на первый инструктаж. Он сообщает о том, что дела фирмы нормальны, крепнут с каждым днем, но сейчас он хочет добиться широкого всеобъемлющего влияния. Хаггай разработал реальный план действий, и все собрались здесь, чтобы победить. Наш кандидат – Меир. Нет более подходящего кандидата (он имеет в виду меня, и, к собственному удивлению, я не испытываю неловкости), но он нуждается в помощи нас всех. Если провалимся, вина будет лишь на нас, ибо такого кандидата, как Меир, нет ни в одной другой партии. Достаточно рассказать всем, что он всегда с одной и той же женщиной, никогда не крутил любовь с другой, да и с женой неизвестно имел ли дело с момента рождения их сына. Натан завершает речь, и Дана смотрит на него взглядом, который кажется мне странным. Не знаю, может, для других здесь все обычно.

Хаггай показывает мне детали на чертеже нашего дома, «хотя нет нужды вводить тебя во все мелкие детали. Просто жалко, чтобы ты уставал. Оставь усталость мне». Он переворачивает страницу. На ней написано «Районы движения». Я должен искать зеленую линию. «Красная линия относится ко всем активистам, и она проходит по всему дому, – он показывает мне эту линию, которую его люди нанесли на плитки пола, – цвет этот одинаков на карте и в доме. Есть еще желтая линия. Это линия посыльных. Видишь, линия ведет от входной двери в кухню. А черная линия – для Натана и меня». Эта линия быстро приводит в любой угол дома. Я и не знал, что можно прийти в любую точку моего дома с такой скоростью и легкостью. «Теперь мы подошли к твоей зеленой линии, – продолжает Хаггай, – тебе удобней называть его зеленым районом». Хаггай объясняет мне, что мое присутствие и движения ограничены частью дома, куда входит спальная комната, туалет и переход в угол «выработки общего мнения». «Этого достаточно. Больше тебе ничего не понадобится. И нет смысла в том, чтобы ты уставал и сталкивался со всеми. Сиди на своем месте, и мы будем являться к тебе по необходимости». Честно говоря, я не понимаю, шутит ли он, или мне действительно предстоит в собственном доме довольствоваться лишь спальней. Он показывает мне, насколько знаки на карте соответствуют знакам на полу, и сам восхищается ярким цветом красок. Ищу Рахель, чтобы спросить ее, знает ли она, что мне запрещают передвигаться по собственному дому и я должен все время оставаться лишь в нашей спальне?

– 53 —

Дана посещает меня в моей комнате. «Это прекрасно, что мы наконец делаем что-то вместе, Натан, ты и я». Она, как всегда, красива и бодра. Говорит, насколько она рада, что я являюсь кандидатом, приемлемым для Натана и для всех остальных, напоминает действия в пользу партии. Я немного удивлен. Ведь она должна знать, что Натан не относится к политической деятельности с той же серьезностью, что Хаггай. Потому не спрашиваю, что она имеет в виду. Если решили, что я должен сохранять свои силы, оставаться главным образом в своей комнате и отдыхать, к чему мне напрягаться в решении сложных проблем? Лучше мне довольствоваться просьбами к Дане или Рахель готовить мне вкусные блюда и доставлять интересные книги для чтения. Спрашиваю Дану, насколько ограничивают мои движения по дому. Отвечает, что не знает всех деталей, но понимает, что лучше мне быть, в основном, в моей комнате.

Я прошу ее позвать Рахель и объявляю обеим, что отныне они должны меня баловать. Если я признанный всеми кандидат, если мне следует сидеть в комнате, чтобы набирать силу и готовиться к будущим схваткам, их долг беспокоиться обо мне и развлекать меня. Я требую от них проявить усилие и приносить мне самые интересные книжные новинки и самую впечатляющую музыку. С этого дня они готовят мне еду вдвоем. Спустя короткий срок я солидно прибавляю в весе, чему искренне радуюсь. Теперь я ем пять раз в день, потому что часы активной деятельности около моей комнаты все более увеличиваются и весьма меня волнуют. Хаггай тем временем готовит различные варианты моих речей, а дети, главным образом Ярон и Шахар, приносят мне одежду для примерки. Довольно быстро я привыкаю к их помощи. Ведь это удивительно приятно, когда сын одевает отца с осторожностью и тщательностью. Рахель и Дана просят меня определить, кто из них должна приготовить мне яичницу или иное блюдо. Мне легко это определить: у Даны все порезано аккуратно, и ничего не течет. Иногда приводят ко мне Хаггая для «морально поддерживающих бесед», как он это называет. Он объясняет мне насколько важно, чтобы я находился в этой моей комнате: «Только человек, который не суетится, сидит в одной комнате, может накопить большую силу и оказать на всех магнетическое влияние».

По сути, во всех партийных обсуждениях я не участвую. Натан приходит, и тогда дискуссии беспрерывно длятся с вечера до утра. Иногда я подсматриваю из своей комнаты и вижу чертежи, расчеты и диапозитивы, демонстрируемые заседающим. Голоса слышны издалека. Приходят Рахель или Дана и объясняют мне, насколько я ничего значительного не теряю, не участвуя в этих сходках. И хотя я принимаю тезис, что должен уделять значительную часть времени отдыху и внутреннему сосредоточению, меня унижает тот факт, что сам Натан почти не заходит ко мне, чтобы обсудить дела с глазу на глаз.

Сегодня мне хочется рано пойти спать. Хотя Дана купила мне новый детективный роман, но я все же усну, и начну читать его завтра с утра. Вдруг меня будят. Около меня стоит Натан, и я не сразу включаюсь в ситуацию. Он шепчет мне что-то непонятное, как бормотание. «Что ты вдруг вспомнил обо мне?» – спрашиваю его. «Меир, сейчас нет времени для твоих дискуссий, немедленно берись вместе со мой за работу».

Выясняется, что в эту ночь у меня есть возможность выйти из моей комнаты. Не стоит спорить с Натаном, а просто использовать его предложение. Присоединюсь к нему, а пользу и удовольствие извлеку из того, что сам выберу. Нет никакой необходимости рассказывать ему мои сны или высказывать мои мысли, надоело мне до такой степени обнажать свою душу. Встаю и решаю на этот раз одеться собственными силами. Приятно, когда тебя облачают, но следует показать Натану, что я вполне самостоятелен в своих действиях. Натан сидит в стороне, ждет, встает, расхаживает, разглядывает книги, даже начинает читать одну из них. Одет он в спортивную форму, включая обувь. Никогда я еще не видел его в такой одежде. «Дана тоже ждет нас внизу».

Выходим из моего заточения. Мой дом изменился. Закрепили полки – от пола до половины высоты стен. Рабочие папки высятся на полках. Несколько заброшенных вазонов разбросано по дому. Свет слабый. Они тщательно следят за тем, чтобы ночью квартира не был ярко освещена, если в этом нет насущной необходимости. Все эти изменения странны для меня, ведь я даже не слышал шума от разбивания стен или строительства, голосов рабочих. И, тем не менее, дом изменил свой облик.

Натан торопит меня, тянет за руку и, кажется мне, он значительно окреп. Всегда он тяжело дышал даже при небольшом усилии. «Быстрее, Меир, – переходит он от шепота к громкому голосу. – Нет времени для всех твоих проверок». – «Где Ярон?» – неожиданно спрашиваю его. И Натан, опять перейдя на шепот, говорит, что нечего мне вообще беспокоиться о сыне. «Но я по нему соскучился и хочу его сейчас видеть», – проявляю упрямство неожиданно для себя самого. Натан останавливается, багровеет, неожиданно смягчается и целует меня в лоб. Я чувствую волнение и пугаюсь.

Мы выходим из дому. Кто-то молчаливо приближается к нам. Это Дана. «Я же тебе сказал – ждать в машине», – упрекает ее Натан. «Но я боялась. Прошло много времени, и у меня кончились все приятные мысли». Дана смотрит на меня, и, кажется, чуть вздыхает. «Может, лучше пойти пешком», – предлагаю. Всегда предпочитал ходьбу. Так можно успокоиться. «Почему бы нет?» – поддерживает меня Дана. Натан, опершись спиной о столб уличного фонаря, отдыхает. «Ты отлично одет, Меир, – говорит Дана. – И так быстро встал в поздний час. Когда меня будят посреди ночи, я с трудом соображаю и реагирую. Даже снова заснуть нет у меня сил. А ты мгновенно бодр, как проголодавшийся ребенок». Она негромко смеется. Натан окидывает ее несколько другим взглядом: «Я помню случаи, когда будил тебя, и ты бодро вскакивала, и мгновенно соображала, что делать». Дана поворачивает голову, Натан замолкает, а я себя чувствую чужим в этой беседе Даны и Натана, жены и мужа.

Подъезжает Генри на небольшой машине, и мы все садимся в нее. Тут же замечаю, насколько улучшился иврит Генри. «Как здоровье нашего старого друга? – спрашивает он. Выглядит весьма довольным собой. В машине пахнет духами, а он сосет конфетку. – Отлично, что у нас есть возможность встретиться, – смеется Генри. – Именно ты, Меир, сумеешь оценить все мои усилия». Спрашиваю Дану, что он имеет в виду. Она сообщает мне шепотом, что Генри собирается принять еврейство, и много времени уделяет изучению иудаизма. Дана просит меня повернуть голову, чтобы продолжить шептать мне в другое ухо. Может, это ее новая игра, которая мне еще незнакома. Натан не обращает внимания на нас, спрашивает, что с Маор. «Не беспокойся. Я оставил ее сухой и веселой полчаса назад», – отвечает ему Генри.

Теперь мы в новом квартале. Дома красивы, но слишком высоки на мой вкус. Есть люди, которые любят жить в таких вот городских башнях, словно бы улицу поставили на попа. Генри останавливает машину у одного из таких зданий. Мы выходим. «Никогда еще не ездил на такой маленькой машине», – говорит Натан и достает из багажника одну из трех больших сумок. Вторую и третью берут Дана и Генри. «Может, я понесу вместо тебя?» – говорю Дане. Но она отстраняет меня, улыбается со странным удовлетворением. Такой человек, как Дана, способен получать удовольствие даже от голода.

Входим в здание, поднимаемся лифтом на высокий, но не последний этаж. Дана открывает ключом дверь одной из квартир. Она совершенно новая, даже неустроенна и почти не меблирована.

«Добро пожаловать, Меир», – гласит повешенный над столом плакат. Эти же слова торжественно повторяет Натан. «С чем связана такая большая радость? – спрашиваю. – Мы что, уже победили на выборах без моего ведома?» Дана просто ликует от этого моего вопроса. «До чего ты смешон в полночь». Генри приносит из кухни напитки. «Причем тут выборы? – сердится Натан. – Оставь меня с эмоциями Хаггая. Теперь я научился быть с ним осторожным. Не для того отец мой создал инвестиционную фирму, чтобы я рисковал ею во имя политической борьбы. Слишком много людей, слабых, как ты, Меир, и странных, как Хаггай, окружают меня». – «Но теперь мы празднуем, – напоминает Дана. – Мы же согласились, что ты будешь более сдержан». Генри смотрит на нее с изумлением, несомненно, думая, что когда-нибудь удостоится такой жены, как Дана.

«Все в порядке, – говорит Натан. – Партийные дела Хаггай может продолжать. Я еще решу, до каких пор он может этим заниматься. Пока же я обязан занять его и следить за тем, чтобы не было серьезных нарушений с его стороны. А теперь, Меир, идем. Сейчас ты увидишь свою комнату». – «Не одну, а несколько комнат», – поправляет его Дана. «Точнее, даже не несколько комнат, а тут для тебя приготовлена целая квартира», – подытоживает Натан. Меня же сейчас квартира не очень интересует, тем более, что она видна мне целиком. Но они упрямо заставляют меня обойти квартиру, буквально вынюхать ее, поковырять краску, чтобы оценить качество работы. Еще немного, и я выберу себе стену (когда узнаю, где будет моя кровать), которую пробуравлю небольшими отверстиями, чтобы повесить что-нибудь, приемлемое моей душе. Помню до мелочей кусок стены в доме родителей, на которой выстроил все мои размышления, по сути, на всю длящуюся жизнь.

«Все, что тебе необходимо, здесь у тебя под рукой», – успокаивает меня Натан. «Но это же не мой дом», – пытаюсь я внести ясность в ситуацию. «Верно, твой дом остается твоим, здесь же, по сути, мой дом», – говорит Натан. «Наш», – поправляет его Дана. Натан приглаживает свои совсем редкие волосы и говорит: «Да, наш, наш». – «Но если это ваш, что я тут делаю, сторожу его от воров?» – удивляюсь я. «Это тоже идея», – неожиданно встревает в разговор Генри. Натан просит его выйти из комнаты (я тут же вспоминаю тигра, разгуливающего по квартире, но мне становится стыдно от этой мысли).

«Меир, нет в данном случае никакой великой революции. Мы просто нуждаемся в тебе», – говорит Дана. «И что я могу еще сделать, чего не сделал до сих пор?» – «Делай все, что хочешь. Живи своей жизнью. Мы хотим дать тебе возможность жить так, как ты это понимаешь, ничего особенного для нас не делая». – «Но почему здесь?» – неприятно спрашивать, но я все же решаюсь. Быть может, последний отдых дома все же вселил в меня смелость. «Иди сюда, Меир, сядь между нами, – просит Дана, и я ей, естественно, подчиняюсь. – Чувствуешь, как нам приятно быть втроем?» – «Но что будет с моим домом?» – снова спрашиваю я и удивляюсь себе. «Дом твой стоит на своем месте, никто его у тебя не отбирает. Рахель сможет прийти сюда, когда она захочет». – Успокаивает меня Дана. Натан продолжает (и трудно мне определить, кто из них обращается ко мне): «Теперь наконец-то ты можешь успокоиться и заняться тем, что ты любишь. Мы хотим, чтобы ты был только наш. Никаких усилий и траты сил на других. Ты, конечно же, человек свободный, но ты и любимое мое достояние. Ты, Меир, – и пойми это в положительном смысле – представляешь некую форму моего имущества. Я хочу, чтобы у меня было что-то постоянное и приемлемое, и ты избран. Я долгое время колебался и сомневался, ибо в последние годы ты ослабел. Но Дана заупрямилась: “Только наш Меир подходит”, – как она любит говорить мне».

Теперь Дана вдохновенно объясняет мне, насколько мое положение чудесно. «Ты еще не увидел все, но эту квартиру мы выбрали как одну из самых новых, современных и удобных. Здесь ты можешь жить, вообще не выходя наружу, и получить все, что тебе необходимо. Абсолютно все». – «Сможешь заказывать кошерные обеды и даже красивых девиц», – смеется Натан. Дана, несомненно, сильно щипает его за ногу, боясь, что он меня оскорбил. «Но не думай, что всегда у тебя здесь будет тишина и покой, – говорит Натан. – Дана и я хотим совершить поездку по разным странам в течение нескольких месяцев, и эта квартира будет постоянным местом, куда наши сыновья смогут приходить, чтобы отдохнуть. И мы, конечно же, вместе с Маор будем приходить сюда время от времени. Это наше место, и ты будешь его хранителем». – «Даже растить его, как ребенка», – перебивает его Дана. Но Натан, не обращая на нее внимания, продолжает: «Мы должны знать, что хотя бы одно наше место в мире остается неизменным. На это место мы всегда можем вернуться, видеть лишь твое лицо и слушать лишь то, что ты можешь нам сообщить».

Натан находит нужным ввести меня в другие дела. Говорит, что колеблется в вопросе, кого назначить директором фирмы. Шломо слишком эмоционален и потому не подходит: «У него чересчур много посторонних мыслей, как это было у его матери». Быть может, через несколько лет он назначит Шахара, который имеет более сильный характер и острый ум. Он продолжает мне рассказывать (и я удивляюсь тому, что он в деталях раскрывает мне дела его бизнеса) о финансовом положении фирмы. «Большинство коллекций мебели я продал. Использовал конъюнктуру рынков. Я также продал несколько расписанных художником зеркал, которые ты видел у меня в доме, и оставил самое дорогое зеркало. Я оставляю ограниченную сумму для продолжения политической авантюры Хаггая для того, чтобы он был чем-то занят и нам не мешал. Главное же я храню для британского проекта, о котором ты еще услышишь».

«Натан, любимый мой, – неожиданно говорит Дана, да так, что задевает и во мне чувствительные струны. – Ты достаточно сказал и даже нечто лишнее насчет Шломо и Рины. Теперь я сажусь тебе на колени, и буду следить за твоим ртом до того, как ты произнесешь слово. Если ты приблизишься к глупому слову, я успею развеять его по комнате до того, как ты его произнесешь. Натан недостаточно подчеркнул тот факт, что Рахель может находиться здесь с тобой. Натану важно, чтоб в этой квартире жила почтенная и нормальная семья без всяческих переворотов и революций». Натан просит меня приблизиться к ним, кладет руки мне на плечи и говорит: «Ты теперь действительно знаешь все и понимаешь, насколько ты важен Дане и мне». Я слушаю, удивляюсь про себя. Все это сбивает меня с толку.

«Ребята, пора что-то выпить», – Дана соскакивает с колен мужа, и что-то наливает в стаканы. Ночь уже на исходе. Я надеюсь, что утром явится Рахель и будет весьма довольна. Я буду лежать на этом диване, на котором сидим, и никто ни в чем не будет меня упрекать. Дана шепчет что-то Натану, он подходит ко мне и снимает у меня туфли. То ли заботится обо мне, то ли о диване. Я начинаю дремать, иногда поглядывая на Дану, иногда вспоминаю молодого и худого Натана, небольшое и бледное его тело, смутно мелькающее в заглазном пространстве, на грани бодрствования и сна. Тяжело мне по-настоящему уснуть в их присутствии, и очень хотелось бы, чтобы Ярон и Рахель уже пришли и высказали обо всем свое мнение.

– 54 —

Ярон приходит рано. Целует меня и обнимает. Так-то, я удостоился сына, который, никого не стесняясь, обнимает отца. Интересно, где же Рахель. Ярон хочет знать все до малейшей подробности: как я сюда попал и не похоже ли это на похищение. Вероятно, хочет меня рассмешить. Спрашивает, надо ли что-то купить мне, и, вообще, что означает эта новая квартира. Записана ли на нас, является ли временной. Мне же хочется посидеть с ним молча, а потом почитать новую книгу. Можно вместе, можно отдельно. Не интересуют меня юридические детали, касающиеся этой квартиры. Можно считать создавшееся положение странным, но можно отнестись ко мне, как человеку, который работал все годы на Натана и его жен, и теперь получил за это некое вознаграждение. Спрашиваю, где Рахель. Ярон говорит, что скоро она придет. «Хочет выглядеть красивой и принести тебе вещи, которые ты любишь».

Натан и Дана покинули квартиру несколько часов назад. Я понял, что сегодня или завтра они улетают на несколько месяцев. Ярон собирается узнать, что с Шломо и Шахаром. Кажется мне, что сейчас все будет намного проще. «Скованность в них начинает ослабевать», – говорит Ярон, и я искренне удивляюсь этой его формулировке. Тем временем женщина-посыльный приносит письмо, говорит, что срочное, просит меня завизировать получение. Ярон колеблется, но я подписываю. Перестал бояться каждой подписи. Ярон вскрывает его, и мы вместе читаем:

«Доброе утро, Меир.

Мы ушли тихо, чтоб тебе не мешать. Я хочу подчеркнуть и в письме, насколько ты важен для нас, и нет у тебя понятия, для чего еще ты мне понадобишься. Дана тоже не перестает удивляться тебе. Только не влюбляйся в нее опять. Представь себе, что я по-настоящему ее люблю. В эту ночь я поспал всего лишь один час, и даже в этот час успел увидеть ее во сне. Мы целовались, как юноша и девушка. Мог ли ты себе представить, Меир, что мне может сниться такой девственный сон? Я, который прикасался к телам стольких женщин, чуть не плачу во сне от одного поцелуя. Так вот я, жирный и богатый Натан, тоже стал чувствительным, и уверен, что тебе ни разу не удалось поцеловать Дану. И последнее: я передам тебе вскоре для изучения редкий исторический материал. Храни его. Прошу тебя основательно его проштудировать. Всех благ, Натан».

И внизу, явно второпях, приписано еще несколько слов: «И чтобы было ясно, Меир. Никакой прямой связи с Даной. Все только через меня. В этом деле я ни на кого не полагаюсь». – «Он что, думает, что Дана в тебя влюблена? – спрашивает Ярон. – Ведь вы с мамой всегда вместе. Чего же Натан так волнуется? Вероятно, и для него настало время по-настоящему влюбиться в женщину». – «Не знаю, Ярон. Я немного сбит с толку. Но мы здесь вместе с тобой, и скоро придет мама».

Ярон поглядывает на меня несколько по-иному. Снова берет письмо, громко чихает, так, что, кажется, письмо стало мокрым. Кладет письмо на кухонный стол и приносит мне питье. Рахель кричит снаружи. С каких пор она научилась окликать издалека? Мы выглядываем в окно. Она взволнованно машет нам рукой, указывает на небольшую белую машину. Я понимаю, что Ярон и Рахель приготовили мне сюрприз: купили новую машину. К удивлению моему, Рахель посылает мне воздушный поцелуй. Я машу ей и тоже кричу что-то. Слишком много нового следует мне обдумать, но постараюсь все размышления перенести на вечер.

– 55 —

Время в новой квартире течет легко и приятно. Каждый вечер я, Рахель и Ярон ужинаем вместе. Никогда я еще не получал такого удовольствия от еды. Никогда я не пробовал столько блюд за обедом или ужином. Теперь я могу расслабиться на долгое время, угадывать, что Рахель готовит, и даже изучать новые способы приготовления различных блюд. Кажется, я начинаю толстеть, но Ярон обещает в ближайшее время заняться вместе со мной спортом под руководством тренера по гимнастике, приходящего на дом. Я удивляюсь знаниям Ярона. Он знаком с большим числом людей и мест, чем я.

После ужина Ярон предпочитает почти всегда оставаться с нами дома. Звонит нескольким своим друзьям, но из дому не выходит. Мы читаем сообща книгу, удобно расположившись в креслах, выбранных для нас Натаном и Даной. Рахель предлагает отдохнуть. Я лежу в центре большого дивана, Рахель и Ярон – по двум сторонам от меня. Рахель кладет голову мне на живот, Ярон – руку на мое плечо и целует в лоб. Никогда не думал, что у меня хватит сил на двух этих взрослых людей. Вероятно, не мог оценить, насколько важно есть полные обеды и вовремя, как женщина, которая кормит ребенка грудью. Без улучшения физического состояния я бы не мог быть опорой жене и сыну. Еще выяснится, что в моей опоре будут нуждаться Натан и Дана. Это смешит меня, и такое ощущение, что Рахель ждет от меня какой-либо шутки.

Проходят три месяца, пока мы получаем весточку от Натана и Даны. Он звонит и спрашивает, видели ли в последнее время его сыновей. Все надеялся, что они нас посетят. «Мы оставили вам просторную квартиру, чтобы всем было удобно. Я хотел, чтобы и мои сыновья отдыхали у вас».

Отвечаю, что и у нас есть такое желание. Рахель берет у меня трубку и говорит, что невозможно возлагать на нас еще и ответственность за взрослых его сыновей. Натан молчит. Дана берет у него трубку и начинает рассказывать о чудесной экскурсии по малым селам в Китае, где, в общем-то, бывает редкий турист. Рахель зовет Ярона и спрашивает, есть ли вообще в Китае малые села. Я продолжаю разговор с Даной о других делах, спрашиваю, когда они возвращаются и что нам необходимо для них сделать. «Нет, нет, – говорит Дана, – «только оставайтесь дружной семьей в нашем доме».

Как-то тягостно мне после этого разговора. Рахель спрашивает, можно ли чем-то помочь, и «вообще, жаль, что они позвонили. Оставили бы нас в покое». Ярон предлагает позвонить Шломо и Шахару или хотя бы одному из них. Может, они стесняются к нам прийти без приглашения. «Давай, давай», – шепчет Рахель, – у нас уже достаточно было покоя». Ярон смотрит на мать, не сердится, и не обижается. Звонит Узи и справляется насчет сыновей Натана. Узи отвечает, что нет у него с ними постоянной связи, и «вообще нет почти никакой деятельности в фирме. Может, Натан развивает что-то новое в Европе, но мне об этом ничего не известно». Ярон спрашивает Узи о зарплатах. «Двое или трое из нас получают зарплату, чтобы докладывать Натану о том, что происходит в стране, и есть ли новые идеи и рекомендации. Могу тебе сказать, Ярон, что в наши функции входит также докладывать о твоих родителях». – «Что можно докладывать о моих отце и матери?» – «Намного больше, чем ты предполагаешь, но намного меньше, чем полагал Натан».

Рахель хочет спать. Да и мне пора. Ярон желает нам доброй ночи, собирается немного пройтись и, может, позвонить кому-нибудь из сыновей Натана. Вхожу в спальню. Мне кажется, Рахель очень устала. Закрываю дверь. «Может, закрыть на ключ?» – спрашивает она. Пытаюсь закрыть, но что-то не ладится. «Видно эту дверь никогда не запирали». Приходит Ярон помочь. «Теперь и это он будет делать для нас», – говорит Рахель. Ярон не понимает, о чем речь. Во всяком случае, не реагирует. Исправляет перочинным ножиком замок (с каких пор у него этот ножик?) и опять желает нам спокойной ночи.

Я снова пытаюсь провернуть замок. На этот раз у меня получается. Я целую Рахель. Кажется, на этот раз меня влечет запах ее тела. Удивительно, что любая мысль, даже самая недостойная, усиливает во мне желание. Теперь запах Рахели напоминает мне ее же девятнадцать лет назад, время, когда она родила Ярона. И нет в эти мгновения разницы ни в ее голосе, ни в запахе, ни в том, как она лежит в постели.

Рахель

– 56 —

Утром к нам являются сыновья Натана, такие приятные и радостные. Не знали, можно ли к нам прийти. Боялись помешать, не знали точно, каковы планы отца, полагая, что их приход к нам как-то может помешать этим планам. Они искренне рады нас видеть. «Вы удивительно окрепли, Меир», – говорят они мне. Выясняется, что Натан переговаривается с ними намного чаще, чем показалось мне из моего разговора с ним. Но им он тоже не сказал, когда возвращается. «Я не очень уверен, что знаю, почему они там задерживаются», – говорит Шахар. «На что ты намекаешь? – спрашивает его Шломо. – Ты прекрасно знаешь, что отец хочет вернуться, но у Даны свои планы. Она говорит, что в конце концов ей выпала возможность побывать во всех местах, о которых она мечтала». Для меня проясняется нечто новое. Выходит, что Натан и Дана не все время вместе. Она разъезжает по разным выставкам и, по сути, предпочитает быть одной. Объяснила Шломо, так ей легче сосредоточиться на том, что она созерцает. «Ты действительно представляешь себе, что я могу все время быть привязана к твоему отцу? – спросила она Шломо несколько недель назад. – А если мне захочется бегать с места на место?! Отец твой настолько огромен и тяжел на подъем, несмотря на все найденные мной для него диеты. Кроме того, он уже был почти во всех местах, и мне вовсе не интересно приходить на новое место с тем, кто уже тут бывал. Это очень мешает».

Я понимаю, что положение там весьма не простое. Дана хочет, чтобы Натан вернулся к сыновьям, а она продолжит путешествовать и изучит интересующие ее места еще в течение нескольких месяцев. Берет собой дочь и днем и ночью. Не нуждается в помощнице. «Моя дочь на мне восседает, и отсюда, с моих плеч, все изучает», – эту, сочиненную ею рифмованную фразу, она повторяет всем и каждому, кто спрашивает. Подкалывает Натана насчет его образа жизни и его странного бизнеса: «Одна твоя жена умерла. Два сына далеко от тебя и пребывают в печали. Меир, твой истинный друг, сидит, как заключенный, в квартире. Да и собственный, созданный тобой, бизнес, ты явно перестал понимать». Не удивлюсь, если Дана начнет мне звонить и просить совета. Люди, очевидно, ценят мое мнение гораздо больше, чем я мог ожидать, и несомненно больше, чем я сам в него верю. Шломо и Шахар продолжают сыпать подробностями. Считают, что отец от своего не отступит. «Всегда он упрямится и умеет добиться успеха». Он ожидает Дану, ездит за ней из страны в страну, снабжает ее уймой учебного материала, направляет ее и помогает с языками. «Отец наш действительно влюбился», – говорит Шахар и оба сына смеются нервным смехом. Ярон очень старается повернуть наш разговор в нужном ему направлении. Говорит о новых проектах в бизнесе, об уровне обучения в стране, предлагает Шломо и Шахару открыть вместе с ним новое дело: «Так мы сможем распределять время между тремя, и работать, и учиться». Кажется, они явно довольны этой идеей. «Почему бы действительно не продолжать еще в одном поколении сотрудничество семьями?». – «И вовсе не надо делить заранее полномочия, – провозглашает Шломо. – Начнем вместе и посмотрим. Быть может, ты получишь высокую должность или же будем компаньонами». Я хочу вмешаться, но Ярон делает мне знак – молчать. Кажется, он считает, что достойны его все эти их предложения. Они переходят на тему воинской службы. Ярон говорит, что отсрочка его скоро кончается, и он, вероятно, получит должность в каком-либо военном учреждении, недалеко от дома, как единственный сын, чтобы «опекать отца и мать». И он подмигивает всем. Интересно то, что он мне ничего не рассказывал. Вероятно, Рахель знает больше меня. Шломо и Шахар уклоняются от вопроса Ярона в отношении их воинской службы.

Рахель зовет меня в кухню – помочь ей принести тяжелый поднос. Предлагает оставить ребят со всеми этими яствами и их болтовней, и пойти спать. Может, она хочет еще одного ребенка, но не говорит мне об этом. Спустя несколько часов Ярон зовет меня из-за двери. Рахель, кажется мне, делает вид, что спит. Выхожу к Ярону и узнаю, что Дана звонила и сообщила о том, когда она прибывает вместе с Маор. Просит нас быть «готовыми и красивыми». Рахель это слышит и тоже встает с постели. Она напоминают волнующуюся школьницу, которой сообщили о скором экзамене по любимому предмету. Ясно, что необходимо сделать в ближайшие часы. В холодильнике небольшой выбор продуктов. Ярон отправляется за покупками, Рахель варит, втроем наводим порядок в квартире, планируем, где каждый будет спать, учитывая, что для Маор нужна детская кроватка. Я рад, что не оставлял квартиру ни разу. К счастью, не было случая, чтобы Натан или Дана, явившись на квартиру, не застали бы меня.

– 57 —

Возвращение Даны после нескольких месяцев путешествий, невероятно меня волнует. Она сообщает, когда прибывает самолет, и просит, чтобы мы все пришли ее встречать. Рахель видит в этом добрый знак. «Могла попросить прийти только тебя, но пригласила и меня, и Ярона». После долгого периода я снова должен глотать успокаивающие лекарства. Тогда я боялся их, теперь я предпочитаю принимать их до того, как начнутся усиливающиеся боли в животе.

Ярону не ясно, почему Дана торопится вернуться. Ведь совсем недавно слышали, что она сама собирается путешествовать по разным странам, осуществить то, что не могла в молодости, ибо не было средств. Рахель считает, что Дана хочет о чем-то посоветоваться именно со мной, а затем вернуться за границу. Мне, по сути, нечего добавить к этим предположениям моих близких. В день ее прилета, немного раньше, чем предполагалось, мы едем ее встречать. Ярон за рулем, Рахель с ним рядом (так ей удобней), я – сзади. Каждый из нас приготовил Дане подарок, решив не рассказывать друг другу о покупках. Я купил ей книгу о знаменитых личностях в истории, некое сочетание научного исследования и свободного воображения. Рахель, думаю, купила что-то неожиданное, Ярон же может запросто привезти ей коробку шоколадных конфет всевозможной формы.

Едем в аэропорт. Я вспоминаю лицо и фигуру Даны. Ярон спрашивает, могу ли я без труда представить себе Натана, и я признаюсь, что это нелегко. Рахель держит в руках букет цветов, стараясь сохранить его форму. Ярон спрашивает, не хочу ли я сменить его за рулем, на что Рахель реагирует, говоря, что не следует задерживаться. Я вспоминаю, что, конечно же, не сказал четко, хочу ли я сидеть рядом с Яроном или на заднем сиденье, но действительно нет смысла меняться местами, ибо мы уже прибыли на место. Примерно через полчаса появляется Дана с большой тележкой, заполненной чемоданами, на которых сидит Маор, и еще тянет отдельный чемодан на колесиках. Все вокруг нее и в ней ясно и упорядочено. Кроме цвета волос, более светлых, в облике ее ничего не изменилось. Она не потолстела, не раздалась. Она говорит всю дорогу, еще и не приблизившись к нам, явно думая, что мы все слышим. Теперь уже ясно, что это Дана, ее лицо, ее неповторимый запах. Она идет к нам со своей дочерью. Единственно странной мне кажется ее победная улыбка на лице.

Я успеваю привыкнуть к тому, что снова наяву вижу ее. «Здравствуй, Меир, привет всем. Чудесно снова быть с вами. – Дана целует всех, обнимает Рахель, которая почему-то краснеет и шепчет ей на ухо какое-то объяснение. Дана продолжает: – Ну вот, вернулась к вам. Видите, как выросла Маор». Девочка осторожно шагает рядом с матерью и держит в руках какой-то не знакомый мне прибор. Произносимые ею слова не очень понятны. «Натан шлет вам много добрых слов, если считать, что он не очень-то щедр на них. Расскажу вам о всех наших путешествиях и о будущих планах. Но сейчас мы с Маор очень устали и к тому же голодны». Рахель шепчет мне: может, стоит пойти в ресторан. Я же говорю громко, что надо торопиться домой. Ярод подъезжает на машине, грузит багаж, ведет машину с подчеркнутой аккуратностью. В машине Рахель и Дана не перестают разговаривать, выражая волнение по поводу любой детали. Подъезжаем к дому. Маор уснула, и я беру ее на руки. Ярон спрашивает, куда сейчас ехать. Рахель удивляется ему: что с тобой, мы же приехали. Поднимаемся в нашу квартиру. Дана хочет проверить, подходит ли еще ее ключ к замку. Рахель говорит, что замки мы не меняли. «Все, что было заперто, и все, что было открыто, так и осталось. Ярон спрашивает, куда отнести вещи. Дана выбирает крайнюю комнату, которая соединена с туалетом и ванной. Дана выглядит такой же красивой, какой была, но менее мне понятной.

«Натан вернется, когда он вернется, – говорит Дана, и эта фраза мне очень нравится. – И пока проясняются его планы, я бы хотела жить с вами». Ярон выходит из комнаты, рассказать, может быть, что-то Шломо и Шахару. И я, который не искал себе еще женщины, тем более замужней, оказываюсь в их весьма веселой компании.

Вечером иду рано в постель обдумать ситуацию и будущие шаги. Невозможно знать, когда вернется Натан с новыми указаниями, и потому надо быть ко всему готовым. До комнаты доносится оживленный разговор Даны и Рахели и голос Ярона, беседующего по телефону со Шломо. «Чего надо так волноваться-то? – спрашивают женщины друг друга. – Отдельная спальня, отдельно туалет и ванная. Захотим, будем трапезничать вместе, читать вместе, беседовать с Меиром и Яроном. Несколько поколений в одном доме, две семьи, близкие и радующиеся этой близости. Никаких опасных ситуаций. Только общая дружба». Я-то думаю, что Дана приехала не только поэтому. Но пока она остается той же знакомой мне Даной, за исключением прически, и говорит, что ей здесь хорошо с нами, у меня нет никаких возражений. Пусть делает все, что ей захочется, тем более что Рахель согласна со всем, что Дана делает.

Просыпаюсь после нескольких часов сна и вижу, что Рахель еще не ложилась. Иду их искать и нахожу обеих, дремлющих в креслах в салоне. Вероятно, заговорились и заснули.

Дана просыпается, может быть, от моего взгляда. Указывает на спящую Рахель. Делает знак, чтобы ее не будить. Проявляет ли трогательную заботу? Подходит ко мне. Как говорится, сна у нее ни в одном глазу. Шепчет мне: «Как хорошо быть тут, с тобой, да и со всеми. У меня было чудное путешествие, особенно в те дни, когда Натан давал мне возможность один на один с Маор. Он намного более напряжен, чем ты думаешь, Меир. И трудно в таком состоянии получать удовольствие от новых мест. Что ж, можно понять, почему он так нервничает. Все, что у него есть, он поставил под угрозу в прямом смысле слова. Ты еще услышишь от меня подробности. Я приехала раньше намеченного времени, чтобы объяснить тебе ситуацию и подготовить к будущему. Я привезла фотографии редкого исторического материала, который Натан достал, и нужно, чтобы ты его глубоко изучил. Но отложим на несколько дней эту нелегкую работу и будем вместе радоваться жизни, как будто нет у нас никаких забот». Она целует меня в щеку, быстро оглядывается на спящую Рахель, пожимает мне руку и уходит в свою комнату.

– 58 —

Рахель сообщает мне, что она беременна. Меня охватывает волнение и радость. Когда в последний раз я был уверен в своей радости? Понятно, что есть повод для беспокойства. Неясно мне, смогу ли я быть отцом еще одного ребенка. И не каждый ребенок так рассудителен и приятен, как Ярон. Теперь я должен буду возиться с ребенком со дня его рождения и не смогу заниматься лишь потребностями Рахели и Даны. Рахель рассказывает Ярону о своей беременности. Он ужасно растроган. Целует ее и говорит: «Я так хотел братика или сестричку, но не знал, можно ли с вами на что-то надеяться». Он обнимает меня, отрывает от пола и говорит, что не отпустит, пока не пообещаю ему всегда быть добрым отцом, таким же, как сейчас.

Рахель и Дана не перестают беседовать, то шепотом, то громко, переходя из комнаты в комнату. Не помню, таких громких, даже шумных бесед в квартире, где мы жили. Может, это новая квартира усиливает голоса. Иногда я вижу, что Рахель лежит на большом диване в салоне, а Дана сидит рядом с ней, и они вместе читают вслух, беседуют или бормочут что-то непонятное. Дана все больше занята делами всего дома, а не только своей комнатой. Не раз она готовит обед для всех и еще спрашивает, что мне приготовить отдельно. «Тебя не коробит, Меир, что я немного буду заботиться о тебе. Ты достоин этого. Ты принял меня в ваш дом, а теперь собираешься привести в этот мир нового ребенка. Я восхищаюсь тобой, Меир. Погляди, куда исчез сильный Натан, а где теперь ты. Ты сторож всем нам, верный наш Меир, – патетически восклицает она. – Две семьи зависят от тебя. Хотела бы я тебя обнять, но Ярон предостерег меня от таких опасных начинаний. Он считает, что ты можешь снова в меня влюбиться. Ладно, я в общем-то шучу, но это большое счастье – иметь таких близких, как Рахель и Ярон. И вообще, почему я столько болтаю? Я ведь лишь хотела тебя спросить, что ты предпочитаешь к обеду. Рахель сейчас немного слаба, и все мы должны ей помогать. Так что я в твоем распоряжении почти весь день. Остальное время я занята с Маор».

Теперь я не должен все планировать. Посмотрим, как будет развиваться беременность Рахели. Ярон говорит, что пришло время серьезной учебы. «Я хочу целый год заниматься иудаизмом с тем, кто знает хорошо этот предмет, – Ярон, вероятно, намекает мне на то, что люди переоценивают мои знания. – Только после этого я решу, чем заняться в жизни. Даже идеи Шломо и Шахара в бизнесе не столь для меня важны. Пришло время, чтобы хотя бы один из нашей семьи изучил Тору всерьез. Как можно оставаться такой, как мама, а главное, таким, как ты? Воспитание ваше вовсе сбило меня с толку». Возможно, Ярон прав. Понятно, что я не буду мешать его занятиям.

Дана и Рахель получают удовольствие от общения. Я почти их не беспокою. Они выходят вместе за покупками, главным образом за продуктами, может, и развлекаются где-то. Рахель все время удивляется финансовым возможностям Даны. «У нее кредитная карточка, на которую она может все купить. Я бы не поверила, что Натан дает ей такую свободу в покупках, он всегда относится к чужим тратам. Помнишь, как он требовал от Рины недельные отчеты о расходах?» Я слышу ее разговоры с Даной: «Ты хочешь сказать, что все, что тебе понравилось, ты можешь купить? Просто зайти и подписать? Вероятно, Натан в тебя влюблен намного сильней, чем я думала».

Может, Дана ожидает от меня большего внимания к Маор. Несомненно, девочка красива и приятна. Она дарит мне такие умные улыбки. Не только, когда я с ней умничаю или играю. Это улыбки обещания и приобщения к моим мыслям, но я не думаю, что она во мне нуждается, да и мне не помешает небольшой отдых. Можно просто сидеть в кресле и любоваться с высоты нашего этажа широко раскинувшемся в пространстве городом, немного вздремнуть, не совсем внимательно прислушиваться к собеседнику, тем более отвечать ему. Меня влечет покой то одной, то другой комнаты. Попросят, я перейду в другую комнату или отдохну где-нибудь в углу. Теперь мне ясно, что не нужно вмешиваться во все, что происходит в нашей большой квартире.

Вечером нахожу Дану растроганной. «Натан звонил. Очень по мне соскучился». Рахель как обычно в такие минуты тоже волнуется, краснеет. «Он спрашивает, как ваше здоровье и когда Маор выучит что-нибудь новое».

«А что он хотел передать мне?» – вдруг спрашивает Рахель к моему удивлению.

«Желает тебе счастья в связи с твоей беременностью», – отвечает ей Дана.

Ярон спрашивает, не хочу ли я поговорить с Натаном. Я не думаю, что это необходимо, поэтому я бормочу что-то невразумительное сыну и ухожу в другую комнату. Но тут вдруг входит Дана и просит меня подойти к телефону. «Прислушайся к голосу Натана. Он кажется мне странным. Ты ведь знаешь его голос дольше всех нас. Ты обязан сказать мне, что происходит». Я слушаю. Натан кажется мне немного усталым. Голос его отдален, но я помню, что у него всегда было тяжелое дыхание. «Пришло время приехать тебе ко мне. Когда в последний раз ты ездил заграницу? Мне кажется, что ты слишком пассивен в серьезных делах». Я начинаю серьезно волноваться. Натан настаивает на том, чтобы я поведал его навестить. Это может быть достаточно изматывающая поездка, но попрошу Ярона поехать со мной. «Может быть, Ярон полетит со мной. Это облегчит все путешествие». Натан согласен: «Хорошая идея. Приезжайте ко мне оба, в Лондон. Дана достанет билеты и даст немного денег. Стоит поторопиться. Думаю, через пару недель я ограничу возможности ее кредитной карточки, чтобы уменьшить расходы».

Ярон рад. Говорит, что это последняя возможность перед тем, как он будет по горло занят на службе в военном учреждении и на занятиях иудаизмом. «Успеем вернуться к родам мамы. Не знаю, как ты, отец, а я обязан быть здесь, когда появится новый ребенок. Я уже волнуюсь. – Он обнимает меня и снова отрывает от пола. – Погляди, какую чудную квартиру ты добыл для нас. Благодаря тебе, отец, всем здесь легко и приятно».

Я рассказываю Рахель о предполагаемой поездке. «Ты знаешь, как я хотела, чтобы мы поехали вдвоем. Но Ярону не помешает побыть с тобой, именно сейчас. Мы с Даной будем растить здесь двух деток в течение нескольких недель. Маор и того, кто должен родиться», – говорит Рахель и сама смеется над своей шуткой.

– 59 —

Дана предлагает мне заняться привезенным ею материалом. «Натан просил, чтобы я приехала и убедилась, что ты, изучив материал, согласишься навестить его и что ты в хорошем состоянии. Естественно, я согласилась. Хотя я бы приехала и без повода, мне хорошо с вами».

Она извлекает из до сих пор закрытого на замочек портфеля кипу бумаг. Говорит, что Натан не разрешал ей читать самой то, что я должен прочесть. «Это материал, переснятый из престижного журнала, пользующегося наибольшей популярностью среди коллекционеров Европы. Натан объяснит тебе точные детали. Речь идет о мемуарах, написанных королем Франции, находившемся в английском в четырнадцатом веке. Сам факт плена особенно вдохновляет Натана. Он считает, что способен совершить воистину переворот в понимании истории последних столетий. Тут сконцентрирован весь материал о сложных взаимоотношениях между Англией и Францией. Ты ведь знаешь, что Натана невероятно интересует лишь то, что происходило в этих двух странах».

Я слушаю Дану и удивляюсь тому, что все ею сказанное не сбивает меня с толку. Хотя Натан и намекал несколько раз о занимающих его исторических событиях, я не мог ебе представить, что он интересуется редкими мемуарами короля Франции. Дана говорит, что мне следует сейчас сесть на несколько часов («Несмотря на то, что ты не привычен к этому, не считай мое требование оскорбительным, я должна сделать то, что требует Натан».) и не отрываясь прочесть весь переснятый материал. «Представь себе, что это всего лишь считанные страницы из мемуаров. Давай кликнем Рахель, чтобы она не заподозрила, что мы секретничаем, обсуждая ее беременность», – говорит Дана и внось мне улыбается.

Зовем Рахель. Она просит подождать и Ярона. Не понимаю, почему она так разволновалась. Может, беспокоится, что Натан собирается изменить наше такое безоблачное существование. Примерно через час является Ярон и Дана раскладывает пронумерованные листы, объясняет, что каждый лист переснят с французского оригинала и переведен на иврит. Перевод Натан заказал в Лондоне и большого специалиста. Она будет читать нам прямо перевод, хотя начала учить французский язык. Правда, Натан сказал ей, что Меир никогда особенно не отличался знанием языков.

Фрагмент из дневника короля Франции, находившегося в плену на земле Англии

Я спас Париж, но потерял свою честь. Англичане все еще не понимают моей системы. У них король или побеждает, или погибает, или вообще не выходит на войну и остается со своими женами. Но я понял, что на этот раз мы проиграем, и если так, почему не проиграть сразу же? Кому нужны все эти пожары, трупы, разрушенные прекрасные дома. Я испортил им все это удовольствие – просто сдался. Как пища, которую поглощают стоя, как принц, который не становится королем. И что им осталось завоевывать, после того как они меня заполучили? Когда король в их руках, нет нужды захватывать земли.

Никогда я не любил воевать, мне вообще не понятно, почему от короля ожидают только воинственности. Королю следует лишь планировать сражения, не вдаваясь в детали. Но британский принц наслаждается каждой минутой. Они называют его «черным принцем». Ничего его не интересует, кроме победы в битве. Но что он хочет от меня, не знаю. Кажется, и отец его, король Англии, тоже до конца его не понимает. Ведь захватить Францию он не сможет. Ну, может быть, захватит один замок, другой, сожжет целую область, но Франция останется к нему равнодушна. Она с трудом готова терпеть мою королевскую власть.

Есть еще и другая возможность. Может, весь военный поход Англии имел единственную цель – захватить меня. Они знали заранее, что я пойду на них войной вместе с моими сыновьями, чтобы солдаты мои радовались, глядя на меня. Англичане хотели захватить меня в плен и унизить нашу армию и наших рыцарей. Они знают, что настоящее королевство существует только во Франции. Это самая большая их зависть. Она просто съедает их. В Англии король перестал быть истинным королем в полном смысле слова. Он должен принимать в расчет этих странных представителей народа. Они планировали привезти меня в Лондон, чтобы вспомнить, как ведет себя настоящий король. Они хотели показать на улицах короля, чтобы соблазнить английский народ вернуться к сильной королевской власти.

Как будут выглядеть будущие войны между англичанами и нами? Остальные короли Европы очень боятся, что мы прекратим эти войны, ибо тогда мы займемся ими. И я решил разобраться в англичанах на их собственной территории. Думал, что таким образом пойму, в конце концов, почему они хотят захватить Францию, или же как их победить раз и навсегда. Но я в Англии уже семь месяцев и абсолютно не продвинулся в этом деле. Каждое утро кто-нибудь из советников английского короля является доложить мне о моем положении, сколько денег сумел собрать мой сын, принц, чтобы меня освободить, и как идут переговоры с моими военачальниками. О чем англичане говорят со служаками, оставшимися во Франции? Я ведь нахожусь здесь, и только переговоры со мной могут считаться переговорами с Францией, которая вместе со мной перешла на территорию Англии, но они пока еще этого понять не могут.

Король Англии меня почти не приглашает. Назначил мне приличную команду слуг. Они даже стараются мне готовить вкусную пищу (хотя так не разу и не сумели как следует воспользоваться запахами еды, правильно нарезать овощи и хлеб. Управляться с ножами и острыми приправами они вообще не умеют). Сам король старается мне не видеть. Может, он ожидает, что я проявлю инициативу, но я ведь его гость, его пленный, он обязан меня пригласить. Может, он меня ненавидит, ведь из-за меня его сын вышел на войну. Может, он боится меня, ведь совсем не просто Англии выдержать двух королей. Мне ясно, что после нескольких лет плена я смогу тоже претендовать на право быть здесь королем. Не только же англичане могут властвовать над Францией, есть и у французов права в Лондоне.

Испортил я им все. Сдался еще до начала войны. Лишил их множества битв и вообще большой войны. Я полагаю, что многие французы смеются над моим пленением. Они предпочли бы, чтоб я погиб в бою. Она не знают, что, сдавшись в плен, я спас многим из них жизни, ограничил разрушения. А теперь вопрос: в чем все же я остался их король? Может, в том, что их спас. Или тем, что они должны выкупить меня из плена по повышенной цене. Или тем, что они посылают мне вопросы и ждут моих советов. Или, в конце концов, тем, что я был их королем.

Что делает такой король, как я, в плену? Ест меньше, чем полагается его королевскому величеству, получает удовольствие от прогулок, засыпает только к утру, много спорит с собственными воспоминаниями, беседует с приставленными к нему английскими советниками. Я испортил им войну, а они испортили мне плен, превратили мое изгнание в странное скучное занятие, в стыд, в пустое времяпрепровождение. Они мне ни в чем не отказывают, ни в желании встретиться с кем я хочу (за исключением самого английского короля, но и он изменит со временем свое поведение), ни в особой пище, привозимой из Франции, ни в женщинах, ни в передаче писем, которые шлют мне мои сыновья. Может, они надеются, что я останусь здесь навсегда, или наоборот, они напуганы, что плен окажется для них провалом, и желают, чтобы я поскорее отсюда убрался.

Несколько часов в неделю я записываю свои размышления. Полагаю, что эти записи останутся навсегда, как доказательство вражеским королем его победы. Я пытаюсь рассказать самому себе о том, чем я здесь занимаюсь, подвести итоги времени моего властвования, заложить основы дальнейшего существования во Франции королевской власти и будущих побед в войнах. Я одержу победу с помощью моего дневника. Есть простой человек, который ведет свой дневник и мечтает в один прекрасный день властвовать, подобно королю. И есть король, как я, который учится властвовать с помощью своих воспоминаний. Я уже понял: все, записываемое мной, и есть то, что устанавливает и определяет будущее, ведь все слова и строки, что я пишу, станут официальным мемуаром Франции. Каждое сражение будет изучаться по моему описанию и каждый закон толковаться по моим словам. Достаточно тех считанных деяний во времена моей власти, чтобы я еще властвовал много лет, ведь я могу использовать много слов, чтобы описать немного дел.

Неясно, сколько еще Европа останется одной в мире. Если французы и англичане не поторопятся, возникнут новые силы. В один прекрасный день мы выйдем захватить или отыскать новые земли, и тут обнаружится, что они захватывают нас. Я бы хотел подготовиться. Кроме меня и коромя Англии (может быть, еще нескольких людей) нет в Европе никого, кто мог бы подготовиться. Меня веселят слова типа «развитие событий» из уст разных «специалистов». Все, что есть, это считанные люди (два-три короля и еще одиночки), которые и есть – всё мышление и всё развитие.

Надоело, скучно размышлять о моих достижениях. Попрошу англичан познакомить меня с интересными типами, есть у них несколько таких визионеров. Может быть, даже разрешат мне путешествие в Святую Землю. Хотелось бы посетить многие места. Пока же я немного в депрессии: в моей стране почти управляются без меня, в Англии равнодушны к моему присутствию. Если бы вернулся сейчас, мне было бы трудно властвовать. Почему это именно я должен строить и решать? Большинство людей остерегаются принимать решения, а я должен каждый день решать – уже и неясно, как решают… Лучше мне сосредоточиться на моем освобождении. Нельзя разбрасывать силы. Главное, кого подкупить, кого обмануть. И всех тех, кто привел к поражению, следует уничтожить. На этот раз я не отступлю. Тот, кто быдет против Франции, умрет.

Я предложу королю Англии целостный план. Отныне я посвящу свой дневник разработке общих предложений. Не следует заново делить Европу. Цели же войн ограничены. Можно решить, что ни в коем случае война не должна продолжаться без перерыва более полугода. Как следует правильно относиться к иудеям. Где должен находиться Святой Престол. Может, стоит создать общую школу для принцев. Почему бы им не учиться вместе, ведь и так ни у кого из нас, королей, нет желания долго пребывать с сыновьями. Сейчас сообщают мне, что завтра будут новости: придет советник английского короля ввести меня в курс событий. Просят отдохнуть, ибо придется принимать трудные решения. Спрашивают, что пожелаю на ужин и захочу ли совершить обычную свою прогулку. Говорят, что есть почта из моего дворца, ее принесут мне после проверки. Намекают, что я исхудал, особенно лицо, и не слежу достаточно за чистотой. Говорят, что очень меня уважают, и всегда будут по-доброму помнить, что я сдался. Они не понимают, что отсюда я одержу над ними победу. Они отобрали у меня мой Париж, они скрывают от меня мой дворец, но если они будут держать меня здесь еще несколько лет, все у них смешается. Как я разрушил им войну своим пленением, так я разрушу им и мое пленение своими опасными записями.

Надоело мне. Правы были те, кто боялся моего властвования и говорил, что я слаб. Сейчас пусть оставят меня в покое. Почему не быть мне с сегодняшнего дня, и даже в плену, человеком, который занят лишь самим собой. Если французы захотят, чтобы я продолжал быть их королем, буду лишь как человек, занятый только самим собой, надоели мне другие. Даже дневник мой они портят. Англичане требуют передавать им каждую написанную мной страницу для прочтения. «Мы перепишем красивым почерком. Ваш королевский почерк весьма неясен, – так они говорят мне. – Есть у нас особые королевские писцы, которые умеют копировать слова короля». Я, понятно, даю им эти листы, и они возвращают мне ихпереписанными для проверки, и всегда я нахожу хотя бы одну ошибку. Как человек, который боится завершить работу из страха, что его уволят, как влюбленная женщина, которая боится остаться одна, так каждый раз, копируя мои записи, они делают несколько ошибок, теряют строку или даже заменяют одно-два слова. Вначале я думал, что они так хотят надо мной поиздеваться, унизить мнея или заставить прекратить записывать воспоминания. Но теперь я думаю иначе: писец, копирующий мой текст, боится, что я завершу свои записи слишком скоро, и хочет оставить для себя еще работу, хочет усилить мою зависимость от него. Только так он может подчеркнуть важность своего труда, посвященного мне, а кто бы не желал служить такому королю, как я?

Но они боятся и других вещей. Мои воспоминания могут превратиться в единственный исторический документ. И в конце концов от всей их великой войны, которую они считают победоносной, останутся лишь мои слова, и они все определят в будущем. Не захват земель, не солдаты, а только то, что написано. Этому я научился у иудеев. Их не интересует никакая территория. Я слушал их комментаторов, которые проживали в моей стране, в своих домах, в совершенно отделенном от нас, самостоятельном мире написанных слов.

Кто знает, до каких пор будут в мире такие короли, как я. Предупреждаю, что могут явиться еще более слабые короли, чем я, или более жестокие, чем я. Был у меня приставленный ко мне отцом учитель. «Силу ты и так получишь, я буду учить тебя слабостям, – говорил он мне, когда отец не слышал. – Столько слабостей у каждого человека! Достаточно тебе познать лишь часть из них, и ты будешь королем долгие годы», Конечно же, я был удивлен и даже изумлен. Но какое это сейчас имеет отношение к нему, ко мне, к моему дневнику, который я пытаюсь вести. Даже одного слугу я не в силах выдворить без жалости. Даже одного часа я не могу прожить спокойно без моего Парижа. Хорошо, что я создал для себя новую систему здесь, в Англии. Согласно этой системе, только я, странный король, только воображаю, что я один реагирую, действую, меняю, влияю. Что такое человек в моей жизни? Он, как лист, который падает или держится на ветке. Как мелодия, которая забывается или записывается. Или, может быть, как море, которое топит или успокаивается – вот что такое человек в моей жизни. А все остальное лишь выдумки его воображения. Дела мои подобны опавшему листу, но по глупости своей я пытаюсь понять, есть ли еще моя доля в этих делах.

Но хватит. Нельзя мне сходить с ума. Что-то во мне завершило мои сегодняшние записи, да и жаль нагружать до такой степени английского писца. Еще испугаются того, что я пишу, будут ждать, когда я дойду до описания женщин, будут любопытствовать, интересуюсь ли я ими. Пока следует отдохнуть. Может, все же пригласит меня король Англии на охоту, или на игру, или на прогулку, или на пытку. Только сейчас он начинает понимать, что Францию он не победит, только сейчас он видит, что я здесь в одиночестве, как мелодия, которую сочинил неизвестно кто, но все ее напевают.

Будем снова королем, обращаться к себе во множественном числе, готовить список изменников, узаконивать новые налоги на всех моих скупцов. Все это я умею делать, но всегд аостается одна проблема, я бы назвал ее медицинским диагностированием. Но как ставить диагноз? Я знаю, что в мире существует болезнь сердца, но не могу узнать, есть ли она у меня. Я знаю, что в моей стране существует измена, но не знаю, когда она выйдет наружу. Я знаю, что существует в мире падение, но не знаю, таково ли сегодняшнее мое положение. Я знаю, что существует в истории король, который теряет свою страну, но не знаю, я ли это.

Счастье, что Франция настолько разбросана. Много сёл, сил, ссор, блюд, пляжей. Кто они вообще, эти англичане, думающие победить нас, меня. Надо остерегаться новых идей, попыток сосредоточить силы. Я люблю страны с широко разбросанным пространством, которые не завершаются так быстро. Еще найдутся сумасшедшие, которые захотят всех людей сконцентрировать в одном городе, или даже на одной улице, или даже в одном доме. Создадут еще такое устройство, которым можно будет победить целую страну.

Только меня одного из всех королей Европы взяли в плен. Все на своих тронах, только я в чужом городе. Но с этого момента все меняется. Мне не могут нанести ущерба, после того как сбросили с трона. Невозможно мне даже угрожать. Я думаю, что англичане в конце концов потеряют желание захватывать Францию. Что им осталось искать там после того, что они захватили меня? Поэтому я должен сосредоточиться на моих делах, на королевской ответственности за себя самого. Составить себе список пунктов слежения за здоровьем, определить, какая пища мне подходит, думать о новых временах, о путях воспитания моих избалованных сыновей, позаботиться о хорошем сне, нормальном пищеварении, интересоваться развлекательным чтением парижских писателей, успокаивающей музыкой.

Много можно успеть в этом плену, составить столько планов и записей, потому что только меня скинули с трона и только я остался. А теперь, дорогие и странные англичане, когда вы прочтете мои мемуары, то поймете, что наша война лишь началась, вы еще придете ко мне, а я приду к вам. Мы еще будем венчаться, и воевать, и убивать, и целоваться, и присоединим в один прекрасный день ваш остров к нам.

– 60 —

Дана читала нам рукопись короля Франции в течение нескольких часов, никто из нас ни разу ее не перебил. Время от времени Ярон брал в руки тот или иной лист и с удивлением вглядывался в него. Рахель все время не отрывала взгляда от своего живота. Я же не сводил глаз с лица Даны, словно ожидал от нее какого-то намека.

Рахель реагирует первой: «Я немного испугана. Натан, по-моему, на этот раз преувеличивает свои возможности. Он пытается вмешаться в исторические процессы, которые вообще не касаются нас». Но Дана улыбается, начинает гулять по гостинной, разминаясь после долгого сидения: «Поверь мне, Рахель, что твоя беременность в твоем возрасте не менее необычна и революционна, чем план Натана. Он просто хочет приобрести необычную рукопись и чувствовать, что в его руках, в его владении находится редчайшая вешь, которую можно вообще достать. – Дана подходит к Рахели и ворошит ей волосы. – Где ты нашел такого чувствительного человека? – обращается она ко мне, указывая на Рахель. – Ты-то вообще знаешь, насколько она необычна и удивительна?» Я слушаю и с трудом понимаю, что она имеет в виду. Рахель совсем расчувствовалась, хватает и жмет касающаюся ее ладонь Даны. Неожиданно они видятся мне связанными друг с другом намного крепче, чем я думал. Особенно удивляет меня Рахель, которая не так легко дает другим себя гладить по голове, ерошить волосы или вообще к ней прикасаться.

«Одно ясно, – говорит Ярон, – На этот раз речь идет о плане, над которым Натан работал несколько лет, но мы об этом не знали. Он занимал нас другими делами, а сам в это время сосредоточился на этом проекте. Как ты думаешь, отец? Значит, готовимся к поездке? Натан просил, чтобы мы оба прилетели к нему, и все зависит от тебя». Все трое смотрят на меня, и отвечаю почти совершенно спокойным голосом: «Я согласился присоединиться к Натану в Лондоне, и нет никаких причин отказываться от этого, тем более после того, что я услышал. Я немного устал, пойду отдохну и постараюсь сам прочесть эту редкую рукопись».

Ярон готовит мне одежду для поездки. Выясняется, что я опять прибавил в весе. Мы идем с ним в магазин, и я с трудом отбиваюсь от его желания подобрать мне галстук. Он составляет список вещей, которые следует взять с собой и которые лучше купить в Лондоне. Он осведомляется у Рахели и, у Даны, что им привезти. Обещает новые игрушки Маор. Он показывает мне карту Лондона, но тут же вспоминает, что я не очень силен ориентироваться по картам. Он советуется по поводу еды и кошерных ресторанов британской столицы, спрашивает, стоит ли ему сообщить кому-то о своей поездке, волнуется, не забыл ли что-либо важное. Спрашивает, не нужно ли мне посоветоваться о своем здоровье перед поездкой, беспокоится о здоровье матери, озабоченно интересуется, не скрыл ли я от него какие-то долги, требует, чтобы я ему рассказал подробности из жизни Натана, которые могут нам помочь при контакте с ним. «Я не верю в то, что он пригласил нас лишь в качестве гостей в Лондон», – говорит он. «Я думаю, Ярон, что ты знаешь все мои дела, – отвечаю ему. – Нет в этой огромной квартире места, которое тебе незнакомо, и нет ни одного разговора, который ты не слышал».

Вечером, накануне полета, мы собираемся все вместе. Рахель кладет мою голову себе на живот, просит меня помнить, кто там внутри, и потому быть во всем очень осторожным. Дана спрашивает Ярона, можно ли его поцеловать, но получает категорический отказ. Обе приготовили нам небольшие подарки. Дана также посылает Натану большой конверт с пачкой писем внутри. «Это письма, которые я писала ему в последнее время и ленилась посылать. Теперь вы привезете ему одним разом все эти письма. Думаю, Натану понравится это новшество».

Итак, мы летим в Лондон вдвоем с Яроном. Он спит всю дорогу, я временами погружаюсь в дрему. Затем мы занимаемся с ним разгадыванием окружающих пассажиров по лицам и одежде. Ярон просит меня рассказать о путешествии в Галилею и, если можно, о моей тяжелой болезни, но я уже научился деликатно уклоняться от ответа, просто изучаю окружение, не вмешивая в это воспоминания.

С момента приземления план, разработанный Яроном, вступает в силу: он точно знает, к кому обратиться, куда мы должны ехать, в какой гостинице заказаны номера. «Я знаю, отец, что тебе необходимо время привыкнуть к новому месту, мама мне об этом сказала. Поэтому я все распланировал до мелочи». Интересно, назначена ли нам встреча с Натаном. Несомненно, мы об этом узнаем через несколько часов. Раньше я не мог уснуть из-за этого. Теперь же кладу голову на подушку, думая о том, что не обязательно видеть того, с кем разговариваешь, не обязательно отвечать тому, кто спрашивает, не обязательно исправлять того, кто допускает ошибку, не обязательно успокаиваться, чтобы уснуть. Теперь все эти вещи мною изучены.

Квартира Натана находится в симпатичном районе. Кажется мне, большой парк примыкает к дому. Такие деревья, как в Лондоне, я в жизни не видел, и потому прошу Ярона останавливаться под таким деревом, чтобы рассмотреть его. Раньше я думал, что у каждого дерева один корень в земле. Тут же я вижу несколько корней, и некоторые до земли не доходят.

Генри открывает нам дверь. Я и не знал, что Натан привез его с собой сюда. Генри обнимает Ярона, жмет мне руку. «Все для вас готово», – говорит он и, понятно, я не знаю, о чем речь. Ведет нас в большую комнату, посреди которой стоит Натан. «Смотрите, кто явился, – говорит он громким голосом, – два моих товарища». Он сильно жмет руку каждому из нас, вглядывается мне в глаза, быть может, пытаясь найти в них пару слез. Он выглядит неплохо в старом халате (кажется мне, еще отцовском). Приятный аромат идет от него, словно бы дополнительный предмет мебели в этой впечатляющей комнате. Он вводит нас в ее глубину, отдергивает занавеси и показывает потрясающей красоты зеркало. «Это единственный клад, что остался у меня: самое дорогое зеркало в Европе! Я проверил это у специалистов, и тут нет никакого сомнения. Они должны подтвердить это официальным письмом. Смотрите, что изобразили на этом зеркале: женщина поднимает ребенка, и оба изменяются беспрерывно. То женщина удлиняется, а ребенок умаляется, то ребенок становится большим, а женщина уменьшается. Не ясно, где части их тел. Это что-то потрясающее!»

Генри приносит фрукты, соки и закрытую коробку печенья. «Как там Дана? Соскучилась по мне или довольствуется вами двумя?» – ставит нас неожиданно в тупик Натан. Ярон краснеет и смотрит на меня. «Кто-то здесь все еще в нее влюблен?» – обращается Натан впрямую ко мне. И я отвечаю странным для самого себя голосом, извлекая его не то из горла, не то прямо из мозга: «Так быстро ты вернулся к делам. А ведь знаешь, что никто из нас не занят новой любовью». – «Не знаю, что ты имеешь в виду, – торопится ответить Натан. – Но даже без того, чтобы понять, я способен получить удовольствие от твоих слов».

Мы рассаживаемся. Чувствую, что мне холодно, и Ярон спрашивает, принести ли мне пиджак. Натан говорит, что таков здесь климат. По его просьбе Генри приносит старый альбом. «Садитесь поближе, с двух сторон», – говорит Натан. Он кажется мне постаревшим, несколько болезненным и ослабевшим. Он бережно открывает альбом, держит первый лист в дрожащей руке, указывает на семейные снимки. «Вот мой отец в то время, когда уезжал учиться. Смотрите, как он красиво одет. А это я играю рядом с ним. Сейчас вы увидите маму. Вполне возможно, что я похож на нее гораздо больше, чем вы думали. Это фото Рины в детстве. Вы что, думали, что я забыл Рину? Она ведь родила мне двух сыновей и была достаточно интересной женщиной. Смешно, что в этом альбоме ее детское фото. Она вклеила его без моего ведома. А тут я играю не понятно во что. А вот я уже подросток. Тут я еду учиться в один из самых лучших в мире университетов. Обратите внимание на детали, на то, что я уже похож на себя сегодняшнего, на мою одежду. У меня всегда был хороший вкус». Он продолжает медленно переворачивать листы альбома, объяснять. Генри следит за тем, насколько мы внимательны к словам Натана. Мне странно, что мы прилетели в Лондон, чтобы рассматривать семейный альбом Натана и слушать, как Генри напоминает Натану разные подробности. Сколько раз ему приходилось слушать и запоминать рассказы Натана о себе, чтобы прийти к такому уровню подробностей жизни своего хозяина? Феномен весьма интересный, но обдумаю его в другой раз. Натан склонен над снимками, и все объясняет, кто фотографировал, и кто не попал на фото, хотя был рядом, и о чем были разговоры в каждом изображенном на снимке месте.

Ярон начинает клевать носом, да и я чувствую усталость после дороги. Прошу Натана продолжить наше с ним путешествие в семейное прошлое спустя несколько часов или завтра с утра. Генри тотчас помогает нам одеть наши пальто и заказывает такси.

В гостиничном номере я вдруг ощущаю, что соскучился, то ли по Рахели, то ли по Дане и Маор, и тороплюсь им позвонить. Рахель весела, голос у нее энергичен. Она задает вопросы, не жалуется, говорит, что рада нашей поездке, что очень важно то, «что вы вместе. Вот же, я, как и ты, с нашим ребенком». Затем с ней разговаривает Ярон, рассказывает подробности о нашей поездке, беседует с Даной о том, что пока «положение не ясно». Я побаиваюсь таких формулировок, но не вмешиваюсь в то, что сказал Ярон.

Ярон предпочитает, чтобы мы ели в номере то, что взяли с собой. Его вообще не тянет «сидеть среди людей и есть незнакомую, чужую пищу». Я надеюсь прийти в себя и сосредоточиться на цели нашей поездки. Генри звонит и спрашивает, когда мы вернемся к ним, и Ярон отвечает, что мы не успели отдохнуть, и они договаривается заново о времени встречи. Ярон ложится, читает книгу, засыпает, и я смотрю на него с любовью. Вот он, мой сын, перед моими глазами, и в этом нет никакого сомнения.

– 61 —

Мы возвращаемся к Натану. Я подумывал пойти пешком, но Ярон предлагает сделать это в следующий раз. Натан сам открывает нам двери и говорит: «Привет, привет, пришло время», – и заводит нас в свой довольно тесный рабочий кабинет. Спрашивает, что мы знаем об истории Европы и, главным образом, Франции. Я пытаюсь вспомнить некоторые подробности. Натан не ждет моего ответа и достает брошюры, книги, снимки и чертежи. «Мы говорим о четырнадцатом веке. Тогда были интересные войны, которые продолжались десятки лет, а то и больше, со всеми специфическими приготовлениями к ним. Не как современные войны, направленные на массовые уничтожения». Ярон возражает: «Войны это всегда проклятие. Бывают неизбежные войны, но и тогда это тяжело». Натан слушает его внимательно, но говорит, что нет времени на дискуссии и надо вернуться к теме. «Вы не приехали ко мне в Лондон, чтобы учиться. Я вас прошу сосредоточиться лишь на том, что необходимо, – на середине четырнадцатого века, на внутренних распрях во Франции. Противники короля просят помощи у англичан, и те высаживаются в Шербуре. Герой Англии, “черный принц”, начинает наступать от Бордо в центр Франции. Бои между двумя армиями происходят в районе Пуатье. Царит невероятная неразбериха, бестолковая организация, которая приводит к тому, что на определенном этапе английские солдаты добираются до короля Франции Жана, и король, оказавшись в безвыходном положении, сдается в плен. Часть его окружения гибнет, часть сдается. Но вы понимаете, что я сосредотачиваюсь на французском короле, которого увозят в Англию и содержат то здесь, то там. Выкуп за него требует огромных денег, и делаются невероятные усилия их собрать. Например, король Жан, по сути, продал свою дочь по сделке с семьей виконта из Милана за солидную сумму. Плен длился четыре года, и только этот период меня интересует. Выяснилось, что часть этого времени пленный король вел дневник. И главная моя цель – добыть этот дневник».

Теперь Натан смотрит на меня и Ярона, и, кажется мне, на него даже больше. Генри приносит нам сладости. Ярон смотрит на них, но пока к ним не прикасается. «Не беспокойтесь, не тревожьтесь, – шепчет Генри. – У Натана нет никаких плохих намерений», Натан смотрит на него, явно волнуясь. Быть может, услышал то, что Генри шептал. «Всегда я хотел быть в чем-то одном лучшим в мире, – громко объясняет нам Натан. – Неважно, в чем. Хорошим пианистом, хорошим оперным певцом, даже хорошим лингвистом. Но мне мешали, да и я сам себе мешал. Поэтому я готовил себя в последние годы к чему-то иному: я добьюсь своего и сумею купить эту рукопись, лучшую из всех, которые существуют. Вы понимаете, что это – король в плену? Вы понимаете, что это война, длящаяся без короля, который находится в плену у мощного врага. Это подобно глухому, который слушает музыку, государству, возникшему без территории, подобно мне, который потерял большую часть своих богатств».

Он извлекает прейскурант цен, поясняя, что речь идет о секретных деталях. Немногие с ними знакомы: несколько исследователей, несколько лидеров. Требует от нас подписать бумагу о сохранении секретности, взвешивает, стоит ли ему просить подпись у Генри, несмотря на то, что уже раз подписал. Начинает громко читать условия сотрудничества, переводя нам каждое слово. Он отлично владеет английским языком, хотя говорит со странным акцентом. Я начинаю чувствовать напряжение. Вижу, что тут ожидают от меня чего-то необычного, не верил, что дойду до этого. Ярон просит представить ему факты, а не комментарии. Натан доволен его подходом. Генри сообщает, что звонит Дана, но Натан просит сказать ей, что не может сейчас говорить. Переходит от параграфа к параграфу в документе о сотрудничестве, и каждый раз проверяет в разных энциклопедиях и книгах данные. Выясняется, что он занимался покупкой множества книг по истории Франции, войнам ее с Англией, вообще по средним векам, поисками рукописей. Генри бегает и приносит данные. Натан включает компьютер последней модели и связывается с центральными библиотеками Европы.

«Ну, что, Меир, вернулись к совместной работе? – говорит мне Натан с явно радостной улыбкой. – Тут у меня точный распорядок работ, написано, когда перерыв для еды, сколько часов сна достаточно для нас, два кошерных ресторана, которые будут присылать нам еду на дом. Если Ярон захочет, можно организовать, чтобы они с Генри пошли на несколько часов – посмотреть хороший футбол».

Мне все еще непонятно, зачем я здесь нужен Натану. Не для собирания исторических фактов, не для лингвистических исследований, не для развлечений. Во всех этих областях он превосходит меня. «Завтра не забудьте отменить гостиницу, просто жаль наших денег. Есть у нас тут два удобных дивана. Мы сможем советоваться и работать в течение ночи, и я очень жду от вас новых идей».

Теперь он переходит к чтению более личных параграфов: кому разрешено участвовать в аукционе по покупке старинных рукописей, и какие данные необходимы для участия в нем. Я чувствую сильнейшее напряжение, и почти уверен, что моя болезнь может вернуться. Натан продолжает читать: «Каждый участвующий в торге должен доказать семейную верность. Предпочтение будет отдано семейным, имеющим детей. Желательны рекомендации мужа и жены. Связь с детьми – обязательна». Он читает, возвращаясь к началу текста, тихо, затем громко, почти крича. «Чего они хотят, – кричит он. – Это что, их дело?» Встает, сильно потеет. Генри торопится принести ему воду с лимоном, как Натан любит. Он успокаивается довольно быстро, смотрит на меня в упор. Я пугаюсь. «Теперь тебе ясно, что я хочу от тебя. Почему-то такой странный человек, как ты, подходит к их требованиям. Это же везение, что ты у меня есть. Ничего не важно, лишь мой успех. Мы подготовим тебя в наилучшей форме. Учтем каждую мелочь».

Ярон приближается к нам. Не знает, сердиться ли, радоваться. Просит прейскурант, чтобы самому ознакомиться с участием в аукционе. Впервые за мое пребывание в Лондоне я замечаю еще изменение в облике Натана. Он абсолютно облысел, остались лишь клочки черных волос по сторонам головы. Он сейчас намного больше похож на отца, только телом огромней.

Генри приносит счета, но Натан впадает в гнев.

«Сейчас не время. Мы еще не подошли вопросу денег. Мы еще не приняты к участию в аукционе, а ты уже приносишь счета на оплату». Генри смотрит на Натана, начинает что-то бормотать, но замолкает и усаживается рядом с нами в одно из кресел, основательно и даже упрямо. «Теперь ты вник в мой план? – спрашивает меня Натан. – Я давал тебе жить в моей квартире и платил тебе зарплату, несмотря на то, что ты не приносил мне никакой пользы, ибо знал, что однажды мне понадобится такой человек, как ты, который сможет действовать в тяжелых и необычных условиях. Человек, который не менял женщин и точно знает, кто его сын, а кто не его, человек, который спал с одной женщиной всю свою жизнь. Если они тебя будут просить рассказать о твоей жизни, об изречениях, которые ты знаешь, о пище, которую ты ешь – всё это мне очень и очень поможет. За все остальные приготовления отвечаю я, за практическую и финансовую сторону дела. Я купил за значительную часть моих денег то самое расписанное зеркало, которое вы видели. Оно дороже всего, что вы только можете себе представить. Я уверен, что оно сохранит высокую цену до дня, когда я смогу поменять его на старинный манускрипт короля Франции».

Генри слушает с большим вниманием. Кажется, даже записывает какие-то замечания. Может, он стал официальным помощником Натана, или даже его секретарем. Натан способен назначить его даже управлять его, Натана, бизнесом. Ярон просит, чтобы мы вдвоем вышли из комнаты. Натан кричит ему вслед, смеясь: «Только не увези контрабандой своего отца. Впервые в моей жизни он мне действительно нужен». Ярон просит меня присесть, спрашивает, понял ли я до конца план Натана, и добавляет, что, по его мнению, это план на много месяцев. «Я планировал продолжать учебу и мама должна родить». Я гляжу на сына, внимательно слушаю. Может, все же предпочтительней молчать и дать ему возможность делать то, что он считает нужным. Но Натан сейчас очень нуждается во мне. Между тем сообщают, что Дана у телефона и хочет разговаривать только со мной.

«Меир, дорогой, как твои дела, как здоровье? Ты не представляешь, как мне полегчало теперь, когда ты все знаешь. Наконец-то понимаешь, насколько ты важен для Натана. Я уверена, что ты ему поможешь. У Рахели и у меня много терпения, чтобы ждать вас. Ты совершаешь нечто важное и особенное, достойное тебя, нет никого, более подходящего в этом деле, чем ты». Я справляюсь об их здоровье, Маор проговаривает несколько слов в трубку, как будто я ее отец, и Рахель посылает громкие воздушные поцелуи, она лежит в постели и готовится ко сну. Ярон прощается с Даной и смотрит на меня в ожидании ответа, который я еще не дал.

Выясняется, что Генри подготовил нам в квартире удобную комнату. Диван для меня и диван для Ярона, книги, которые мы должны полюбить, готовые порции еды. Нет никакой необходимости возвращаться в гостиницу. Ложусь спать, и мне легко заснуть, ибо Ярон держит мою руку своей, худощавой и крепкой. Надеюсь увидеть во сне улыбающихся Рахель и Дану.

С утра Генри дает нам несколько скопированных листов текста: «Пока Натан проснется, вы можете успеть прочесть эти страницы из рукописи. Они распространили их перед аукционом, чтобы участники могли знать, о чем идет речь». Текст на французском языке, и я с трудом его читаю. Генри говорит, что он и Натан начали текст переводить, приносит мне то, что уже переведено. Ярон и я сидим на ковре и читаем первую страницу. В ней король Франции рассказывает об условиях своей жизни в плену, о малом числе слуг, о встречах, главным образом, с наследником английского престола, о своих прогулках по Лондону, высказывает свое мнение о городе и об одежде его жителей. Король упоминает книги, которые читает, особую пищу, которую ему готовят и приставленного к нему личного врача. Нет на этой странице упоминания о Франции, о Париже, о выкупе и поражении в войне.

– 62 —

Ночью Натан шепотом будит меня и просит зайти к нему в комнату. Хочет объяснить мне с глазу на глаз, насколько все зависит от меня и насколько он не позволит мне использовать это против него. Я, естественно, потрясен его подозрениями, но вижу, что он невероятно напряжен и возбужден. Не знаю, какова причина. Может, потому что Дана далеко от него, или изводят его мысли о сыновьях. Может, мучают его неудачи в бизнесе, который сильно сократился, и единственным дорогим имуществом осталось у него зеркало, настоящее произведение искусства, с помощью которого он планирует купить дневник французского короля.

Комната его полна книг, и все время негромко звучит классическая музыка.

Я замечаю несколько приборов, которые были в его офисе. «Есть глупые люди, которые пытаются писать длинные произведения. Я же одним успешным ходом хочу заполучить самый значительный манускрипт за последнюю тысячу лет, согласно заключениям разных специалистов. Речь идет о редчайшем анализе французской истории и развитии Европы, о разных системах власти, тайнах королевского двора и взаимоотношений его с церковью. Ты, Меир, не устаешь вдохновляться книгами Священного Писания, для меня же есть тут возможность стать единственным владетелем понимания новой истории. Для меня сегодня нет ничего значительного, что не связано с европейской историей. Таким образом, я могу успешно изучить стиль всей мебели, всех картин, всех музыкальных произведений, всего того, что собирал всю свою жизнь. Я буду держать в руках ключ к определению современного человека».

Я готов согласиться с Натаном, тоже шепотом (Натан боится, что проснется Генри и тут же появится), что цель удивительна, просто приковывает к себе. И все же, спрашиваю его, стоило ли ради этой цели рисковать богатством, но он даже слышать этого не хочет. «Важно, Меир, чтобы ты понял, в чем состоит твоя роль. Британское правительство решило продать этот манускрипт. Они, по-моему, считают, что это подчеркнет атмосферу объединения Европы. С другой же стороны, это будет знаком пренебрежения к королевским дворам, которые еще существуют. Сообщение о продаже распространено среди ограниченного числа, главным образом, самых известных коллекционеров (таких, как я). Но британцы, как всегда, несколько странны. Они решили, что есть важное национальное значение в том, чтобы рукопись попала, как они говорят, «в подобающие и верные руки». Так как они предпочитают частных коллекционеров, им важно, чтобы покупатель доказал свою высокую мораль или то, что видится таким в их глазах».

Натан извлекает из кармана рубахи большой белый лист. Объясняет, что здесь его «победный список». Тут у него подробное перечисление всех преимуществ, которые он собирается представить комиссии аукциона. Он с волнением рассказывает мне (лицо его вымотано и покрыто потом), что он может представить британцам свой поразительный опыт в коллекционировании. «У меня была впечатляющая коллекция мебели, редкая коллекция расписанных зеркал, а теперь в моих руках зеркало самое дорогое в мире. И это в дополнение к обычным коллекциям картин, марок, что прошли через мои руки. По каждой из них я могу быть экзаменован, и продемонстрировать глубокие знания. Нет коллекционера, который может лучше меня ориентироваться в знании искусства и истории, – он переходит к другому пункту «победного списка»: – У меня большой талант к бизнесу и внушительные финансовые успехи. Более того, я могу показать свои способности выхода из финансового кризиса, и даже из опасности банкротства. Почему, ты думаешь, я дал Хаггаю втянуть меня в большие долги в Галилее? Чтобы привезти сюда все данные и показать королевской комиссии, каким образом я преодолеваю острый финансовый кризис».

Теперь даже я потрясен. Я знаю, что все окружающие меня думают, что нет ничего, что может меня потрясти или рассердить. Но объяснения Натана об этих прежних его шагах вызывают во мне гнев. Не знаю, будет ли мой провал еще более сильным, покинуть ли немедленно Натана или остаться с ним. «Погоди, Меир, до тебя мы еще дойдем, и ты увидишь, насколько ты важен. Итак, к следующим преимуществам. Редко, кто из соревнующихся может указать на успехи в политике и общественных делах. Ты, может, не знаешь, но партия, которую я создал и которая управляется из бывшей твоей квартиры, весьма преуспевает. Пока я даю возможность Хаггаю продолжать эту партийную деятельность, а там посмотрим, когда наступит подходящий момент прекратить ее или изменить. Нет у тебя понятия, насколько приятной неожиданностью явилась эта дурацкая деятельность. Хаггай был занят и не мешал мне в главных подготовительных шагах по приобретению манускрипта. Англичане же просто удивляются моему политическому опыту.

Теперь же перейдем к решающим пунктам. Я говорил тебе, что англичане решили предъявить дополнительные требования к личности конкурсантов. Недостаточно им видеть колоссальные суммы моих счетов и все мои профессиональные преимущества. Даже большие мои знания истории для них недостаточны. Они проверяют всякие личные аспекты, некоторые из них, по моему мнению, просто смехотворны. Вот, список, который я приготовил для них». Он читает вслух, и толстый его палец утыкается в каждое слово, а голос подчеркивает каждую букву:

«Есть у меня молодая и красивая жена.

Есть у меня дети, включая совсем ребенка (Маор).

Есть у меня умение вводить в заблуждение других, но я его ограничиваю.

Нет у меня преувеличенной верности людям и идеям.

Есть у меня нормальная возможность быть в добрых отношениях с близкими мне людьми.

Есть у меня умение приближать и развивать примитивного человека (Генри).

Есть у меня умение абсолютно властвовать над другим человеком (Меир).

Я могу любить женщину, но не сходить с ума от этого (Дана).

Есть у меня наивный и верный мне человек (Меир).

Я знаком с человеком, который в своей жизни спал только с одной женщиной (Меир)».

Натан читал очень медленно. Никогда я не слышал из его уст такого медленного чтения. Он был взволнован. Не знаю, сможет ли он так долго держаться, да еще в отсутствие Даны. Вот я и увидел свою четко определенную роль, начертанную на бумаге, и не знаю, как, и вообще ли надо на это реагировать. Мне ясно, что другие избили бы его и ушли. Я же не убежден, что отведенная мне Натаном роль меня оскорбляет или унижает. Понятно, что мне следует посоветоваться с Яроном и, может быть, также с Рахелью. Мне важно знать, о чем в этом деле осведомлена Дана. Не мог я представить себе, что такой человек, как я, который только и желает покоя, превратился в столь важный инструмент. Натан смотрит на меня, улыбается, подает мне руку, но я не реагирую. «Нет у меня еще кого-то, как ты», – говорит он, и я лишь удивляюсь, насколько решающим и важным для него является мнение нескольких британских специалистов. Во всяком случае, это немного развлекает меня.

– 63 —

После почти бессонной ночи мы выезжаем на встречу с королевской комиссией. Натан, Ярон, Генри и я едем на такси. Натан по дороге иногда бросает несколько слов по поводу некоторых зданий, мимо которых мы проезжаем. Кажется, он съел очень скромный завтрак. Мы с Яроном только пили чай.

Здание комиссии весьма впечатляюще. Стены этого старого здания обновлены белой краской какого-то особого удивительного цвета. У входа нас ждет представитель комиссии и проводит нас в роскошную, хорошо обогретую комнату, освещенную одной центральной люстрой. Несколько кресел расположено перед небольшим столом, за которым сидят три члена комиссии. Нам подают питье и просят приступить к обсуждению. Натана приглашают сесть в срединное кресло, мы же можем сидеть рядом или за ним.

У Натана спрашивают данные, – личные, о его офисе и состоянии. Затем просят рассказать о женах (имена Рина и Дана они даже произносят почти как в оригинале, на иврите) и детях. Когда речь заходит о Рине, члены комиссии замедляют ход обсуждения, просят рассказать о ее жизни, о том, что она успела сделать. Спрашивают, абсолютно ли ясно, что смерть ее была естественной, и может ли Натан это доказать. Сидел ли Натан в трауре, как это полагается, когда и как появилась Дана, и возникало ли когда-либо напряжение между двумя этими женщинами. Натан подробно отвечает на отличном английском языке, но с явным иностранным акцентом. К моему удивлению, он время от времени краснеет, но не забывает легко пошутить или сравнить свою жизнь с жизнью известных личностей европейской истории. И тут, весьма естественно переходит на членов комиссии, прося их тоже представиться, в дополнение к надписям на табличках, выставленных перед каждым на столе. Выясняется, что председателем комиссии является представитель британского королевского двора. Второй представитель – всемирно известный специалист по истории средних веков, лектор Оксфордского университета, третий – член парламента от правящей партии.

Спустя два часа входит чиновник, встречавший нас у входа, объявляет перерыв, приносит легкую закуску и горячий чай. Все это выставлено на отдельном столе, мы все, включая членов комиссии, утоляем жажду и начинающийся голод. Председатель комиссии больше всего беседует с Яроном, спрашивает о том, какие игры нравились ему в детстве, и каково его мнение об английском футболе. К счастью, Ярон весьма разбирается в теме, и явно производит, так мне кажется, впечатление на председателя комиссии. Я почти не разговариваю, выпиваю несколько стаканов чая, чувствую усиливающееся напряжение в животе и голове.

Опять рассаживаемся. Теперь спрашивают Генри. Хотят знать, каково его происхождение, каковы условия работы у Натана. Относятся ли к нему с уважением. Генри отвечает на каждый вопрос с большой серьезностью, и смотрит на нас с явным удовлетворением. Неожиданно спрашивает по своей инициативе членов комиссии, знают ли они, каким эрудитом является Натан, и насколько удивительна его жизнь, «до такой степени, что был период, когда он растил у себя в доме тигра». Члены комиссии переглядываются, смотрят в свои бумаги, и, кажется, успокаиваются после того, как находят эту деталь в подготовленных для них материалах.

Когда беседа с Генри заканчивается, Натан опять просит слова, встает и спрашивает, известны ли членам комиссии детали его многопрофильной учебы в Соединенных Штатах и Англии, знают ли они о редчайшем зеркале, которое он приобрел, и есть ли еще хотя бы один такой коллекционер и знаток, как он. Члены комиссии, очевидно, вовсе не собираются отвечать на его вопросы и просят его сесть. Генри кладет ладонь на колено Натана, стараясь его успокоить. Натан снова встает, подходит к соседнему столу налить себе воды, возвращается на место, молча садится и подпирает руками голову. Никогда я его таким не видел. Не удивлюсь, если он даже заплачет. Я чувствую его напряжение, и мой гнев, обращенный на него, постепенно переходит в чувство солидарности и дружбы. Председатель комиссии предлагает завершить сегодняшнее обсуждение и возобновить завтра в тот же час. Просит принести с собой отсутствующие документы.

«Ты, наконец, понимаешь важность всего происходящего, – спрашивает меня Натан в такси, – Тот, кто приобретет этот манускрипт, сможет понять историю Европы, и никакая другая история меня не интересует. Когда французы и англичане смешиваются, это слияние в высшей степени приковывает внимание. И благодаря этому, не будет картины, мебели или политического хода, который я не смогу расшифровать. И только я смогу решить, кто будет изучать этот манускрипт». – «Я понимаю, Натан, то, что ты имеешь в виду», – говорю я негромко. «Нет, ты не понимаешь», – вдруг он кричит на меня, – «это первый раз, когда ничего меня интересует, даже переспать с красивой женщиной. Я теперь знаю точно, что меня интересует, мне это абсолютно ясно. И именно, когда я пришел к этому пониманию, я должен терпеть все странные требования этой комиссии. Чего они спрашивают меня дотошно о моей семейной жизни? Их это дело, убийца я или насильник, или вообще лгун. Пусть продадут мне, и все, я владею состоянием, я плачу необходимую сумму, и дотошно знаю всю необходимую информацию. Почему они издеваются надо мной? Ты, Меир, должен это понимать лучше меня. Объясни мне, что они от меня хотят. Это душевное копание более подходит тебе и твоим странным записям обо всех нас. Может, в конце концов, ты сможешь мне в чем-то помочь».

Тем временем мы приезжаем в нашу квартиру. Натан закрывается в своей комнате. Кажется мне, он играет с самим собой в шахматы. Затем выходит и съедает огромные порции еды, приготовленной для него Генри, почти совсем не пользуется вилкой, а в основном, руками. Подходит к расписанному своему зеркалу, всматривается в него и неожиданно спрашивает, хочет ли кто-нибудь пойти с ним прогуляться по улице. Ярон готов пойти с ним, я же предпочитаю остаться и позвонить Рахели. Она радуется моему голосу, кажется мне, достаточно знает подробности нашего дела. Спрашивает об Яроне и смеется над моими красочными описаниями членов комиссии. После разговора я ложусь в одежде на кровать и погружаюсь в дрёму. Опять мне снятся пугающие вещи, связанные с преступлениями, о которых я знал, но не сообщил.

– 64 —

Утром снова возвращаемся к обсуждениям, и Натан, что явно на него не похоже, приходит вовремя. Сомневаюсь, спал ли он ночью, но вид его приличен, и каким-то новым приятным ароматом веет от него. В этот раз комиссия приглашает нас на завтрак, и даже приносят мне и Ярону вегетарианские блюда. Члены комиссии едят и пьют малыми порциями, и я не удивлюсь, если они следят за поведением Натана у стола. Спрашивают, все ли хотят участвовать в обсуждении, ибо тот, кто не отвечает на вопросы и ни о чем не свидетельствует, может погулять в соседствующем со зданием парке.

Председатель комиссии просит нас занять прежние места и хочет сообщить Натану о неожиданном и важном развитии событий: «Ваша жена Дана должна здесь появиться в любую минуту. Еще вчера я попросил ее прилететь из Израиля. Нам кажется, вы будете более спокойным и успешным в ее присутствии. Кроме того, мы хотели бы услышать прямо от нее некоторые интересующие нас детали».

Натан смотрит на меня, и в единый миг все его слабости сталкиваются на его лице, – его полнота, склонность к засыпанию, повышенная потливость, тяжелое и короткое дыхание, и еще какая-то боль, которую я не могу определить. Когда раздается негромкий стук в дверь, все знают, кто пришел. Входит Дана, ясная и радостная. Целует Натана в голову и пожимает мне руку. Улыбается Ярону и приветствует Генри. Члены комиссии встают и торопятся принести ей удобное кресло. Даже наталкиваются друг на друга от чрезмерной галантности. Дана садится, приветливо смотрит на них и говорит, что готова ко всему, что необходимо делать. Историк спрашивает ее, желает ли она, чтобы во время ее свидетельства, кто-либо из нас вышел. «Может, будут какие-нибудь неприятные детали?» Дана отвечает, что нет необходимости такой, ей здесь удобно со всеми. «Все любимые мною люди находятся здесь, кроме моей дочери Маор и подруги Рахели. Мне нечего от них скрывать».

Начинаются вопросы:

Понимает ли, по ее мнению, Натан важность манускрипта?

Способен ли он его хранить и ни в коем случае не продавать?

Действительно ли он посвящает много времени изучению и исследованию, каким себя представляет нам?

Насколько можно его соблазнить красивыми женщинами и деньгами?

Я слушаю все это с большим напряжением. Хотел бы выйти, нелегко мне с этими вопросами. Натан хмуро смотрит на меня. Понятно, он хочет, чтобы я остался. Дана, тем временем, отвечает на вопросы коротко и с улыбкой:

«Мой Натан сделал все возможные приготовления, чтобы приобрести этот манускрипт. И все, что недостает ему в верности и чувствительности, дополним я и Меир». Она смотрит на мужа и, кажется, даже едва подмигивает ему.

Теперь вопросы касаются самой Даны.

Задумала ли она наперед выйти замуж за Натана?

С этой ли именно целью она устроилась к нему на работу?

Каковы были ее отношения с Риной?

Примирился ли окончательно Меир с тем, что она стала женой Натана?

Дана отвечает на сносном английском. На этот раз ответы ее еще короче и кажутся мне несколько туманными. Председатель комиссии объявляет заседание закрытым до завтрашнего дня, просит Дану как можно меньше с нами общаться, чтобы не быть под влиянием и давлением. «Я бы даже предложил вам поселиться в гостинице, – говорит он. – Но не хочу осложнять вам жизнь».

Мы выходим, и меня на этот раз сильно пробирает холод, и объятия Ярона не помогают. Дана предлагает первым делом пойти поесть. Ярон дает мне медовые конфеты, чтобы хоть немного укрепить меня. Дана целует его в лицо. Генри спрашивает Натана, что нам делать. Натан молчит и думает. Одет он в тяжелое серое пальто. Обычно он даже в холодное время носит лишь пиджак. «Скажи мне, – обращается он ко мне, – что они там прячут? Что в этом дневнике короля Франции такое есть, чего они боятся и не желают открывать публике? Может потому, что он доказывает слабость войн? Может он объясняет, что, даже взяв в плен короля, они этим ничего не достигают? Я обязан приобрести этот манускрипт. Только из него можно будет понять, что это такое – абсолютная победа, абсолютная власть».

Генри вспоминает, что на выходе англичане дали еще два каких-то листа. Натан выхватывает их из рук Генри. «Зачем я тебя держу, если ты забываешь важные вещи?» Он входит в первое кафе у дома, в котором мы проживаем. Мы все – за ним. Натан садится, кричит Дане, чтобы она заказала «сразу несколько блюд», читает листы, смеется: «Это заинтересует именно тебя, Меир. Даже здесь есть влияние твоих иудеев. Король Франции говорит о народе Израиля, который живет без власти, без территории, и вместо этого несет свою суверенность с места на место в нескольких блоках бумаги. Именно так здесь написано, и это они дают мне читать, я уже и не знаю, что они хотят от меня».

Вечером все мы остаемся в квартире. Дана зовет нас ужинать, и знакомые ее запахи оживают в квартире и моей памяти. Натан приходит к столу умытый и аккуратно одетый, окидывает нас явно приветливым, улыбчивым взглядом. «Ты знаешь, Меир, есть у меня к тебе претензии. Вообще многие вещи в твоей жизни мне не понятны, и даже смешны. Но нет сомнения, что сейчас ты приносишь мне пользу. В конце концов, пришли мы и к этому». – «Спасибо тебе, Натан за то, что ты сказал», – отвечаю ему, сам не понимая, что в моем ответе – обида или спокойствие. Но Натан продолжает: «И даже если ты все еще немного влюблен в мою Дану, мы сможем в один прекрасный день найти и этому решение». Он усаживается во главе стола. Дана смотрит странным взглядом на Натана, затем на меня, но помалкивает. Генри выпячивает свои черные глаза. Ярон садится рядом со мной на свободный стул.

Приступаем к еде, Дана при этом сообщает, что нового в Израиле с тех пор, как мы уехали. Маор развивается, Рахель – чудо. «У тебя прекрасная жена», – говорит она мне. Затем она приносит сладкое на десерт и говорит, что пришло время и ей заняться историей и Священным Писанием. Натан спрашивает, готова ли она к завтрашнему дню, и просит всех нас хорошо подготовиться.

Утром едем все, но с приходом в здание комиссии Дана говорит, что войдет сама, чтобы мы ждали в смежной комнате. К моему удивлению, Натан с ней не спорит (может, не хочет ее сердить перед тем, как она начнет отвечать на вопросы членов комиссии), лишь просит ее позвать его, если будет необходимо. Натан садится в кресло, немного дремлет, немного читает газеты, посвященные научным вопросам, которые взял с собой из квартиры.

Спустя три часа нас приглашают в комнату заседания комиссии. Дана улыбается нам, сидит в кресле совсем близко к членам комиссии. Председатель объясняет, что сейчас моя очередь свидетельствовать, и они согласились, что вопросы мне будет задавать Дана. «Мы поняли, что между вами существует особая близость, и что вы, Меир, человек чувствительный и легко ранимый. Мы не возражаем, чтобы Дана задавала вам вопросы, а мы добавим к этому интересующие нас вопросы». Спрашивают, на каком языке я предпочитаю отвечать (английском или иврите), и Натан шепчет мне, чтобы я отвечал по-английски: «Предпочтительней для меня твои ошибки в языке, чем неправильная интерпретация переводчика. Я на него не полагаюсь».

Дана начинает свое выступление рассказом о Рахели и Яроне, о том, что слышала от Натана и других о моем детстве, жизни в родительском доме, учебе, о дружбе моего отца с отцом Натана, о тяжелой болезни, одно время поразившей меня, об экскурсии в Галилею и, конечно же, о разных делах, которые я выполнял для Натана «на работе, в семье, в дружбе и даже в присмотре за нашим ребенком». Полагаю, что все, связанное с ее отношением с мужем, с Риной, с тигром, было упомянуто ею до нашего входа. Теперь она обращается ко мне и просит, чтобы я отвечал ей, по возможности, кратко.

– Верен ли ты Натану?

– Да.

– Любил ли ты меня, но преодолел это чувство во имя своей жены Рахели?

– Да.

– Воспитывал ли ты у Ярона чувство порядочности?

– Я надеюсь (впервые я чувствую не только легкое дрожание ног, но и улыбку на своем лице).

– Что ты будешь делать, если мы удостоимся получить манускрипт?

– Постараюсь, чтобы Натан его не продал и также побеспокоюсь, чтобы любой достойный исследователь мог этот манускрипт изучить.

– Заинтересован ли ты сам заняться этим манускриптом?

– Немного. Я предпочитаю читать другие вещи.

– Например?

– Ничего особенного. Просто Священное Писание или Мидраши (это слово «комментарии» я произношу на иврите, и оно переводится).

– По твоему мнению, Натан верен своим обещаниям, ты ведь знаешь его лучше всех нас?

– Натан верен своим обещаниям в важных для него делах, как, например, в колоссальном желании приобрети манускрипт короля Франции (я доволен этой своей осторожной формулировкой).

– Останешься ли ты навсегда с твоей женой и детьми?

– Так я хочу.

– Почему, ты думаешь, мы задаем тебе все эти вопросы?

– Быть может, чтобы развлечься с таким странным человеком, как я (я-то и сам этим ответом немного развлекаюсь).

Дана перестает спрашивать. Приносят фрукты, сэндвичи и соки. Я беру лишь банан. У меня желание позвонить Рахели. Спрашиваю разрешения у председателя комиссии. Он колеблется, но потом соглашается. Рахели дома нет, но один из сыновей Натана отвечает мне, что с Рахелью все в порядке, и «мы здесь следим за нею и за Маор, и ждем от вас вестей о победе».

В квартире мы стараемся мало говорить. Генри одевает какие-то странные одежды, напоминающие мне те, в которые он был облачен первые дни у Натана, когда был занят все время тигром, и без конца почти прыгает с места на место. Натан говорит мне, что мое свидетельство было неплохим, и он надеется, что мы пока ведем себя довольно удачно. «Надоели мне все эти проверки. Поверьте мне, если бы я смог, я бы просто схватил этот манускрипт и скрылся бы с ним в неизвестное место, но, естественно перевел бы потом всю назначенную на торгах сумму».

Ярон и я уходим в нашу комнату, садимся на кровать и вместе читаем Книгу Судей. Мне холодно, и я прошу Ярона плотно закрыть окно, затем укутать меня так, как я любил укутывать его в детстве, и приготовить мне горячего чаю. Странно мне и место моего пребывания и посещающие меня мысли. Дана заходит, словно одетая на прогулку, хотя уже поздний час ночи. «Я хочу лишь сказать вам, что вы оба ведете себя отлично, и не очень обращайте внимание на нервозность Натана. Он очень не хочет проиграть на этот раз, и поэтому я уверена, что он не наделает глупостей в отношении комиссии». Я засыпаю, и снится мне какое-то ужасное преступление, и неясно, участвую ли я в нем, но отчетливо ощущение, что на этом завершается моя жизнь.

– 65 —

Рано утром Дана будит меня шепотом. Помогает мне одеться. Меня пробирает сильная дрожь от ее рук, как это случилось в десятилетнем возрасте, когда родители даже не обратили внимания на мою верность им. Дана натирает мне шею какой-то приятной мазью, причесывает меня (это я вообще очень редко делаю), дает мне руку, и ведет в ванную. Берет мою машинку для бритья и бреет меня осторожно и основательно. Лицо ее при этом особенно красиво и жестко. Мы выходим из квартиры, и никто нас не видит. Внизу нас ждет машина с водителем, и мы садимся рядом на заднее сиденье. Снаружи уже день, но все еще холод и бестолковость после раннего пробуждения и всех манипуляций, проделанных со мной Даной, определяют мои ощущения. Приезжаем к зданию комиссии. Дана ведет меня по каким-то лабиринтам здания. Мы входим в большую библиотеку, в которой сидит несколько человек. Я даже узнаю двоих членов комиссии. Они пьют и читают.

Неожиданно я вижу, что тут находится Рахель. Она тяжело встает нам навстречу, беременный живот ее сильно увеличился. Мы молча обнимаемся, и она шепчет, что приехала, чтобы быть рядом со мной в решающие минуты. Председатель комиссии просит меня сесть, говорит, что решил меня представить более широкому составу специалистов и общественных деятелей. Для них он возвращается к некоторым вопросам, касающимся деталей моей личной жизни. Один из них обращается ко мне с общими вопросами об Израиле, спрашивает, насколько мои знания (естественно, включая иудаизм) основательны и профессиональны. Я отвечаю, что образование мое довольно ограниченное, но Дана перебивает меня и говорит, что нет более любящего и осторожного в самооценках человека, чем я.

На наших глазах происходит голосование, и нам сообщают о его результатах. «Меир, человек, вызывающий искреннюю симпатию, верен жене и семье, хотя мы ожидали, что он более силен, подобно, положим, Натану, но без кризисных приступов, присущих последнему. Сам же Натан богат и талантлив, и мы полагаем, что сможем рекомендовать передачу манускрипта в его владение, но с определенными ограничениями. Мы сформулируем эти условия и пошлем вам как можно быстрее. Понятно, например, что Натан не сможет совершить никаких действий с манускриптом без согласования с Меиром. Натан будет обязан докладывать нам каждый год о прогрессе в изучении манускрипта».

Англичане покидают библиотеку, Дана за ними, а мы с Рахель – за ней. Председатель комиссии целует Дану в щеку и пожимает нам руки. Представитель комиссии сопровождает нас до такси. На квартире нас ожидают Натан, Генри и Ярон. Час все еще ранний. Кажется мне, Ярон слегка всплакнул, вероятно, беспокоясь и не понимая, куда я исчез. Натан листает книгу по искусству, Генри начищает разрисованное зеркало. Дана коротко сообщает о том, что было, Ярон обнимает меня (хотя, кажется, все еще сердит по поводу моего исчезновения). Натан скрещивает руки на животе, размышляет, говорит, что хочет подумать обо всем в одиночку. Рахель говорит, что «это отличная идея. Наконец-то оставят немного в покое Меира».

Рахель, Ярон и я выходим из комнаты. Я целую Рахель в уста, она обнимает меня, но я чувствую в ней усталость, быть может, еще от полета из Израиля сюда. «Видишь, Меир, мы все здесь. Соскучилась я по тебе и Ярону и хотела, чтобы ты увидел мой огромный живот». Голос ее добр и спокоен.

Ярон предлагает выйти из дома, и я соглашаюсь. Мы все одеваем пальто, Ярон подает мне шарф, и мы втроем выходим выпить кофе. Ярон предлагает, чтобы мы с ним покурили, я согласен, хотя боюсь головной боли, Рахель недовольна этим, но пока молчит. Вдруг она спрашивает, как отреагировал Натан, если бы решение комиссии было отрицательным. «Ты думаешь, что он или Генри способны были украсть манускрипт?» – спрашивает вслед за ней Ярон. «И что бы ты тогда делал?» – теперь снова Рахель. Отвечаю, что чересчур много вопросов задавали мне в эти дни, и нет вообще необходимости возвращаться к теме. Рахель считает, что надо как можно скорее вернуться домой, в Израиль: «Хотя бы это ясно всем нам троим».

После короткого молчания мы обсуждаем красоту Лондона, Рахель говорит о скорых родах и удивляется: «Ты хоть помнишь, как родился Ярон?» Ярон говорит, что соскучился по Израилю, и хочет уже начать нормальную учебу. Выясняется, что армия дала ему еще одну последнюю отсрочку на год, чтобы завершить учебу, а затем он решил идти в боевую часть. Мне странно, что как-то случайно, мимоходом, он сообщает мне об этом.

Возвращаемся на квартиру Натана. Дана торопится показать нам прибывший к ним официальный документ о решении королевской комиссии. Указывает на последние предложения и просит, чтобы я прочел их вслух.

«Комиссия утверждает передачу манускрипта в данный момент на десять лет в руки конкурсанта (полагаю, что имеется в виду Натан). Передача осуществляется при следующих обязательствах:

Манускрипт будет изучаться лучшими мировыми специалистами.

Манускрипт будет защищен от любого ущерба под опекой специалистов.

Меир будет уполномочен докладывать председателю королевской комиссии о любом изменении, нарушении или опасности для манускрипта.

Меиру будет выплачиваться Натаном постоянное месячное жалованье за его услуги и ответственность за манускрипт.

По окончанию десяти лет за британским правительством остается право потребовать возвращения манускрипта в его владение».

«Негодяи, – говорит Натан. – Хотят, чтобы я заплатил им все, что у меня осталось от моего отца и что есть у меня самого, и при этом сохраняют за собой право на манускрипт». Он глубоко и громко вздыхает и пьет без конца воду с ломтиками лимона. Дана же весьма воодушевлена происшедшим: «Натан, ты победил. В конце концов, мы можем вернуться домой с манускриптом». Натан смотрит на нее, гневается и улыбается одновременно. Рахель подходит ко мне, жмет мне руку (мне это немного странно) и сообщает, что вечером мы летим домой. «Натан и Дана, естественно, должны остаться здесь некоторое время, чтобы получить манускрипт, мы же вернемся, чтобы проследить за Маор, и ожидать рождения нашего ребенка».

Выясняется, что чемоданы уже упакованы, все мои вещи также уложили и даже собрали грязное белье. Ярон говорит, что скоро приедут за нами, и он хочет начать выносить вещи сам. Дана обнимает Рахель, Ярон присоединяется к ним перед тем, как выйти из квартиры. Затем Дана спрашивает Рахель, можно ли меня поцеловать. Рахель смотрит с радостью, как Дана приближается ко мне, и говорит, что всегда желала меня больше, чем я ее, и всегда удивлялась мне больше, чем я сам себе.

– 66 —

Возвращаемся домой, вернее, в квартиру, которую нам отдал Натан несколько месяцев назад. Странны мне комнаты, но приятно возвращение. В аэропорту нас ожидали Шломо и Шахар в красивой машине, оба в светлых костюмах. Говорили мало, спросили лишь об отце и немного – о Дане. Главным образом, интересовались, есть ли шанс быстро завершить все дела с британцами, что даст возможность отцу вернуться. Расстались с нами у входа в квартиру, сказав, что они всегда к нашим услугам. Перед уходом каждый из них обнял Маор и напомнил ей, что они ее любящие братья.

Рахель говорит, что теперь у нас есть два важных дела. Одно – ожидаемые роды, второе – учеба Ярона. «Но есть у нас еще одно важное дело», – говорю. «Какое?» – приятная и усталая улыбка ожидания появляется на ее лице. «Пришло время, чтобы ты знала, что на тебя возложено еще одно дело: беречь также меня, кто-то должен это сделать, в конце концов». Рахель краснеет, но, кажется, на этот раз не сконфужена, а даже рада.

Совсем скоро Ярон начинает постоянное изучение Святого Писания и Гемары в Иерусалимском университете. Обещает приезжать домой один раз в неделю, но Рахель говорит ему, чтобы не напрягался. «Отец и я можем тихо скучать по тебе, но ты должен сосредоточиться на учебе».

В первый же вечер Дана звонит из Лондона, говорит, что уже соскучилась. «Тяжело мне здесь без тебя, – говорит она мне. – Весь этот официальный процесс затягивается, и Натан ужасно нервничает, снова много ест и толстеет». Я успокаиваю ее, говоря, что они скоро вернутся домой, а мы должны готовиться к родам. «Рахель совсем уже тяжко». – «Вы с вашими родами, – смеется Дана. – Можно подумать, что это первый ребенок в семье». В голосе ее слышатся нотки горечи.

Спустя несколько дней к нам приходит Шломо и просит связаться с отцом. Звоню. Отвечает мне Дана, сообщает, что готовится прилететь в Израиль. «Надоело мне здесь ждать. Генри может остаться с Натаном». Теперь Натан говорит со мной: «Что слышно в моей квартире, несомненно, наслаждаетесь ею, как всегда? – спрашивает, явно ухмыляясь. Затем интересуется, сохраняю ли постоянную связь с его сыновьями, и что с Маор. – И остерегайся вбивать в ее детскую голову свои странные идеи». Начинает кашлять. Кашель затягивается, и видно Генри торопится дать ему лекарство. Неожиданно он поднимает голос, непонятно, на кого. То ли на Дану, которая с ним рядом, то ли на меня, разговаривающего с ним по телефону. «И что со всем этим воображением, изматывавшим меня? Ничего тут нет реально ощутимого, ни привлекательной фигуры Даны, ни рисованного зеркала, которое я уже продал, ни манускрипта, который должен получить. Все это – странное, ничем не выдающееся размышление». Он завершает этим свою речь, и в меня закрадывается страх. Вдруг приходит мне как бы издалека мысль, почему, когда остаешься в комнате с другим человеком, обязательно смотришь ему в глаза. Ведь в комнате есть много предметов, попадающих во взгляд, но глаза упрямо смотрят в глаза другому человеку. Опять звонит Дана, и просит меня к телефону, говорит, что хочет вернуться к нам немедленно, и пока пожить у нас. «Я просто скучаю по тебе, Меир». Я тороплюсь рассказать об этом Рахели, и она говорит, что кто-то в этом деле выглядит смешно.

Спустя несколько дней Дана приезжает прямо в нам на квартиру, с маленьким чемоданом и огромной игрушкой для Маор, обнимает Рахель, гладит меня по лицу. «Ну, Меир, ты, конечно же, доволен. Победил всех. Наш Меир, застенчивый и слабый. Ты знаешь, что я в тебя влюблена, не люблю, а именно влюблена. Рахель объяснит тебе разницу. Я обязана немного отдохнуть от Натана, он измучил меня. Не думаю, что он совсем надоел мне, но я должна успокоиться и побыть рядом с вами. Вот я рядом с тобой, Меир, как ты всегда хотел. Не собираюсь вам с Рахелью испортить жизнь, только чтоб мы были близко друг к другу». Рахель смотрит на меня, бледная и изумленная, уходит в другую комнату. Я смотрю на Дану, которая приближается, чтобы обнять меня. «Иди, ну, иди сюда, Рахель. Сможешь убедиться сама, что я очень осторожно обнимаю Меира, вовсе не собираясь его соблазнить», – она смеется странным смехом, положив голову на мое плечо.

Рахель не приходит и не отвечает. Дана берет Маор на руки, просит меня снести ее чемодан, говорит, что идет на их квартиру и оставит нас в покое на несколько дней. Спрашивает, смогу ли я помочь ей навести порядок в первые дни и рассказывает, что здоровье Натана не очень хорошее. Я тороплюсь помочь ей с чемоданом, оставляю ее – ждать такси, и быстро возвращаюсь. Рахель ожидает меня, сидит и молчит, а я надеялся, что встанет навстречу мне с радостью.

Через несколько часов Дана звонит, хочет рассказать нам о своей усталости и странных болях в животе. Спрашивает Рахель, затем меня, что ей делать. Говорит, что останется и будет отдыхать, только если я ее посещу. И снова неожиданно говорит: «Вот, Меир, ты преуспел. Все твои намеки реализовались, и я прошу тебя побыть со мной, как ты всегда хотел». Я молчу, ее слова мучают меня, голос ее не успокаивает меня и не лечит, как это было прежде. Я прошу ее прекратить этот разговор, и она шепчет, что сейчас я должен буду заботиться и о ней, и что «невозможно всех победить и тут же исчезнуть. Победа это дело, весьма обязывающее, Меир». Я отвечаю ей, что мне ничего неизвестно о какой-то победе, и я не участвовал ни в одной войне, и вообще, Рахель должна родить через несколько дней, и я обязан к этому подготовиться. Голос Даны успокаивается, и она говорит, что сама все устроит. «Надо лишь быть уверенными, что Натан побеспокоится обо всех нас в смысле финансов. Я не готова снова жить без денег, это страшно». Снова она смеется странным голосом, похожим на грустный напев, и говорит: «Ну, что, Меир, всем ненавистны дела Натана, но его самого мы все-таки любим».

– 67 —

Ночью Рахель меня будит и говорит, что надо ехать в больницу. Я пугаюсь, но успокаиваюсь скорее, чем обычно. Рахель целует меня и говорит, что сейчас должна лишь сосредоточиться на собственном теле. Снова звонит Дана (что ей надо посреди ночи) и говорит, что много думала о нас двоих, и у нее есть решение этой проблемы. Я говорю ей, что роды уже начались, и она отвечает, что встретит нас у входа в больницу. Я не отвечаю, чтобы не унизить ее и не сердить Рахель, прислушивающуюся к нашему разговору.

Впервые после долгого времени я сижу за рулем. Я рад, что мы успели вернуться до родов, а Рахель рада, что мы только вдвоем. Я думаю о ребенке, который должен родиться (до сих пор не спрашивал Рахель какого пола ребенок, но, мне кажется, она намекала на то, что это девочка).

В больнице Рахель берут на первую проверку. Медсестра сообщает мне, что еще есть время. Полчаса спустя выходит Рахель и просит меня, чтобы мы покинули это место на несколько часов. И в этот момент является Дана. Выглядит усталой и рассеянной. Ерошит Рахели волосы и целует ее в щеку. Дана спрашивает меня, не хочу ли я пойти немного поспать, она останется с Рахелью, и когда будет надобность, вызовут меня. Рахель молчит, и я остаюсь. Втроем садимся в машину, и я еду в сторону моря, чтобы подышать бодрящим воздухом и поглядеть на ночное небо. Дана развлекает нас рассказами из Лондона, как ее облачили в форменную одежду, как члены комиссии пытались за ней ухаживать, и повторяет некоторые анекдоты, хотя так и не сумела понять их английский юмор. Не ясно мне, продолжать ли ездить втроем, когда Рахель вот-вот должна разродиться.

Дана идет купить питье и приносит нам сладости. Рахель опирается на меня, Дана молчаливо идет рядом, вдруг начинает смеяться, и говорит, что вспомнила, как мы впервые встретились, когда она пришла в наш дом, как посыльный из офиса Натана. Она признается, что в жизни не встречала такого талантливого человека, как Натан. И не имеет значения, что он забывчив, и какие-то вещи не понимает. «Не говоря о людях, которых он часто вообще не понимает», говорю я, чтобы рассмешить обеих, но они не реагируют. Вдруг Дана говорит, что «с новым ребенком ты сможешь, Меир, заняться с первого его дня». – «Даже с первого мгновения», – смеется Рахель, и я понимаю, что она хочет, чтобы я присутствовал во время ее родов. Снова я пытаюсь мудрствовать, и говорю, что теперь понял, кто кого опережает, яйцо или курица. Они смотрят на меня и останавливаются. Я говорю, что, понятно, курица была сотворена первой, а потом уже она снесла яйцо. «Если так, – говорит Рахель, – кажется мне, пришло время родов».

В больнице нас ждут и Шломо, и Шахар, что кажется мне странным, но Дана говорит, что важно было сообщить всем. Шломо идет нам навстречу и протягивает мне руку. Тяну к нему свою, но нашим рукам как-то не удается встретиться. Рахель уводят, а мы остаемся в приемной. Шломо и Шахар тихо разговаривают между собой, то задумчиво помалкивают. Кажется мне, они играют в шахматы. Мы с Даной расхаживаем вдоль стен. «Присядем, – говорит она наконец. – Несомненно, Натан захочет связаться с нами в ближайшее время. Кажется, ему понадобится квартира сразу с возвращением». Я говорю ей, что мы с радостью вернемся в нашу прежнюю квартиру. «Думаю, что Рахель будет очень рада». Шахар подходит ко мне и отзывает в сторону: «Меир, все уже знают, что ты намного сильнее, чем все думали, и чем ты сам притворялся. Пришло время, чтобы мы начали сотрудничать». Отвечаю, что в этот момент меня интересуют лишь роды Рахели. У нее сильные боли, и вот родился новый ребенок. Неожиданно Шахар ударяет меня в лицо. На секунду мне кажется, что показалась кровь. Он кричит, что все разрушилось из-за меня. «Отец транжирил время в Лондоне, бизнес наш на грани развала, Дана не совсем верна отцу, а ты притворяешься спокойным». Шломо подскакивает, чтобы заставить его замолчать, Шахар плачет, и Шломо обнимает и оттаскивает его в угол зала для посетителей. Дана говорит, что это временный взрыв чувств, и нет людей, более близких, чем мы. Шломо говорит: хорошо, что есть у него возможность иногда показать, что он старший брат.

В эту минуту меня зовут к Рахели, и я почти бегу. Выясняется, что там, куда я прибежал, нет входа, но я боюсь искать другой путь, двигаюсь против людского потока и наталкиваюсь на двери.

Рахель плачет и радуется, на руках ее ребенок. Говорит, что ждала, ибо хотела, чтобы я первым увидел ее в родильной палате, но, «теперь уже неважно. С этого момента ребенок только наш с тобой, а мы только ее и Ярона родители». Я тоже плачу, глажу головку дочери, и решаю, что с этого мига я буду с ней, и буду точно записывать все, что она делает, что с ней будет происходить час за часом. Приходит Дана, сыновья Натана выглядывают из-за нее. Прошу разрешения у Рахели, и она соглашается, чтобы все подошли на минуту, а затем «оставили бы нас в покое». Дана входит, какая-то очень слабая, смотрит на ребенка, обнимает Рахель, хочет и меня обнять. Подбегает Шломо, говорит, что отец его звонит, подает мне телефон. Натан поздравляет меня, говорит, что это большая радость, что через пару дней он возвращается и будет мне признателен, если я освобожу квартиру. Я говорю, что сделаю это с удовольствием. Он предлагает мне найти какую-либо дополнительную работу, «жена и двое детей и всякие твои странные идеи потребуют многих денег, а я не смогу покрывать все твои расходы».

Шахар извиняется за свое грубое поведение, спрашивает – есть ли у нас уже имя для ребенка. Рахель говорит, что если я соглашусь, быть может, назовем девочку именем их матери – Рина. Они смотрят на нас, и я думаю, что сознание их одиноко заблудилось в мире, и из своего одиночества ищет глазами, где оно обретается. Шахар первым подходит к Рахели и, волнуясь, благодарит ее. Шломо спрашивает, чем нас отблагодарить. Вообще неясно, сможет ли отец продолжать обеспечивать меня работой на полную ставку.

Дана говорит, что я устроюсь, и вообще неплохая идея как-нибудь поехать на могилу Рины. Шломо упрямится: хочет знать, чем им нас отблагодарить. Шахар предлагает поработать для нас, помочь нам в доме с маленькой Риной, как «вы помогли нам с маленькой Маор», Шломо шутит и говорит, что готов меня брить каждое утро. Шахар одергивает его, но я говорю, что в словах Шломо нет ничего зазорного. Я удивляюсь тому, как все ухитряются одновременно и приблизить меня к себе и рассердить.

Рахель, я и маленькая Рина возвращаемся в наш первый дом. Встречает нас с большой радостью Ярон. Теперь я должен заново готовить отчеты обо всем, что происходит с Натаном и его женами. Невозможно это делать по-прежнему, когда в доме ребенок. Ведь я решил описывать ее поведение каждый час (хотя бы несколько строк). Пришло время отбросить другие вещи. Натан может найти себе кого-нибудь другого, который будет вести отчеты о его жизни и достижениях, и даже если нет, Рахель считает, что за это я не отвечаю.

Спустя несколько недель Дана приходит нас проведать. Одета в шорты, носит темные очки. Держит за руку Маор и целует ее в голову каждые несколько минут. Смотрит на маленькую Рину и, может, вспоминает Рину, которая была и ушла на тот свет. Разговаривает с Рахель и почти не смотрит на меня. Оттягивает шорты вниз, когда они задираются, интересуется тем, как Рахель справляется в такой маленькой квартире, которая, к тому же, «была запущена в последние месяцы». Рахель спрашивает, могу ли я приготовить для них питье и принести вкусное печенье, которое Ярон привез из Иерусалима. Иду в кухню. Возвращаюсь и вижу: Маор смотрит на маленькую Рину, Дана – на Рахель. Неожиданно Дана заглядывает мне в глаза и говорит, что рада быть у нас. «Я слышу от Рахели столько добрых вещей. Вы как постаревшая супружеская пара, которая вновь влюблена». Рахель смотрит на меня и говорит, что это «тонкий и красивый образ». Она рассказывает Дане, что я время от времени даю частные уроки и читаю лекции большим группам. «Все больше и больше людей приглашает его». – «Эта работа действительно подходит Меиру», – соглашается Дана. «Вообще предпочтительно, чтобы он всегда оставался дома, – подытоживает Рахель. – Когда он крутится где-то, проявляет активность, нельзя знать, что может с ним случиться. Меир обладает силами, удивляющими каждый раз заново, быть может, даже странными. Я не хочу, чтобы он снова впутал нас в какое-нибудь дело».

Значит, Рахель за то, чтобы я все время пребывал дома. Надо лишь договориться, в какой части дома я буду находиться большую часть дня. Конечно, меня больше влечет крутиться в больших домах, но я и тут устроюсь. Скоро вернется Натан, и волей-неволей ему придется зависеть от меня, ибо я должен буду время от времени посылать британцам отчеты, согласно их требованиям.

Рахель и Дана продолжают беседовать, и, кажется, договариваются о следующей встрече. Перед уходом Дана приближается ко мне, кладет руки мне на плечи и вглядывается в мои глаза. Говорит, что мне надо остерегаться, чтобы не давать повода другим женщинам влюбляться в меня, или быть сбитыми с толку моим поведением. Говорит, что у меня прекрасная семья, и что она должна торопиться домой и выяснить, оставил ли ей Натан сообщение о скором своем приезде.

Тотчас же после ее ухода звонит Натан и спрашивает, где Дана, опекаем ли мы ее, как положено. Он рад слышать мой голос и возвращается в страну через неделю. «И не думай, Меир, что я забываю ту определенную пользу, что ты мне принес. Иногда друг бывает ближе человеку, чем его жена. Как-то в офисе, когда мы спорили об идолопоклонстве, ты пытался доказать, ссылаясь на Книгу Торы «Второзаконие», что самая большая опасность идолопоклонства исходит от близкого человека». Он кашляет, и я пугаюсь, чего это он решил привести этот пример. Откашлявшись, он говорит, что тотчас по приезду пригласит меня посоветоваться насчет работы над манускриптом. Я прощаюсь с ним, желаю доброго полета, и думаю о том, что вечером постараюсь решить с Рахелью, в какой части дома буду находиться большую долю времени, и когда, все же, поеду проведать Ярона в Иерусалиме.

Content

Мирон Хаим Изаксон
Натан и его жены

Приглашение в лабиринт

Рина

– 1 —

– 2 —

– 3 —

– 4 —

– 5 —

– 6 —

– 7 —

– 8 —

– 9 —

– 10 —

– 11 —

– 12 —

– 13 —

– 14 —

– 15 —

– 16 —

– 17 —

– 18 —

– 19 —

– 20 —

– 21 —

– 22 —

– 23 —

– 24 —

– 25 —

– 26 —

– 27 —

– 28 —

– 29 —

– 30 —

– 31 —

– 32 —

– 33 —

– 34 —

Дана

– 36 —

– 37 —

– 38 —

– 39 —

– 40 —

– 41 —

– 42 —

– 43 —

– 44 —

– 45 —

– 46 —

– 47 —

– 49 —

– 50 —

– 51 —

– 52 —

– 53 —

– 54 —

– 55 —

Рахель

– 56 —

– 57 —

– 58 —

– 59 —

– 60 —

– 61 —

– 62 —

– 63 —

– 64 —

– 65 —

– 66 —

– 67 —